Карнишин Александр Геннадьевич: другие произведения.

Миргород (главы 1-10)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 7.87*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Медленно дописывается


  -- Пролог
  
   Карла судили демократично и гласно, на центральной площади города, при скоплении народа. Хоть и ночью - так уж вышло. Но все равно, кто хотел, тот все-таки мог, имел такое право и возможность прийти и лично посмотреть, как делаются дела в новом обществе.
   Суд был чрезвычайный и военный, из трех офицеров, старший из которых был целым полковником. Вокруг площади стояли автоматчики, красиво расставив крепкие ноги в туго зашнурованных начищенных до блеска ботинках, и сжимая в руках короткие черные автоматы, направленные на толпу "во избежание эксцессов". Когда армия еще только разгружалась из подъехавшего внезапно к старому вокзалу длинного эшелона, а потом разгоняла на этом вокзале рынок и занимала посты на перекрестках, так и объяснили всем сразу, что все это исключительно временно и только "во избежание эксцессов".
   Эксцессы какие-то все же были, потому что была слышна плотная стрельба в некоторых кварталах, и даже рявкали танковые пушки, и шел откуда-то едкий черный дым. Но почти все горожане исполнительно сидели дома, потому что было так объявлено для их собственной безопасности из широких рупоров громкоговорителей с крыш разъезжавших по городу специальных агитационных бронеавтомобилей.
   Военный суд не занимался следствием, следствие уже было проведено опытными дознавателями. Суд рассматривал дело в совокупности, листая бумаги и читая написанные разными почерками слова и предложения. Потом суд коротко совещался, даже не уходя с площади, и тут же выносился приговор. Смертных приговоров, чего так опасалось, но одновременно и ждало население, не было ни одного, потому что, как объяснили военные, во всем почти мире давно уже отменили смертную казнь. Антигуманно это и не демократично - живого человека казнить.
   Каждому выведенному из подвалов мэрии зачитывали его собственные признания и все то, что накопали дознаватели, опрашивавшие свидетелей произошедшего, потом спрашивали - согласны ли и есть ли что добавить или возразить. Потом судьи склоняли головы друг к другу, совещались совсем недолго, и молодой лейтенант с громким басистым голосом тут же объявлял приговор.
   Кому-то дали всего год исправительных работ в пользу города и государства. "Серым" давали обычно не менее пяти и еще поражение в правах гражданина на пять лет вперед, и они тут же дисциплинированно отходили в сторону, под охрану новой милиции, набранной из добровольцев.
   Были и те, кого торжественно и радостно освобождали из-под стражи за отсутствием вины. Они тут же шли к улыбкам и распахнутым в объятиях рукам, входили в толпу, сливались с ней и сами становились толпой, одинаково дышащей и смотрящей.
   Карла вывели самым последним, и площадь сразу зашевелилась, зашумела. Качнулась толпа.
   - Тихо! Сайленс! Силенсио! - неожиданно зычно крикнул высокий и худой лейтенант, а автоматчики подтянулись, и некоторые даже клацнули для вида затворами, чтобы показать готовность не допустить никаких нежелательных эксцессов.
   На Карле была та самая белая рубашка, в которой он когда-то появился в городе. Та, по которой его сразу опознавали поначалу, как не здешнего, не своего, чужого. У нее были длинные углы воротника, опускающиеся на грудь, высокие манжеты на шести пуговицах каждый. Пока Карл был в тюрьме, немного отросли волосы на голове и на лице. Уже не щетина, а небольшие мягкие усы и бородка, не скрывающие его улыбки.
   - Ишь, улыбается еще, - переговаривались негромко на площади. - Натворил нам тут гадостей разных, вон, даже армии пришлось вмешаться, а сам еще и смеется. Эх, не те времена сегодня, а то загнали бы его в развалины, да устроили охоту, как на совсем дикого, правил и порядка не понимающего... Нет, военные, конечно, тоже не мед, но расстрелов-то все же не будет. Говорят, теперь это не положено. Не то, мол, время. А жаль. Без расстрелов некоторые просто ведь ничего не понимают. А он же нам столько всего испортил!
   - Да, и детей, детей наших...
   - Погодите, - вмешивался кто-то. - Разве и детей - тоже он? Вроде, это был другой случай?
   - Да какая разница! Все они - преступники!
   - Подсудимый, - между тем обращался к Карлу суд военного трибунала. - Признаете ли вы свою вину?
   - Не признаю, ибо не виновен ни в чем.
   Толпа зашумела опять и подвинулась вперед, распухая, как тесто в опаре. По четкой команде из ворот старой казармы выбежал еще взвод автоматчиков и отделил второй линией центр площади от толпящегося народа.
   - Запишите в протокол: вину свою не признает. Так... Суд рассматривает обстоятельства дела.
   Судьи листали бумаги в тонкой картонной папке, поднимали изредка глаза на Карла, стоящего перед их столом, о чем-то тихо переговаривались. Наконец, кивнули согласно друг другу, и лейтенант встал, держа в руках листок с решением суда, уже подписанным всей тройкой.
   - Карл, он же Иеронимус, он же Иеро Путник, он же Фридрих, он же, называвший себя в насмешку над жителями города бароном фон Мюнхгаузеном, не назвавший на следствии своего подлинного имени и не предъявивший подлинных документов, подтверждающих социальное положение и названную фамилию, обвиняется в смятении умов, незаконной деятельности и совращении молодежи, повлекшем массовые нежелательные эксцессы и необходимость применения армейской силы для поддержания установленного ранее порядка. Вины своей в ходе следствия и на суде не признал. Приговаривается...
   Площадь затихла.
   - ...Приговаривается к изгнанию на вечные времена с запрещением когда либо находиться в городе. Изгнание будет произведено немедленно по западному тракту через область вечного тумана.
   - Убийцы! - крикнул кто-то в дальнем углу площади и тут же захлебнулся своим криком, замолчал, как будто заткнули рот.
   А площадь аплодировала решению суда военного трибунала. Площадь - аплодировала, хлопая в такт мерному движению конвоя: раз-два, раз-два, раз-два!
   Целый взвод, как настоящий почетный караул, вел Карла от площади, шагая в ногу. И даже один бронеавтомобиль катился впереди, освещая путь фарами и ворочая для порядка башенкой со спаренными пулеметами. Полчаса всего идти бодрым шагом, если от центра в ту сторону, где туман. Вот уже и развалины начались, и пустыри между бывшими домами, заросшие по краям крапивой. Самая окраина города. А в ста метрах за ней сплошная белая стена вечного тумана.
   Как его еще назвать, если после самой последней войны (да крайней же, крайней, говорили некоторые умники) встал этот туман вокруг города, и никто с тех пор не вернулся из него. Были одно время смельчаки, и были еще просто дураки, пытавшиеся на полном ходу, разогнавшись, проехать насквозь по дороге. Никто не вернулся.
   Теперь по этой дороге шел Карл, отмахивая одной рукой в такт шагам и хлопанью ладоней какой-то части толпы, что последовала за конвоем. Раз-два, раз-два.
   Пятьдесят метров.
   Раз-два, раз-два.
   Двадцать метров.
   Караул остановился, четко в ногу выполнив команду. Прекратилось и хлопанье ладоней горожан. Карл в полной тишине сделал еще с десяток шагов и остановился, будто в задумчивости.
   - Карл! Они хотят тебя убить!
   - Я знаю, - повернулся он вполоборота к тем, кто остался сзади. - Но это ничего. Это совсем не страшно.
   - Но как же теперь мы?
   - А теперь так, без меня. Сами. Ну, вот и все, дорогие мои, - он повернулся и подошел к стене тумана вплотную.
   - Вы вернетесь? - крикнул кто-то еще.
   - Нет. Я никогда и никуда не возвращаюсь. Но мы все равно встретимся, мы обязательно встретимся!
   И он шагнул вперед.
   Сначала светлый силуэт просвечивал сквозь мутную пелену тумана, потом он вдруг пропал. Караул разом лихо повернулся кругом, прищелкнув каблуками, и в ногу, скорым маршевым шагом направился в город. За ними ехал бронеавтомобиль. Толпа быстро рассосалась, частично уйдя за армейскими, частично свернув на соседние улицы, по домам, по квартирам, по своим теплым спальням, потому что было уже совсем поздно, и добрым гражданам, соблюдающим правила и установленный порядок, надо было ложиться спать.
   - Мы теперь тоже пойдем, да?
   - Нет, давай еще подождем немного.
   - Чего ждать? Ведь никто и никогда не возвращался оттуда, из тумана.
   - Он же - фон, тот самый! Как в настоящей сказке, понимаешь? Он же даже на Луну из пушки... Мы же с тобой вместе читали!
   - Это все выдумки, сама знаешь - сказки, фантазии. И потом, он только что сказал, что уже не вернется.
   - И все равно, давай, еще немного подождем.
   За спиной над темной громадой города постепенно светлело небо. Ветерок тронул самый край белой туманной стены. Туман заколебался, заходил, зашевелился, как гуляют волны в море. Встречая первые лучи, начали пересвистываться какие-то невидимые человеку птахи в высокой траве.
   А потом вдруг резко, как бывает только на юге, выпрыгнуло в небо солнце, озарив все вокруг не нежно-розовым, утренним, а сияющим, желтым и потом сразу почти белым светом. Задуло с востока, ровно, как из какого-то специального ветродуйного аппарата, поддалась вдруг стена тумана. Там поддалась, где дорога, по которой ушел Карл. Поддалась вдоль дороги, прогнулась, и вдруг как будто лопнула. Туман полетел клочками к небу, опустился слоями к земле. Посветлело в степи, и сразу стало все вокруг прозрачно и ясно. И нет больше никакой белой стены до самого неба. Видна степь от края до края, покрытая зеленой травой, а на выжженных солнцем пятачках и на обочине дороги - пахучей серой полынью.
   - Ты видишь? Гляди же, гляди, какой простор!
   Степь поднималась вокруг города, как море, огромной волной, нависая горизонтом. Дорога уходила вдаль, как будто поднимаясь вверх. Не было в степи и на дороге никого. Никто не шел и не ехал в город. А вот из города...
   Из города выбиралась вереница странных древних повозок. Из-под полотняных серых крыш смотрели смуглые лица. Суровые черноволосые мужчины в просторных рубахах сидели на высоких козлах, правя вперед. Туда, по длинной широкой степной дороге, по которой давно никто не ездил.
   - Смотри, смотри, а это кто еще?
   - Цыгане, похоже.
   - Какие еще такие цыгане, ты что, шутишь, что ли?
   - Самые обычные. А какие они должны быть, по-твоему?
   - Ну, нам же рассказывали в школе... Всякое там. И вообще их ведь уже просто не бывает. Цыгане - это просто такая страшная сказка для маленьких.
   - Не все, что говорят в школе, нужно брать на веру. Это я так говорю не совсем педагогично, но ты уже давно взрослая - можно.
   Караван уходил к горизонту, как к небу.
   И была сама дорога. И была даль.
   - Пошли. Нам надо еще успеть вернуться домой, чтобы собрать вещи и продукты. Надо успеть попрощаться с друзьями.
   - Наверное, теперь и поезда будут ходить по расписанию?
   - Конечно. Теперь-то уж точно все наладится. Все будет, как положено. Но Карл ушел туда. Значит, и нам с тобой в ту сторону.
  
  -- Глава 1. Убийца
  
   Начинающийся дождь, мелкая туманная морось, заставили высокого и худого мужчину в длинном темном плаще шагнуть под прозрачный козырек автобусной остановки. Тут же он сморщился, и снова вернулся под сыплющуюся сверху сырость. Теперь ему стало понятно, почему народ плотно стоял под утренними серыми тучами, не пытаясь скрыться от осадков под крышу. Там на скамейке сидели, прижавшись друг к другу, две страшные в своем повседневном идиотизме и жизненной ненужности женщины неопределенного возраста, придерживающие руками огромные белые когда-то пакеты со своим повседневным барахлом. Грязная засаленная теплая не по сезону одежда, разношенная мягкая обувь на толстых распухших ногах. На остановке густо несло падалью. Как будто у каждой в пакете лежало по большой давно сдохшей крысе. Нет, скорее, по целой дохлой собаке - запах отчетливо слышался даже возле самой дороги, а сумки были очень большие.
   Он механически, не думая ни о чем, привычно достал из одного кармана пистолет, из другого - длинный и тяжелый цилиндр глушителя. Левой рукой так же привычно, не глядя, навинтил его на ствол, повернулся и снова шагнул под крышу остановки. Два тихих хлопка - никто из толпы даже не повернулся на звук. Брезгливо, ногой, поправил заваливающиеся вперед тела, откинув их к стенке. Подобрал, оглядевшись по сторонам, две гильзы, отлетевшие к урне.
   Снова вышел на воздух, все так же брезгливо морщась, как бывает, когда вляпаешься по невозможности обойти в какую-то грязь. Уж сколько лет чистимся, а все то же самое!
   Народ в толпе потеснился молча и спокойно.
   Убийца рассовал по карманам пистолет и глушитель, спрятал в нагрудный карман еще теплые остро пахнущие сгоревшим порохом гильзы, дождался автобуса и спокойно встал в привычном месте - у поручней посередине салона. Только пару раз на него заинтересованно глянул кто-то из молодых и симпатичных девчонок, едущих, наверное, учиться, но, не почувствовав "отдачи", снова отвернулись к окну.
   Рабочая неделя начиналась стандартно неприятно. Выходные, даже если их просто просидеть дома - все равно лучше. А понедельник, как известно - день тяжелый.
   Что там, кстати, за дела расписаны на эту неделю? Откинув твердую крышку-обложку блокнота, убийца углубился в изучение недельного плана.
  

***

  
   - Ну, хорошо... А что ты можешь мне сказать, ну, предположим, вон о том гражданине?
   Стол стоял с самого края летней террасы. Он упирался торцом в невысокой зеленый заборчик, условно отделяющий уличное кафе от самой улицы, по которой только изредка почти бесшумно проскакивали блестящие автомобили. Красивые авто развозили своих пассажиров по офисным центрам, расположенным чуть в стороне от основных магистралей.
   В солнечный весенний рабочий день, когда ветер с реки разогнал серую утреннюю хмарь, неторопливо выпить по кружке пива могли себе позволить далеко не все, поэтому кафе еще пустовало. Основная работа тут начнется вечером, когда офисный люд пойдет с работы. А пока легкие пластиковые стулья не были расставлены, а лежали пачкой, вложенные друг в друга. Скатерти еще не были расстелены, маленькие вазочки с какими-то сухими прутиками стояли рядами на черном подносе на угловом столике, и молодая официантка только-только принялась разносить их по местам, наводя необходимую красоту.
   Два ранних посетителя выглядели так, как положено выглядеть имеющим право на пиво в разгар рабочего дня. Хозяйские повадки, уверенные жесты. Одинаковые темно-серые костюмы с подбитыми ватой широкими плечами пиджаков, застегнутых на две пуговицы. Широкие брюки, из-под которых были видны блестящие начищенные стандартные черные ботинки. Такие же темно-серые, в тон костюмам и галстукам, шляпы с широкими полями в четыре пальца лежали на краю стола.
   - Он сутулится - это явный признак типичного офисного работника, привыкшего сидеть целыми днями за столом, - говорящий со смаком откусил от черной горбушки, натертой чесноком и густо посоленной. - Плюс к этому - высокий рост. Есть те, кто идет с прямой спиной и грудь - вперед. А есть такие вот. Будто роста своего стесняется. Выделяться не хочет.
   Здесь подавали такие чесночные гренки: слегка обжаренный на ароматном подсолнечном масле первого отжима ржаной хлеб, такой, чтобы сверху корочка, а внутри - мягко и горячо, соль в солонке и отдельно на краю тарелки очищенные зубчики чеснока - хочешь, натирай горбушку, хочешь, так просто грызи. Эти, выходит, кроме пива, могли себе позволить и чеснок.
   - Еще, бывает, - продолжил тот же. - Что сутулятся, когда чувствуют себя как-то неуверенно на улице или просто на открытом пространстве. Учитывая, что сейчас самый разгар рабочего дня, а гражданин этот на улице и, похоже, никуда не торопится, возможно, он только что получил извещение о сокращении. Ну, мне вот так кажется. Придумалось так. Время-то у нас сейчас самое такое. Кризис...
   - Вот как? Очень интересное наблюдение. А еще?
   Одинаковые даже ростом, посетители кафе рознились только возрастом. Один был старше, значительно старше. Если судить по морщинам на лице и седым вискам - лет на десять, не меньше. А еще вернее - на все двадцать. Просто хорошо держался.
   - Ну, еще вот походка его. Он слегка шаркает подошвами...
   - Ага, заметил, да?
   - Ну, это тоже явный признак некой внутренней расхлябанности, что ли, которая проистекает, я считаю, опять же от его неуверенности и, возможно, какой-то сиюминутной слабости.
   - Хм... Тоже интересно. А что - одежда?
   - Строгий костюм - стандартный офисный дресс-код. Широковат пиджак, пожалуй. Даже не широковат, а великоват ему. И брюки несколько широки, сейчас носят все-таки поуже. Так же излишне широк и явно велик ему плащ. Похоже, наблюдаемый был не из лучших в своей организации, поэтому не следил за модой и просто не покупал новой одежды. Не статусная у него одежда. И к тому же не застегнулся даже. Да еще и без шляпы сейчас... Ну, не аккуратно как-то. Не солидно.
   - И какой же можно сделать вывод?
   - Думаю, это менеджер среднего звена, давно работающий на одном месте и уже не ожидающий повышения. Что-то вроде какого-нибудь старшего инженера. Или отдел продаж. Не женат - жена бы не дала ему ходить в таком виде на работу. Слаб духом, возможный кандидат на увольнение, и, скорее всего, как раз и получил уведомление о сокращении. Вот и надломлен таким ударом, бездумно плетется куда-то. Может, домой. Запереться и напиться. Может, к друзьям каким-то. Хотя, какие у такого могут быть друзья? Вот так я придумал. Хорошо, да?
   Двое помолчали немного, всматриваясь вместе в приближающегося по противоположной стороне неширокой улицы. Тот, что спрашивал, отпил два глотка, аккуратно промокнул губы цветной салфеткой.
   - А теперь слушай, как говорил наш незабвенный старшина, "сюды", и учись у стариков. Сутулость бывает еще вызвана слишком накачанной трапециевидной. И чтобы не показывать такой вот "горб", часто надевают просторную одежду с "плечами". Под просторной не видны также слишком крепкие для офисного работника мышцы ног и рук. Еще широкая одежда позволяет комфортно двигаться, бегать, прыгать, бить, наконец, если придется. Шаркающая походка показывает на умение расслабляться. Он расслаблен на каждом шагу, как хищник, идущий лениво-лениво, пока не видит добычу. Сильный противник... Еще более широкий и совсем немодный плащ позволяет скрывать под собой любое оружие. Кстати, сутулость возможна также и от амуниции. Два пистолета подмышками, например, дадут хорошую нагрузку на спину...
   - Ну, ты, это, старый... Не очень-то дедукцией тут своей задавайся! Опытный ты, опытный - я и так знаю. Что сказать-то хочешь?
   - А ты не понял разве? Хотя, где тебе... Не в фигуре и одежде дело, малый. Слушать надо утренние ориентировки, а не пропускать мимо ушей. Клиент это наш. Тот самый. Пропускаем и двигаем следом. Поднимай ребят, сигналь - пусть встречают.
   Последние фразы уже звучали совсем тихо, но командно. Поэтому встали они синхронно, и шляпы надели, как в кино - разом. Только вышли на улицу по очереди, сначала привычно глянув налево, в сторону, противоположную движению, и только потом пойдя направо, вслед за удаляющимся прохожим. Старая улочка извивалась змеей, что позволило им приблизиться к преследуемому.
   Но тот вдруг сам замедлил шаг, поднял голову. Посмотрел, прищурившись, вперед, в конец улицы, где против солнца ему плохо было видно, но стояли там какие-то автомобили, почти перегораживая уличный просвет, и люди в сером носили не тяжелые ящики или коробки.
   А потом вдруг резко повернул, и, сделав два широких шага в сторону, встал за бетонный столб.
   - Ну? Видишь теперь?
   - Да-а... Ты его просто "сделал", старый!
   - Ага, как же... Сделаешь его. Или это он - нас. Стоим теперь на месте, ждем.
   - Я вижу, у нас с вами какие-то проблемы, друзья мои? - раздалось из-за бетонной опоры. - Мы сейчас будем их как-то решать или сразу займемся просто устранением?
   - Нам бы только поговорить с вами...
   - А если я совершенно не расположен к разговорам? Время у меня - оно ведь не резиновое. Знаете, сколько стоит моя минута? Тысячу фунтов! Ха...
   Это "ха" было совсем не смешным. Так, звук на выдохе. Холодный и сухой.
   - У нас есть официальный заказ для Карла.
   - Во-первых, как все в городе знают, Карл не принимает заказов, пока не исполнит предыдущий. Во-вторых, кто вам сказал, что я знаком с этим самым вашим Карлом?
   - Наш заказ как раз касается предыдущего. Карл должен разорвать тот контракт, - крикнул тот, что выглядел моложе.
   - Карл... как вы сказали - должен? - изумление в голосе, похоже, было неподдельным.
   - Все, все, все! Мы уже уходим! Только одно слово еще: вас просили сегодня побывать на рынке. Очень просили! - старший дернул своего коллегу за руку, и они, сделав несколько шагов вперед спиной, развернулись и дружно, в ногу, затопали вниз, мимо кафе и дальше, быстро удаляясь от того, кто скрывался за опорой мачты с флагом очередной корпорации.
   Длинный ствол пистолета провожал их спины, а взгляд метался от одного конца улицы к другому. Те, в сером, что грузили или наоборот выгружали что-то вдали, закончили свою работу, расселись в длинные черные авто и дружно уехали, гуднув издевательски напоследок клаксоном. Эти, тоже в сером, быстро уходили вниз. Еще десять шагов, и они резко свернули за угол.
   Пистолет скрылся в кобуре.
   - Н-да... Карл у Клары украл кораллы... Пу, пу, - дергая вытянутым указательным пальцем вдоль улицы, и резко повернувшись в другую сторону, - Пу-пу-пу-пу!
   Нет, никак не успевал, пожалуй. Зажали его тут хорошо, профессионально. Не вплотную, не толпой. На узкой улице. А у самих, небось, снайпер там в машине. Обязательно это - снайпер. Без длинного ствола с ним в городе связываться было опасно.
   Правда, можно было еще попробовать пробиться сквозь офисы, если бы чувствовал реальную опасность. Охранник в вестибюле смотрит тревожно? Помахать ему рукой, успокоить, что не по его душу, а то слишком уж напрягся толстячок, за кобуру хватается.
   А эти, видишь, с разговорами пришли. С заказами новыми. Кстати, а что они тут делали, ожидающие? И кого именно ожидающие? И откуда у них информация?
   Подойдя к кафе и не заходя в него, он осмотрелся, прикинул, что и как происходило. Щелкнул пальцами - подскочила знакомая официантка.
   - Долго они тут сидели, Вера?
   - Минут пятнадцать, даже по одной кружке не выпили.
   - Спасибо.
   Ой, как паршиво-то... И время, выходит, знали точно, и место. Очень паршиво. Опять придется разбираться со своими. А с теми, кого считаешь своими, разбираться всегда трудно. Свои - это те, кому доверяешь спину. Не те, с кем плечом к плечу. И не те, с кем лицом к лицу за одним столом. Свои - они всегда сзади. Им доверяешь. Ошибаешься, обжигаешься и потом снова доверяешь. Но теперь уже другим. И тоже своим.
   Он вздохнул, посмотрел на массивные часы из матового металла, не пускающего блики по сторонам, и решительно направился обратно. Туда, откуда недавно пришел.
   Сегодня никакого дела уже не будет.
   А возле дома его ждали еще двое в серых костюмах и в шляпах, затеняющих лица. И это было совсем плохо - не по понятиям это было, возле дома отираться. Пугать, типа. Мол, знаем, где живешь. Хотя, их же всего двое...
   - Мы по делу! - еще издали поднял обе руки старший. - Прошу прощения, но вам следует пройти с нами для простого разговора. Мы пойдем впереди, чтобы, сами понимаете...
   Конечно, двое таких сзади - это уже, как под конвоем. Это даже ни в какие ворота. Хотя, и так все было сегодня - просто из рук вон плохо.
   Подумав минуту, кивнул, пошел следом, на ходу оглядываясь и примечая - нет ли кого еще, не засада ли, не подстава какая.
   - Вам туда, извините, - остановились оба возле узкого прохода между старыми нахмуренными зданиями, почти до человеческого роста покрытыми зеленым мхом.
   Из этого коридора тянуло гарью и свежим костром. Пожав плечами, прошагал последние метров десять в одиночку. На полянке, в которую превратился заброшенный дворик, горел неяркий костер, возле которого сидел на корточках худой человек с какой-то смазанной внешностью. Не яркий - в толпе и не заметишь такого. Кивнул, не вставая, здороваясь и предлагая присоединиться.
   - Здравствуй, Карл. Или ты предпочитаешь какое-то другое имя? Скажешь его? Нет? Я извиняюсь за своих людей, если они были грубы или не сдержанны. И сам заранее прошу у тебя прощения, чтобы, значит, между нами было потом без лишних обид. Но все твои контракты на ближайшее время отменяются.
   - И кто это сказал?
   - Я сказал. Я. Зови меня просто Первым.
  

***

  
   Своего самого первого, кстати, он запомнил, потому что все оказалось на удивление просто и легко. Что интересно, не тошнило потом нисколько, как это показывают в кино и описывают в книгах. И не плакал, как в кино, и никакой бессонницы или призраков. И страха особого какого-то тоже не было. Напряжение, как примерно на экзамене в университете. Не на самом первом вступительном экзамене, а уже курсе на третьем или четвертом, когда, вроде, и не боишься давно, и предмет выучил, а все равно чуть-чуть опасаешься.
   Парня этого он выслеживал недолго, потому что адрес его был известен, фамилия тоже. Предпочтения его, привычки разные - все это было хорошо изучено. То, что было этому пацану всего шестнадцать лет, придавало особый вкус происходящему.
   Карл Либер, теперешний убийца по найму, догнал мальчишку в той самой темной подворотне, плавно уходящей направо. На ходу приставил пониже затылка заранее приготовленный пистолет, нажал быстро на спусковой крючок. Бабахнуло не слишком громко, потому что в упор. Руку слегка подбросило, гильза отлетела куда-то в лужу.
   Он тогда даже гильзы не собирал. Не боялся еще ничего. Вернее, мало что понимал в этом, а потому и не боялся. Хотя и сегодня не боится, уже много чего зная и понимая.
   Парня кинуло вперед. В кино бывает, показывают, как еще шагают, потом падают медленно, красиво и долго умирают, подергиваясь и пытаясь что-то сказать, булькая красными пузырями. Тут все было проще. Фонтан крови, мягкое падение плашмя лицом вниз. И все.
   Либер тогда даже не повернул назад, как сделал бы любой, испугавшись, а просто продолжил свое движение, сунув пистолет в карман плаща. Так и прошел насквозь дворы, вонючую мусорку, еще дворы, вторую подворотню, вынырнул на продольной, сел в подошедший автобус...
   Потом сам себя спрашивал, сидя на кухне, как настоящий интеллигент, который мучается всегда и обязательно после любого слова и действия: а не жалко ли было такого молодого? И сам себе отвечал: нет, не жалко. Нисколечко не жалко.
   Он тех первых пятерых по одному нашел. Сначала просто стрелял, а последних двоих уже с изобретениями разными "убирал". Чтобы все почти естественно было. Один погиб, "упав по пьянке", да неудачно упав - прямо на разбитую бутылку. Порвал бедренную артерию осколками - там практически меньше чем за минуту теряют сознание. Другому кольнул в сердце шилом. Длинное шило сам сделал из большой отвертки. Заточил острие хорошенько. Подошел, когда никого рядом не было, спросил время. Тот руку левую приподнял, чтобы на часы посмотреть. Вот туда, под локоть, под руку, в бок, почти подмышку, и ударил. Один раз кольнул и тут же пошел дальше. А паренек прислонился к стене, постоял с минуту и завалился на спину. Там даже крови практически не было снаружи. Только в больнице уже определили причину смерти.
   И пусть никто не говорит теперь, что он, мол, детей просто не любит. Совсем даже наоборот. Он, в отличие от многих, даже успел в школе поработать. Целых два раза. Первый-то раз еще перед самой войной, сразу после университета, по официальному распределению. А второй - уже после революции, по путевке. Ну, той революции, социальной. Как сейчас помнит ее внезапный приход...
   ...
   Стук в дверь прозвучал резко и неприятно.
   Карл с трудом открыл глаза и глянул на светящиеся стрелки больших настенных часов.
   "Четыре часа? Они там совсем с ума сошли!"
   Снова загрохотала железная дверь.
   "А почему не звонят? Кнопка же видна! Новая, с подсветкой..."
   На ходу втискиваясь в джинсы, пошлепал босыми ногами по холодному линолеуму коридора к дверному глазку. Проходя, хлопнул рукой по выключателю на стене. Ничего не изменилось. Остановился, еще раз щелкнул туда-сюда - безрезультатно.
   "Ага. Вон, почему они стучат. Света нет. Бывает... Теперь достаточно часто. Но что случилось-то? Залил, что ли, кого?"
   На ощупь нашел и отодвинул с лязгом задвижку, которую всегда задвигал на ночь, повернул два раза ключ в замке, толкнул от себя дверь, даже не поглядев в глазок: а что смотреть, когда света нет все равно? Дверь тут же рванули на себя, чуть не вытащив его в коридор, а потом вдруг сразу вспыхнул яркий свет, и какие-то люди вытеснили Карла в комнату, подтолкнули к поставленному уже кем-то точно посередине ковра стулу, нажали на плечи, заставили сесть.
   Кто-то уже сидел за столом, отодвинув в сторону его ноутбук и разложив перед собой бумаги.
   - Ну, вот мы вас и нашли, получается... Карл Либер, ведь так?
   - Что значит "нашли"? Я, собственно, никуда и ни от кого не прятался! Да кто вы такие?
   - А вы, наверное, думали себе, - продолжал тот, не слушая возражений, - что бросили свой пост, дезертировали, можно сказать, и - все? Нет, батенька, от нас так просто не скроешься!
   - Да кто же вы такие? - еще раз спросил Карл, уже не так громко и уверенно, чувствуя, как покрываются мурашками плечи из-за сквозняка из раскрытых дверей, в которые заглядывали испуганные соседи.
   - Комитет Социального Спасения. Чрезвычайная тройка, - стоящий позади него развернул и помахал перед глазами какой-то бумагой с синими печатями и неразборчивыми подписями. - Вот наш мандат.
   - Так... Свидетели на месте? Социально-бесполезный на месте. Тройка в полном составе. Запись ведется, - отчетливо проговорил сидящий за столом.
   И уже обращаясь Карлу:
   - Согласны ли вы ответить на наши вопросы и сотрудничать с нами добровольно?
   - Да я, собственно, ничего пока не понимаю...,- растерянно отвечал Карл. - Какой еще комитет? Причем здесь я?
   - Ну-у... Многие именно сегодня точно так же совершенно ничего не понимают. Но это вам, батенька, не девяносто второй год и не девяносто, чтоб его, третий, поэтому рассусоливать не будем. Или вы добровольно начинаете сотрудничать и отвечать на наши вопросы, или - собирайтесь, машина ожидает во дворе.
   Карла пробил холодный пот. Он два дня не следил за новостями... Может... А что - может? А - всё может. У нас может быть и может статься совершенно все и в любое время. От переворота до революции, от репрессий до - силком всех в счастливое будущее. И пусть никто не уйдет...
   - Можно еще раз посмотреть ваши полномочия? - осторожно спросил он, стараясь выиграть хоть немного времени.
   Хотя, в чем там выигрыш?
   - Пожалуйста, - стоящий сзади опять развернул большой лист бумаги, украшенный двумя печатями, поднес к его лицу. - Вот, смотрите, перечислен состав нашей тройки, наши полномочия, район действия. Все подписи и печати на месте.
   - Комитет спасения? - переспросил Карл, вспоминая историю и такие же слова.
   - Комитет Социального Спасения, - строго, как учитель в школе, поправил сидящий за столом.
   Он вытащил откуда-то из кармана футляр для очков, но достал оттуда пенсне в золотой оправе, нацепил его на нос, и почему-то стал очень похож на какого-то писателя из школьной хрестоматии.
   - Хорошо, я готов отвечать на вопросы и, как там..., да, добровольно даю согласие на сотрудничество.
   - Свидетели! Вам слышно?
   - Да, да, - закивали от дверей соседи, с опаской поглядывая на него.
   - Итак, вопрос первый: в какой государственной или муниципальной структуре вы работали в своей жизни?
   - Э-э-э... Понимаете, так они же все были тогда государственными...
   - Не все, далеко не все. Но перечислите для протокола и для свидетелей, у нас-то в деле все про вас записано.
   - В армии служил. В музее работал. В школе...
   - Армия? - вопросительно поднял брови человек в пенсне.
   - Нет, - ответил сидящий сбоку и до сих пор молчащий его коллега. - Нет, по возрасту явно не подходит. Хотя, опыт есть, и мог бы пригодиться, наверное, но только не в строевых частях. Староват для армии.
   - Что же, полковником его теперь сразу ставить? - хохотнул стоящий сзади.
   - Тройка пришла к мнению, что в армии вы бесполезны. Все согласны? Все.
   - Музей..., - поскреб подбородок. - Военно-исторический, да? Хм... Это патриотическое воспитание, и это - история. Это сейчас -- очень нужное дело. У нас есть заявки от музеев?
   - Нет.
   - Вычеркиваем. Что там со школой? Сколько лет?
   - Два года, - ответил Карл.
   - Кем?
   - Директором, учителем истории. Там мужчин, да с дипломом - сразу в начальники.
   - А? - повернулся всем телом молчаливый. - Наш ведь человек, выходит? Или я не понимаю чего-то? Или где и как?
   - Так. Ну, и почему же вы бросили свою школу?
   - Я, извините, не бросил, я просто ушел на другое место работы! - огрызнулся Карл по привычке.
   Только беззубо огрызнулся, без злости.
   - Нет, вы именно бросили, бросили... Вот, смотрите: вам там работать разве не нравилось?
   - Ну, нравилось... Но мне, между прочим, всегда и везде нравилось! Я не работаю, где мне не нравится. И сейчас вот, кстати...
   - Вы забудьте уже про сейчас и про всегда, - посоветовал голос за спиной. - Вы на вопросы отвечайте. И отвечайте по возможности ясно и четко: идет запись. И свидетели должны все слышать. Говорите: вам нравилось работать в школе? Да или нет?
   - Ну, да.
   - Очень хорошо. Дальше: после вашего ухода в школе стало лучше или хуже?
   - Я не могу оценивать...
   - Можете, все вы можете... Мы задаем вопрос именно вам. И хотим знать вашу личную оценку и ваше личное сто раз субъективное мнение. Итак, лучше или хуже стало в школе?
   - Как мне кажется? Ну, хуже, наверное... Но я...
   - Минуточку. Вам слово мы еще дадим. Последний вопрос, уже как человеку, ответившему положительно для нас: как вы считаете, какая ваша работа несла больше пользы обществу, была, так сказать, социально направлена?
   - Это опять не мне и не вам судить...
   - Никто никого не судит. Мы - не суд. Мы - чрезвычайная тройка Комитета Социального Спасения. Отвечайте немедленно! - прихлопнул ладонью по столу тот, что в пенсне. - Какая из ваших работ была социально направленной?
   - Ну... В школе, наверное... Так выходит, получается. Если, значит, социально. Наверное...
   - Свидетели, вы все слышали? Члены тройки? Ваше мнение, граждане, вижу, совпадает с моим?
   - Да, да...
   Человек в пенсне достал из кожаного портфеля лист бумаги, украшенный такими же большими печатями, и стал его заполнять от руки. Затем так же заполнил второй.
   - Так, свидетели, прошу к столу. Распишитесь здесь. И еще вот здесь. У нас тут нет копий. У нас тут все бумаги - подлинники. Члены тройки, ваши подписи. Так...
   Он еще раз просмотрел оба листа, размашисто последним расписался на обоих. Встал. За ним вскочил тот, что сидел сбоку. И сзади послышался шорох вставания.
   - Встаньте, пожалуйста, для оглашения решения чрезвычайной тройки, - послышался сзади вежливый голос.
   Карл встал.
   - Именем социальной революции, по поручению Комитета Социального Спасения, мы, чрезвычайная тройка по вашему району, приняли решение: направить бывшего социально-бесполезного - вот тут вписаны ваши фамилия, имя - в распоряжение органов народного образования с целью использования его в качестве директора школы. Вам дается двадцать четыре часа, начиная с этой минуты, для того, чтобы обратиться в любое управление народного образования. В случае вашей неявки в указанный срок, вы подлежите розыску как дезертир социального фронта. Все. Распишитесь на нашем экземпляре в получении... Расписывайтесь, расписывайтесь. Это не согласие какое-то ваше тут фиксируется. Это - путевка вам. Путевка в жизнь, так сказать.
   ...
   Вот и поработал директором по путевке, так сказать. Так что не надо ему тут о любви или нелюбви к детям. Кто в школе работал, тот это понимает. Дети - это практически те же взрослые, только маленькие и поэтому немного глупые. Не все, конечно. Некоторые, наоборот, даже слишком умные.
   В школе, кстати, Карлу даже нравилось. Там были порядок и дисциплина, если все нормально настроить. Когда же совсем все рухнуло, думал, что и сама жизнь закончилась. Куда теперь податься? Что делать? Кризис на дворе...
   А потом у него совершенно изменилась жизнь. Это в том числе благодаря встрече с одним хорошим человеком. Нет, не угадали. Вот он здесь как раз совершенно не причем. Но вообще это дела не касается. Это все очень личное.
   Так, о чем я?
   Ну, так вот, когда завалил того, самого первого, жалко его не было совсем. Хоть и был он учеником в той самой бывшей "его" школе. Вот так, да.
  

***

  
   Да, я предупрежден, что мои слова могут быть использованы... Ну и что, зачем это вы меня пугаете? У нас здесь демократия и свобода слова, между прочим. Мало ли что я сам на себя тут наговорю? Ни один нормальный суд такой самооговор не примет. А если что - можно ведь и в войнушку поиграть. На полном, так сказать, законном основании. То есть, это раньше можно было... Извините.
   Так что вас все-таки интересует? А-а-а... Конечно. Он.
   Да, мы были знакомы и даже были достаточно близки какое-то время. И мы тогда говорили с ним много о жизни, обсуждали всякое. Он же был совершенным новичком в нашем городе и в нашей жизни. Вот я ему и помогал первое время. Да, я помогал. Именно я. Что значит - все теперь так говорят, что были рядом и чуть ли не под руку не поддерживали? Я этих всех не знаю, я только о себе могу сказать. И с жильем ему помог, и с первыми прогулками. Советом помогал. Что? Хороший человек? Кто? А-а-а... Есть такой тест, знаете, на хорошего человека. Если, мол, дети доверяют, если любят кого - тот человек хороший. Знаете такое, да? Так вот - это полная ерунда. Все убийцы, насильники, педофилы, маньяки - они как раз такие обаятельные, что дети их любят. Жмутся к ним сами. Вот это - жестокая практика. Так вот этот самый Карл, как он мне потом представился, был вовсе не из таких. Он со всеми, в том числе и с детьми, был на равных. Он шутил, смеялся с ними, рассказывал какие-то невероятные истории, но как со взрослыми. Точно так же.
   А все верили каждому его слову. Да и как было не верить?
   Он же, кроме всего прочего, был известным путешественником, знаете, да? Столько всего успел повидать... И вот, попал под конец в наш город. Просто, считаю, не повезло мужику.
   А мне? Ну, мне, выходит, наоборот. Мне как раз очень даже повезло. И с жизнью, и с этой встречей, и с моей Марией. И вообще.
  
  -- Глава 2. Мария
  
   Мария в тот день шла домой в полной прострации. Она не понимала, что вообще происходит в этой жизни. Как это вот так все может быть? Это же все понарошку, не по-настоящему? Так ведь просто не бывает! Не должно быть.
   Сначала кризис. Этот кризис, который так быстро привел к полному обнищанию и какому-то всеобщему одичанию, оскотиниванию. Теперь вот еще войну какую-то придумали. Какая война, когда еще после той последней не оправились? С кем теперь и кто там воюет?
   И еще - куда ей идти теперь?
   Дома ждала пустая квартира с пыльной старой мебелью, еще более старый дребезжащий холодильник и долгие вечерние расчеты: как ей теперь прожить в одиночку. А никак. Ничего у нее пока не выходило с расчетами. Выходило все время одно и то же - в одиночку теперь просто никак не прожить.
   Было страшно от этого. Мороз страха шел изнутри. Из головы - по всему телу. Накатывалась черная пустота и холод, от которого слабели руки и ноги. Ничего уже не сделать. Ничего не исправить. Никак не прожить.
   На привычной дороге от остановки трамвая к дому в сумраке длинной вечно вонючей подворотни тесно возилась горячая плотная масса, пышущая острым потом. Так пахло иногда в холодных школьных коридорах перед экзаменами. Толпа перекатывалась поперек дороги и обратно, ударяясь о кирпичную стену гулкого коридора, рассыпалась на отдельные фигуры и снова сливалась в одно многорукое и многоногое чудовище.
   Чудовище не молчало. Оно хрипело натужно, хэкало и гэкало, когда удар достигал цели, взвывало от злости и досады, когда - нет.
   К стене вылетел после сильного удара, присев на корточки и держась за живот, какой-то знакомый на вид мужик. Сосед, вроде, сначала равнодушно и совершенно отстраненно подумала она, не узнавая с начала. Или просто так знакомый - одной дорогой, наверное, ходили и даже, может быть, здоровались при встрече по устоявшейся традиции.
   И тут вдруг Машку прорвало. Она закричала, произнося визгливо, громко и старательно все те не раз слышанные слова и фразы, которые до того так долго копились в молчании. Она их кричала, одновременно дрожащими руками копаясь в скинутом с плеч рюкзачке.
   - Суки вы, суки..., - всхлипывала Машка, потому что все слова как-то слишком быстро закончились, а других для такого случая она еще не знала.
   Но тут ее руки все же раскопали на самом почему-то дне тяжелое и ребристое. Холодно и жирно клацнул металл.
   Ба-бах! Ба-бах!
   Гулкое эхо вынесло дерущихся из подворотни, как пулю выносят из ствола пороховые газы. Раз - и уже нет никого. Только топот вдалеке. Только запах кислый после выстрелов. Только тот, вроде как знакомый, зажался у стены, тяжело с хрипом дыша и отплевываясь кровью.
   - Ну, суки же, гады позорные..., - она чуть не плакала.
   Тряслись судорожно сжатые руки, не давая убрать пистолет, повисший вдоль тела продолжением тонких черных перчаток.
   - Ага, точно. Сволочи они и есть. Гопота мелкопакостная. Тьфу, черт! - он откашлялся и опять сплюнул. - Спасибо, Маш. Ох, блин... Больно-то как... Помогла, можно сказать. Спасла даже, если по факту. Ты, это... Где пушку-то такую нашла?
  

***

  
   Усталый немного сонный на вид милиционер с вислыми сивыми усами, как у портретов в официальных кабинетах, неторопливо проверил ее паспорт и равнодушно пропустил за свою спину, щелкнув замком тяжелой обитой блестящим металлом двери. На суровое военное время показывал засаленный бронежилет, накинутый на китель, и короткий автомат, висящий на животе. Автомат был тоже старый, местами потертый до белого металла. Такой же почти был в школе, помнила Машка. Его показывали на уроках и учили собирать и разбирать.
   За дверью был длинный коридор и кабинеты слева и справа. Машка долго искала нужный ей номер двести три. А были все, начинающиеся на сто. Она два раза медленно прошла весь коридор, пропахший специфическим милицейским запахом - тяжелым табачным перегаром в смеси с бумажной пылью, чернилами и сапожной ваксой, пока на нее не обратили внимание:
   - Вы, собственно, к кому, девушка?
   - Мне в двести третий.
   - Это там, на второй этаж - вот туда, по лестнице.
   Там, куда показали, тоже была стандартная дверь с номерком - кто бы догадался, что не кабинет за дверью, а лестница наверх! На втором этаже все кабинеты начинались уже на двести. И двести третий был сразу справа.
   - Заходите, - приглашающе мотнул от бумаг головой пожилой на вид, седой, но крепкий майор на ее осторожный стук. - Садитесь. Повестку вашу давайте... Сейчас подпишу.
   - Я не по повестке.
   - Да? А зачем вы тогда сюда пришли? - он уперся подбородком в кулак, с интересом осматривая Машку.
   - Я по делу. Я же дочь...
   - А-а-а, - хлопнул себя по лбу майор. - Мария Александрова? То есть, Александрофф теперь... Это я чуть не забыл, упустил почти... Паспорт ваш попрошу.
   Из сейфа, стоящего за спиной, он ловко выудил толстую папку-скоросшиватель, раскрыл на заложенной цветным стикером странице, другой рукой покопался в столе, достал какой-то бланк и стал вписывать в него Машкины данные.
   - Так. Проживаете постоянно по месту официальной регистрации?
   - Да, где прописана. В паспорте вот...
   - Это хорошо, это хорошо, - бурчал он себе под нос, заполняя мелким почерком казенную бумагу, постоянно сверяясь то с паспортом, то с какими-то бумагами в папке. - А то бывает у нас иногда, бывает...
   - Что бывает? - машинально переспросила Машка.
   - А? Да, так, разное у нас бывает. Самое разное и самое всякое... Ну, вот. Готово, практически.
   Майор подышал на круглую печать, приложил ее внизу, рядом с собственной подписью, помахал заполненным бланком в воздухе. Из пачки на краю стола достал толстую амбарную книгу, ловко раскрыл на чистой странице, заполнил строку:
   - Вот тут и тут вам надо расписаться. Сначала полностью фамилию, имя и отчество, потом подпись. Как в паспорте, такую же. И дату сами поставьте. Можно сегодняшнюю.
   - А это что такое вообще? - машинально беря ручку, спросила она.
   - Подписка в получении лицензии, естественно. А зачем же вы ко мне пришли?
   - Ну, как - зачем? - Машка аж задохнулась. - Умер же человек. То есть, убит человек! Понимаете, да? Просто на улице всякими подонками, мразью всякой убит человек, забит насмерть! Моего отца - убили! А вы тут мне какие-то лицензии...
   - А что мы тут? Вот, смотрите: дело ваше рассмотрено. Действительно, человек убит. Подтверждено экспертизами. На самоубийство не похоже, - хохотнул майор.
   - Так вы еще и смеетесь, что ли?
   - Это, извините, профессиональное у меня, не обращайте внимания. Нервы. В общем, следствие проведено, дело ваше официально закрыто. Убийство признано именно убийством, виновники все определены. Вот - лицензия, - он снова помахал в воздухе бумажным листком.
   - Какая еще лицензия?
   - Как это - какая? На месть, конечно. Вы имеете теперь полное право наказать убийцу. Вот - лицензия, - теперь слово "лицензия" он произнес с какой-то непонятной гордостью, выделяя голосом значимость момента. - Причем, обратите внимание, для вас, по итогам рассмотренного дела, лицензия эта совершенно бесплатна, как близкой родственнице убитого.
   - Какая месть, кому месть, я уже ничего не понимаю..., - Машка помотала головой, разгоняя слежавшиеся тяжелые мысли. - То есть, вы сейчас вот что это такое мне сказали? Что дело закрыто? Я вас правильно поняла?
   - Ну, конечно. Закрыто и передано в мой отдел, по назначению, то есть. А я, значит, по процедуре на его основе выписываю вам эту вот лицензию. Вот она, государственная. Получите, значит, и распишитесь. То есть, сначала распишитесь.
   - Постойте, - она прижала ладони к щекам. - Вы тут смеетесь надо мной, что ли? Какая еще лицензия? Зачем? Это что... Это я что-то что ли должна теперь делать?
   - Нет, не так. Вы, Мария...э-э-э... Маратовна, - он заглянул еще раз в документы, - Никому и ничего не должны, но теперь просто имеете полное право. Понимаете, пра-во? Право - оно выше всего. Вот вы теперь по закону имеете такое право найти убийцу и наказать его. Любым возможным способом. Но - соразмерно нанесенному ущербу. Так вот и написано в этой самой лицензии.
   - Вы, что ли, смеетесь надо мной? Это вот я, значит, - искать теперь убийцу? То есть, убийц?
   - А что, родственников у вас совсем не осталось? - деловито спросил майор. - Поднимайте свою родню, поднимайте друзей, в самом крайнем случае. Ну, что я вам тут такие вещи объясняю. Вот здесь и здесь распишитесь, и можете уже идти.
   - Но это же ваша обязанность - убийц искать и наказывать! - чуть не закричала Машка.
   - Девушка, ой, да не шумите вы тут, пожалуйста. У меня знаете, какие тут приходят шуметь иногда? - поморщился он недовольно. - Что в моих обязанностях - это я всегда лучше вас знаю. Не первый год тут уже работаю. Расписывался за обязанности, изучал. Даже наизусть выучил. А вас я как раз ни к чему не обязываю. Это только ваше право. Понимаете, право вам такое дается по закону. Допускается, так сказать.
   - А если, ну вот предположим такое, у меня совсем нет никого родственников? А если...
   - Ну, так, деньги тогда заплатите: есть люди такие специальные, кто за деньги - и такие лицензии у нас есть, кстати. Или вот еще замуж можно выйти - муж обязан помогать жене. Или еще отложить пока можно, пока ваш ребенок подрастет...
   - Какой ребенок? Вы что? Мне всего шестнадцать лет!
   - Ну, так это же вам не на всю жизнь - шестнадцать! Как вы не понимаете: мы на вас никаких обязанностей этой лицензией не возлагаем. Вам просто право дается. Признается такое право за вами, как за потерпевшей, понимаете? А уж когда и как вы им воспользуетесь... Ну, или не воспользуетесь - это тут уже ваше личное дело. Нас этот вопрос уже не касается.
   - А как же тогда милиция?
   - Ну, что все на милицию сразу кивают? - возмутился майор, вставая из-за стола, отчего в маленьком кабинете сразу стало тесно. - У нас тут, понимаешь, бензина нет, машин нет, на форму - не хватает, оклады маленькие, работы много, кадры не держатся...
   Он загибал палец за пальцем, пока не сжал кулак.
   - В общем, вот вам лицензия и полное ваше право на месть, то есть, по правовому, по юридическому если говорить, на законное возмездие. Идите теперь и мстите, если горит у вас. Идите уже, идите, девушка. Дело ваше закрыто. Не мешайте нам тут работать. Знаете, сколько у нас работы по нынешнему кризисному времени?
  

***

  
   - Там у них теперь и оружие сразу выдают. Мне - бесплатно, как потерпевшей. Говорят, какой-то закон новый вышел. Или инструкция какая - не поняла я. В общем, у всех кризис-шмызис, а в милиции коркупци... Тьфу! Продались они все там, получается. А кто не продался - не работает за такие деньги. Так, говорят, пусть теперь народ сам себя защищает. И сам себя судит. И сам, значит, ищет. И сам мстит, раз доказано. Я вот теперь - грозный мститель, блин...
   И тут Машка расплакалась, наконец, буквально обливаясь слезами, смывающими напряжение и наступившую мутную головную боль. Она вытирала рукавом лицо, но глаза снова закрывал туман соленой влаги, а потом слезы щекотными дорожками бежали по щекам и срывались в черную грязь под ногами.
   - Ну, ты что... Маш, ты что? Ладно тебе, Маш... Ты же дело сегодня сделала большое, настоящее - человека спасла. Вот же, меня спасла. Я теперь живой.
   - Да-а... Спасла-а-а. А батя мой - мертвый!
   Она плакала. А руки между тем автоматически ставили пистолет на предохранитель, протирали снаружи, укладывали в рюкзачок между книжками. В голове холодно отмечалось, что надо будет почистить, как вернется домой, смазать хорошенько. И еще где-то глубоко-глубоко расчетливо стучало, что вот этот мужик, что один был против какой-то кодлы - он же теперь ей просто по гроб должен. Жизнью своей должен или, по меньшей мере, здоровьем. Значит, просто обязан теперь помочь.
   Машка всхлипнула в последний раз, вытерла под носом тыльной стороной перчатки и сказала неожиданно спокойно:
   - Все. Я - уже все, наверное. Да. А теперь, давай, пошли к нам. Мыться-стираться будем. Вон, изгваздался как. Говорить будем. Папку моего помянем. Не в одиночку же мне пить.
  

***

  
   Шум воды в раковине, звяканье посуды, запах свежего кофе...
   Карл упорно не открывал глаза. Ему было нехорошо. Болели отбитые вчера ребра, ныла спина, которой прикрывался от ударов. Костяшки пальцев мозжило - посбивал в драке. Голова тоже болела, хотя выспался хорошо.
   А еще было очень стыдно.
   Он прислушивался, задремывая в наступавшей тишине, и снова вздрагивал, просыпаясь от движения на кухне. Звук в старенькой чужой двухкомнатной квартире передавался как будто сразу в голову - слышно было, как наверху кто-то выбрасывает мусор в мусоропровод: сначала звонко стукаясь о стенки жестяного короба полетели какие-то бутылки, потом зашуршали пакеты. С другой стороны кто-то вроде бы ходил на лыжах. Бывают такие пластиковые короткие лыжи для детей. Вот в них, похоже, ходили по гладкому полу как будто прямо над головой Карла. И еще когти. Какие-то когти цокали, разъезжались по полу тоже наверху - чуть слева. Большая собака? Бормотало у стариков-соседей не спящее всю ночь телевидение. За окном, далеко внизу, напротив первого этажа, с шумом разъезжались на работу машины. Хлопали дверцы, взвывала сигнализация, ругались водители из-за очереди - кому первому выворачивать со двора по узкой подъездной. И сквозь все шумы слышалась мерно шуршащая метла дворника.
   Здесь же буквально все-все-все слышно! Ох, неудобно-то как! Она же кричала ночью... Елки-палки...
   Вчера у Карла был очередной неудачный день. Вернее, не очередной, а крайний, как вдруг стало модно говорить. Просто неудачные шли последнее время подряд, чередой. А тут - самый распоследний, то есть крайний.
   В школу в этот день почти никто не пришел. Не из-за эпидемий и не из-за погоды. Просто не пустили родители. А потом эти же родители пошли на работу, у кого она еще была, а дети пошли гулять, корча рожи одиноким скучным отличникам, чьи редкие головы торчали в окнах пустых классов. Самые отъявленные подбегали к дверям, пинали их несколько раз и отбегали подальше, визжа от восторга, когда в дверь высовывался охранник.
   Охранников этих ввели перед самым кризисом для безопасности детей и детского учреждения. Деньги на них нашли, когда на нужное уже не хватало... А безопасность каких детей, когда в школе - единицы? Этих, что ли, охранять?
   Позвонили из управления и сказали, что завтра можно будет школу не открывать. И послезавтра тоже. Военное положение, сказали. Чрезвычайное состояние. Мы, мол, не можем гарантировать безопасность детей. Кто и с кем воюет не объяснили, да это и не важно в принципе. Кризис - понятное дело. Что-то такое должно было случиться рано или поздно.
   Потом Карл шел, угрюмо сутулясь, домой, и какой-то грузовик, почему-то несшийся на скорости по узкому проулку, облил его грязной водой с головы до ног. Так и стоял Карл с минуту, расставив в стороны руки, с которых капало с отчетливым стуком на асфальт. Ну, что за невезение! Лучший костюм! Куртка - почти новая!
   А когда он уже высказал все, что думал, вслед давно исчезнувшему грузовику, и когда растворился длинный бледно-голубой шлейф невыгоревшей солярки, тут еще и шпана эта. Карл в идиотской рассеянности не заглянул за угол, как обычно, а в полностью расстроенных чувствах просто пошел прямо через длинную и узкую подворотню-кишку. И когда, увидев впереди толкучку великовозрастных переростков, повернул назад, чтобы обойти все-таки вокруг, другой улицей, было уже поздно.
   Шпака позорного, интеля гнилого в куртке обоссанной и при галстуке погнали с удовольствием, с гиканием и криками, с топотом множества ног и свистом-сигналом. Поэтому уйти в соседний переулок не удалось. Оттуда навстречу тоже бежали разгоряченные, веселые от удавшейся забавы малолетки. Ну, какие малолетки. Это сейчас, вспоминая, так их называл. А лет по семнадцать всем уже было. То есть по фигурам уже взрослые, а по мозгам - совершенные дети. А дети - они же злые...
   То есть, не так. Дети - они не злые, а равнодушные, что ли. Они просто не знают боли. Они еще ничего и никого не боятся. И они поэтому не жалеют. Для ребенка что пауку лапки выдирать, что таракана топить в ручье, что человеку чужому по голове кирпичом стукнуть - все одно.
   "Были бы бандиты - было бы спокойнее", - подумал тогда еще Карл на бегу.
   Потому что бандиты - они с понятиями. Ну, разденут, если поймают, ограбят, дадут пару раз по лицу. Или даже не дадут. Но беспредельничать впустую не будут, нет. И убивать его - не за что, вроде. А вот малолетки... Они же сейчас просто сомнут, стопчут, запинают, забьют до смерти, стараясь каждый хоть разок попасть по лежачему. А потом той же толпой, обнимаясь за плечи, с криками и смехом пойдут ловить другую жертву, оставив растоптанного комом грязного тряпья в темном остро пахнущем кошками углу.
   Поэтому у него теперь мозжило костяшки. Сбил до крови, когда успел махнуть несколько раз по набегающим мордам. Но толпу кулаками не остановить. Только в кино так бывает, что махнул пару раз руками и ногами - все и разлетелись в стороны.
   Когда на него уже налетели, Карл схватил одного из ближних в обнимку, прижал к себе и падал уже не один, а вдвоем. Тот возился под ним, пытался драться, слабо дергал прижатыми руками, но уже пинали налетевшие, которым Карл подсовывал под удары то собственную спину, то их же дружка, чуть не визжащего, чтобы прекратили, что свой он, что вот он встанет - ой!
   Грохот выстрела был так неожидан, что сначала все просто замерли, присев, как пойманные на незаконном деле коты, а после второго выстрела вдруг стало просторно и пусто вокруг.
   Только вот встать было невероятно тяжело. Спина не разгибалась. Тряслись ноги и руки. Слабость вдруг навалилась, будто вагон разгружал. Так и стоял, прислонившись для верности к красно-черной стене, мотая головой и сплевывая тягучую обильную слюну с красными потеками.
   - Мария? Маша?
   Когда-то он учил ее. Карл помнил всех, кого учил. У него была профессиональная память учителя. Эту девчонку тоже помнил. Что-то там у нее в семье было нехорошее, она тогда внезапно ушла из школы. А теперь вот стоит, сжимает в руках большой черный пистолет, и тоже трясется.
   Ну, шок у нее. Это же понятное дело.
   А она всхлипнула последний раз, вытерла нос и сказала:
   - Все. Я - уже все, наверное. Да. А теперь, давай, пошли к нам. Мыться-стираться будем. Говорить будем. Папку моего помянем. Не в одиночку же пить.
   Точно! Отец у нее погиб по зимнему времени. Говорят, убили в драке. Может, как раз в такой же. Может, как раз эти же самые малолетки, и в этой самой подворотне.
   Ну, а что? Кто бы на его месте не пошел с ней, раз позвали? Святое дело! Во-первых, она его спасла практически, а во-вторых - помянуть все же надо. Да и почиститься хоть немного тоже не мешало. Столько грязи набрал на себя, падая, вставая, снова падая и кувыркаясь под ударами тяжело обутых ног.
   Вот так все и было. И почистился - она кинула какой-то халат прикрыться. И помянули - водку пили, как положено. Сидели на небольшой кухне возле быстро и умело накрытого стола с бутылкой и нехитрой холодной закуской. А между первой и второй - птицей-лебедем да по жилам.
   И на брудершафт еще, чтобы не выкать в разговоре.
   На брудершафт, пожалуй, было уже лишним. Водку - на брудершафт! Кто придумал-то? Он? Или она первой предложила? А губы такие горячие, мягкие, сладкие, ароматные, аж дух захватывает! А под футболкой длинной - ничего... А руки - сами, все сами. И она же не возражала нисколько! Ей понравилось даже! Он же понимает, когда женщине нравится.
   Кричала. Ах, как она кричала!
   Черт, как же неудобно все вышло... Сколько ей сейчас лет-то? Когда это она в школу у него ходила? В восьмом, что ли?
   - Мне всего шестнадцать лет. Между прочим, ты вчера совратил несовершеннолетнюю. Ну, как? Страшно теперь, да? Но это все чепуха, потому что есть еще одно.
   Мария стояла в дверях, рассматривая его в упор. Спокойная и даже как будто чем-то довольная. Она же совсем не в его вкусе - внезапно понял Карл. Он всегда любил худощавых, высоких, с длинными ногами, а тут крепкая, налитая, коренастая такая. Ноги полные. Вот никогда ему не нравились полные ноги.
   - Ты мне теперь должен, директор. Очень много должен. За совращение - ты мне должен несколько лет. Так ведь? Сколько там дают сейчас таким по закону? А сколько они живут на зоне? Вот так-то. А второй долг - это твоя жизнь, которую я спасла вчера. Теперь ты мой должник, и будешь делать то, что я скажу. Согласен? Или будем вызывать милицию?
   Карл смотрел на нее и со стыдным ужасом, с горячими щеками, понимал, что простынка, которой он был накрыт, совсем ничего не скрывает. Совсем - ничего. У него просто очень давно не было женщины...
   - Вижу, - кивнула с ухмылкой Мария. - Согласен. Ну, поднимайся, герой. Весь поднимайся, весь. Покормлю, напою, а там и поговорим о делах наших скорбных.
   Кажется, это была какая-то цитата.
  

***

  
   Да, была лично знакома. Как-то Карл привел с рынка какого-то странного мужика. Карл - это мой муж, если что. Ну и что тут такого, что мы официально не зарегистрированы? По нашему времени главное не регистрация, а сам факт. Не закон, а понятия. Жизнь, понимаете? Наш брак был всеми принят. Но если надо кому, так завтра же печать поставлю.
   Вот тот, которого Карл привел, это и был он, кого все потом стали называть Иеро. Хотя он на самом деле тоже был Карл. Зачем привел? Ну, помочь, наверное, хотел ему, что ли... Карл - он же очень добрый, знаете. Всегда и всем помогает. Убийца? Кто убийца? Карл? И что с того? Это просто такая работа у него была. Никаких там личных мотивов. А тут, видно, просто понравился ему человек. Или, может, просто против серых. Карл, он этих серых очень не любил. И если мог, всегда вредил им.
   Да, мы на самом деле все здесь не любили серых. Почему тогда им подчинялись? Ну-у-у... Это трудно объяснить. Вот, старая милиция, когда еще была - мы же не любили ее? Но все равно подчинялись. Выполняли все требования. Наверное, не потому даже, что боялись, а потому что порядок такой был. Вот и тут - был такой порядок установлен. Серые ходили везде, а мы, значит, им вроде как подчинялись. Но не любили, нет.
   А Карл всегда, когда мог - он вредил им. Он их просто ненавидел, серых. Говорит, с детства у него так.
   Хотя, странно это - в его детстве серых точно еще не было. Это же совсем недавно такие порядки появились. При мне все уже. На моих глазах.
   Да, тот приезжий Карл был у нас здесь целый день и еще ночь. И мы разговаривали. Я его еще покормила. И спать уложила. А потом он ушел. Приходил иногда в гости. Редко. А мы ходили к нему. Мы же, типа, друзья у него были. Больше в городе у него -- никого. К кому ему еще идти?
   Ну, а дальше - сами знаете, что и как было.
  
  -- Глава 3. Приезжий
  
   Как многие и многие истории ранее этой начинались с того, что появлялся вдруг в неком городе с мудреным названием неизвестный до того никому человек, так и тут все началось совершенно неожиданно: с мутного оконного стекла в каплях дождя, косо бегущих по непременной дорожной пыли, с перебивающих друг друга тамтамов вагонных колес, с мелькающих за двойным стеклом еще серых весенних полей и перелесков, черных изб, вдруг одиноко стоящих на пригорке, каких-то полуразрушенных заводских корпусов, поднимающих к небу острые колья ржавой арматуры, и со стука в дверь проводника:
   - Прошу прощения, мой господин, но через полчаса уже подъезжаем.
   Карл снова открыл глаза и еще успел, был такой момент, подумать, что на самом деле все началось вовсе не здесь, не сейчас и даже далеко не вчера. И надо бы объяснить для начала, хоть даже и самому себе, что он тут, собственно, делает - один в просторном странно пустом четырехместном купе. Но тело уже как бы само, без управления и лишних мыслей, поднялось, уперлось в верхние полки крепкими руками, качнуло пару раз, разминая мускулы, спрыгнуло умело и упруго на потрепанный синий коврик внизу.
   - Спасибо, уже встал! - крикнул Карл, обернувшись в сторону двери и начал собираться на выход.
   Да, история началась не сегодня и не вчера и даже не тогда, когда он сел в этот поезд. Когда, кстати? В поезд - когда? Хотя, это все можно будет обдумать позже. История началась миллиарды лет назад. Вернее, это не история еще была, потому что историю делают люди. И записывают историю тоже люди. А людям, кстати, свойственно ошибаться. Там, во времена до истории, была, наверное, палеоастрономия какая-нибудь, когда все крутилось, и собиралось в планеты, потом палеонтология и всякие динозавры, палеоантропология, а вот собственно история - это уже совсем недавно, рукой подать через века, какие-то десять-двадцать тысяч лет.
   Думая так, Карл машинально стянул длинные волосы в хвост, подкрутил кверху кончики усов, пересчитал так же машинально, на полном автоматизме двигая пальцами, мелкие пуговицы на роскошной белой сорочке с длинными концами отложного воротника. Руки все делали сами, привычно, не мешая мыслям, которые были где-то далеко отсюда, за сотни и тысячи миль, в старинных каменных маленьких городах, в которых Карлу было всегда так уютно и так все знакомо.
   Он повернулся к зеркалу, занимающему почти всю поверхность двери.
   Высокий. Даже по сегодняшним меркам, когда молодежь, дети голодного послевоенного поколения, растет, как на дрожжах, он был высок. Скорее, худой, чем упитанный. Карл повернулся боком - да, худощав. Ни живота, как у многих, любящих пиво - а он его как раз любил, и помнил, что любил, и помнил - какое, ни второго подбородка или обвисших, как у бульдогов, щек. Возраст совершенно не отражался на этом лице и этой фигуре. Таким бывает на первый взгляд сорок лет - самый расцвет, считай. А поговоришь с ним, вслушаешься - дашь уже и все шестьдесят. А может и больше.
   И что у нас в этот раз? Руки как будто сами собой снимали с вешалок одежду, надевали, застегивали, одергивали, поправляли.
   Строгий темный костюм в легкую почти незаметную полоску, состоящий из удлиненного пиджака, скорее даже сюртука "под старину", прямых брюк - когда же они так разгладиться успели только? Ботинки сверкали. Воротник рубашки, стоящий ровно на палец выше пиджачного, чуть не хрустел. Прямо, будто только что из хорошей прачечной все вышло.
   Карла почему-то совершенно не удивляло, что нет ничего мятого, нет грязного, хотя ехал он в этом поезде уже... Сколько, кстати, он ехал в поезде? Эти дни терялись в памяти, сливались в одну серую линию. Но - дни. Точно. Не вчера же он лег на эту полку в купе?
   Вещи?
   Всех вещей был старинного же типа небольшой саквояж из красной кожи, окованный по краям латунью, блестящей, как будто только из мастерской, и зонтик-трость с удобной изогнутой рукоятью светлого дерева.
   За окном уже замелькали кварталы домов, все выше поднимающих свои этажи. Вагон дернулся несколько раз, поворачивая на стрелках, колеса перестали навевать дрему равномерной музыкой дороги. Поплыли мимо фигуры, стоящие на перроне, как в аквариуме, молча разевающие рот и тыкающие пальцами в проползающие мимо окна. Вернее, это он был тут, как в аквариуме для них. Он - в тесном пространстве за двойным стеклом.
   Карл поднял саквояж, умело крутнул в руке зонтик, не задев полок, и вышел в коридор. На удивление, никакой очереди на выход не было. Уж не один ли он ехал в вагоне?
   - Так все же теперь в плацкартный стремятся, - объяснил стоящий у двери вагона проводник. - Кризис, понимаете ли. Экономят буквально каждый грош. А я тут с вами, с одним, выходит.
   Когда поезд остановился, устало шипя воздухом в тормозах, когда была, наконец, открыта дверь и протерта длинная ручка справа, когда Карл шагнул на перрон, плечом раздвигая встречающих, сквозь прорехи в несущихся куда-то темных тучах сверкнуло солнце. И он подумал тогда, что это хорошая примета.
   - Такси, такси, - монотонно и негромко встречали всех спускающихся по ступенькам от вокзала угрюмые мужики в однотипных кожаных кепках.
   Такие же, только еще с большими квадратными очками, носили раньше летчики.
   Раньше? Карл задумался на ходу, пытаясь привязать примету к виденному когда-то ранее. Ну, да. Это о той еще войне, давней.
   - Комнаты, квартиры, комнаты, квартиры, - бормотали неопределенного возраста тетки, проходя как бы невзначай мимо.
   От здания вокзала, похожего немного на какой-то вычурный храм неизвестной религии, лучами расходились три широкие улицы, обсаженные вдоль тротуаров тополями и каштанами. И еще какими-то странными деревьями совершенно без коры, белеющими чистыми стволами. Карл спокойно свернул на крайний справа луч и продолжал идти неторопливо и уверенно, посматривая с интересом по сторонам и иногда заглядывая в зеркальные витрины встречающихся по пути кафе и магазинов.
   Народа на улицах было не слишком много. Толкаться не приходилось, и это Карлу нравилось. Сзади шли два молодых человека в одинаковых серых костюмах и широкополых шляпах, закрывающих тенью глаза. И это Карлу не нравилось, потому что встречать его, а уж тем более следить за ним было здесь совершенно некому и, пожалуй, незачем.
   Он помнил схему, поэтому на первом же перекрестке свернул опять направо, и почти сразу увидел вывеску гостиницы.
   "Зюйд", - прочитал он.
   Просто и со вкусом. Не "Южная" или наоборот "Северная", а именно - сам тебе натуральный юг. Тут обязательно должно быть тепло и уютно. Три гранитные ступеньки вверх, двери с бронзовыми ручками, недавно начищенными, судя по блеску и отсутствию пятен, обширный холл.
   - Добрый день! - встречает вошедшего под звяканье небольшого колокольчика широкая улыбка кряжистого красноносого портье.
   - Я хотел бы остановиться здесь у вас, - Карл неопределенно повел рукой вокруг.
   - Вы заказывали заранее? Прошу прощения, у нас теперь такие правила, чтобы только предварительный заказ и проверка...
   - Да, заказ должен быть. М-м-м..., - задумался на минуту Карл, вспоминая. - На имя Иеронимуса Вандерера.
   - Вандерер? О-о-о... Путник? - служащий произнес это как фамилию, чешскую или скорее польскую, пожалуй, с ударением на второй слог. - Одну минуту, Путник, Путник, Вандерер, Вандерер...
   Палец пробежал по странице в толстой книге, перешел на вторую.
   - Вот. Да, заказ был сделан по всем правилам и даже заранее оплачен. Ваш номер - двадцать первый. Марк проводит вас.
   - И еще мне должны были у вас кое-что оставить, - неуверенно припомнил Карл. - Вещи там разные...
   - Ваш чемодан сейчас же будет доставлен прямо в номер.
   Совсем еще мальчишка в красной форменной каскетке с ремешком под подбородок, похожей чем-то на каску английского полисмена, ловко выхватил из-под ног Карла его саквояж, получил в протянутую руку ключ и кивнул, мотнув головой в сторону лестницы, мол, пошли, я готов.
   - Э-э-э..., - замялся приезжий. - Извините, а какой сегодня день?
   - Канун Каты Праведного, - тут же с непонятной улыбкой откликнулся портье.
   И быстро добавил, увидев непонимание в глазах гостя:
   - Извините, неудачная шутка. 11 мая.
   И сразу медленно, как на фотобумаге, опущенной в проявитель, проявилась в уме эта дата: 11 мая. Настоящая весна, выходит.
   Итак, сегодня - 11 мая. Что-то ведь это должно было значить. Что-то хорошее?
   Карл помедлил, раздумывая над почему-то знакомой датой, а потом двинулся следом за мальчишкой, обкатывая на языке новое имя. Иеронимус, значит. Иеро, если совсем коротко и для своих. Иероним, это если полным именем, но без этих латинизированных "усов"... Герой, практически. Хотя, это ведь, смотря на каком языке писать.
   Из часового кармана он вытянул двумя пальцами какую-то мелкую монету, кинул в подставленную ладонь в белой перчатке, и с щелчком дверного замка опять остался один. Как недавно в купе. Только не было шума колес, не качался пол под ногами, не мелькали за окнами поля и деревья.
   Карл шагнул к окну и замер, опершись обеими руками о подоконник.
   Он любил эти самые первые часы на новом месте, в новом для себя городе. Всегда тут был какой-то пусть чуть-чуть, но другой воздух. Другие запахи - вот даже бензин пахнет тут по-другому. Другая на вид зелень, хоть и говорят, что зеленый цвет - он всегда зеленый. Иной говор толпы. Внешний вид.
   Кстати, о внешнем виде. Как тут у них дела с ванной комнатой?
   - Ну, что же, начнем новую жизнь, дружище Иеро!
   Бритва со скрипом врезалась в волосы. Тут, похоже, совсем не принято ходить в усах и с длинными волосами. Значит, не стоит пока излишне выделяться. Придется жить, как все.
   Это он помнил - выделяться не надо.
   Через полчаса в комнату вернулся, блестя бритой наголо головой, и без следа усов Иероним по прозвищу Путник. Придумали же, черти, говорящую фамилию. И главное - все в точку, все по делу.
   - А теперь, знакомиться, друзья мои! - он поиграл немного голосом, помахал перед собой рукой с зажатой в ней воображаемой шляпой - вот, кстати, и шляпу надо бы купить по пути. Тут, похоже, головной убор - статусный предмет.
   И вперед - знакомиться с городом.
   На ближайшем перекрестке в киоске с разной так необходимой людям мелочью Карл купил бумажную туристическую карту. Он во всех новых для него городах обязательно покупал карту. И всегда недоумевал некоторое время, пытаясь ее развернуть и снова свернуть, но уже по-своему, чтобы было удобно, и чтобы не порвать. Действительно, почему нельзя сделать так, чтобы сразу было видно центр города, ну, или вокзал, например. То есть, откуда-то должен же вестись отсчет шагам приезжего по городу? А получается, тут какая-то обложка, тут - реклама, развернуть надо сначала полностью, загородив себя чуть не с головы до ног тонким цветным листом, вырывающимся из пальцев под весенним ветерком, потом снова попытаться свернуть, теперь уже так, чтобы на первой странице был вот этот самый перекресток, где стоишь. Вот этот самый. Вот, точно. И тогда уже почитать названия улиц и площадей вокруг, покрутить схему, прикидывая маршрут первой пешей прогулки.
   Город, из истории известно, переименовывали неоднократно. То он назывался Нижним, поскольку был на карте огромной страны на самом юге, внизу, почти у границы. То он на какое-то время становился частью другого государства, и тогда его называли уже, естественно, Верхним. Если вот так сотню лет в империи поживешь - привычка и название остается надолго.
   После войны, разрушившей окраины и окружившей город вечным туманом, состоялось очередное торжественное переименование. В ходе недолгих споров в тогдашнем муниципалитете пришли к единому мнению, поддержанному самыми богатыми семьями. Им, богатым и важным, было гораздо престижнее жить в городе именно с таким названием, чем где-то на самой окраине внизу или вверху карты. С тех самых пор на схеме города по верхнему белому полю ярко было написано вычурным шрифтом: Райхштадт. Миргород, если впрямую переводить. Город - мир. И все остальное, значит, вокруг него вертится. Мир - он именно здесь и сейчас, а вокруг - окраины мира, провинция. Да еще - есть ли она, эта провинция? Местные, похоже, считали, что весь мир - это и есть их город.
   Карл поудивлялся немного повторяющимся названиям улиц и площадей. Была тут, к примеру, улица Свободы и был проспект Свободы, Свободный переулок тоже наличествовал. Смешно, но Свободный тупик, почти как в анекдоте, подмигивал названием с нижнего края карты. Была здесь и площадь Свободы. Правда, не та, на которой стоял Карл, а та, у которой вокзал. Первая площадь для любого приезжего.
   Просто мир свободы какой-то.
   Город вокруг светился на солнце белыми и светло-желтыми стенами домов. Скрывался от полуденной летней жары, когда она приходила, в тени ползучего винограда, тянущегося корявой лозой по подвязанным веревкам вплоть до четвертого этажа. Играл солнечными зайчиками от чисто отмытых витрин. Блестел полированными бортами неспешно едущих по центру роскошных автомобилей.
   На карте город выглядел огромной рыбой, выброшенной невиданной силы взрывом из глубины реки. Вот слева река, если по карте смотреть, она течет на юг, вниз, а вот справа сама рыба. И близко вода, да никак не может эта рыбина спуститься по щербатым ступеням набережных к воде.
   Там, где у рыбы глаз, тут как раз был вокзал. А потом от него три длинные-длинные улицы вели к самому хвосту, где упирались в бетонные заборы промышленной зоны. Там, у заводов, и дома были похуже, и зелень пожиже. Но зато дым погуще.
   Здесь, где у гигантской рыбы должны быть грудные плавники, торчал в реку взорванный в ходе какой-то из прокатившихся войн старый железнодорожный мост. Так и не отремонтировали его за долгие годы после войны. Так и был он для любой власти больным зубом. Но куда деваться? Не выдернешь ведь, не разберешь, а на ремонт никогда нет средств и времени. И потом, мост всегда был государственным, а не городским. Вот пусть его государство и строит. Какое? А любое государство, если уцелело после той войны хоть одно.
   На набережной у моста на обломках бетона и гранита сидели рыбаки, подергивая длинными удочками. Карл не заглядывал в яркие пластиковые ведерки, стоящие возле их ног, но понял главное - раз здесь ловят, значит, вода чистая. За широким водным простором тонкой полоской желтел далекий противоположный берег. Левый, если по правилам. Низкий и песчаный, поросший вдоль длинных песчаных пляжей черным кустарником. Наверное, в хороший паводок его заливает, и тогда река отсюда кажется самым настоящим безбрежным морем. Кстати, и море тут у них где-то совсем неподалеку.
   От воды пахло рыбой и немного какой-то травой.
   С другой стороны города, по зубчатому гребню спинного плавника огромной рыбы, шли старые развалины. Они тоже затянулись зеленью дикого винограда, а поверх - желтыми плетями колючей повилики, опустились давно в мягкие на вид холмы, рассыпались в щебень. Сюда не ходили просто погулять. Тут пахло сыростью и одновременно пылью, гарью давно сгоревшего, и недавними кострами, которые все-таки кто-то жег по ночам. Дети иногда пробирались, чтобы поиграть в еще достаточно крепких, чтобы не осыпаться от прикосновения, остовах старых зданий в "войнушку". Самые смелые из мальчишек доходили по расчищенным поперечным проспектам сквозь кварталы развалин до последних окраин города, падающих резко в окружающую степь. Если попадались патрулям - тогда было больно. Родители не жалели ремней на воспитание осторожности и пропаганду правильного понимания свободы.
   Дальше окраины даже самые храбрые все равно не ходили. Дальше, буквально метрах в пятидесяти или чуть больше, начинался белый туман. Вечным его назвали когда-то давно местные журналисты, а потом подхватили и все остальные. Стена тумана отгораживала город от степи и от всего мира. В туман уходила широкая гладкая дорога, совершенно не поврежденная войной и временем. За туманом пряталось солнце по вечерам.
   В туман можно было только уйти, что иногда случалось на памяти горожан, но еще никто и никогда не выходил из тумана к городу.
   Карл долго смотрел на колышущееся белое полотнище, опираясь обеими руками на зонтик, как на трость. Ветерок с реки легко пронизывал город и упирался, бился в стену тумана, как в белые простыни, вывешенные кем-то для просушки. Простыни, казалось, слегка колыхались на своих веревках, не сдвигаясь ни на сантиметр, а ветер на них сразу и заканчивался.
   Сзади вежливо кашлянули.
   Он обернулся, тут же охватывая взором все подходы к заросшему пожелтевшей повиликой пригорку щебня, на котором стоял, задумавшись. Что они тут, только парами ходят, что ли? Внизу за его спиной стояли двое крепкого вида мужчин в серых костюмах и в серых же шляпах, затеняющих внимательные глаза.
   - Спуститесь, пожалуйста, - вежливо сказал один из них.
   А второй сделал два шага в сторону и напоказ сунул руку за пазуху.
   Что там у него? Оружие, похоже? Серьезно они подходят к разговорам с неизвестными...
   - Слушаю вас, - прикоснулся вежливо к полям своей шляпы, купленной буквально пару часов назад, Карл. - Какие-то проблемы?
   - Представьтесь, медленно предъявите свое оружие, документы на него, и имейте в виду, что предупреждений не будет - мы стреляем только на поражение.
   Карл подумал, что ссора с властями в первый же день никак не входит в его намерения. А это, судя по спокойной уверенности, именно какие-то местные власти. Вернее, представители властей. Интересно, почему, если это полиция или еще какая-то государственная структура, то не в форме, как обычно бывает?
   - Иеро Вандерер, - он еще раз коснулся двумя пальцами полей шляпы. - Приезжий. Не вооружен.
   - Это вам минус, уважаемый Иеро. Закон надо соблюдать, даже если вы последовательный пацифист. Не дух соблюдать, но саму букву закона.
   - Я что-то нарушил? - удивился Карл.
   - А вот это мы сейчас и выясняем как раз: что именно вы нарушили и на сколько.
   Он сказал - на сколько. Не "насколько", а четко выделяя именно два слова. То есть, на сколько, на какую именно сумму, так ведь получается? Они тут продажные все, что ли?
   - И на сколько же?
   "Серые" смотрели без выражения одинаковыми оловянными глазами из тени, создаваемой шляпами.
   - Двести, - сказал после паузы тот, что выглядел старше.
   А получив вынутые из кожаного бумажника две цветные банкноты:
   - И не нарушайте больше, господин Вандерер. Считайте это первым и последним дружеским предупреждением. Помните, мы внимательно следим за порядком в городе. Можете быть свободны.
   Карл уходил в сторону центра посередине бывшего широкого проспекта, упирающегося за спиной в степь и туман.
   - А можно было и пострелять, повеселиться..., - протянул один из "серых", тот, что был моложе на вид. - Поиграли бы с ним чуток. Опять же тренировка какая-никакая. Ну, и деньги. Видел кошелек? Раз он все равно без пушки...
   - Ну и дурак же ты еще. Видишь, как он одет, как держится? Как стоит, наконец, как разговаривает, как в глаза смотрит - видишь? Голова притом бритая. Наверняка кто-то из центровых. А мы тут его очень удачно прихватили и наказали как бы за нарушение порядка. Все вышло и по закону, и по понятиям. Но - не стреляли и не своевольничали. Никакого беспредела. Нам это будет только в плюс. Пусть с ним другие разбираются. Центровые, они - сам знаешь... Ты вот тут возникнешь перед таким лишний раз, голос поднимешь, а у него, может, как раз охрана, вон там, за руинами.
   - Я лично никого не заметил.
   - На то она и охрана у центрового, чтобы ты ее не замечал, пока не надо. А моргнул бы он? Или там платок вынул, чтобы лоб отереть, или еще какой знак подал? Вот и нет тебя... И меня с тобой заодно. А так - все честь по чести. Ну, все. Разговоры окончены. Двигаемся по маршруту.
   Они медленно двинулись дальше. А Карл успел еще обернуться на ходу и зафиксировать в памяти картину: рыжие от битого кирпича и желто-зеленые от травы и повилики холмы щебня, обрамляющие с двух сторон четкий кадр - белая стена тумана, как белый холст, два одинаковых силуэта, высвеченных солнцем, бросающим перед ними две длинные тени на пустую дорогу. Ему показалось что-то неправильным, и он на ходу придумал, что картина должна быть такая: темная ночь, черные в темноте кучи щебня, лучи прожекторов, перекрещивающиеся на этом белом, и фигура тут должна быть всего одна. Прямо посередине дороги. Темная на белом фоне. Одиночество - вот смысл такой картины. Кто бы только нарисовал?
  

***

  
   - Иеро Вандерер? Да, конечно, я все помню! Еще бы мне не помнить, если я был практически первым человеком, заговорившим с ним в нашем городе! Он поселился в этой самой гостинице и в тот самый день, когда пришел в наш город! Сразу сюда к нам пришел, понимаете? Не к кому-то - именно к нам! Путник знал, где можно остановиться. Его номер тогда был на втором этаже. Кстати, вы можете осмотреть его за очень небольшую плату. Да, спасибо. Марк проводит вас, если желаете. Марк! Где тебя черти носят? Покажи господам двадцать первый номер. И не выдумывай там ничего лишнего, а то знаю я твои сказочки!
   А он, Марк, вовсе и не выдумывал ничего. Он, между прочим, лично отводил господина Иеронимуса в этот вот номер. И господин Вандерер даже дал монетку за работу. Всего два цента - но это же от самого Путника! Марк просверлил дырку и сделал себе настоящий амулет, на счастье. Вот, можете посмотреть. Блестит, как новая? Так Марк начищает ее каждый день! Это же память! Бархоткой натирает, осторожно. Начищает и вспоминает, как сам вел героя по этой лестнице и нес его саквояж. Что? Да, у него был такой небольшой красный саквояж. Нет, не слишком тяжелый. Вот чемодан, который ему оставили друзья - тот был большой и тяжелый. Тот уже носильщик поднимал. А вот саквояж Марк нес до самого стола сам. Нет, ничего в нем не звякало. Пахло? Ну, кожей - чем может пахнуть красивый, под старину, кожаный саквояж. И вот, два цента от самого Иеро. Продать вам монету? Это же память, господа, как вы не понимаете? Единственная память о посещении города господином Иеро Вандерером! И эта память принадлежит лично мне, Марку Кузнецки. Все мальчишки города завидуют моему амулету. А мне с ним везет теперь всегда и во всем. Хоть в школе, если не успел выучить уроки, хоть в разных играх. Сколько-сколько? Господа, да вы просто смеетесь над Марком? Думаете, если он еще школьник, так он не знает настоящую цену вещам? Тем более таким, совершенно уникальным! Ну, хорошо, хорошо... Вы так настойчивы и так убедительны. Но как же я-то теперь без амулета? И что я скажу мальчишкам? А? Что сделал хороший бизнес? И пусть теперь завидуют? И то, правда. Значит, из рук в руки, господа. Ваши деньги против моего амулета. Сделка совершена при свидетелях. Недовольных нет.
   - Ну, что, паршивец, опять продавал гостям свой двухцентовик? Продавал, продавал. Я же по времени смотрел, сколько ты с ними там находился. Ну, давай, делись теперь. Кто грабитель? Я грабитель? Я твой учитель жизни! Я - твой родной дядя! Ну, ладно, пусть двоюродный, тем более... Ладно-ладно, не ругайся ты, племянничек. Не надо жадничать. Я даю тебе работу. Она совсем не трудная, правда? Ты обманываешь туристов. Мы должны работать вместе, заодно. Так? Ну, вот. Так, значит, и запишем. Хе-хе... Надеюсь, это у тебя был не самый последний двухцентовик от нашего Иеро? Нет? Ах, ты жулик, ах, ты мошенник... Но - молодец. Уважаю. Понимаешь толк в бизнесе. Иди пока, отдыхай. Но не очень далеко, чтобы по первому же звонку - сразу сюда! Чтобы одна нога еще была там, а другая - уже здесь!
  
  -- Глава 4. Встреча
  
   - ...Походка подпрыгивающая. Это означает, что человек энергичен, постоянно в тонусе, легко несет свое тело, буквально подлетает вверх. Обычно у таких людей хорошее настроение. Они добры, веселы, при встрече с неприятностью - например, труп на дороге - пытаются вмешаться, оказать, например, помощь и так далее. Вместе с тем, часто у имеющих подпрыгивающую походку небольшой вес. То есть, в прямом столкновении они неустойчивы, хотя и упорны.
   Пожилой, но еще крепкий - проверено многими лично - преподаватель прохаживался между столами, за которыми поодиночке сидели румяные после рукопашной курсанты.
   - Походка приседающая. На фоне толпы, кстати, и "попрыгунчиков" и тех, что "вприсядку", достаточно легко высмотреть. Так и мелькают шляпы - вверх-вниз, вверх-вниз... По тем, кто приседает на ходу, два варианта могут быть. Тут уж смотреть придется. Первый - это просто старый человек с ослабленными мышцами и связками, с больными коленями - он идет, как будто на лыжах едет, приседая на каждом ходу. Он не сам приседает - просто ноги его подводят. Но может быть, наблюдаемый просто в состоянии ожидания. Он ожидает нападения, и поэтому все время в напряжении. Он в тонусе. Он чуть на полусогнутых, как зверь. Постоянно готов к прыжку, к ответному удару. Опять же, с ног сбить тяжелее - такой крепче вбит в землю. С таким, если готов, придется помучиться, потолкаться.
   Он остановился возле окна, слегка двумя пальцами раздвинул жалюзи, выглянул на улицу, на полосу препятствий. Улыбнулся чему-то увиденному. С этой же улыбкой продолжил:
   - Люди не только ходят по-разному. Горбятся, сутулятся - по-разному. Шаркают ногами, снашивают ботинки - кстати, по каблукам можно многое понять о человеке... Они еще и реагируют по-разному на разные раздражители. Вот, предположим, вы в двойном парном патруле. Дистанция, как в учебнике. Сколько?
   - Десять-пятнадцать метров!
   - Так. А почему не двадцать-двадцать пять?
   - Труднее организовать огневое взаимодействие. И помощь оказать в случае чего - труднее.
   - Ну, вот, нашелся у нас речистый и активный, - поманил он пальцем, предлагая подняться. - А теперь, скажите мне, уважаемый курсант, а что вы будете делать, увидев перебегающую дорогу черную кошку?
   - Это суеверие, - заулыбался крепкий белобрысый парень.
   - Суе - верие. Вера всуе. Как-то вы избирательно верите, получается, вот что я скажу.
   - Что значит - избирательно?
   - Ну, вот, например, верите ли вы, что если ласточки летают высоко, так дождя сегодня точно не будет?
   - Это примета, не вера!
   - Конечно, примета! А верите вы, что если утром роса обильная летом - тоже к сухой погоде?
   - Причем все это?
   - Понимаете ли, вы очень непоследовательны, не замечая этого сами. И этим грешит все ваше молодое поколение. Когда вам говорят, что третьим прикуривать от спички - плохая примета, то вы сразу подтверждаете и находите оправдание примете. Ну, да, это от снайперов... Когда говорят вам старики: раз сегодня дождь, так и будет теперь десять недель подряд - вы тоже почему-то верите. А вот в черную кошку - не верите, да?
   - Черная кошка - пустое суеверие!
   - Интересно, а как вы отделяете пустое суеверие от приметы? Вот паучок на паутинке спустился - видите? Это к вестям?
   - И это суеверие!
   - А если рука чешется - к деньгам?
   - Совершенно пустое суеверие!
   - И глаз если правый чешется - тоже пустое... И небо красное ввечеру - к ветреной погоде... И чайка садится на воду...
   - Вы все время путаете приметы с суевериями!
   - Нет, голубчик, это вы путаете. Народ приметил, записал. Все вместе приметил. Но почему вы верите, что ласточки влияют на погоду, но не верите, что черная кошка влияет на судьбу? Это один и тот же народ, знаете ли. Одного времени записи и приметы...
   - Ласточки вверху - потому что давление меняется, и мошка вверх поднимается!
   - Ну да, ну да... Все пытаетесь объяснить логично, так? А не думали вы, что у вас приметы и суеверия отличаются только одним: просто одно вы можете объяснить, а другое - нет?
   - Но так и есть ведь!
   - Не горячитесь. Подумайте хорошенько: раньше не знали о давлении и о том, что оно может расти или падать. Значит ли это, что ласточки раньше были просто суеверием? Раньше думали, что Земля плоская и на китах покоится, а некоторые думали - на черепахе. И не могли они знать, в чем причины красного заката. Выходит, тоже не примета была, а суеверие? А не думаете ли вы, уважаемый, что нечто, которое отбрасываете вы с умным видом, как пустое суеверие - это просто явления, вами необъяснимые? Пока необъяснимые.
   - Да какое влияние может иметь черная кошка, которая перебежала мне дорогу утром на меня, человека?
   - Такое же, как ласточки - на сухую погоду. Нет? Ласточка даже меньше кошки, а погода, климат - он, пожалуй, побольше вас.
   - Да бросьте вы, все это суеверия! Все можно объяснить с точки зрения науки. А что нельзя объяснить - то и суеверие!
   - Так и я о том же самом говорю: не можете вы что-то объяснить, сразу суеверием и обзываете. А у меня вот рука чесалась сегодня, и гонорар я получил, между прочим... А у вас вот - кошка... Ладно, садитесь пока.
   Нет, все-таки преподаватель был не пожилой, а почти старый. Как раз на границе возраста, когда никак невозможно сходу точно определить - то ли ему шестьдесят пять, то ли - пятьдесят пять. Прошлого времени человек. Вон, о приметах и суевериях говорит. Еще вздумает заставить учить такое, и на экзамене будет спрашивать...
   - Запомните, молодежь. Все эти суеверия и приметы надо знать. На каждую из них реагирует человек. И чтобы быть готовым к действию и противодействию, надо представлять себе возможные реакции. Вот черная кошка... Привязалась, да? Но вот он - просто не заметит и пойдет дальше. А шнур от мины, растяжку - заметит? Другой, скажем, шагнет в сторону, чтобы обойти ту кошку. Третий двинет назад. Есть такие, что просто остановятся и присядут на скамейку - переждать. А вы к этому не готовы. Вы ему на пятки наступаете, а в суеверия просто не верите. Вот и показали, проявили себя раньше времени... Мелочь, да? От мелочей зависит жизнь ваших коллег. Ну, не считая уже вашей собственной.
  

***

  
   Где прячут лист? В лесу. Где прячут труп? На кладбище. А где спрятаться от постоянного надоедливого и наглого присмотра неизменной парочки неизвестных в сером? Естественно, там, где много людей. Где можно просто затеряться в людском месиве, в толпе, отсекающей любые "хвосты".
   Иеро шел по городу, спускаясь от центра. Сзади невозмутимо топали два здоровяка в серых костюмах и широкополых шляпах, бросающих тень на лицо. Вот что им могло понадобиться от него? С чего вдруг такое сопровождение? И главное - откуда информация? И еще - о чем именно информация? Если он сам пока еще не разобрался в делах и мыслях...
   Конечно, можно было поиграть - транспорта тут много, и проходные дворы, связывающие параллельные улицы, имелись в большом количестве. Но зачем нарываться? Рано еще спорить с властями. Еще не понятно, зачем сам он тут. Ну, если не считать этого странного тумана.
   На плане города где-то здесь начинался знаменитый рынок, на котором, говорят, можно было купить все, что угодно. Вот совсем-совсем все, что угодно. Даже из старых, довоенных времен - что угодно.
   Рынок по рассказам и слухам был огромен и богат. Если бы его стал описывать средневековый монах, то написал бы, полушутя, что над ним никогда не заходило солнце.
   Осталось только найти этот рынок. На карте он был обозначен маленьким значком. Мол, есть тут рынок. А территории - нет.
   Иеро всегда старался ходить пешком, где это было возможно. Как еще можно понять новый город, если не ощутить его размеров собственными ногами, не споткнуться несколько раз на горбатой булыжной старой мостовой, не проскользить в подобии танца по гладким цветным камням, уложенным красивыми узорами перед магазинами и ресторанами. Ветерок дует с реки, шелестят молодой яркой листвой деревья, солнце пускает зайчиков зеркалами отмытых витринам. Хорошо!
   В старых городах мест для прогулок всегда было много. Можно было зайти невзначай в какие-то лабиринты старинных зданий или вдруг оказаться в парке, открывшемся среди кварталов жилых домов, или выйти неожиданно к берегу реки, не облагороженному еще бетонными плитами.
   Бывали в жизни Иеро города, где тротуаров просто не было. Там никто не ходил пешком, и на пешехода смотрели с непонятным прищуром: то ли жалели, то ли презирали. В таких городках все и всюду ездили на автомобилях. В магазин, в прачечную, на работу и с работы, в кино и в театр - всюду на машинах.
   А здесь, в Райхштадте, и тротуары были везде, и машин на улицах хватало, и закоулков, лабиринтов, горок и набережных...
   Проспект Свободы тянулся все дальше, а в стороны уходили симпатичные улочки и переулки, так и просящие пешехода заглянуть под сень плотно растущих южных деревьев, поглядеть на старинные невысокие здания, спуститься вон там, за углом сразу, в подвальчик, где обещают темное пиво и жареную свинину с чесноком и луком. Гавелова улица. Иеро проверил по карте. Действительно, Гавелова. Как-то у него не совпадало название города с названием улицы. Было что-то тут не правильным. Акценты не те.
   Рынок начался неожиданно. Не было перед входом на его территорию фанерной арки, крашенной зеленой масляной краской - кстати, откуда это воспоминание? Такое ощущение, что совсем недавно еще было - фанерная арка, зеленая жирная краска с потеками, вечный ее запах, въедающийся в одежду, красные буквы по самому верху...
   Иеро задумался, приостановившись.
   Сразу же к нему подскочили, тряся тряпками, какие-то старухи. Они не шумели, как обычно бывает на южных рынках, не дергали за рукав, не смотрели проникновенно в глаза, объясняя насущную необходимость покупки этой рухляди. Просто обступили и потряхивали каким-то старым заношенным тряпьем. Как будто стоят тут просто так, погулять вышли. Имеют право на прогулку по своему городу. Но он даже не успел отмахнуться или просто помотать головой, что не нужно, не покупатель он. Сами вдруг потеряли интерес и отвернулись, рассматривая красоты старого города. Видно, заметили "провожатых".
   Позади, в центре, были совсем новые дома. Затемненное стекло, сталь, блестящая ребрами на солнце, бетон основания. А тут уже были только старые, даже старинные здания. Максимальная высота - три этажа. Красный кирпич, розовый и желтый мягкий камень, рассыпающийся под пальцами, вычурные кованные балкончики, какие-то мансарды под самой крышей с маленькими косыми окошками... И еще - внезапно закончилась зелень. Как будто вода не доходила сюда, или просто не было земли, чтобы укорениться ростку. Ни одного деревца. Сухая толстая виноградная лоза оплетала водопроводную трубу, поднимаясь ко второму этажу, тянулась выше тонкими побегами. Тоже уже сухими.
   Иеро снял шляпу, тщательно протер ее изнутри носовым платком, потом утер пот с бритой головы. Все-таки удобно летом без волос. Ветерок сразу остудил и лоб, и затылок. И хотя солнце все равно совсем по-летнему припекало, но с волосами до плеч было бы не в пример жарче.
   Шляпу он купил на площади, в небольшом магазине мужской одежды. Высокая тулья, широкие, чуть не в ладонь, поля. Прямо Чикаго тридцатых годов. Кстати, обдумать это, сделал он очередную зарубку в памяти. Есть в этом что-то, какая-то подсказка.
   Обернувшись вокруг, как бы просто так, осматриваясь на новом месте, он кинул взгляд назад: парочка "серых" стояла неподалеку, в упор, не скрываясь, рассматривая его и бабок, что стояли с какими-то вещами под стенами домов, разложив их на старых газетах. И тут Иеро понял, что он уже пришел к рынку. То есть, шел, шел к тому значку, что показывал на карте местоположение торговых рядов, и внезапно пришел.
   Улица сузилась. Куда-то пропали вечно спешащие и подгоняющие друг друга автомобили. Между домов протянулись веревки, на которых, как и на чугунных старинных решетчатых воротах во дворы, были развешаны предметы одежды и нижнего белья. Под веревками лежали газеты, придавленные с краев кусками кирпича или досками. На газетах были выставлены поношенные сапоги и ботинки.
   Под одной стеной вытянулся самодельный прилавок из составленных плотно ящиков, накрытых какой-то выцветшей клеенкой. Тут стояли книжники. Книги перед ними были потрепанные, некоторые без обеих обложек. Но рядом толпился народ, рассматривал, торговался. Интеллигентного вида бродяга в ковбойской шляпе на голове и черных тапочках на босу ногу застыл с краю, вчитываясь в текст и неспешно переворачивая страницы.
   Вот это - рынок. То место, куда Иеро шел, чтобы затеряться, заблудиться в толпе, послушать дыхание города и его речь. Вот народ. Вот рынок. Осталось сделать последние шаги. Он оглянулся через плечо: "серые" не шли за ним, остановившись в начале квартала. Один из них закурил, посматривая вокруг, другой что-то горячо говорил, тряся поднятым кверху указательным пальцем.
   Иеро пожал плечами и шагнул вперед.
   Рынок, он же маркетплац, он же маркт, он же плаза и еще сотни и сотни наименований на разных языках был совсем не таким, как представлялось ранее. Не было какой-то центральной площади, заставленной торговыми рядами. Не было крытых помещений и не было высокого забора вокруг, практически не спасающего от воров, но создающего иллюзию некой отделенности, изолированности от остального города.
   Просто сначала Иеро шел по городу, между жилыми домами, магазинами, офисными центрами. А теперь он шел по рынку. В рынок был превращен целый городской район. Стояли такие же, только более обветшавшие, дома. В некоторых, похоже, все еще жили - тянулся дымок от печей, слышался запах съестного. На балконах сушилось цветное белье. Во многих домах кирпичом были заложены окна первого этажа. Там, наверное, были склады. В магазины и торговые ряды были превращены дворы, закрывающиеся на ночь на большие тяжелые чугунные ворота с замками в два кулака, сейчас свисающими на черных цепях незапланированными украшениями. Местами жилья уже не оставалось. Сквозь провалившиеся крыши с улицы можно было увидеть небо. В оконных рамах блестели редкие последние клыкастые осколки стекла, выбитого когда-то людьми или природой. Местами руинами стояли только стены со следами старой штукатурки и росписями разноцветными красками. Оттуда тянуло гарью и неповторимым концентрированным запахом грязных постелей. Похоже, жили не только в домах, но и в таких развалинах, вокруг костров.
   Шум. Еще тут было очень шумно.
   После центральной улицы с приятно шуршащими дорогими авто, и негромких культурных разговоров прохаживающихся горожан, этот шум просто оглушал. Тут кричали друг другу из окон и с балконов, разговаривая через улицу. Продавцы истошно вопили, призывая покупателей. Рычали маленькие трехколесные грузовички, развозившие грузы. Покупатели ругались и торговались, экспрессивно, как в Италии, потрясая руками и приводя все новые и новые доводы в пользу немедленного снижения цены.
   Все стояли вперемешку, и возле остро пахнущих кожей обувных рядов вдруг откуда-то несло соленой рыбой, а возле сладостей и разных тортов - подгнившим мясом. Тут же катали свои тележки разносчики еды и напитков.
   - Поберегись, поберегись! - кричали над ухом зазевавшегося покупателя грузчики, гулко хохоча, когда тот шарахался в сторону.
   Иеро почувствовал чужую руку в кармане пиджака и демонстративно расставил руки в стороны, слегка поворачиваясь, как в примерочной перед зеркалом, влево и вправо. Мол, копайся, копайся, мальчик, так тебе удобно? Я не мешаю? Захохотали окружающие. Пригнувшись низко, метнулся в сторону неудавшийся воришка. Кто-то подсек его ноги, он рухнул плашмя на груду разномастного мусора, извернулся, как ящерка, и на четвереньках, не поднимаясь, скользнул в узкую темную щель между домами.
   - Ха! В шляпе ходит, а вроде нормальный! - на плечо Иеро опустилась тяжелая ладонь.
   - Понимает, а? - толкнули справа.
   Вокруг вдруг оказались очень дружелюбно настроенные местные люди. Они смеялись над приезжим, зашедшим в одиночку в рыночный район, пожимали ему руку, знакомясь, хлопали по плечам, радовались ситуации. Подходили еще люди, им рассказывали, экспрессивно размахивая руками, показывали, что и как, смеялись, те тоже включались в веселье. Иеро вдруг стал центром небольшой толпы в узком закоулке между торговыми рядами.
   - Спасибо, что приехали, мастер Фридрикус, - шепнул кто-то, стоящий за спиной, прямо ему в ухо. - Не оглядывайтесь! Нам еще рано знакомиться лично. Просто помните, вас здесь очень ждали. Вы нужны нашему городу.
   Уже оборачиваясь, Иеро почувствовал внезапную пустоту за спиной, которая опять заполнилась чужими телами плотной толпы. За спиной теперь стоял один из грузчиков, казалось, только что скинувший тяжелый ящик с плеча. Горячий, пахнущий потом и машинным маслом, он был таким большим, что Иеро просто уткнулся носом в его грудь. Нет, пожалуй, шептал не он. Такой не шепчет - кричит.
   Улыбаясь налево и направо, кивая, пожимая руки, он выдрался из толпы. За ним бежал с белозубой улыбкой от уха до уха паренек лет пятнадцати на вид.
   - Господин! Вы обронили бумажник!
   Ага, как же. Обронил. Внутренний карман до этого был надежно застегнут. Выходит, они тут все в одной компании. У мелкого воришки не вышло - организовали толкучку, показали молодому, как надо работать. Иеро в восхищении помотал головой, рассмеялся. Паренек рассмеялся тоже, протягивая бумажник. Ну, что же. Вот тебе, заслужил. Иеро протянул купюру и был удивлен, что ее не приняли.
   - В чем дело? Ты нашел бумажник, я тебе благодарен.
   - Нам сказали, господин, что вы гость нашего города. Не стоит обижать хозяев.
   Еще миг, он отступил назад, пригнулся, ввинчиваясь в толпу, и вот уже не виден. А "гость города" остался стоять в раздумьях о полученном от, видимо, каких-то "хозяев" статусе, подкидывая на ладони возвращенный бумажник.
   Незаметно он дошел до следующей невидимой границы, отделяющей рынок от города. Дальше снова были жилые кварталы. Там впереди прогуливались люди и ездили машины. Иеро обернулся: сзади был совсем другой мир.
   На границе двух миров сидел на выщербленных ступеньках гитарист в защитного цвета куртке и брюках, и напевал странно знакомую песню:
   Ты не достроил на песке безумно дивный, чудный город.
   Я спешил к тебе, но он, увы, тебе уже не был дорог.
   Ты забыл бы постепенно обо мне.
   Но я достроил все же твой безумно дивный, чудный город.
   Гитара звенела, голос был тихий и глухой. Мимо шли люди, не обращая внимания. Иеро остановился - в кармане лежала купюра, приготовленная для того паренька с бумажником. Вот она и полетела в раскрытый футляр гитары, стоящий у ног певца.
   И забудешь постепенно о войне.
   И миллионами огней тебя прельстит мой чудный город.
   Кивнув благодарно, допел музыкант и тут же стал убирать гитару. А сзади снова вежливо кашлянули и опять прозвучали те же слова:
   - Представьтесь и предъявите оружие. Медленно и осторожно.
   На расстоянии двух шагов опять стояла парочка в сером. Другие, похоже. Те просто по времени не могли оббежать вокруг и теперь дожидаться здесь. Хотя похожи, как родные братья.
   - Я не вооружен...
   - И этим нарушаете. Так. Приметы сходятся, - негромко сказал один. - Худощавый, выше среднего роста, бритый, глаза карие, рот маленький, губы тонкие... Господин Путник? Разве вас не предупредили, что мы следим за порядком и исполнением закона? Сожалею, но придется пройти с нами.
   - Не так быстро, не так быстро, - кто-то сзади отодвинул Иеро в сторону и выступил вперед.
   Тоже бритый наголо. Шляпа в правой руке. Вернее, шляпа на правой руке. А что в руке - скрывает шляпа.
   - Во-первых, вы еще на территории рынка.
   - Не так. Территория рынка закончилась метром ранее, - спокойно ответил один из "серых", разведя руки в стороны и показывая, что он ни в коем случае не собирается спровоцировать подошедшего на стрельбу.
   - Да? Ну, ладно. Пусть - уже город. Дальше что и как?
   - Он без оружия.
   - Он - с оружием.
   - Мы просили предъявить, он отказался. Второй раз за этот день. Мы следим за ним с самого утра.
   - Это совершенно никуда не годится. Следить за солидным человеком, за гостем города... Я - его оружие. Вот моя лицензия, - в левой руке трепетала какая-то бумажка.
   Правая оставалась под шляпой.
   Иеро с интересом наблюдал за сценой. Он пока не чувствовал никакой существенной угрозы для себя лично, но угрозу, исходящую от своего неожиданного защитника, почувствовал сразу. Причем, угрозу не в его сторону.
   - А ведь мы знакомы? - вдруг шагнул непрошенный защитник вперед, заглядывая под поля серой шляпы. - Геннадий Николаевич, товарищ майор, ты здесь теперь, что ли?
   - Не зарывайтесь, Либер, - проскрипел тот сухо. - Генрих Кузнецки, к вашим услугам.
   - А-а-а... Генрих... Ну, да. Ну, да, конечно. Так мы теперь пойдем, значит?
   - Идите. И помните, что мы следим за порядком!
   Серые синхронно отступили в сторону, а Либер, приобняв Иеро левой рукой, повел его прямо, бормоча на ходу:
   - Сейчас с женой познакомлю. На стол поставим. Поговорим малость. А серым - хрен по всей их наглой морде. Ух, ненавижу гадов! Идем, идем!
   Иеро и не упирался.
  

***

  
   Да, я мог тогда стрелять. С полным на то основанием мог. Вот так, как вас, видел его. Нет, ничего личного. Я и не знал его раньше. Получили ориентировку, дежурили у рынка. Нет, на рынок нам было нельзя. Таков тогда был порядок. Такие понятия. Там надо нас целый полк вводить, чтобы все спокойно было. А мы не армия какая-нибудь. Кто мы? Ну... Как сказать-то. Налоговая полиция и арбитражный суд в одном флаконе - вот. Мафия? А чем та же мафия, извините, отличается от налоговой полиции? Формой? Или вы сейчас о чем?
   Так вот о нем, значит. Нет, опасности от него не было. А вот закон он нарушил. И не единожды. Пришлось задерживать. Но тут этот вмешался, Либер. У нас с ним такая тайная война была в то время. Он нам пакостил, а мы - ему. Почему не убили? Что мы, убийцы, что ли. У нас все-таки понятия есть и правила мы знаем. Убивать за просто так никто не будет. Это же беспредел. И потом, он ведь тоже стрелять умел. Да еще как. Вот и увел этого. Куда? Ну, к себе, думаю, домой. Мы-то что? Мы продолжили патрулирование. А что мы должны были делать? Закон соблюден. Либер, конечно, гад, но ничего противозаконного не совершил. Все было по делу. И лицензия у него самая настоящая. Я же лично ее и выписывал. А кто знал, что так оно потом станет? Вот тогда, когда всему кирдык был, тогда лицензию и выписывал. Мужик он, кстати, аккуратный. Контракты выполняет, закон чтит, понятия уважает - чего мне с ним делить?
   Тот-то что, второй? А чего ему? Постоял тихо, послушал и ушел с Либером. Даже не оглянулся. Знал бы я заранее, как оно будет, расстрелял в спины обоих. И пусть потом хоть под суд, хоть куда - порядок в городе важнее.
  
  -- Глава 5. Серые
  
   Во внимательной чуткой тишине хорошо было слышно легкое поскрипывание старомодных ботинок красной кожи, явно сделанных на заказ еще в докризисные времена.
   - Смотрим, как он идет. Внимательно смотрим. Он впереди, вы - сзади. Видите, носки в стороны выкидывает? Что это может значить? Не вывод еще, но какие-то наметки для вас, сигналы? А?
   - Спортсмен, может?
   - Гимнаст или, того хуже, акробат какой-нибудь? Паркурщик современный? Вполне возможно. Значит, вынослив и силен, как бы он ни выглядел в одежде, и какой бы ни была сама одежда. Одежда - она скрадывает, маскирует, очень часто обманывает. Не верьте одежде. Говорят кое-где, что по одежке, мол, встречают... Не ошибитесь, встречая. Под блестящим нарядом может быть убийца и насильник, а в тертой промасленной вонючей телогрейке - слесарь-танкист какой-нибудь, который окажет вам любую помощь в наведении порядка. Кстати, может быть, все гораздо хуже. Может быть, это действительно самый настоящий военный. Кадровый, такой, который всю сознательную жизнь в берцах, да по плацам. Кто из вас хочет на армию налететь? Есть такие? Молчите? Правильно делаете. Армия - наша защитница. В смысле, не наша непосредственно, а штатских всех, шпаков этих городских. Но она не любит, когда ее задевают. В армии закон: за своего вступаются все. Поэтому смотрите под ноги, а думайте головой.
   - ...А если, предположим, косолапый? - раздался смеющийся голос из задних рядов.
   - Косолапый, Франц, это у нас как раз ты, - теперь уже смеялись все. - А вот если объект косолапит, то это тоже может быть сигналом, зацепкой наблюдателю. Ну? Сами, сами!
   - Тяжелоатлет?
   - Бывает, но не у всех.
   - Раздолбай какой-то...
   - Да? А если я скажу, что это охотник? Пешеход, отшагавший не одну сотню километров. Чуть-чуть косолапит, опираясь на все пальцы. Может идти часами и сутками. Вроде и не быстро, но дойдет раньше многих и дальше многих. Вынослив. Наблюдателен.
   - Это потому что косолапый?
   - Потому что охотник!
   - А вот если у него просто параллельно ступни ставятся. След рядом со следом? Вот так? - показал один за первым столом ладонями, пройдясь ими по воздуху.
   - Редко, но и такое бывает. Не тот ли это, кто следит за своей походкой и старается скрыть особенности ее? А если так, то...
   - Клиент!
   - Да. Или, что может быть хуже всего, опять же охотник. Но не таежный, не степной охотник, не с природы и не по животным специалист. Городской.
   - Э-э-э... Так все-таки, клиент, что ли?
   - Совсем наоборот, - указательный палец медленно обвел лица, останавливаясь на мгновение на каждом. - Это вы все - его клиенты. И вот тогда, натолкнувшись на охотника, вам придется применить все свое умение, чтобы остаться в живых. Толкнуть под огонь горожанина. Лоха педального, шпака позорного - под пулю. Падать, откатываться и вставать. Бежать, вызывая подмогу. Ползти в грязную и темную щель, не жалея костюма. И не жалеть патронов! Стрелять, стрелять и еще раз стрелять! Да хоть с двух рук, если успеете выхватить два пистолета! Пусть промахнетесь, но спугнете противника, сгоните с линии огня и вызовете шум. Может, спасетесь даже. А уж патроны у нас теперь не валюта, как в разгар кризиса было. Помните еще те времена? Или маленькие еще слишком были?
  

***

  
   В узкой прихожей толпились, стуча тяжелыми мокрыми сапогами, санитары в синих халатах, накинутых сверху на теплые куртки. Длинный черный пластиковый мешок уже был уложен на носилки и пристегнут ремнями, но очень уж узким и неудобным был выход. Кузнецов, присев, поднырнул под поднятые повыше носилки, прошел сразу налево в комнату. Стандартная однокомнатная квартира. Мебель, правда, хорошая. Шкафы богатые, по заказу такие делают, чтобы не занимали площадь - во всю стену и до потолка. И черная, запекшаяся морщинистой пленкой, кровь на блестящем даже под слоем пыли настоящем наборном паркете.
   - Ну? - хмуро бросил он в воздух.
   - Привет, Кузнецов!
   - Ну? - повторил он угрюмо.
   - Не нукай, майор. В общем, пишу сейчас тебе предварительное: самоубийство. Два дня назад, а то и все три. Тут холодно, блин, как в морге, так что без лабораторного анализа точнее сейчас не скажу.
   - Не самоубийство, а подозрение на самоубийство, - скучно произнес Кузнецов, напоказ медленно и с прищуром оглядываясь вокруг. - Пусть потом твои поднесут бумаги, оки?
   - Оки-оки, шеф! Ну, мы пошли, значит?
   - Орудие убийства нашли?
   - Чего его было искать? Тут все и лежало. Ножиком себя резал, не бритвой. Вон он, ножичек, - эксперт помахал прозрачным пакетом, измазанным темно-коричневым с внутренней стороны.
   - Ну, тогда идите, значит, раз свое дело сделали. Дверь пусть прикроют и не пускают пока никого. Поставь там участкового, что ли. Я тут слегка побеседую с нашими орлами.
   Через минуту в квартире остались только оперативники убойного отдела.
   - Ну? - опять сказал майор Кузнецов из управления.
   Просто в воздух сказал, ни к кому конкретно не обращаясь, усаживаясь одновременно у круглого стола и упираясь локтями в столешницу, собранную из разных сортов дерева каким-то рисунком, почти неразличимым под грязью.
   - Подозрение на самоубийство, товарищ майор! - лихо отрапортовал старший, старательно выкатывая глаза на высокое начальство.
   - Это я уже слышал. А подробности?
   - Да стандартно все. В который уже раз одно и то же... Кухня у него практически пустая - все выгреб за последний месяц, видать. Грелся, похоже, прямо здесь, в комнате. Вон, на столике журнальном книги жег.
   Журнальный столик был когда-то блестящим и ярким, в модном недавно стиле хай-тек, а теперь чернел кучкой золы и слегка прогибался от жара давнего костра.
   - Ну? - нахмурился Кузнецов. - Мне что, дополнительные вопросы задавать? Как школьников на троечку вытягивать?
   - Вот, товарищ майор! - сбоку поднесли и выложили на стол аккуратный черный кейс.
   Щелкнули замки, откинулась подпружиненная крышка. Кузнецов лениво заглянул:
   - Посчитали?
   - Так точно! Тут шестьсот тысяч без мелочи.
   - Ну да, блин... Как обычно... Лучше бы он герыча закупился на всю сумму заранее. Теперь бы шиковал, как король. Или тушенки, например, и водки. И себе хватило бы и на продажу. В протокол внесли? Где он, кстати, протокол?
   Под начальственные глаза тут же подложили открытую пластиковую папку с протоколом осмотра.
   - Кто понятые?
   - Соседей подняли.
   - Нормальные люди, наши?
   - Да все в порядке.
   Кузнецов, не снимая черных кожаных перчаток, пошевелил листки протокола, поднял голову:
   - Ну?
   - Товарищ майор..., - заныли наперебой оперативники.
   - Я, вашу так-перетак, уже целых пять лет майор! Ну?
   - Ну, товарищ майор, ну, Новый год же скоро...
   - И у меня Новый год скоро, как ни странно, и у начальника управления, между прочим, Новый год тоже. Такое вот совпадение, не поверишь! И дети у всех, и семьи, и любовницы даже у некоторых, и родители, и вообще... Ну?
   - Вот.
   На стол легла тяжелая коричневая кобура. Даже в промозглом холоде сквозь гарь давнего костра сразу запахло оружейкой - маслом, кожей, металлом.
   - Угу. Не совсем дурак был покойный, значит? А вы его в лохи... Что он прикупить-то успел, прежде чем решился?
   - "Беретта", товарищ майор.
   - И с "береттой" на руках вены себе резал, кровил тут. Тьфу, мудак... Да с оружием-то сейчас прожить проще простого!
   - Так, ведь интеллигент, банкирский клерк, мля...
   - Мля... Молчи уж. Значит, так. Пистолет прибери себе.
   - Спасибо, товарищ майор.
   - Рано спасибо говоришь, капитан. Ну? Не серди ты меня, не заставляй власть применять. Что еще у него здесь было? Наркотики? Герыч, ханка, марафет, может, просто спиртяга в канистре на всякий случай?
   - Да откуда у него? Это ж из дураков - все деньги в долларах держал! В наличке. Они будто в школе не учились никогда. Месяц всего и прожил потом на запасах. А доллары - вон они.
   - Но "беретту" купить мозгов у него хватило - значит, не совсем дурак был. Поэтому так, капитан: пистолет я тебе прощаю, раз его в протоколе, смотрю, все равно нет, а вот остальное - на стол.
   - Ну, то-ва-рищ же майор!
   - Делиться надо, молодой. Тебе - со мной. Мне - с..., - он мотнул подбородком, показывая глазами куда-то вверх. - Ты порядки знаешь, не маленький. Иначе бы у нас не работал. Ну?
   На стол легли, медленно и по одной выкладываемые, коричневые картонные коробки с патронами.
   - Ага. Девять миллиметров. Девять-девятнадцать все же? Ну, хоть и не совсем то, что хотелось бы, но и то ладно. Вот это - тебе и твоим ребятам, - Кузнецов отодвинул одну пачку патронов в сторону. - А вот это, выходит, нам.
   Четыре тяжелые картонки оказались в карманах его форменной мешковатой куртки.
   - Товарищ майор!
   - Ша! - взмахом ладони обрубил он все претензии и жалобы. - Все по совести. "Беретта" тоже у тебя. Она даже сейчас неплохо стоит. А про остальное всякое я и не спрашиваю уже. Ясно, молодой?
   - Так точно, ясно, - уныло ответил капитан. - Что с долларами делать?
   - А что с ними теперь делать? Описал, посчитал - жги в присутствии свидетелей. Ну, или не жги. Твое дело. Мне главное, чтобы бумага была правильно оформлена, понял? - удовлетворенно, как сытый кот, улыбнулся майор, вставая со стула. - И все-таки лучше бы он наркоманом был, банкир этот. Закругляйтесь тут, давайте. И, наверное, по домам всем пора.
   Кузнецов постучал со значением по стеклу наручных часов.
   - Спасибо, товарищ майор!
   - Вот, спасибо говорить начальству - это ты правильно. Это начальству всегда нравится. А когда нравится начальству - хорошо будет и подчиненному.
   Он стоял, довольно улыбаясь. Полы куртки оттягивались тяжелыми карманами, коробки торчали углами наружу. Кузнецов похлопал себя по карманам, уминая, укладывая получше. Ничего не получилось.
   - Ну, ничего. Своя ноша не тянет.
   - А между прочим, товарищ майор, на складах этого дерьма - завались! И девятки, и старых семь шестьдесят пятых и даже усиленные десятые есть. Полным-полно. Мне зять говорил, он там в охране сидит сутками, - заговорил один из молчавших до того оперативников. - А мы за них тут жопу рвем, как за валюту настоящую.
   - Да ну? В охране, говоришь? Денежное место, наверное? Как банкир, на валюте сидит, практически. Да лучше, чем банкир даже.
   - Нет, он рассказывал, что вообще пока ни одного ящика на сторону не ушло. У них там все строго. Учет и контроль, как до войны.
   - Строго, значит? А не пригласишь ли ты меня в гости, старшой? С зятем познакомишь. О жизни нашей дальнейшей побеседуем. Вон и капитана своего позови. Ему тоже такой разговор будет интересен. Так ведь, капитан?
   - Так точно, товарищ майор!
   - Геннадий Николаевич. Мы же не на службе уже. Я ж сказал, что распускаю.
   - Понял, Геннадий Николаевич. Завтра же и соберемся. Соберемся, Серега? Чего долго планировать?
   - Конечно! Нужное дело, понимаю. Поговорим. Давно надо было! Записываю, значит: завтра в шесть. То есть, в восемнадцать ноль-ноль, значит. Жду вас всех в гости, но угощения, извините... У меня семья.
   - Ничего. С собой принесем, раз такое дело. Складчину организуем. Новый год, типа того, отрепетируем.
  

***

  
   Очередной кризис начинался, как обычно в последние лет двадцать - с финансов. Перегретый финансовый рынок под холодным дождем шипел, сдувался и трескался. Такое случалось регулярно, к колебаниям кривых на экранах телевизоров все давно привыкли.
   - Опять банкиры намудрили, - ругались в очередях к обменникам горожане. - Кому теперь верить? Куда вкладываться?
   Верили по традиции валюте общемировой, выкладывали последние купюры, тщательно пересчитывали и прятали подальше зеленые бумажки. Пусть все рухнет, но эти хрустики всегда помогут, всегда останутся в цене.
   Все может быть. Все, что угодно. А доллар - он уже сколько лет доллар! Вон, в пятом году какой кризис был, а сосед на долларе даже поднялся. Знал, небось, от жены, вот и поменял заранее. Они, которые в банках, всегда всё заранее знали и всегда выживали!
   А вот банкам уже не верили. Ни Центраьному, ни коммерческим, показывающим прибыль и скорый рост. Выскребали последние крохи, до копейки. Один за другим банки лопались, объявляя дефолт. Вводимое государственное управление не спасало. Так, по мелочам, на продаже имущества банков, кто-то успевал получить компенсацию. А если не поспешил или не имел связей наверху - так и сосал теперь кулак.
   Товары дорожали уже не ежедневно даже, а чуть ли не ежечасно. Особенно полезли вверх цены на продукты питания, что старики посчитали верной приметой скорой войны и тут же выстроились в очереди в продуктовые магазины, еще задрав планку спроса. Попытка ограничить продажу каким-то максимумом в одни руки, казалось, подтвердила предположения "паникеров". И теперь уже весь город суетился, перебегая из очереди в очередь, занимая с ночи, продавая место, записываясь в длинные списки, теряя их и затем с криком и скандалом заводя новые.
   А когда действительно объявили о начале войны, паника стала всеобщей. Кто-то даже пытался совсем уехать. Правда, куда надо ехать, не знал никто. Знали только, что ехать обязательно надо. Однако, выехать из города не удавалось: военные расклеили объявления, что не гарантируют жизни и безопасности выехавшим из города. То есть, там не было ни слова о том, что оставшимся в городе такая жизнь гарантируется. Потому что шла война и никакой личной безопасности быть не могло. Но так хитро было написано, что многие поняли, читая между строк: военные просто запрещают выезжать. А кто рискнет, мол, тому не гарантируем - понятное дело!
   В какую-то из тревожных весенних ночей с грозой и молнией, что-то там повредившей на подстанции, так, что света не было во всем городе, армейские части грузно промаршировали от своих казарм к выходу из города. Они не грузились в эшелоны, а шли пешком, что для выглядывающих в узкие щели между раздвинутых штор горожан было еще одним признаком близкого конца. В чем именно будет конец, как это все произойдет и когда именно, думать горожанам было просто страшно.
   А потом была разбита первая витрина.
   Для большого пожара хватает маленькой искорки. Причем, искорка эта может быть не только безобидной, а даже поначалу полезной. Делали, скажем, ремонт, что-то сваривали, клепали, снова заваривали. Уходили и приходили. Все было нормально. А потом в какую-то из ночей вдруг вспыхивал пожар от залетевшей куда-то между полами и сохранившей свой жар искры. Это случайность? А если вытолкнули из магазина, замеченного уже не раз в этой очереди невидного мужичка, а он в злобе - шарах камнем в витрину? И если часть народа к нему шатнулась, чтобы остановить, задержать, и если не в милицию, так хоть по шее надавать, то другие - в витрину, за хлебом, за тушенкой. Как? Почему? И остальные сразу туда же, забыв о первоначальном намерении, стараясь ухватить хоть пакет сахара, хоть кило крупы. Хоть что-нибудь. Хоть лаврушки пакетик.
   А потом прокатилась толпа по центральным улицам, уже целенаправленно громя витрины и таща из магазинов все, что под руку попадет. Все и всем можно! Война идет, она все спишет! Только внезапно начавшаяся стрельба на окраинах и гулкие взрывы остановили грабежи. Народ мигом попрятался, опять высовывая нос только в узкую щель меж слегка раздвинутых плотных летних штор.
   Война прокатилась через город в одну сторону.
   Потом - в другую.
   Потом снова вернулась, грохоча где-то совсем неподалеку и сверкая по ночам зарницами далеких взрывов.
   Запыленные "наши" и "не наши" маршем проходили по городу, сначала изрядно постреляв по окраинным домам и покидав туда же по позициям противника или по возможным позициям авиационных бомб. В городе никто не задерживался, потому что шла война, и надо было двигаться дальше, кроша ребра и вытаскивая кишки армии врага. Менялся цвет знамени над зданием администрации, менялся язык листовок с приказами на стенах домой. Сегодня всем говорили, что оружие принимают в мэрии, завтра - в ратхаузе, послезавтра откуда-то набежавшие в невиданной форме невысокие и крепкие на вид бойцы клеили уже призыв к добровольцам: все, мол, на защиту Отечества.
   Но город был почти европейским, то есть совсем-совсем почти - на самой границе. И история у него была именно европейской. Известно же было из той длинной истории, что армии обязаны воевать именно с армиями, но никак не с мирными жителями. Вот и пусть себе воюют. Лишь бы город не сильно задели. Лишь бы в городе был порядок.
   Чиновники выходили по команде новых властей на работу. Милиция вроде оживала, меняя название, становясь то полицией, то сигуранцей, то почему-то вдруг жандармерией и потом снова милицией. Снова начинались попытки наведения конституционного порядка. Правда, конституции те были разные, но порядок, что интересно, понимался всеми властями совершенно одинаково.
   Порядок, это когда работают магазины и заводы, по улицам чинно прохаживаются полицейские или милиционеры, вывозится вовремя мусор, завозится вовремя свежий товар, есть вода в кране и есть электричество в проводах. Если для этого, говорилось в листовках, придется расстрелять половину чиновников, новая власть именно так и сделает. Лишь бы был порядок, и народ был спокоен и лоялен к властям.
   Если с расстрелами у любой власти было все просто и легко, то с порядком, о котором мечталось, получалось не очень. Все оказывалось сложнее.
   Если местная промышленность еще как-то продолжала что-то делать, выпуская какие-то товары, и их даже вроде бы раскупали, если хлеб и овощи все-таки появлялись в магазинах и не вызывали уже очередей и драк, то с порядком на улицах становилось все хуже. Это так говорится - на улицах.
   Как говорилось в старом-старом совсем еще черно-белом, хотя уже и звуковом фильме, "Белые придут - грабют, красные придут, опять же грабют...". Грабили теперь при любой власти и особенно грабили в период безвластия, когда одни войска уже покидали город, а другие еще не успевали в него войти. Грабили по ночам, деловито раздевая жертвы в темных переулках, так же деловито грабили днем в кварталах, прилегающих к заводам, вывозя почти все из квартир. Иногда покушались даже на святое: начинали грабежи в центре, в чистых районах, где никогда не исчезали с улиц мундирные полицейские или милиционеры. Тогда власть обращалась к армии, приезжали, грохоча по ночным улицам, танки и грузовики, затянутые брезентом, на всех углах вставали бронетранспортеры, а по ночам были слышны автоматные очереди: это на окраинах расстреливали без суда и следствия, по законам военного времени, захваченных с поличным мародеров и грабителей.
   Ну, а потом вдруг лег на окрестности города Вечный туман.
   Если рано утром, в рассветной тишине, весной, выйти на лодке на стрежень, закинуть удочку и прислушаться. Туман, простой, погодный, атмосферное явление, как ватой забивает все звуки. Города, кажется, просто нет. Машин не слышно, и не слышно криков и каких-то привычных городских звуков. Тишина... И только капает невпопад вода с поднятых весел. Кап! ...Тишина... Кап! ...
   Вот так же тихо и внезапно тяжело лег Вечный туман на все, что окружало город. Сразу пропали звуки войны. Как отрезало, не стало проходящих через город войск. И вообще не стало приезжих. Город стоял, отрезанный от тех и от этих. Не летали самолеты, не кидали бомбы и листовки. Уходили, как в бездну, в пропасть бездонную, посланные с пакетами курьеры. Не возвращался из них никто. А потом и посылать стало просто некого. Кто же согласится по доброй воле на верную смерть? А приказывать такое... Ты сам-то готов первым пример показать?
   Ни ветры, ни грозы, ни морозы зимой не рассеивали туман. "Вечный" - написали в какой-то желтоватой газетенке. Так и повелось с тех пор - Вечный туман.
   Но раз нет связи, раз нет армии, карающей и следящей за порядком - значит, все дозволено? И никакая милиция не остановит пьяную от собственной силы толпу. И никакая полиция или жандармерия. Ты же не собираешься стрелять в соседа, сосед? Мы же рядом с тобой живем. Мы же знаем твою семью и твоих детей, сосед!
   Говорят, в те самые дни, когда растерянность общая висела в воздухе огромным вопросительным знаком - как же теперь жить? - собралось тихое совещание больших людей в здании городской администрации, к тому времени в очередной раз объявленном ратушей. Стол был длинным, и за этим столом лицом к лицу впервые сидели те, кто имел деньги, и те, кто эти деньги привык отнимать у тех, у кого они были.
   Кино и фотосъемка не велась, а жаль. Просто дико жаль. Эти лица, которые были знакомы всему городу. Эти глаза, тщательно следящие за сидящими напротив. Эти пальцы, барабанящие по краю полированного стола, держащие толстые сигары или тонкие черные сигареты. Эти часы, на которые взглядывали регулярно, небрежно приподняв рукав. Эти телефоны, выложенные на середину стола и отключенные при общем согласии. Эти взгляды искоса на часы соседа и на его телефон...
   Говорят, что именно с тех пор в городе вдруг почти не стало грабежей. А потом и совсем не стало.
   Но одновременно и как-то сразу, в один день, не стало и привычной милиции.
  
  -- Глава 6. Сны
  
   - Никогда не цельтесь в голову. Не играйте в снайперов из боевиков. Ну, только если совсем уже в упор, в самый затылок - если так удалось подойти, тогда ладно. А вообще привыкайте всегда целиться в тело, в корпус. Туловище - оно, всяко больше, чем голова. По-любому, как сейчас говорят. Хе-хе... В голову же промахнулся - он, может, по тебе в этот раз не промахнется. А промахнулся ты в сердце - попал в бок, в живот, в печень или просто в руку. Все равно в выгоде остался. Отбросил от себя, оглушил, повалил, подранил, ослабил, напугал. Какие у вас пистолеты? Калибр какой? Десятка? Что, у всех десятка? Отличный калибр, мощный патрон, хорошее отталкивающее действие. Вот и лупите в корпус. И стреляйте не один раз, а всегда два или три. Все же у вас пистолет это позволяет. Не стоять и долго целиться, как в тире, вытянув руку и покачиваясь на ветру, чтобы потом один раз и обязательно в десятку - бах! А навскидку, от пояса, если нет времени - бах-бах-бах! Что-то да заденет обязательно. Опять же, двое вас всегда. Положено так, чтобы двое были. Каждый этак-то если по три пули выпустит... Вот и считай, что цель ваша должна ужом извернуться, чтобы уцелеть.
   - Но ведь отдача...
   - Вот именно - отдача. Отдача у вас посильнее, чем у гражданских девятых и даже девять с половиной. И уж тем более не сравнить с каким-нибудь русским семь шестьдесят две - там после боьшого калибра практически не чувствуешь подскока ствола. Кстати, старые пистолеты иногда очень даже хороши в ближнем бою. Тот же старинный "ТТ", как оказалось, хорошо пробивает легкий кевларовый жилет - это вы знаете? Так что осторожнее будьте. Думайте, что у противника в руках может оказаться самое старое, казалось бы, но еще надежное и мощное оружие. Теперь еще раз об отдаче. Куда и как ведет ствол при стрельбе?
   - Вверх и влево!
   - Совершенно верно. Вверх и влево. И так практически у всех пистолетов, которые могут быть у вас на вооружении. Вправо - только если выброс гильзы влево. А таких почти не осталось. Ну, или из новейших, которые перенастраиваются под леворуких. Итак, чем легче ствол - тем выше он подскакивает. Чем мощнее патрон, тем сильнее бьет в руку и опять же подскакивает ствол. Отсюда проистекает то же требование: не стоять и не целиться, потому что все равно первым же выстрелом вы собьете прицел, а потом будете долго ловить мушку глазами. У вас есть патроны. Патронов у вас много. Не экономьте - стреляйте. На ваше обучение требуется гораздо больше средств, чем на пополнение запаса боеприпасов. А теперь сами мне скажите, куда надо стрелять, чтобы сразу второй и сразу третий, если получится? А?
   - В живот...
   - Точно! Если представить себе ростовую фигуру, то примерно туда, где у солдата должна быть бляха ремня - в живот. Или чуть правее. В пупок цельтесь, ясно? Вернее, не цельтесь, а направляйте ствол. Как надо стрелять, выходит? Не тянуть вперед руку, не целиться долго, удерживая дыхание и усмиряя колебания ствола, а выхватить пистолет, прижать руку к собственному боку, чтобы самим телом регулировать направление выстрела, и раз-два-три! Понятно?
   - Так промахнешься же тут...
   - А ты не промахивайся. Вот сейчас вы в тир пойдете по расписанию, там и отрабатывайте упражнение: выхватил, взвел курок в движении, прижал, два-три выстрела. И так, пока не начнете хотя бы одной пулей - все равно первой или третьей - попадать в корпус. Ясно?
   - ...А можно еще вопрос?
   - Ну-у... Можно. Так, вы, там, сзади, хватит ржать. Мы все же не в армии здесь, поэтому - можно.
   - Извините, а вот если два пистолета? Их же не прижмешь оба к бокам - заклинит.
   - А если два, то не лупите залпом, а стреляйте по очереди, чуть вытянув руки вперед. Что это дает? Пока происходит выстрел из второго, первый уже опустился опять к линии прицеливания. Снова - бах! Тут второй приходит обратно - и из него! То есть, по очереди, с правой - с левой, с правой - с левой. Вот из этого. Или из такого.
   На столе были разложены большие, среднего размера и совсем маленькие на вид пистолеты, и преподаватель касался их рукой, говорил пару слов о каждом. Вот он коснулся потертого до белого металла на раме немного неуклюжего, с коричневыми пластиковыми накладками на рукоятке:
   - Семь шестьдесят два. Русский. Убойной силы хватает. И даже может пробить жилет. А вот отталкивающей практически нет. Из этого - только наверняка. Если попал только слегка, то даже противнику прицел не собьешь - тут-то он тебя и зацепит. Но в упор - очень хорош. И надежен.
   Он прошелся вдоль стола, искоса глянул, выбирая:
   - Вот эти - из новых. Сорок сотых, а по-нашему - десять миллиметров. У многих, наверное, такой же. Мощный патрон, длинный ствол, большая обойма. Вот только вес великоват, как по мне. Я-то вот к таким больше привык.
   Еще один оказался в его руке, клацнул спущенный курок.
   - Вот. Девяточка. Отталкивающая - самое то. Правда, убойной маловато, но если нужен кто живьем, то в самый раз такая машинка. Я с таким много лет провел. Зря его ругали.
   - Говорят, он даже ватник не пробивал? Ну, если два ватника один под другим?
   - Брехня. Испытывали мы специально. Отличный пистолет. И легкий. Я бы так сказал: самый легкий из точных и самый точный из легких.
   Кто-то из курсантов сзади поднял руку:
   - А рекомендации? Вы нам что порекомендуете?
   - А это, знаешь, как рекомендовать автомобиль. Надо просто попробовать. И к чему душа прикипит, что в руку ляжет - тот и твой. Вот сейчас в тир пойдем - там и опробуем разные варианты. В том числе и с двух рук. А уж выбор там у нас большой. Всем хватит.
  

***

  
   Сухо щелкал "вальтер", гулко отплевывались в ответ с другой стороны, от развалин, большие калибры. Там не только калибры, там и стрелков было больше с самого начала, да еще и прибавлялось их чуть не с каждой минутой. Перебегали с места на место, высовывались вдруг, посылали пулю-вторую, почти не глядя. Похоже, начинали обходить. Когда врагов много, они могут себе позволить не торопиться, постреливая и не давая уйти. А другие в это время скользят между холмами щебенки, хрустят раздавленной крапивой, матерятся вполголоса, наступив на непотребное, и опять - вперед, чтобы оказаться сбоку или даже сзади.
   Иеро стоял, прижавшись к стене и вытянув вперед руку, старательно выцеливал, прищурив слегка левый глаз и отсчитывая в уме патроны. Так. Еще пару раз выстрелить, и надо уходить. Иначе просто можно не успеть.
   - Уходим, - кто-то рванул его за плечо, оттаскивая назад, за угол, о который сразу щелкнула пуля, уносясь со звоном и пылью куда-то в сторону и вверх.
   - Убивец? Карл? Ты как здесь оказался?
   - Стреля-али. Да просто не везет мне с тобой. Уж который день не везет, - отрывисто шептал Карл.
   Обе руки он выставил перед собой и попеременно посылал грохочущий огонь туда, откуда слышна была ругань и лезли фигуры в сером. - И опять. Ты. Тут. Опять помочь надо. Гость все же. За угол, сказал! Не вылазь!
   Патроны закончились почти одновременно. Карл как в кино одним движением выщелкнул пустые магазины, не спуская с затворной задержки, тут же вставил по очереди свежие. Дважды звякнуло, сливаясь в один звук, и снова гулко бахнули, ударив по ушам в тесноте кирпичных коридоров, два выстрела за угол.
   Острый запах пороха, щекочущий ноздри, смешивался с застарелой гарью пожаров, с пылью, которой было покрыто все - рыжей кирпичной пылью. Сырой крапивной зеленью тянуло из холодных промокших углов, плесенью, чем-то тухлым и душным - из ям, тут и там зияющих выщербленными пастями-провалами.
   Иеро тоже сменил магазин, хотя в старом еще оставалось два патрона. Лучше иметь полностью снаряженный, раз есть такая возможность. Над ухом свистнуло - он присел рефлекторно.
   - Уходим, уходим! - уже кричал, отплевываясь от кирпичной крошки, Карл, оттаскивая его чуть ли не за шиворот. - Тут сейчас такая охота начнется! Ишь, сбежались, шавки городские!
   Он снова, толкнув Иеро назад, за спину себе, шагнул вперед и завел громогласный огнестрельный разговор с теми, кто был напротив. Похоже, Карл считал про себя выстрелы. Потому что вдруг отскочил за угол, дернул Иеро за руку и побежал, показывая дорогу в лабиринте развалин.
   - Быстро, быстро! Уходим!
   Сзади загрохотало еще чаще, застучали обломки кирпича, выбитые из стен пулями.
   - Черт! Не успеем!
   Один пистолет Карл уже успел убрать куда-то подмышку. Теперь он левой тащил "гостя" за собой, а правой с зажатым в нем оружием, как молотком, отмахивался по сторонам, на каждое движение, каждый шум, готовый снова стрелять и убивать.
   - Ах, черт! Черт! Черт! - Карл со стоном, как тяжелоатлет, поднимающий штангу, швырнул Иеро вперед, мимо себя. - Беги! Ах, как не везет...
   И припал на колено, судорожно перезаряжая пистолеты. Над обрезом ботинка быстро расширялось и уже блестело влагой на солнце кровавое пятно.
   - Я помогу, - кинулся к нему Иеро, нагнулся и замер, ткнувшись лбом в дуло. - Ты что? Я же помогу!
   - Беги.
   Выстрел назад, не глядя.
   - Беги.
   Еще два выстрела себе за спину.
   - Я тебе здесь в бирюльки играю, да? Я тебя спасаю, понял? Потому что ты зачем-то очень нужен городу. Ты. Не я.
   Каждая точка была выстрелом. Каждый выстрел был вызовом. И вызов был принят. Загрохотало совсем рядом. Свистнуло несколько раз. Эти, что просвистели - мимо. Карл закашлялся и медленно, аккуратно лег, опираясь рукой с по-прежнему зажатым в ней пистолетом. Пиджак, порванный на спине, лаково блестел на солнце красным и жирным на вид.
   Иеро сделал шаг вперед и тут почувствовал удар, сносящий с ног, погружающий в черноту и безвременье...
   - Даже и не больно совсем, - успел он удивиться, проваливаясь в никуда.
   ...
   Это был сон? Всего лишь сон? Но с чего бы такой? Как там психологи и психиатры про сны объясняли? Сон, говорили они, всего лишь отражение реальности, действительности. Ты, мол, спишь, а мозг перерабатывает полученную днем информацию, передумывает сто раз одно и то же, показывает иногда, на чем зациклился, чего опасаешься... Вот. Вроде, не думал же еще об этом? Вроде, опасности никакой не было еще?
   А может, это просто, как в книжках - чужой сон? Бывает такое в жизни?
   Иеро медленно приоткрыл глаза, привыкая к солнечному свету, воробьиному гаму за открытой дверью балкона, каким-то шумам неподалеку. Это не больница, значит бой точно был во сне. Но это и не гостиница. Гостиничный номер был гораздо шикарнее и больше комнаты, в которой он спал на потертом диване, не раздеваясь, как был.
   Подпоили чем-то? Вроде, нет. Не чувствуется никаких последствий отравления. И какой смысл, если руки - он поднял руки к лицу, покрутил перед собой - не связаны. И пистолет... Ему же дали пистолет - точно!
   Повернул голову в сторону, и увидел его на тумбочке возле дивана.
   Руки не связаны. Оружие в наличии. Ничего не понятно.
   В голове было чисто и пусто, как после долгого страшного запоя, когда теряешь последнего друга или вдруг исчезает самая настоящая и на всю жизнь вечная любовь, и у тебя опускаются руки, и ничего не хочется и не можется. Только вино, ослабляющее боль, делающее эту боль тупой, как будто бьют тебя палкой по голове, но на голову намотана пуховая подушка. Удары, вроде, чувствуешь, да вот не больно совсем, как издали. Вино? Было вино, значит? А повод?
   Он прислушался: где-то рядом звякала посуда, лилась вода, о чем-то негромко разговаривали двое.
   - А еще у нас там внизу, в подвале, есть своя столовая. Чужие, с улицы совсем, туда просто не попадают, только свои, из нашего корпуса. Так там очень смешно бывает. Порции же большие такие, а если девушке какой не нужно много, то тогда дают полпорции. Вот полпорции для девушки - в самый раз. Подходишь с подносом на раздачу, а девочка там кричит повару, например, "плов-мальчик, суп-девочка!". Смешно-о-о...
   - А мальчики, значит, всегда полностью съедают? Потому и "плов-мальчик", если полная порция?
   - Ну, да... У мальчиков целлюлита же не бывает!
   - А у девочек - бывает, значит? Ну-ка, ну-ка, где он тут у нас, этот злопастный целлюлит - болезнь века...
   Сквозь веселую возню на кухне она шипела вполголоса:
   - Тише ты, гость проснется!
   Гость смущенно откашлялся, не поднимаясь с дивана.
   Память ожила.
   Это Карл там, убийца с лицензией. Такие тут странные порядки - убийца, преступник вроду бы, но на свободе и даже с лицензией на убийство. Он увел его с рынка. Сначала спокойно, медленным шагом, вальяжно приобняв за плечи. Потом толкнул в какой-то темный переулок, прихватив за рукав, заставил пробежаться. Снова резкий поворот. Какая-то щель между домами.
   Карл прижал указательный палец к губам. Тишина и молчание, мол. В правой руке у него оказался спрятанный до того под шляпой большой черный пистолет. Вытянув руку вдоль стены в сторону светлой улицы, вслушивался, приоткрыв рот. Потом пистолет нырнул куда-то подмышку, а Карл, показав пальцами, как осторожно и тихо надо двигаться, повел Иеро какими-то длинными проходными дворами, пустырями, снова узкими щелями - кто так строит? И кто так ломает? Местами только стены, а между стенами - заросшая крапивой и бурьяном поляна. Ямы какие-то черные по краям. Вонь прогоревшего давно и намокшего костра. Какие-то обрывки бумаг, тряпки под ногами. Грязь.
   - Что тут за адище? - пробормотал Иеро.
   - Не адище, а скорее, чистилище.
   - Вы католик? - удивился.
   - Почему сразу - католик? Нет Я убийца. С официальной лицензией, между прочим.
   Вот так на бегу и познакомились.
   Влево, вправо, опять влево... Иеро уже не представлял, где находится. Только по солнцу узнавал, что вот где-то там река, а вот там, выходит, вокзал, которого на самом деле нет. Это уже выяснилось позже, когда дошли.
   Очередной поворот, очередная темная подворотня и неожиданно тихий пустынный уютный двор, ограниченный стоящими углом двумя кирпичными пятиэтажками. Присели на качели. Долго сидели и смотрели по сторонам.
   Потом Карл повел к ближайшему подъезду. Поколдовал над замком, с писком отворилась дверь. Вверх по темной лестнице мимо грязных окон и пожженых окурками подоконников. На самом верху остановились. Карл приоткрыл рамы - окно было не закрыто и не забито, как обычно бывает. За окном, совсем рядом сбоку - стена второго дома, примыкающего углом. Кухонное окно, из которого вкусно пахло свежей едой, какая-то рыжеватая девушка, смотрящая вниз. Она молча подвинулась в сторону, а Карл, шагнув широко и бесстрашно с подоконника, оказался рядом с ней. Махнул рукой, приглашая, спрыгнул в кухню. Когда Иеро, заколебавшись на миг, повторил этот трюк, Карл уже сидел на табуретке. Представил:
   - Это Мария, моя жена. Это вот наша квартира. Располагайся, гость. Кстати, скажи, как к тебе обращаться? Хотя, погоди. Лучше пока не знать настоящего имени - назови любое. Мало ли что.
   - Иеро, - чуть подумав, сказал Иеро. - Пусть тогда пока будет Иеро. Все равно это все знают.
   - И вот тогда еще.
   Карл протянул ему пистолет.
   - У нас тут положено взрослым людям ходить с оружием. Потому что все должгы быть равны. А без пистолета ты не человек, выходит, а лох. И тебя можно по-разному - того. Вплоть до, сам понимаешь. Бери, бери. Он старый, но чистый. Запасной, так сказать. Вот и карточка на него.
   Иеро умело извлек магазин, щелкнул затвором, руками и головой узнавая оружие. Вот теперь у него есть настоящий пистолет.
   Вон он - на тумбочке в изголовье лежит.
   А это, значит, Мария, ее голос был слышен - она еще где-то в ратуше работает. Или в мэрии... В общем, в администрации местной. У них вот эта самая квартира, где он сейчас. На кухне у них сидели втроем и разговаривали, обедая после прогулки на рынок. Был борщ - так они называли этот странный красный овощной суп, было еще вкусное жареное мясо. Жирное перченое жареное мясо с овощами. И была водка. Холодная и прозрачная, совсем не вкусная. Но ее и пили не для вкуса, не медленными глотками потихоньку после еды, медленно разговаривая, побалтывая высокими стаканами, в которых звякает постепенно тающий лед... Кстати, а это воспоминание откуда? Где так странно пьют водку? Что вообще происходит и почему так странно и выборочно работает память? Зачем вообще и откуда он приехал в этот самый Райхштадт? В Мир-город этот - зачем? И приехал ли? Карл ведь говорил, что нет никакого движения по железной дороге. На вокзале - второй городской рынок. Так может, все это какой-то длинный и утомительный сон, а он, Карл Иероним Фридрих фон и так далее... Какое, кстати, странное имя. А им я назвался как раз вторым именем.
   - Проснулся, гость? Выходи на кухню, - махнул от двери рукой хозяин. - Будем еще разговаривать. Будем настоящее с будущим обсуждать.
   - Какое еще будущее? Какое, так его и перетак, будущее? - простонал, картинно напоказ хватаясь обеими руками за голову, Иеро. - Чем ты меня напоил, убийца?
   - Но ты все еще жив, - резонно отметил тот. - Значит, питье было правильное.
   - Правильное, правильное...
   Он прикрыл глаза ладонью в жесте отчаяния и боли, застонал напоказ:
   - Кто я? Где я?
   - Ты - наш гость. Мы живем в Мир-городе, в Райхштадте, если по-новому.
   - К черту подробности! На какой планете?
   Карл смеялся, хлопал в ладоши:
   - На нашей, на нашей. Планета Земля, ноль тринадцать в тентуре, налево от Большой Медведицы.
   И все слова казались знакомыми, такими, по которым опознают свой - своих.
   - Все в порядке, гость?
   - Да? А этот кошмар?
   - О! Тебе снился сон? - заинтересовался Карл. - Чей? Расскажешь? А то все скрывают обычно - не принято, мол...
   С тем туманом в город пришли чужие сны. Вернее, они были не совсем чужие, не со стороны откуда-то, не из космоса. Как раньше бабки говорили, укладывая внуков спать у себя на стареньких скрипучих уютных диванах:
   - Спишь на новом месте, приснись жених невесте, а невеста - жениху.
   И говорят, некоторым даже снилось такое, наговоренное. Мальчикам - невесты, девочкам - женихи. А теперь любой сон не в своей постели мог оказаться чужим. Системы не было, поэтому психиатры и психологи не могли сказать, что и откуда. Но поначалу очереди к ним выстроились большие. А еще психиатров возили на черных машинах ночью в самые богатые семьи. Потому что случалось всякое, о чем не всегда можно было поговорить даже с близким человеком. А вот с врачом, да еще предупредив, что тот, кто болтает, долго не живет, как и вся его семья, можно было и поговорить. Без свидетелей, один на один. Хотя, что там, казалось бы, страшного, если приснился мужику сон его любовницы? Уснул он у нее, понимаешь, сразу после успешного и приятного дежурного секса. Вот и приснился ее сон. А теперь с женой просто не может. И с любовницей - тоже теперь не может. Все ему видятся огромные негры и всякая такая фигня... Такая вот, в общем...
   Было это или не было - теперь никто точно не скажет. Где те психологи и психиатры? Ищи-свищи... Но так говорит народ, что были случаи самые разные и самые странные. И именно женские сны мужчинам приснившиеся - оказались страшнее всего.
   Выход нашелся быстро и самый простой: спали теперь только в своих постелях. На привычных местах. Дома. Меньше стали ходить по гостям. Режим вдруг появился. Порядок какой-то. И если в разгар дружеской пирушки кто-то, взглянув на часы, поднимался из-за стола, все понимали, кивали сочувственно: режим, понятное дело. Мужику идти надо домой. Далеко идти. Спать пора ложиться.
   Кстати, и компаний пьяных на улицах, может, потому и не стало? А может, и не только потому...
   ...
   Иеро пил чай, макая толстые пышные блины в сладкое сгущенное молоко. Когда он попробовал есть блины привычно с помощью ножа и вилки, хозяева посмеялись, но по-доброму. И научили, как правильно. Свернуть трубочкой, макнуть в блюдце, откусить, запить чаем. А руки, смеялись они, потом помоешь. Разве так трудно руки помыть? На воду пока лимитов не вводили. На реке стоим, не в пустыне Сахаре.
   - А почему - Сахаре? - заинтересовался гость.
   Его многое интересовало, и вопросы возникали один за другим по самым разным поводам. Вот и тут - почему, собственно, Сахара, а не Калахари какая-нибудь для примера или Кара-Кум?
   - Ну-у-у..., - Мария посмотрела на Карла, ожидая помощи; тот только плечами дернул. - Ну-у-у... Просто. Так всегда говорили - как в Сахаре. Это не политическое какое-нибудь и не география. Со школы, наверное.
   - Ага, ага, - покивал Иеро. - А насчет снов, кстати, это ведь очень интересно. Это исследовать надо такое явление. Ученые нужны. Потому что с точки зрения научной такого быть просто не может. Ну не смотрят нигде и никогда чужих снов. Сон - это ведь в твоей собственной голове, а не откуда-то снаружи. Не выходит он из головы наружу лучами ии волнами, не сохраняется где-то, не отражается назад, не попадает в чужой мозг. Тем более сон, которого еще никто не видел. Не бывает такого... Не зафиксировано.
   - А туман такой бывает, как у нас?
   - И тумана такого не бывает. Вот еще и его надо как-то исследовать и понять. И мне кажется, я тут дя этого и нахожусь. Наверное.
   Он скатал еще один блин, посмотрел на банку сгущенки - можно, мол? Маша сама щедро через край налила ему в блюдце густую желтоватую массу, слизала каплю с края.
   - Ты ешь, ешь. Гостя накормить надо - потом только с ним разговаривать. Это меня еще бабушка учила, когда я совсем маленькая была.
   Карл сидел на подоконнике, поглядывая иногда во двор, покачивал ногой, что-то прикидывал, рассчитывал, рассматривая гостя. Наконец, заговорил:
   - А как ты себе дальше думаешь? Ну, в смысле - в гостинице жить и по городу шастать, что ли? Так тебе просто так никто не позволит. У нас тут, знаешь, бездельников не любят.
   - А туристов?
   - Вот туристов, наверное, любят. Только нет у нас никаких туристов, и уже давно. Я же тебе объяснял, лунатик ты наш, что не ходят к нам поезда. Вот как война закончилась - если она где-то там закончилась, кстати - так и все. Мы тут сами по себе. К нам никто - от нас никто. Как на острове.
   - Почему - лунатик? - поднял голову Иеро.
   - Потому что, как с Луны свалился. Откуда-то появился. Порядка не знаешь. Понятий не знаешь. Какое-то время я тебя прикрыть еще смогу, раз большие люди просили за тебя, но не всегда же! Что ты сам-то умеешь? Вон, кстати, Маша может помочь с трудоустройством, если что.
   Иеро доел, аккуратно держа жирный блин одной рукой, допил чай - он предпочел бы кофе, но тут пили чай. Сходил помыть руки. Вернулся, сел снова на свое место. И только тогда начал перечислять:
   - Могу биться на шпагах, рапирах, саблях в пешем и конном строю. Стреляю из всего, что дадут. Вот из этого тоже стреляю. Могу командовать полком. Так мне кажется, что полком. Может, я военный? Честно - ничего ведь не помню! С водки твоей, наверное.
   - Да-а, трудно с тобой будет. Военные нам тут пока не нужны. А стрелков и своих хватает. У нас теперь, считай, каждый - стрелок. Что еще можешь, что знаешь?
   - Языки знаю. Только устный перевод! - тут же поднял он палец, останавливая обрадованную Машу. - Только устный. Грамматики совсем не знаю. Или просто не помню. Я вообще сейчас почему-то совсем мало о себе помню. Может, я после болезни какой?
   Он посмотрел на хозяев немного растерянно. Развел руками.
   - Нет, - решительно отмел Карл. - Нет у нас таких болезней, что вот так память теряют.
   - А эта, как ее, ретроградная амнезия?
   - Ого! Какие слова знаешь! Образованный, значит? А историю, философию всякую, политологию - знаешь?
   Иеро прикрыл глаза, перебирая всплывающие и снова гаснущие на периферии сознания воспоминания.
   - Средние века - хорошо, кажется. Военная история в целом - тоже. Политология... Социология, скорее. Я даже не представляю, что у вас сейчас называют политологией.
   - Так я тебе скажу, где мы тебя пристроим, - хищно заулыбался Карл. - Скажи, Маш!
   - В школу! Да, в школу! - захлопала та руками.
   Потом задумалась:
   - А жить-то где?
   - А где жил, там и будет. В гостинице. Мне показалось, ты говорил за обедом, что у тебя там уже все оплачено?
   - Ну, вроде так...
   - Гость города, значит? Ну-ну... Кстати, подумай на досуге, с чего это ты весь из себя наш гость и кто ты вообще, что "гостем" объявили. Я вот такое впервые в жизни вижу, чтобы на рынке так уважительно к "шляпнику" отнеслись. Неспроста это. Ой, неспроста.
   - Ага. И сон этот...
   - Ну, сон, как сон. Это как раз чисто профессиональное, да. Раньше я ведь почти ничего не боялся. И никого. Стрелял спокойно совершенно. И спокойно потом уходил. Это теперь у меня какая-то боязнь появилась: приходится каждый раз себя заставлять, переступать через что-то. Потому что ждут меня дома. Потому что прирос к дому. Потому что Мария. Вот и смотрел ты, выходит, мой сон.
  

***

  
   Не понял. Что, собственно, плохого в моей работе? Я - уважаемый член общества. Я выполняю нужное и важное дело. Как ассенизатор какой-нибудь. Грязная работа, да. Но как без нее? Все знают, к кому можно обратиться, если что. У меня даже лицензия есть, хоть теперь она уже и не сильно нужна. Как там было написано у политэкономов древности? Общественная необходимость, прибавочная стоимость... Ну, там насчет того, что товаром может быть только то, что необходимо обществу. И общество назначает цену через рынок. Вот, мой труд, ясное дело, необходим обществу. Нет, я не миллионер - у нас тут город не очень большой, хоть и называется помпезно. Кстати, обратили внимание, да? Это мы сами его так переименовали после войны. Всем народом, сообща. Ну, а как еще? Раз все равно ничего вокруг нет. Раз никуда отсюда не выбраться, и никто сюда не попадет. Значит, это наш особый мир. Затерянный такой, как в книжке. И мы живем в этом самом мире - вот он и Райхштадт. То есть, Миргород, если по-старому.
   Так вот - об общественной необходимости и целесообразности и прочем. Есть здесь спрос на мои услуги? Есть. Стоимость моих услуг покрывает мои затраты? Вполне. Услуги мои ценятся и уважаются? Еще как! Так в чем тогда ваш вопрос? Что не так с точки зрения какого-то закона и чьей-то морали?
   Полиция? Какая полиция? Нет у нас такого. И милиции никакой нет. И национальной гвардии. Я уже и не вспомню точно, когда такое было... Хотя, нет, помню, конечно, но смутно, очень смутно. Как в том анекдоте: тут помню, тут не помню.
   В общем, вы меня не пугайте и не путайте: я работаю по найму. Договор, заказ, авансирование, исполнение договора, окончательная оплата. Как любой работник любого труда. Что вам тут не нравится? Все по нашему закону и по понятиям. Если есть спрос - всегда рождается предложение. Ну, и наоборот, конечно.
  
  -- Глава 7. Комарики
  
   - Я не знаю точно, на что вам сдались эти знания, но раз уж мне это поручили, проведу небольшой ликбез.
   Этот преподаватель был невысок и откровенно тощ. Именно не спортивная худоба марафонца, а нездоровая бледная в костяную желтизну тощесть. "Бледня - бледней" - говаривала о таких бабушка Соня, что стояла с цветами, уже никто не помнит с какого года, внизу у ступенек вокзала.
   - Итак, нож. Это вам не плоская железка с острым краем. Не отвертка, которой, кстати тоже очень удобно пырять. Ну, и конечно, не ваш любимый пистолет. Главное отличие ножевого боя от пистолетного - это как раз необходимость уметь обращаться с ножом. Не говорите мне тут сейчас, что и пистолетом надо уметь пользоваться. Пользоваться - да, как и зажигалкой, ключом от замка, отверткой. Но пистолет при этом - всеобщий уравнитель. Огромный громила и маленький мальчик - они оба одинаково равны перед пистолетом. Нажать на спусковой крючок может безногий инвалид или просто дебил, которого обучили с трудом одному единственному - именно дергать этот самый спусковой крючок, да плавнее, плавнее. Самый хилый мозгляк может легко подстрелить самого сильного, быстрого и умелого противника. Но с ножом и вообще с любым холодным оружием все совсем не так. Если вас прямо сейчас, как в фантастическом романе, отправить в Средневековье, когда каждый, скажем так, "культурный" человек просто обязан был уметь фехтовать, то что бы вы там смогли со всеми своими знаниями и нынешним опытом? Что?
   - Но ведь шпага - это все-таки не нож, - неуверенно сказал кто-то из здоровых молодцев, пышущих жаром после коллективной беготни за мячом.
   Для сплочения и укрепления связей между курсантами в школе применялись в основном футбол и баскетбол. Говорят, когда-то, в целях сближения с одними странами и наоборот, размежевания с другими, в школе вводили регби. Не прижилось. Слишком травмоопасным оказалось.
   - Нож, конечно, не шпага, тут вы правы. Но ведь ножом можно колоть, как шпагой, как копьем, любой заточкой, хоть арматуриной какой-то. Так что он тоже колющее оружие. А вот умелый ножевик чаще и успешнее пользуется лезвием. Не удар, как гвоздем в стену, но разрез - вот главное в ноже. Удар, укол - это вон еще можно осиновый кол в грудь вампира, как в кино. А порез, ровная линия, разваливающиеся мышцы, обрубки сухожилий в ране, кровь струей из артерии, внезапная слабость противника, его стекленеющие глаза... Кхм... Да. Вот. Кстати, напомню специально, что резать горло надо всегда с противоположной от себя стороны. Иначе зальет с головы до ног - потом не отстираться.
   Он помолчал, покачался, перекатываясь с пяток на носки и обратно, задумавшись. Продолжил:
   - Вы у нас этакие пистольерос, ганфайтеры, так сказать - вам надо точно знать лишь одно: увидел человека с ножом в руке - сразу стреляй. Драться на ножах с тем, кто умеет это делать, я вам просто не рекомендую. И проверять, действительно ли он умеет что-то, этот ваш внезапный противник, тоже будет некогда. Достал нож - стреляй его сразу. Любой нож. Тут уж не до выбора.
   - И складной, который прямо из магазина?
   - А вам, конечно, будет приятнее чувствовать, что вас убивают с полным соблюдением закона и законно приобретенным в магазине складным ножом?
   - А вы нас учить будете, как ножи метать? - крикнул кто-то из весельчаков от задних столов.
   - Сначала научимся кидать ваши пистолеты. Стоишь этак за углом, потом высунулся, посмотрел, где противник, и пистолетом в него, пистолетом, прямо в башку! Пистолет тяжелый, крепкий, сразу свалишь, если удачно попадешь.
   - Смеетесь... А в кино всегда ножи кидают. Бесшумно и смертельно получается. Очень удобно.
   - В кино. И в цирке еще. Кто у нас тут циркач? В кино с пистолетом от роты гвардейцев отбиваются. И что? Нет, я вас поучу, конечно. И удару, и разрезу, и постановке корпуса, и хвату разному. Хотя бы для того, чтобы понимали, кто перед вами стоит и как держится. Но толку все равно будет - самый чуть. Нож надо учить годами. И пользоваться им годами.
   - А еще ведь цыгане...
   - Ну-ну... Вы мне немного и про Деда Мороза порассказывайте.
   - А как вы относитесь к серрейторам?
   - Пила хороша, чтобы перепилить хрящ или сухожилие. Для боя она практически не нужна. Еще вопросы есть? Нет? Тогда идем на площадку, смотреть и учиться. Кто тут у вас старший?
   - Класс, смир-р-рно! Справа по одному - на спортплощадку!
  

***

  
   Какой-то кошмарный сон одновременно вяло и тяжело, и при этом болезненно и тошно тянулся и тянулся без конца. Было то невозможно душно до больного скользского пота, и влажная подушка почти не холодила бритую голову, то становилось вдруг холодно до мурашек по коже и ледяных ног. Кто-то невидимый в темноте что-то долго и упорно спрашивал. Монотонно, раз за разом повторялись вопросы. Карл не понимал, что именно, что же такое у него спрашивают, потому что в ушах стоял какой-то невыносимый тяжелый гул. Так бывает иногда во сне, когда не можешь поднять руку или шагнуть, или просто открыть глаза, или вот - совсем не слышишь, не разбираешь слов. Но при этом, не понимая вроде бы ничего, он что-то отвечал, не слыша за этим гулом собственного слабого голоса.
   Диалог был длинным и утомительным. Медленно, но верно начинала болеть голова - от лба, от той точки, что между бровями, в стороны, все шире, потом от висков назад, к затылку. Голоса менялись, становясь то ниже, то выше, то громче, то тише. Вопросы продолжались. Гул в ушах ослабевал и усиливался волнами, иногда вызывая нестерпимый зуд глубоко в черепной коробке.
   Карл внезапно проснулся. Он лежал на спине в своей кровати в гостиничном номере. В комнате было светло. Из окна прямо в глаза светила полная луна. На черном предутреннем небе - ни облачка.
   "Сон", - с удовлетворением подумал он. - "Всего лишь сон. Просто ночной кошмар. Это все из-за полнолуния, наверное".
   Что-то кольнуло руку, сразу поплыло холодом вверх, к плечу и в шею. Свет луны вдруг приблизился, колеблясь. Начало неудобно светить прямо в левый глаз. Потом - в правый. А голова не поворачивается. Это опять сон?
   - Он готов отвечать, - раздался голос откуда-то сбоку и сзади.
   - Хорошо. Итак, продолжим...
   Голоса сливались, путались, свивались в тугой канат, как будто тянущийся откуда-то из позвоночника и монотонно подергивающийся в такт речи.
   Ночной кошмар продолжался.
   И не проснуться никак, не выплыть.
   ...
   - Двери не припираешь ничем, на замок и задвижку не закрываешь - это как понимать? Все же не у себя дома спишь, а в гостинице, в публичном, так его, месте, - ругался, скрипя паркетом, внезапный по утреннему времени убийца. - Вот, предположим, заказали бы тебя мне. Контракт такой. И что? Вошел без стука, сделал дело без шума, вышел без скрипа. Еще и дверь закрыл бы и повесил бы ярлык, что "не беспокоить". И когда бы нашли твой хладный труп? Хорошо, если к вечеру. А то и через день-два.
   Иеро уже проснулся, но все еще лежал, постепенно осознавая себя, свое положение, свое имя и свое место. Это гостиница. Его номер. Его кровать. Вон там дверь, вот тут справа - окно, за которым большой и странный город. Он - Карл. То есть, для здешних Иеронимус Вандерер. Так записался в книге и так уже представился неоднократно. Не перепутать - Иеро, Иеро Путник. Если по-местному.
   - Ну, ты вставать собираешься, или мне так тут и ходить вокруг тебя кругами?
   Иеро откашлялся, собираясь с мыслями, спросил, медленно ворочая языком:
   - Что ты тут вообще делаешь, мой спаситель?
   - Спаситель давно умер и воскрес, и исчез, - на ходу кинул Карл, заглядывая во все углы. - А я как раз наоборот, совершенно по другим делам, чтобы не воскресали... Кстати, а ведь нормальный номер у тебя. Все, как положено. И ванная такая большая, вместительная, и прихожая есть, и окно в правильную сторону. Мне здесь даже нравится. Сам бы так пожил.
   - Как ты тут оказался? - слабым голосом спросил Иеро.
   - Знаешь, мне теперь кажется, что ты моя главная головная боль. Опять пришли люди. От других людей. Очень уважаемых людей. И сказали, что гостю города нужна моя помощь. Назвали гостиницу и твой номер. И вот я поэтому не сплю утром, и не работаю, если надо, а как дурак иду в эту самую гостиницу. Поднимаюсь на второй этаж, захожу, не постучавшись... Кстати, ты почему не закрываешься?
   - Да закрывался я! - буркнул недовольно, пытаясь подняться, Иеро.
   И рухнул опять на кровать - так закружилась внезапно голова, и замутило, замутило, выворачивая внутренности, подкатывая едким и скользким комком к горлу, обжигая горечью язык.
   - Ты чего это, приболел, никак? Оп-па...А это у нас еще что такое?
   - М-м-м..., - только и мог промычать, стараясь покрепче сжать челюсти, хозяин номера. - М-м-м...
   - Что это за гадость? - все напористее продолжал Карл. - Ты наркоман, что ли, гость города? И я, что, должен помогать какому-то вонючему наркоману? Да пошли они, эти уважаемые люди!
   - Я. Не. Наркоман, - с большим трудом и с остановками полушепотом смог, наконец, выдавить Иеро.
   Он с удивлением смотрел на вдруг заболевшую руку: по вене на левой почти от запястья и до локтевого сгиба шли красные точки уколов и желтые пятна кровоподтеков.
   - Ага. Конечно. Просто комарики покусали, да?
   Участливый такой. С улыбочкой. Вот только улыбка у него неприятная. Не широкая, во весь рот, а как будто натягивает все время губы на зубы, прячет их. Как будто зубы больные или вовсе нет их просто. Иеро поймал себя на мысли, что с интересом рассматривает лицо стоящего напротив наемного убийцы и анализирует мимику. Может, он сам какой-то психолог и приехал сюда по работе? Все-таки что-то не так в этом мире. Не вспоминается никак все, что было до поезда. То есть, ничего не вспоминается. Да и сам поезд тонет в каком-то тумане.
   Мысли перекатывались свинцовыми шарами - тяжело и медленно. Как во время тренировки в воде: стоишь по грудь и отрабатываешь удары. Левой-правой. Левой-правой. А рука движется еле-еле, хоть и напрягаешься изо всех сил. Вот еще интересное дело - откуда в голове о каких-то тренировках в воде? Где и когда это было?
   - А-а-а... Не комарики это, не комарики, - бормотал, поворачивая и ощупывая руку Карл. - Так, говоришь, дверь закрывал? Точно закрывал? Ну, да, конечно. Тут уже не вспомнишь ничего. Мозги-то, как - работают? А? Ты говори, говори, а то вид как у недоумершего или недоубитого. Зеленый ты какой-то, дружище Путник. Ну? Чего вдруг замолк? Спроси у меня что-нибудь!
   - А что у тебя с улыбкой, Карл? - почти прошептал, сам удивляясь своей слабости, Иеро.
   - Не понял...
   - Ну, вот, обычно улыбаются вот так, - он попытался улыбнуться, показывая зубы до десен. - А ты будто губы на зубы натягиваешь, прячешь их.
   - Я в школе работал. Тебе не понять. Там ко всем - исключительно одинаково и единообразно. И даже улыбка - только так, - он крепко сжал зубы и раздвинул в стороны углы рта.
   - Жуть какая!
   - Ничего, ничего, школьники уважали. И учителя - тоже. Ты полежи пока, сил наберись. Я сейчас, я быстро, - он скрылся за дверью, аккуратно прикрыв ее до тихого щелчка.
   А вот по лестнице слетел на первый этаж, как слетает коршун на цыплят - стремительно, неотвратимо, страшно, и совершенно бесшумно. Так страшно, что стоявший за стойкой хозяин - он же дневной менеджер, шарахнулся в сторону и сбежал бы подальше отсюда, да поздно уже было сбегать. Уже стоял перед ним худой и страшный не по внешности, а оттого, что знали все, кто он. Уже смотрел прямо в глаза, а правая рука лежала глубоко за пазухой, наверняка держа какой-то тяжелый и очень опасный предмет.
   - Приходили ночью?
   - Приходили, а то как же! У нас ведь тут не забалуешь.
   - Ты вызвал? - левая рука прижала хозяина к стене.
   - Никак нет! Да они сами заранее предупредили, что будет, мол, гость. И тут вот пришли опять же сами. И вообще - кто же сам их зовет? Дураков-то сейчас нема!
   - Долго были?
   - Так меня же самого не было. Передавали, ну, кто ночью смотрел, что чуть не до самого утра.
   - Что делали?
   Вопросы были короткие, тяжелые, как будто стучал кулаком прямо в лоб, спрашивая.
   - Разговаривали. Нет-нет, ничего такого не было. Ни криков, ни драки никакой, ни шума подозрительного, если вы об этом... Просто разговаривали.
   Карл постоял, рассматривая в упор приземистого и какого-то потертого в форменном своем коричневом обмундировании хозяина.
   - Я тебя знаю?
   - Думаю, мы не знакомы.
   - Нет, я тебя знаю. Ты Петро, дядя Марека Кузнецова. Я его в школе учил. А отец его, брат твой двоюродный, мент бывший - теперь серый страж. Так?
   - Прошу прощения, - выпрямился и поднял подрагивающий подбородок повыше хозяин гостиницы. - Мы не знакомы. Меня зовут Петр Кузнецки, к вашим услугам.
   - Ну-ну... Петр, значит. Удачное ведь имя, да? Менять практически ничего не надо. Пусть так. Но вот что я тебе скажу, Петя, твой гость прямо сейчас съезжает. Петя, - еще раз специально выделил он имя. - Вызови нам такси. Сколько там заплатить надо?
   Петр с важностью повел рукой над стойкой. Плавно, как танцор в балете и важно, как аристократ в ресторане:
   - За нашего гостя уже оплатили. И не спрашивайте, кто. Все равно не знаю. Да и знал бы...
   Карл так же легко и быстро поднялся обратно в номер. Иеро уже сидел, держась руками за кровать.
   - Ну, как, полегчало немного? Давай-ка, мы тебя в душик, в душик. В прохладный душик, - опять забормотал, засуетился Карл, закидывая одну руку приезжего себе на плечо, поднимая его, делая с ним первые шаги. - Ну-ну, видишь, все уже почти в порядке. Сейчас освежишься немного, потом мы с тобой по городу покатаемся. Квартиру тебе сегодня снимем. У нас тут квартиры есть свободные, есть. Бабушки у вокзала всегда с ключами стоят. И тебе найдем, что поприличнее. С железной, понимаешь, дверью, с двумя замками, с засовом внутренним обязательно. С тяжеленьким таким засовчиком. Ишь, комарики ночные какие злокусачие... Ох, дождутся они геноцида и насильственного умиротворения...
   - Скажи, Карл, - тяжело дыша, спросил Иеро, уже закрывая дверь ванной. - А на что живут ваши гостиницы? Вот я, смотри, сейчас съеду. И до меня вот тоже. На что они живут? Ведь не одна у вас гостиница, я по карте смотрел.
   Карл постоял под дверью, прислушиваясь к шуму воды. Потом походил по номеру из угла в угол. Посмотрел в окно, прислонив лоб к холодному стеклу. Протер стекло подхваченным с тумбочки полотенцем.
   - Ишь, уже вопросы задает. Значит, мозги работают. Значит, оживет, - бормотал он сам себе, как часто делают люди, привыкшие быть в одиночестве.
   Он уже давно не был одиночкой, но привычка въелась, и задумываясь, он проговаривал свои мысли вслух, вроде как обкатывал, выстраивал по ранжиру, потом сам же смеясь над собой. - Ну, и на что у нас живут гостиницы... На что живут? На деньги, на плату. Вот, ты же живешь тут - платишь. Или кто-то заплатил за тебя.
   Он замолк, прислушался к звукам в ванной, подошел к двери, стукнул легонько:
   - Ты там как?
   - Нормально, - через паузу вымучил Иеро. - Уже лучше, спасибо.
   - Ты зови, если что. Не стесняйся тут. Нечего тебе стесняться. Свои люди, в сущности. Уже почти родственники. Осталось тебя женить тут у нас, и на свадьбе твоей посидеть шафером.
   За дверью шумела вода. Гость не слышал его бормотания под нос. Да Карл и не ждал ответа. Голова была занята заданным вдруг очень странным вопросом: на что живут гостиницы? Неужели на налоги? От города, то есть? Но, вроде, не было ничего такого. И если подумать - какой смысл держать нерентабельное хозяйство? Или эти гостиницы с чего-то, с какого-то смешного случая вдруг рентабельны? И вот интересно еще: это ведь гость наш такое спросил. А ему вот лично даже и в голову такие вопросы не приходили. Ну, вывески. Ну, гостиницы. И что такого? У него - своя работа. И у каждого в городе своя работа. Так с чего вдруг такой вопрос? А потому что приезжий. Хотя, вот же поезда не ходят, дорог никаких нет, а он - приезжий. Да не просто так, а еще гость города, понимаешь. Ходит, как с Луны свалившийся, смотрит, улыбается непонятно, вопросы разные задает. Конечно, некоторых такое раздражает. Не может не раздражать. Некоторых. Не его, конечно, не Карла. Он спокоен.
   - Мы бодры, веселы, - продекламировал он вполголоса, шагая снова к окну, за которым бибикнул автомобильный сигнал. - Ага, нам, кажется, пора.
   - Нам пора, - крикнул он громко, чтобы приезжий услышал, и стал сваливать в открытую кожаную сумку, стоящую возле кровати, все разложенные на столе вещи.
   Уже на выходе, отведя приезжего к машине, но не усаживая пока - мало ли что, Карл вернулся назад и успел еще спросить этого, как его, Петра:
   - Слушай, дядь Петь, а на что вообще живет твоя гостиница? Вот я сейчас постояльца свезу - на что жить-то будете?
   Полноватый и потертый Петр выкатил грудь колесом, сжал тонко губы, а потом ответил строго, стараясь не смотреть в глаза:
   - А это - наша работа и наше дело. Понимаете? Наше дело. Я же вас не спрашиваю о вашем? Вот и вы не спрашивайте. Все равно не скажу. Потому что не положено.
   Ничего. Ишь, храбрится, а в глаза-то не смотрит. Сказал бы, как миленький, если бы Карлу это было очень надо. Или если бы заказ на то был. А так... Ну, в своем праве он. По понятиям-то.
   А приезжий этот тоже не молчал. Ожил вдруг, разговорился. Вот и шептал негромко на ухо Карлу, пока ехали к вокзалу, пока договаривались насчет квартиры, пока ехали по новому адресу, пока поднимались вверх по лестнице:
   - И машины у вас тут откуда, если туман вокруг? Новые машины - я же видел. А бензин для машин? А запчасти, если вдруг поломается? Мастерские же есть ремонтные. Вот еще насчет одежды думаю. Магазины стоят по улицам. Торгуете всяким - откуда все это? Ты не думал, понимаю, у тебя работа не с товаром связанная. А теперь подумай и скажи - откуда все это? Вот эти бабки у вокзала с ключами - что они там стоят? Раз поезда все равно никуда не ходят? И еда - не огородами же живете. Овощи - это еще ладно, в теплицах можно. Хлеб - это мука, это зерно. Где у вас тут зерновые? Рынок огромный, да и не один. Товар на рынок машинами - это я видел. А на машины эти он откуда попадает? Неужели со складов? Неужели такие безразмерные и вечные, как туман, склады?
   - Слушай, - сказал Карл, когда захлопнулась дверь, и засов на всякий случай лязгнул, становясь в пазы. - Слушай, ты сегодня прямо такой разговорчивый. Это просто болезненное что-то. И вопросы такие задаешь. Странные вопросы. Не должен нормальный человек думать, откуда хлеб в магазине. Нормальный человек задумывается, когда хлеба в магазине нет. А ты, выходит, не совсем сейчас нормальный. Ну, я же говорю - лунатик какой-то. Но ничего, ничего, поживешь тут, откормишься, оздоровеешь. Будешь, как все. Нормальный.
   Упавший в кресло напротив старого телевизора Иеро наблюдал с улыбкой за Карлом, который, проговаривая все это, методично двигаясь по кругу проверял все двери и окна.
   - А я, может, и не хочу, как все. Мне бы - как мне, понимаешь? Вспомнить для начала - все. Вспомнить себя. Понять смысл. Вот зачем я тут?
   - Ну-ну. И тут тебе помогут. Ты вт только свистни. Набегут, вопросы будут задавать - все вспомнишь. Даже то, чего не было.
   В дверь громко постучали.
   - Мы кого-то ждем? - вскинул брови Карл, вытягивая из-за пазухи оружие. - Твой пистолет где?
   - Где-то в сумке.
   - Черт побери! Я же говорил - всегда держать при себе!
   Он на цыпочках подошел к двери, прислушался, показав из коридора Иеро один палец, потом рывком дернул засов и пнул дверь, которая тяжело, но без скрипа откинулась, чуть не задев отпрянувшего паренька лет шестнадцати.
   - Господин Карл, - затараторил тот, глядя в круглый зрачок большого черного пистолета. - Вам посылка. Вот. Тут вот расписаться.
   Карл молча взял его за шиворот, завел в прихожую, посмытривая вверх и вниз по лестнице, запер дверь и только после этого тихо спросил:
   - Ты один?
   - Один.
   - Кто послал?
   - Так ведь...
   Паренек протянул перевязанный шпагатом пакет наподобие большой книги. На узле красовалась большая сургучная печать с гербом города.
   Быстро расписавшись в квитанции и выпроводив нежданного гостя, Карл задумчиво разрезал упаковку вынутым из кармана ножом.
   - Что случилось? - спросил из кресла Иеро.
   - А то, дорогой мой гость, что зря мы прятались и путали следы. Они нас тут нашли сразу. И вот, посылочка от них тебе. Вот, гады! - это он уже сказал даже с каплей восхищения в голосе.
   - Да что там?
   - Ты сиди, сиди, сейчас покажу.
   Он покопался в упаковочной бумаге, посвистывая через зубы, а потом перетащил все разом на колени Иеро.
   - А ты ведь им понравился, знаешь ли.
   - Это как?
   - А вот тебе, смотри, официальные извинения от службы - вот, с подписью и печатью. Вот это - вид на жительство и разрешение на работу. Это вообще очень круто. Ну, и вот, в качестве компенсации, как я понимаю. Такие пистолеты - они, знаешь, дорого стоят.
   - Э-э-э, - покопался в памяти Иеро. - Беретта?
   - И карточка к ней. На имя Карла Иеронимуса Фридриха Вандерера. Вот мы и познакомились полностью, да? Теперь никуда не денешься, выходит, не отбрешешься. Знаю я, выходит, и Карла, и Иеро, и Фридриха и так далее... Да ты совсем сомлел, смотрю... И, кстати, гость мой дорогой, ты чего сбежал-то от нас тогда? Чем тебе было не так? Вот и нашли тебя в гостинице - сразу нашли.
   Сбежал? Ну, не совсем так... Было такое, что заставило.
   ...
   - Да ты не бойся, Карл с утра ушел на работу.
   - А я должен чего-то бояться?
   Страшного в девичьем теле ничего не было. Девушка, как девушка. Молодая. Только из душа. Одно странно - чего это она вдруг?
   - Я тебе разве не нравлюсь?
   - Ты мне нравишься.
   Он всегда отвечал девушкам честно. И потом, как может мужчине не нравиться молодая девушка?
   - Так в чем проблемы?
   - Извини, с подругами и женами друзей...
   - Уже и друг?
   - Его убили в моем сне. За меня убили. И вчера он за меня выступал. Так что извини, но секс с тобой моей программой не предусмотрен.
   - Твоей, значит? А моей? Обо мне подумал? Я, может, хочу! Я, может, страдаю и болею без настоящей большой любви! А он тут приезжает такой весь не здешний и предлагает идти лесом...
   - Лесом?
   - Лесом-полем-огородом, мать твою! Ты серьезно вот так сейчас со мной?
   Она стояла перед ним нагая в капельках воды, которые так приятно собирать губами с женской кожи. Он сидел на скрипучем диване старой конструкции. Вот сейчас надо было встать, поцеловать в пухлые губы, потом пройти губами по шее, собирая блестящие капли, поцеловать в ключицы и ласково уложить на диван. Или повернуть к себе спиной и наклонить. То есть, как угодно - вот она, вся нараспашку. Вся - твоя.
   - Пожалуй, мне лучше уйти.
   - Пожалуй, ты прав.
   ...
   - Да просто, понимаешь, нельзя же... Надо же как-то самостоятельно... И потом, я привык - один...
   Уплывая в темноту, Иеро слышал собственный голос, негромко говорящий:
   "Сначала ты думаешь - где я? Как в кино, когда очнется человек и все спрашивает, спрашивает, пытается понять - где я? Потом - кто я. Возможно, тяжелая травма, потеря памяти. Или наркотики. Кто - я? И наконец совсем философское - зачем я? Вот он я. Я - здесь. И я - я. Но - зачем? Голова не выдерживает".
   Спал долго. Высыпался за две ночи сразу, получается. Поэтому проснулся фактически к обеду. Никого в квартире не было. Пока умылся, пока побрился... Нет, определенно надо куда-то идти обедать. Какой может быть завтрак, когда солнце уже вниз пошло?
   Отвлек звонок в дверь. Не стучали, как вчера - вежливо позвонили.
   Брать пистолет и как-то по-киношноиу прыгать от стенки к стенке и осторожно выглядывать Иеро не стал. Не было никакой опасности - так он чувстовал. Опять чувствовал. Открыл дверь.
   - Ты же тут голодный совсем, - запричитала Мария. - Ни продуктов, ни запасов каких... Мы вот тебе принесли борща. Пирожков принесли - я напекла сама.
   - Живой? - спросил Карл, улыбаясь. - Все нормально? Ну, пошли тогда на кухню. Говорить будем.
   Все было вкусно и сытно. И снова была водка - они тут пьют ее каждый день, что ли? И разговоры, разговоры, разговоры...
   ...
   Сначала ты как будто висишь в сети из тонких гибких струн, связывающих тебя с окружающими. Они разной толщины, разной крепости. А тронешь - и звучат по-разному. Вот эта струна тянется к матери, эта - к отцу. Вот струны к друзьям детства. Вот - первая влюбленность. Вот - еще и еще. Коллеги по работе, девушка, с которой каждый день встречаешься на автобусной остановке, толстый веселый продавец в магазине напротив, алкаш со скамейки у подъезда, дружелюбно улыбающийся беззубым ртом, потому что ты - "свой"...
   Потом ты взрослеешь, натягивается поначалу струна, которая от матери. Сначала ее тянет просто, даже боль вызывает ноющую, и хочется эту боль прекратить поскорее, как качающийся молочный зуб - вырвать, и ты ругаешься, отталкиваешь, не звонишь, не заходишь, не отвечаешь - и она рвется вдруг со звоном. Становится сразу чуть легче. Именно легче - тут даже и спорить не надо! Потом другие струны одна за другой. Со звоном, с музыкой, целыми аккордами. И однажды вдруг чувствуешь такую легкость и свободу! Не держит тебя здесь больше ничто и никто. Не боишься никого и ничего.
   Как паук, сидевший в центре паутины и вдруг сорванный порывом ветра со своего места. Летит он, не известно куда. Держится за обрывки, шевелит лапками, не понимая, почему не отзываются нити - а они ни к чему не ведут.
   А потом вдруг - хлоп - врезался. Вляпался. Втюрился. Влюбился. И подумать было о таком нельзя. Все само собой как-то. Одна толстая болезненная нить связывает теперь двоих. И чуть шаг в сторону, она гудит басово, тянет тебя, выворачивает чуть не наизнанку, заставляет скорее вернуться, сидеть рядом, обниматься, держаться за руку, смотреть в глаза, видеть глаза - а больше ведь ничего и не надо...
   - Понимаю, - сказал Иеро, посмотрев на них. - Мне кажется, это я понимаю.
   А Мария смотрела на Карла, как будто увидела в первый раз.
  

***

  
   В городе по полной описи имеется:
   Вокзал железнодорожный на четыре платформы - восемь подъездных путей. Капитальное двадцатилетнее здание. Ремонта не требует.
   Автовокзал с залом приема пассажиров и кафе. Шесть стояночных мест под навесом.
   Три охраняемые автостоянки на въездах в город на полторы тысячи стояночных мест.
   Гостиниц - восемь. Из них:
   - подтвердившие свою классность - две
   - вне класса - шесть.
   Супермаркетов - четыре.
   Специализированных магазинов высокого класса - шестнадцать.
   Магазинов шаговой доступности в жилых кварталах:
   Продуктовых - двести шестьдесят.
   Хозяйственных разного профиля - восемьдесят шесть.
   Автомастерских - двенадцать.
   Заводов и фабрик разного профиля, действующих - двенадцать.
   Административных зданий, в том числе используемых для научных исследований - двадцать четыре.
   Школ, гимназий, училищ и прочих заведений общего среднего образования - шестнадцать.
   Всего проживающих в городе по последней довоенной переписи - восемьсот шестьдесят тысяч сто человек.
  -- Глава 8. Цыгане
  
   Сегодня все сидели, уткнувшись в свои тетради. Специальные тетради. Они были одинакового цвета, внутри были листы в клетку. Каждая тетрадь была прошита толстой нитью, а на последней обложке стояла жирная печать. На первой странице в синем штампе было написано: "Для служебного пользования. Из класса не выносить". Всякий раз после окончания занятия каждый из них оставлял свою тетрадь на столе преподавателя.
   Расхаживавшая между рядами стройная, даже худая, хотя некоторые бы сказали подтянутая и спортивная женщина четко вколачивала каблуки красных туфель в деревянный пол и диктовала цифры, цифры и цифры. Доходы бюджета. Расходы бюджета. Проценты. Года. События, и связанные с ними цифры.
   - Вы должны помнить, что никто и ничего вам лично не должен. Ясно? Вы - должны, а никто - не должен. Но при этом обязательно надо суметь доказать любому человеку, что должен именно он. Зачем? Это ясно. Затем, чтобы вас, обалдуев здоровых, кормить. Чтобы патроны у вас были. Пистолеты ваши - тоже денег стоят. Чтобы на преподавателей хватало, а то так и останетесь урлой уличной необразованной. Чтобы мэрия крепко стояла и свое дело делала. Чтобы порядок был на улицах нашего города. Вот для всего этого необходимы деньги, деньги и деньги. Много денег. И каждый из вас получит план, который надо будет исполнять. План еженедельный, обязательный. Кто план не исполняет - тот нам тут просто не нужен. Вон, очередь добровольцев стоит под дверями. Полно желающих ваше место занять.
   - Мало ли, кто и чего хочет, - пробурчал кто-то из задних рядов.
   - Это вы так можете только думать, да и то шепотом, а говорить так я вам не советую. Работа ваша важная, работа ваша нужная, денежная и деньги приносящая. Главное, повторюсь, денежная. И тут вы должны зарубить себе на носу: каждый должен делиться. Каждый, ясно? В том числе и вы, защитники и помощники. А это значит, что если план не выполнен - он все равно должен быть выполнен...
   - Что, свои тогда отдавать, что ли?
   - Да хоть и свои, раз по-другому не умеете! Иначе -- сами понимаете.
  

***

  
   Сегодня с утра настроение было хорошее. И солнце на улице было совсем летнее, яркое, горячее, проникающее сквозь зеленую полутень пирамидальных тополей, ослепляющее проблеск4ами между деревьями. Иеро блаженно щурился, прогуливаясь по набережной. Река блестела и неслась куда-то слева направо. Хотя, что значит - куда-то? Вон туда, к морю. Тут оно недалеко совсем. Если бы не туман...
   - Так ты, значит, наш гость? Самый настоящий? Тогда ты должен понимать, что гость - это особое состояние. Это, с одной стороны, вроде как праздник, и всем приятно твое появление, но с другой стороны, помнишь анекдот о непрошеном госте? Про цыгана?
   Один из стариков с удочкой перестал наблюдать за поплавком, прыгающим на легкой волне, и вдруг переключился на гуляющего.
   - Про цыгана не помню, - осторожно ответил Иеро.
   Можно было пройти мимо, не обращать внимания на слова, сказанные уже почти в спину. Мол, раз не знакомы, так и не ко мне это все. Но ему самому было интересно, что и как. И город этот был интересен. И люди в нем. И сам себе сегодня он был интересен.
   - Ну, как же... Все знают этот анекдот. В мэрию обратились цыгане - это давно еще дело было - утверждая, что их национальное самосознание оскорблено поговоркой, что, мол, незваный гость хуже цыгана. И они, цыгане, потребовали демократично и либерально, значит, все это исправить. Ну, мэрия и опубликовала после рассмотрения жалобы новое указание, чтобы не говорили так. А как говорить тогда? А так: незваный гость лучше цыгана! Ха-ха-ха! Здорово, да?
   - Так ведь у вас цыган теперь нет?
   - Теперь - нет. А раньше-то они были. Это долгая история, но она именно - история.
  

***

  
   - Юлик! Юлик! Вернись и немедленно надень кепи! Напечет голову - домой не возвращайся!
   Бабушка всегда считала его маленьким. А ему уже было шестнадцать. По нынешним временам - почти жених. А она своим "кепи, кепи" вызывала смех и дружеские подначки одноклассников.
   Нет, прямо в лицо они не смеялись, потому что Юлий был сыном одного из самых богатых людей в городе. И даже само богатство не имело значения. Значение имели два "быка", постоянно сопровождающие Юла (так он требовал себя называть), и маячившие всегда где-то неподалеку, но не явно, на границе зрения. А еще у Юла была машина. И он сам рулил. Так что друзья над ним не смеялись. Они вместе с ним смеялись над бабушкой, которая все еще считала его маленьким.
   Маленький-маленький, а к девочкам его отец уже возил. "Отцом" или еще "фатером" называл его Юлий с детства. Фатер считал, что парня надо готовить к самостоятельной жизни, а для того он должен попробовать всего: и выпивку в мужской компании, и драку хорошую, когда рядом свои, а напротив - враги, и девушку - а иначе какой он мужик, если будет от девчонок в собственном классе шарахаться и краснеть.
   Теперь уже они, одноклассницы, краснели, когда он спокойно и со знанием буквально "раздевал" их взглядом. Они же не знали, каким красным был он в тот свой первый раз. Красным, потным и дрожащим. Это только он помнил и знал. Даже не та женщина, которая была у него первой - потому что было темно.
   У него была своя машина. У него был свой пистолет. "Для самообороны" - сказал отец в мэрии, и там тут же выписали карточку ученику старшего класса городской гимназии, не имеющему еще права голоса на площади. У него были свои телохранители. И еще у него всегда были деньги. Столько, сколько ему было надо. В любое время. Правда, он не любил просить деньги у фатера. Только если без этого совсем не обойтись. Например, чтобы устроить веселый мальчишник и выставить на стол все, что положено - тут как раз деньги были нужны. Ну, насчет таких пирушек фатер не возражал никогда, потому что друзья будут нужны сыну и потом, когда пройдут годы, а он займет положенное ему место в директорате.
   И все равно, когда он выбегал из дома, вслед несся голос бабушки, которая не успела проверить, в чем выскочил ее любимый внук:
   - Юлик, вернись немедленно и надень кепи!
   Прыгая через три ступеньки, вылетел в двери, оттолкнув кого-то из охраны. Пробежал до гаража, у которого уже были услужливо и предусмотрительно распахнуты ворота, и буквально через мгновение выводил на проспект свой "кабрио".
   Она ждала на условленном месте - такая красивая, что дух захватывало, и язык переставал ворочаться. То есть, совсем примерзал. И Юл, заводила и душа компании, просто улыбался дурацки и молчал, смотря на нее.
   Познакомились они совершенно случайно и так, как это и бывает - по самому дурацкому случаю. Юл чуть не сбил молодую цыганку, кинувшуюся к приостановившейся на перекрестке машине. Она шагнула на мостовую, а он как раз выжал газ. У него машинка-то резвая, буквально прыгает с места. Ну, вот. Познакомились.
   Цыганку отбросило на тротуар. Юл потом даже думал - что это с ним случилось, что затормозил, сдал назад и вышел? Никогда же так не делал. Да и незачем, если вдуматься. Подумаешь, попрошайка. За такую даже штраф не возьмут. Ну, то есть, возьмут, конечно. Потому что виноват и по закону, и по понятиям всем. Возьмут все равно - но меньше, чем если бы машина в другую машину или если бы в почтенного гражданина въехал.
   - Ну, живая, что ли? - спросил он, дернув ее за рукав.
   И замер, как перед медузой Горгоной, когда девушка снизу посмотрела на него.
   В общем, отвез ее тога к табору. Так получилось. Оно само собой получилось. И никто не вмешивался, и даже обошлось без штрафов, потому что, наверное, охрана придержала слегка серых. Он уже привык, что многие вопросы решаются сами собой, без его участия. Зачем ему знать, что и сколько стоит? Зачем ему думать о мелочах? Подойдут, поговорят, объяснят, кому надо. Они всегда рядом, неподалеку, не навязываясь и не мешая. И в этот раз где-то близко была его охрана.
   Фатер говорил, что они охраняют не его, Юла, а бизнес. А Юл просто часть этого бизнеса. Немножко обидно было это слышать, но потом он понял - все верно. Тут нет ничего от любви к нему, от опасений за него лично. Но если его похитят - вдруг найдутся такие дураки? Или если просто что-то случится... Вот тогда семейный бизнес сильно пострадает. Сильно - в денежном выражении. Так что выгоднее платить хорошей и правильно организованной охране, чем рисковать бизнесом.
   Фатер в этом вопросе был всегда как хороший бухгалтер - все до последнего сантима рассчитано.
   Табор располагался в развалинах на самой окраине, в развалинах. Там, где старая стена преграждала путь ветру с реки, стояли кольцом полотняные фургоны. Но костров Юл не заметил. Кроме одного, вокруг которого сидело несколько цыган. Он помог выбраться из машины девушке, подошел к костру и сказал что-то невнятное. Извинился, что ли. Мол, я не хотел, так уж вышло, больше не буду - по-детски все получилось. Вот, мол, привез вам девушку.
   - Иди домой, Ромета, - строго сказал седой цыган с почти черным от загара лицом. - Иди домой. А ты садись, парень, говорить с тобой будем.
   В общем, никакой романтики. Это в книгах и в спектаклях сплошные пляски, песни, острые ножи, сверкающие белозубые улыбки и страсти такие, что аж мурашки по коже. А на самом деле цыгане - они точно такие же люди. И запросы у них такие же, как и у всех. Сколько заплатит молодой господин за свои действия? Так мало? Это красивая девушка, а теперь она несколько дней не будет выходить в город. И кто будет кормить ее и ее семью? А что с этого получит табор?
   Разговор велся медленно, тягуче. Цыгане переглядывались, кивали или качали головами в раздумье. Наконец, сошлись в сумме и даже ударили по рукам. А потом вдруг, как будто погас свет, выключились их глаза - пропал интерес. Все, парень, можешь идти домой. Мы же договорились?
   Юл встал, постоял немного в растерянности, оглянулся. Охрана стояла неподалеку, отслеживая ситуацию. Цыгане непонятно разговаривали о своем и на своем, не обращая на него внимания. В таборе было безлюдно и тихо. Девушка... А куда она ушла, кстати?
   - Иди, иди, парень. Ромета дома, лечится.
   Три дня, как в сказках положено, Юл приезжал на машине к табору, сидел, не выходя, смотрел. Когда ехал по улицам - тоже смотрел. Искал. Он сам не знал, чего искал и зачем. Но так уж был воспитан, что раз захотелось чего - непременно надо исполнить.
   В общем, встреча все-таки состоялась. И вторая, и потом сразу третья. И все так закрутилось, так вдруг завертелось. Ромета была старше на два года. А вольная жизнь старит быстрее - выглядела на все двадцать пять со своими черными длинными волосами, тяжелыми серьгами в ушах, звенящими браслетами на ногах и руках. Она "работала" уличной. То есть, когда надо - танцевала, звеня бубном. Когда было можно, попрошайничала. И не видела в этом ничего плохого. Так что, когда Юл пригласил ее в ресторан - даже и не подумывала отказываться.
   Чем заканчиваются такие свидания и такие встречи в конце мая, можно не разъяснять? Но вот тут случилось такое, что Юл просто забыл свою фамилию. Ну, не те, собственно, буквы, которые были прописаны в удостоверении личности, а фамилию в высоком смысле - семью.
   Неужели фатер мог не знать, что и как творится с его наследником?
   Неужели Юл думал, что фатер мог чего-либо не знать?
   Объяснения с родителями всегда трудны. А в шестнадцать лет они просто невыносимы. Юл хлопал дверями, выбегал в гневе, прыгал в свою машину и снова несся на свидание, переживая очередное внушение от отца и пытаясь хотя бы мысленно объяснить ему, старому уже:
   "Да, это любовь. Это на всю жизнь. Так бывает -- как в книге. Она меня тоже любит. И ничего, что она бедная цыганка. Зато она меня любит. И она очень умная. Ну, и что, что неученая? Да, экзамены... И что? Теперь из-за каких-то экзаменов терять смысл жизни? Да, да, смысл - в любви. И больше ни в чем! И не лезь в мою личную жизнь!".
   И еще, когда совсем уже плохо:
   "Я, может быть, женюсь на ней! Вот еще чуть-чуть - и женюсь!".
   На свиданиях, когда он жаловался на отца, молодая цыганка смеялась и говорила, что жить надо легче.
   - Разве тебе плохо со мной? - спрашивала она.
   - Хорошо, - неуверенно отвечал Юл, ожидая какой-то очередной закавыки.
   - А раз хорошо - чего ты ругаешься?
   - Но отец говорит...
   - А ты не слушай, что он говорит. Ты живи сейчас и здесь, со мной. Вот этим вечером живи. И завтрашним вечером. Радуйся жизни, смотри на меня, люби меня, - и начинала вдруг танцевать босиком на мостовой, крутя руками и звеня браслетами.
   У нее и на ногах были звенящие браслеты. И бубенчики в косах.
   Она не рассказывала Юлу, что приходили в табор люди, предлагали деньги, чтобы табор ушел из города. Но баро сказал им, что табор уйдет не тогда, когда ему прикажут городские, а когда подует правильный ветер. Цыгане люди вольные вольные, они идут за ветром - так сказал баро, старый и умный Никос. Мы не нарушаем законов - так он сказал. И за спиной его стояли мужчины - крепкие и загорелые, с черными глазами, с опасными улыбками.
   Нельзя было так говорить с богатыми и важными, которые приходили от отца Юла. У них тоже есть своя гордость и свои принципы.
   Говорят, что все случилось, потому что Юл совсем потерял голову. Он сбежал с последних уроков и кинулся на своей машине к тому перекрестку, где обычно "работала" Ромета. Какие-то полчаса - и все было бы иначе, наверное. А так он увидел издали, упершись в пробку, как из подъехавшей к перекрестку машины, синхронно открыв задние дверцы, вышли спокойно двое и несколько раз ударили не ожидавшую нападения девушку. По голове ударили, бросили металлически зазвеневшие короткие дубинки, прыгнули в машину - вж-ж-ж - и нет их.
   А Юл, выскочив из своей машины, побежал, задыхаясь от чувства мгновенной утраты к перекрестку. Туда, где любимая. Где она всегда ждала его. Охрана бежала сзади - один охранник, вертя головой и держа руку на кобуре за пазухой. Второй подгонял машину.
   Ромета была мертва.
   Юл приказал положить ее тело на заднее сиденье своей машины. Потом долго сидел, не обращая внимания на гудки с трудом объезжающих его автомобилей. Тронул плавно, чтобы не растрясти. Куда теперь ехать? В табор? И что он там скажет цыганским мужикам? Они еще решат, что это он... Домой? К отцу? Или в больницу? А? В больницу?
   Он посматривал через плечо на синеющую кожу, на глазах обтягивающую череп, на густую кровь на черных помятых волосах, уже седых от пыли... Вот же, у живых-то волосы пылью не покрываются.
   Труп. Это просто труп. Это не Ромета, не та девушка, которую он знал.
   А она говорила, что надо радоваться.
   Радоваться...
   Нога вдавливала педаль газа, машина постепенно разгонялась, плавно клонилась вправо стрелка на спидометре.
   Сзади нетерпеливо загудела машина охраны. Раз-раз-раз. Они требовали соблюдения правил. Они предлагали пропустить их вперед. Сейчас, сейчас...
   Закусив губу, не сбавляя скорости, с визгом шин, по широкой дуге, чуть не зацепив фонарный столб, Юл свернул налево, на поперечную, и еще прижал. Охрана не отставала - им нельзя было отставать. Но он даже не смотрел на них. Едут - и пусть себе едут.
   Не сбавляя скорости, он пронесся по кварталам развалин, вылетел на простор загородного шоссе и на всем ходу окунулся в сплошную стену белого тумана. Сзади со скрежетом и разворотом на месте тормозила машина охраны.
   Но шум сразу стих, заглушенный сплошной белой ватной пеленой.
   - Ничего себе. Это он как же? И как нам теперь?
   - Поворачивай. Быстрее! Надо доложить хозяину, пока не доложили другие.
   Только хозяин уже был в курсе. То есть, он знал, что убили цыганку. А о сыне ему сказали сейчас. И он молчал, слушая. А потом тихим голосом отдал приказ, и двое охранников поплатились жизнью за жизнь сына.
   Но этого ему было мало.
   В черной предутренней темноте сквозь влажную дымку испарений квартал развалин, в котором стоял табор, был окружен ловкими бесшумными тенями. Тихо не получилось - собаки не позволили подойти вплотную. На лай двинулись дежурящие ночью двое крепких цыган. Их встретили выстрелы в упор. И собак стали стрелять, наплевав на шум. Из кибиток и шатров посыпались полуодетые гортанно кричащие мужчины. Они выхватывали ножи, кидались на пришельцев. Но у пришедших в этой ночи имелись длинностволы. Автоматические винтовки против ножей? Даже если у кого-то там был пистолет, как у Никоса - старого и мудрого цыгана...
   Убивали всех подряд. Собак, людей. Мужчин и женщин. Детей. Всех. Короткие очереди трещали в начинающем сереть утреннем сумраке, сливались в сплошной трескучий шум, как в степи от кузнечиков. Крики раздавались со всех сторон - но со всех сторон стреляли. Некуда было бежать. Кто пытался притвориться мертвым, погибал тоже. Кольцо смыкалось, и каждый, кто лежал, получал контрольный выстрел в голову.
   Говорят, "фатер" предварительно договаривался с главой окраины. Но никто не предупреждал, что будут убивать вот так - всех. И никто не говорил об автоматах. Автомат - это страшно. Если одна семья владеет автоматическим оружием, а остальные - нет... Ну, тут все понятно, да?
   "Серые" пришли наутро ко всем семьям и сказали, что все было сделано не по закону и не по понятиям. И если за нарушение закона можно было откупиться, то по понятиям надо было платить кровью.
   И еще - автоматическое оружие. Это было главным.
   Все объединились против одного. Все выделили своих бойцов. И в этот же день, к вечеру, начался бой за центр. Так его потом называли, рассказывая полушепотом - "Бой за Центр". Тех, кто сдавался, кто бросал оружие, вязали и отводили в мэрию. Все остальные были убиты. Потери с обеих сторон были просто огромные.
   Но наутро куча оружия лежала на центральной площади, зачитывали длинный список прегрешений внезапно умершего от сердечного приступа самого богатого человека города, говорилось о законах и понятиях. Все длинноствольное оружие было уничтожено. Кроме того, что было в мэрии. На всякий случай в длинных ящиках в далеком отгороженном решеткой коридоре было в мэрии. Еще раз сказали, что во всем виновата алчность богатейшего человека в городе. То есть, теперь уже бывшего богатейшего. И опять для всех подтвердили принципы равенства и демократии.
   А про Юлия и его Ромету просто забыли. На общем фоне произошедшего передела убийство одной девчонки и смерть в тумане одного мальчишки на событие городского масштаба не годилось.
   Вот с тех пор, кстати, и не стало у нас в городе цыган.
  

***

  
   - Ромео и Джульетта, что ли? "Чума на оба ваши дома...", - пробормотал Иеро.
   - Его звали Юл, - строго поправил старик. - А ее - Ромета.
   - У вас клюет!
   И пока старик суетливо подергивал удилище и левой рукой тащил подсачник, Иеро двинулся дальше, на юг, к рынку, на ходу обдумывая и передумывая. Нет, все же это именно Шекспир. Только в несколько странной трактовке. Вряд ли такое могло быть по-настоящему. Хотя, говорят, цыган и правда здесь нет. А белый туман как раз есть. Антураж, то есть, на месте. Почему не быть этой истории? Ну, хотя бы в качестве какой-то гипотезы? Мол, вот так было и оттуда идет многое. Но почему же никак не вспомнить, откуда он сам?
   Иеро потер лоб, сняв свою шляпу. Обтер на ходу голову носовым платком, снова накрылся тенью широких полей, посматривая вокруг, все еще знакомясь с городом.
   - Э! Ромэ?
   Сегодня ему везло на разговоры и странные встречи. Перед ним стояла, наклонив к плечу голову, маленькая девочка в пышном цветастом платье, с темной шалью, накинутой на плечи. Хотя, какая там девочка. Вон, глаза-то выдают...
   - Вы это мне?
   - Иди за мной, гость. Баро хочет посмотреть на тебя и немного поговорить. Иди.
   Она повернулась и зашагала, зашагала, как поплыла над камнями набережной, быстро перебирая босыми ногами.
   И почему он совсем не удивился?
  

***

  
   - В твоих глазах - дороги, гость города. Ты даже чем-то похож на цыгана, но ты не цыган. Ты не будешь танцевать от радости посередине улицы - просто так, потому что солнце взошло, а ты еще здоров и молод.
   - Я не так уж молод...
   - Но ты гораздо моложе меня.
   Горел костер на ровной поляне между горами щебня. Ходили вокруг суровые черноволосые мужчины в красных и черных атласных рубахах, поскрипывая настоящими высокими яловыми сапогами. Сидел у костра... Цыган?
   - Да, я цыган. И мы все - цыгане.
   - Ага... И она - цыганка? - ткнул пальцем в свою провожатую Иеро. - Она же блондинка!
   - Ха! Романэдыр ромэндыр романэндыр..., - непонятно усмехнулся старик. - Коренная она, наша.
   - Но в городе цыган не осталось - все так говорят! Вот только что мне рассказывали эту историю.
   - Все так говорят, да. И они так решили, что нас здесь больше нет. Но мы все равно есть. Ты просто веришь им, вот и не видишь нас, пока мы сами тебя не позвали. А нас просто стало меньше здесь. Но мы есть. И они нас не видят, хоть мы есть. Не понимаешь, да? Нет таких мест на земле, где нет свободного племени. Нас не держат границы и законы. Мы - свободны. И то, что все решили, что нас нет - это нас не касается. Они живут в своем мире. Мы - в своем. Мы ходим везде и всегда. И здесь мы тоже не задержимся. Но когда мы уйдем, придут другие вместо нас. И опять будут цыгане.
   - А как же туман?
   - А что - туман? В степи по утрам всегда туман. И что нам с того? От тумана спасает хороший костер, глоток самогонки, которую гонит Лилит, горячий конь под твоим седлом, жаркая цыганская девушка в твоей постели. Мы не боимся туманов. Люди бывают страшнее любых туманов и любых болезней.
   - Так выходит, этот туман никого не убивает?
   - Никто еще не вернулся из тумана. Все, кто ушел - ушли. А если кто и пришел, то не он. Спасибо, что ты пришел, когда позвали. Я посмотрел на тебя. Но ты - не он.
   - Не понял... Я - не кто?
   - Я думал, что из тумана вернулся тот, о ком тебе рассказывали. Но нет. Ты - не он. И все же, если вдруг возникнет у тебя нужда, приходи. Я, может быть, помогу тебе советом.
   - Советом... И только? - почему-то почти не удивился Иеро.
   - А почему я должен помогать тебе чем-то еще? Мы цыгане. Мы помогаем друг другу. Ты цыган?
   - Нет.
   - Нет. Вот и иди пока, думай над своими вопросами, гость города. За тобой присмотрят, но помощи не жди. Пока не поможешь нам.
  
  -- Глава 9. Демократия
  
   - Следите за глазами человека и за его руками. Не в том смысле, что ожидайте нападения, что рука вдруг нырнет в карман за оружием или за пазуху. Но глаза и руки зачастую помогут вам определить - правду ли говорит тот, с кем вы общаетесь. Глаза и руки сами выдадут его, сами покажут, куда и вам следует посмотреть. Но не верьте явным признакам, таким, как дрожащие руки, например. Ну, сами подумайте, вы его подозреваете в чем-то, уверены в своей правоте, тем более у него руки, вон, трясутся. А он, может, просто с похмелья дикого. Или нервный. Или больной он. Вы болезнь Паркинсона представляете себе? Себя обслужить не могут, такой тремор!
   Этот не ходил по классу, а сидел за столом, рассматривая в упор всех сразу и каждого в отдельности через огромные, как консервные банки, очки. Толстые линзы искажали лицо. Казалось, какой-то фантастический инопланетянин с непомерно большой головой и огромными глазами учит жизни будущих защитников демократии и порядка.
   - Предположим, он смотрит куда-то вверх и чуть в сторону. Значит, почти наверняка, врет. Вы задали неудобный вопрос, он готовится обмануть, и глаза сами собой уходят с линии, разглядывают что-то вверху и сбоку, далеко над вашим плечом. Не верьте. Думайте, что он скрывает, заставляйте посмотреть в глаза. Не каждый может нагло врать, глядя в глаза вооруженному человеку.
   Он кашлянул, аккуратно вытер губы темным платком - в цвет костюма.
   - Если он смотрит куда-то под ноги, ниже ваших глаз, даже просто на галстук, если вы в галстуке, на ремень, на пряжку... Ну, тут все ясно - боится. Остается понять, чего именно боится: боится вас или боится чего-то совершенного им, чего-то противоправного, то есть, боится выдать себя. Он пока еще никого не обманывает. Он слушает вас или просто предъявил документы по требованию и ждет ваших вопросов, но уже заранее боится, прячет глаза. Честный человек не должен бояться. Честный человек должен видеть в вас то, чем вы являетесь на самом деле - защитников его прав и свобод. Если боится, значит, что-то тут не так. Почти наверняка, если задать правильный вопрос, вы сможете заставить его глаза подняться вверх и куда-то в угол. То есть, поймете, чего именно он боится и в чем именно он вам лжет. Предмет лжи становится известен - все, берите его голыми руками.
   Преподаватель подумал немного, листая свою тетрадь.
   - Глаза "бегают". Руки "суетятся", пальцы перестукивают, как на пианино играют. Что можно сказать? Да, поначалу-то, в сущности, ничего. Просто есть люди, которые физически и нервно разболтаны, не имеют никакой внутренней дисциплины. Не надо "клевать" на это, радоваться, что вот, мол, поймали "на горяченьком". Скорее всего, это просто такой вот вихляющийся и неуверенный в себе человек. Пока вы не зафиксируете основное направление его взгляда, ничего конкретного сказать будет нельзя. Врет - рано или поздно глаза поднимутся кверху и в сторону. Боится - все равно опустятся вниз. Тут уже психология и физиология его заставят. Это же от древних времен, от животного мира еще осталось, чтобы признающий свою слабость не смел глядеть в глаза старшему. А вы для любого - старший. Так себя и надо вести, как старшему с младшим: спокойно, уверенно, размеренно, без крика.
   - А выражение глаз?
   - Какое еще может быть выражение? У глаз на самом деле нет никакого выражения, нет никакого описываемого в книгах сияния внутреннего и прочих разных романтических штучек. Глаз - это такой биологический механизм для приема в себя света через линзу-хрусталик и передачи сигналов по нейронам об изменении освещенности в мозг. И все. Какое может быть выражение у решетки вашего автомобиля? У его фар?
   - Но ведь всегда говорят...
   - Любое выражение порождают мимические мышцы. Это все лицо в целом. Если мы смотрим за направлением взгляда, нам совершенно наплевать, какие гримасы он в это время строит. Вот, к примеру, была у меня в молодости... Эх, молодость! Да... Знакомая была хорошая. У нее просто верхняя губа была чуть короче, чем нижняя. Не тоньше, а короче. Из-за этого уголки рта всегда были приподняты кверху. Она всегда как будто "улыбалась", понимаете? Всегда. Даже, когда плакала. Так вот, правду говорило то, куда смотрят глаза, а не эта улыбка.
   - А если, скажем, он косой?
   Класс грохнул в смехе. Похоже, спрашивающий был в этой группе записным остряком, и от него всегда ждали шутки. А шутка с преподавателем, да не обидная, а вроде как в русле лекции, ценилась всегда выше.
   - А если он косой, - спокойно отвечал преподаватель, - то бегите от него. Косые - самые опасные люди. Не в том смысле опасные, что их бояться надо, но вот понять, что он собирается сделать в следующий момент, куда он на самом деле смотрит, врет он или не врет, боится или готовится напасть - совершенно невозможно. Не беседуйте с косым. Проверили документы - отпускайте. Или не отпускайте, если уже совершено правонарушение. Но пытаться угадать, о чем он думает, совершенно невозможно.
  

***

  
   Иеро ужинал.
   Обычно в чужих новых городах он ходил в рестораны, изучал кухню, обслуживание, народ вокруг. Смотрел, наблюдал.
   Кстати - как это, обычно? Когда в последнее время было - обычно? И какие еще города?
   Голова сразу начинала болеть, когда он пытался вспомнить. Наверное, остаточные явления. Вот же "комарики" гадские! Он даже про себя так стал называть ночных посетителей, о которых ему подробно рассказал тезка, выведя предварительно на улицу. Даже странно - он боится, что ли? Или как-то иначе надо понимать его осторожность и нежелание разговаривать о таком в помещении?
   Рестораны тут есть. Но есть теперь и не номер в гостинице, а самая настоящая квартира. Дом, то есть. Дом - это не крепость посреди участка земли, окруженного высоким забором. Дом - это место, куда возвращаешься, где все пахнет тобой, где твоя постель, привычно обмятая и удобная. Дом - место, куда возвращаться хочется. Место, о котором вспоминаешь, как только устанешь. Место, где можно скрыться от всех людей. Вот только от мыслей не скрыться.
   Мысли - они, как в детстве, когда вдруг повзрослеешь и начнешь мучиться: зачем я? Кто я? Что я тут делаю?
   Мысли - мыслями, а руки привычно готовили еду. Вернее, это он так говорил просто - еда. Пища еще - и так тоже можно было назвать. Что ел? Да, разную пищу. На самом деле, когда готовил для себя сам, старался, чтобы было вкусно и красиво. А самое главное, во время готовки руки были заняты, а голова свободна. Можно было обдумать сегодняшнее. И вчерашнее. И более раннее время - вплоть до момента, когда проснулся на верхней полке в пустом купе. Раньше просто не получается. Раньше все скрыто в непонятной темноте и головной боли.
   Кстати, а не туман ли в этом виноват? И это тоже надо обдумать...
   Сегодня Иеро снова прошелся по рынку, присматриваясь к народу, к ценам - вот, кстати, и деньги у него есть местные, откуда бы? Постоял у прилавков, поговорил с продавцами, поспорил немного, азартно взмахивая руками. Те, кто торгует на рынке, они всегда уважают торгующегося. А вот сметану не купил. Бабушка какая-то у самого выхода уже подвернулась. Торговала сметаной, молоком, творогом. Интересно, где она только корову держит? Не в квартире же? Иеро приценился, было, к полулитровой банке. А бабка молча сунула эту банку ему в руки, и куда-то отбежала. Он постоял, не понимая, потом положил какую-то купюру на стол и пошел к выходу.
   Так что сметана была вроде как подарочная. Правда, денег он сколько-то оставил. Но тоже вроде как в подарок.
   Руки привычно точили ножи на найденном в столе бруске, раскладывали покупки. Может, он раньше поваром был?
   В плите нашлась глубокая сковорода с плоским дном. А то бывают такие, что выгнуло их жаром, пузырем таким, так ничего в ней и не приготовить. Стеклянная крышка тоже нашлась. Газовая плита зашипела, плюнула сначала красным, а потом конфорка занялась неровным грязно-голубым пламенем.
   Вот и еще один вопрос, один из множества накопившихся: откуда здесь газ? Что, тоже на месте производят? Прямо вот в самом городе? Тут его добывают, тут же очищают, тут распределяют? Кстати, сделать зарубку в памяти - порасспрашивать местных. Хотя, кого и о чем тут расспрашивать? Они либо просто не понимают вопроса, смотрят, как на идиота. Либо рассказывают какие-то сказки и легенды местных проспектов.
   Желтый солнечный почти прозрачный сочный сладкий перец резался с хрустом и брызгами. Ел глаза луковый запах. Добавлял остроты и заставлял глотать слюни мелко построганный чеснок. Все по очереди в сковороду, в раскаленное масло. Перемешать, накрыть крышкой. Теперь быстро порубить свежий кабачок-цуккини. Помидор для цвета. И тоже туда, в уже помягчевший перец, к уже зазолотившемуся луку. И морковку. Большую, крепкую. Некоторые морковь трут на крупной терке. Он же только резал. И в продукте получались яркие оранжевые вкрапления -- это же красиво, в конце концов! Тоже туда. К запахам этим. Пока там все шипит, пыхтит сердито и плюется, разобраться с мясным лотком. Взял кусок свинины. Самую мякоть. Режется хорошо - это потому что нож наточен правильно. Кубиками, небольшими - с фалангу мизинца, чтобы если ложкой, так удобно было бы, а если вилкой, так и вилкой хорошо. Теперь все это - в овощи. Перемешать несколько раз, смотря, как белеет мясо, как булькает сок. Сока много - овощи очень сочные. Ну, пожалуй, пора. Иеро большой ложкой вывалил с полбанки сметаны в сковороду, тщательно перемешал все, посолил, поперчил, облизывая ложку - хороша сметанка! - и накрыл крышкой, убрав огонь на самый-самый минимум. Только добавил чуть кипятка из чайника, чтобы жидкость была чуть сверху овощей и мяса. Теперь ждать. Пусть потушится. Пусть поварится. Зато теперь будет еды, если в гости никто не придет, на все три дня. И вкусно, и красиво, и полезно.
   Ха! А вот и звонок в дверь. Гости все же будут?
   Он прошел в прихожую, покосившись по пути в сторону тумбочки, на которую выложил пистолет после смазки...
   Но опять - совершенно не чувствуется какая-то опасность. Просто вот нет никакой опасности - и все.
   Дверь настежь, улыбка навстречу:
   - Здравствуй, Карл! Добрый вечер, Мария! К ужину, вовремя.
   Карл молча протянул пакет со звенящим содержимым.
   - Ого! Одна бутылка звенеть не может?
   - Машка водку не пьет.
   - Прошу к столу, уважаемые гости!
   - М-м-м... Запахи - от самого крыльца! Может, ты - повар? А? Гость города?
   - Может быть, - улыбался Иеро.
   Все-таки вот так, в компании, ужинать будет гораздо приятнее. И интереснее - можно будет поговорить. Под горячее, под вкусное...
   - Как у нас было и с чего началось? Про войну, что ли? Или про вообще? Ну, это все помнят, как начиналось. Вон, пусть даже хоть и Мария расскажет - все на ее глазах. Опять же у каждого свой фокус зрения. Так что - давай, Маша, расскажи гостю!
  

***

  
   Весело хохоча и громко о чем-то перекрикиваясь, через вертушку перепрыгнули два великовозрастных обалдуя в ярких куртках и фирменных белых с черным кроссовках. Рюкзачки за спиной, наушники, закрывающие уши, провода, тянущиеся в обширные карманы, бейсболки, немного не по погоде, но зато фирменные, с названиями настоящих бейсбольных команд. С тем же дурацким смехом, раздвигая некрасиво толпящихся женщин, они двинулись было в конец автобуса, но наткнулись вдруг на двух крепких мужиков в простых пуховиках.
   - На выход, мелочь!
   - А? Чего? Чего надо?
   Их подтолкнули к открытым средним дверям:
   - Сами выйдете? Или помочь вам? - угрожающе придвинулся один из мужиков.
   - Что вы пристали к детям? - взвизгнула какая-то бабка.
   Один оглянулся, молча посмотрел на нее, прищурился недобро. Потом широко улыбнулся:
   - А вы, бабушка, как раз проходите, проходите. Согласно купленных билетов и бесплатных проездных. Вон, там сейчас вам место уступят. Вон, там.
   И тут же, повернувшись к молодым и перестав улыбаться:
   - А вы, дети, марш на выход!
   Недовольно бурча себе под нос ругательства, "дети" прыгнули на улицу и снова пристроились в конец очереди. А в открытую среднюю дверь быстро и ловко скользнул невысокий мужичок в кепке с звякающим пакетом в руке. Он шагнул вверх по ступенькам и резко остановился, упершись грудью в подошву ботинка.
   - Вы чего, мужики?
   - Вон отсюда, нищеброд! Иди через кассу. Ну!
   - Совсем охренели, фашики проклятые, - спрыгнул тот со ступеньки на улицу, и тут же сомкнулись двери.
   - И правильно! - заявила громко какая-то тетка с сильно накрашенным лицом. - Почему я беру билет, а они - нет?
   - Может, у них денег нет? - предположила бабка.
   - Нет денег - ходи пешком! А то добрые все стали!
   ...
   Трель свистка только подстегнула перескочившего через турникет парня лет двадцати пяти. Он метнулся со смехом вниз по лестнице, но почти тут же вынужден был остановиться. Двое крепких ребят того же возраста прихватили его за руки и потащили обратно, к стеклянной будке, возле которой уже появился вышедший из своей комнаты сержант милиции.
   - Оформляйте. Мы подпишем протокол, как свидетели.
   - На работу опоздаете!
   - Это уже будут наши проблемы. Наша работа - наше дело. А вот за проезд надо платить. Мы почему-то платим.
   ...
   На пешеходном переходе, как всегда, по левой крайней, пока не повалил народ, на красный просвистел большой черный автомобиль.
   - Ай-яй-яй, - покачал головой седой мужичок в старом плаще.
   Он достал из кармана потрепанный жизнью мобильный телефон, близоруко щурясь нажал несколько клавиш:
   - Алло? Кто это? Леша? А-а-а, Витя... Записывай: черный Форд-Фокус, проезд на красный, через пешеходный переезд, превышение скорости - номер АВ653. Вы уж там с ним разберитесь, голубчики. Ишь, распоясались, джигиты...
   ...
   У дверей магазина, на высоком просторном крыльце, огороженном хромированными перилами, стояла веселая компания. Клубы дыма, открытые бутылки пива в руках, регулярное поплевывание под ноги. Ну, и, конечно, громкий мат, гоготание, от которого шарахались в сторону все, выходящие из дверей, что вызывало еще более жизнерадостное ржание.
   - Постой-ка, разобраться бы надо с молодежью.
   - А чего я тут стоять-то буду? Это и мой город, между прочим. Пошли.
   Прогуливающиеся мимо друзья, двое пожилых, на вид лет по пятьдесят, переглянувшись, поднялись по ступенькам.
   - Бутылки - выкинуть, орать - прекратить, - спокойно сказал первый.
   - Ты чо, дядя, больной на всю голову? У нас, блин, демократия! Где хотим, там и стоим!
   - Еще раз: заткнуть хлебало, выкинуть бутылки и мирно разойтись. Ясно?
   - Да ты, похоже, больной?
   Тот, что поактивнее, понаглее, попытался пихнуть в грудь, но тут же согнулся, схватился за колено:
   - А-а-а, ты что делаешь, сука!
   - А это - за суку, - спокойно сказал второй из друзей, пиная по второму колену. - Ну, мальчики, по домам?
   Компания угрожающе заворчала, надвигаясь и окружая, но тут из дверей вышло два охранника супермаркета, помахивая дубинками:
   - Расходитесь, малыши, расходитесь! А то придется сделать всем больно, стыдно и обидно...
   - Блин... Пошли, ребята! Но я тебя запомнил, чувак!
   - Это хорошо. Запомни, мальчик, это мой город. Не твой и не таких, как ты. А мой. И его. И вон их. А шушеру всякую я раньше гонял, гоняю и гонять буду.
   ...
   На тротуаре распялился джип, одним колесом стоящий на проезжей части. Пешеходы, ругаясь вслух или молча, обтекали его, выходя на дорогу. Но один вдруг остановился. Он постучал по капоту кулаком - взвыла сигнализация. Через минуту откуда-то прибежал толстый красномордый мужик.
   - Что тут еще за...
   - Уберите машину, пожалуйста, - было сказано очень вежливо и без раздражения.
   - Да ты кто такой?
   - Я кто? Я житель этого города. А ваша машина мешает мне и таким же жителям. Уберите, пожалуйста.
   - А то - что? Ну, что? Ты мне сейчас угрожаешь, что ли?
   - Никаких угроз. Просто ваша машина мешает людям. Последний раз прошу - уберите, пожалуйста.
   - Не уберу!
   - Ну, ваше дело.
   Прохожий не стал спускаться на проезжую часть. Он, несмотря на грязь, полез в узкий проход между джипом и бетонным забором. Со скрипом, с царапанием борта, а потом вдруг раздался щелчок и отвалилось зеркало, торчащее поперек прохода.
   - Ах, ты!
   Но тот уже уходил, а за ним тем же маршрутом двинулся рыбак с металлическим коробом на ремне через плечо, царапающим лакированный борт автомобиля. За рыбаком пристроился работяга в комбинезоне и с тяжелой сумкой, из которой торчали какие-то острые железяки...
  

***

   - Ну, так это же было хорошо, наверное? - размышлял вслух Иеро. - Это же получается активная гражданская позиция -- она как раз и есть основа демократического строя. А у вас - демократия, так? Ну, как мне объясняли.
  

***

  
   На этой улице народа не было совсем. Где-то далеко впереди что-то двигалось и гудело, как огромная толпа. Не драка, не бой - просто толпа, занятая каким-то своим своим делом. А тут - никого. Даже странно. Не окраина города, не промышленная зона - старая улочка, мощеная ровно уложенной брусчаткой, не мешающей гулять. Бывает, что дорога выложена булыжником. "Булыгой". Тогда там в дождь можно все себе переломать, скатившись вдруг под гору по твердым неровностям.
   "Булыжник - оружие пролетариата", - вспомнил со смешком Иеро.
   Откуда взял? Что за память, в которую лезет черт знает что, а вот нужное не вспоминается никак. Но о свойствах памяти и о том, что было раньше (и опять какая-то смешная, наверное, шутка - "Раньше все было" - вот откуда бы это?) надо будет подумать дома. Потому что здоровье никак не приходило в норму, и любые попытки задуматься о прошлом вызывали только сильнейшую головную боль. Одно ему было ясно: он здесь - гость. Он нездешний, что бы ни говорили все о том, что туман, что не ходят поезда, что рынок на вокзале. Поезд точно был. И дорога, значит, была. И гостиница. И квартира теперь. Все это было, имело последовательность, а каждая последовательность просто обязана иметь не только последующий и последний элемент, но и предыдущий, и начальный. А бесконечная и безначальная последовательность бывает?
   Хорошо, что не было дождя. Климат тут был самый средний из всех средних, а потому весной без гроз и дождей не обходилось. Сейчас же была именно весна с ее яркой зеленью, прохладными вечерами и влажным ветром на рассвете. Вчера гремело и лило. Позавчера гремело и лило. Сегодня город был чист и умыт. Тротуары были влажными - когда им было просохнуть? Вот и на мостовой между аккуратными кубиками брусчатки посверкивала влага. И никого. Ни машин, ни людей. Как в кино.
   Про машины можно было еще подумать, что тут какая-то пешеходная зона. Мол, старый город и все такое прочее. Но тут же и людей не видно. Зато слышно. Там, впереди - люди. Рынок, что ли? Но рынок, вроде, совсем в другой стороне. На юг. А тут, в старом центре города, исключительно дорогие магазины для богатых людей. Для туристов, которых не бывает тут уже сколько лет...
   Сколько лет, кстати? Когда они тут воевали и когда все началось? И не надо об этом задумываться: наверняка, есть библиотеки, есть газеты, из которых можно узнать историю города - полезно. Он сделал себе зарубку в памяти: библиотеки. Обязательно - библиотеки. Местная пресса. Даже странно, что до сих пор нигде не побывал. Хотя, чего тут странного? Сколько он тут, в городе? Месяца даже не прошло?
   Перед крутым поворотом улицы, где площади еще не было видно, но шум толпы стал отчетливым и ясным, стоял спиной к Карлу невысокий плотный гражданин. Просто стоял. Один. На самой середине дороге.
   Карл попытался аккуратно обогнуть его слева. Опять перед ним спина. Наверное почувствовал, что сзади идут. Услышал, наверное, попытался пропустить, но, как часто бывает, шагнул не в ту сторону.
   Карл шагнул вправо - опять этот коренастый перед ним! Причем так стоит, что ничего за ним не видно. Хотя ростом - ниже. Вот как это может быть?
   Карл еще шагнул в сторону - опять спина. Он попытался чуть подвинуть гражданина.
   - Позвольте, - и рукой в плечо, чтобы пройти.
   Тот не позволил. Ничего не сказал. Просто остался стоять, даже не качнувшись. Как свинцом налитый. Тяжелый. Скала - не человек!
   Да что же такое-то? Карл толкнул уже с силой, но ничего не добился, кроме негромкого:
   - Документики предъявите, уважаемый. Кто, куда, по какой такой надобности?
   Из-под полей шляпы тускло смотрели какие-то оловянные глаза, челюсти пережевывали бесконечную жвачку.
   - Ну, так как?
   - Вы не из милиции! - воскликнул Карл в сердцах, протягивая свою карточку. - Это совсем другая школа! Я же помню...
   Он действительно вспомнил почти такой же эпизод в своей жизни. Только тогда он сам увидел на лацкане многоцветный маленький значок-розетку, который заранее показали всем ответственным лицам, чтобы узнавали по этому значку тех, кому было положено, кому было можно. Увидел и отошел в сторону, понимая, что просто не пускают. А тут - та же техника, те же ощущения, но серый костюм и такая знакомая шляпа.
   - А что вы думаете, нам теперь запрещено работать? Или вы считаете, надо было нам всем разом покончить с собой, раз время и порядки переменились? Всем собраться и застрелиться? А вот нет. Наши знания - на пользу демократии. А вот как раз вам туда и нельзя. Вы у нас гость - вот и гуляйте пока. Скоро там все закончится, тогда пущу.
   - Да что закончится-то?
  -- А демократия. Как есть - чистая, прямая и незамутненная. Голосование.
  -- По какому поводу?
  -- А по любому. У нас тут давно все гласно и демократично. А потом, как и положено при демократии, все исполняют принятое. И не дай никому никто оступиться и отступить. Тут-то мы и вступимся.
  
  -- Глава 10. Серые.
  
   Костер горел жарко и бездымно в неглубоком приямке. Вокруг высились этажами, как плоскими фанерными декорациями в театре, развалины домов. Кое-где стены еще сохранили цвет краски, которой были покрашены когда-то в мирные времена. Седой и удивительно грязный новый знакомый успевал поддерживать огонь, внимательно прислушиваться к окружающему, смотреть за кипящей в котелке жидкостью и разговаривать, объясняя новичку правила жизни. Ему нравилось разговаривать. Это было видно по тому, как красиво он говорил, как артикулировал, вроде актера на сцене. Наверное, он давно ни с кем не говорил.
   - Понимаешь, - говорил старик, медленно, помешивая горьким тополевым прутиком в закопченном котелке. - Вот были мы когда-то милицией. Что смотришь? Удивляешься, да? Не веришь? И я был. И в званиях, с погонами и всякими шевронами и прочим. Потом, значит, полицией их назвали, потому что милиция, мол, это совсем из другого времени. А потом и вовсе такое началось...
   Он ловко снял котелок с костра, одним движением смахнул пену и разлил черную жижу по расставленным на кирпиче стаканам.
   - О! - поднял брови Карл, с опаской сначала принюхавшись, а потом пригубив. - Это - кофе!
   - Или!
   - Так все же о серых...
   - Я с ними, с падлами этими, на одном поле срать не сяду. Это же такая профанация и даже прямая коррупция, - покраснел и стал почти кричать сипло, но не очень громко, чтобы звуки не вырвались дальше установленной границы в виде полуразрушенных стен.
   - Понимаешь, это давно началось, - продолжал натужно сипеть он. - Сначала просто ментов моих за деньги подряжали на разные свои мероприятия. Охрана в форме, при оружии - все дела. А потом они все и вовсе спелись. То есть, что те, что, понимаешь, эти - без формы сразу и не поймешь. Те же фиксы, те же татуировки по рукам, цепи золотые на шее такие же. Только одни вроде как при исполнении, выходит. А другие...
   - Из интереса? Бесплатно?
   - Да ладно - бесплатно. Скажешь тоже. Там бригадир получал больше начальника райотдела. Точно, точно. Я же знаю. Мне все расклады показывали.
   Они несколько минут просто смотрели по сторонам, вдыхали запахи сырости, крапивы и какой-то очень пахучей травы, пробивающейся сквозь кирпичные развалы, грели руки над костерком, отпивали потихоньку из стаканов, вставленных для удобства в старые помятые железнодорожные подстаканники.
   - Вот, скажи, дорогой наш герой и гость города. Вот как ты понимаешь. Если тебе сейчас сказать "коричневые". Ну?
   - Фашисты, что ли? - откуда-то сразу вспомнил Карл.
   - Вот, понимаешь, значит. А - "красные"?
   - Выходит, коммунисты.
   - "Голубые"? Тьфу, зараза.
   - Ага, тьфу.
   - Вот. То есть, имеешь представление и исторический опыт. А у нас теперь - "серые". Сначала, когда все так вот сделалось, и только налаживался нынешний порядок, этих звали братками, а тех - ментами. Когда они вместе стали, и одновременно как бы против всех, против и тех и этих, они сами себя стали называть "серыми братьями". Понимаешь, да? Они, вроде, верующие все стали. Церкви деньги отстегивали, кресты носили. И в сером, как в форме специальной. Кстати, очень удобный цвет. Тут как-то пытались у нас черную форму ввести. Ну, совершенно ведь не эстетично. Она ж пылится, все видно, как на белом. А на сером - фиг что углядишь. Ну, оделись еще, как чикагские гангстеры. В сером, в пиджаках длинных, да в шляпах этих. С них шляпы те и пошли, кстати, в общую моду. Как они в шляпах вышли, так и молодежь стала под них косить, а там и вовсе стало неудобно без головного убора разгуливать. Вроде как-то даже стыдно, что ли. Ну, сам представь. Все в шляпах, а ты - нет. Как баба, что ли... Или пацан неразумный. Или как во сне, когда вокруг народ, а ты вдруг голый. То же и с оружием потом. Только если ты в него стрельнешь, даже если защищаясь - тебе не жить. А вот если он, так его пожурят, конечно, по шее дадут, да на другой участок перекинут. Чуешь разницу в подходах?
   - Так они, значит, братьями зовутся?
   - Официально если, полностью - серые братья. Только дураки у них там сидели в верхах. Полные дураки. Народ - он длинные названия не любит. Он их во рту попереворачивает, постучит по зубам языком, а потом бац - и вот вам просто "серые". И никто их больше никак по-другому и не зовет. Вот, при серых живем теперь... Как при волках. И помним, помним, что серых обязательно сменяют черные. И боимся этого, книжек начитавшись, и не хотим. Никто ведь не хочет. А раз не хотим - значит, этих серых фактически и поддерживаем.
   - Так они теперь власть, что ли? - размышлял вслух гость, прикидывая мысленно местную пирамиду.
   - Сами-то серые еще не власть. Они, как и мы раньше - представители власти. Так выходит.
   - А кто же тогда всем этим командует?
   - Сам подумай. Если серые - это бывшие менты и полицаи вместе с бандитами, то кто над ними?
   - Политики, что ли? - осторожно спросил Карл, не совсем понимая, куда идет разговор.
   - Хуитики! Богатые. У кого деньги - тот теперь и власть. А откуда деньги - это уже никого не касается. Теперь это совершенно никого не касается. Теперь-то их власть. А ты - политики, политики... Лучше скажи, а у вас-то там как?
   - У нас? У кого - у нас?
   - Слушай, я же не этот, не народ, типа, не быдло какое. Пусть и опустился маленько. Но я же вижу. Ты у нас тут человек новый, приезжий, можно сказать. Я вот смотрю -- и верю. Повидал, небось, всякого.
   - Так поезда же не ходят? - сделал лицо Карл.
   - Вот лучше не рассказывай ты мне за поезда и всякие туманы. Лучше ответь: как с этим всем у вас?
   - У нас... У нас, знаете ли, по-разному. Даже очень по-разному. Но, конечно, далеко не так.
   Этого старика Карл нашел сам. Погулял по городу, послушал, впитывая информацию. Посидел в парке. Понаблюдал с набережной, как ловится рыба у постоянных и непременных в таких городах рыбаков. Подумал, крутя в руках карту и так и этак. Почитал названия улиц-переулочков, в очередной раз удивляясь фантазии местных властей. А потом просто свернул не там, где обычно. Прошел чуть дальше. Остановился, принюхался, взял правее. Откашлялся громко в темном тупичке, в дальней стене которого светилась дыра как раз под человека. Подождал несколько секунд, а потом медленно и осторожно, но не прячась, сделал еще несколько шагов вперед.
   Рук не пожимали, имен не называли. Как-то сразу и просто начался разговор.
   - А как все начиналось - помните?
   - Мне ли не помнить? Сам все видел! Участник, так его, событий.
  

***

  
   Тревожная группа мялась у дверей. Лейтенант докладывал, смотря в угол, не в глаза:
   - Товарищ полковник! Не можем исполнить приказ - народ не пускает.
   - Что значит - не пускает?
   - То и значит... Вы в окно-то поглядите!
   За окном в серых сумерках колыхалась плотная толпа. Никаких ярких флагов или заранее подготовленных транспарантов. Не митинг или внезапная и никем не разрешенная демонстрация. И не пикет - тут народа поболее будет, чем на любом пикете.
   Стояли крепкие молодые парни, сунув руки в карманы, ежась от легкого осеннего морозца. Стояли кряжистые работяги - отцы больших и малых семейств из тех домов, что выстроились огромным человейником вокруг. Стояли моложавые пенсионерки с ярко накрашенными губами. Стояли совсем старенькие бабушки, повязавшие по две шали - на голову и на поясницу. Инвалиды. Ветераны войн и конфликтов, сверкающие навечно привинченными к единственному пальто наградами. Школьники и студенты. Стояли все. И смотрели на окна отдела внутренних дел.
   - Прошу расходиться! - кричал натужно капитан Середович в поданный сзади мегафон. - Не мешайте органам внутренних дел вести свою деятельность! Не мешайте нам работать, в конце концов!
   Вот зря он так надрывается. Тут мягче надо. С людьми ведь так - если на них давишь, так и они так же в ответ. И чем сильнее давишь, тем сильнее можешь получить отпор. А если вежливо, если вон отдельно с пенсионерами поговорить, отдельно - со студентами. На их языке, понятном. Вот и разойдутся.
   - Может, ОМОН вызвать? - негромко из-за спины предложил кадровый начальник майор Петрук. - Это же не наша работа - толпу разогнать?
   Он всегда говорил, как будто спрашивал. И каждый тут же обычно начинал ему отвечать, разъяснять, отчитываться. И получалось, что он - как старший, как умный - спрашивает правильные вопросы. А отвечающие тут же вроде как своим умом доходят до правильного ответа. За это Петрука в отделе уважали. Но не любили. Он же о чем угодно - спрашивал!
   - Да? ОМОН тебе? Ну, представь - приезжает автобус. Выгружается. Строятся орлы, щитами огораживаются, забрала опускают. А народ спокойно расходится - и все. И что я скажу потом руководству? Как отчитаемся о цели привлечения сил и средств? Нет, ты мне панику раньше времени не поднимай. Тут надо мягче, аккуратнее. Это же наши люди, в конце концов!
   Хорошо сказал полковник, красиво. С душой. С болью в голосе. Только сам не пошел на крыльцо, не стал уговаривать людей разойтись - не барское это дело. Не командирское. Подчиненных хватает.
   - Ну, может, пусть тогда служба участковых разбирается? Это же их люди, в конце концов? - опять вроде как спросил Петрук. - Или что?
   - Коренева ко мне! - рявкнул в микрофон полковник, зажав черную кнопку на панели. - Срочно!
   Ожидание было не долгим. К концу дня обычно все службы собирались в отделе. Надо было "отписываться" по всему, что произошло или даже не произошло, а вовремя сумели предотвратить, или просто так - что сделано за день. Вот и начальник службы участковых занимался бумаготворчеством в своем тесном кабинетике через дверь с прокуренным залом для всех участковых сразу. Все равно места всем не хватало, поэтому столы там выделялся на двоих. И если и сидели тут участковые, то по очереди - тоже для бумажных дел. Основная их работа была как раз там, в народе, во дворах, в пунктах охраны общественного порядка, с древних уже времен заведенных практически в каждом квартале.
   - Товарищ полковник...
   - Это я пока что - полковник, Коренев, - прервал его начальник. - Это ты - пока что с двумя звездами. Это все у нас с тобой временное, если не решим мы кое-чего срочно и быстро. Это вот - что, погляди? Это твои люди там? Или как? А?
   - Или где..., - пробормотал подполковник Коренев будто бы про себя.
   - Что-о-о?
   А дальше слов не было. То есть, они были, конечно, но их записывать было некому, да и нельзя. Поэтому Коренев просто осторожно выглянул в окно. Постоял немного, поглядел, вздохнул.
   - Ну, наши, да. Многих узнаю даже. И что?
   - В чем проблема?
   - Да задержали ваши тут одного, - слово "ваши" он специально выделил, как бы в отместку за "наших". - Описали. Запротоколировали. Все, вроде, как положено. Теперь бы его надо отпустить под подписку - а тут народ, значит. Не дает.
   - Чего хотят? - уже спокойнее спросил начальник.
   - Известно чего - справедливости.
   - Ты мне тут политику не рассусоливай! Конкретно - что?
   - Да - то, блин! Пацана этого сейчас не выпустить -- просто порвут. Наших не пропускают. Не драться же с ними!
   - А через заднее крыльцо? И сказать им, что уже все, что давно ушел? А? - опять задавал вопросы Петрук.
   - Слушай, Василий Петрович, ты на улицу хоть выходил сегодня? Нет? Ну, так выйди, погляди. Нет у нас сегодня никакого "заднего" и "переднего". Толпа, понимаешь? Она вокруг.
   - А организаторы выявлены? Фотосъемка оперативная ведется?
   - Тьфу... Позвольте, я выйду, что ли, попробую поговорить. Там, вижу, знакомые лица мелькают.
   - Нет преград для патриотов, - пробормотал начальник. - И как пойдешь, пусть тревожная группа в предбаннике встанет на всякий случай. И, это, пусть уже оружейную вскрывают.
   - Вот насчет оружейной - не моя компетенция. Командуйте сами.
   Коренев спустился на первый этаж, прошел длинным коридором. Одна стена была выкрашена синей масляной краской. По другой шла информационная панель с приказами и фотографиями лучших. Участковые там тоже были. На фотографиях - были. А в отделе их сегодня что-то видно не было. И мобильные их не отвечали. Совсем плохо дело...
   Стукнул по дороге в дежурку - показал пальцем вверх. Мол, начальство чего-то от них хочет.
   Задержался у дверей. У тех, которые стальные. За ними такой вроде предбанничек, и сразу прозрачные, пластиковые, которые просто так для вида и для красоты. А вот тут бы - засов накинуть, что ли. На всякий пожарный случай. От людей, что ли...
   Он потрогал засов, оглянулся на прозрачную дежурку, махнул рукой и пошел в народ.
   ...
   - Фрол! Ты же знаешь меня! Мы вместе со Скаем тогда, вспомни! - начал сразу, увидев знакомое лицо, улыбаясь приветливо и показывая свою безопасность.
   - Флор, - поправил тот спокойно.
   Яркие синие глаза на худом болезненно желтом лице смотрелись, как цветные линзы.
   - Пропустите этого, - кивнул молодым, что стояли, упершись, в первых рядах.
   Пропустили. Но двое все время стояли плотно справа и слева. Посматривали с опаской. Что он им, киборг какой-то, что ли? Терминатор? Сейчас вот кинется и всех порвет?
   - Флор, - сказал он тихо, подойдя почти вплотную. - Что вы тут творите? Вы же не бандиты какие-то. Ты вот фантастику читаешь. Сам пишешь, говорят. С писателями многими знаком... Ну? Вы чего тут такое делаете? Нарываетесь на что?
   Фантаст этот посмотрел на подполковника с удивлением. Хотя, это он так просто выглядит, будто всегда немного удивленный. Просто глаза большие.
   - Скажи, - громко начал он.
   Так громко, что окружающие стали прислушиваться, придвигаться еще плотнее.
   - Скажи, а ты сейчас пойдешь с нами? Ты поможешь нам вскрыть тот притон и выгнать нариков? А? Или вот еще: в одном доме, мы знаем точно, живет такой авторитетный пацан... Очень, знаешь, авторитетный. Ты пойдешь сейчас с нами, заберешь его?
   - Ну, если будет заявление...
   - Какое еще заявление?
   - Если что-то произошло, например. Если кого ударили, покалечили - я, конечно, обязательно. А как же! Это же закон! Нельзя без факта правонарушения что-то делать.
   - А пока лично никого не убили, не покалечили, не изнасиловали, так тебя и не ждать, выходит?
   Флор помолчал, посмотрел с тоской на небо, темнеющее все больше, на здание ОВД.
   - Ну, тогда сдавай свое оружие.
   - Что? - не понял подполковник.
   - Пушку свою сдавай. Ту, что у тебя под пиджаком. Сам отдай. Медленно-медленно доставай и отдавай мне. Я тогда буду вместо тебя защищать свой подъезд и свой двор. Ты же не можешь?
   - Но я правда не могу! Это незаконно!
   - А раз незаконно, так ты тогда в нас сейчас стрелять будешь, да? Вот из этого пистолета - в нас? Не в наркоманов, не в дилеров, не в бандитов, не в террористов - в людей? Ты же полицейский, так? Все у тебя по закону, так? Ну, вытаскивай и стреляй тогда в меня.
   - Оружие применяется только при непосредственной опасности...
   - Так вот же опасность, - обвел он рукой вокруг себя. - Видишь? Это люди. Они пришли сюда, чтобы ты их защитил. А ты не можешь. Или не хочешь? Значит, или отбивайся от нас, как в том притоне сейчас отбиваются. Или отдавай свое оружие - мы уж сами тогда разберемся, кто и в чем виноват.
   - Вас же тогда...
   - Что - нас? Всех убьют? Приедут ваши "космонавты" и замесят в фарш вон тех бабушек из моего двора? И школьников несовершеннолетних? И это будет называться - защитили население? От кого? Сдавай пушку, участковый. Или, может, пошли все вместе к вам - там, в оружейке вашей, всякое есть, я же знаю. Мы, понимаешь, пришли, потому что нет больше сил и нет больше никакой нашей веры. Отдайте ваше оружие, и мы сразу уйдем. И будет у нас на районе порядок.
   - А вы не боитесь..., - начал было, но был прерван.
   - Мы уже ничего не боимся. Сдавай оружие и иди к руководству. Пусть хоть пулеметы против нас выкатывают. Тогда вы и бандиты эти - одинаково будете нам врагами.
   Был еще один выход из ситуации. Не сдавать оружие, а оставить его при себе. Присоединиться к народу. К людям. Но это - конец всей той жизни, что была раньше. Конец карьере. Конец свободе, наконец. Это же не может не быть пресечено...
   Хотя, в чем-то правильно ведь говорит мужик.
   - Ну, ты решил уже?
   Тоска...
  

***

  
   - Так с этого началось, выходит?
   - Началось не с этого. Началось раньше. Это как нарыв, понимаешь? Он дергает, распухает. Ты сверху на него марлечку. Одеколончиком брызгаешь, чтобы продезинфецировать. Но не тыкать же иглой или ножом в самого себя! Терпишь. А оно уже ночью дергает, спать не дает. И понимаешь - что-то надо делать. К докторам идти? С этакой мелочью? Да проще вон в аптеке мазь купить... И мазь теперь на марлечку. Пластырем сверху. Посмотреть, так и не видно ничего. А там уже распухло, температура общая поднялась. И уже наружу все лезет. Вот и вылезло. Да эти еще - ладно. Ну, побили кое-кого. И мне тогда досталось, кстати. Дали по шее. Но задним умом понимаешь, что где-то, может, и за дело. Пусть не по закону, но по каким-то понятиям. Тьфу! Как же я эти понятия ненавижу!
  

***

  
   Создали тогда национальную гвардию. Новая структура, чтобы не было прямой связи с милицией-полицией. В гвардию брали после серьезной чистки и тех, кто был раньше, но не был напрямую в чем-то замаран. И разбавляли все это своими, гражданскими. А еще саму структуру разделили. Эти вот - профи, но их мало. А эти вот - как добровольцы. Вроде дружинников, но в форме и с оружием. Вот там и ценз ввели. Чтобы, мол, никакой более пролетарской революции. Никаких бедняков, бомжей, безработных. Исключительно наоборот. Автомат получил только тот, у кого было имущество и нормальный доход. Чтобы, значит, защищать. Так и говорили: кого и что может защитить тот, у кого самого ничего нет? Вот и набрали пузанов краснощеких. Форма им - как седло на корове. Но зато с оружием. И первым делом посты поставили у всех магазинов и злачных мест. Как-то так вышло, что новая буржуазия - сплошь одни торгаши. Говорят, есть еще и те, кто владеет целыми заводами. Но вот их как раз в этой "нацгадине" никто не видел.
   А еще как ниоткуда выпрыгнули вдруг "активисты". Вот тут - молодежь в основном. Студенты, школота бывшая и нынешняя. Работать-то никто не хотел. А вот активничать, шляясь группами по улицам и наводя порядок, как они его понимали - это всегда с удовольствием. Вот только не понятно, правда, что ли, совершенно бесплатно работали? Или все же мзду от тех же магазинов брали? Хотя, какая тут может быть разница. Все равно - не по закону это. Не бывает таких законов, чтобы каждый любому - в морду. Чтобы витрины бить. Чтобы имущество портить.
   В общем, получилось у них не очень. У тех, кто за сценой. Эти с теми так и не срослись, не сдружились. Гвардейцы пузатые, толпой собравшись, с удовольствием гоняли активистов. А те, опять же толпой, с таким же удовольствием в отместку гоняли черномундирников. Качали лодку, качали - и раскачали.
  

***

  
   Василий Иванович бежал, смешно прижав локти к груди и почти не шевеля руками. Ногами он тоже шевелил не очень хорошо. Со стороны могло показаться, что он еле их передвигает. И все же - бежал. Задыхаясь от разрывающей легкие боли, придерживая правым локтем все время пытающуюся вывалиться куда-то вниз разбухшую печень, тряся животом, выпирающим над брючным ремнем. По груди больно стучал тяжелый автомат без приклада. То есть, приклад как бы был, но как бы и нет. Он был как-то хитро повернут и сложен, но добавлял своей сталью лишнего веса и так тяжелому оружию.
   - Зачем, зачем? - билось в голове.
   Василий Иванович бежал, прячась за углы и вслушиваясь со все возрастающим страхом в топот за спиной.
   Ведь догонят. Все равно догонят. Они моложе и крепче. Еще они просто злее. Когда злой - тогда сильнее. Это страх ослабляет, а злость делает тебя сильнее. Злость пересиливает боль и страх. А у него живот, ноги уже совсем не поднимаются, печенка болит. И вот этот идиотский автомат еще бьет по животу и сбивает дыхание.
   - Стой, стой, гад! - вдруг доносилось издали.
   Тогда Василий Иванович резко брал в сторону, карабкался, оступаясь и оскальзываясь, на очередной кирпичный курган, слетал с него чуть не кубарем, снова таился за остатками стен.
   Преследователи были упорны. Сейчас по всему городу, наверное, гоняли таких вот толстых и неуклюжих, записавшихся сдуру в гражданскую гвардию.
   Он ведь даже выходил в патрули. И два раза стоял на охране митингов. У магазинов, бывало, когда был завоз продуктов со складов, тоже стоял. То есть, самый настоящий гражданский гвардеец. Да еще и с автоматом. С тяжелой этой стальной дурой, которая своим брезентовым ремнем уже натерла докрасна шею Василию Ивановичу. И два запасных магазина в сумке на брючном ремне только мешались.
   - Да стой ты, дурик! Стой, а то ведь подстрелю, нафиг! - кричал кто-то сзади азартно и громко.
   Эхо отражалось от стен, дрожало на чудом оставшихся в пустых окнах осколках стекла, влетало в уши, давило, лишало воли и последних остатков надежды.
Воздух уже не поступал в широко распахнутый рот. Сердце, казалось, готово было выскочить из горла. Печень проваливалась мимо локтя все ниже и ниже. И тут нога подвернулась. Лодыжку обожгло болью. Тело по инерции бросило вперед и впечатало в кучу мусора.
   Василий Иванович резко перевернулся, ткнул стволом в сторону набегавших, дернул спусковой крючок. Все шарахнулись в стороны. Металлический щелчок - и все. Как в кошмарном сне. Только во сне еще бывало такое, что пули медленно выкатывались из ствола и падали прямо под ноги.
   Он передернул затвор, выкинув в сторону блеснувший желтым патрон, снова щелкнул курком.
   - Мужик, кончай, - забасил кто-то из подбегающих, которые поначалу-то рассыпались, увидев оружие, а теперь снова собирались в стаю.
   - Патроны у тебя древние, понимаешь? Хрен оно теперь выстрелит. Лучше сдавайся, давай...
   Вот только сдаваться Василий Иванович совсем не хотел. Он видел, что было с теми, кто сдался. Дежурный взвод организованно положил оружие у стен комендатуры. Еще через полчаса он весь был развешан на ветвях старинных дубов. Нет, это страшно. За шею - страшно. А еще их били. Долго и упорно били. Да за что, ну, за что?
Он снова передернул затвор. Снова пустой щелчок.
   Опять... Еще раз...
   Вот они, вот, уже замахивается передний!
   И тут автомат в руках вдруг ожил, встретив длинной очередью в упор тех, кто почти добежал до жертвы. Длинной очередью, на весь магазин, потому что палец "замкнуло", скрючило, заморозило на крючке. Потому что очень страшно.
   И еще от страха он кричал:
   - А-а-а! - вот так кричал. Просто, - А-а-а!
   И тут вдруг сразу стало тихо. Только падало что-то впереди почти неслышно, мягко. Что-то звякало негромко. А потом кто-то почти шепотом сказал сзади в самое ухо:
   - Зачем шумишь? А?
   Что-то холодное, как лед, как сухой лед, на котором лежали в детве брикеты мороженого, и который можно было выпросить и кидать в воду... То есть нет, горячее, как расплавленное железо, скользнуло вдруг, обжигая, по шее, зацепив горло. И сразу стало не страшно. Легко. А еще -- обидно. И даже не больно, вот что странно. А просто вдруг черные круги перед глазами, как от непомерной усталости, общая слабость, и хочется вдохнуть, и бежать, бежать, но ноги не несут. Хотя уже и не болит совсем нога. И только - спать, спать, спать... Неудержимый черный сон закрывает глаза.
  

***

  
   - И вот, понимаешь, вспоминаю я прежнюю жизнь. Думаю: кому оно мешало? Еще кофе?
   - Да уже не хочется что-то. Спасибо. Я бы лучше пошел, подумал, что и как. Не укладывается что-то в голове.
   - У самого не укладывалось.
   - Если встретиться опять...
   - Так сюда и приходи. Я тут почти каждый день.
  

***

  
   - Все дело в том, что тебе просто никто не нужен. В этом все дело. Да?
   Солнце светило и мягко грело. Поднималась и ненатурально зеленела свежая трава. Одуряюще пахло тополями и еще черной жирной землей, привезенной откуда-то оранжевым самосвалом и сваленной возле будущей клумбы. Двое сидели на скамейке. Не в тени, еще дырявой и прозрачной из-за слишком маленьких зеленых листьев, не перекрывающих солнечных лучей, а на самом теплом месте, у входа в парк.
   - Ну, почему сразу уж и никто? - подставил солнцу лицо и прикрыл глаза тот, что выглядел значительно старше. - Мне, скажем, нужен тот, кто будет меня кормить, поить, иногда сидя на кухне и разговаривая ни о чем, выгонять меня погулять, вернее, выводить, чтобы не было мне скучно, вообще не давать мне заскучать, подкидывать мне всякие новые идеи, смотреть со мной телевизор, ну, иногда возможна и постель... Постель - это же не самоцель, понимаешь. Главное, чтобы человек был хороший. Опять же, чтобы подталкивать меня, подпихивать вовремя, напоминать, в рамки вводить... Я ведь, знаешь, мог бы романы писать. Если меня толкать... Я же столько видел... Вон, у Кинга прямо про меня "Живи днем и давай жить дню!"...
   - Толкать тебя... Да кому ты нужен? Оглянись вокруг! Просто оглянись вокруг.
   - И что? Оглянулся, скажем, и что? Да полно вокруг таких, кому я нужен. Только ведь я им всем зачем нужен? Чтобы кормил, поил, иногда чтобы сидел на кухне и разговаривал ни о чем, чтобы гулять выводил, чтобы скучать и тосковать не давал, чтобы телевизор вместе... Ну, и постель, соответственно... Так что у нас с большинством курсы не параллельные, а пересекающиеся.
   - Ой-ой-ой! Как он говорит-то! Пересекающиеся курсы у них! Нужен он кому-то, ага! Да ты просто неудачник! Беззубый вонючий старый неудачник!
   - От тебя, молодой и удачливый ты наш, зато просто розами пахнет. Так ведь и несет... Фу-у-у... А между прочим вот та баночка, под лавкой - моя. Я ее первый заметил. И если ты будешь мешаться и возражать, то тоже станешь беззубым. Ишь, нашел неудачника... А баночка-то -- все равно моя! А еще, друг мой милый, мы все еще живы. И в этом главная удача.

Оценка: 7.87*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Д.Хант "Русалка для дракона" (Любовное фэнтези) | | В.Василенко "Стальные псы 2: Черная черепаха" (ЛитРПГ) | | LitaWolf "Королевский отбор" (Любовное фэнтези) | | А.Евлахова "От альфы до омеги" (Киберпанк) | | П.Коршунов "Галактика онлайн (том 2)" (ЛитРПГ) | | А.Каменистый "S-T-I-K-S Шесть дней свободы" (Постапокалипсис) | | В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2" (Боевик) | | С.Ледовская "Соната для сводного брата" (Любовное фэнтези) | | А.Емельянов "Мир Карика 6. Сердце мира" (ЛитРПГ) | | П.Забелин "Наносфера" (Киберпанк) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"