В пятом классе у нас была учительница русского языка и литературы Анна Семёновна. Крупная женщина с громовым голосом. Её боялись не только мы, пятиклассники, но и старшие классы всей школы. Старшеклассники передавали младшим страх перед ней как некое наследие.
- Кто у вас русский ведёт? Галина Александровна? ...или Анна Семёновна?
- Анна Семёновна...
- У-у, бедолаги... Все. Вам - конец!
Неудивительно, что с первого ее урока наш класс встретил ее тишиной. Инстинкт самосохранения подсказывал нам следить за каждым её движением. Но против ожидания, все было совсем и не страшно. Дверь в класс находилась у самой последней парты третьего ряда. Анна Семеновна распахивала дверь, ученики вытягивались вдоль рядов. А она как старый израненный полководец шла переваливающейся походкой к своему столу от последних парт к первым, разглядывая затылки замерших учеников. На фоне разлинованной классной доски она бодро приветствовала нас баритоном.
Потом делала ещё два тяжелых шага к своим столу и стулу и грузно усаживалась.
В начале урока по своему неукоснительному плану она обычно объясняла новую тему. Неважно какой из предметов это был - русский язык или литература. В этот же план урока всегда входил ещё один пункт - уход за цветами.
На подоконнике рядом с учительским столом на расстоянии вытянутой руки стояло несколько цветочных горшков. Не вставая со стула, Анна Семёновна переносила к себе на стол то один цветочный горшок, то другой и принималась протирать листочки, ощупывать стебли и землю, рыхлить её. Она осматривала каждое растение и сверху, и снизу, поливала.
А между тем шёл урок. Орфоргаммы, правила, исключения - всё это Анна Семёновна рассказывала, не вставая из-за стола. Все необходимые примеры записывал под её диктовку вызванный к доске ученик. Большая, толстая, неуклюжая от старости, сама она оставалась почти недвижимой.
Лишь её большие округлые руки жили своей особой жизнью: пол-урока они возились с цветами, а во вторую половину она складывала их на груди и наваливалась на учительский стол. И тогда её руки расплетались лишь для того, чтобы взять простенькую шариковую ручку и выставить оценку в журнал.
Как только она оставляла цветы в покое, класс замирал:
если первая половина урока - наблюдение за колдовством над цветами - было любимо всей школой, то вторая половина урока гипнотически страшила всех. Ибо гнев Анны Семёновны за невыученный урок был страшен. Двойка в журнале полбеды, а вот громовые раскаты её голоса были ужасны.
На уроках литературы в ту пору мы проходили "Тараса Бульбу" Николая Васильевича Гоголя. Анна Семёновна посвятила этой повести, кажется, три урока кряду.
Для меня самым ярким казалось начало повести. Тарас встречает приехавших из бурсы сыновей. Что такое бурса я так и не понял тогда. Анна Семеновна посмеивалась, читая и пересказывая нам эту сцену. Подчёркивала особенно примечательные и забавные места. Мы соглашались с ней, после её втолковываний прочитанное и впрямь казалось забавным. Я разглядывал картинку из учебника, дивился одеяниям и причёскам троих героев.
Потом по сюжету началась война, споры казаков были для меня непонятны. Влюбленность Андрия и его приключения были увлекательны, но все его похождения закончись предательством. Я не мог понять в какой из моментов он оступился, и, будто почувствовав мое недоумение, Анна Семёновна возвратила нас в самое начало. "Помните, Андрий еще при первой встрече противился отцу!". А мы и не заметили этого - снова соглашались мы с ней.
Казаки из-за своих склок довольно быстро были разбиты. И самый лучший из них - Остап - оказался в плену. Перед смертью он жаждал только одного - отцовской поддержки. Голос учительницы, читавшей нам сцену казни, дрогнул и мы с удивлением переглянулись: громовержец Анна Семёновна умела всплакнуть? Но нет... тут же её голос стал металлическим:
- А теперь домашнее задание: Вернёмся на страницу шестьдесят три. В самом низу - абзац. Это монолог о товариществе Тараса Бульбы. К следующему уроку знать!
Вечером я, озадаченный, сидел над этим текстом:
- К следующему уроку знать! Как это понимать? - опыт школьной жизни говорил, что обычно учат стихи, а тут проза....
- Напутала что-то Анна Семёновна. Может просто выразительно прочесть? Да, нет же. Она сказала "Знать!"
Я повздыхал-повздыхал, да и выучил.
Наутро выяснилось, что не только я был обуреваем сомнениями. Чем ближе был урок литературы, тем больше нарастало беспокойство в классе. Все обсуждали, как понимать слово "Знать!".
Отличница Оля предположила, что нужно пересказать этот монолог своими словами.
- Да она что-то напутала, - воскликнул Саша.
- Знать, это прочитать и все тут. - заявил Олег.
Предположений было намного больше и они были разнообразны. Одни из ребят призывали не волноваться, другие высказывали опасения за свою судьбу. Я, выслушав общее мнение, уверился, что совершил бессмысленную глупость и предпочёл помалкивать, чтобы не быть осмеянным.
Начался урок литературы. Как всегда, колдуя над цветами, Анна Семёновна подводила итоги изучения повести "Тарас Бульба". Восхищалась величием гения писателя, поведавшего нам таковой трагичный эпизод истории нашего народа. Она восхищалась величием образов главного героя и его сына Остапа, а также низостью другого его сына - красивого Андрия.
Класс внимал, пытаясь предугадать дальнейший ход урока. Даже те из ребят, которые были уверены в ошибке или оговорке учительницы, тоже сидели с вытянутыми лицами.
А Анна Семёновна продолжала... Теперь она говорила о величии народа, который перетерпев множество бед, сумел построить то великое государство, в котором мы имеем счастье жить и учиться.
- А все потому, что есть у нашего народа такое понятие как товарищество! - победно заключила она, перейдя на последнем слове из баритона в тенора. Сердца всех тридцати детей дрогнули. Сделав значительную паузу Анна Семёновна добавила: - Никто не мог лучше сказать о товариществе, чем полюбившийся нам Тарас Бульба со страниц великой книги, написанной Николаем Васильевича Гоголем!
Следующая пауза была короче.
- Ну, кто хочет рассказать?
Она отставила цветы в сторону, сложила руки и, улыбаясь, ждала от класса восторженных эмоций, созвучных её настроению.
Понятно, что класс не поддержал её восторга.
- Катя, расскажи о товариществе, - сказала Анна Семёновна загрустившим баритоном.
Моя соседка чуть приподнялась над партой и молчала, боясь дышать.
- Катя, ну... Не выучила? Садись, два.
Катя сползла за парту, и мне даже показалось, что она сейчас упадёт в обморок. В другой раз я позаботился бы о ней и спросил о самочувствии, но не в этот день...
...А тем временем опрос продолжался. В тишине затаившегося класса прозвучали одно за другим имена двоих моих одноклассников.
- Я не выучил.... Я не выучила, - вяло ответили они.
В журнале уже было три двойки. Анна Семёновна помрачнела. И произнесла звенящую железом импровизацию о бессовестности Кати и тех двоих, которые посмели не выучить урок. Наконец ей наскучил собственный монолог и она обратилась к отличнице Оле:
- Давай, Оля, расскажи...
Под удивленным взглядом Анны Семеновны обычно бойкая Оля очень медленно стала приподниматься из-за парты. Анна Семёновна ждала. Наконец, выпрямившись, Оля с некоторым даже вызовом сказала:
- Я не поняла, что ЭТО надо было выучить.
Ей, отличнице, любимице Анны Семёновны, такое было позволительно. После этих слов в нас затеплилась надежда. Весь класс затаил дыхание, ожидая помилования. Как бы не так! Разгневанная Анна Семёновна обрушилась на стоящую за первой партой Олю, ругая её за непонятливость. И вдруг, на самой кульминационной ноте Анна Семёновна остановилась. Её осенило...
Она обвела взглядом весь класс, парту за партой. Все, встречаясь с прожигающим лучом её взгляда, отводили глаза. Она поняла, что это саботаж, и нужно было только убедиться в этом.
С азартом охотника она придвинула к себе журнал, в который без энтузиазма влепила любимице Оле двойку. Теперь ей интересно было проверить каждого.
Известно, что фамилии учеников в списке школьных журналов расположены по алфавиту, от А до Я. Прищурив глаз, Анна Семеновна называла фамилии, следуя по списку сверху вниз. Подозрения её оправдывались. Все подряд ученики признавались, что не выучили урок. Мне, с третьей парты, было хорошо видно, как вырастала колонка двоек, спозала сверху вниз и подбиралась к середине списка. Туда, где была моя фамилия на букву К.
Каримов Саша был в списке предыдущим. Он сидел позади меня и я слышал его испуганное пыхтение за спиной. Непомерно сильный, всегда бесстрашный, Сашка поднялся, набрал в грудь побольше воздуха и растерянно произнес:
- Я не выучил.
- Садись, два. - Анна Семёновна вошла в раж, она устремилась к концу списка, и уже не ругала каждого в отдельности. Её пугающий голос как кнут щёлкал: "Два!" и пока ученик, как подстреленная фигурка в тире, падал внутрь парты, уже звучала очередная фамилия - резко и громко, словно передергивание затвора.
- Кауров!
Я приподнялся на ватных ножках и всё, что я мог - испуганно смотреть на неё. Анна Семеновнаа, склонившись над журналом, исподлобья, как снайпер сквозь прицел, прищурившись, смотрела на меня.
- Выучил?
- Вы-у-чччил.
- Что ты там мямлишь?
Я повторил, но получилось ещё хуже.
- Садись, два.
- Подождите, - с болью в горле проскрипел я.
- Чего тебе?
- Я выучил.
- Че-го?!!! - прокричала она, почему-то растянув это слово, будто негодовала на меня. - А-ну, рассказывай!!!
Я начал.
Когда накануне вечером я учил монолог о товариществе, мужественный, грубый и очень мудрый Тарас Бульба был со мной рядом. Он одобрительно улыбался и кивал мне. Потом я не заметил как сам стал Тарасом. Я говорил монолог грубо и громко, и мне это нравилось...
Теперь же я говорил слова великого Тараса с трудом, сухость во рту и трусость сделали из меня никудышное существо, едва лепетавшее его великие слова. Но я дошёл до конца:
"Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Всё взяли бусурманы, всё пропало. Только остались мы, сирые, да, сирая, так же как и мы, земля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чём стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Отец любит своё дитя, мать любит своё дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь своё дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей... Нет, братцы, так любить, как русская душа, - любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе, а.. . - сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: - Нет, так любить никто не может!... Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, - так никому ж из них не доведётся так умирать!. . Никому, никому!. . Не хватит у них их мышиной натуры".
- Ну, вот! Ну вот же! Можно же выучить! - воскликнула торжествующая Анна Семёновна после трехсекундной паузы. - Садись, Кауров. Пять.
Я упал в парту, точно также как чуть раньше подстреленная соседка Катя. Гордости и радости я не испытывал.
Дальше последовал торжествующий монолог Анны Семеновны о лентяях и лоботрясах, которым противопоставлялся я.
На моей фамилии закончился эксперимент Анны Семеновны по отстреливанию нерадивых учеников. Дальше она не стала никого спрашивать.
Саша Каримов, удивлялся моему подвигу:
- Андрюха, как ты додумался всё это выучить? - а потом хохотал над собственным испугом: - Ох, и навалил же я в штаны.
А потом он снова переключался на меня:
- Ну, почему моя фамилия перед твоей. Вон Кренделю как повезло. Его фамилия после Каурова.
Крендель - это Олег Крендельщиков. Его похвала мне была особенно дорога. Действительно, в списке он значился сразу после меня. Необыкновенно радостный, он трепал меня за плечи, будто я прикрыл его своей грудью на поле боя. Вообще он был центровой мальчишка, слова его благодарности я ценил даже выше "пятёрки" от Анны Семёновны.
Теперь уже давно-давно нет Анны Семёновны. Она умерла вскоре после того, как мы окончили школу. Интересно, что нет уже в живых двух центровых мальчишек нашего класса.
Саша Каримов и Олег Крендельщиков. Вскоре после сорока лет их сморила онкология. Один крепкий и бесстрашный, всегда уверенный в своем мнении, другой сильный, высокий, ловкий и очень мудрый. Кроме того, что их фамилии окружали в списке класса мою, они сами, как Ангелы Хранители окружали меня во все школьные годы. Как и у каждого мальчишки у меня были столкновения с ребятами из других классов, парочка эпизодов могли обернуться синяками и шишками, но тут же появлялись или Саша или Олег и все заканчивалось вполне мирно. Я был им благодарен и удивлялся их чувствованию моих неустроек. Я бы и сам встал на защиту и Саши и Олега, да у них не было необходимости в моей помощи и защите. Разве что по учёбе я иногда помогал Саше. Впрочем, он очень редко просил о такой помощи. Его вполне устраивали тройки по всем предметам.
Теперь Олег и Саша уже давно на небесах, двое лучших мальчишек нашего класса, которые ограждали меня во все школьные годы своей товарищеской заботой, хотя монолог о товариществе они так и не выучили.