Кетат Владислав Владимирович: другие произведения.

Правда в письмах

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это фантастика, только бытовая, а не космическая.

  
  Правда в письмах
  
  роман
  
  
  Первое и основное: все персонажи, упомянутые в романе, вымышлены. Всякое их сходство с реально существующими людьми случайно. Мнение автора часто не совпадает со мнением персонажей.
  
  
  Властелины времени
  
  Когда вторая мировая пьеса закончилась, и дали железный занавес, на огромных просторах Евразии завелся особый подвид homo sapiens - человек советский, послевоенный. Его мужские и женские особи выросли, поженились, и родили ни в чем не подобных себе детей, как раз во время самого эффектного эпизода советско-американских звездных войн, когда завоеватели одной шестой части суши пытались из казахской пустыни завоевать еще и ближний космос, назло наглым потомкам англосаксов.
  Западное общество тогда лихорадило в легком постреволюционном отходняке, создававшем иллюзию наличия там классовой борьбы. Настоящая же классовая борьба так и осталась справа от великой стены (если смотреть сверху) но, при этом, все население пространства от стены и до Курил делало вид, что им хорошо. Эта, воспеваемая впоследствии легкость жизни в Империи, заключалась, скорее всего, в том, что у каждого, кто смотрел в светлое коммунистическое завтра, имелось свое место в этой жизни, а также отчетливое понимание того, кто же на самом деле враг, и, главное, где он. Враг, как не трудно догадаться, жил от стены слева, был страшен, моден и недосягаем одновременно, чем вызывал если не симпатию, то определенную, часто острую, зависть. Увидеть врага можно было только в кино, а услышать - на грампластинке. И, хоть, предстоящая мировая война и подразумевалась сама собою, никто в нее по-настоящему не верил.
  Именно в это доброе неспокойное время, то есть лет за тридцать до того, как Леонид Ильич и Рональд Рейган встретились, наконец, на самом высшем уровне, мне было уготовано появиться на свет. Если быть точным, произошло это почти через четыре года после распада Beatles и примерно за год до запуска Союз-Аполлона. Мир тогда был еще на приходе от шестидесятых, война во Вьетнаме подходила к своему логическому завершению, а красотки из Плейбоя стали, наконец, раздеваться по-настоящему. Афганистан, смерть Высоцкого, Московская Олимпиада, Перестройка, Путч-1, Путч-2 - все это было в будущем. Когда я родился, еще никто на земле не знал, что такое MTV. И, тем более, - Sex Pistols.
  
  Свое детство я помню плохо. Мне иногда кажется, все, что я помню о тех годах, я на самом деле узнал со слов матери, уже, будучи взрослым. Отца своего не помню вообще. Я видел его очень редко - он был строитель и вечно пропадал на объектах и в командировках, а потом и вовсе перестал появляться дома. Мать говорила, что его послали в длительную командировку на север, но позже я узнал, что он просто ушел к другой женщине, которая жила в двух кварталах от нас.
  Мама растила меня пополам со своей бездетной сестрой - тетей Светой, которая очень любила французскую эстраду вообще и Мирей Матье в частности, и видимо, поэтому первая стала звать меня Жоржем. Из того времени мне запомнилась только одна песня - "Париже Танго" - я был уверен, что она про войну, поскольку слышалось: "в Париже танки". Так как у подруг моей матери тоже были дети, но не было мужей, мир для меня состоял из работающих женщин, в одиночку воспитывающих своих чад.
  В раннем младенчестве я был блондином с голубыми глазами, но к школе, куда меня отдали с шести лет (в противном случае пришлось бы пойти туда почти с восьми), это прошло. Ходить в большой блочный дом желтого цвета в самом конце улицы Космонавта Комарова поначалу было очень страшно. Я долго не понимал, что здесь от меня хотят и как себя вести. Найти общий язык с одноклассниками также не удалось, поскольку я их попросту боялся.
  Вся начальная школа, по понятным причинам, прошла для меня в группе продленного дня. Это странное место накладывало определенный отпечаток на характер попавших туда школьников, в том смысле, что мы никогда никуда не торопились. Наверное, поэтому остальные одноклассники (после просмотра одноименного мультфильма) с насмешкой стали называть нас "Властелинами времени". Не скажу, что это особенно мне нравилось. Хотя и здесь были свои плюсы - среди несчастных согрупников нашлась пара странных ребят, с которыми я смог проводить бесконечные продленные дни. Первым был Стас Шапиро - веселый, но вредный толстяк, над которым все издевались из-за его лишнего веса. Вторым - Эдик Хергиани - маленький светловолосый грузин с голубыми глазами. До тех пор, пока он не вымахал под сто девяносто, и девушки не начали бросаться на него, как на амбразуру, Эдика никто не замечал и не воспринимал всерьез.
  Таким образом, мы образовали идеальный, с точки зрения диссонанса, тройственный союз, в котором каждый был противоположностью другого, что, видимо, и определяло нашу иррациональную привязанность друг к другу. Вряд ли это можно было назвать дружбой, скорее союзными обязательствами, поскольку ни с кем из других одноклассников никто из нас общаться не мог. Если честно, в глубине души я ненавидел своих союзников, но мне с ними было весело.
  Когда я вырос из продленки, тройственный союз как-то сам собой распался, и продлевать мой день кроме меня самого стало не кому. Я приходил домой после уроков, и был предоставлен самому себе до позднего вечера, когда с работы возвращалась вечно уставшая мать. У меня был довольно скудный выбор по проведению своего свободного времени - либо записаться в какую-нибудь спортивную секцию, либо примкнуть к одной из районных "подростковых группировок", которых можно было смело назвать молодежными бандами, но никто, почему-то, не называл. Из-за высокого роста меня постоянно приглашали поиграть то в волейбол, то в баскетбол, но я всегда отказывался - стадные виды спорта, в которые играли мои одноклассники (в особенности футбол) мне никогда не импонировали - виделось что-то плебейское в беготне десятка амбалов за мячиком по пылище на потеху публике. Гулять же вечером по городу, где бродили подозрительные долговязые личности с магнитофонами на плече, тоже хотелось не особенно.
  Я предпочитал сидеть дома и изучать старые книги, оставшиеся от деда, который был моряком, и в войну сопровождал арктические конвои союзников (обычно дедушка представлялся мне за штурвалом большого судна, которое в бушующем море тянет за собой на буксире несколько маленьких корабликов - это, по моему мнению, и были союзники). Моей любимой была Captain Blood Odyssey. Текст старой книги на неведомом языке манил тайной, а картинки с галеонами и корсарами теребили воображение. Делать было нечего, и я стал сам придумывать, о чем же там написано.
  Должно быть, тогда я полюбил море. Заочно. До зеленых соплей хотелось мне если не стать моряком, то хотя бы просто побывать на настоящем корабле. Так страстно любить большое количество соленой воды, очевидно, можно было только в городе солнца, песка и космических ракет. Увидеть же его до наступления непригодноармейского возраста мне так и не удалось - моя детская страсть так и осталась мечтой, которой лучше не сбываться.
  
  Когда я перешел в шестой класс, в нашем доме появился мужчина - крупный бородатый геолог Андрей Иванович, от которого все время пахло семечками. Несколько позже я узнал, что настоящее имя Андрея Ивановича - Антрацит, а его умершего во младенчестве брата вообще звали Халцедон.
  Андрей Иванович исповедовал специфическую разновидность фатализма, основное положение которой заключалось в том, что, имя (зависящее обычно от сиюминутной моды и фантазии родителей), данное человеку при рождении, оказывает решающее воздействие на его судьбу. В качестве доказательства он приводил историю чудесного превращения мальчика из далекой деревни под Казанью в уважаемого всеми геолога. Вдобавок ко всему, фамилия его была Копаев.
  По молодости лет и под влиянием авторитета взрослого мужчины, я на продолжительное время вцепился в эту идею. С именем у меня все было в порядке, но вот безыдейная, слегка отдававшая блатняком фамилия все портила. Помимо примитивных, но неприятных ассоциаций с остывшей органикой, была и другая сложность: каждый второй из взрослых обязательно спрашивал, не являюсь ли я потомком легендарной актрисы русского немого кино. Это раздражало.
  Мне казалось, что гиперссылка на снежную королеву, которая только подчеркивала статус великой Веры Холодной, была абсолютно неприменима и даже губительна для любого объекта мужского рода вообще, и меня в частности. В этой связи, я не видел для себя никаких перспектив, мысленно проклиная отца за то, что он умудрился заработать в детдоме это идиотское прозвище.
  Уже тогда я задумался вот над чем: продолжая логический ряд Антрацита, можно было предположить, что кличка или прозвище (если только она не является производной от имени или фамилии) должно обладать большим весом в этом вопросе, ибо является приобретенным, а не врожденным атрибутом человека, и может запросто изменить линию жизни, определенную фамилией. Проблема состояла лишь в том, что никакой клички я за время учебы не заработал, что, в какой-то степени, объясняет мою последующую тягу к псевдонимам.
  Все изменилось в тот день, когда к нам в класс на урок мужества пришел дед, который в войну работал на каком-то оборонном заводе - собирал штурмовики. Дед в отличие от ранее приходивших ветеранов, не стал промывать нам мозги, а наговорил всякой занятной всячины про нашу авиацию и про людей, которые учили летать самолеты. Под самый конец урока он рассказал, что названия нашим военным машинам обычно давали по первым буквам фамилии авиаконструктора, а потом спросил, как бы назывался самолет, если бы конструкторами были мы, то есть ученики?
  Лучше всего, конечно, получилось у Эдика Хергиани. На втором месте прочно стоял Вова Фурцев, а третье поделили Леша Иконников и я. С тех пор в классе меня стали звать "Хо" или "Товарищ Хо". Прозвище нисколько не обижало, а даже слегка льстило тем, что я стал тезкой вождя вьетнамских партизан.
  Я надеялся, что это может изменить мою судьбу, согласно теории моего отчима - Антрацита, бесспорным доказательством которой стала некая Диана Монолина, (после этой истории все называли ее Дина Мо) в последних классах школы и (по слухам) в течение довольно долгого времени после ее окончания полностью оправдывавшая свое прозвище.
  
  
  Клуб
  
  Момент, когда я решил, что во мне погибает великий писатель, стерся из моей памяти - кажется, я писал всегда. Мои произведения чаще всего были ответом на прочитанные шедевры из школьной программы, которые я обычно читал из-под палки. Одним из первых стала навеянная новогодним столом и боевиком Джанни Родари сказка о мальчике-мандарине (в отличие от революционного хэппи-энда оригинала, моя версия заканчивалась плохо - мальчика съедали). Чуть позже я произвел на свет "Сказку про царя Удрюпа", поменяв пол и возраст героев "Сказки о спящей красавице".
  На мое счастье в нашей школе существовало нечто вроде Пен-клуба, который официально именовался "Литературным кружком имени А.А. Фаддеева". Про себя я называл его просто Клубом, поскольку слово "кружок" вызывало стойкие сортирные ассоциации, которые, впрочем, довольно точно указывали место, где именно создавались литературные шедевры.
  В Клуб рано ли поздно попадал всякий, кто писал что-то еще кроме школьных сочинений и не боялся в этом признаться. Безобидная, но все же довольно злая пародия на встречу Гринева и Пугачевым под названием "Доха на меху" занесла меня туда в седьмом классе.
  Руководила всем этим безобразием учитель русского языка и литературы Мира Францевна Сопвич. Это была довольно высокая, худая, вечно пахнущая табаком, женщина под пятьдесят с коротко стриженными "под мальчика" седыми волосами. Она всегда ходила во всем длинном и черном, за что школьники прозвали ее "черной вдовой".
  
  В разное время в Клуб входило от пяти до семи человек из разных классов. Мы собирались один раз в пару недель в кабинете Литературы, сдвигали парты в "каре" и, перешагивая через нешуточный детский стыд, читали свои произведения в слух - потребность в коллективном литературном эксгибиционизме оказалась гораздо сильнее условностей.
  Самым популярным жанром среди авторов была научная фантастика. Мои сверстники, не смотревшие ни одной серии "Звездных Войн", почти всегда выдавали на-гора однотипные фантастические рассказы о прогулках по пыльным дорогам далеких планет, и тому подобную муть. Лично для меня радости от прослушивания сочинений такого сорта было не больше чем от очередного каникулярного просмотра "Приключений Электроника". Я никогда не проявлял интереса к бластерам, звездолетам и скачкам во времени. Мне было абсолютно ясно, что мечтать о межгалактических перелетах, находясь в родильном доме советской пилотируемой космонавтики глупо и пошло.
  Мира Францевна обычно сопровождала выступления авторов своими весьма тактичными, но объективными комментариями. Иногда хвалила, но чаще в завуалированной форме ругала. Это было самое важное в выступлении - ее оценка. Думаю, большинство ребят ходили в клуб именно для того, чтобы ее услышать. Стоит заметить, что никто из присутствующих успехам соклубников не радовался, поэтому зависть, местами переходящая в ненависть друг к другу, порой висела в воздухе.
  Сложнее всего, наверное, было единственной особе женского пола - исключая саму Миру Францевну - Даше Староверовой, которая внешне напоминала Надежду Крупскую, увеличенную до баскетбольных габаритов. И ростом, и широкой спиной она выделялась среди субтильных литераторов, за и что получила прозвище "Большая Даша".
  В отличие от большинства девичьих стихов, в которых слово "замужество" обычно рифмуется со словом "супружество", Даша писала проникновенно мрачные стихи о несчастной порочной любви, куда вплеталась эстетика модерна, так что ее героям и героиням, чтобы соединиться друг с другом, приходилось переплывать "изумрудные реки абсента в клубах сигарного тумана" или что-то в этом роде. Свои стихи Даша декламировала низким грудным голосом, чуть прикрыв глаза и держась обеими руками за парту.
  Самые лучшие с точки зрения Миры Францевны произведения потом печатали в школьном журнале "Космос", и каждый из нас хотя бы раз попадал на его страницы. Надо сказать, среди членов клуба не нашлось идиотов подписываться настоящими фамилиями - во избежание издевательской расправы одноклассников все предпочитали псевдонимы - лично я каждый раз выбирал себе новый. Эта полезная привычка осталась и после школы.
  Мира Францевна любила повторять, что писателем может в принципе стать любой человек, если он не поленится записывать содержание своих снов, собственные фантазии, вранье приятелям, а также вранье приятелей. Правда, для этого надо быть а) молодым и б) терпеливым.
  - Так что, будущие писатели - умов завоеватели, отправляйтесь в мир своих фантазий, и без письменных отчетов не возвращайтесь, - обычно говорила она нам на прощание.
  Лично для меня эти слова стали руководством к действию. Больше всего привлекала реабилитация вранья, за которое мне не раз доставалось от других учителей. Я завел себе толстую общую тетрадь, и стал заносить туда не только сны, а вообще всякую чушь, которая приходила в голову.
  В то время я позиционировал себя среди себя самого не иначе, как молодой терпеливый врун. Мое первое большое произведение - повесть на сто страниц рукописного текста - я назвал "Молодые Врунны", нарочно приписав второе "н", для созвучия с завоевателями почти всего, что можно было тогда завоевать.
  Так вышло, что из всей нашей компании только Большая Даша стала более-менее известной писательницей. Как-то, в конце девяностых, в магазине "Читать подано", мне на глаза попалась книга некой Дарьи Большаковой "Любовь как способ существования белковых тел". Фотография на задней обложке не оставила сомнений - это была еще больше раздавшаяся вширь Большая Даша. Я мысленно оценил Дашин юмор по поводу выбора псевдонима, но читать книгу не стал - и так было понятно, чем она наполнена от предисловия и до оглавления.
  
  
  Volga River
  
  На лето мы с матерью отправлялись к бабушке в Волгуев - небольшой город на Волге. Мы жили в деревянном флигеле на втором этаже дома, который помнил Столыпинские реформы, гражданскую войну и немецкие бомбежки. Первый занимала семья классических гегемонов. Дом стоял на довольно высоком холме, прямо на границе двух районов города - центрального - "Пожарка", и "Шанхая" - трущобного частного сектора, и оттого не относился ни к одному из них.
  Сказать по правде, бабушкина двухкомнатная квартира была несколько маловата для приема гостей - бабушка с мамой располагались в гостиной, а угловую "маленькую" комнату я делил с младшим братом матери - дядей Женей, который тоже иногда приезжал сюда из Москвы. В комнате было два окна - одно выходило на центр города, а из второго открывался изумительный вид на другой берег Волги, как раз в том месте, где в нее впадала узенькая речушка - Большой Иргиз.
  Климат, продукты на рынке, а также отношения между моими сверстниками в Волгуеве сильно отличались от того, к чему я привык в Ленинске. Все было по-другому - проще и понятнее. Совсем уж беззасадной жизнью здесь и не пахло, но, все же, вероятность попасть в неприятности, была гораздо ниже. Я бы охарактеризовал тогдашнюю местную окружающую действительность как среднеблагоприятную для человека моего возраста и стиля жизни.
  А еще там была Волга. Не какая-то там несерьезная, как в Калинине или в Рыбинске, а настоящая - километра три шириной. Огромная масса воды, неспешно текущая с севера на юг, морем, конечно же, не являлась, но это было лучше, чем ничего. В смысле, лучше, чем казахская пустыня.
  В последний раз я приехал в Волгуев после посредственного окончания своего восьмого класса. К тому времени из нашей с мамой жизни уже исчез и Антрацит, и сменивший его некий партийный деятель, которого я почти не запомнил - настолько невыразительной внешностью он обладал. Так что, дядя Женя на тот момент оказался единственным взрослым мужчиной в семье.
  Профессиональный сексуальный революционер с 1968 года (так он сам о себе отзывался), дядя Женя больше всего на свете любил три вещи: свою бывшую жену, Битлз и портвейн, и вообще был веселым мужиком по жизни. Из него постоянно сыпались всяческие стихотворные прибаутки, в основном на гастрономические темы:
  
  Так жрать охота, что съел бы клячу Дон Кихота,
  И ослом Санчо Пансо не побрезговал бы...
  или
  Переварилась рыбка золотая
  В животе у птицы пеликана...
  
  Общаться с ним было легко и приятно - возрастной барьер практически отсутствовал. Возможно, так получалось еще и потому, что он, будучи инженером-электронщиком, давал самым скользким вещам технические названия, чем избавлялся от многих неловкостей. Например, когда мы коснулись самой болезненной юношеской темы, он как-то походя реабилитировал "моносекс", заявив при этом, что с ним как можно скорее надо завязывать и переходить к стерео.
  - Со "стереосексом" ничего сравниться не может, - мечтательно произнес он, - без этого процесса жить невозможно, даже если пить по настоящему.
  Я очень быстро привязался к этому единственному честному взрослому человеку в моей жизни.
  
  За все прошлые разы посещения Волгуева мне ни разу не удалось завести здесь друзей. То есть, сверстников во дворе было всегда полно, и они охотно шли со мной на контакт, но дальше дело не шло. Я был для них чужой и в игры решительно не принимался. Приходилось шляться по городу в одиночку.
  В этот раз произошло обратное - я сдружился с двумя парнями из соседнего двора, Лехой Парфеновым и Вовкой Серовичем, которые вращались в околохулиганских кругах района "Пожарка". Не знаю, чем я заслужил их расположение, но мы очень быстро нашли общий язык и целыми днями пропадали во дворе или на Волге.
  Самым большой ценностью являлось наличие у Лехи старшего брата, который при попустительстве директора музыкальной школы сколотил из своих одноклассников жутковатую гитарную группу. То, что они играли, поначалу трудно было назвать музыкой, но со временем количество порванных струн перешло таки в качество звука, и в городе о них заговорили.
  Влад, видимо, из гипертрофированной скромности, хотел назвать группу "Молодая Шпана", но мужчина из отдела культуры горкома комсомола запретил употреблять в названии вокально-инструментального ансамбля нелитературные слова.
  - Ну что, спиногрызы, как будем называться? Беатлез? - злорадно спросил лысеющий комсомолец.
  - Короеды, - не раздумывая, ответил Влад.
  - Короеды? Это тоже, безусловно, противоречит образу советского молодежного музыкального коллектива.
  - Это еще почему?
  - Да потому, что вы все время врете, - на глазах покрываясь крупными каплями пота, процедил чиновник. - Если бы вы были хоть чуточку правдивы, то назвали бы свою банду "Чресла" или "Ночные поллюции", или на худой конец "Семена", а то, ишь ты, "Короеды"! Вранье обыкновенное, неприкрытое.
  После этого заявления Владу и всем остальным присутствовавшим стало окончательно ясно, насколько глубока и непреодолима пропасть между обычными молодыми людьми и теми, молодыми еще, людьми, которые якобы знают, как жить. А это означало, что Влад и его команда идут единственно правильным путем.
  В последствие им удалось таки добиться разрешения выступать на самой лучшей площадке города - в "клетке", то есть на городской дискотеке, которую называли так из-за пола, похожего на огромную шахматную доску. Что до названия, то оно оказалось очень удачным. Во-первых, присутствовала энтомологическая ссылка на Битлов, а во-вторых - прозрачный намек на подгрызание общественных устоев. До своего ухода в армию Влад сотоварищи успели завоевать не только Волгуев, но весь район, и даже совершить пару успешных набегов на Саратов.
  А мы - Леха, Вовка и я, постоянно крутились вокруг. Нас никто не гнал, но и особенно не жаловал. Рок-н-ролльный быт старших товарищей сразил меня наповал. Гитарные посиделки, или "квартирники", замаскированные под чьи-то бездники раз и навсегда сформировали у меня образ идеального времяпрепровождения людей до двадцати пяти. Конечно, более всего производило впечатление то, как красивые девушки вешались на Влада и его басиста - Юру Шведова по кличке "Бес".
  Волгуевские девахи в стиле "парни - музыка - наркотики" все как одна носили затертые наждачной бумагой джинсы, клетчатые рубашки, завязанные узлом на талии и длинные распущенные волосы. В волосах иногда присутствовали цветы. Все они запросто приходили к нашим старшим товарищам только потому, что те уверенно нараспев врали про любовь.
  Зависти не было. Была тоска.
  Хотелось играть на гитаре, орать дурацкие песни, курить сигареты, целоваться с девушками, и не было абсолютно ни малейшего желания возвращаться обратно в Ленинск.
  
  
  Варяжский гость
  
  Как и в любой советской, то есть построенной по образу мест лишения свободы, школе, у моих сверстников, кроме нормальных проблем, исходивших от учителей, были еще проблемы, которые создавали не по возрасту физически развитые (и столь же недоразвитые умственно) соученики. Нашу местную проблему звали Шеф.
  Внешность Димы Шевчука (он же Шеф) часто вводила в заблуждение учителей и наивных школьников - белокурый круглолицый крепыш с широкой белозубой улыбкой, он вполне сошел бы за стандартного славянского война - освободителя с плаката про войну. Но все обаяние исчезало, стоило ему начать отъем средств у школьного населения - наружу вылезал идиот с явно выраженными садистскими наклонностями. Несколько сезонов подряд он занимал абсолютное первое место в школе по системе гоп-плюс-стоп. Его боялись даже ребята постарше, не говоря уже об одногодках. Дело было не только, и не столько в его физической силе, которая, кстати, присутствовала в избытке, сколько в умении грамотно запугать оппонента. Он где-то узнавал о нераскрытых разбойных нападениях, а потом так, походя, рассказывал одноклассникам, что это сделал именно он. По школе мгновенно расползались леденящие душу слухи. Головой все понимали, что это полное вранье, но все равно отдавали ему карманные деньги по первому требованию. Кроме того, Шеф, естественно, не был одиночкой: вокруг него всегда крутилось человек пять-шесть мелкой сволочи, так называемых "подшефных", которые обычно выполняли за него всю грязную работу. Короче говоря, встречаться с этой компанией не хотел никто из здравомыслящих учеников нашей школы, вне зависимости от возраста.
  Весь этот разбой продолжался до тех пор, пока в параллельный класс из Севастополя не перевели некого Саню Колчина. Он был невысок, худощав, благородно бледен, и внешне немного напоминал молодого и стриженного Джорджа Харриссона. И еще было в его внешности и поведении что-то необычное и притягательное, даже школьная форма сидела на нем как-то по-особому.
  На второй день пребывания в школе нового самца, Шеф решил поставить все точки над "ё", но тут произошло непредвиденное - Саня оказался боксером-легковесом, и ему еще не успели объяснить, насколько Шеф велик и ужасен. Всешкольное могущество нашего тирана закончилось в тот же день на полу мужского туалета на втором этаже. Никто из подшефных не решился выступить на защиту своего дорогого Шефа.
  Наверное, даже приезд в среднюю школу ? 4 города Ленинска М.С. Горбачева в женском нижнем белье не вызвал бы такого ажиотажа, как возможность лицезреть ползающего по полу сортира Диму Шевчука с окровавленной рожей. Вокруг того самого туалета (который немедленно окрестили шефским) набилось столько желающих поучаствовать в процессе, что школьной администрации пришлось организовать усиленный наряд в лице всех учителей-мужчин для разгона этой толпы. Шеф пребывал в глубокой нирване не менее пяти минут, так что зрелищем успели насладиться все желающие.
  Как это ни странно, но за содеянное спасителю галактики практически ничего не было. У Шефа в кармане нашли самодельный кастет, вследствие чего Санины действия квалифицировали как самооборону, сгоряча намекнув, правда, что хорошей характеристики ему не видать, как Гитлеру Большого Театра.
  После "Разгрома при сортире" Шефа никто в школе больше не видел. Говорили, что его родители, весьма уважаемые и влиятельные в городе люди, перевели сына в другую школу, а потом вообще переехали в Москву. Много позже я узнал, что он стал одним из неизвестных бойцов, павших на полях многочисленных мафиозных войн, расходившихся кругами от столицы по всей стране в середине девяностых.
  Санин же авторитет вырос практически до небес. В глазах многих униженных и оскорбленных Шефом школьников, он был живым воплощением советского супермена-комсомольца, который обычно появляется в самом конце фильма, чтобы спасти всех и вся. К нему моментально приклеилась кличка "Кол", хотя некоторые товарищи, из завидующих, называли его между собой "Конченым".
  В то время я был сильно увлечен чтением литературы, которую один советский критик назвал "книгами о думающих юношах". Так как таких людей в живой природе не водилось, данные произведения обычно относились к жанру фантастики. Все эти истории про бригантины и шпаги, замешанные на бескорыстной дружбе и честной любви к девочкам из параллельного класса, перемещали меня в мир фантазий, которым никогда не суждено было сбыться ни в моей школьной, ни тем более, взрослой жизни.
  Говоря по совести, то была литература, которую лучше всего было бы продавать в аптеках прыщавым молодым людям маленького роста - подобно легким наркотикам она дарила незабываемые цветные сны и постоянно требовала новых доз. Тогда я безумно завидовал этим самым юношам, во-первых, потому, что они могли, запросто перешагнув свой страх проткнуть врага шпагой (которую случайно взяли с собой) или, в крайнем случае, дать ему в дыню так, что вопрос о том, кто здесь главный, не поднимался бы после этого никогда.
  Именно поэтому, когда я первый раз увидел Саню, то решил, что он просто сошел со страниц "Пионерской" фантастики на бренную землю в районе г. Ленинска. И еще мне очень захотелось, чтобы он стал моим другом.
  
  На очередное заседание Клуба я принес свеженаписанный рассказ по мотивам воскресного недосмотренного сна. Среди до боли знакомых лиц моих соклубников был один новый человек, выбравший себе место в самом углу литературного каре. Это был Саня. Он сидел на краешке стула с очень спокойным лицом, и казалось, какая-то невидимая стена отделяет его от всех остальных.
  Первой своим очередным шедевром порвала тишину Большая Даша. Когда стихотворение подходило к концу, она запрокинула голову назад, и страстным шепотом проговорила концовку:
  
  Просто красавец. На Блока похож,
  Он в женские души без стука вхож.
  Но в этих карих глазах без дна
  По-русски написано: "я не одна".
  
  В протяжном "я не одна" слышалось столько фальшивого мужества, что всем присутствующим в очередной раз стало ясно, что Даша безнадежно одна.
  Выслушав Дашу, Мира Францевна сказала довольно странную фразу, смысл которой, похоже, никто так и не понял:
  - В молодости человек одинок ровно на столько, на сколько может себе это позволить. В старости же выбирать не приходится.
  Дальше была Санина очередь. Он с усилием вынул из кармана брюк толстый рыжий блокнот и стал в нем сосредоточенно копаться. Найдя то, что нужно, он медленно, нараспев начал читать:
  Вспомни меня по частям,
  Я прошу тебя, вспомни,
  Ночью ли, днем ли,
  Вселяя надежду в героев Эллады...
  
  Читал он долго, минут сорок. Сюжет длинного белого стиха сводился к тому, что некий молодой человек (как я понял, он сам) живет как бы двумя жизнями - во сне он античный герой, а наяву обычный советский подросток. В обоих своих состояниях он долго ищет какую-то девушку, а когда же, наконец, находит, то она не может его узнать, потому что в ее собственном сне единый в двух лицах герой выглядел совсем по-другому, нежели наяву.
  Стихи (если их так можно назвать) были странными, но мне понравились. Перед глазами проплыли образы героев мультфильма "Мифы древней Греции", а откуда-то из глубин памяти вынырнуло странное словосочетание "негипнотический сомнамбулизм". Санино выступление обрадовало меня еще и потому, что в нем содержалась близкая тогда мне идея о не единственности объективной реальности.
  Наверное, для любого хотя бы раз избитого или публично униженного советского подростка наиболее вожделенной мечтой являлся так называемый escape from reality, причем, чем escape дальше, тем лучше. В этом вопросе я не был исключением. Мне всегда хотелось бежать, и я открыто восхищался теми, кому этот побег удавался.
  - Мы с тобой, не сговариваясь, оба написали про свои сны. - Услышал я голос за спиной, когда уже выходил из школы. - Тебе это не кажется странным?
  Саня стоял на школьном крыльце в расстегнутом черном полупальто. Белый длинный вязаный шарф обматывал шею, во рту дымилась сигарета.
  - Все люди видят сны, - ответил я.
  - Все смотрят, но не все видят. Тебе это правда приснилось или ты все это придумал?
  - Теперь уже трудно сказать, - совершенно откровенно сказал я, - начинаешь записывать сон, как на него сразу наслаивается следующая фантазия, потом еще что-нибудь, и так дальше.
  - Это потому, что сознание работает постоянно. Скажи, только честно, зачем ты сюда ходишь?
  - Вероятно, для общения с себе подобными, - неуверенно ответил я. Если честно, для меня самого было загадкой, зачем я ходил в клуб.
  - Но ведь они все дегенераты.
  - В каком смысле?
  - В прямом. Тщеславные дегенераты.
  - Что, и я тоже?
  - Нет, ты нормальный парень, это сразу заметно, - Саня выпустил изо рта облачко дыма и щелкнул пальцем по сигарете, чтобы стряхнуть пепел.
  - Я не знал, что ты куришь.
  - А что ты обо мне вообще знал?
  Я подумал, что и правда абсолютно ничего не знаю об этом человеке. Теперь он представлялся мне совсем иным, нежели раньше, когда я увидел его впервые. Нет, его романтический ареол не полинял, просто принял другую, более жесткую, что ли форму.
  - Ты где живешь? - спросил он.
  - Около хлебозавода, а что?
  - Тогда нам по пути.
  Оказалось, что мы живем в соседних домах. Дорога до дома занимала у меня обычно от двадцати минут до получаса - мы преодолели это расстояние часа за два. Разговор у нас вышел странный. Я говорил сложно и заумно, все время, подбирая слова, боясь показаться ему идиотом, он же наоборот, отвечал короткими, простыми предложениями. Все это было больше похоже на разведку боем, чем на обычную беседу.
  Главными выводами этой странной встречи были: первое - он живой человек, хотя и странноватый; и второе - дружить с ним у меня не получится, скорее это опять будет коалиция, вероятно с определенными обязательствами с обеих сторон, но лишь до конца учебы в школе. Оставалось только непонятным, почему Саня решил обратиться именно ко мне, а не к кому-то еще.
  Когда мы прощались, он достал из сумки книгу в мягком переплете и протянул ее мне.
  - Ремарк, - сказал он, - это надо прочитать. Ты ведь, не читал?
  - Нет, - ответил я, - а про что это?
  - Про жизнь, от которой хочется смерти, - сказал Саня, и мы попрощались.
  
  "Триумфальную Арку" я прочитал за ночь, мне хотелось побыстрее овладеть этой книгой, иначе не скажешь. "Значит, бывают книги, в которых есть ответы на все мои вопросы", - подумал я, засыпая. Потом, я уже спокойно, в размеренном темпе перечитал ее три раза, а некоторые места раз, наверное, двадцать.
  Книга оказалась написана как будто лично для меня - я чувствовал это буквально в каждом предложении. Первым ощущением после того, как "Триумфальная Арка" полностью уместилась в моей голове, было то, что мне сильно ударили резиновой киянкой по затылку, но не чтобы убить насмерть, а лишь выбить из мозгов всю муть, которая там осела за все время моей жизни.
  После нашего знакомства Саня целую неделю не появлялся в школе. Может, болел, а может, ездил на соревнования. Приходя каждое утро в класс, я надеялся его там увидеть, хотелось продолжить начатый тогда разговор и узнать, как он догадался, что мне нужна именно эта книга.
  Он пришел только на следующее заседание Клуба и опять читал свое сложно зарифмованное сочинение, но уже посвященное какой-то войне. Я так и не понял, какой именно. Мира Францевна похвалила его, заметив, правда, что не стоит так сильно увлекаться символизмом, а сделать упор на качество стиха.
  - Она, конечно, права, эта ваша Мира, - сказал он, когда мы шли с ним домой, - но я, когда сочиняю, то ни о чем не думаю, ни о качестве стиха, ни о рифме вообще. Оно как-то само получается, как будто мне их кто-то нашептывает, а я только записываю. А у тебя так?
  - Честно говоря, я мучаюсь, когда пишу. Могу над одной строчкой пол воскресенья просидеть, да так ничего и не написать. То есть я знаю, что писать, оно у меня где-то внутри, но не знаю, как это сделать, - ответил я, вроде как оправдываясь.
  Меня тогда тоже похвалили за рассказ "Я - белый каторжник", но при этом заметили, что он чересчур экзистенциален.
  - А что это интересно значит, экзистенциально? Что она, по-твоему, имела в виду? - спросил я.
  - Скорее всего, она не хочет, чтобы ты подражал Ремарку.
  - А что, так заметно?
  - Мне - да, и ей тоже. Остальным, похоже, нет.
  - Ты считаешь, это очень плохо?
  - Да нет, что ты, - он пристально посмотрел на меня, - это же двери в другой мир. Какая разница, чьи ключи подойдут к ним, твои или Ремарка.
  Он был чертовски прав. Я и сам думал об этом, только не мог правильно сформулировать.
  - Здесь все средства хороши, - продолжал он, - только весь ужас в том, что рано или поздно придется вернуться обратно, где тебя уже ждут двое с лопатами и один с топором.
  - А ты бы хотел там остаться там навсегда?
  - Навсегда? Шутишь. Во-первых, через какое-то время и там станет также скучно, как здесь, а во-вторых, такой побег доведет до ближайшего дурдома, только и всего.
  - Значит надо бежать дальше. Не оглядываясь. Так?
  - Так, то оно так. Я, когда мы жили в Севастополе, постоянно об этом думал. Всю голову себе сломал: кто же я на самом деле, где я, на самом деле, и есть ли это самое дело вообще?
  Саня ненадолго замолчал. Я заметил, что он часто так делал - начнет что-нибудь говорить, доведет мысль до половины, потом следует небольшая пауза, а уже после, окончание.
  - Я и боксом-то занялся исключительно из-за того, что он, наверное, самый приземляющий вид спорта - некуда бежать, понимаешь? - закончил он.
  Я утвердительно кивнул. При слове "приземляющий" мне вспомнился поверженный Шеф.
  - А что было там, в Севастополе? - спросил я.
  - Там было море. Синее-синее. А еще, бастионы и развалины Херсонеса. Ты себе не представляешь, как там хорошо думается, в смысле мечтается. Если сидеть и смотреть на греческие колонны, то, кажется, что небо держится именно на них, а на закате вдали появляются девушки в белых туниках или войны в бронзовых шлемах. Я даже как-то с одним таким подрался...
  Мне представилась галька черноморского пляжа, на которой одетый в школьную форму Саня бьется насмерть с раскачанным эллином в классических доспехах времен обороны Трои. Картина получилась настолько яркой и нелепой, что я потряс головой, чтобы от нее избавиться.
  Тем не менее, после его признания, я еще больше зауважал Саню. Попробовал бы я рассказать такое кому-нибудь в классе. Меня бы мигом подняли на смех, и потом бы еще долго издевались, в результате чего на всю мою школьную жизнь ко мне бы прилип ярлык идиота.
  Нет, такими мыслями ни с кем делиться было нельзя, это факт. А он взял и спокойно рассказал, в общем-то, незнакомому человеку, все, о чем думает. У меня бы точно, не хватило бы духу первым сделать такое.
  Я принял его подачу и обстоятельно и подробно изложил все мои, даже самые странноватые фантазии. Он слушал молча и курил.
  - Жорж, вот сегодня ты говоришь, как нормальный человек, приятно слушать. А в прошлый раз лепил такую заумь, просто уши вяли, ты что, на меня хотел впечатление произвести?
  - В общем да, - выдавил из себя я, не зная, куда девать от стыда глаза.
  - Брось ты это дело.
  - Твой отец, он моряк, да? - зачем-то спросил я.
  - У меня нет отца, - сухо ответил Саня.
  - У меня тоже, - как бы извиняясь, сказал я.
  Остаток пути мы молчали. Возможно, Саня считал, что тема для разговора уже исчерпана, а может просто, я испортил ему настроение, спросив про отца.
  Дома я решил, что тоже способен писать стихи. Вечером того дня из-под моей шариковой ручки вышло первое в жизни четверостишье, которое я потом включил в свой следующий рассказ:
  Здесь время медленно течет,
  Черты людей неразличимы,
  Не обозначен даже вход,
  А выхода и нет в помине...
  
  Одноклубники приняли сие произведение за революционный антисоветский памфлет, поскольку тогда в стране происходила постепенная смена богов, и ко мне ненадолго приклеилось сомнительная слава бунтовщика.
  В то время еще не настало время убирать памятники, но уже выяснилось, что наша Великая Родина - единственная в мире страна с непредсказуемым прошлым. Все, от первоклашек до директора заговорили о том, какой Сталин был на самом деле плохой, а некоторые даже имели наглость предполагать, что и Ленин не был так хорош, как мы думали все это время. Обычно, ему вменялось в вину три пункта: импотент, сифилитик и еврей.
  Лично меня вся эта возня с дискредитацией политидолов трогала мало, и в дебаты с учителями на тему культа личности я не лез, но на некоторых школьников она подействовала башнесрывающим образом.
  Один мой одноклассник, Коля Пузько, по прозвищу "Пук", в последнем классе начал открыто поклоняться одной ужасной женщине, похожей на старого енота в очках (которую он называл матерью советской демократии). Однажды Коля принес в школу листовки и стал распространять их среди учеников. Его довольно быстро поймали, изъяли подрывную литературу и отвели на расправу к директору.
  В память об этом случае на его последний школьный день рождения мы с Эдиком Хергиани подарили ему репродукцию картины Репина "Арест пропагандиста" в красивой рамочке.
  Что до моего первого стихотворения, то речь в нем шла всего лишь о царстве Аида, по которому бродил Саня в своем путешествии изо сна в сон.
  
  
  Любовь
  
  Она была всегда. Даже в том возрасте, когда считалось преступлением вообще иметь какие-то дела с девчонками, кроме традиционных портфельно-косичечных ласк. Годы шли, изгибы и выпуклости тел наших одноклассниц (которые уже была не в силах скрывать даже пуританская школьная форма) стали все чаще погружать нас в неприличные мечтания, напрочь отрывая от учебного процесса.
  К этому времени содержание тетрадей моих одноклубников приобрело вполне определенный оттенок безнадежной озабоченности. Из одних повалили страстные стихи о неразделенной любви как следствие, метко сформулированного моим одноклассником, Димой Тепловым, состояния души: "Я, ребята, рифмоплет, потому что рифма прет..."
  Другие же пытались совместить сомнительную романтику ядерного апокалипсиса с сюжетом фильма "Голубая лагуна". Все чаще к концу произведения в живых оставалось только двое разнополых героев, которых автор бросал в каком-нибудь подвале один на один со вселенской катастрофой, после чего рассказ многозначительно обрывался. Идеалы научной фантастики были безжалостно разменяны на теоретическое исследование репродуктивной функции человеческого организма.
  До последнего класса школы ровесницы меня интересовали мало. Даже признанная первая красавица класса Лена Воронцова, больше похожая на немецкую куклу из "Лейпцига", чем на живую девушку, не особо отвлекала меня от уроков физической культуры. Объектами моих плотских грез чаще всего становились представительницы женского пола с более соблазнительными формами, чем героиня фильма "Гостья из будущего" - обычно я влюблялся в девушек из старших классов и тщательно это скрывал. Надо ли говорить, что на взаимность рассчитывать не приходилось.
  Первая настоящая любовная интрижка началась, когда я странным образом обнаружил безумную привлекательность в моей однокласснице Марине Жулиной, по кличке Жу, которую, признаться, я раньше вообще не замечал. Все случилось во время акта эксплуатации детского труда, заключавшегося в уборке кабинета русского языка и литературы перед седьмым ноября.
  Жу стояла на стремянке и протирала лики основных великих русских писателей мокрой тряпкой, а я был поставлен подпирать эту самую стремянку, с чем и успешно справлялся первое время. Вскоре занятие это мне надоело - я решил, что ничего страшного с Жу не случится - и собрался пойти покурить, пока рядом не было никого из учителей. Самовольно оставив пост, я направился к выходу, разминая пальцами штуку "Явы", как вдруг странный скрипящий звук заставил меня обернуться.
  В тот момент меня удивило то, что вместо традиционного девчачьего визга, с момента отделения от стремянки и до приземления ко мне на грудь, Жу успела прокричать одну распространенную русскую непечатность.
  Жу оказалась такой легкой, что после стыковки я не только удержался на ногах, но даже почти не выругался. Первый раз в жизни мне довелось видеть живую девушку настолько близко, и тем более, держать в руках - оказалось, что это совсем не тяжело и очень приятно.
  После того, как стремянка с грохотом упала на пол, мы на несколько долгих секунд замерли в позе молодоженов у ЗАГСа. Жу снизу вверх внимательно смотрела на меня большими карими глазами. Я тоже смотрел ей в глаза, но потом непреодолимая сила заставила меня перевести взгляд сначала на стену, а затем в пол.
  - Ты так и будешь меня держать? - спросила она после неловкой паузы.
  Я молча поставил ее на пол, привел стремянку в исходное положение и, собрав с пола драгоценные сигареты, на ватных ногах пошел курить на улицу. Перед глазами все куда-то бежало.
  На следующий день в столовой Жу как бы невзначай сказала:
  - Спасибо, что поймал, Жорж, - и улыбнулась.
  Только тогда до меня дошло, до чего же все-таки она была хороша - маленькая, аккуратная брюнетка с тонкой талией и вьющимися волосами.
  Наблюдая за ней в течение дня, я с удивлением для себя обнаружил, что и в плане основных женских прелестей у нее тоже все было в порядке. Оставалось непонятным только, как я мог раньше этого не замечать...
  Мир перевернулся за одни календарные сутки. К концу недели я уже знал, где она живет, и вечерами стал маньячить под ее окнами. Любимое занятие самого известного Веронского хулигана подошло мне как нельзя лучше. Бесцельное, в общем-то, времяпровождение позволило занять мои бесконечные вечера.
  В школе я заставлял себя не смотреть в ее сторону, поскольку мне казалось, что если кто-нибудь увидит в этот момент мою физиономию, то сразу поймет, до какой степени мне хочется обнять ее за плечи и прижать к себе.
  Я искал встречи с Жу везде, где только можно, но заговорить не решался. По утрам караулил ее, заняв очень удобную позицию за трансформаторной будкой возле ее дома, а после школы шел за ней на почтительном расстоянии, думая, что она меня не замечает.
  Так прошла вся осень. Наступал новый, 1991 год, и я решил, что сейчас или никогда. Ждать дальше не имело никого смысла, да и прогуливаться под ее окнами становилось все более проблематично из-за страшного мороза. Чтобы как-то разрешить ситуацию пришлось самым постыдным образом напроситься на новогоднюю вечеринку к одной моей однокласснице, Светке Моргуновой, которую я терпеть не мог.
  Всю ночь я пытался шутить. После очередного анекдота девочки обычно заливались дурацким смехом, а Жу лишь улыбалась такой доброй улыбкой и смотрела мне в глаза. Когда салаты, газированная вода и нелегально принесенный портвейн уже перекочевали со стола в наши желудки, начались танцы.
  Жу сама пригласила меня, и мы с ней долго-долго покачивались сначала под "Depesh Mode", потом под "Scorpions", а потом еще подо что-то, под чего все остальные дергались, как ненормальные. Утром я проводил ее домой. На прощание она разрешила себя поцеловать. Таким образом, до меня дошло, что я ей тоже интересен.
  - Какие цветы ты больше всего любишь? - непонятно зачем, спросил я.
  - Тюльпаны и герберы, - ответила она.
  - А что такое герберы?
  - Это такие большие ромашки, - сказала она и улыбнулась, - глупый ты еще, Жорж. Длинный, а глупый.
  Поскольку общаться в школе было невозможно, я подложил ей в учебник Анатомии записку с цитатой из песни ее любимой группы "Секрет":
  
  Может быть, вечер
  пойдет мне на встречу,
  И я тебя встречу, завтра?
  
  Когда в собственном учебнике Анатомии я обнаружил ответ: "Приходи домой" - мне чуть не стало плохо. Придя в себя, на обратной стороне тетрадного листа с фантастикой, я написал:
  
  А я - дурак влюбленный,
  Бегу за девой, окрыленный.
  Не зная точно, что и как,
  Бескрылый в общем, но дурак...
  
  Наши встречи проходили у нее дома по утрам, обычно, когда мы задвигали первый урок (или два). Я приходил за полчаса до указанного времени и курил у подъезда. Мне нравилось стоять у пожарной лестницы и наблюдать за людьми, которые спешат на работу. После того, как мимо меня быстрым шагом проходили ее родители, я выжидал еще контрольные минут пять-десять, чтобы дать им возможность вернуться за какой-нибудь забытой вещью (были прецеденты), потом пешком поднимался на второй этаж и один раз нажимал на черную пипку старого звонка.
  Жу открывала мне, одетая в синюю школьную форму. Я до сих пор не могу понять, зачем она все время ее надевала. Чего проще было оставаться в домашнем халате. Или это только для меня проще?
  Мы долго целовались в прихожей, потом шли в ее комнату, садились на диван и молча, стараясь не смотреть в глаза, приступали к изучению друг друга.
  - Только через кофту, - однажды тихо сказала она, и сама приложила мою ладонь к своей левой груди.
  В деле освоения поверхности Жу, я продвигался как Роммель по Северной Африке. Примерно с нового года и до восьмого марта мне удалось справиться с самой сложной деталью ее гардероба, а с восьмого марта до первого мая раздеть до пояса. К сожалению, дальнейшее продвижение оказалось невозможным ввиду упорнейшего сопротивления объекта исследования.
  Знакомство с доселе недоступным женским телом полностью завладело моими мыслями. То, о чем еще год назад можно было только мечтать, потихоньку становилось реальностью. Я часто спрашивал себя, неужели это я, пусть по-детски, но занимаюсь взрослой любовью с Жу? Мне вспомнилось одно из пьяных откровений Дяди Жени, в котором он утверждал, что секс пахнет потом и рыбой. Ничего такого я не чувствовал, но то, что поход налево в народе обычно называется рыбалкой, заставляло меня задуматься о том, что я что-то делаю не так.
  Жу пахла заварным кремом и еще чем-то невероятно приятным и незабываемым. Кажется, я мог до бесконечности целовать ее грудь, плечи, руки. Жу была такая тоненькая без одежды, что я очень боялся сделать ей больно. Прижаться к ней, почувствовать ее кожу на своей, и сидеть так, затаив дыхание, пока в легких хватит воздуха.
  - Я могу запросто уснуть на твоем плече, - как-то сказала она мне на ухо, - не говори ничего, просто представь, что держишь в руках двухнедельного котенка.
  Я и не думал ничего говорить. Любые слова, действительно, были подобны смерти. Не моей, не ее, а смерти вообще. Я молчал и смотрел. Закрывал глаза, и все равно видел ее. А маленький живой котенок по имени Жу в тот миг был у меня в руках.
  Чем больше я смотрел на нее, тем дальше от меня удалялось понимание того, кто лежит рядом со мной. Что я о ней знаю? Кто я для нее? И, вообще, правда ли то, что она рядом? У меня в голове не сразу улеглось, что она - человек. Маленький, с другой планеты, но обычный живой человек, не ангел, и не фея. А вот что из этого следовало, я тогда так и не понял.
  
  Кроме домашних встреч, мы иногда ходили гулять и в кино. Как-то раз нам посчастливилось достать билеты на "Конвой" с Крисом Кристоферсоном. Я тогда еще подумал, что было бы хорошо, если б моя жизнь стала похожа на такой вот road movie. Без начала и конца, только бы постоянно менялся пейзаж за окном, а спутница на пассажирском сидении, напротив, оставалась прежней.
  Но Жу фильм не понравился, даже голубые глаза Криса Кристоферсона не произвели на нее должного впечатления. Похоже, у Марины Жулиной было совсем другое мнение о том, как будет выглядеть ее взрослая жизнь.
  А однажды, когда на улице уже стояла ужасная жара, мы пошли в городской дворец спорта на бокс, смотреть Саню. А посмотреть было на что. Он "парил как бабочка и жалил как оса", непонятным образом сохраняя при этом какую-то почти военную выправку. Из-за своей неестественно бледной, даже белой кожи, и классической мускулатуры, Саня был похож на ожившую античную статую.
  Жу выглядела рассеянной и постоянно о чем-то болтала, но когда на ринге появлялся Саня, она сразу сосредотачивалась и, близоруко щуря глаза, молча наблюдала за поединком. Оба раза Саня победил, причем второй раз нокаутом. К концу этого завораживающего жестокостью попахивающего зрелища, я впервые в жизни с необыкновенной остротой осознал собственную физическую ущербность. Получалось, что Александр Колчин гораздо более талантлив не только литературно. Разумеется, этот факт открытием для меня, в общем-то, не являлся, просто, чтобы окончательно это усвоить, необходимо увидеть Саню в деле, причем в одних "боксерах".
  Вечером, дома, я долго крутился перед зеркалом топлес, пытаясь играть мускулами. Ничего, кроме отвращения, дряблая и сутулая фигура у меня не вызвала.
  - Может, ты познакомишь меня со своим другом, - сказала Жу на другой день, - у меня есть для него Светка - сходим куда-нибудь вместе.
  Я подумал, а почему бы и нет. Светка, так Светка. Девушки так часто делают - ими руководит непонятное мужской природе чувство женской солидарности и взаимопомощи. Никакого подвоха я не почувствовал.
  
  Именно с этого момента я и Жу начали разбегаться, как те галактики, о которых нам рассказывали на уроках астрономии. Сначала мы стали реже видеться. Она уже не приглашала меня к себе по утрам, но по-прежнему иногда пропускала первые уроки.
  Настораживало еще и то, что Саня, кажется, тоже избегал встреч со мной. Он даже пропустил два заседания в Клубе. Все это вызывало некоторое беспокойство пополам с удивлением. Верить в очевидное не хотелось, а оставлять все как есть, не моглось.
  Через нескольких недель таких вот непоняток, я таки решился разобраться во всем, и как-то утром, без приглашения, пришел к Жу с букетом гербер в руках.
  Поначалу мне долго никто не открывал, я даже подумал, что дома никого нет. Затем, в коридоре послышалась какая-то негромкая возня, и через немного приоткрывшуюся дверь я увидел Жу - в коротком желтом халате, надетом, похоже, на голое тело. На голове у нее был сущий бардак. В глазах читался сначала страх, потом секундное неузнавание и, наконец, облегчение.
  - Привет, - сказал я и протянул ей цветы.
  - Здравствуй, я тебя не ждала, - Жу стала поправлять рукой волосы, - ты чего-то хотел?
  - Я, просто... поговорить. Можно зайти?
  - Не сейчас, Жорж. Давай, потом, - она попыталась закрыть дверь прямо перед моим носом.
  - Подожди секунду. Что-то случилось?
  - Все в порядке, - немного раздраженно сказала Жу, - иди в школу, там поговорим.
  - Мне так не кажется. Давай разберемся...
  - Умоляю, Жорж, не будь таким серьезным.
  Я сделал робкую попытку протиснуться внутрь, но она меня не впустила.
  - Ты что, меня не любишь? - вырвалось у меня, поскольку, ничего другого не пришло в мою, уже ничего не соображающую голову.
  - Больше всего на свете я не люблю намокшие под дождем шерстяные вещи и занудные разговоры, - как-то со злостью ответила Жу. - Все остальное я могу более или менее переносить. Ты здесь не причем, Жорж.
  - Но, тогда, почему...
  Тут в узком проеме появился обнаженный по пояс сверху Александр Колчин. Его чуть запоздалый выход, возможно, был обусловлен тем, что он чересчур долго натягивал штаны. Картина, представшая в тот момент перед моими глазами, поразительным образом напоминала сцену из какого-то старого, не то французского, не то польского фильма. Утро, полуоткрытая дверь, женщина в халате, мужчина в одних штанах... Пог-ганый неореализм.
  - Понимаешь, Жорж, оказалось, что я могу влюбиться только в человеческий разум, - вдруг сказала Жу, - извини.
  В глазах потемнело. "Что я здесь делаю? - подумал я, - что я здесь делаю... к черту, все к черту".
  - Жорж, не гони лошадей, - Саня поймал меня за рукав.
  - Мне некого больше смешить, - будто со стороны услышал я свой голос.
  Через мгновенье мои длинные ноги с сумасшедшей скоростью несли меня домой.
  
  Следующим утром я почувствовал себя как средний американский хиппи, очнувшийся от наркотического тумана году этак в семьдесят восьмом, до которого, наконец-то, дошло, как жестоко и по-крупному его обманули. Предчувствие приближающейся страшной ломки, полное отсутствие какой-либо цели перед собой, и обида на все человечество оставляли всего два выхода из такой ситуации:
  1. Жить дальше
  2. Не жить дальше.
  Оказалось, что для некоторых людей пункт ?1 выполнить гораздо труднее, чем пункт ?2. После того, как я в тысячный раз осознал реальность произошедшего, единственное, что пришло мне в голову, было самоубийство, которое я до сих пор всегда рассматривал как выход из любого безвыходного положения.
  В разработке находилось несколько вариантов суицида, от вполне реалистичных, до откровенно фантастических. Резать вены дома мне не хотелось, поэтому возможным представлялось следующее:
  1. Прыгнуть с крыши ее дома прямо ей под окна.
  2. Повеситься на трубе в школьном сортире.
  3. Отобрать пистолет у какого-нибудь милиционера посубтильней и застрелиться у нее под дверью.
  Даже сейчас мне кажется, что тогда я был действительно близок к черной пропасти. Меня остановила лишь острая догадка о том, что обо мне очень скоро забудут. А еще то, что это чертовски больно. И очень страшно.
  Потом я думал о мести. Но как? Вызвать Саню на рукопашный бой означало бы быстрое и унизительное поражение - сразу вспоминался беспомощный, окровавленный Шеф - а пырнуть его ножом в темном парадном у меня бы не хватило духу.
  А дальше было самоистязание. Я не мог понять, чем я хуже его, и чем он лучше меня? Откуда такая несправедливость? И что я такого сделал не так? Не может же дело быть только в бицепсах и рифмах.
  Это пару недель не давало мне покоя ни днем, ни ночью, но потом откуда-то извне в голову явилось откровение - раз Жу выбрала его, а не меня, ответ очевиден: Александр Колчин лучше по определению, то есть никаких доказательств здесь не требуется. Это же не теорема Безу - это жизнь.
  После череды безумных и, как мне казалось, незаметных для окружающих истерик, я понял, что единственным выходом будет утереться и пойти дальше. А лучше всего забыть про нее, как можно скорее. Так я, в общем-то, и сделал, но предательское воображение еще долго продолжало рисовать картины чудесного возвращения Жу.
  
  Остаток моего последнего учебного года пролетел очень быстро. Экзамены сдались как-то сами собой, и зеленые корочки без троек на несколько дней поселились у матери на трюмо. На выпускной вечер я идти не хотел, но мать просто пинками выгнала меня из дому, предварительно заставив надеть ужасный серый синтетический костюм.
  Я пришел в школу раньше других. Наша классная - англичанка, Madame Габова по кличке Гарбидж - пустила меня посидеть у себя в кабинете. Я влез на подоконник и стал смотреть на стекающийся к школе поток уже не совсем мальчишек и девчонок, а также их родителей.
  Их я увидел издалека. Одной рукой Жу несколько небрежно опиралась на Саню, а в другой держала букет тех самых злосчастных больших ромашек. Она была в воздушном голубом платье, которое как-то раз мерила еще при мне, а он - в черной паре, явно сшитой на заказ. Даже в этом вопросе мой серый мундир неудачника не мог составить Сане никакой конкуренции.
  Мне стало больно смотреть на это великолепие. Я быстрым шагом удалился в старые школьные мастерские, которые служили нам курилкой, чтобы не попасть в их поле зрения.
  В мастерских я просидел всю торжественную часть. Трусость побежденного так и не дала мне пойти в актовый зал, где были они. Через какое-то время в мое убежище стали заходить уже слегка подвыпившие и возбужденные выпускники, чтобы покурить и обменяться впечатлениями. Я никак не мог разделить их радости и даже отказался от предложенного портвейна, о чем потом сильно жалел. Было невыносимо тоскливо, а вокруг не было никого, с кем бы я мог вербально разделить эту тоску.
  Вдруг ко мне подошел крепко поддатый предводитель местных диких гопов из параллельного класса - угрюмый татарин Тима Миргазитов (которого я слегка побаивался) и, как бы, между прочим, просил:
  - Я слышал, тебя недавно кинули об колено?
  - В общем и целом, - несколько ошарашено ответил я, когда понял, о чем он.
  - Расслабься. Говорят, с этим можно жить.
  - Пока плохо получается.
  - А это потому, что нам, молодым, все кажется нерушимым и вечным, да? Дружба, ненависть к взрослым, первая любовь. Все делается навсегда, как пирамиды в Африке. Это такая религия - молодость, и, пока молодой, надо ей служить. А вот как именно - этого я тебе сказать не могу. Извини.
  - Ты не знаешь, насколько это больно.
  - Это тоже пройдет, Жорж.
  Мне вдруг стало не по себе. За горло схватила невидимая рука, и я опустил глаза в отчаянной попытке сдержать слезы. Когда же я открыл рот, чтобы что-то ответить, Тимы рядом уже не было. Он ушел.
  Теперь оставаться в школе стало просто невозможно и, главное, бессмысленно, поэтому я решил сбежать. Раз и навсегда. Когда за мной со знакомым скрипом захлопнулась входная дверь, мне вдруг стало ясно, что больше я никогда не переступлю порог этого здания. Оно оставалось в прошлом. Я глубоко вздохнул и пошел туда, где садилось большое красное солнце.
  
  
  Дети империи
  или
  L"age des illusions est passe
  
  - Гвардия отступает! - орал безногий инвалид на вокзале в редкие минуты, когда не играл на старом немецком аккордеоне "Прощание славянки".
  Мы, последние дети империи, родившиеся и выросшие в колониях, теперь садились в поезд, идущий прямо в ее сердце. У каждого в кармане был свой билет в будущее.
  Кто же знал тогда, что все наши детские комплексы останутся с нами навсегда, как сделанная по глупости татуировка, и мы потащим их с собой через всю долгую, или не очень, взрослую жизнь.
  
  Перед тем, как поселиться в Москве окончательно, я был там всего один раз летом счастливого послеолимпийского года в составе группы отличников из Ленинска. Тогда Москва поразила меня толпами людей в метро и отсутствием моря.
  - Где же море у порта пяти морей? - постоянно спрашивал я у экскурсовода.
  Мне очень хотелось увидеть эти Пять Московских Морей... Разумеется, я их не нашел - это было первым знакомством с Самым Лживым Городом Земли.
  Когда через десять лет я сошел на перрон Курского вокзала, столица была уже совсем другой. Она неприятно осунулась за эти годы, и еще больше наполнилась людьми. Но, более всего после полумертвого Ленинска поражало само наличие разумной жизни в Москве. Жизнь кипела, толкалась, кричала в уши и тянула из меня деньги.
  Как и было уговорено, я поселился у Дяди Жени в Тайнинке, до которой надо было полчаса ехать на электричке с Ярославского вокзала. Мне была отдана "большая" комната его маленькой, но довольно уютной хрущевки. Сам Дядя Женя занимал "маленькую", стены которой были увешаны книжными полками и портретами его бывшей жены.
  Мне сразу понравилось жить там. Вокруг было много зелени и свежего воздуха - всего того, чего так не хватало в Ленинске. Погода тем летом стояла просто прекрасная - даже не верилось, насколько гадко здесь бывает осенью или, того хуже, зимой.
  Я подал документы сразу в несколько институтов и стал ходить на вступительные экзамены, как на работу. К сожалению, ни в МГУ, ни в Бауманку, ни, тем более, в ИНЯЗ поступить по конкурсу мне не удалось, зато в Пищевой Институт и в Московскую Академию Автомобильного Транспорта я проходил просто на вороных конях. По географическому принципу была выбрана МААТ.
  Дядя Женя, который сам закончил Бауманку, мой выбор одобрил, сказав, что сейчас все равно, где учиться, потому что инженеры скоро станут вообще не нужны. Тогда я не обратил никакого внимания на его пророчество.
  Как-то раз, когда мы с ним вечером сидели на кухне, он как бы в шутку спросил:
  - А кем ты хочешь стать, Жорж?
  Я прекрасно знал ответ на это вопрос. Моей мечтой было стать в меру пьющим, бородатым, к тому же пишущим - и, разумеется, читающим - советским инженером. (Сейчас, вероятно, больше подошло бы определение - soviet engineer RW). Мне не хотелось делиться своими мечтами ни с кем вообще, даже с ним, поэтому сказал, что еще не решил.
  - Если не решил, кем хочешь стать - становись писателем, - сказал дядя Женя и приложился к стакану с портвейном, - отличное занятие для мужчины. Девицы раздеваются быстрее, когда узнают, что ты пишешь книги. Конечно, не так быстро, как перед режиссерами, но почти так же, как перед художниками.
  После этих слов я решил, что этому человеку я буду рассказывать все. Моя душа, излитая дяде Жене в виде сбивчивого рассказа обо всем, наполнила наши стаканы и вместе с портвейном и вернулась в меня холодной сладкой жидкостью.
  - Пока ты молодой, уход женщины это прогресс, - начал дядя Женя, наливая мне очередную дозу "чернил", - вся жизнь мужчины состоит из воспоминаний о бросивших или брошенных женщинах. Этот путь может закончиться либо у тихой причальной стенки, либо у шумной барной стойки. Я тебе вот что скажу, с собой надо нести и бережно хранить все хорошее, связанное с ушедшей женщиной, но ни в коем случае не плохое. Иначе сопьешься.
  - Но Жу ушла, и такой, как она больше нет, и не будет, - прогнусавил я.
  - Это так же верно, как и то, что девушка, которую ты встретишь завтра, будет уникальна и неповторима. Я уже не говорю о том, что если бы ты остался с этой самой Жу, ты никогда бы не узнал того, что подарит твоя следующая и та, которая ее сменит. Ты пойми, они же все, блин, разные. Всех, конечно, не перепробуешь, но работать в этом направлении необходимо.
  Я хотел, было сказать, что другие мне на фиг не нужны, но почему-то спросил совсем о другом:
  - И что же теперь надо бросать первым или ждать, пока бросят тебя?
  - С одной стороны, выбор очевиден. Если бросают тебя, то болезненные ощущения, как правило, длятся примерно 12-15 суток с момента последнего разговора. Если бросаешь ты, то небольшие угрызения совести будут терзать тебя максимум 3-4 дня, а то и того меньше. Поэтому, из анестезийных соображений выгоднее бросать самому. Но если поступать так постоянно, то можно довольно скоро оскотиниться и заработать себе плохую репутацию, и тогда добывать девушек станет все труднее.
  А в положении отставленного, кстати, тоже есть свои плюсы. Некоторые очень неплохие девушки любят несчастных юношей с грустными глазами. Я думаю, с твоими данными тебе весьма подойдет амплуа, если так можно выразиться, результативного тихони. Брошенный парень - отличная приманка, это я тебе говорю, - после этих слов он поднял вверх два пальца с зажатой между ними папиросой и многозначительно кивнул, - быть брошенным - вот это счастье, несчастье - нелюбимым быть.
  - И что, по другому никак?
  - Говорят, пока есть эрекция, человек не меняется. Понимаешь ли, когда возможности близости исчерпываются, одному из партнеров неизбежно становится скучно.
  - Разве это самое главное?
  Дядя Женя выпустил в окно волну белого дыма и улыбнулся.
  - В твоем возрасте, да. Попробуй это себе внушить. Все проще, чем ты думаешь, и женщины тоже проще. Они такие же люди, как мы, только писают сидя, и у них есть грудь. Так что, вперед, мой мальчик, топи всех, кто попадется тебе на пути. Влюбляйся каждый раз навсегда, не бойся - это чертовски приятно. Никогда не ври женщинам, не обижай их, но и не отдавай им себя целиком - сожрут к чертовой матери. Кстати, извини, что спрашиваю, ты утолил с ней свое революционное нетерпение?
  Вместо ответа я опустил глаза в пол.
  - Это плохо и неправильно. Но ничего, ты теперь свободен и я уверен, очень скоро все случится.
  - Что мне с этой свободой делать то?
  - С этой свободой, мой мальчик, надо жить.
  
  Студенческая жизнь началась для меня с колхоза "Радостный", который мы всей группой единогласно переименовали в "Колхоз Родосский". Традиционное для того времени, месячное времяпрепровождение в полевых условиях прошло довольно весело и, к счастью, обошлось без членовредительства.
  Ребята на потоке подобрались самые разные, и вовсе не заносчивые и высокомерные, как обычно принято представлять себе москвичей. В институте вообще, и в моей группе в частности, иногородних почти не было, видимо из-за того, что проходной балл "с общежитием" в тот год почему-то оказался значительно выше, чем без оного.
  Некоторое время одногрупники смотрели на меня как на чудо с другой планеты, но потом привыкли. Я действительно выделялся из местной публики, и, сколько ни силился, так и не смог понять чем. Неуловимые различия во внешности, (способность замечать которые, в полной мере доступна лишь стражам порядка, что дает им возможность безошибочно выуживать приезжих из толпы в метро), поначалу представляли некоторое неудобство, но со временем сгладились.
  
  Моя группа представляла собой серую стайку невзрачных молодых людей и не особенно привлекательных девушек, среди которых ярко выделялась высокая фемина с огненными волосами. Все звали ее Рыжая Катрин.
  Катя Баюн была не просто рыжая, а ненормально-огненная, но при этом, как позже выяснилось, на теле у нее не оказалось ни одной, даже самой маленькой веснушки. У Катрин были крупные черты лица и крупное тело, да и вообще она была крупной дамой. Иными словами - полная противоположность Жу. Еще, кроме обычного желания затащить в постель, с Катрин хотелось выпить, а потом, возможно, и поговорить.
  Совершенно очевидно, что она выбрала меня, а не я ее. Все началось довольно стандартно для студенческих романов - Катрин попросила меня помочь ей с инженерной графикой, другими словами, начертить за нее типовик. Поначалу я помогал ей в читалке, а через некоторое время, видимо убедившись в моей благонадежности и профпригодности, она пригласила меня к себе домой.
  Катрин жила в Чертаново. Я долго не мог решить, от какого слова происходит название этого места: от слова "черт" или от слова "чертить". Она жила одна, а это означало, что ее родители не могли нагрянуть вечером в самый неподходящий момент.
  По прошествии месячного испытательного срока Катрин, наконец, ангажировала меня на свидание. Выбор мой был незавиден: пригласить девушку или на порнуху или на дешевый боевик - в московских кинотеатрах в то время больше ничего не показывали. Видимо из скромности, а может, боясь оскорбить ее чувства и получить по мозгам, я выбрал идиотский боевик с Девидом Кередайном. Потом, после секса, она сказала, что лучше бы это была порнуха.
  Стыдно признаться, но Катрин первая раздела меня. Точнее, она попросила раздеться перед ней. Попросила так, что отказаться, как мне тогда казалось, было невозможно. Нельзя количественно оценить тот стыд, который жег мне лицо и уши, когда я стоял перед Катрин в одних носках, а она с интересом меня разглядывала. Немного погодя она разделась сама.
  У нее было белое-белое тело. Мягкое и большое. Большая грудь, широкие бедра, круглая попа. Все это можно было трогать, гладить и мять, как тесто. Катрин, в отличие от Жу разрешала мне делать абсолютно все, что могло прийти ей в голову. Единственное, от чего я иногда комплексовал, было то, что на фоне ее Рубенсовских форм я смотрелся нелепым доходягой.
  - Какой же ты холодный, ты костлявый, - часто говорила она.
  
  Вскоре наступила первая для меня жидкая Московская зима. Все глубже погружаясь в столичную жизнь, я сделал одно важное открытие: если принять за истину то, что Нью-Йорк - Большое Яблоко, то Москва, несомненно, Большой Арбуз, причем силиторный. Разбухший и ненатуральный. Мне часто снился сон, будто я был внутри склизкой мякоти, покрытой снаружи глухой коркой неба. Я задыхался вместе с городом, словно маленький паразит в огромной гниющей туше.
  Каждый день я выходил из вагона электрички, и вокруг всегда меня были люди. Много людей. Впереди, сзади, справа и слева - крещенные соляными разводами на обуви и капельками воды на меховых шапках. Одних было видно сразу - паразиты со стажем, другие - новички, вроде меня. Кто-то неумело барахтался, а кто-то смело пер классическим баттерфляем, но все без исключения исчезали в черной пасти подземного чудовища. Словно дрейфующая мина сквозь толпу двигался вонючий бомж. Люди молча уклонялись от столкновения с ним, особо чувствительные затыкали носы.
  Тогда я впервые остро осознал собственную безликость - ведь даже у идиотов-футболистов на спине всегда есть номер, а у меня и того не было. Я огляделся вокруг. В этой московской подземной толпе я перестал быть Георгием Холодным, 1974 года рождения, уроженцем города Ленинска и так далее, и тому подобное. Я стал одним из десяти миллионов паразитов в огромной гниющей туше. Один из десяти миллионов...
  От этих цифр становилось гадко и тошно. Когда говорят: "один из многих", то часто имеют в виду - "много тут вас таких". Нас действительно было много, слишком много даже для большого города. Столица тогда была переполнена бесцельно слоняющимися, плохо одетыми, молодыми людьми - у станций метро, около больших магазинов, просто на улицах. Злые и бестолковые мужчины бродили по грязному каменному лесу в поисках какого-нибудь занятия. Я тоже часто шлялся по центру просто так, когда не хотелось домой и нечем было убить время.
  Особенно плохие мысли почему-то посещали меня в Привокзалье или, как мне больше нравилось - Завокзалье, месте, которое в шестидесятые было оплотом сексуальной революции, а в настоящее время стало излюбленным местом сборищ Жириковских орд и пенсионерских коммунистических посиделок. Именно с нее, площади за Ярославским вокзалом, где стоял маленький и грязный Ленин, и где всегда было много бомжей, для меня каждое утро начиналась Москва и каждый вечер заканчивалась.
  
  Так прошло три года. Я оставался у Катрин раз или два в неделю - такое положение меня вполне устраивало.
  - В твоем возрасте иногда не ночевать дома, это не неудобство - это счастье, - говорил мне Дядя Женя в качестве напутствия, если не был пьян.
  К тому времени он вел совсем одинокий образ жизни - по причине его неразделенной любви к Бахусу с ним уже мало кто общался. Иногда мой дядя напивался до такой степени, что был не в состоянии самостоятельно дойти до квартиры и засыпал в подъезде или около. Я делал вид, что мне до этого нет никакого дела, тем более что слово, данное матери - не спаивать меня - он держал. По-человечески его было очень жалко.
  Я почти ничего не писал в студенческие годы, если не считать диалогов для ребят из команды КВН сельхоз академии - "Агронавты", с которыми меня познакомила падкая на подобные мероприятия Катрин. Моя творческая энергия расходовалась непонятно на что, словно улетучивалась в невидимую трубу. Не скажу, что это меня особенно беспокоило, но все же, не найдя самостоятельно причину происходящего, я обратился за помощью к дяде Жене. Он ответил коротко:
  - Для этого в душе должно быть лето. Вот у тебя сейчас в душе лето?
  - Скорее наоборот.
  - Вот в этом все дело.
  - И как сделать, чтобы оно наступило? Может, стоит расширить сознание?
  Дядя Женя посмотрел на меня сквозь мутное стекло стакана.
  - Лично я никогда не пробовал наркоту, потому, что боялся. А страх даже перед самой ничтожной проблемой может породить проблему большую. Понимаешь о чем я?
  - Не совсем. А что вы делали... для этого?
  Он опять посмотрел на меня сквозь стакан.
  - Это понятно. А еще?
  - А еще меня всегда заводили битлы и старые американские фильмы. Дело не в простом подражании, хотя, знаешь, очень хотелось очки, как у Питера Фонды в "Беспечном ездоке". Я даже бакенбарды отрастил и есть стал левой рукой, но этого оказалось недостаточно, - он слегка усмехнулся. - Главное, что, посмотрев такое кино, хочется что-то сделать. Я долго не мог понять, как это работает. Ведь фильм, по-хорошему - дерьмо малобюджетное. А потом понял - это же вовсе не фильм, а мечта, заснятая на кинопленку. А мечта - это топливо...
  Я вспомнил, что нечто подобное чувствовал при просмотре "Конвоя". То еще было кинцо.
  - ...и все сошлось - дорога действительно всегда одна, и ведет она действительно на ту сторону каньона, только этот каньон может запросто оказаться сточной канавой. В моем случае так и вышло. Во всем виновата чертова свобода.
  - Но ведь со свободой надо жить?
  - Да, только вот как именно, никто точно не знает. Понимаешь, свобода - продукт скоропортящийся, его мало кто успевает употребить до истечения срока годности.
  - В смысле?
  - Как тебе объяснить. Знаешь, что стало с хиппи?
  - Они, вроде как, вымерли.
  - На самом деле, они выросли. Думаешь, человек умирает, когда ему шестьдесят или семьдесят? Ничего похожего - гораздо раньше. Вот они до двадцати пяти жили, а потом умерли.
  - А как же те, которые сейчас, так сказать, живы, здоровы и лабают?
  - Знаешь, я, как умеренный панк-консерватор искренне считаю, что современные стили и направления в музыке заслуживают только помойки, и тратить время на их изучение просто жалко. А все более или менее значительные рок-н-ролльные фигуры к настоящему времени передохли в прямом или переносном смысле не только в нашей стране, но и во всем мире.
  - И что же делать?
  - А все, что угодно, - он махнул рукой в сторону окна. - Главное, успеть что-то сделать до того, пока не отрос живот. Вот я, например, не успел. Говорят, был талантлив, но, увы, не состоялось того, что Аристотель называл энтелехией - перехода потенциального в фактическое.
  Может тебе повезет. А пока, береги лето, его так мало.
  
  Мое студенчество медленно подходило к концу. "Экватор" остался далеко позади, и до желанных синих корочек оставалось совсем уже недолго. Сложно сказать, радовался я этому или нет. Скорее всего, делал вид, что не замечал.
  Как-то раз, ранней весной, на четвертом курсе, я рано утром ехал домой от Катрин. Настроение было хуже некуда - за пару часов до этого она устроила мне сцену на ровном месте, которая могла иметь очень глубокие последствия. Теперь, после почти четырех лет знакомства, между нами все было совсем по-другому - возможности близости в который раз исчерпали себя. Стало скучно.
  Была суббота. Формально, весна наступила целых две недели назад, но погода стояла еще зимняя во всей своей московской мерзости. Деревянный от мороза город был придавлен сверху акварельно-серой пропастью, а мрачное небо рождало мрачные мысли.
  Катрин устала от меня - это было ясно, как день, а я... а что я? У меня с самого начала был второй номер в этой истории. Она меня выбрала, она же и пошлет меня куда подальше. Скорее всего, это уже произошло. Осталось только официально уведомить меня о завершении отношений. Так сказать, поставить точку.
  Электричка не спеша катилась из Москвы в область. К Лосинке народу в вагоне осталось совсем мало - человек пять, не больше. Я оглядел всех по очереди - трое женщин и двое мужчин, включая меня. Разные люди. Готов поспорить, каждому было абсолютно наплевать на четверых остальных. Я-то точно плевать хотел на них, на всех. Мне безразлична их жизнь, проблемы, запросы, а им безразличен я. Мы здесь, в этом вагоне, абсолютно ненужные друг другу пять человек, сидим, и едем в область. Нас объединял только этот чертов вагон.
  И тут я вдруг почувствовал, что одинок. Даже не одинок, а один. Мне это стало ясно до такой степени, что захотелось выпить, и немедленно с кем-нибудь поговорить. Я испугался. Раньше бы даже в голову не пришло бояться этого, но теперь, когда стало понятно, в чем именно причина страха - я испугался еще больше. Стало холодно, по спине пробежала неприятная судорога. Я не понимал, что со мной происходит - хотелось закрыть голову руками и бежать. "Один-один, один-один", - в такт колесам стучало в макушке.
  Совершенно необъяснимый приступ паники отпустил меня только через пару невыносимых минут, когда в мою сторону оглянулись по очереди все четверо моих попутчиков. Я вышел (а точнее, выбежал) в Перловке - на одну остановку раньше своей - и решил, что, как только приеду, сразу все выложу дяде Жене. Потому, что больше некому. Только бы он был дома и трезвый.
  Меня потом еще немножко потрясло в переполненном автобусе, но там на меня никто не обратил никакого внимания. Когда я пришел домой, то застал в квартире молодого участкового и необъятную пропитую врачиху.
  
  Ледяная земля Алексеевского кладбища не поддавалась даже ломам. Страшный мороз, который налетел ночью, убил недотянувшего до квартиры Дядю Женю, и теперь не давал мне спокойно его похоронить.
  По моей просьбе на памятнике сделали надпись: "Граждане, берегите лето, его так мало".
  А еще через месяц позвонили из Ленинска, и незнакомый голос сказал, что Татьяна Михайловна Холодная сутки назад скончалась в городской больнице от сердечной недостаточности.
  Так я действительно остался один.
  
  
  Средний класс
  
  Если в СССР, по мнению подавляющего большинства инженерно-технических работников, очень большие деньги были никому не нужны, поскольку, по большому счету их некуда было тратить, то при первобытной демократии ситуация несколько изменилась - деньги начали остро интересовать население, но только лишь те, что можно было взять просто так, то есть на халяву или, выражаясь юридическим языком, похитить. Деньги, которые надо было зарабатывать, по-прежнему мало кого интересовали.
  Ко времени моего окончания института бывшие среднеимущие слои населения разделились на доярок, которые закончили бухгалтерские курсы и стали работать в банках, и на доярок, которые остались доярками. Большая часть оставшейся в стране технической интеллигенции предпочла присоединиться к первым (хотя по привычке выделяла себя из этой публики) и продолжала открыто ненавидеть вторых. Таким образом, к середине девяностых из вышеописанного контингента сформировался аляповатый аналог западного среднего класса, который правильнее всего было бы назвать "серым" из-за его невыразительности и бесцветности.
  
  Так как советская система ковки молодых кадров "Под зад в будущее" уже давно не существовала, я, как и многие молодые люди, оказался один на один с Москвой конца девяностых, с синим дипломом наперевес. Первым делом, чтобы не попасть в ряды непобедимой и легендарной, которая вот уже почти десять лет не могла победить, и о чем в народе слагали легенды, я пошел работать в один бронированный НИИ.
  Институт располагался в десяти минутах ходьбы от метро "Сокол" в сером приземистом здании Брежневского военно-промышленного ренессанса. Работали здесь либо глубокие деды, которым уже некуда было деваться, либо молодые люди, вроде меня, которым, опять-таки, деваться было некуда. Людей среднего возраста в НИИ не было вовсе. Денег там практически не платили, поэтому вечерами и в выходные я подрабатывал, где только возможно. Разгружал вагоны, что-то охранял, паял на продажу телефоны с определителем номера, и без определителя номера (телефоны покупали митинские оптовики по бессовестно низким ценам), переводил с английского фрагменты дамских романов, инструкции к микроволновкам, чью-то деловую переписку... Жизнь в институте научила меня гнать самогон из любого материала кроме стирального порошка и ушной серы, а также заставила в совершенстве изучить похоронный ритуал.
  После разрыва с Катрин у меня довольно долго не было девушки. Я в меру попереживал, но трагедии из временного одиночества не делал. Спустя несколько месяцев с начала службы в институте, на моем горизонте появилась некая Надя Синеслотова, работавшая в одной из маленьких торговых фирмочек, которые плотно облепили изнутри территорию нашего НИИ.
  Она была на два года меня старше и жила где-то под Загорском. Из множества других девиц ее возраста Надя выделялась тем, что подводила глаза a-la "стрелы свободы" и не носила коротких юбок. От ее имени за версту несло деревней, или, в лучшем случае, лимитой во втором поколении, но это меня нисколько не смущало. В принципе, Надя была неплохой девчонкой, но все ее достоинства сводились на нет тем, что она любила русскую попсу. Кроме того, она так шепелявила, что даже в слове "жопа" умудрялась пять, шесть раз свистнуть.
  Я не любил ее. Больше скажу, она мне даже никогда особенно не нравилась, но у нее была большая грудь, и я спал с ней просто из жадности. Меня ни разу не мучили угрызения совести по этому поводу. Ее, похоже, такое положение дел тоже вполне устраивало. Наше общение не выходило за рамки кровати. Даже общих тем для разговоров не находилось.
  Когда я вспоминаю Надю, на ум почему-то приходит только то, что ее левая грудь была немного меньше правой. Чуть-чуть, самую капельку. Разницу можно было заметить только путем детального и многократного наблюдения.
  
  Когда я достиг волшебного возраста двадцати семи лет, в небольшой, но густонаселенной стране, ограниченной от остального мира Московской Кольцевой Автодорогой, окончательно установился офисный рабовладельческий строй. Я без сожаления расстался с институтом и поспешил стать рабом. Фирма, куда меня устроил работать один мой бывший сослуживец, занималась ввозом в страну всякого, не облагаемого НДС медицинского, и не очень, барахла.
  Рабство дало мне все: достаток, внимание девушек и долгожданное прощание с комплексом экономической неполноценности. Должность моя называлась довольно громко: "Заместитель директора по международным отношениям", но на практике я выполнял обязанности секретаря с элементами переводчика. Чаще всего приходилось работать с англичанами, которых здесь ласково называли англичайниками.
  Уже через год я, накопив достаточную сумму денег и пройдя через унизительную процедуру обучения на водительских курсах, приобрел у знакомого подержанную "семерку", и пополнил и без того огромную армию нарушителей правил дорожного движения. Чувства, переполнявшие меня, счастливого обладателя автомобиля, были сравнимы разве что с детским восторгом форсирования луж в резиновых сапогах. Мечты постепенно сбывались.
  В принципе, мои доходы позволяли купить в кредит малогабаритную квартиру и завести там малогабаритную жену, но молчаливый убийца любых человеческих отношений - квартирный вопрос - меня не интересовал, что обеспечивало мне устойчивое душевное равновесие и минимальный уровень мрачного оптимизма. Это вполне может объяснить мою пассивность в новой жизни по сравнению с окружающими, которые, как по команде, бросились скупать всяческую недвижимость и делать там укроремонт. Мне же вполне хватало двухкомнатной хрущобы почти в Москве.
  
  Я медленно взрослел, но старел стремительно. Несмотря на появившийся лишний вес, самоистязаниями я принципиально не занимался. Мужской организм обычно просит спорта, когда боржоми пить уже поздно, и занятия им чаще всего приводят к преждевременному инфаркту, сокращая, таким образом, и без того короткую жизнь замученного работой и алкоголем самца. Мой организм спорта не требовал, и это был хороший знак - я твердо верил в пользу пары бутылок пива после работы.
  Пил я довольно умеренно. При неплохих заработках это не просто - умеренно выпивать. Иногда в моей жизни гостили женщины. Правда, часто они не отвечали тем требованиям, которые я предъявлял к особам женского полу в молодости, но теперь выбирать не приходилось.
  Возрастным изменениям подверглись не только бока и живот. Как-то раз я взял у знакомого цифровой фотоаппарат и сфотографировал собственную макушку. Немного помучавшись (более-менее сносно получилось только с третьей попытки), я обзавелся шикарной картиной "Аэродром в лесу", которую поместил на рабочий стол компьютера, чтобы она напоминала мне о бренности всего сущего. Но через некоторое время осознание наличия настоящей лысины стало так сильно давить на самооценку, что я решил думать об этом как можно меньше, и установил на десктоп голую девицу.
  Еще реже я вспоминал прошлые поражения на личных фронтах - к счастью, мне так и не встретилась женщина, которая смогла бы уничтожить меня как самостоятельную единицу. Очередные же любовницы кроме освоения миллиона новых поз привносили в мой лексикон несколько модных словечек. И все.
  Жизнь укладывалась в формулу "МИР-ТРУД-СЕКС", и я был почти уже человеком среднего возраста со средним достатком и средними потребностями.
  Трудно объяснить, почему я после столь длительного перерыва снова стал марать бумагу. Возможно, решил стать цветным кирпичом в шаткой серой стене местного социума, чтобы выделяться из плотной массы себе подобных. А, может, просто устал читать, и начал писать сам.
  Сначала я пытался сделать из того, что произошло со мной и с моими друзьями в студенческие годы, молодежный роман, но потом довольно быстро понял, что ничего интересного из этого не получится. Слишком уж непопулярна и малоинтересна была эта тема. Тогда я начал описывать свои сны с претензией на мистику, но из этого тоже ничего не вышло.
  На помощь пришел первый закон жанра, преподнесенный нам в качестве основополагающего элемента творчества еще Мирой Францевной. Эта простая, в общем-то, истина заново открыла предо мной гигантские перспективы. Я снова начал письменно врать.
  Второе откровение пришло чуть позже, после прочтения купленного по пьяни одного бульварного романа: писать можно как угодно и о чем угодно. Писать можно о том, о чем понятия не имеешь, можно не выбирать выражений, вводить персонажи с прозрачными псевдонимами, и прочее, и прочее, т.е. наличествовала абсолютная свобода бумагомарания в объеме стольких-то авторских листов. Главное писать, от первой и до последней страницы.
  Вот я и писал. Писал много и в разных жанрах. Меня увлекал сам процесс заполнения чистого листа текстом, который рождает в сознании читающего отличные от пустоты образы.
  Имея знакомства в одном московском издательстве из паршивеньких, я к своим двадцати девяти годам несколько раз печатался под самыми разными фамилиями. Псевдонимы придумывались безо всякого скрытого смысла, но так, чтобы фамилия обязательно была нерусской - это должно было привлечь молодых, прозападно настроенных, но по-совковому мыслящих молодых читателей.
  Первым стал сборник стихов (Валентин Байцат - "Аллеи глубокого серого "Я"), затем политический детектив (Ролан Габри - "Почему убили Джо-Джо?") и еще два дамских романа (Натали Юд - "Мы будем только целоваться" и Мирослав Врушек - "Треугольник Касабланки"). Последним, что выползло из-под моего пера, была небольшая хоррор-пьеса "Тот, кто сидит в шкафу" (Кшиштов Кароль).
  Мое графоманство не имело никакой коммерческой выгоды. За публикацию всегда приходилось платить самому, а авторский гонорар ни разу не покрыл этих расходов. Мне было на это наплевать, потому что моя основная работа приносила достаточные деньги, которые иногда даже некуда было тратить.
  Я никому и никогда не рассказывал о том, что пишу. Возможно из-за страха перед критикой, а, может, в надежде на признание. Это была моя маленькая тайна. В общем, никто не знал, а я Бэтман.
  Но все оказалось напрасно - меня не заметили. В смысле, ни одна сволочь не удостоила мои книжки даже уничтожающей критики. Возможно, кто-то все же их покупал, но о том, чтобы обойти на тираже кого-нибудь из моих литературных соперников и соперниц, речи быть не могло. Причину провалов, возможно, объяснил один безымянный московский критик, сравнивший пропасть, отделяющую профессиональных писателей от дилетантов с разницей между домашним и профессиональным порно: "Зафиксированной на цифровом носителе домашней забаве все равно безмерно далеко до серийных образцов жанра". И был абсолютно прав, разница в классе простой демонстрацией приватностей не компенсировалась.
  Графоманство я забросил после того, как отпраздновал свой двадцать последний день рождения. Один из сослуживцев подарил мне небольшой сборник английских рассказов, которому было суждено вбить осиновый кол в литературного вампира, который сосал из меня все соки последние несколько лет, и, таким образом, поставить крест на писательской карьере.
  Они, эти рассказы, на самом деле не представляли собой ничего особенного, но именно в них я увидел ясно различимый намек на бесперспективность посредственной писанины вообще. Книга оказалась прекрасным подарочным изданием. На обороте была черно-белая фотография немолодого угрюмого человека с бородой, который курил в пустоту. Было очевидно - этот человек несчастен. В его худом лице отражалась вся злоба мира неудачников на мир удачливых бездырей. То, что его напечатали, никоим образом не говорило за его талант, и он знал это. Коротенькая рецензия под фотографией тонула в непонятных простому смертному литературоведческих терминах, словно мудреный некролог, или ничего не значащая надгробная надпись. Эта книга, несомненно, была посмертным посвящением человеку с бородой как автору, а заодно и мне, такому же автору, только из другой страны и другого времени.
  Я помню, что сидел дома, и не спеша доил свою тощую музу, как вдруг меня, словно толстой цыганской иглой, пронзила мысль о ничтожестве всего мной написанного. Это был не кратковременный приступ малодушия, свойственный гениям и негодяям, а самое настоящее откровение.
  Мысленно отрекшись от всего, что имел наглость пописывать в выходные и по ночам, я твердо решил навсегда завязать с этим бесполезным занятием. Тогда у меня еще не было чувства, будто оставил последний окоп, но в то, что самое прекрасное время моей жизни уже кончилось, я поверил окончательно.
  Оно истекло. Вернуть его не представлялось возможным. Даже во сне оно больше не давало о себе знать.
  
  
  Surprise
  
  Рабочий день пятницы неминуемо подходил к концу. Молодые люди ерзали в своих креслах, девушки красились. Наступал знаменитый сумасшедший московский Friday night.
  Я внимательно посмотрел на свой телефон, и он довольно предсказуемо зазвонил. Пару звонков я раздумывал, брать трубку или плюнуть, но потом все-таки решил взять.
  - Могу я поговорить с господином Холодным? - сказал мне расслабленный мужской голос.
  - Вы это уже делаете.
  - Хм, Георгий Андреевич, здравствуйте, моя фамилия Ваганов, мне дали Ваш телефон в издательстве...
  - Извините, в каком?
  - Колоссус. Вы там печатались. Натали Юд - это Вы?
  - Допустим, я.
  - Прекрасно. У меня к вам, так сказать, деловое предложение. Я хочу заказать у вас произведение, то есть не совсем произведение, скорее небольшую литературную халтурку.
  - Честно говоря, немного неожиданно. Вам что, так понравилось?
  - Вообще-то наоборот, совсем не понравилось, собственно, поэтому я и выбрал вас.
  - Что-то я не совсем Вас понимаю, что значит - выбрал?
  - Давайте лучше встретимся, и я вам все объясню. Вы можете сегодня вечером?
  - Могу.
  - Во "Вьетнамском летчике" в девять, у стойки, идет?
  - Давайте, а как я вас узнаю?
  - Я такой, знаете, bold , небольшого роста, и в очках. Не волнуйтесь, мне достаточно подробно описали вас в издательстве, я вас найду.
  - Простите, а вы меня не разыгрываете?
  - Нет, что вы. До вечера.
  - До вечера.
  Вот тебе и конспирация. Пару минут я пребывал в небольшом оцепенении. "Может быть это розыгрыш? - подумал я. - Приеду сейчас в "Летчика", а там ребята читают нараспев что-нибудь из меня. Стыда головушки. А если нет? Может это и вправду настоящий клиент? Первый клиент. Нет, лучше заказчик. Как его, Ваганов..."
  Предвкушение долгожданного признания слегка кружило мне голову. Около клуба "Вьетнамский летчик Фам Туан" припарковаться не удалось. Кружа вокруг добрых полчаса, я подумал, что пешком дошел бы минут за десять.
  До этого момента я был в "Летчике" всего один раз. Мне запомнилась только сделанная из крыла самолета барная стойка и мальчик-бармен непонятной сексуальной ориентации. Сомнительный уют заведения синтезировался из почти неоштукатуренных стен, низкого потолка и разнокалиберных табуреток. Я сел за ту самую стойку и стал смотреть по сторонам.
  Вокруг было потно и пьяно: девочки, мальчики, пиво, музыка. Слишком громкая, на мой вкус. Я слегка нервничал. Смутный образ предполагаемого заказчика настойчиво теребил воображение, но никак не хотел обретать ясные очертания. Мне представлялся то грузный "делец" с сигарой в зубах, то худой яппи с дорогим кожаным портфелем.
  Через несколько минут ко мне протиснулся абсолютно лысый человек в дорогих очках. Человек сделал Hollywood smile и протянул мне ладонь:
  - Валерий.
  Ладонь оказалась узкой и сухой. Я тоже широко оскалился и сказал:
  - Георгий, для друзей Жорж.
  - Давайте уйдем отсюда, Георгий, здесь слишком громко.
  - Да уж, пожалуй, - сказал я, и мы начали продираться к выходу.
  На улице уже заметно потемнело. Так всегда бывает, когда вечером выходишь из заведения. Еще ни разу не было, чтобы я вышел, откуда-нибудь и было светло.
  Мой спутник оказался действительно маленького роста. На нем были черные брюки, темно-синяя рубашка с белыми пуговицами и остроносые "казаки".
  - Давайте пройдемся, - предложил он и закурил.
  - Давайте.
  - Вы курите? - спросил он и протянул пачку Gitano.
  - Да, свои, - ответил я и закурил L&M.
  И мы не спеша пошли по направлению к Кремлю. Теплый майский вечер только начинался, и в воздухе висело настроение неторопливого алкогольного отдыха. Вокруг - на лавочках и газонах - было много пьющих пиво молодых людей и девушек.
  - Вы знаете, я, вообще-то, в первый раз выступаю в этом качестве, - начал Валерий после довольно долгой паузы, - но поверьте, у меня достаточно веские причины. Я профессиональный литературный критик, но сам писать не могу. Вернее могу, даже печатался в молодости, но для этой работы я просто не гожусь.
  - Может, расскажете, в чем собственно дело?
  - Да, конечно. Дело в том, что я сейчас в разводе, но у меня есть девушка, вернее две, вы понимаете?
  - Вполне.
  - Так вот, одной из них я как-то сказал, что один мой друг несколько лет переписывался со своей подругой, которая тогда жила в другом городе, и письма эти сейчас у меня. Она очень хочет их прочитать. На самом деле никаких писем нет.
  - А зачем ей чужие письма?
  - Во-первых, она сама пытается писать, и ей нужен, так сказать, нигде не засвеченный исходный материал. А, кроме того, она еще очень молода, и если вкратце, то ей кажется, что если прочитать настоящую любовную переписку настоящих живых людей, то ей многое станет ясно.
  - Ясно что?
  - Знаете, я и сам не вполне понимаю что. Это, видимо, одна из тех вещей, которые только в молодости кажутся тайнами. Кстати, сколько вам лет?
  - Двадцать девять.
  - Я думал больше.
  - Борода старит.
  - Так вот, она просто помешалась на этих письмах, постоянно меня о них спрашивает, а я не могу ей отказать.
  - Понятно. Правда, если честно, ни хрена мне не понятно. Зачем вы ей так сказали?
  - Долго рассказывать. Если коротко, то потому, что я врун. Как и вы, - он улыбнулся и посмотрел на меня снизу вверх.
  - А от меня-то вы чего хотите?
  - Я хочу, чтобы вы написали мне эту переписку. Точнее, половину. Я бы хотел, чтобы вы отвечали на письма. Одного автора я уже нашел. Имена и всяческие подробности я вам сообщу.
  - Честно говоря, очень неожиданно. Даже не знаю, что и сказать. Боюсь, я не справлюсь. А почему вы сами не напишите? Вам это будет проще.
  - Нет, не проще. У меня на это нет ни времени, ни желания. Соглашайтесь, я хорошо заплачу.
  - Черт. Мне неловко об этом говорить, но я ни разу не писал по заказу, да и в деньгах я особо не нуждаюсь. Я писал, так сказать, для души.
  - Я вас прекрасно понимаю. Уверен, у вас все получится. Простите за откровенность, писатель вы так себе, но судя по вашим книгам, у вас богатое воображение. Поверьте, это то, что мне нужно. Все должно быть естественно, так скажем, непрофессионально. Давайте, вы попробуете написать парочку-другую писем, и вы сами увидите как это просто. Я буду платить вам по пятьдесят долларов за каждые письмо. Если у нас все будет получаться, я удвою цену.
  - Ну... давайте попробуем. Но я все же не уверен.
  - Вот и отлично. Я пришлю все подробности на мыло. Вам будут приходить письма, а вы должны будите отвечать на них в течение двух суток. Идет?
  На прощание мы обменялись визитками, и он засеменил к метро, а я медленно пошел искать, где бросил машину. Куда-нибудь ехать мне теперь уже не хотелось.
  Впечатление о новом знакомом у меня осталось не самое приятное. Во-первых, я был довольно сильно уязвлен его оценкой моих писательских способностей, а во-вторых, мне не понравилась его манера стремительно заканчивать разговор.
  Почти всю ночь я думал о нем. Мне казалось, что я сделал глупость, согласившись. Правда, перспектива заработать пару тысяч за пару недель обнадеживала. Так меня купили. И не в первый раз.
  
  За выходные я совсем забыл про Валерия с его письмами. В одном из подмосковных пансионатов мы с сослуживцами сполна вкусили радости людей среднего класса, еще не достигших среднего возраста. Корпоративно проведенные выходные на удивление эффективно очищали сознание.
  Утром в понедельник я как обычно ехал на работу с осознанием неизбежного зла рабочей недели. На рабочем месте меня ждал обычный утренний геморрой и странное письмо следующего содержания:
  
  Здравствуйте, Георгий.
  Сообщаю Вам детали нашей с Вами сделки. Я не хотел сразу сообщать всех подробностей, поэтому не удивляйтесь тому, что Вы прочитаете.
  Участниками переписки являются следующие персонажи: Валентин, 31 год, программист. Саша, 20 лет, студентка, будущий переводчик.
  Они оба являются членами тайной политической организации (потрудитесь придумать ее сами). Действие происходит в России в 1994 - 1996 г. Саша живет сначала в Новосибирске, потом в Петербурге. Валентин - в Москве, или где-то рядом. Все события, произошедшие с этими людьми, дело Вашей фантазии, но в конце они должны расстаться.
  Вот, собственно и все, что Вам нужно знать. Первое письмо Вы получите завтра.
  Я оставляю за собой право на редактирование и (если мне этого захочется) на издание ваших писем под любым (в том числе и своим собственным) именем.
  
  Удачи.
  Валерий.
  P.S. Помните, Вы мне обещали писать.
  
  Мне стало немного не по себе.
  А где же love story? - подумал я. Какая-то тайная организация, политика, коммунисты, не дай бог. Все это настораживало. Я уже хотел написать Валерию письмо с отказом, но тут меня разобрал смех. Чего я собственно боюсь? Меня же не заставляют совершать покушение на мэра Новосибирска, просто заказали книгу с таким сюжетом. Бывают романы в письмах, а это будет политический детектив в письмах, а детектив я уже писал.
  И почему собственно детектив? Простите, но тут я решаю, детектив это будет или порнокомедия со стрельбой и погонями. Кстати, тварь я дрожащая или заказ имею?
  От важности момента я закурил прямо на рабочем месте. Хуже всего было то, что я абсолютно не разбирался в современной российской политике. Это обстоятельство могло серьезно мне помешать. Или помочь.
  Еще оставалось непонятно, почему Валерина девушка так хотела прочитать эти еще ненаписанные письма. Возможно, он прав, и она еще находится в возрасте навязчивых идей, тогда подобные вопросы задавать просто глупо. Но была еще одна возможность, которую по понятным причинам я никогда не списывал со счетов: Валерий мог мне запросто все наврать от начала и до конца - а это была уже совсем другая музыка.
  Единственным выходом оставалось только дождаться первого письма.
  Оно пришло на следующий день, точнее, когда я пришел на работу, письмо уже было в ящике. Адрес отправителя был слегка необычен - chukcha_pisatel@yahoo.com. Письмо было отправлено в 2.12 ночи, что означало, что спать он (она) не любит, или живет в другом часовом поясе. С замиранием сердца я открыл attachment и прочитал:
  
  Здравствуй, дорогой мой Валя,
  Я не писала тебе так долго, потому что боялась. Похоже, меня все-таки выгоняют из универа. Меня выгоняют, а Женька остается. У дураков свои боги.
  Знаешь, я только сейчас поняла до чего же здесь холодно. Я просто замерзаю - хожу, как мамонт в шубе. Уже несколько дней сплю в одежде. Даже если завернуться в одеяло, все равно холодно. На улице снегу по пояс, темно, ветер воет, только что волки не бегают. Во сне, и то вижу снег.
  Учиться совсем невозможно. В голову ровным счетом ничего не идет. Я выпросила у замдека еще две недели на сдачу хвостов, но все напрасно. Что две недели, что месяц, все одно.
  Как ты там любил говорить? Армия потеряла боевой дух. Вот так это про меня. Пойду завтра и сама документы заберу, не буду дожидаться отчисления. Хочу домой. Напиши, что случилось с твоими ...
  
  Ей снились древние города,
  Телефонные провода, жуткие холода,
  
  Она могла бы остаться с тобой,
  Полной луной, в глазах пеленой,
  
  Жить ей с тобою хотя бы час,
   хотя бы раз,
   но ты сказал: - "пас".
  
  Все еще твоя Саша.
  
  Честно говоря, я был слегка разочарован слишком уж любовной начинкой письма. Непонятно было, как от всего этого переходить к коммунистам, либеральным демократам и анархистам-индивидуалистам. Радовало одно: письмо было короткое, значит, и отвечать можно так же коротко. А про стихи вообще уговора не было.
  Разделив лист на две половины (слева Саша, справа Валентин), я старательно выписал в ежедневнике диспозицию будущей переписки.
  С Сашей все было прозрачно: она честная девушка с маленькой грудью; ее вышибают - она страдает и пишет странные стихи. Но вот кто такой этот Валентин? С этим типом были одни вопросы.
  Во-первых, неясно, какое отношение программист, работающий в банке, то есть обслуживающий громоздкую софтину типа "опердень", или S.W.I.F.T., или что там у них еще, может иметь к политике. Может он виртуальный террорист? Типа хакер-революционер, стремящийся взорвать изнутри мировую банковскую систему? Или, кибер-демократ, который спит и видит, как обратить в хаос то, что сейчас принято называть глобализацией? Непонятно.
  Но самое главное, надо было придумать, что может быть между этими людьми общего? И еще, кто такие, эти твои, то есть теперь уже мои?
  "Так, - подумал я. - Саша живет в Новосибирске, а Валентин в Москве. Несомненно, он - ее московский любовник. Весьма вероятно, женат. Значит, она приезжала в Москву на летние каникулы к родным и познакомилась с шикарным мужчиной - Валентином. Допустим, он знакомый ее родственников. Нет, лучше, если они встретились случайно, на какой-нибудь выставке или концерте. С тех пор она приезжает к нему каждое лето (пока его супруга с тещей, навозом, детьми и рассадой на даче), а остальные десять месяцев пишет письма. Пусть это будет история любви странного женатого мужчины средних лет к молодой студентке Саше. Пока так, а с политикой разберемся позже".
  Я создал новый документ Letter_1.doc, и начал старательно разъезжать по клавиатуре:
  
  Здравствуй, дорогая моя Саша,
  Ты не представляешь, как я был рад твоему письму. Я уже начал беспокоиться о тебе. Слава Богу, что с тобой все в порядке. Не волнуйся за учебу. Я уверен, что ты со всем справишься...
  Стоп, стоп, стоп. Все не то и все не так. Так может написать матушка-гусыня, но никак не московский любовник - анархист Валентин.
  Я выделил весь абзац и удалил его. Затем выдавил из себя еще пару стандартных эпистолярных фраз, но тоже быстро их потер. Через полчаса, глядя в экран, я понял, что мой творческий порыв погиб в белой пустоте "нового документа" как наполеоновская великая армия в русских снегах. И я погрузился в работу, периодически вспоминая о том, что должен написать ответ. В конце рабочего дня я отложил письмо на потом.
  Дома ждала немытая посуда и несколько записей на автоответчике. Обстановка не располагала к творчеству, но надо было напрячься и вспомнить, как все это делается, в смысле, как все это пишется. Я нехотя сел за свой домашний компьютер, который обычно использовал как печатающую машинку. Еще до того, как загрузились винды стало ясно, что у меня нет настроения вообще чего-либо писать. Поднять его на нужную высоту можно было только одним способом. Я оделся и вышел на улицу.
  Рядом с моим домом находился недавно открытый элемент западной культуры - большой и бестолковый круглосуточный магазин "Продукты днем и ночью". Несомненной удачей его хозяев была вывеска - она была сделана таким образом, что днем светилось "Продукты Днем", а ночью, соответственно, "Продукты Ночью" - все остальное внимания не заслуживало. И хотя магазин был не из дешевых, я стал его постоянным посетителем, просто из географических соображений.
  Около больших прозрачных дверей в святилище шоппинга друг напротив друга стояли двое слегка поддатых молодых людей и громко выясняли свои права на какую-то общую знакомую. Хотя парни выглядели весьма воинственно, опасность для окружающих отсутствовала. Соперники заметно переигрывали - было видно, что они настроены решить вопрос вербально, и до применения контактного языка жестов дело не дойдет.
  - А в чем проблема то? Лавандос мой, бизнес мой и девка, соответственно, тоже моя, - раскинув кисти рук в положение "для беседы", завершил спор самый широкий из молодых волков.
  "Беспощадные аргументы. Надо будет запомнить", - подумал я и, обойдя справа проигравшую сторону, вошел в любезно распахнувшиеся передо мной двери.
  С недавних пор я стал замечать, что мне с собой пьяным весело, и уже почти совсем не нужен собеседник. Лень было даже размышлять на тему, является ли эта особенность следствием одинокого существования, или склонности к алкоголизму - последнее время я пил один и не испытывал по этому поводу никаких неудобств.
  Первые две бутылки были выпиты по дороге домой. Пиво, особенно если оно холодное и более-менее качественное, да еще выпитое на голодный желудок, обладало просто феноменальным отвлекающим воздействием на мой организм - настроение заметно улучшилось, и в голову полезла всякая смешная ерунда.
  Теперь главное было не переборщить с пивом, чтобы остались силы на творчество. Когда я вошел в квартиру, мне окончательно стало ясно, в каком стиле будет написан ответ Валентина. Некоторое время я курил на кухне и размышлял. После четвертой пришло непреодолимое желание что-нибудь такое сотворить.
  
  Саша, Саша...
  Привет тебе, мартышка...
  Давно не писал. Я был занят, прости. А кто не занят? Только тот, кто мертв. Так что нет мне прощения.
  Сейчас уже ночь совсем. Мои все спят. Я счастлив. Они здесь почти неделю, и я, наверное, устал от такой толпы, но мне все равно хорошо. Ни за что не хватило бы духу сделать это, опять пойти на этот шаг, если бы не ты. Наверное, они заслуживают большего, но мне сейчас нечего им предложить кроме себя.
  Вот, наконец, стало тихо. Тише не бывает. Абсолютная ночь, пока ее не проткнет какой-нибудь коммунальный шум. Теперь, после всего, мне непреодолимо хочется тишины. Даже сердце, кажется, стало биться тише.
  Я неподвижен и не хочу шевелиться. Дышать и то заставляю себя с трудом. Вот сейчас остановится время, замрет, и мы с ним расстанемся как враги. Потом я буду долго ждать примирения. Пойду на любые уступки, только бы оно простило меня, и опять пустило к себе. Но сейчас я хочу с ним поскорее порвать.
  Иногда кажется, что мне здесь самое место. Я стал нужен самому себе. Ты понимаешь, что я имею в виду? Мои фокусы с людьми могут продолжаться здесь самую вечность. И мне это никогда не надоест.
  Я, наконец, бросил обманывать себя. Ты была права - это даже большая подлость, чем обманывать других. Прости, что до меня все так туго доходит - я ведь всего на всего обычный человек.
  Насчет твоей учебы - уезжай как можно быстрее и дальше из этого ужасного города.
  Ночь уже кончилась. Люблю тебя.
  
  Я прочитал все заново и кое-что поправил. Текст не вызывал отвращения, а это уже многого стоило. Еще раз, убедившись в пригодности написанного, я отхлебнул из бутылки, закрыл глаза, досчитал в уме до десяти и быстро, не думая, напечатал:
  
  "больше чем думать, сложнее, чем спать,
  женщина, кто ты? пологие плечи...
  запах победы собой источая,
  женщина - правда, женщина - жемчуг..."
  
  А вот это была победа. Давно мне не приходилось испытывать такой глубокой и всепоглощающей радости. Последняя бутылка оказалась безнадежно пуста, и я ни секунды не задумываясь о завтрашнем дне, отправился в "Продукты ночью".
  
  
  WB
  
  Вода в Волге была невероятно холодной. Просто ледяной. Если бы не термокостюмы, мы бы все давно околели. Плыть и одновременно толкать перед собой небольшую речную мину было сложновато, но вполне выполнимо, единственное, что меня беспокоило, это не сбиться с курса - сквозь утренний туман я почти ничего не видел, кроме рогатой макушки моей мины.
  Минут через двадцать туман вокруг меня понемногу стал рассеиваться, и стали видны другие пловцы. Всего нас было семеро, мы плыли довольно широким птичьим клином, и каждый толкал перед собой свою мину. Я занимал предпоследнее место в левом крыле. Мы приличное время двигались "по приборам", но строй не рассыпался, разве что ведущий вырвался немного вперед.
  Наконец из остатков тумана появилась цель. Средних размеров танкер "река-море", судя по осадке, нагруженный под завязку, стоял на якоре недалеко от того места, где Большой Иргиз впадает в Волгу. Ржавые борта и отсутствие людей на палубе создавали впечатление брошенного судна, но можно было не сомневаться в том, что оно прекрасно охраняется. В такой ситуации мы могли надеяться только на то, что с танкера нас не так хорошо видно, как нам его.
  Расстояние до цели медленно сокращалось, и я уже мог различить форму забавных заржавелостей на его борту. То есть они не показались такими уж забавными, просто я отметил про себя, что одно большое рыжее пятно напоминает распластанную лягушку без одной лапки, а другое, рядом - олимпийского мишку. Теперь, когда до танкера оставалось не более тридцати метров, нужно было, стараясь не шуметь, максимально возможно увеличить скорость, подплыть поближе и...
  Но случилось непредвиденное. Когда ведущий был уже практически у борта танкера, слева, метрах в двухстах от меня, как из-под земли (точнее, из-под воды) появился странного вида катер. Корпусом он напоминал знаменитые британские "Восперы" времен войны, но вооружения на нем видно не было. Катер быстро приближался. Я увидел, что на носу стоит седой бородатый мужчина в белом свитере с горлом. В зубах у него была трубка, а в руках - автомат Томсона. На танкере немедленно забили в рынду.
  - For Whom The Bell Tolls? - крикнул мужчина на катере и открыл по нам огонь.
  Из воды, прямо перед моим носом, вырос забор из фонтанов и брызг. Я бросил мину и нырнул. Зная, что пули, попадая в воду, быстро теряют скорость и становятся не так опасны, я старался уйти как можно глубже. После нескольких гребков, по ушам вдруг так сильно ударило, что на какое-то время я потерял сознание. "Значит, кто-то все-таки доплыл", - промчалось у меня в голове за мгновение до темноты.
  Когда мои глаза снова открылись, я с удивлением вместо зелено-желтой Волжской мути увидел Бессоновскую голубую бездну.
  Плыть сквозь совершенно прозрачную воду было легко и приятно. Иногда навстречу попадались странные рыбины (вероятно, морские), которые сначала шарахались от меня подальше, и потом с почтительного расстояния наблюдали за мной. Пару раз мой аквариум проткнули следы от пуль бородатого, но я их уже не боялся.
  Я понял, что задыхаюсь, когда был уже довольно глубоко. Всплыть оказалось куда сложнее - каждый гребок давался с трудом. Я совсем обессилел, пока добрался до поверхности.
  Наверху никаких следов недавнего боя я не обнаружил - не было ни катера, ни танкера (или того, что от него осталось), ни мин и никого из наших. Даже берег у Волги остался всего один (другой просто отсутствовал). Сколько я ни всматривался в далекий синий горизонт, полоску суши разглядеть не смог. Оставалось плыть в единственную оставшуюся сторону, что я и сделал.
  Там, похоже, был самый обычный пляж - белый песок, пляжные зонтики, лежаки, кабинки для переодевания и, разумеется, отдыхающие. Перед тем, как выбраться на берег, я решил избавиться от амуниции. Пришлось бросить все, что отличало меня от обыкновенного пляжника, так что на мне остались только плавки и часы. Их я тоже хотел утопить, но пожалел.
  Когда мои ступни коснулись приятного мягкого песка, я понял, что чудовищно устал. Кое-как, еле передвигая ноги, я побрел прямо, не совсем понимая, зачем и куда я собственно иду. Несколько раз не удержался и упал, но никто, кажется, не обратил на меня никакого внимания.
  Вдруг навстречу мне с ближайшего лежака поднялся атлетического телосложения парень и протянул громадный старинный радиотелефон (я вспомнил, что при помощи таких монстров держали друг с другом преступную связь мафиози в фильме "Спрут"). Счастливый обладатель антикварного средства связи был похож на слегка перекачанного греческого бога в китайских солнцезащитных очках. На его груди красовалась татуировка в виде композиции из двух монгольских луков. У одного не было тетивы, и он горизонтально лежал у бога на грудной мышце; второй, ненатянутый, располагался вертикально справа.
  Телефон противно звонил.
  - Это тебя, Хо, - сказал парень с очень странным акцентом.
  Я потянулся было к телефону, но в ту же секунду все исчезло: и море, и парень, и телефон. Последнее, что запомнилось - такая же татуировка, как и у бога, была у меня на груди.
  Телефон продолжал звонить. Я открыл один глаз и сфокусировал его на циферблате будильника. Оказалось, что я чудовищно проспал. А телефон все звонил.
  - Да...
  - Привет, пупс, ты что, на работу сегодня не собираешься? - замурлыкал в трубке голос секретарши генерального.
  - Ал, ты знаешь, я, кажется... заболел, - сказал я и громко, раздирающе закашлялся в трубку.
  - Слышу, что заболел. Как тебя угораздило-то в июне? Ладно, скажи мне, милый ребенок, у тебя Интернет дома есть?
  - Есть, а что?
  - Короче, тебе партийное задание - срочно написать письмо нашим друзьям-макаронникам.
  - И чего сказать?
  - Как чего? Денег пока нет из-за козлов региональных дилеров, и все такое. Пришлем на следующей неделе как штык.
  - А срочно, это когда?
  - Час назад.
  - Хорошо, сейчас сбацаю что-нибудь.
  - Давай, пупс, быстрей, а то шеф не в духе.
  - Пупс быстр, как никогда.
  - Чао.
  Только после того, как повесил трубку, я понял, что у меня похмелье. Монументальное, классическое, прямо-таки ерофеевское похмелье. Казалось, что от головы осталась целой только передняя панель, а все остальное, то, что сзади, превратилось в дымящиеся руины, развороченные прямым попаданием крупнокалиберного снаряда. Так как мыслительные и моторные центры головного мозга были уничтожены взрывом, в рабочем состоянии остался только спинной, обычно отвечающий за посещения сортира и выполнение поручений начальства. В этой связи, я на автомате собрал волю в кулак, медленно пошел в комнату, включил компьютер, нашел письмо аналогичного содержания к нашим японским товарищам, изменил там имена и даты и послал его на адрес генерального.
  После этого я замер в позе фараона в позаимствованном с работы офисном кресле с подлокотниками, стараясь не шевелить головой и ни о чем не думать. Примерно через минуту пришел ответ:
  
  Пупс, ты герой.
  Лечи спокойно свой геморрой.
  Шутка.
  До завтра.
  Алла.
  
  В другой ситуации это могло бы быть смешным. Алла была девушка с юмором (качество, которое мне всегда нравилось в женщинах), но в тот момент меня, прежде всего, волновал вопрос прочности на разрыв собственной головы. Я прилег на диван и попытался заснуть, но сон не шел - голова болела просто бесчеловечно. Через полчаса мучений я сдался и пошел на кухню лечиться. Беглый осмотр содержимого холодильника показал наличие непочатой банки светлого "Ценного экспортного" пива. Слово "экспортное", от которого еще недавно любой советский человек должен был впасть в священный трепет, вряд ли соответствовало действительности, а было лишь подлым и бесхитростным рекламным ходом. Я приложил банку ко лбу. Холодный металл вступил в реакцию с похмельным демоном у меня в голове, и вызвал кратковременную вспышку чувства, близкого к физическому удовлетворению.
  По радио приятный женский голос сообщил, что, по мнению самого продвинутого женского журнала "Маша", самая продвинутая женская диета этого лета выглядит следующим образом: на завтрак - свежевыжатый сок, на обед - мультивитаминный коктейль, а на ужин жиросжигающий чай. В моем положении это звучало как издевательство.
  Я сделал первый глоток. Было что-то унизительное, но вместе с тем родное и вечное в процессе утреннего опохмела - варварский напиток, подобно мне, поднимал из руин миллиарды мужиков и миллионы женщин всего пьющего мира вот уже две тысячи лет. Тем не менее, меня всегда мучили угрызения совести, когда я прибегал к утреннему сговору с зеленым (в смысле, с желтым) змием.
  Пиво пилось медленно, но уверенно. Желудок слегка запротестовал, но, видимо, осознав неизбежность происходящего, капитулировал. Когда банка стала совсем легкой, я аккуратно поставил ее на пол и пошел в комнату ждать чуда.
  Оно случилось минут через десять. Головная боль исчезла, оставив после себя небольшой, но надоедливый, фантом. Некоторое время я неподвижно просидел в кресле и зачем-то пытался вспомнить оборванный Аллой сон. Он, как ни странно, восстановился в мельчайших подробностях. Видимо, свою роль сыграло то, что таких ярких и содержательных снов я не видел давно. Теперь следовало его быстро записать. Так как детства я питал большое уважение к собственным снам, у меня была специальная тетрадка, куда записывались самые интересные и непонятные.
  Сделанная еще в СССР, девяностошестилистовая тетрадь в коричневой обложке со снами оказалась затертой между Джоном Фаулзом и Энтони Берджесом. Не самая подходящая компания, но лучшей на моей книжной полке все равно бы не нашлось. Записи внутри располагались по алфавиту в соответствии с содержанием снов. Вчерашний был ближе всего к морской тематике, по этому я открыл тетрадь на букве "М", где обнаружил всего одну короткую запись:
  
  МПС.
  Рулетка-МПС - это способ выяснения отношений между двумя мужскими особями отряда приматов, когда речь идет о правах на обладание одной женской особью.
  Правила просты. Прежде всего, необходимо выбрать оживленный двухколейный участок железнодорожного полотна, желательно вдали от станций и населенных пунктов. Далее участникам игры надо завязать глаза отрезом плотной материи и отвести их на разные колеи полотна. После этого участники должны медленно двигаться в заранее оговоренную сторону (беседа участников между собой и групповое курение при этом допускается). Победителем считается участник, оставшийся в живых.
  9 марта 1994г.
  
  Честно говоря, я уже совсем не помнил тот кошмар, в котором мне рассказали об этой замечательной игре, и несколько удивился прочитанному.
  Свой последний сон я записал как можно подробнее. Перед глазами по очереди проплыли танкер, Хемингуэй (это, несомненно, был он), и греческий бог с телефоном. Потом я отчетливо увидел татуировку на собственной груди - машинально заглянул себе под майку, но там, слава богу, все было, как обычно.
  Изображенная в силу моих скромных художественных способностей татуировка получилась похожей то ли на рунические символы, то ли на эмблему какой-то киностудии из соцлагеря. Я попробовал еще раз. Лучше не стало.
  Скрытый смысл, спрятанный в татуировке, прямо напрашивался на то, чтобы я его раскрыл. Точнее, мне очень захотелось, чтобы он там присутствовал.
  С первого взгляда вроде получалось, что "лежачий" лук без тетивы - это латинская W, а ненатянутый - B. Тогда на моей груди, и на груди греческого бога, была непонятная пока аббревиатура WB. B - это, вероятно, business, но что такое W? World? West? Wicked? Wrong? - слишком много вариантов. И, кстати, почему, собственно, business?
  Когда думать стало совсем лень, я решил призвать на помощь виртуального паука с его всемирной паутиной. Старина Rambler выдал мне 265735 документов, беглый просмотр которых показал, что самой популярной расшифровкой аббревиатуры WB являлась "Work Book", второе место занимал монтажный комплект WB-1, а на третьем располагался какой-то World Bank. Были и еще варианты, но ни один из них никак не подходил к образу суровых боевых пловцов-диверсантов, которые ранним летним утром пытались путем самопожертвования отправить на дно Волги ржавый танкер. Я погрузился в небольшое уныние от невыполненной работы и вскоре, следуя народной мудрости, лег спать. "Вот я и придумал своего белого кролика", - подумал я, засыпая.
  На этот раз мне ничего не приснилось. Проснулся я часам к шести, когда на улице плавило мозги вечернее марево.
  Душ меня немного взбодрил. Теплая вода смыла похмельное недомогание в небольшое круглое отверстие в ванной, но настроение осталось паршивым. Я провел пальцами по запотевшему зеркалу, и заглянул в образовавшуюся смотровую щель.
  Там был человек, точнее, верхняя половина его лица. На меня безо всякого выражения смотрели усталые глаза, которым явно не нравилось то, что они видели. В левом лопнул сосуд, что придавало взгляду неприятную болезненность. Я подумал, что надо будет купить очки со слегка затемненными стеклами, как раз для таких случаев.
  Я натянул на себя синий махровый халат, стыренный в какой-то гостинице, и пошел смотреть ящик. Как водится, по всем доступным каналам шла реклама. Пощелкав пару минут пультом, я наткнулся на широкую, коротко стриженную "говорящую голову" в очках Cartier. "Голова" рассказывала о конституционных реформах, которые должны сковывать амбиции монархически настроенных представителей партии власти в самый важный для страны момент и еще о каких-то, бесконечно далеких от моего понимания вещах. У "головы" на лице просматривались едва заметные следы алкогольной диеты и почечных проблем в ранней стадии. Когда камера чуть отъехала, стало видно идентифицирующую "голову" табличку:
  
  Пузько Николай Егорович,
  Новая Всероссийская Партия бедных НВП(б)
  
  "Этого и следовало ожидать, - подумал я, - вероятность такого события никогда не была равна нулю, так что, чему тут удивляться".
  И все-таки, я почувствовал легкий дискомфорт, возможно, объяснимый обычной завистью, но не к успешности моего одноклассника, а просто наличию у него осуществленной мечты детства. Хотя, возможно, это и есть настоящий успех. Я снова сел за компьютер и проверил почту. В ящике было письмо от Саши, то есть от чукчи-писателя:
  
  Здравствуй Валя,
  Что с тобой такое? Ты опять начал пить? Прости, но это тебя убивает. Если ты опять начнешь чертей гонять по углам или со временем ссориться, то мы опять вернемся к тому, с чего начали. Ты не должен тратить себя на всю эту чушь. Чего ты боишься? Ты же бесстрашный и опытный боец. Твои в тебя верят, как в отца родного, а ты пьешь...
  Ладно, извини за проповеди. Я очень испугалась, когда прочитала твое письмо. Нам сейчас надо быть вдвойне собранными, после таких потерь. Получается, что ты остался один, кто может сделать всю работу или научить остальных. Я не в счет - я слишком далеко.
  Теперь слушай, я приняла таки решение: перевожусь в питерский универ с потерей года. По другому никак. Мне это предложил наш замдек. Я думаю, что так будет гораздо лучше. Буду ближе к тебе и к твоим, но в Москву не вернусь. Никогда.
  
  ангел-писатель под клетчатым пледом
  хватает каждую строчку в лёт
  совесть заходит в гости по средам
  отдаться за деньги? а может, нет?
  
  ангел-искатель не знает дороги
  роняет великие мысли в снег
  совесть хромает на левую ногу
  отдаться за деньги? а может, нет?
  
  ангел-учитель живет не по средствам
  он уже месяц утром не пьёт
  совесть в постели прощается с детством
  отдаться за деньги? а может, нет?
  Твоя Саша.
  
  "Интересно, от моего письма, пивом несло, что ли?" - подумал я.
  Другого объяснения ее прозорливости просто не было. Видимо, бабы всегда одинаковы, что домохозяйки, что подпольщицы - все у них замыкается на мужском пьянстве. Или это мужики всегда одинаковые, у тех и у других? А стихи? Спрашивается, кому она там, в Новосибирске, отдаваться за деньги собралась? Может, тому самому замдеку? А что, это мысль - молодой, козлящий замдек переводит ее в Питер, а взамен она споет ему глубокое караоке наедине.
  "Надо будет ей устроить в следующем письме сцену поросячьей ревности", - решил я, но писать ничего сегодня не стал.
  Кроме Сашиного в ящике было еще одно письмо. Уже когда прочел сабж, я понял, чем сегодня займу вечер.
  
  
  День Кота
  
  Существует множество способов создания у клиента эффекта собственной избранности: художественный, эстетический, интеллектуальный, ну и, конечно же, социально-экономический. Непревзойденным мастером эмуляции последнего был мой старинный приятель Антон Марфен, который в столичных тусах был известен как Тоша Фен.
  Кличка "Фен" получилась вследствие многократного повторения им того, что его фамилия не МарфИн, а МарфЕн, на всякого рода перекличках. Позднее к ней добавилось уничижительно ласкательное - Тоша.
  Я познакомился с ним еще в институте - он учился в параллельной группе. Обычно я плохо схожусь с людьми, но с Тошей мы иррационально быстро нашли общий язык. Вероятно, определенные посылки к этому давало то, что мы с ним родились в один день и были примерно одного роста. Я подпустил его к себе настолько близко, что он оказался практически единственным, посвященным в тайну моего графоманства.
  В институте Тоша всегда выделялся из толпы апатичных ко всему одногрупников своей просто фонтанирующей через край энергией. В числе его многочисленных талантов особенно выделялись удивительная способность убеждать людей в собственной правоте и умение непонятно где зарабатывать совсем не студенческие деньги. Наверняка, из него вышел бы прекрасный мошенник, если бы он решил свернуть на кривую дорожку.
  Как и у всех, имеющих претензию чего-то достичь в жизни, у Тоши был свой кумир. Он открыто преклонялся перед стариной Хёфнером - образ богатого мужчины в возрасте в окружении все время разных молодых красоток был пределом Тошиных мечтаний.
  - Я хочу, чтобы ко времени заслуженного отдыха мне всегда было на что положить руку, - любил повторять он.
  Большие дела начались, когда курсе на четвертом, он познакомился с одним московским бизнесменом из ранних, которому уже некуда было девать деньги. Историю знакомства со спонсором Тоша рассказал мне как-то по очень большой пьяни, и, хотя, от нее несло колоритом золотых шестидесятых, не было повода сомневаться в ее подлинности - слишком хорошо я знал и Тошу и его могущественного благодетеля.
  Все случилось в сортире печально известного всей Москве клуба "Грехъ", находившегося тогда недалеко от метро "Таганская". Дело было так. Как-то раз, уже изрядно наевшийся Тоша, обнаружил в одной из туалетных кабинок невменяемую девицу, на которой из одежды был только черный, украшенный сатанинскими крестами лифчик, и невысокого парня с длинными волосами, делавшего отчаянные попытки вернуть утраченную эрекцию.
  - Помочь? - спросил Тоша, накрытый порывом пьяной мужской солидарности.
  Парень посмотрел на него снизу вверх несчастными бездонными глазами.
  - Сделайте одолжение, - сказал он и, покачиваясь, вышел из кабинки.
  Тоша, преисполненный высоким чувством исполняемого долга, энергично расправился с сатанисткой, которая не издала ни единого звука за время акта взаимопомощи.
  После этого, будущий спонсор в знак благодарности угостил Тошу пивом и пригласил к себе домой гудеть дальше. Там выяснилось, что парня зовут Леня Лихдт, занимается он практически всем, что можно продать, и что все это ему уже до чертиков надоело. Денег у Лени на тот момент было просто неприлично много. Тут-то Тоша и предложил ему свою подкупающую своей новизной идею.
  - Как когда-то Саддам Хусейн, подражая Сталину, начал карьеру с политического убийства, так и я, подражая Хёфнеру, решил начать свою карьеру с выпуска мужского журнала, - рассказывал об этом событии Тоша.
  Леня согласился на удивление легко.
  Когда все денежные и технические проблемы были улажены, и оставалось только придумать название, возникла одна труднопреодолимая проблема. Как большой друг животных, и в память о любимом издании детства, Тоша сначала хотел назвать свое детище "Юный Натурал". Дегенеративная прямота названия, которая и должна была, по Тошиним понятиям, привлекать юных натуралов, вызвала почти физическое отвращение у Лени. Он заявил, что во всем, что делается на его деньги, должен чувствоваться стиль, особенно в названии проекта. По его мнению, к приобретению такого рода изданий юных натуралов побуждает именно потребность копирования пропагандируемого на их страницах стиля, а не обилие голых грудей и задниц различного калибра. И хотя Тоша не был с этим согласен, ему пришлось срочно обратиться к классике.
  - Как по-русски будет playboy? - как-то спросил он, когда заехал ко мне на чай с коньяком, - только чтобы передавало самый смысл.
  - Повеса, бабник, ходок, волокита, котяра и еще этот, мачо, - совершенно серьезно ответил я.
  - Да, мачо, это пять, очень по-русски. А вот котяра, пожалуй, пойдет. Только не котяра, а кот. Конечно же, кот! - закричал он, - гениально! А потом серьезно добавил, - первый настоящий русский мужской журнал "КОТ", звучит мерзко, но стильно. Лене понравится.
  Лене действительно понравилось, и дальше все было просто. Тоша развел нескольких знакомых проституток на съемки в пикантных позах за возможность рекламировать свою доступную красоту на страницах журнала, мне же пришлось перевести и творчески переработать пару коротких рассказов эротического содержания из одного американского порножурнала. Сам Тоша оставил за собой право заполнять одну страницу в колонке "Кошачья философия", разумеется, с моей редакцией. И дело пошло.
  Увлекательная издательская деятельность длилась не долго - наш первый блин оказался клином. После выхода третьего номера "Кота" Леня прикрыл эту не выдерживающую никакой критики порномурзилку, но бесценный опыт пробивания языком железобетонных препятствий был получен. Безвременная кончина "Кота" никак не повлияла на отношения Тоши со спонсором. Потом было еще несколько подобных безнадежных проектов, пока, наконец, Тоша не успокоился на клубном бизнесе. Свое первое детище он наперекор суеверному страху назвал в честь мертворожденного первенца. Платил за все, понятное дело, все тот же Леня.
  К удивлению многих, проект оказался на редкость удачен. По авторитетному (и, вероятно, купленному Леней) мнению московских таблоидов, нынешнее Тошино предприятие плотно сидело в первой десятке универсальных столичных сжигателей жизни. А этим вечером как раз отмечалась пятая годовщина восшествия заведения на московский клубный небосвод, или "День Кота".
  
  Когда я подошел к "Коту", около входа уже была небольшая очередь из желающих. На воротах стоял громадный, абсолютно лысый секьюрити, голова которого со спины напоминала хорошо обсосанный кабачок. Своими действиями он претворял в жизнь программы face control и dress code по отношению к потенциальным посетителям. Проще говоря, не пускал внутрь тех, кто ему не нравился.
  Глядя на это действо, мне вспомнились наши училки, дежурившие у входа в спортзал, где проходили школьные дискотеки. Их задачей было не пускать внутрь сильно накрашенных девиц и еще тех, которые имели наглость прийти на дискотеку в джинсах. Видимо, смена идеологии никак не влияет на наличие живого турникета на входе, лишь меняются на противоположные правила прохода.
  Очередь двигалась медленно. Впереди меня стоял высокий парень в камуфляжных шортах по колено, короткой куртке "Аляска", и индейском головном уборе из перьев. Его длинные рыжие волосы a-la Simply Red плавно переходили в мех на воротнике "Аляски", а ноги заканчивались высокими армейскими ботинками. Чем дольше я рассматривал этого ортодоксального пижона, тем больше укреплялось моя уверенность в том, что в клуб меня сегодня не пустят.
  Когда подошла моя очередь, я сразу сказал, к кому именно пришел, и меня вежливо направили к служебному входу, который оказался больше похож на вход в какой-нибудь склад, чем в модный клуб. Не успел я постучать, как железная дверь распахнулась и мне навстречу вышла очень высокая блондинка в мини юбке и обтягивающей пышный бюст ярко желтой майке. На груди у секс-бомбы красовалась надпись: "Big tits don"t always mean big fun, kids". Когда блондинка осталась у меня за спиной, я непроизвольно обернулся, и как любой нормальный мужик проводил ее раскачивающуюся задницу долгим вдумчивым взглядом.
  - Лучшая баба - это трансвестит. И сиськи есть, и поговорить есть о чем. Интересует, мужчина?
  В дверном проеме стоял странный господин в меховой маске кота, костюме и белых перчатках, поверх которых были наклеены накладные ногти черного цвета.
  - Товарищу Холодному - человеку и паровозу, - сказал человек в маске Тошиным голосом и поднял правую руку в пионерском приветствии.
  - Ты чего, меня у двери поджидал, что ли? - ответил я, справившись с небольшим испугом.
  - Да нет, провожал товарища, - Тоша снял маску и вытер лицо платком - жарко в ней, как в противогазе.
  - И давно у тебя такие товарищи?
  - Один раз - не контрабас. Шучу. Это бизнес, старик. Ничего личного. А тебя, что, Дарвин не пустил?
  - Кто?
  - Охранник. Я был уверен, что пустит.
  - А почему Дарвин?
  - Искусственный отбор.
  - Тогда уж, Мичурин.
  - Мичурин? Мичурин - это пять! Ладно, пойдем, - он хлопнул меня по плечу.
  Тоша находился в приподнятом настроении - от него здорово попахивало коньяком. Выглядел он шикарно. На нем был длинный бордовый пиджак с черными бархатными лацканами, весьма похожий на всемирно известную пижаму его кумира. Носить оригинал ему, видимо, не давала боязнь быть уличенным в провинциальном жлобстве. Как многие приезжие, Тоша очень стыдился своего нестоличного происхождения, до сих пор не научившись делать из этого культа, подобно некоторым модным дизайнерам.
  Мы с ним поднялись по ажурной винтовой лестнице на второй этаж, где располагались места VIP для крутых и SUPER VIP (местное изобретение) для своих. Мы сели в SUPERе. Наш столик находился на балконе и несколько нависал над танцполом. Я уселся на мягкий зеленый диванчик и огляделся вокруг.
  - Если попал в новое место, не верти головой, и тогда никто не поймет, что ты здесь первый раз, - сказал Тоша и плюхнулся напротив меня.
  Черт его знает откуда, в его голосе взялся командно-назидательный оттенок, которого раньше не было. Я хотел сказать, что мне обычно наплевать на мнение окружающих, но вместо этого в знак согласия покивал головой.
  В это время мимо нас прошли, взявшись за руки, двое невысоких импозантных мужчин. Даже в клубном полумраке было видно, что один раза в два с половиной старше второго.
  - В дикой природе на каждого мальчика в свитере "в облипочку" обязательно найдется старший товарищ с седой грудью, - сказал я, копируя голос Николая Николаевича Дроздова.
  Тоша криво усмехнулся:
  - Да ты, батенька, оказывается гомофоб.
  Я только пожал плечами. В этот момент за соседний от нас столик сели два человека совершенно неопределенного пола, одетые во все unisex.
  - А как тебе эти? - спросил Тоша. - Даже и не знаю, как их правильно назвать.
  - Боюсь, они и сами уже забыли. А для обращения к ним еще от Советского Союза осталось замечательное словечко - "товарищ".
  - Да нет, брат, это блондинки, которые предпочитают блондинок.
  Я повнимательнее присмотрелся к "товарищам" и обнаружил, что они оба женского пола.
  - Раньше девушек лишали невинности их шустрые одноклассники или на худой конец однокурсники, - сказал Тоша, глубоко откидываясь в свое кресло, - а сейчас особым шиком считается потеря невинности посредством подружки и палочки-выручалочки. Я не против, мне даже не жалко, на мой век хватит.
   - А я читал, - решил я развить тему, хотя ничего подобного не читал, - что сейчас вообще происходит повсеместный размен male/female символами. Высокий дамский каблучок-шпилька может запросто позиционироваться как фаллический символ...
  - А-а-а, - Тоша махнул рукой, - забей, Жорж, давай лучше выпьем, - и поднял указательный палец верх.
  Еще когда мы только зашли сюда, я заметил, что по залу от столика к столику очень резво курсируют официантки в забавной униформе, которая состоит из мохнатых трусиков, бюстгальтеров и маленьких перчаток без пальцев. К трусикам сзади были приделаны довольно пикантные кошачьи хвосты средней пушистости. Завершали композицию, каким-то образом закрепленные на голове ушки, тоже мохнатые. У каждой девушки этот своеобразный гарнитур был своего определенного цвета.
  - Что будете пить? - промурлыкала подошедшая к нашему столику рыжая "киска".
  Вблизи девушка оказалась весьма симпатичной и даже без этого маскарада похожей на кошку.
  - Что-нибудь мощное - сказал я и удивился собственным словам.
  - Так, сейчас. Из мощного у нас есть, пожалуйста: "Ни шагу назад", "Сайгон в огне", "Восточный Фронт", "Три Сталинских удара"...
  - Вот, давайте это.
  - Хорошо. Что-нибудь еще?
  - Нет, пока все, спасибо.
  - Мне как обычно, - сказал Тоша, не глядя на девушку.
  Киска повернулась, чтобы уйти, изящно вильнув своим рыжим хвостом прямо у меня перед носом. Я сделал над собой некоторое усилие, чтобы не схватить его рукой.
  - Да, это проблема, старик - грустно сказал Тоша, прочитав мои нехитрые мысли, - в ателье только и делают, что хвосты к трусам пришивают. Но каков концепт, а?
  - Что-то они мне напоминают. Кстати, а кто дизайнер, часом не Юдашкин?
  - Набалдашкин... это все я, лично, можно сказать. В соавторстве конечно. Кстати, Юдашкин один раз здесь был, и ему понравилось.
  - Поздравляю.
  Заказ принесли фантастически быстро. Киска оставила на столе высокий стакан, заполненный тремя слоями красной жидкости разной насыщенности для меня, и пузатую рюмку коньяку для Тоши. Уходя, она опять вильнула хвостом у меня перед носом.
  - Это она с тобой заигрывает, - сказал Тоша, - давай, за встречу. Залпом.
  - Вздрогнем.
  Три огненных удара в исполнении отца народов с нарастающей силой обожгли меня от глотки и до желудка. Первые несколько секунд после мне казалось, что если я сейчас дыхну на горящую зажигалку, от которой в этот момент прикуривал Тоша, то спалю весь этот VIP-сарай к чертовой матери. Затем пришло приятное жжение в середине туловища, и всего меня изнутри заполнило чувство иррациональной радости, которое в народе называется емким словом "захорошело".
  - Жить стало лучше? - спросил Тоша.
  - Жить стало веселее, - ответил я после некоторой паузы.
  - Ты же просил мощное. - Тоша повертел в руке зажигалку. - Что нового в мире фантазий?
  И я вкратце рассказал о том, что произошло со мной в прошедшие сутки, не забыв про странный сон. Тоша слушал очень внимательно и не перебивал. Скорее всего, этой своей внимательностью к чужому бреду, он и заслуживал расположение других людей.
  - В принципе, я не вижу ничего невозможного в данном эпизоде. Он спокойно мог приплыть по системе рек и озер с Кубы на Волгу. На катере точно Pillar было написано?
  - Точно.
  - Тогда, это сто пудов Хэм.
  - Сам знаю, что Хэм, но вот что все это значит, хотелось бы мне знать.
  - Брось, Жорж. Это ничего не значит.
  - Так не бывает, все имеет смысл. Вот скажи не думавши, как бы ты расшифровал WB?
  - Whisky Bar, - быстро ответил Тоша.
  - Кто про что. А еще?
  - Еще - Warner Brothers, Wonderful Body, White & Black. Да все, что угодно.
  Своим трезвым прагматичным умом Тоша разгромил все мои надежды на быстрое раскрытие тайны вчерашнего пьяного сна.
  - Ты прав, все, что угодно. А как дела на профессиональном фронте? - скорее из вежливости, чем из интереса спросил я.
  - О! Старик, все клево. Мы новый клуб открыли - "Пепелац Циолковского", не слыхал? - "Мы" означало, что спонсором мероприятия опять таки был Леня.
  - Это, который в музее космонавтики на ВДНХ?
  - Он самый. Сходи как-нибудь, там отдельные кабинеты в спускаемых аппаратах - это я придумал, - он гордо выпустил струю дыма вверх, - народ просто визжит от радости.
  - Представляю.
  Я действительно представил себе, как мы с Тошей сидим в спускаемом аппарате в скафандрах и пьем пиво. Нам тесно, но мы не жалуемся.
  - Ключ на старт! - говорит Тоша и специальной космической открывалкой откупоривает очередную бутылку.
  - Поехали! - отвечаю я, отхлебывая из горлышка.
  Мы улыбаемся. К нам в иллюминатор периодически заглядывают очаровательные официантки в гермошлемах и полупрозрачных летных комбинезонах...
  - Жорж, ты отдыхай, а мне работать пора. Я тебе кого-нибудь пришлю для компании, - совершенно неожиданно прервал ход моих мыслей Тоша и, пожав мне руку, скрылся за какой-то дверью.
  Я почувствовал себя неловко. Разговор с Тошей не получился. Раньше у нас всегда находились темы для общения, а теперь мне казалось, что он говорил со мной на автомате, а думал о чем-то своем. Возможно, причина заключалась в том, что мы с ним окончательно разошлись по разным социальным группам, но никак не решались в этом друг другу признаться. Мне стало грустно и захотелось выпить еще.
  Тем временем на сцене появилась поющая реклама пластической хирургии - модный украинский бабс-бэнд "Интим не предлагать" (через хгэ). Скорее всего, в названии женского коллектива не было никакого намека на добродетель грудастых красоток, просто констатировался факт, что одно предложение они уже приняли, а все другие им пока не интересны. Я вспомнил их последний клип, где малоросских красавиц под задорную музыку обливали водой, а они стыдливо прикрывали руками свои стратегически важные места, но так, что внимательному зрителю удавалось рассмотреть почти все.
  С моего места открывался прекрасный вид на сцену, где три очень сильно отличающихся от своих телевизионных аналогов девушки в весьма скромных с точки зрения расхода материала костюмах делали вид, что поют. Очевидно специально написанная к случаю песня (мелодия которой подозрительно напоминала один из бессмертных хитов группы "Браво"), исполнялась девушками со столь любимыми нашим народом деревенскими подвываниями и ритуальными притоптываниями. Как это обычно бывает в отечественных хитах, художественный уровень текста был таков, что его мог бы спокойно написать либо слабоуспевающий школьник, либо, в крайнем случае, его родители-алкоголики. Мне запомнился только припев:
  
  Московский Кот, ты врун и мот,
  Любитель женщин и банкнот,
  Возьмет любую в оборот,
  Московский Кот...
  
  Вдруг между полуголых девиц в луче прожектора появился сам Тоша в той самой маске, в которой меня встретил. Под одобрительные крики публики он начал довольно лихо отплясывать только одному ему известный танец и периодически хватать участниц коллектива за задницы. Девушки не отставали от солиста и тоже вели себя весьма раскованно. Крайняя слева - черненькая и самая маленькая извивалась особенно резво, используя стойку микрофона в качестве стриптизного шеста. Глядя на нее, у меня родился каламбур: Гибкая, компактная - женщина развратная... Я хотел было его записать, но не нашел на чем.
  В это время на сцене Тоша с девушками стали плясать канкан. В этой ипостаси он был столь же убедителен, что и фрик-Борис в своих элекционных па, хотя у последнего в отличие от Тоши все-таки была разумная мотивация так позориться. Только в динамике танца стало заметно, что с момента нашей последней встречи Тоша раздобрел просто до неприличия. Глядя на все это великолепие, меня начали посещать недобрые мысли о собственном весе, и я отвлекся от представления.
  - Жорж, это вы? - спросила появившаяся ниоткуда девушка в ярко синем платье.
  - Жорж, это мы, - ответил я и почему-то подумал, что меня сейчас попросят из заведения.
  - Тоша прислал меня, вас развлечь. Меня зовут Лера. Я приличная девушка, - сказала она и села напротив меня.
  - Меня зовут Жорж, я ... плохой мальчик, - сказал я, и мой взгляд как-то сам собой закатился в ее декольте.
  Девушка улыбнулась. У нее было круглое, слегка скуластое лицо и хитрые глаза. Мне показалось, что я уже ее где-то видел, но я никак не мог вспомнить где.
  - Я снималась в рекламе.
  - Почему вы это сказали?
  - Вы меня так разглядываете, как будто пытаетесь вспомнить.
  - Точно, - в этот момент меня осенило, - пиво "Ценное"?
  - Хочешь, я угадаю, сколько тебе лет? - томно сказала она свою рекламную реплику и засмеялась. - Давайте лучше на "ты".
  - Давайте, в смысле давай. Так сколько же мне лет? - девушка положительно начинала мне нравиться.
  - Это просто. Двадцать девять. Вы же с Тошей ровесники. Он мне рассказал.
  - Да, действительно просто. А что он вам, в смысле тебе, про меня еще наплел?
  - То, что ты пишешь.
  - Это не совсем так. Точнее совсем не так. Я уже давно не пишу.
  - Что, творческий кризис?
  - Творческий кризис, Лера, бывает только при наличии творчества, а в моих произведениях его-то, как раз и не было, - довольно резко сказал я, и перевел взгляд с собеседницы обратно на эстраду. Мне вдруг стало грустно от того, как я публично распял то, чем я так дорожил, и что, как мне казалось, еще недавно отличало меня от других.
  - Не обижайся, Жорж. Вообще-то я читала кое-что из твоих вещей, мне Тоша давал.
  - Предатель.
  - А чего ты так боишься признаться в том, что это именно ты написал? Я бы, наверное, орала бы на каждом углу, что я писательница. По-моему, это здорово.
  - Когда пишешь, действительно здорово.
  - Похоже, я тебя за живое задела. Будет тебе, не грусти. Мне, между прочим, "Треугольник Касабланки" очень понравился, только я не поняла, причем там Касабланка, действие вроде у нас происходит.
  - Был такой старый фильм с Хэмфри Боггартом и Ингрид Бергман.
  - Не смотрела. Я старые фильмы не люблю, а черно-белые вообще терпеть не могу.
  - Это почему?
  - Не знаю, не люблю и все. Они там как будто неживые все, как мертвецы какие-то. Я люблю, чтобы все ярко было, чтобы все были красивые...
  - И про любовь.
  - Да, и про любовь. Вам, мужикам, этого не понять.
  - Отчего же не понять. Касабланка, кстати, как раз про любовь.
  Лера пожала плечами и улыбнулась, чуть-чуть наклонив голову на бок. Я подумал, что этим универсальным жестом красивая женщина может ответить на любой вопрос или просто перевести разговор на другую тему.
  - А можно глупый вопрос? - спросил я для поддержания разговора.
  - Говорят, не бывает глупых вопросов.
  - Бывает. Вот, например: чем ты занимаешься?
  - Всем. Я учусь вправлять людям мозги и иногда торгую своим лицом. А еще работаю на Тошу, я его заместитель по борьбе с клиентами.
  - В смысле, как сейчас?
  - Не совсем. Вообще, я помогаю ему общаться с разными кексами, а иногда и с самим собой.
  - Только общаться?
  - Фу, Жорж, что за намеки, - сказала она с напускной серьезностью, - все прилично. Тем более, я Тошу не интересую - я, так скажем, не его тип. - Она внимательно на меня посмотрела. - Может, тебе нужна девушка? Если да, ты только скажи, вон там их целый взвод, - она показала соломинкой в сторону бара.
  - Да нет, это я так, - мне стало немного неловко от ее прямоты.
  - Проехали. С меня тоже глупый вопрос.
  - Валяй.
  - Ты, конечно, извини, но меня очень интересует, с чего нормальные люди начинают писать книги. Серьезно. Из-за денег? Или мир перевернуть хотят своими виршами? Скажи, только честно, зачем ты вообще пишешь, в смысле писал?
  Вопрос поставил меня в тупик. Я уже хотел обстоятельно рассказать как я и зачем я начал писать, но сказал почему-то совсем другое.
  - Знаешь ли, так же, как актер из какого-нибудь малобюджетного космического сериала становится лысеющим пассивным гомосексуалистом после того, как снимает с себя старый пластиковый скафандр, так и плохой писатель, возвращаясь из мира своих больных фантазий, попадает в свое обычное естество импотента и пивного алкоголика. Так вот, чтобы хотя бы на время побыть спасителем галактики, можно и помарать бумагу. Это помогает.
  Лера посмотрела на меня странным долгим взглядом.
  - Давай-ка, лучше выпьем.
  - Давай.
  Тут я обнаружил, что выпить-то у меня и нечего, и в голову пришла, как мне тогда показалось, отличая мысль разбавить отца народов у меня внутри чем-нибудь немецким и я заказал литровую кружку "Туборга".
  Холодное пиво влилось в меня как Вермахт в свои лучшие годы сквозь Красную Армию. Мне стало намного легче сразу после нескольких глотков.
  - А вот скажи, Лера, - решил я продолжить свое маленькое исследование, - какие ассоциации тебе навевает аббревиатура WB?
  - Wild Boys , разумеется. А что?
  - Да нет, ничего. Сколько людей, столько мнений. А почему, например, не White Bear ?
  - Во-первых, Polar , а не White, а во-вторых, я в детстве болела Duran-Duran-ом.
  - Мне казалось, ты слишком молодая для Duran-Duran.
  - Правильно казалось. У меня есть старший брат, твоего возраста.
  - Понятно, - мне стало ясно, что говорить с ней больше не о чем.
  Я посмотрел по сторонам. Слева от нас расположилась шумная компания золотой молодежи. Видимо, они пришли, пока мы с Лерой общались.
  - Похоже, подтягиваются светские львицы со своими львами, - сказал я, и качнул головой в сторону этой тусы.
  - Знаешь, нет у нас ни львов, ни львиц. Максимум коты и кошки, - было видно, что она хотела еще добавить "драные", но удержалась.
  - В этом, кстати, наблюдается изящная корреляция с названием заведения, - попытался я пошутить.
  Лера одобрительно улыбнулась. Я подумал, что отсутствие у нее классической женской красоты компенсируется способностью, что называется "занимать кадр". Она просто сидела за столиком, но делала это очень профессионально, если, конечно, так можно сказать о сидении за столом, следствием чего, вероятно, являлось то, что взгляд оторвать от нее было очень сложно.
  - На самом деле, я очень невысокого мнения обо всей этой публике, - вдруг сказала Лера.
  - Я уже понял.
  - Вообще, я ничего не имею против жизнерадостных яппи. Даже уважаю их, просто так, ни за что. Но вот эти безыдейные снобы мне глубоко противны - дрейфуют по канализационным стокам мировой моды, как тушки с нулевой плавучестью.
  - Извини, не понял. Тебя раздражает их снобизм или безыдейность?
  - И то и другое. А что?
  - Да вот мне подумалось: если мода - это такая мини религия, а ее законодатель - минибог, маленький такой божок, то эти люди, - я показал большим пальцем в сторону обсуждаемых персонажей, - простые верующие. Так что, некоторая идейность тут все-таки наличествует.
  Лера немного наклонила голову и сдвинула брови, как мне показалось, в легкой задумчивости. Почему-то именно в таком положении ее лицо вдруг показалось мне безумно привлекательным. От неожиданности я икнул.
  - Не согласна, - почти нараспев сказала Лера и начала загибать пальчики на руке. - Во-первых, мода - все-таки макси-религия, если судить по числу верующих. Во-вторых, всеми ими движет простая, как мужские трусы страсть к самолюбованию. И, в-третьих, эти - не верующие, а служащие.
  Я не хотел с ней спорить. Мне уже было наплевать и на предмет разговора и на то, что Лера вначале слегка задела меня своими расспросами. Я, не отрываясь, смотрел на нее - проще говоря, пялился - и мне нравилось осознавать то, что это можно делать просто так, без последствий. Теперь я точно знал, чего хочу - вот эту девушку в синем платье и небольшим аккуратным декольте.
  А она еще что-то говорила о природе популярности, про то, что если вещь на короткое время становится модной под влиянием какого-нибудь субъективного фактора или события, то тогда можно сказать, что она квазимодна...
  "Квазимодна, - отозвалось у меня в голове, - бред какой-то. То ли я перебрал с пивом, то ли моя спутница с эпитетами".
  - Лера, а ты веришь в любовь с первого взгляда? - сказал я.
  Самая глупая фраза на свете нужна была для того, чтобы прервать Лерин монолог. Лера улыбнулась, как учительница начальных классов улыбается первоклашкам, и ответила:
  - Я верю в любовь с последнего взгляда.
  - Это как?
  - Это, когда прощаешься с человеком, смотришь ему в глаза, и сразу становится понятно, любишь ты его или нет, - и она грустно посмотрела мне прямо в глаза.
  И тут я понял, что мне пора домой. Может, Лера и не хотела сказать мне ничего обидного, но я обиделся. Обиделся так сильно, что неизвестно откуда взявшееся чувство детской неполноценности из-за неудавшегося разговора с девушкой заставило меня просто встать и уйти.
  Понятное дело, за мной никто не пошел.
  
  Довольно продолжительное время я бродил по темным московским улицам. Ужасы ночной Москвы пару раз проходили в нескольких метрах от меня, не тронув пальцем, и даже не спросив закурить. Идти было легко, мысли заплетались в забавные разноцветные клубки. Спать совершенно не хотелось.
  Вскоре стало прохладно. Я решил сделать кратковременную остановку в одном из многочисленных ночных кабаков, рассредоточенных вокруг улицы Покровка, и, проверив, на всякий случай наличность, направился в сторону большой светящейся надписи "Культурная революция", стилизованной под китайские иероглифы. Название заведения показалось мне непонятным и двусмысленным: я подумал, что значение этого словосочетания надо понимать не в смысле революции культа, то есть переворота ценностей, а как революцию, сделанную культурно, без стрельбы и немецких денег.
  У входа в кабак стоял человек с лицом отставного военного, одетый в яркий восточный халат и огромную чалму с павлиньим пером.
  - Сегодня уже поздно, - вежливо, но убедительно сказал человек с пером.
  - А завтра будет рано? - не думая, спросил я.
  Он внимательно осмотрел меня, коротко поклонился и, качнув пером, распахнул маленькие золотые двери в заведение.
  Внутри было даже темнее, чем на улице. Меня посадили за низкий столик у стены, на которой я разглядел восточный орнамент. Вместо стула подо мной оказалась внушительного размера плотная подушка с кисточками на углах, за которые можно было ухватиться в случае потери равновесия. Некоторое время я развлекал себя, дергая за них как будто за уши сказочного животного, но, вспомнив историю с кошачьими хвостами, перестал.
  Все освещение в зале состояло из маленьких лампочек на потолке, которые имитировали звездное небо, так что я мог видеть только парочку среднего возраста, которая сидела за соседним столиком, совсем рядом со мной.
  Выбирая некоторое время между тяжелой и легкой кавалерией, я заказал пиво. Минут через пять официантка, на которой из одежды, кажется, были только трусы и поднос, принесла заказ и попросила расплатиться сразу. Не обратив внимания на такое хамство, я без разговоров достал бумажник. Пиво оказалось противным, но холодным.
  - В настоящее время в так называемом московском искусстве, - вдруг услышал я голос справа, - преобладает такая удручающая тенденция, как культурная эксплуатация культуры. Проще говоря, узаконенный плагиат, - кое-где в зале послышались смешки. Оратор выдержал паузу и продолжил: - Видимо, в силу глубокого убеждения в выработанности всех возможных культурных пластов, эти модные художники развлекаются тем, что сталкивают различные культурные контексты в пределах отдельно взятой кухни, ванной, гостиной и так далее. По мне, так много ума не надо, чтобы повесить на кресло Людовика XV порты русского крестьянина из Архангельской губернии. Все это настолько же интересно, как сделать паззл из "Черного квадрата" Малевича (опять редкие смешки). И потом, сколько колоду не тасуй, новых карт в ней не прибавится.
  - Знаете ли, коллега, - ответил невидимому оратору голос откуда-то спереди, - если карт бесконечно много, то совершенно не обязательно делать новые, просто надо поискать, не завалилась ли куда-нибудь та, которую уже лет двести никто не видел, - высокий, слегка потявкивающий голос оппонента показался мне знакомым.
  - В том-то и дело, что не бесконечно, а совсем даже наоборот. Мне уже давно приелись эти эксперименты с гальванизацией трупов. Культуру надо делать здесь и сейчас, причем самостоятельно, - назидательно отреагировал голос справа.
  - Культура, коллега, эволюционирует, как и все остальное на земле, - вмешался в спор баритон слева, - обращения к прошлому, бесплодные попытки заглянуть в будущее, даже взгляды на благополучных соседей - все это маленькие этапы в ее развитии. Так скажем, что все, что ни делается, все в тему.
  Я молча слушал эту болтовню и не знал, как на все это реагировать. Происходящее вокруг было похоже на выездную сессию Ордена Воинствующих Эстетов, оригинальность которой заключалось в том, что все делалось почти в полной темноте. Оратор не видел, чем занимается аудитория, а аудитория не представляла себе, как выглядит оратор.
  "Это как смотреть телевизор из-под одеяла, - подумал я, - следует ввести такую практику в высших учебных заведениях. Посещаемость была бы стопроцентной".
  - ...возможно, я эгоист, но лично мне совершенно ясно - продолжительности жизни человека обычно не хватает, чтобы медленно эволюционировать вместе с этой самой культурой. Если хочешь быть в игре, то надо постоянно устраивать перевороты самому или, на худой конец, примазаться к тем, кто это умеет делать за деньги.
  - Я категорически не согласен с вами! - еще больше повысил голос справа. - То, что некоторые называют "хорошо оплаченным бунтом", культурной революцией не считается!
  - Весь вопрос состоит в том, что такое культурная революция, и где наше место в ней, - опять подал голос самый первый оратор, - мне кажется, что она есть не что иное, как следствие неуправляемого потока сознания какой-нибудь пьющей личности. Но, как только этим потоком начинают управлять (а управленцы, обычно, сами знаете кто), революция заканчивается - начинается бизнес. Так что бунт оплачивается задним числом, и бунтарю обычно ничего не достается.
  - А вы вообще знаете, откуда берется этот неуправляемый поток? - довольно резко парировал баритон.
  - А что плохого в наркоте? Мы здесь с вами тоже, между прочим, не чай пьем. Не надо ханжества, наркокультура существует, и, может быть, является самым откровенным выражением человеческого сознания через любую хреновину, которую только придумали люди. Просто у одних хватает смелости вмазаться, а у других нет.
  - Коллеги, будем придерживаться регламента. Прошу наполнить и принять, - послышался бас из глубины зала.
  Это, видимо, был местный председатель. Со всех сторон послышались знакомые булькающе - звякающие звуки, и довольное кряхтение. Я тоже поднял свою кружку и сделал большой глоток. На некоторое время в зале воцарилась тишина, если не считать обычного столового аккомпанемента.
  Я тоже задумался над тем, что же есть Настоящая Культурная Революция, и где я в этой революции. И тут мне снова стало страшно. Я так отчетливо, как это только возможно в пьяном виде, понял, что мне ни по возрасту, ни по чему остальному нет места в этой самой революции, поскольку перевернуть что-либо извне я был уже не в состоянии, и во мне самом переворачиваться тоже было нечему.
  - Есть такой фильм про быт обдолбанной британской гопоты - "Trainspotting ", - не унимался самый первый, - помните эпизод, когда Эван Макгрегар в самом грязном сортире Шотландии ныряет в унитаз и попадает в океанскую глубину? Вот это и есть наркокультура. Унитаз как окно в другой мир, понимаете? То, куда обычные люди совершают свои естественные отправления, для них является отправной точкой путешествия в себя. То есть все наоборот, как в зеркале.
  - Вот, что я вам скажу, коллега. Для наркомана отправной точкой путешествия в себя является то место, куда он в данный момент изволил ширнуться.
  - Давайте не будем отвлекаться, - сказал спокойный голос прямо за моей спиной, - хрен с ними, с наркоманами. Все равно к нам это не имеет никакого отношения. Как говориться, о покойниках либо хорошо, либо никак. Лучше разберемся с тем, что происходит без искусственного расширения сознания. Лично я считаю, что все революции происходят от лени. Ведь для того, чтобы что-то сделать в нашей области, надо вкалывать как бобик неопределенное количество времени безо всякой гарантии положительного результата, а вот чтобы все разрушить до основания ни ума, ни таланта иметь не надо. Горлопанить на порядок проще, чем работать, понимаете? Молодые бездельники - революционеры - это обычно ничего из себя не представляющие люди с большими амбициям. Поэтому я называю подобные вещи халтурной революцией. Все нужно делать профессионально.
  - И что вам даст этот профессионализм? Типовые, профессионально снятые фильмы, профессионально написанная музыка, картины, и все остальное. Массовая субкультура, вот что это такое. Шаг влево, шаг вправо - уже признаки дилетантства и непрофессионализма. В этих вот, установленных вами рамках, и гибнет авторская самобытность, - довольно резко сказал тявкающий.
  - Самобытность - это чаще всего драпировка нищеты и недоразвитости, - спокойно ответил голос сзади.
  - Да хватит вам спорить! - голос справа перешел на крик. - И так понятно, что все мы погибнем под напором массовой культуры, и нет смысла даже рыпаться. Если честно, мы с вами давно уже покойники. Нас просто нет в живых. Все по Марксу. Промышленное производство уничтожило производство кустарное. Чему тут удивляться.
  Призрак Маркса запущенный в зал несколько истеричным голосом справа являлся, скорее всего, следствием экономического образования оратора, или, что более вероятно, его комсомольского прошлого.
  - ...это была война, война миров, и мы ее с вами просрали!
  - Но ведь людям нравится! - раздался из темноты женский голос, - искусство же для народа, а он выбирает то, что ему надо. Спрос, так сказать, рождает! Я, как мать, голосую за массовую культуру.
  - Нет уж, голубушка, в мире давно не спрос рождает предложение, а наоборот, настойчивое предложение рождает спрос. Разве вы не знаете, что производители антивирусных программ сами пишут вирусы? - с усмешкой сказал голос сзади.
  - А пожарные дома не жгут?
  - Ну, не надо так буквально.
  - Свальный грех вся эта ваша массовая культура, - как сквозь зубы процедил тявкающий. - Силу нужно черпать в русской культуре, в православии, нашем былом величии. Единственное, что нас может спасти, это прошлое, без него ничего не получается. Духовность - вот наша единственная надежда, только ее мы можем противопоставить тупой американской машине. Мы живы, пока помним об особом русском пути в истории. Power of Russian spirit, величие русской души - вот, что определяет наше с вами место в мировой культуре, господа!
  - Простите, коллега, но, сдается мне, вы просто пытаетесь подвести идеологическую базу под собственную импотенцию, - прервал его голос сзади.
  - Что, простите?
  - То, что слышали. Нечего оправдывать неспособность выжить в современном мире загадочной русской душой, которой у вас, кстати, по этническим причинам быть не может.
  В помещении повисла гробовая тишина. Я понял, что сейчас идейная битва превратится в рукопашную, но участвовать в ней мне не хотелось.
  - Да, ты вообще знаешь, кто я такой? - голос тявкающего сорвался на визг, - у меня дед казаком был! Я тебе мразь, сейчас морду набью! Ну-ка, сволочь, покажись!
  - Попробуй, старое базло!
  В следующий момент я увидел перед собой довольно внушительный мужской силуэт с рогами на голове. Силуэт пер через столики прямо на меня. У меня не было уверенности в том, что все это время он наблюдал за происходящим через прибор ночного видения и обрушит свой гнев по правильному адресу, поэтому я вскочил и закрылся единственным подходящим предметом - подушкой, на которой сидел.
  Мой импровизированный щит первое время успешно амортизировал мощные боковые удары тявкающего; у меня не было ни сил, ни желания давать ему сдачи - я просто хотел остаться целым и поскорее убраться отсюда. После нескольких секунд спарринга к нам присоединились другие эстеты, и диспут превратился в беспорядочную возню в темноте.
  
  Ковбойская шляпа с загнутыми вверх полями, которую в темноте я принял за рога на голове тявкающего, медленно катилась по проезжей части в сторону центра. Человек с пером громкими криками "Отставить!" и "Отбой, козлы!", безуспешно пытался прекратить вяловатый Mortal Combat в исполнении пьяных ночных культурологов, который развернулся напротив входа в "Культурную революцию".
  Всего в драке участвовало около шести человек с обеих сторон, среди которых были две дамы за сорок, одетые в короткие платья a-la "ревущие двадцатые" и шляпки-таблетки. Из дерущихся мне удалось опознать только тявкающего по росту и широкой спине. Вероятно то, что он яростно мутузил невысокого молодого человека в синей олимпийке, означало, что избиваемый был "голосом сзади".
  Я наблюдал за происходящим с другой стороны Покровки, куда отбежал сразу после того, как меня буквально выпихнули из кабака на улицу. Через некоторое время смотреть на безобразную потасовку немолодых пьяных людей стало скучно, и я направился вниз по улице в поисках очередного ночного причала.
  Шляпа тявкающего была обнаружена мной у первого же перекрестка, на решетке сливного коллектора. Я немедленно подобрал трофей, и надел его на голову.
  
  Следующей остановкой оказалась какая-то круглосуточная пиццерия, название которой мне не запомнилось. Устало приземлившись за столик у окна, я опять заказал пиво.
  Мое отражение в стекле, приветствуя меня, подняло бутылку Левен Брау. Я сделал тоже самое. В голову, несмотря на изрядную дозу выпитого, полезли недобрые мысли. Именно в такие моменты я обычно вспоминал, что самая интересная часть жизни уже пролетела, как хороший фильм, который никогда не будут повторять. И нет уже молодости, осталась только надежда на вторую серию, которая по всем законам жанра должна быть хуже первой. А в том, что третьей не будет, я всегда был уверен на все сто процентов.
  Вероятнее всего, каждый уже не очень молодой человек, который так и не решил для себя, что же ему все-таки надо от жизни, периодически впадает в минутную панику, замешанную на понимании быстротечности времени. Раньше со мной такое случалось довольно часто, правда, в молодости эти приступы были ярче, но и проходили гораздо быстрее - у молодых голова полна иллюзий, которые без труда вытесняют все пораженческие настроения. Теперь же позерское юношеское отчаяние сменил самый настоящий взрослый страх.
  Мужчина и женщина за соседним столиком, которые до этого момента сидели молча, вдруг стали негромко ругаться. Женщина, которая была явно моложе, упрекала мужчину в недостатке внимания к себе и еще бог знает в чем. Мужик, уже основательно поддатый, виновато кивал седой головой, а потом сделал неуклюжую попытку обнять свою спутницу за талию.
  - Оставь меня, старый гоблин, - томно сказала женщина, освобождаясь от захвата, - сегодня я поеду домой.
  После этих слов она широкой походкой пошла в дамский клозет. Оставшись один, мужик выпил залпом остатки водки и уставился в себя мутным и беспросветно грустным взглядом.
  Мне стало еще страшнее. Я подумал, что я в скором времени буду такой же отвергаемый старикан, как этот несчастный алкаш.
  Нужно было срочно выйти на воздух.
  На улице уже светало. Дышалось невероятно легко - воздух был сырым и холодным, даже с намеком на загородную чистоту. Возле метро "Китай-город" я свернул направо, потом по Мясницкой, не спеша, добрел до "Тургеневской", и двинулся дальше к Ярославскому вокзалу. По дороге мне не встретилось ни единой души, даже бомжа - в эти пограничные часы московские совы уже расползлись по домам из клубов и кабаков, а жаворонки еще спали.
  Когда большая часть пути была уже позади, у меня начали проявляться первые признаки отходняка. Сто лет я уже не устраивал "всенощных", и чувствовал себя очень уставшим, поэтому, чтобы нормально добраться до дома, надо было еще разок заправиться пивом.
  Я как раз заливал в себя предположительно последнюю на сегодня бутылку, стоя около Казанского вокзала, как из сероватой мглы материализовались два трудных подростка в милицейской форме. Без лишних разговоров они отобрали у меня все последние деньги, которых, на счастье, осталось совсем немного - видимо, в фонд борьбы с терроризмом. После этого, воровато оглядевшись по сторонам, подростки исчезли в подземном переходе.
  Я был благодарен борцам с терроризмом за то, что они оставили мне пиво, и совсем не обиделся за грабеж. В этом даже просматривались определенные правила - проходя очередной уровень, бонус обычно растрачивается. Теперь мне предстояло преодолеть последнее препятствие на пути домой - Площадь Трех Вокзалов.
  Я огляделся вокруг. Прямо передо мной, словно ничейная земля, лежала улица Краснопрудная. Напротив напыщенной азиатчины Казанского вокзала и бастиона универмага "Московский" торчала недоделанная европеоидность Ленинградского и квазиславянщина Ярославского. Венчал всю эту нелепицу минарет гостиницы "Ленинградская". В неясной рассветной сюрности подземные переходы стали похожи на минные галереи, а ограда трамвайных путей на проволочные заграждения. Кажется, вдалеке была слышна канонада приближающейся грозы.
  - К-кругом война, - сказал я и медленно пошел на первую электричку из Москвы.
  
  
  Группа Экстремального Счастья
  
  Сквозь похмельное забытье я слышал, что по радио обещали рассказать, на какой модели Ауди ездил Антонио Гауди, и каковы были отношения его повара и Педро Альмадовара.
  - Все, - сказал бомбила, - приехали.
  Я сделал над собой чудовищное усилие и вылез из машины в безвоздушное пространство рабочего дня.
  К моменту моего эффектного появления в офисе "малый совнарком" был уже в сборе. Во главе стола в своем черном кожаном кресле восседал генеральный директор - Миша Торсуев (он же Миша Генеральный), справа от него ел булочку коммерческий директор - Миша Зубрицкий (он же Миша Коммерческий), а слева качался на стуле так называемый технический директор - Рома Хапилов, партийной клички не имеющий. Завершала композицию секретарша Алла, застывшая за левым плечом генерального с глупо-враждебным выражением своего сильно накрашенного личика.
  - Что на этот раз? - с пропастью в голосе спросил Торсуев.
  - Я заболел.
  - Это понятно. Нетрудно догадаться, чем. У тебя совесть вообще есть? Сядь.
  Я сел. Торсуев поднялся из своего кресла во весь свой сташестидесятисанитиметровый рост и начал крушить мой череп утренней (скорее уже дневной) проповедью. Ее суть сводилась к тому, что если я еще раз приду на работу после двенадцати и с бодуна, то он меня, он меня...
  - ...я тебе зарплату вдвое сниму, понял?
  Ну, как не понять. Он всегда обещал "снять зарплату вдвое", но своих угроз еще ни разу не реализовал. Я был уверен, что это очередной разбор полетов вот-вот закончится, и я спокойно пойду на рабочее место возрождаться из пепла.
  Алла все еще стояла за плечом у Торсуева. Вместе они напоминали рабочего и колхозницу, которые на мгновение опустили затекшие руки.
  - Теперь, ваше слово, товарищ Мюнхгаузен, - наконец предоставил мне слово генеральный.
  - Виноват, исправлюсь, - тихо сказал я, - я, правда, вчера простудился и решил полечиться. Перестарался. Чего стряслось-то?
  - Он еще спрашивает. Ты вчера письмо макаронникам писал?
  - Можно и так сказать.
  - Значит так. Их не особенно убедило то, что ты им там наплел. А больше всего их не убедили японские имена в письме. Понял?
  Я кивнул.
  - Ты сейчас пойдешь, прочитаешь ответ и гениально напишешь новое письмо нашим итальянским товарищам. Только чтобы было мощно и аккуратно. Понял меня?
  - Да, понял я, понял. Разрешите выполнять?
  - Выполняй, алкаш хренов. Если еще раз...
  - Ухожу, ухожу, ухожу...
  Я плюхнулся в свое кресло и с грустью посмотрел в окно. Со стены дома напротив, с недавних пор ставшей огромным рекламным щитом, на меня с улыбкой смотрела моя вчерашняя знакомица, она же Лера, она же девушка в синем платье, подвигшая меня вчера на совершенно ненужные разговоры. Я не удивился, нет, давно уже я таким вещам не удивляюсь и никому не советую. Все ведь в нашей жизни друг с другом так связано и перевязано, что и уже непонятно, где же на самом деле причина, и где от нее следствие... И тут я вспомнил, на чем мы с ней вчера остановились, и опустил глаза. Стыдно... Как же часто мне бывает теперь стыдно от этих моих непонятных и непотребных пассажей при дамах... толи это я уже такой старый для общения с ними, толи дамы мне попадаются все молодые да ранние... Я робко поднял глаза на Леру и вдруг повеселел - она смотрела на меня с такой неправдоподобной для рекламного плаката добротой, что я мне стало ясно - она на меня не обиделась, а, может, даже наоборот, приняла мою выходку за странное свойство моей легкоранимой творческой натуры. Может, ей это даже понравилось...
  С трудом оторвав взгляд от окна, я заставил себя сосредоточиться на работе. На моем столе лежала распечатка письма итальянцев, от которого действительно пахло скандалом. Я медленно начал придумывать, как бы поизящнее послать их куда подальше и при этом наобещать золотые горы, чтобы они немного успокоились, и отстали от меня на ближайшую неделю-другую. Это было чертовски сложно, потому что у меня сильно болел мыслительный орган. Мысли не слушались и, словно блестящие рыбки в донельзя загаженном аквариуме, появляясь на секунду, мгновенно исчезали в мутной взвеси.
  - С бодуна лучше всего помогает крепкий чай, - сказала Алла, и поставила мне рядом с мышью дымящуюся кружку.
  - Спасибо, солнышко, - сказал я, испытав неожиданный прилив нежности к этой глупой женщине, - я не слышал, как ты подошла.
  - Пить меньше надо, во-первых, и никакое я тебе не солнышко, во-вторых. Меня генеральный послал проследить, чтобы ты тут не окочурился.
  - Виноват, забылся. А я-то уже решил, что я тебе небезразличен.
  - Сорок раз. Вообще, Холодный, я не представляю женщину, которой бы ты был небезразличен.
  Аллочка была явно не в духе. В хорошем настроении она называла всех мужчин пупсами или мопсами, а в плохом только по фамилии. Похоже, мистер Торсуев с утра успел вставить пистоны всему нашему небольшому, но дружному коллективу. Тем не менее, я решил развить начатую тему.
  - Это еще почему?
  - Потому что ты пьешь и у тебя дурацкая борода. Она тебе не идет.
  - Это все?
  - Нет не все. Еще, ты безобразно одеваешься и куришь всякую гадость. Про машину твою я вообще молчу.
  - Так, это понятно. Еще что?
  - А еще, - Алла набрала воздуха в легкие, - ты маньяк и постоянно пялишься женщинам на грудь. Нечего делать такие глаза. А мне заглядываешь в вырез на блузке, пользуясь своим ростом, - и она прикрыла ладонью указанное место, хотя она стояла, а я сидел.
  - Ясно. Значит, тебе был бы интересен мужчина, который не пьет и не курит, у которого не растет борода и роста такого, чтобы он не смог заглянуть женщине в декольте. Что, все вместе взятое, составляет школьника младших классов. Ужели это и есть твой идеал?
  - Да пошел, ты, - сказала Алла и скорчила недовольную гримасу, - со мной тебе все равно ничего не светит, алконавт поганый.
  - Я тебя тоже люблю, - ответил я и послал ей воздушный поцелуй.
  - Во! - и она показала мне фиг из своего маленького кулачка, - понял?
  - Понял, не дурак. Спасибо за чай, солнышко.
  Алла показала мне язык и быстро уцокала из комнаты. Я взглядом проводил до двери ее аккуратную попку и довольно откинулся на спинку кресла.
  Крепкий чай и перепалка с Аллой придали мне сил, и я быстро родил послание любимым итальянским фашистам. Некоторое время ушло на то, чтобы исправить ошибки, убрать лишние имена и некоторые предложения, которые не совсем подходили по смыслу.
  - Можешь ведь, если захочешь, - сказал Торсуев, прочитав текст, - отдай Алле, пусть отправит. Будем надеяться, что прокатит.
  У генерального было высшее техническое образование, и, как это часто бывает, он прекрасно читал по-английски, но абсолютно ничего не мог ни сказать, ни написать сам.
  - Не обижайся, Жорж, - сказал он, закуривая, - но ты меня тоже пойми. Если водка мешает работе...
  - ... брось ее на фиг, работу свою. Последний раз, Миш. Не знаю, что на меня нашло.
  - Ладно, иди, работай, - он помахал в мою сторону сигаретой, - там на тебе последний немецкий каталог висит.
  Я кивнул и пошел работать дальше. А что еще оставалось? Когда я проходил мимо стола Аллы, она посмотрела на меня поверх очков комично строгим взглядом. Я опять послал ей воздушный поцелуй. Она опять показала мне язык.
  На самом деле никто в компании не знал, с кем спит Алла. Ей никто никогда не звонил мужским голосом, никто не встречал после работы. Каждый из наших директоров подъезжал к ней минимум по разу, но все они были элегантно посланы еще на этапе артподготовки. Я опять подумал, не попробовать ли мне счастья с Аллой, но потом забросил эту мысль подальше.
  После обеда похмелье само собой куда-то исчезло, и все встало на свои обычные места. Начальство меня больше не доставало, немецкий каталог переводился быстро. На улице пошел дождь, и комната заполнилась приятным влажным воздухом.
  Где-то за час до конца рабочего дня к нам в офис пришел курьер, и принес небольшой конверт на мое имя. В конверте была кредитная карта какого-то Винд Банка. Минут через пятнадцать после этого мне в ящик свалилось письмо от Валерия:
  
  Здравствуйте, Георгий.
  Надеюсь, что карту уже доставили. Уверен, Вы умеете ей пользоваться.
  Мне все понравилось, только старайтесь отвечать в срок. Сумма остается прежней.
  Удачи.
  Валерий.
  P.S. Не пейте много.
  
  - Господи, и этот туда же! - не удержался и произнес я вслух.
  Только теперь до меня дошло, что я должен написать ответ на второе письмо чукчи-писателя, из чего следовало, что письмом этим мне придется заняться сегодня вечером дома. От мысли, что вечер мой будет испорчен, мне стало тоскливо, и только что прошедшая было, голова, опять заболела немилосердно. Я еще раз прочитал письмо Валерия и уже собирался отправить его в корзину, как мне бросилось в глаза вот то: обратный адрес на этот раз был другой - vaganov@windbank.ru. Первое письмо он прислал с адреса, зарегистрированного на какой-то бесплатной почтовке, вроде рамблера или яндекса, а теперь вот, не хухры-мухры, а целый windbank.
  Поиск информации в сети об этом банке ничего не дал, и я подумал, что, наверное, это какой-нибудь мелкий или недавно открывшийся банк, а Валерий, видимо, там служащий. По дороге домой, я зашел в ближайший банкомат и, смеха ради, распечатал баланс по счету. Там значилась именно та сумма, которую мне обещал Валерий. Снимать деньги я не стал.
  
  Дома все было, как обычно бывает у меня дома - в меру грязно и в меру уютно. Когда я вошел в квартиру, то, под воздействием бессознательного порыва, решил сначала убраться, а потом уже написать ответ Саше. Уборка, в результате которой образовалось четыре больших пакета с мусором и две коробки со старьем, заняла на удивление много времени, должно быть часа полтора, не меньше. После этого я занялся еще чем-то, кажется, разбирал бумаги в секретере, потом приготовил себе ужин и с удовольствием его слопал. Иными словами, всяческим образом я оттягивал момент написания письма. Когда же, наконец, я заставил себя сесть за компьютер, мне стало ясно, что опять абсолютно не представляю, о чем писать этой Саше. Единственное, что пришло в голову после еще одного прочтения ее письма, был детсадовский стишок советских времен: "У верблюда два горба, потому, что жизнь - борьба". Я посидел немного и напечатал: "Вдвое меньше у бобра, потому, что жизнь - игра", после чего иссяк окончательно.
  От собственного бессилия меня (как это уже бывало не раз) начало клонить к подушке, и в тот момент, когда я вместо компьютерного экрана уже видел наплывающие из ниоткуда непонятные светящиеся картинки, будто огромный жук, по столу с гудением запрыгал мой мобильный телефон. Я вздрогнул и открыл глаза.
  - Привет, Жор, ты где? - спросил из трубки изуродованный бульками голос соседа-пожарного.
  - Дома...
  - А... ну я зайду?
  - Ну, заходи.
  И через десять минут мы с ним уже ехали в моей машине, нагруженной каким-то хламом, к какой-то его сестре, на какой-то проспект Мира. На улице быстро темнело. Ярославское шоссе было почти пустое, и мы добрались до места меньше чем за полчаса.
  - Спасибо тебе огромное, выручил - тряс мою руку сосед-пожарный, - с машиной, понимаешь, беда. Может, зайдешь, посидим, откушаем? - Сосед громко щелкнул пальцем по горлу. - Я тебя с сестрой познакомлю.
  - Не, старик, я - пас. У меня до выходных мораторий.
  - Смотри, голова.
  Он еще разок потряс мою руку и мы, наконец, расстались. Когда я отъехал от его дома, то понял, что мне все равно никуда не убежать от этого дурацкого письма, если даже такие изощренные способы побега, как поездки с пожарным по вечерней Москве, не принесли желаемых результатов.
  Обратная дорога заняла чуть больше времени из-за мелкой аварии на Проспекте Мира. Когда я выехал за МКАД, было уже за полночь. Ярославское шоссе было совсем свободным, и шеренги проституток, сменивших на своих постах гастарбайтеров, без опаски выстраивались во весь крайний правый ряд.
  Я уже рулил по знакомым дворам, когда краем правого глаза увидел какую-то тень. В следующую секунду (я даже голову повернуть не успел!) что-то большое и тяжелое с жутким грохотом упало мне на капот. Я вжал педаль тормоза в пол, и меня сильно навалило на руль. Машина остановилась и заглохла.
  Убеждать себя в том, что ничего не случилось, было бессмысленно - на моем капоте лежал человек, который, как мне тогда показалось, был мертв. Я сидел неподвижно, держась обеими руками за руль, и смотрел прямо перед собой, туда, где лобовое стекло отделяло меня от чьей-то спины. Правая нога моя по-прежнему была на педали тормоза.
  Не знаю, сколько я так просидел - может, минуту, а, может, и больше. Человек на капоте все это время не двигался. Поднявшийся ветер стал развивать его длинные волосы, и до меня дошло, что я сбил женщину. От этого мне стало так плохо, что я чуть не потерял сознание. Я стал выбраться из машины только после того, как где-то вдали проехал грузовик - шум двигателя и свет фар несколько привели меня в чувство. Я вылез почему-то через пассажирскую дверь, аккуратно пошел и наклонился над.
  Крови, слава богу, нигде видно не было. Тело, одетое в джинсы и джинсовую куртку, лежало на капоте моей машины, согнувшись и поджав ноги; руки, наоборот были как-то несуразно распластаны; лицо закрывали длинные темные волосы. Я старался определить, дышит ли оно, но никаких признаков жизни визуально обнаружить не смог. Самым тяжелым оказалось дотронуться до него, чтобы прощупать пульс. Я отодвинул рукой волосы с лица и увидел небритую щеку, усы и чуть приоткрытый правый глаз.
  
  Он был очень худой, даже костлявый. Длинные патлы и песняровские усы, с одной стороны, усилили его сходство с Джорджем Харриссоном, а с другой сделали похожим на тех, навсегда застрявших в семидесятых, худых и патлатых мужиков, которых еще недавно было пруд-пруди в курортных городах. До полноты образа не хватало бронзового загара и золотой фиксы. Вообще, он изменился сильно: повзрослел, или, точнее, постарел.
  Вероятно, в результате пережитого шока удивления от внезапного появления именно Александра Колчина в моей жизни я не испытал. Если бы я встретил его при каких-нибудь других обстоятельствах, в метро, например, или в пивной, я бы удивился сильнее. В случившейся же ситуации мне даже доставило некоторое облегчение то, что зашибленный оказался знакомым. Да еще каким знакомым.
  После того, как я с третьего раза поставил машину у подъезда, зловещий мертвец Колчин непринужденно предложил мне прогуляться в ночь, а я так же запросто согласился.
  - Все было хорошо, пока меня в Питере почти насмерть не сшибла машина, - начал рассказывать Саня про свою жизнь, хотя я его об этом не просил. - Я месяц в больнице пролежал, а когда вышел, то у меня начались проблемы с головой. Крышу стало рвать, просто офигитительно.
  - В смысле?
  - В смысле: иду я, например, с работы, а навстречу пьяненький мужик. И я ни с того ни с сего отчетливо так вижу, как он час назад сидел за столиком, вижу, что именно он пил, к кому приставал, причем во всех подробностях. Оглядываюсь, а мужика уже нет, он давно ушел, а я все про него кино смотрю. Или, сел как-то на лавочку в парке, и тут к ней начинали собираться все, кто на ней раньше сидел, кто доски для нее стругал, кто в землю закапывал...
  - И чего?
  - Чего-чего, знаешь, какая толпа собралась? Мне так страшно стало, словами не передать. Убежал я оттуда, только пятки сверкали. Короче говоря, клинить меня начало, раза два в неделю минимум так вот заваливало. Народ постепенно от меня шарахаться начал. Все понятно, такое терпеть сложно. Потом с работы попросили...
  - А ко врачу ходил?
  - Ходил. Он мне какие-то колеса прописал, с которых меня реально столбнячило, я даже говорить-то мог с трудом. Не стал я их пить, короче. Я потом пару этих колес ему во время приема в чай подбросил. Пусть попробует, козел, чем людей травит.
  - А теперь как?
  - Да никак. Сначала до того было хреново, что под поезд хотел броситься. Он, правда, тоже глюком оказался, - Саня сделал робкую попытку улыбнуться, - а потом добрые люди посоветовали клин клином вышибать. Так сказать, превратить фобию в хобби. Вот я под машины и бросаюсь.
  - И что, помогает?
  - Ты знаешь, помогает, - он заметно оживился, - за целый год всего два раза накрывало, да и то по-детски. Опять же, материальная выгода, - он хитро прищурился, - не бойся, с тебя я денег не возьму.
  - Поздравляю. А то, что ты меня до смерти напугал, это как?
  - Важно не то, Жорж, что ты обделался легким испугом, - Саня посмотрел на меня профессорским взглядом, - важно, что ты обрадовался, когда понял, что я живой. Ты ведь обрадовался?
  - Ну, обрадовался.
  - Вот в этом весь фокус, старик. Я даже больше тебе скажу - это и называется счастье! Многие люди за всю жизнь подобного испытать не могут, так что ты, можно сказать, счастливчик.
  - Это называется "пронесло". Счастье - это совсем другое.
  - Да, и что же?
  - Это сложный вопрос, и у всех по-разному.
  - Ты не умничай, а скажи, только честно, ты когда-нибудь что-нибудь подобное испытывал?
  Я попытался вспомнить самые счастливые моменты детства, но никакого сильного впечатления на ум так и не пришло. Мое молчание Саня расценил как ответ отрицательный.
  - Что и требовалось доказать, - сказал он, - а все потому, что современный взрослый человек может легко обеспечить своему мозгу ощущение типа "черт, как хорошо!" довольно примитивными средствами, а вот "как же хорошо, господи..." только внезапным избавлением от смертельной опасности. Еще такое чувство можно испытать после хорошего случайного секса или на приходе, да и то не всегда. Поэтому я в постоянном выигрыше.
  - Получается, что ты меня осчастливил. Не знаю уж как теперь тебя благодарить.
  - Я тебя в первую очередь наказал, - совершенно серьезно сказал он.
  - Это еще за что?
  - А ты с какой скоростью ехал?
  - Километров двадцать, наверное.
  - А если подумать?
  - Может, тридцать.
  - Не тридцать, а сорок, это я тебе как специалист говорю. Если бы ехал быстрее, я бы под тебя не бросился - больше сорока уже стремно - а так как все произошло во дворе, то получается, что ты нарушил, а я тебя наказал, - Саня закурил сигарету, предварительно отломав фильтр, - вообще, чтобы отучить нормального человека что-то нарушать, обычно достаточно его как следует напугать. Есть, правда, идиоты с подозрительной сексуальной ориентацией, которые на "девятках" ездят, но этих только могила исправит.
  Мне стало окончательно непонятно, что же он хочет сказать. Его несколько назидательный тон слегка раздражал, и я пошел в наступление.
  - Я что-то не очень тебя понимаю, - начал я, - то ты счастьем бросаешься, то наказываешь. В господа бога решил поиграть? Нимб не жмет?
  - А я весело в ответ: потому, что бога нет, - Саня широко улыбнулся, - все гонятся за счастьем, Жорж, а получают подделку. Деньги, вкусная жратва, даже секс - это все ерунда. Я здесь для того, чтобы показать людям, где что лежит на самом деле. Понимаешь ли, уравнение жизни имеет бесконечное множество решений. Обезьяньи ценности среднего класса, революционная дележка люмпена и хипповская свобода - все это частные решения, а вот я нашел общее. Дело не в том, что я такой умный. Просто чтобы это понять, надо попасть в крупную переделку. Смысл имеет только жизнь сама по себе, в чистом виде, так сказать. Она прекрасна, как обнаженная девушка, и это понимаешь, только избежав смерти. Совершенно не важно, чем заниматься, главное - постоянно ходить по краю.
  - Вы экзистенциалист-индивидуалист?
  - Только вот не надо так ерничать, - Саня вдруг разозлился, - ты сам-то, что из себя представляешь? В свои тридцать лет?
  - А что ты про меня знаешь?
  - А что тут знать, и так видно! Ездишь на чермете, работаешь, видимо, в каком-нибудь поганом "ООО" менеджером, живешь наверняка один...
  - Почти угадал, молодец. И что с того? - спросил я, хотя и сам прекрасно знал "что". - Я, по крайней мере, не бросаюсь под машины с целью отъема средств у населения.
  - Ничего ты, Жорж, как обычно не понял! - со злостью ответил он.
  - Куда, нам крестьянам, до мировой революции!
  Мы догуляли до какого-то сквера, и сели на холодную, но чистую лавку. Не знаю как Сане, а мне в тот момент очень хорошо молчалось. Я смотрел в ночное небо, а он курил и периодически сплевывал себе под ноги. Мы просидели так несколько минут, пока Саня не сказал то, чего я давно от него ждал.
  - Хочешь, про Марину расскажу?
  - Хочу.
  К сожалению, ничего интересного он мне не поведал. Я так и не понял, по какой причине они прекратили свой совместный полет - из-за его женщин или из-за ее мужчин. Было ясно одно - он тоже никак не может ее забыть. Признаюсь, такой конец истории был мне более приятен, чем, если бы они жили долго и счастливо. Через полчаса повествования Саня начал повторяться.
  - Может, пойдем, чем-нибудь условно согреемся? - несмело предложил я, чтобы прервать его рассказ и согреться.
  - Это все полумеры.
  - В смысле?
  Он грустно посмотрел на меня, и прищурил один глаз так, что его лицо стало похоже на плакат о вреде курения, где изображено лицо, одна половина которого молодая и здоровая, а вторая - старая и сморщенная от потока сигаретного дыма.
  - Сначала меня интересовал кайф, достигнутый только законными методами, - начал Саня, улыбаясь. - Я и с парашютом прыгал со всяких зданий и на велосипеде с гор съезжал, но, в конце концов, пошел по проторенному пути. Сейчас я удачно сочетаю то и другое.
  Теперь все встало на свои места. Я должен был сразу догадаться, что без средств по улучшению проводимости серого вещества тут не обошлось. Этим, собственно, и объясняется его неестественная худоба, внезапные перемены настроения и изощренный бред о смысле жизни.
  - Но условно согреться, это мысль. Никогда не помешает, - подытожил он и резко поднялся.
  - Да хранит бог ночные ларьки! - сказал я и мы пошли.
  В тот вечер у меня было настроение типа "ассорти", или, проще говоря, хотелось поершить. Светлое пиво в банках, темное в бутылках, красное болгарское вино в упаковке Tetra Pack - все смешалось. Саня зачем-то покупал то же, что и я.
  К двум часам ночи момент примирения еще не настал, и в нашем разговоре чувствовалась некоторая напряженность, но, по мере того, как фразы становились все длиннее, а смысл их ускользал все дальше, постепенно приходило понимание того, что время почти вытеснило старую обиду. Санино общество совершенно меня не напрягало. Если не считать внешности, он изменился мало - манера разговаривать, жесты и мимика осталась прежней. Правда, иногда из него выскакивали жлобские фразочки, чего раньше никогда не случалось. Его присутствие рядом теперь вызывало странное, беспокоящее память, но далекое от зависти чувство. В смысле, той страшной зависти, что была тогда.
  
  Мы направились по домам, когда уже совсем рассвело. Точнее, я пошел провожать Саню до железнодорожной станции "Тайнинская".
  Ни он, ни я не сказали за всю дорогу ни единого слова - видимо, общения нам хватило с головой. Саня, кажется, о чем-то крепко задумавшись, шел не очень ровной, но твердой походкой, и смотрел себе под ноги. Я же плелся чуть сзади и размышлял о возвращении моды на тертые джинсы.
  Когда мы уже почти пришли - оставалось только перейти проспект академика Щербакова, а за ним небольшой парк - из-за домов вылетел BMW цвета "серебристый металлик", который и не думал тормозить перед пешеходным переходом.
  Я шарахнулся обратно на тротуар, а Саня остался стоять, где стоял. Машина, начертив на асфальте приличной длины тормозной след, остановилась в нескольких сантиметрах от его штанины. Затем раздался противный крякающий звук, часто действующий на водителей как хорошее слабительное. Сквозь лобовое стекло "бэхи" я разглядел плотного лысого мужика за рулем и молодую, вполне возможно, несовершеннолетнюю, девицу на пассажирском сидении. У девицы были темные очки в пол-лица и длинные светлые волосы (я отчего-то решил, что это парик).
  Стекло водительской дверцы бесшумно опустилось, и из окна показался чуть приплюснутый с боков баскетбольный мяч с ушами, который в очень доходчивых выражениях предрек скорую Санину кончину, если тот немедленно не уйдет с дороги. Только Саня, казалось, двигаться с места вовсе не собирался. Он стоял напротив "бехи" в расслабленной позе, в которой, наверное, только я мог разглядеть очертания боксерской стойки, и угрюмо смотрел мужику прямо в глаза. Когда мужик, окончательно закипев, уже собрался вылезти из машины и претворить в жизнь свои угрозы, Саня, проворно без разбега прыгнув, с грохотом распластался у "бэхи" на капоте. С противным шипением сработали подушки безопасности, и из салона послышался приглушенный визг девицы и сдавленный мат ее спонсора. Со стороны казалось, что весь внутренний объем машины заняли две раздутые до неприличия пуховые подушки, из-под которых торчали кончики золотистой шевелюры.
  - Мы ни с кем не боремся, это абсолютно не нужно, - медленно говорил Саня, когда я силой тащил его подальше от поля битвы. - Жизнь - не борьба, жизнь - это жизнь...
  - Мы - это значит, у тебя есть единомышленники, или ты допился до раздвоения личности? - спросил я.
  - Мы - это мы. - Ответствовал он, все медленнее ворочая языком. - Жора, нас мало, но нас очень много...
  - Значит, вас много, и как же называется твоя комната страха?
  - Группа... экстремального... счастья...
  У парка мы попрощались. Саня, не глядя мне в глаза, еле-еле пожал мою руку, и побрел в сторону "Тайнинской", напрямки через парк, а я - окружным путем домой.
  
  Живые и мертвые
  
  Давид, седой кавказец лет пятидесяти, смотрел на мою машину почти с уважением.
  - Жорик, кого на капот принял, а?
  - Собаку. Дога. Здоровый такой дог был.
  - Он, видать, в джинсах гулял, твой дог. - Давид вытащил застрявший между капотом и фарой кусок джинсовой ткани от Саниной куртки и протянул мне. - Расслабься. Хоть не насмерть?
   - Да нет, ерунда. Это алкаш был какой-то. Я ему денег дал...
  - Это правильно: бабло побеждает зло. Короче, с тебя сотня, машину заберешь в пятницу. Сам видишь, какой у нас запар, - он махнул рукой на стоящие около гаража машины.
  - Посмотри еще сцепление, а то что-то трогаться стал с трудом.
  - Тогда в субботу. Кстати, ты зачем бороду сбрил?
  - Знаешь, Давид, до определенного момента она взрослит, а потом начинает старить.
  - Умно, - сказал Давид и громко похрустел пальцами по своей многодневной щетине.
  
  В электричках я принципиально не ездил с тех пор, как купил машину, поэтому был очень удивлен тому, что теперь надо покупать билет, чтобы просто попасть на платформу или же выйти с нее в город. Во всем остальном ничего не изменилось, разве что количество электричек в расписании стало существенно меньшим, чем раньше.
  За окном дернулась и уехала назад перестроенная до неузнаваемости станция "Лосиноостровская". Через некоторое время, когда я с нескрываемым злорадством наблюдал громадную пробку на Северянинском мосту, в вагон вошли две монашки - толстая и тонкая. После декларации своих намерений они дружно завыли что-то церковное с непонятными словами и не спеша двинулись по вагону. Когда вымогательницы поравнялись со мной, у меня в кармане заверещала мобила. Первая (она же толстая) решила, что я полез за деньгами, и подошла ко мне почти вплотную, продолжая петь.
  - Привет, - сказал голос из мобилы.
  - Здорово, - ответил я, еще не поняв, с кем говорю. Номер звонившего почему-то не определился.
  - Ты че, в церкви что ли?
  - Да, блин, в церкви. Тебе свечку ставлю, - я, наконец, узнал голос коммерческого директора.
  - Смешно. Значит так, езжай сейчас на Бережковскую набережную, в "Медтехнику", заберешь там коробку с катетерами. Очень нужно, причем сегодня.
  - Миш, я сегодня без машины.
  - Ничего, коробка небольшая, дотащишь.
  - Может, ты все-таки Ромку на машине пошлешь?
  - Жора, партия сказала "надо", так что дуй туда, а потом сразу в офис. Короче мы тебя ждем. А свечку ты себе вставь, пригодится. Пока.
  - Пока... козел.
  Разумеется, слово "козел", я сказал уже после того, как нажал на красную кнопку моего вибрирующего друга. Толстая монашка все еще стояла рядом и выла. Жестяной ящик для денег поднимался и опускался вместе с мощной верхней частью ее туловища. Я забросил в прорезь несколько монет и опять уставился в окно. Электричка проехала мимо станции "Северянин", от которой когда-то мы с друзьями ездили на ВДНХ пить пиво.
   Получалось, что мои довольно-таки кухонные отношения с начальством никак не влияли на глубину существующей между нами социальной пропасти, следствием которой являлись периодически происходящие наглядные демонстрации разницы в высоте положения. Конечно, допереть до офиса коробку с катетерами - дело не хитрое. Обижала простота и ясность формулировок.
  На платформе "Яуза" в вагон зашла высокая девица с пышной грудью и села напротив. Из глубокого декольте, словно перископ подводной лодки, выглядывала антенна маленького мобильного телефона. Везет тебе, - подумал я, глядя на телефон. В ответ он одобрительно подмигнул мне зеленым огоньком.
  
  Я шел по Бережковской набережной с невеселыми мыслями. Был прекрасный теплый день, с Москвы-реки дул прохладный ветер, коробка преткновения оказалась совсем не тяжелой, но что-то меня беспокоило. Ничего конкретного, словно чувство, оставшееся от давно забытого невыполненного обещания.
  Дурацкий день - среда, - думал я, - какой-то никчемный и безысходный. Вот четверг, другое дело. В четверг уже можно устраивать корпоративные пьянки, потому что завтра уже пятница, а пятница - это почти выходной. А что в среду? Среда, как средний возраст для человека. Ни туда, ни сюда. Видимо поэтому в среду обычно случаются самые нелепые события, и мрачнее всего думается. Будем считать, что в этом все дело. Прямо какой-то Wednesday Boom.
  Чтобы не идти вдоль запруженной машинами набережной, и заодно сэкономить время, я решил рвануть к метро напрямки, и свернул во дворы. Минут через пять мне преградила дорогу фантастически глубоко перекопанная улица, которую решительно невозможно было форсировать без потерь в штанах и ботинках. Проклиная желтожилетников и русскую привычку срезать углы, я предпринял обходной маневр, в результате которого уперся в торец трехэтажного рыже-коричневого здания.
  Три ржавых шурупа удерживали на массивной деревянной двери, как мне показалось, искусственно состаренную металлическую табличку. Вместо четвертого зияла глубокая черная дыра, сильно смахивающая на пулевое отверстие. На табличке значилось:
  
  Московский Музей Ненаучного Атеизма
  им. п. Гапона
  
  Выбора, заходить мне внутрь или нет, не было, поскольку подобные надписи обладают непреодолимой притягательной силой для людей моего ушибленного менталитета. Дверь поддалась только с третьего рывка. Внутри меня ожидала ее сестра-близнец, которая, правда, оказалась более сговорчивой. После непродолжительной борьбы я очутился в плохо освещенном помещении со сводчатым потолком, из которого пахнуло не то подвалом, не то заброшенным складом.
  Я осмотрелся. Стены и пол музейного предбанника казались самыми обычными, а вот низкий потолок представлял вполне определенный интерес. Он был расписан сиквелом Сикстинской Капеллы, вернее той ее части, которая называется "Сотворение Мира". Оригинальность новой версии заключалась в том, что протянутые друг к другу руки Адама и Создателя заканчивались известной каждому московскому школьнику комбинацией из одного пальца. Во всем же остальном, насколько позволяла судить моя зрительная память, копия полностью соответствовала оригиналу.
  Я задержался в предбаннике, разглядывая потолочную живопись. Мне показалось, что здесь имеется некоторое противоречие тематике музея, поскольку из того, что Адам и Создатель были изображены вместе, вроде бы должно следовать безусловное наличие, как первого, так и второго. Но, с другой стороны, уверенность, с которой Адам показывал Создателю фак, могла говорить о том, что либо он появился раньше Создателя и без его помощи, либо, что этот приятный молодой человек вовсе не библейский первозверь, а просто голый наркоман (бородатый мужик напротив при этом раскладе - не Создатель, а обычный в таких случаях глюк). Фак Создателя можно было понять только в смысле полного пренебрежения ко мнению Адама как надоевшего до смерти продукта собственного бесчеловечного эксперимента.
  Глядя на, безусловно, с любовью расписанный потолок, я мысленно начал проводить параллели между увиденным и историей сотворения Буратино Папой Карло с черепахой Тортилой в роли змея-искусителя. Мне вдруг стало совершенно ясно, какой начинкой набил старый развратник - Алексей Толстой свой революционный римейк итальянской сказки.
  Я уже размышлял над тем, что именно в этой истории является первородным грехом и куда бы присобачить Артемона с Дуремаром, как из глубины коридора появился пожилой мужчина в фиолетовом халате и грязных очках типа "контролер". Я заметил, что очки крепились к его голове широкой белой резинкой.
  - На сегодня экскурсии закончены, молодой человек, - сказал он, выключая свет.
  - Но дверь была открыта...
  - Ну и что, что открыта... Если желаете ознакомиться с экспозицией, я могу вам, конечно, это устроить. Но будет дороже, сами понимаете.
  - Цена вопроса?
  - Пятьдесят рублей, - быстро сказал "контролер" и недобро посмотрел на меня.
  Я протянул ему синюю купюру, которая немедленно исчезла в кармане его халата. Контролер сразу подобрел и включил свет.
  - Добро пожаловать в музей ненаучного атеизма, - размеренно начал он, жестом приглашая пройти с ним в зал, - хочу вам сразу сказать, что наш музей уникален - музеев такой направленности, в свете перемены идеологии в стране уже почти не осталось. Мы-то чудом спаслись - всю старую экспозицию растащили дикие попы из какого-то модного монастыря, чуть было помещение не отобрали. Держимся только за счет всяческих новинок. Плачущей лампадным маслом иконой теперь ведь никого не удивишь, правда? Вот и приходится работать, так скажем, в режиме реального времени. Как раньше говорили: "утром в буфете - вечером в клозете", простите за каламбур. Так что пока люди интересуются, посещают, экскурсии заказывают. Время нам выпало лихое, но весьма плодовитое. Чего только не насмотришься...
  - Если честно, я вас совсем не понимаю, - сказал я.
  - Сейчас поймете. Вот и начало осмотра, - он щелкнул пакетником, и я увидел перед собой самого обычного вида музейный зал со стеклянными стендами и фотографиями. - Здесь у нас девяностые годы. Только не трогайте стекло руками. Очень трудно, знаете ли, его потом мыть.
  Собственно, вся экспозиция представляла собой множество фотографий каких-то людей и несколько личных вещей, среди которых я про себя отметил кастет, с вмонтированным в него мобильным телефоном. Примечательно было то, что запечатленные на снимках все как один были покойниками.
  - А чего это они у вас все мертвые? - спросил я.
  - Весь мир, молодой человек - анатомический театр, а люди в нем...
  - Понятно. И кто же эти, актеры?
  - Пока были живы, они принадлежали к самой активной части населения страны, которую многие называют Россией. Правда, лично мне больше нравится аббревиатура РФ, слегка созвучная с английским словом roof. Нравится потому, что его переносное значение распространяется не только на пространство бывшей священной советской империи, но и на весь мир. То есть, наша крыша, которая в отличие от общепризнанной крыши мира (той, что несколько южнее), хоть и виртуальна, но на самом деле является куда более реальной, я бы даже сказал, конкретной. Так что, когда я говорю "наша крыша", имею в виду нашу Великую Родину. Как вам такое, слух не коробит?
  - Вы знаете, - озадаченно сказал я, - при установке какой-нибудь компьютерной программы часто предлагается выбрать страну проживания пользователя из списка?
  - Да, там еще часто не бывает России.
  - Вот-вот. Но зато, там всегда есть опция other country, если в списке свою страну не нашел. По-моему, лучшего определения подобрать сложно. Мы с вами живем в "Другой стране".
  - В другой стране, - повторил Контролер. - Пожалуй, так тоже можно сказать. Как бы там ни было, людям, которых вы сейчас видите, эта страна очень многим обязана. Как бы мы ее не называли.
  - Это кому же?
  - А то вы сами не знаете. Я говорю о людях с повышенными уголовными рефлексами. При всей их отвратительности и ущербности, можно с уверенностью сказать, что именно они являются солью земли русской, а вовсе не паршивая интеллигенция, как это принято считать у паршивых интеллигентов. Теперь понимаете, о ком я?
  Я кивнул.
  - Сразу попытаюсь пресечь ваш скепсис: сейчас, подобно американцам, у которых даже в шекспировских трагедиях обязательно найдется пара - тройка чернокожих актеров, в нашей современной литературе и кино обязательно присутствуют уголовные элементы. Правда, обычно они не имеют ничего общего с настоящими уголовниками, как и негры со средневековыми англосаксами. А у нас здесь музей, тут все по-настоящему...
  Такая странная манера излагать свои мысли, и откровенно идиотское их содержание поначалу меня смутили, но я не подал вида, и стал изображать внимательного слушателя, поскольку, во-первых, я заплатил этому человеку пятьдесят рублей, а во-вторых, мне было интересно узнать, при чем же здесь атеизм.
  - Что интересно, - Контролер поправил очки, - просматривается явная корреляция между обиходным названием этого класса - "быки" - и всем, что связано с образом быка в мировой культуре. Помните: вавилонские восьминогие быки, минотавр - человек с головой быка, да и Зевс Европу спер именно в обличии быка. Если повнимательнее взглянуть в мифологию, то окажется, что без участия этих благородных животных ничего важного не происходило.
  В нашей с вами новейшей мифологии этот образ связан, прежде всего, с мужчинами от восемнадцати до тридцати, которые в течение последних пятнадцати лет упорно изменяли собственную жизнь к лучшему. Другими словами - с братвой. Следует признать, что определенная ее часть добилась, чего хотела, но тут произошло вот что: после достижения поставленной цели у многих пацанов стали наблюдаться странные отклонения в поведении. Возможно, в силу скромных умственных способностей братва оказалась очень уязвима под ударами различных фобий и смысложизненных вопросов, которые приходят с возрастом.
  Контролер снова поправил очки, как будто они мешали ему говорить, и продолжил:
  - Короче говоря, к середине девяностых окончательно стало ясно, что у некоторых не особо прижилось православие. Может они считали, что это не круто или еще чего - этот вопрос, кстати, требует серьезного изучения - в общем, не перло их от попов, крестов и постов. И шарахались они во все приходы, вот эти, например, - он показал рукой на группу леденящих душу фотографий, - язычниками стали.
  Центровым у них был некий Миша Ярый, в миру Михаил Ярыгин, в прошлом офицер советской армии. Он так сильно по этому делу загнался, что даже фамилию сменил на Ярило, а сына вообще Перуном назвал.
  - Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сказать, как его будут звать в школе, - сказал я, сам не знаю зачем.
  - Там, где он будет учиться, у его одноклассников не возникнет подобных ассоциаций в силу иного социокультурного и языкового пространства, - сходу ответил Контролер, будто ждал от меня чего-то подобного.
  - Да, об этом я как-то не подумал. Но ведь домой-то он когда-нибудь вернется.
  - К этому времени он уже давно стрелять с двух рук научится. Не переживайте вы так за него. Давайте не будем отвлекаться.
  - Да, действительно. Так чем же они занимались?
  - Как, чем? Все по полной программе: оргии, жертвоприношения и так далее. Они даже своих хоронили, как древние славяне.
  - Это как, простите, в лодьях, что ли сжигали?
  - Не в лодьях, а в собственных Мерседесах.
  - Лихо. Так, а это кто? - спросил я, когда мы подошли к очередным жутким фоткам.
  - Это Шура Гуманоид с ребятами, он же Александр Хуманов, бывший питерский налетчик. Довольно известный, кстати. Этот со своими по ламаизму прикололся. Говорят, он у себя в Стрельне в юрте жил. Может быть, здесь решающую роль сыграло то, что в его фамилии присутствовало слово Хум, а может, что он родился в дружественной Монголии, где его родители строили недоразвитый социализм. Однажды ему было видение, что он самый настоящий бурхан - святой перерожденец, со всеми вытекающими, и что пулей его не возьмешь - только саблей. Бойцы его про себя тоже так думали. Шутки шутками, а из всех разборов они без единой царапины выходили.
  - И как же их? - я кивнул на галерею посмертных портретов.
  - Порубали в капусту всех до единого. Уважили, можно сказать. Казаков специально наняли.
  - Получается, в религию ударились.
  - Получается.
  - И вы, конечно, можете сказать, с чего именно?
  Рот моего собеседника растянулся в отеческой улыбке, а глаза немного прищурились.
  - Разумеется, молодой человек. Все дело в желании жить вечно.
  - Разве это так важно?
  - А что, молодой человек, по-вашему, может быть важнее?
  Я подумал, что он скорее прав, чем нет. Жизнь, безусловно, стоит дороже всего остального, но будет ли вечная жизнь жизнью в нормальном понимании этого слова? Ответа на этот вопрос у меня не было, как и желания его до конца прояснять. Скорее, хотелось понять, что же все-таки хочет до меня донести Контролер.
  - Хорошо, согласен, - сказал я, - но как ее, вечную жизнь обрести, можете сказать? Уж ни кроваво ли гастрономическим способом?
  - Можно так, но есть и другие.
  - Например?
  - В отечественной мифологии - это живая вода, тоже сомнительное пойло, точнее, наружное. Можно еще подписать с личным эмиссаром дьявола в Новых Черемушках договор купли-продажи бестелесной субстанции, именуемой в дальнейшем "душа", в обмен на бесконечное поддержание в приличном состоянии белковой массы, именуемой в дальнейшем "тело". Да, еще можно ходить по городу с огромным мечом и рубить головы направо и налево, но это все вариации на тему первого способа.
  - Все это очень мило, но меня немного смущает, что во всех этих случаях непонятен know-how.
  - Вот мы и вернулись к началу нашего разговора. Дело в том, что абстрактную вечную жизнь можно получить только за вполне реальную физическую смерть, и, таким образом, понять механизм бессмертия может только тот, кто мертв. Единственное, в чем я абсолютно уверен, это то, что боги не сводят счеты с жизнью. Их обязательно должны убить.
  - Боги?
  - Они самые. Живущий вечно - это и есть бог.
  - Вы что, верите в жизнь после смерти?
  - А во что верите вы, пока еще молодой человек?
  Контролер посмотрел на меня так, что я испугался, не прожжет ли он взглядом меня насквозь.
  - Я верю в ничто после смерти, - честно сказал я.
  - В подавляющем большинстве случаев так и бывает, но иногда случается по-другому. Они остаются среди нас.
  - И что, они нас видят и слышат?
  - В их состоянии лучше подходит слово "думают". А вот живые люди могут иногда их видеть и слышать.
  - Очень интересно. А что на эту тему говорят профессионалы с походными аналоями?
  - Не к ночи будет помянуто. Люди, которые пламенными речами о вечной халяве способны запоганить мозги кому угодно, к богам имеют самое далекое отношение. Единственное, чего они заслужили - это чтобы им поставили большой памятник за подстрекательство к совершению всех возможных преступлений.
  - Но, согласитесь, они уже приличное время рулят, а вот у любителей с этим были проблемы, всего-то лет на семьдесят хватило.
  - Знаете, у людей в черном и у людей в сером были одинаковые цели, и, пожалуй, схожие средства их достижения. Но из-за взаимной ненависти они так и не смогли слиться в экстазе. На настоящий момент можно сказать, что две идеи одновременно оказались невыносимо тяжелы для нашего несчастного народа. А вот, если бы любимые руководители были немного умнее, то к определенному моменту до слез знакомый образ позиционировался бы как молодой человек с прической строителя БАМа и комсомольским значком на левой груди...
  - Вообще-то он должен был уже выйти из ВЛКСМ по возрасту.
  - ...да-да, вы правы, но сути это не меняет. А если хотите мое мнение, то я уверен, что на нашей одряхлевшей белой цивилизации поставят крест отнюдь не глобальное потепление, загрязнение окружающей среды и феминизм. В самом христианстве - в этом хорошо отапливаемом болоте - заложен механизм самоуничтожения.
  - То есть, Вы хотите сказать, что нужно время от времени придумывать себе новых богов, раз старый бог так никому и не помог. Извините за вольное цитирование.
  - Боги не помогают, молодой человек. Они делают свою работу, не глядя на нас. У них своя жизнь. Самый верный способ во всем разобраться - попробовать самому.
  - Простите, разве мы не в музее атеизма?
  - Атеизма, атеизма. Поэтому я Вам скажу, что, вообще говоря, наличие у человека веры есть первый признак психического расстройства. Пойдемте дальше, уже немного осталось.
  Когда я посмотрел на очередной экспонат, мне показалось, что круглое лицо, обезображенное гримасой физической смерти, которую еще называют "улыбкой дьявола", уже мне где-то встречалось.
  - Это Тимур Миргазитов, больше известный как Тима Мирный, - заметив мой интерес к фотографии, сказал Контролер. - Из молодых да ранних. Приехал, по-моему, из Казахстана, и в девяносто четвертом стал восходящей звездой на бандитском небосводе столицы. Хитрый был, как дьявол, и очень жестокий. Он здесь потому, что исповедовал какую-то экзотическую религию, возможно, им самим придуманную. За что и поплатился. Говорят, что это была религиозная казнь. Кстати, это он автор известного афоризма: "Мы в ответе за тех, кого замочили". Удивительный был человек. Я недавно узнал, что он писал стихи, и даже печатался, под псевдонимом, разумеется. Вот, например:
  
  Хочу вернуть себя в Москву,
  Где доллар стоил шесть рублей,
  И самый глупый из царей,
  Стаканом разгонял тоску...
  
  Я почти ничего не почувствовал, когда до меня окончательно дошло, о ком именно идет речь. Я вспомнил нашу с Тимой последнюю встречу и еще раз посмотрел на его фотографию.
  - И кто же его? - вдруг спросил я.
  - Честно говоря, не знаю, да и какая разница.
  - Действительно, какая разница...
  После этого я потерял всякий интерес к Контролеру с его экспозицией.
  Удивительно, как пестро распорядилась жизнь судьбами моих одноклассников, подумал я. Один в политике по самые помидоры, другой за веру жизнь отдал, третий, тут я подумал о Сане, с головой не дружит, но при этом все они умудрились вырваться из офисного полумира. А что я?
  - На этом наша... моя экскурсия закончена, - устало сказал Контролер и снял свои грязные очки. - Надеюсь, что вам понравилось.
  - Понравилось. - Ответил я. - Только грустно это все. Какое время - такие и музеи, простите за откровенность.
  - Извините, а вы в молодости случайно стихи не писали?
  - А кто в молодости не писал стихи? Писал, как же. Я даже печатался, но сейчас это, поверьте, не имеет никакого значения. Спасибо за увлекательный рассказ и прощайте.
  - Бог даст, еще увидимся. Вот, возьмите визиточку.
  Я полез в карман за бумажником, чтобы достать оттуда свою, и наряду с искомым обнаружил там желтую кисть от подушки из "Культурной революции".
  - Что-то мне она напоминает, - сказал контролер, изучая находку глазами.
  - Это подарок. Извините, мне пора. Прощайте.
  
  Когда я, выходя, еще раз посмотрел на "сотворение мира", то смысл увиденного мне показался совсем иным. Адам представился мне первым в истории революционером, а Создатель - обычным родителем, еще не взявшим на себя полицейские функции. Сомнений в реальности их существования уже не возникало.
  Рядом с дверью висела табличка с названием выставки, которую я не заметил, когда входил:
  
  "Основы Боготворительности
  или
  Боги нашего времени".
  
  Придя на работу, я быстро и с остервенением напечатал:
  
  Здравствуй, Саша.
  Я буду писать открытым текстом. Глупо думать, что это письмо будет читать кто-то кроме тебя.
  Дело вовсе не в выпивке - хотя дружба с ней крепнет день ото дня - похоже, что самый смысл нашей погони за призраком свободы теряет былую четкость очертаний. Что еще мы не пробовали делать ради нее? Ты ведь помнишь всех, кто болел этой страшной чумой - тягой к свободе! И где они теперь?
  Я не паникер и не пораженец. Ты прекрасно знаешь, что я сам делал с такими. Но что мне остается? Ни денег, ни людей... ни тебя. Ты далеко, до тебя не добраться. Это меня бесит. Я уже разбил в доме все, что можно было разбить.
  Я знаю, что ты не можешь быть одна. С кем ты сейчас? И кто этот чертов заместитель декана, к которому ты ходишь плакаться? Прости, но я не представляю тебя в этой ипостаси... Может дело в другом?
  Теперь об этой мрачной даче, куда вы меня спровадили от дел. Это совсем не остров Святой Елены. Если помнишь, это в лесу. Здесь холодно, сыро и бомжи. Я все жду, когда они спалят эту халупу к чертовой матери. Вот они, свободные люди свободной страны! Ты этого хотела от нас? Или может что-то еще?
  Ко мне иногда приходят люди, но они либо слишком молоды, либо слишком глупы, а чаще всего и то и другое. Проще говоря, они не знают, зачем пришли. Современная молодежь делится на две категории: тех, которые не знают чем занять вечер и тех, кто не знают чем занять вечер и весь следующий день. Ко мне приходят последние. Они думают, что это развлечение! Хотя, некоторые из них здесь уже приличное время. Может что-то из них и получится.
  Не волнуйся. На меня еще можно рассчитывать. Я слишком давно не был в деле, вот и все. Моя болезнь, как коварный враг, проявляет себя только во время вынужденного безделья. Я боевой командир и мне нет жизни без дела. Больно слушать радио, про паршивые обывательские проблемы.
  Я люблю тебя. Брось меня в бой.
  
  Человек человеку - волк,
  Человек человеку - штык,
  Человек человеку - бог,
  Человек человеку - Бык.
  
  Человек человеку - лох,
  Человек человеку - янь,
  Человек человеку - Vogue,
  Человек человеку - дрянь.
  
  Человек человеку - друг,
  Человек человеку - брат,
  Человек человеку - труп,
  Человек человеку - враг.
  
  
  Длинные люди
  
  - Как себя чувствуют пьющие литераторы?
  - В норме. А как там танцоры диско? Ничего не мешает?
  - Ха! Ты будешь смеяться, но я именно там мышцу потянул, да так, что только сегодня нормально ходить начал.
  - Я буду просто хохотать. Чем обязан столь раннему звонку?
  - Помнишь Алика Хичкока?
  - Смутно.
  - Он сейчас в Москве кино снимает. Ему высокие парни нужны в массовку. Платит бешеные деньги - триста рублей в час. С моей подачи ты получил роль третьего гренадера в седьмом ряду. Съемки будут ночью, так что с работы отпрашиваться не придется.
  - Даже не знаю. А чего ты кого-нибудь из своих мальчиков-мажоров не отрядишь?
  - Все мои мажоры либо полтора метра от пола, либо совсем не мальчики, а Алику нужны длинные мужчины с мужественными лицами.
  - По-твоему у меня мужественное лицо?
  - Уж получше, чем у моих педиков.
  - И на этом спасибо.
  - Чего ты ломаешься, тебя же не на вакансию порнокаскадера зовут.
  - А что, было бы очень даже интересно.
  - Давай, соглашайся уже.
  - Тоша, если всем давать, поломается кровать.
  - Жора, не дерзи.
  - Хорошо, хорошо. Куда приходить?
  - Вот это разговор. Сегодня в одиннадцать, к Кутафьей Башне. Там автобус киношный будет стоять.
  - В одиннадцать, к Кутафьей башне... все, записал. Что еще?
  - Еще? Еще тебе привет от Леры, ты ей очень понравился.
  - Хватит издеваться.
  - Я серьезно. Она о тебе спрашивала. Что ей передать?
  - Старый сводник.
  - Мне девушку пристроить надо.
  - Так, все, мне на работу пора.
  - Как знаешь.
  - А о чем хоть кино?
  - Точно не знаю. Что-то историческое. Все, бывай.
  Я повесил трубку. Несколько неожиданное предложение меня слегка взволновало. Насколько мне было известно, кличкой "Хичкок", Алик Фродитов был обязан своему школьному прозвищу - Фреди и умению снимать ужасные фильмы. По версии же самого Алика истинная причина состояла в том, что одна доступная мадам в знак высокой признательности перед Аликовым природным дарованием называла его Huge Cock .
  Я знал Алика по "Агронавтам" - он там был кем-то вроде худрука. После института его занесло на телевидение, а потом и в кино. Я где-то читал, что недавно из-под его ножниц вышел сильно нашумевший блокбастер "Антигитлер", и что он снимает продолжение "Антигитлер-2", но посмотреть ни одного его шедевра мне лично не довелось, поскольку уже много лет я из принципа не ходил на новые отечественные фильмы.
  О современном российском кино мне было почти ничего не известно. Поговаривали, что сверхзадача режиссера теперь сузилась до того, что бы украсть как можно больше денег из бюджета картины и перетрахать всех актрис подходящего возраста, а некоторые продвинутые мастера рупора и хлопушки не гнушались также молодыми актерами и статистами. Все это меня немного настораживало, но возможность прикоснуться к волшебному миру кинематографа, хотя и в таком неприглядном его проявлении, как постсоветский исторический фильм, перевесило все сомнения.
  
  Минут за десять до назначенного часа я вышел из подземного перехода станции метро "Охотный ряд". На улице меня остановил милицейский кордон из двух крепких маленьких сержантов и одного усталого ротвейлера.
  - Тут где-то кино снимать должны, - сказал я, чувствуя приближающийся приступ стыда.
  - Вам туда, - сержант махнул рукой в сторону небольшой группы молодых людей, столпившейся около синего ПАЗика.
  Я сказал спасибо и, для верности обойдя ротвейлера по широкой дуге, направился в указанном направлении. В основном, все пришедшие были моложе меня. Вероятно, студенты, а может быть даже и школьники последних классов, но попадались и те, кто старше. Все они могли бы запросто сойти за баскетбольную команду, которая почему-то отправляется на сборы от Кремля ночью.
  Съемочная группа расположилась лагерем неподалеку. В центре возвышалась "подвижная огневая точка" с камерой, отгороженная от автобуса баррикадой из металлических ящиков. Вокруг нее какие-то люди занимались сборкой странной конструкции из металлических труб, а слева от них, на высоком стуле сидел человек в кепке, который и был Аликом Хичкоком.
  Я встал в конец волшебной очереди, которая упиралась в ПАЗик. Волшебство ее заключалось в том, что заходил в передние двери автобуса обычный молодой человек, а из задних появлялся уже гвардеец екатерининской эпохи.
  Испытать чудесное превращение на собственной шкуре мне удалось минут через пять - очередь двигалась довольно быстро. Мундир оказался впору, а вот с сапогами была беда. Размера на полтора - два могли бы быть и побольше. Еще был парик с косичкой, треуголка и небольшая сумка через плечо.
  После того, как все прошли курс перевоплощения, нас построили по росту, спиной к кремлевской стене. Я занял место примерно в середине первой шеренги. Затем нам всем раздали длинные старинные ружья с примкнутыми штыками.
  Ощущения мои на тот момент были близки к идиотским, спасало лишь стадное чувство - нас все-таки набралось на целую стрелковую роту, а может и больше.
  - Значит так, бойцы, меня зовут "товарищ майор", - громко крикнул подошедший к строю маленький плотный человек в огромной треуголке. - Я сейчас расскажу вам, как жить дальше. По ходу дела получилось, что сегодня вы - гвардия. - Он замолчал и обвел строй уничтожающим взглядом. - Хотя, не хрена вы, конечно не гвардия. Вы просто длинные люди. И все! Так вот, чтобы стать хотя бы похожими на гвардейцев, надо делать то, что я скажу. Ходить, как я скажу, стоять, как я скажу, и орать, как я скажу. И последнее. Все, что я скажу, надо делать с серьезными мордами, потому что вы гвар-ди-я! Это понятно?
  Товарищ майор говорил очень громко и отрывисто. Его слова распадались в воздухе на буквы, которые залетали в наши уши по отдельности, и собирались обратно в слова уже в головах. Видимо, майор считал, что таким образом смысл сказанного лучше дойдет до личного состава.
  - То, что каждый из вас держит в руках, называется "ружье". Это нифига не антиквариат. Все они из оружейного цеха Мосфильма, и стреляют как настоящие. В самом конце сцены вы будете салютовать императрице, другими словами палить в воздух. Это понятно?
  В ответ гвардейцы одобрительно закивали головами. Это был гениальный ход - пообещать, что в конце нам дадут пострелять. Теперь он мог делать с нами все, что угодно.
  - Сейчас, бойцы, мы будем изучать приемы обращения с оружием. С такими ружьями, как у вас можно выполнить следующие команды: На караул! На плечо! На ремень! К ноге!
  С этими словами он так ловко проделал приветственные манипуляции кремлевских сторожей, что у меня возникло желание ему поаплодировать.
  - Ружья у вас тяжелые, поэтому с ними надо как с женщиной. Слабо возьмешь - выскользнет, сильно - залетит, то есть, выстрелит (в строю послышались редкие смешки). И ничего смешного здесь нет! Если кто-нибудь уронит оружие, - майор вдруг начал орать и показывать строю свой здоровенный кулак, - к черту, домой! Метро закрыто! Пешком, на хрен! Короче, волыну бросишь - стрелять не будешь, - очень спокойно подытожил он. - Это понятно?
  Все, вроде бы было понятно, мне, по крайней мере, но только после часа упражнений пришло, наконец, понимание того, что ружье действительно тяжелое. Руки сами собой опускались, ноги гудели, и "промеж крыл" болела спина. Хотелось присесть и покурить, а лучше прилечь и поспать. Как будто услышав мои молитвы, кто-то крикнул в мегафон:
  - Майор, кончай мучить картофель. Сейчас уже Безоков приедет.
  - Вольно, бойцы! Пе-ре-кур! - майор лихо продул свою беломорину, - Ра-а-азойдись! - лицо его светилось от счастья.
  Гвардейцы устало разбрелись в разные стороны. Некоторые сели на брусчатку и закурили. Я сделал тоже самое.
  - Интересно, а почему это мы картофель? - спросил усатый парень, который стоял в строю справа от меня, - можно у вас прикурить?
  - Потому что в мундирах, наверное. Вы случайно не знаете, что это будет за фильм? - спросил я, когда он пытался прикурить от моей сигареты.
  - Исторический детектив, - ответил он и тихо засмеялся.
  - Чему вы смеетесь?
  - Детектив из истории делают сами историки, чтобы оправдать свое существование. Это я вам говорю как историк. Бывший, разумеется. На самом деле в том, что здесь сейчас происходит, нет ни капли правды, и это очень огорчает.
  - И что из этого? История же не изменится от наших маневров. Это такая игра - кино называется.
  - Кино - зеркало жизни. В нашем случае кривое.
  - Это жизнь у нас кривая.
  - Что верно, то верно. Но кино - далеко не игра. Дело в том, что история, это не столько последовательность событий, произошедших когда-то в прошлом с давно умершими людьми - сколько то, что мы обо всем этом знаем. На основании этих знаний ныне живущие люди предпринимают какие-либо действия или не предпринимают оных. Так что, сегодняшнее действо историю изменяет, поскольку искажает представление зрителей о тех событиях.
  - Значит, мы с вами тут историю делаем за триста рублей в час?
  - Именно этим мы и занимаемся.
  - Не знаю, не знаю. Лично мне кажется, что история вообще делается сама по себе, так сказать без участия оператора, особенно в нашей стране.
  - Это называется исторический фатализм, с ним надо заканчивать. Попробуйте лучше понять, почему все пошло именно так, а не иначе. В этом смысле то, что случилось, было лишь одной из возможностей, причем не самой вероятной. Все зависит от конкретных действий конкретного человека. Только нужно выбрать подходящий момент.
  - Сегодня рано, а завтра будет поздно?
  - Совершенно верно.
  - Допустим. А чем бывают мотивированы действия этого человека, вы когда-нибудь задумывались?
  - Это неважно. Имеет смысл только порыв, а раздумывать о причинах его вызвавших глупо, потому, что время не вернуть. Действие-то, совершилось...
  - ...и результат на лице.
  Парень улыбнулся неприятной редкозубой улыбкой. Затем достал из кармана визитку и протянул мне. На белой картонной карточке справа был нарисован кивер и две скрещенные сабли, слева дубовые листья - символ победы, а посередине - надпись золотом:
  Waterloo Battle Fan Club
  Петр n + первый, стажер
  
  - Это группа реконструкции истории. Я там еще стажер, но уже почти в основном составе.
  - И чем же вы там занимаетесь?
  - Проводим разъяснительные беседы, лекции читаем, иногда устраиваем костюмированные представления. В основном для пацанов, но и для взрослых иногда тоже.
  - А почему именно Ватерлоо, а не Бородино или Лейпциг, например?
  - Понимаете, там его побеждали гении, а при Ватерлоо - посредственность. Это я к тому, что историю может творить любой, даже такая дубина, как Веллингтон - важен лишь момент времени.
  Я хотел спросить, что он делает здесь, в смысле, по делам или просто так, но не успел - прозвучала команда: "Становись!"
  - Бойцы! - голос майора стал еще звонче, а лицо еще краснее, видимо он успел чем-то взбодриться за время перерыва, - сейчас прискачет граф Растопчин и вы будете присягать матушке нашей, императрице Екатерине Второй. Когда он остановится вот здесь, где я сейчас стою, я скомандую: "На караул!". Он вам отсалютует шпагой, а когда ее опустит, я скомандую: "К ноге!". Потом граф будет читать присягу, а вы за ним повторять. Слово в слово! А потом будем стрелять в воздух по команде "Пли!". Для этого надо сначала взвести курок, прицелиться, а потом плавно, без рывка нажать на спусковой крючок. Из стволов вылетят пыжи, так что ружье надо держать почти вертикально. Улыбаться во время выстрела не обязательно. Это понятно?
  И вот с этого момента началось кино. Все вдруг забегали, включился очень яркий свет, над нашими головами начали перемещаться две камеры на внушительного размера стрелах. А через пятнадцать минут перед строем появился модный московский актер Вениамин Безоков верхом на серой в яблоках кобыле. Двое из съемочной группы - один с большим белым полотняным экраном, а второй с мохнатым микрофоном на длинной штанге - сразу же встали у него за спиной.
  На Безокове был бордовый камзол, ботфорты и треуголка с плюмажем, но весь этот придворный прикид подходил к его деревенской физиономии, как Элвис Пресли трибуне мавзолея, да и лошадь ему подобрали явно не по росту.
  - А вот в этом есть определенная доля исторической правды, - будто прочитав мои мысли, сказал сосед справа, - вы только вспомните происхождение фаворитов ее величества.
  - Да будет вам, - сказал я, - из нас с вами гвардейцы, тоже как из дерьма атомная бомба.
  Безоков припарковал свою буцефалшу ровно по центру нашей шеренги. Позади него встали еще несколько актеров верхом и пеший священник с крестом, размером с хороший топор. При взгляде на него, у меня появилось нехорошее предчувствие, что по концовке нам придется прикладываться к этой крестовине.
  - Ну что, гвардейчики, - сказал Безоков своим фирменным голосом с хрипотцой, - я сейчас к вам, типа подъеду, а вы мне типа ура кричать будете, - и он одарил нас фальшивой улыбкой до ушей.
  После часа ожидания и строевой подготовки, радости от его появления мы уже не испытывали, скорее заочно ненавидели. Безоков на такую реакцию с нашей стороны похоже, не рассчитывал.
  - Не, так не пойдет. У них рожи, как на похоронах, - сказал он и закурил.
  - Эй, массовка, быстро сделали радостные и мужественные лица, - услышали мы Аликов голос из мегафона. - Вы же ему присягу давать собираетесь, а не хоронить. Майор, ну-ка, покажи как надо!
  Майор вытянулся в струнку и сделал такое лицо, что стал похож на воина-освободителя с отбитыми гениталиями.
  - Видели! Вот как должен выглядеть настоящий гвардеец!
  Мы все видели. И от увиденного, лично у меня начало сводить скулы.
  - Р-р-а-а-а-вняйсь! Сми-и-и-р-р-но! - заорал Майор, и добавил: - стадо баранов...
  Сцену подъезда графа Растопчина к строю репетировали раз десять: то его кобыла останавливалась не там, где нужно, то кто-то из нас что-то делал не так. Все это очень утомляло. Наконец, когда все получилось, как надо, Безоков обнажил шпагу и медленно, с выражением стал читать текст присяги, который мы должны были за ним повторять слово в слово:
  - Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь... Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том,... что хочу и должен Ея Императорскому Высочеству,... своей истинной и природной Всемилостивейшей Государыне Екатерине Великой... верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего...
  Не успели мы дойти до "живота своего", как Безоков вдруг противно засмеялся, словно пэтэушник в Третьяковской галерее.
  - Веня, что с тобой? Ты что, текст забыл? - крикнул Алик.
  - Я как на Дворец Съездов посмотрю, так меня на хи-хи пробивает.
  - Вень, извини, но снести я его не могу.
  - Может их как-нибудь по-другому построить? Чтобы я его не видел, а?
  - Веня, солнце, не могу я их двигать, - несколько нервно сказал Алик, - свет, камера, уже все настроено. Давай соберись, лучше на Кутафью башню смотри.
  - Ладно... давай все сначала: Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь...
  И тут до меня неожиданно дошло, что Waterloo Battle - это тоже WB. От предвкушения чего-то ужасно интересного у меня зачесался нос. Мне еще больше захотелось обратиться с вопросами к моему странному соседу справа, но он опять опередил меня:
  - Вам еще не надоела эта клоунада? ...все к высокому Ея Высочества Самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенныя и впредь узаконяемыя...
  - Более чем. Извините, а вы здесь не просто так, верно? ...стараться споспешествовать все, что Ея Императорского Высочества верной службе и пользе государственной во всех случаях касаться может.
  - ...об ущербе же Ея Императорского Высочества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю... Честно говоря, по делу. Только, боюсь, мне одному не справиться - позарез нужен сообщник.
  - И что мы будем делать? ...и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, и поверенный и положенный на мне чин...
  - "Мы" - это хорошо... как по сей генеральной, так и по особливой, определенной и от времени до времени Ея Императорского Высочества Именем... надо как-то расстроить весь этот карнавал, причем срочно.
  - Каким образом? ...и как я перед Богом и Судом Его страшным в том всегда ответ дать могу...
  - Мы с вами вооружены и очень опасны ...в заключение же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь...
  По команде "аминь" священник взял крест на изготовку и шагом, близким к строевому, направился в нашу сторону. Чуяло мое сердце. Придется лобызать, подумал я.
  - Единокровной внучке Петра Великого, Екатерине, ура! - вдруг дурным голосом заорал сосед и слегка подтолкнул меня локтем, - пли!
  И тут какая-то неодолимая силища заставила меня снять ружье с плеча, взвести курок, прицелиться вместо ночного неба Безокову в грудь и нажать на спусковой крючок. Выстрел получился задорным, как хлопок новогоднего шампанского. Майор не врал - из ствола действительно вылетел пыж, который попал точно в морду Безоковской кобыле, бедное животное от испуга встало на задние ноги и граф Растопчин, в последний раз взмахнув шпагой, самым постыдным способом приземлился на асфальт.
  - Измена! - еще громче заорал сосед справа и выстрелил в майора, но не попал, - на штыки предателей!
  Воистину верно то, что когда русский человек не знает, что ему делать, он кричит "ура". Обрусевший монгольский клич в исполнении сотни юных бойцов закончился дружным залпом по майору и Растопчинской свите, после чего гвардейцы ударили в штыки. Испуганные актеры в смешных исторических костюмах, бросая реквизит, начали отступление к Кутафьей башне, которое сразу же превратилось в паническое бегство. Товарищ майор и насильно спешенный Безоков, как и следовало ожидать, показали нам свои спины первыми.
  С быстрого шага мы перешли на бег. В волшебном пылу атаки я вмиг забыл и о тесном мундире, о и испанских сапогах - штык будто сам тащил меня за собой вперед, и я несколько прыжков я догнал выпуклый, обтянутый белыми штанами Безоковский зад. Мне так и не удалось решить, проткну ли я его штыком или просто пну сапогом - вместо желанной цели передо мной из ниоткуда вырос лошадиный круп. В следующее мгновенье Кутафья башня и мокрая брусчатка плавно поменялись местами, и планета Земля всей своей тяжестью рухнула мне на спину. Последнее, что я запомнил, были невесть откуда взявшиеся кремлевские курсанты, которые на бегу примыкали штыки к своим карабинам.
  
  White & Black
  
  Город, скорее всего, был маленький - районный центр, не больше. Невысокие старые здания довоенной постройки составляли основу архитектурного ландшафта, хотя изредка попадались и блочные пятиэтажки. Частный сектор (который наверняка наличествовал) пока не просматривался, вследствие чего, я решил, что брожу где-то рядом с центром.
  Однако имелась одна странность - город был черно-белым. В прямом смысле слова. Точнее бело-черным, поскольку белого было гораздо больше. Белые дома, белые облака, деревья, покрашенные белой краской и цветущие крупными белыми цветами... и черный асфальт. Такой черный, что наступить страшно.
  Люди тоже были бело-черные. Черные брюки, юбки, ботинки, белые футболки, топики, гольфы... и белая кожа. Люди двигались не торопясь, даже медленно, по крайней мере, мне, привыкшему к столичной суете, так показалось.
  Улица, по которой я шел, была не то чтобы широкой, но и не совсем узкой. Машины по ней проезжали редко. Чаще попадались "копейки", реже - "пятерки" и "шестерки". Цветовая гамма автомобилей была соответствующей.
  Дорога сделала правый поворот, и я уперся в здание почты. Точнее, мне сразу стало понятно, что это почта, поскольку вывески на ней не было. Я понял, что идти дальше по улице не имеет никакого смысла, в смысле некуда больше идти. То есть, улица не кончалась, а напротив, уходила вправо и вниз, откуда пахло рекой, но мне туда было не надо.
  По небольшой лесенке я поднялся наверх и зашел внутрь. У самой двери, на черной банкетке сидели два пацана и сосредоточенно пересчитывали мелочь. Один из них, рыжий и щербатый, все время приговаривал: "Мало, блин, как же, блин, мало".
  
  "Услугами заведений, популяризирующих гетеросексуальные отношения, может воспользоваться любой гражданин РФ, достигший четырнадцати лет.
  Это - ЗАКОН"
  
  было написано черной краской на белой стене прямо у рыжего над головой.
  Я завернул за угол, и увидел перед собой турникет, точно такой же, как раньше в метро, который еще надо было кормить пятаками. Мне отчего-то показалось, что этому должно хватить пяти рублей одной железкой. Без особого усилия я протолкнул в прорезь монету, и турникет благодарно заурчал. "Еще", - загорелось на маленьком табло. Я бросил еще одну - зажглось розовое сердечко и цифра четыре, после чего черные резиновые клешни с легким скрипом расступились передо мной.
  В зале, который, без сомнения, когда-то был переговорным пунктом, сохранялась то же цветовое решение интерьера. Даже искусственный фикус в кадке какой-то шутник покрасил в белый цвет. А может, его просто случайно обсыпали побелкой во время ремонта, а потом поленились вымыть.
  Создавалось впечатление, что тут вообще никто не убирался минимум год, а может и больше. Пыль покрывала абсолютно все - от пола до потолка, с которого свисал вентилятор вертолетного типа, уныло молотивший спертый воздух.
  В кабинке, наверху которой торчала белая лампа с черной цифрой четыре, горел неяркий свет. В других же, напротив, царил полумрак и внутри каждой, было по мужику. Все они сидели практически в одной и той же позе - спиной к двери, сгорбившись, с прижатой к уху телефонной трубкой. Из кабин доносилось негромкое бормотание.
  Я зашел в свою кабинку, сел на мягкую откидную сидушку и снял телефонную трубку.
  - Выберете девушку нажатием соответствующей цифры на номеронабирателе, - сказал уверенный женский голос в трубке.
  Цифр в номеронабирателе оказалось всего шесть - от единицы до шестерки. Вместо остальных были залепленные жвачкой отверстия. Каждой кнопке соответствовало имя девушки, написанное маркером. Некоторые из них были по несколько раз перечеркнуты и написаны заново рядом. Особо не раздумывая, я выбрал "Сашу".
  - С выбранной вами девушкой в данный момент уже общаются два посетителя. Хотите присоединиться или выберите другую? - спросил женский голос в трубке.
  Мне показалось, что делиться зрелищем еще с двумя мужиками мне совсем не хочется, поэтому нажал на кнопку с цифрой три, которой соответствовала "Алена".
  - В настоящий момент Алена свободна, - сказал голос, - опустите монету достоинством пять рублей в монетоприемник телефонного аппарата и ждите. Когда появится девушка, говорите прямо в телефонную трубку. Желаю приятного общения.
  Я забросил монету в автомат, и прильнул лицом к стене, где на уровне глаз был вмонтирован окуляр размером чуть больше дверного глазка. Сначала сквозь эту оптику я не наблюдал ничего кроме серо-голубой мути. В телефонной трубке в это время шли какие-то помехи - то чей-то далекий разговор, то тихая классическая музыка. Наконец за стеной послышался ясно различимый подготовительный шум, и в окуляре показалась девушка. Одновременно с этим в трубке раздался громкий щелчок.
  "Алена" оказалась брюнеткой с голубыми глазами, одетой в синюю советскую школьную форму, какую носили девочки старших классов. На вид ей было лет двадцать - двадцать пять. Надо же, прям, как я люблю, мелькнуло у меня в голове.
  Девушка сидела на краешке стула, плотно сжав колени, на которых лежал раскрытый учебник обществоведения. Длинные каштановые волосы, перехваченные на затылке заколкой "банан", эффектно ниспадали на плечи. На носу висели очки в пластиковой оправе серебристого цвета с сильно выгнутыми вниз душками.
  - Вопрос первый, - сказала она, - в каком году был образован Советский Союз? А?
  - В двадцать втором, - машинально ответил я.
  - Правильно, а какого числа?
  - Э-э-э, тридцатого декабря, кажется.
  - Молодец, - ласково сказала Алена. После чего легко встала, сняла с себя пиджак, и аккуратно повесила его на спинку стула.
  Алена была совсем маленького роста - метр шестьдесят, не выше. Возможно, из-за этого ее и нарядили в школьную форму. Под пиджаком оказалась кремовая блузка с небольшим бантом на шее. Блузка была слишком свободной, чтобы визуально определить размер груди, но в целом Аленина фигурка тянула на четверку с большим плюсом.
   - Вопрос второй. Кто стал главой советского государства после смерти И.В. Сталина?
  Вопрос был вроде бы простой, но с подвохом. Помню, его очень любил задавать наш институтский историк, когда хотел проверить кого-нибудь на историческую вшивость. Главное было с ходу не ляпнуть: "Хрущев".
  - Маленков, - уверенно сказал я.
  - Да ты совсем молодец, как я погляжу, - весело отреагировала девушка.
  Я был уверен, что она сейчас развяжет бант и начнет расстегивать блузку. Почему сначала блузку, а не юбку, не знаю, но именно такая strip-последовательность представлялась мне единственно возможной.
  Но Алена сняла очки, потом щелкнула заколкой и положила все это на стул. Затем потрясла головой, придав своим волосам очаровательную лохматость.
  - Шучу, - сказала она и засмеялась, - на самом деле, я хотела снять вот это. И она, поболтав в воздухе ногами, скинула туфли.
  Изображение вдруг потеряло резкость и стало мутным. Я не сразу понял, в чем дело, и сначала попытался протереть окуляр пальцем.
  - Не пытайтесь прочистить видоискатель, - сказал голос в трубке, - опустите монету в монетоприемник для продолжения. Не торопитесь, у вас тридцать секунд.
  Я пошарил в карманах и нашел еще два полтинника. Так, подумал я, она снимает по две вещи за одну монету - значит юбка, блузка, носки и лифчик. И это в лучшем случае, если в ход не пойдут часы и сережки. Интересно, а есть ли тут где-нибудь размен?
  Изображение снова стало четким.
  - Где же ты был? Я уже собиралась уходить, - прогнусавила Алена.
  Она опять сидела на стуле, но совсем не как примерная ученица - волосы были соблазнительно распущенны, а колени уже не так плотно сжаты. Наивное выражение еще детского личика создавало иллюзию доступности.
  - Чего молчишь, спрашивай! - требовательно сказала она.
  - Я? - вырвалось у меня.
  - Глупенький, здесь больше никого нет. Только ты и я. Тебя как зовут?
  - Жорж...
  - Спрашивай, Жорж, у нас мало времени.
  - Почему здесь все черно-белое?
  - Неправильный вопрос, Жорж. Это ты черно-белый, а я цветная, ведь так?
  Только теперь до меня дошло, что она действительно цветная - синяя юбка, кремовая блузка, румяное лицо и голубые глаза... Я посмотрел на свою руку и с ужасом понял, что она белая, как ленинградский гознаковский ватман.
  - Ты на меня смотри, - требовательно сказала Алена, - на себя еще насмотришься.
  - Почему я черно-белый? - спросил я и почувствовал, что мне страшно.
  - Вот это правильный вопрос.
  Алена встала со стула, и начала не торопясь развязывать бант на шее. При этом она слегка переминалась с ноги на ногу, как бы пританцовывая на месте.
  - Я скажу тебе, почему ты черно-белый, или бело-черный, это без разницы, только ты мне должен будешь помогать. На самом деле ты не черный и не белый - ты бесцветный. Цвет вообще не имеет значения. В том смысле, что цвета ведь никакого нету вообще. Выдумки это все.
  - То есть как это, нету? У меня руки белые, как бумага!
  - Опять ты на себя смотришь! Ты зачем сюда пришел?
  - Смотреть, как ты раздеваешься.
  - Вот и смотри.
  Алена к тому времени уже справилась с бантом и перешла к пуговицам на блузке. Как и следовало ожидать, их оказалось неприлично много.
  - Цвет есть, когда есть глаза и есть свет, - непонятно зачем сказал я.
  - А ты закрой глаза, дурачок.
  Я закрыл.
  - Теперь что?
  - Теперь ничего нет, - честно сказал я.
  - Как это нет. Смотри внимательней.
  Я сильно-сильно сомкнул веки, и тут из пустоты стало появляться лицо, вроде знакомое, но непонятно чье. Сначала изображение было сильно не в фокусе, как будто кто-то неумело орудовал настройкой на резкость. Затем темный силуэт на темном фоне начал желтеть, потом розоветь, и вскоре приобрел вполне естественный для человеческого лица цвет.
  - Так какого я цвета?
  - А это ты?
  - А кто же еще? Конечно я. Разве ты меня не узнал?
  Я открыл глаза и увидел обнаженную по пояс женщину с очень красивой грудью. Она сидела на стуле, положив руки на колени. Лицо, руки, грудь и даже волосы были странного песочного цвета. Золотые крылья у нее за спиной еле заметно, плавно колыхались. Вместо маленьких ножек в носочках в пол упирались кошачьи лапы.
  - Жалко, что у нас с тобой ничего не получилось, - услышал я удаляющийся Аленин голос, - а я уже и блузку сняла...
  
  Если утром, просыпаясь, резко открыть глаза, то можно не понять, в каком месте и времени находишься, и это более-менее понятно. Но вот откуда взялись головокружение и неприятные ощущения в районе желудка, если я с вечера не пил - оставалось загадкой. Вероятно, все дело в перегрузке, последствия которой дезориентирует только что катапультировавшегося из сна человека, подумал я.
  Постепенно приходя в себя, я некоторое время обдумывал эту версию, объясняющую происхождение моих утренних болей, а также того, что я никак не мог понять, где нахожусь. Все зависит от глубины погружения, заключил я. Чем глубже сон, тем сложнее просыпаться. Ведь есть же у ныряльщиков кессонная болезнь, так почему бы ни быть сонной болезни, например, у меня...
  Я на секунду снова закрыл глаза и увидел последнюю картинку из сна. Потом опять резко их открыл. Естественно, ни цветной Алены, ни черно-белого города вокруг не было.
  - Что это со мной? - сказал я в пространство.
  - Тебя сбила лошадь, и ты потерял сознание. Ничего страшного, просто сильный ушиб.
  Я повернулся на голос. В двух метрах от меня, на стуле спинкой вперед сидел человек в белом халате и крутил в руках фонендоскоп. Это был тот самый Алик Фродитов, по кличке Хичкок, правда, слегка округлившийся и полысевший, который был режиссером того самого фильма, в котором я... ой... да, именно я... боже мой, как все просто... или, точнее, как же все запутано...
  - Как ты себя чувствуешь? - спросил он.
  - Да ничего, вроде, - ответил я, - только голова... голова кружится.
  - Напугал ты нас, Жора, крепко. Я уже твоих родственников искать начал, а потом мне врачи сказали, что ты просто спишь.
  - А какой сегодня день?
  - День танкиста.
  - Я серьезно.
  - Пятница. Ты находишься в пятой городской больнице, если тебе интересно.
  - Это я, что, двое суток проспал? Торсуев меня убьет.
  - Ничего подобного, у меня в сценарии все по-другому, - он потряс в воздухе толстой синей папкой.
  - Чего?
  - Расслабься. Мы за ночь перебабахали весь сценарий. Теперь Растопчин - редиска. Он собирается посадить на трон польскую самозванку вместо Екатерины Второй. А для тебя уже готова роль юного гвардейца Владимира Путятина, который борется с заговором.
  - Юного?
  Алик приподнялся на стуле и осмотрел мою лысину.
  - Не дрейфь, make-up творит чудеса.
  - Меня с работы уволят за прогул, а ты make-up.
  - Не боись, не уволят. Твой шеф в курсе, я с ним вчера разговаривал. Он тебе тут кое-чего передал, потом посмотришь.
  - Это хорошо, - от его слов мне сразу полегчало, - расскажи, что там было дальше?
  - Интересно?
  - Честно говоря, да. Я помню все только до лошади, и еще курсанты какие-то.
  - Дальше все было быстро и кроваво. Твои орлы побросали ружья и сдались без боя кремлевским курсантам. Те в башне стояли, видимо на шухере, чтобы мы случайно Кремль штурмом не взяли. Не зря кстати, да? А потом, считать мы стали раны, товарищей считать...
  - Слушай, я там тебе не очень напортил?
  - Как тебе сказать. Лично я в мосфильмовской аптеке план по вазелину выполнил. У Безокова на заднице синяк величиной с Антарктиду, военный консультант - который товарищ майор - со стыда уволился, реквизита целую кучу поломали, - Алик почесал спину фонендоскопом. - Но зато, какой был кадр! Как вы шли! А как бежали! Ну, просто шедевр! Серега, наверное, в гробу перевернулся.
  - Какой Серега?
  - Эйзенштейн...
  - Мучительная смерть от скромности тебе не грозит.
  - Ерунда, зато теперь я знаю, как снимать батальную сцену.
  - Какую сцену?
  - Батальную. Пиф-паф, тра-та-та. Не волнуйся, ты ее не увидишь, тебя убьют в третьей серии, в самом конце.
  - Кто убьет?
  - Тебе-то, какая разница?
  - Знаешь, есть некоторая.
  - Безоков. Он тебя шпагой заколет.
  - Вот он, звериный оскал исторического фатализма в отдельно взятом кинофильме.
  - Ты это о чем?
  - Да так.
  В этот момент в дверь постучали.
  - Открыто, - хозяйским голосом крикнул Алик.
  - Здравствуйте, - сказало юное создание с большой грудью, одетое в костюм медсестры, - господин Холодный, ваш завтрак и лекарства.
  Создание поставило синий поднос с тарелками на тумбочку у моей кровати, продемонстрировав при этом чудесный вид, а затем быстро, но с достоинством удалилось.
  - И нечего смотреть такими удивленными глазами. Палата люкс. Наслаждайся. Не возражаешь? - Алик взял с моего подноса виноградину и отправил себе в рот.
  - Угощайся. А за чей счет, извините, банкет? - осторожно спросил я.
  - Студия платит - несчастный случай на производстве.
  - Ясно, а больше никто не пострадал?
  - Не, только ты и лошадь. Она с испугу пол Москвы загадить успела, пока ее утром менты около "Националя" не поймали, - сказал Алик и натужно засмеялся.
  Я тоже улыбнулся. После этого наступила неловкая пауза, которую бывает очень трудно преодолеть даже в разговоре с близкими друзьями.
  - А чем закончится вся эта твоя правдивая история? - спросил я для поддержания разговора.
  - Все будет хорошо, - Алик погладил одеяло поверх моей руки, - заговор раскроют, Катю на царство, потом немного секса, в общем happy end.
  - В смысле, немного секса?
  - Ты, это, губы-то не раскатывай, тебя раньше грохнут.
  - Вот так всегда.
  Алик глубоко вздохнул и хлопнул себя ладонями по коленкам.
  - Все, мне пора. Ты мне будешь нужен на следующей неделе, так что поправляйся.
  - Постараюсь.
  Алик пожал мне руку и направился к выходу.
  - Ты вообще знаешь, зачем ты все это сделал? - сказал он уже стоя в дверях.
  - Нет.
  - Это хорошо, - Алик хитро подмигнул мне, и закрыл за собой дверь.
  И я остался один в большой светлой палате с телевизором и телефоном.
  Сначала я просто глядел на потолок, размышляя, поспать еще или приступить к еде - в борьбе сна и голода победил последний. После трапезы я немного подремал, потом посмотрел телевизор, полистал глянец, а после, когда уже стемнело, снова задремал.
  Внезапно, словно по чьей-то команде, я вспомнил про пакет, который принес Алик. Мне вдруг показалось, что этот пакет очень для меня важен, и я должен, просто обязан, найти его, как можно скорее. Я спрыгнул с кровати (о чем потом пожалел) и начал поиски. В полутьме (включить свет мне почему-то в голову не пришло) не так то просто было это сделать; я обшарил почти всю палату, и в какой-то момент даже начал сомневаться, был ли этот пакет на самом деле, но тут моя рука наткнулась на что-то мягкое и шуршащее.
  Кроме стандартного набора выздоравливающего больного (апельсины, кулек с грецкими орехами и коробка конфет) я нашел в пакете небольшой конверт, на котором было написано: "Твоя почта".
  "Аллочкина работа", - подумал я, и вскрыл конверт. После чего, включил в палате свет и прочитал:
  
  Здравствуй, Валя.
  Я все-таки разменяла мороз на сырость. Истоптала все туфли, пока нагулялась по этой красоте...
  Странный все-таки город, этот Ленинбург! Вроде все как у людей, а приглядишься - все наоборот. Метро наоборот, маршрутки наоборот, магазины и те, наоборот. Здесь все по-питерски, иначе не скажешь.
  Наверное, нет другого такого места на земле, где было бы так сказочно и так мерзко одновременно. Здесь отвратительно прекрасно! Питер похож на красивую немецкую куклу в грязной картонной коробке.
  И зима здесь мокрая и очень холодная. Обычно в качестве некоторой моральной компенсации холоду и пронизывающему ветру бывает снег, но тут даже его нет. Или это природа защищает это сокровище от чужаков?
  Здешний декан - "начальник чахотки" - очень милый, вечно кашляющий старикан, все устроил. Оказалось, они с Матвеевым однокашники, поэтому все так хорошо и получилось. Представляешь, мою соседку по комнате опять зовут Женя, просто заговор какой-то. Она хорошая девчонка, правда, тупая, как глобус.
  Ты прав, эта конспирация никому не нужна. Ты устал? Я тоже. Это все от безделья. После нашего поражения, нашей неудачной акции (называй, как хочешь) я только и думаю, что о мести. Я также хочу драки, как и ты, но что мы можем сейчас сделать? Твой молодняк еще не готов.
  И еще. Я одна. Без тебя я всегда одна, сколько раз можно тебе говорить. Я не могу к тебе приехать, и ты знаешь почему.
  В одном ты прав до судорог. Мы еще живы. Белых Варваров рано хоронить.
  Может, ты сможешь приехать в мою сырость на выходные?
  Жду тебя. Потерпи немного.
  - Что мне делать, если я,
  ни здорова, ни больна,
  ни тепла, ни холодна,
  ни жива и ни мертва?
  - Сколько бы ни вилась нить,
  все равно тебе водить...
  Твоя Саша.
  
  Я вдруг почувствовал, что меня кто-то здорово и профессионально дурит. Так, например, бывает, когда, находясь в гостях, выясняется, что все вокруг знают что-то, чего не знаешь ты. И все молчат.
  Мне показалось, что самым правильным вариантом поведения будет немедленно покинуть больницу, поехать домой и там постараться во всем этом балагане как следует разобраться. А то, понимаешь, Белые Варвары...
  - Извините, а можно я домой пойду? - спросил я у пожилой врачихи, а, может, медсестры, которая сидела в коридоре за столом и читала журнал.
  - Скажите сначала, как вы себя чувствуете? - спросила она и отложила журнал в сторону.
  - Да нормально, только левое плечо болит, и голова немного кружится.
  - Это от лекарства. В принципе, я могу вас отпустить на выходные, если вы мне расписку напишите о добровольном уходе. Сейчас с этим просто.
  - Сколько угодно. Только выдайте мне, пожалуйста, мою одежду.
  - Вы имеете в виду старинную военную форму, в которой вас привезли? - удивилась женщина. - Ее забрал ваш друг, тот, что приходил сегодня.
  - Нет, я имею в виду мою обычную одежду - джинсы, футболку, обувь...
  - Сожалею, но другой вашей одежды у нас нет. Только бумажник и паспорт.
  И тут я вспомнил, что все мои шмотки, от кепки до кроссовок, остались в том волшебном киношном автобусе, и мне теперь не в чем идти домой.
  - Извините, а вы не одолжите мне что-нибудь? - попросил я. - Халат или еще чего. Я верну. Понимаете, мне очень надо домой попасть.
  - Боюсь, это будут проблематично - вы такой большой. - Женщина смерила меня взглядом и вдруг замолчала, будто, что-то обдумывая.
  - Хорошо, сейчас посмотрю, - наконец сказала она и, тяжело поднявшись со стула, шаркающей походкой пошла в конец коридора. Минут через пять она вернулась со свитером неопределенного цвета и зелеными медицинскими панталонами.
  - Вот, чем богаты. Остальное все женское. Кроссовки возьмете на выходе у охранника, я с ним договорилась. Он тоже высокий.
  - Даже не знаю, как вас благодарить, - я сделал попытку улыбнуться, но у меня, похоже, не вышло.
  - Да будет вам, - ответила женщина. - Вот здесь распишитесь.
  Я расписался.
  - И в понедельник обязательно придите на обследование. Вас должны выписать. А вещи можете не возвращать.
  - Обязательно приду, - сказал я, зная, что не приду.
  
  После того как охранник, отдавший мне свои старые кроссовки, закрыл за мной железные больничные двери, я бодро спустился по ступенькам, уверенно прошел несколько шагов по пустой стоянке, поднял голову и замер. Словно сказочная скала из какого-то старого американского фильма надо мной нависла мастерски подсвеченная высотка МГУ. От неожиданности я сделал шаг назад.
  - Что ж вы все на него смотрите, как пионер на персоналку?
  Голос доносился из серой "девятки", которая стояла всего шагах в десяти от меня, но при этом была почти незаметна в темноте.
  - С дежурства? - спросил водитель "девятки", когда я приблизился к машине, - куда едем?
  - Да у меня и денег-то толком нет, - ответил я, - так, мелочь одна.
  - Обижаешь, начальник, со своих не берем.
  - Тогда до метро.
  Водитель, которого звали Юрий Алексеевич (как Гагарина, легко запомнить), терпеливо подождал, пока я усядусь (я пытался упереться в спинку сидения здоровым плечом и при этом вытянуть ноги), и только тогда включил фары и тронулся. Мы поехали по узенькой асфальтной дорожке среди деревьев, на которой не разъехались бы и две легковушки, потом свернули на улицу пошире, а уж с нее выехали на шумный Олимпийский проспект и тут же встали в пробку. Разница, меньше, чем за минуту сменивших друг за другом ландшафтов показалась мне столь значительной, что я поспешил поделиться своим наблюдением с водителем, но он только пожал на это плечами. Видимо, Юрий Алексеевич уже перестал этому удивляться, ровно, как и величественности скалы МГУ.
  После обмена ничего не значащими фразами наш разговор сам собой иссяк. Как бы в подтверждение тому, что говорить нам больше не о чем, Юрий Алексеевич включил магнитолу и закурил. Из расположенных сзади динамиков задудел какой-то диковинный старомодный джаз, который так диссонировал с запахом салонного освежителя воздуха и закрепленной на торпеде иконой, что мне сделалось нехорошо. Я немного опустил стекло и подставил лицо прохладному вонючему воздуху.
  Музыка, которую я классифицировал, как джаз, оказалась альтернативным русским роком, поскольку сквозь саксофонные (?) рулады до меня стали доноситься русские матерные слова. Я задумался о том, какое же это все-таки варварство, материться под саксофон, и логическая цепочка прямиком привела меня к Сашиному письму, которое удивило, и, честно говоря, даже слегка напугало. Надо было отдать ей (ему) должное, Белые Варвары - они же White Barbarians - название, что надо. В нем чувствовалась какая-то степная сила, и забытая беспощадность белой расы... Но вот, хоть ты меня режь, не верилось мне, что она (или он) выбрала для нашей тайной организации то же название (по крайней мере, аббревиатуру), что явилось мне в прекрасном пьяном сне про баржу, совершенно случайно. И вообще, не слишком ли много последнее время со мной происходит совпадений? - подумал я. - Один Колчин чего стоит... мистика какая-то! Ни за что не поверю, что человек, которого я последний раз видел тринадцать лет назад в Казахстане, по собственной инициативе бросился именно под мою машину случайно. Нет, такого просто не может быть, потому, что не может быть никогда... Еще этот водила, который подвозит меня бесплатно...
  А, вдруг, это за мной следят? - внезапно мелькнуло в моей голове. Я покосился на Юрия Алексеевича, но тот, кажется, был занят дорогой. И я вдруг опять отчетливо почувствовал себя пострадавшим от дешевого карточного фокуса, в котором загаданная мной карта с самого начала известна фокуснику.
  Я и не заметил, как за мыслительным процессом быстро пробежало время. Юрий Алексеевич остановился рядом с метро "Проспект Вернадского", прямо напротив памятника Гагарину, что характерно. Сдержанно поблагодарив моего добровольного извозчика, я, поминутно оглядываясь, направился через ларек в метро.
  После пары пива, выпитых по дороге до дома, я твердо решил посвятить этот вечер сбору информации об обретших за последние несколько часов мысленно осязаемые очертания "Белых Варварах". Очень мне захотелось узнать кто же он, этот самый фокусник.
  Визитка "Контролера" из музея ненаучного атеизма нашлась не сразу. Я перерыл все свои визитницы, пиджаки и брюки и раз десять потрошил ящик письменного стола - но обнаружить себя картонка с надписью "Арес Владленович Ежов. Директор" изволила на полу в прихожей, под вешалкой.
  - Здравствуйте. Арес Владленович?
  - Я слушаю, - ответил мне знакомый голос.
  - Извините, что поздно, меня зовут Георгий, я к вам в среду заходил.
  - Ко мне в музей?
  - Да. Я еще с коробкой был.
  - Помню, помню. Высокий скептик. Чем провинился?
  - У меня к вам вопрос, если можно.
  - Отчего же нет, спрашивайте.
  - Вам ни о чем не говорит название "Белые варвары"?
  - Насколько я знаю, так нас, европейцев, называли китайцы или японцы, азиаты, в общем. А что?
  - Это не то. А применительно к вашим подопечным?
  - В смысле к бандитам? Вы что, слышали, что есть такая группировка?
  - В общем, да.
  - Интересно, интересно, сейчас посмотрим, - было слышно, как он зашелестел бумагами, - вы знаете, ничего нет, даже близко. Вообще, называть группировки или банды не по месту расположения, или кликухе центрового, а как-то еще, у нас, знаете ли, не принято. Это в штатах или на востоке сколько угодно, но не у нас. Не знаю почему, может от бедности фантазии. Кстати, а вы уверены, что они именно бандиты, а не террористы? Название уж больно пафосное.
  - Даже не знаю. Не сочтите за невежество, но разве, есть разница?
  - Что вы, огромная. Последние - борцы за идею. Они гораздо опаснее братвы, потому что от них очень сложно откупиться.
  - Значит, это арабы какие-нибудь, что ли?
  - Почему именно арабы? Это все штампы, молодой человек. Террористом может быть человек любой национальности. Они есть в любом социально расслоенном и многоконфессиональном обществе, и никуда от этого не деться.
  - Что, и в Америке тоже?
  - И в Америке тоже...
  - Да? И откуда они там взялись?
  - Как откуда... в свое время, папа Эйзенхауэр решил на всякий случай подготовить население к возможной партизанской войне. Против нас, разумеется. В провинции на бюджетные деньги довольно долго обучали и вооружали добропорядочных американцев, в число которых случайно попали ку-клукс-клановцы и прочие друзья животных. Потом холодная война взяла и кончилась, мы так и не пришли, но некоторые люди почему-то не особенно поверили, что с красной угрозой покончено. Можете мне не верить, но они там до сих пор с ней борются. Собственно так и появились всякие там клубы по интересам, типа "Национального альянса", "Арийской республиканской армии" и прочей сволочи. Они, кстати, бузят периодически - взрывают Оклахома-Сити, поезда под откос пускают, в общем, экзамены сдают.
  - Вы такие интересные вещи рассказываете, Арес Владленович, - с деланным удивлением сказал я, но Арес Владленович не отреагировал.
  - На самом деле, ничего в этом секретного нет, просто у нас об этом перестали писать по известным причинам лет двадцать назад.
  - Получается, что и в России могут быть "белые" террористические организации?
  - Вне всяческого сомнения. И может так статься, что эти ваши Белые Варвары одни из них.
  - Извините, а у вас в музее они не представлены из-за отсутствия религиозности?
  - Не совсем так. Они не менее религиозны, чем те, кого вы у меня наблюдали. Просто такую религию у нас принято называть политическими взглядами. А нет их у меня потому, что об этом очень мало чего известно. Телевизорсодержащие все замалчивают, хотя ежу понятно, что каждое второе громкое убийство является акцией политического террора. Понимаете, никому не охота признавать, что кроме банальной бандоты в стране орудуют еще и политические боевые группы. Зачем народ лишний раз будоражить, проще все свалить на братву, а если не получается, то на чеченов. Так что, пока они не станут влиятельной политической силой, про них будут молчать.
  - Скорее, пока про них будут молчать, они не станут влиятельной политической силой.
  - Можно и так сказать.
  - Понятно. А можно ли про них узнать побольше?
  - Вряд ли вам кто-то расскажет что-нибудь вразумительное. Я же вам говорю, тема непопулярная и, можно сказать, запрещенная, ибо подвергает сомнению наличие политической стабильности в стране, - я услышал, как мой собеседник на том конце провода чиркнул спичкой и со свистом затянулся, - была, правда, статья в "Столичных Сплетнях" про внуков Веры Засулич, или что-то в этом роде. Но это все слухи, ничем, к сожалению, не подтвержденные.
  - А в каком месяце, не помните?
  - Да недавно совсем, в апреле, кажется.
  - Спасибо, буду искать.
  - Не на чем. Скажите, Георгий, а почему вас это так интересует?
  - Я книгу про них пишу, - не раздумывая, ответил я.
  - Бросьте вы это дело. Напишите лучше любовный роман или детектив, они хорошо продаются.
  - Спасибо. Я подумаю.
  
  
  Крестоносцы
  
  "А.Б.: - События последних пятнадцати лет привели к тому, что к старому, доброму, почти любимому в народе конфликту "восток-запад" добавилось еще два: "север-юг" и "восток-восток". Пока что до открытой конфронтации дело не дошло, но и там, где тучи ходят хмуро, и там, где яблочки спеют ароматные, все очень серьезно. Те, которые нам якобы братья навек, уже сейчас способны без особых проблем продвинуть поднебесную к берегам северной Двины, но предпочитают действовать методом молчаливой экспансии, а с Юга в страну ежедневно въезжают по нескольку тысяч никчемных грязных людей криминальной направленности, готовых ассимилировать все, что шевелится.
  Корр.: - Вы считаете, что проникновение на территорию России выходцев из Китая и бывших южных республик СССР как-то угрожают национальной безопасности?
  А.Б.: - Хм... Попробую объяснить суть проблемы несколько проще, с использованием более понятных терминов и определений. Есть такой подвид американских боевиков, где с первых минут на полураздетых 190-60-90 блондинок из-под тишка нападает, а потом с аппетитом кушает какой-нибудь hi-tech монстр, вроде невидимого летающего крокодила или гигантского таракана - мутанта, рожденного в недрах НИИ КГБ СССР. Далее по ходу фильма обычно выясняется, что эта тварь только за тем и живет, чтобы за девяносто минут экранного времени сожрать на корню все племя человеческое, а потом роскошно прогадиться переваренным на бывшее место его же обитания.
  Так вот, мы с вами в точно таком же положении, что и эти блондинки. Отличие лишь в том, что если у "них", за некоторое время до конца фильма (которого едва хватает на то, чтобы спасти последнюю блондинку) появляется какой-нибудь губернатор Калифорнии с помпухой наперевес и невозмутимо мочит весь этот киберзоопарк, то у нас подобный суперчувак в настоящее время невозможен просто физически. Тех наивных дам постбальзаковского возраста, которые видят в нем вновь избранного президента РФ, прошу одеться и встать. Это не он. Не на кого надеяться, понимаете?
  Корр.: - Честно говоря, не очень.
  А.Б.: - Если серьезно, то нас ничто не защищает ни с запада, ни с востока, ни с юга. Единственное спокойное место - это север, где можно ждать пакостей только от белых медведей.
  А проблема состоит в том, что власть предержащие, от мэра Урюпинска до президента всея Руси, делают вид, что все в порядке. Это и понятно - их труд, вернее бездействие, прекрасно оплачивается.
  Именно это мы и пытаемся вдолбить населению, а так как средства массового промывания мозгов для нас недоступны, то остается только одно средство - террор, причем террор Белый. Лично я другого способа обратить внимание нашего истеблишмента на то, что его едят, не наблюдаю.
  Корр.: - Поясните, что значит "Белый"?
  А.Б.: - Так как разделение общества на красных и белых давно кануло в лету, то выражение "Белый террор" следует сейчас понимать как террор христианский (ХТ). На первый взгляд здесь имеет место противоречие, поскольку христианин террористом вроде бы быть не может, но если повнимательнее взглянуть в историю, то окажется, что может, и очень даже запросто. Крестовые походы и колониальный беспредел белых господ, прежде всего англосаксов, не оставляет нам никаких сомнений в том, что все это акты ХТ.
  Скажу сразу - жизни гостей с юга нас не интересуют. Чурок мы трогать не будем, чтобы их, не дай бог, не объявили мучениками со всеми вытекающими из этого социальными льготами. Наше внимание приковано совсем к другой социальной группе, тем, от кого зависит пребывание всей этой сволочи в пределах последнего оплота православного мира. Эти неоиуды, готовые мать родную продать за небольшое вознаграждение, будут наказаны в первую очередь.
  Корр.: - Понятно, сформулируйте, пожалуйста, ваши требования или хотя бы основные претензии к власти.
  А.Б.: - Пожалуйста: мы ненавидим наше продажное правительство за то, что оно ничего не делает для формирования какой бы то ни было внятной эмиграционной политики; за то, что не сопротивляется проникновению в пределы страны якобы мирных соседей с южных и восточных окраин.
  Мы не будем спокойно смотреть, как от России останется одна Московская область. Мы станем драться. Мы несем собой Русский Белый Террор (РБТ) - который, подобно невидимому, но безжалостно карающему, мечу будет висеть над головой каждого продажного политика, чиновника и гаишника. Чтобы спасти православный мир, мы готовы на все.
   Для крестоносцев террор был средством распространения своего влияния, с нашей же стороны дело обстоит гораздо серьезнее - это вопрос выживания. Крест, на котором распяли Христа, станет двуручным мечом в наших руках. Так что пусть вас не смущает вид батюшки с бомбой в руке - это своего рода последний довод истинного православного".
  
  Мне представился отец Федор с гранатой в одной руке и распятьем в другой, стоящий в развороченном окопе, на который медленно, лязгая гусеницами, ехал китайский Т-54, с иероглифами на борту. Я отложил газету в сторону и посмотрел в окно, из которого открывался удручающий вид на стройку и небольшой грязный пруд.
  В зале текущей периодики Московской Областной библиотеки имени Некрасова было тихо. Кроме меня и енотовидной библиотекарши здесь находился только один посетитель - пенсионер, который читал ВИЖ и периодически подкашливал.
  Статья "Гриневицкого вызывали?" была подписана: Спец. Корр. "Ст.Сп." В. В. Тышкевич. Это было интервью с идеологом русского белого террора, который назвался Аристархом Балалайкиным. На мой взгляд, более неподходящий псевдоним для подобного рода деятельности было придумать сложно, Шевчуковский Иван Помидоров и тот своей шестисоточной прямотой давал Аристарху сто очков вперед.
  Я еще раз пробежал статью глазами. Аристарх явно переигрывал. И как мне сказал по телефону Арес Владленович, ничего конкретного он нам не сообщил, только одни старые, как сапоги Степана Халтурина, лозунги.
  - Можно ли здесь сделать копию? - спросил я у библиотекарши.
  - Конечно, - она посмотрела на меня сквозь толстенные линзы очков, - в общем читальном зале, одна копия формата А4 стоит десять рублей.
  - Это же грабеж.
  - Грабеж? Идите тогда куда-нибудь в другое место, молодой человек!
  - Железная пята монополии, - сказал я и полез за деньгами.
  
  Я вышел со станции "Кропоткинская" в ту сторону, где из-за циклопической чернильницы ХХС выглядывал ненавистный всему городу Колумб с газетой. Раньше я любил здесь гулять, но основные истуканы нового архитектурно - монументального порядка, стремительно изменившего экстерьер Москвы в последние десять-пятнадцать лет, стали наводить на меня необъяснимую тоску. Стараясь не смотреть в их сторону, я не спеша направился в направлении центра. Каменная крошка, которой была посыпана центральная пешеходная часть бульвара, приятно хрустела под ногами, создавая иллюзию прогулки по проселочной дороге, а хорошая погода и приятное ощущение ничегонеделания в самый разгар рабочего дня поднимали слегка испорченное библиотекаршей настроение.
  Было утро понедельника. Субботу и воскресенье пришлось проваляться дома - не такой уж безобидной оказалась моя встреча с лошадью. На работе я на полдня взял отгул под предлогом похода ко врачу, но вместо этого пошел сначала в библиотеку, а затем в редакцию "Столичных Сплетен".
  Искомое здание располагалось в самом центре Гоголевского бульвара, который один мой интернетзависимый знакомый с недавних пор называл Googlевским. Странное сочетание радости и беспокойства охватило меня, когда на фасаде большого старинного особняка с колоннами среди прочих я увидел табличку песочного цвета, на которой курсивом было написано: "Редакция газеты "Столичные Сплетни". Возможно, дело было в том, что после невероятных встреч с гостями из прошлого, случившихся со мной в последнее время, я подсознательно настроился найти здесь очередного знакомого.
  За стеклянными дверями меня ожидала звенелка и небольшой блокпост из четырех до неприличия раскормленных охранников малороссийской внешности. И, конечно же, я зазвенел, и чемодан мой тоже зазвенел, и ... зазвенел тоже. Стражи учинили мне личный досмотр, в процессе которого вытрясли из меня все железо, до последней мелочи в карманах и отобрали паспорт. На прощание, видимо в качестве некоторой компенсации за издевательство, мне на лацкан пиджака был заботливо привешен бейджик с надписью "Гость".
  Редакция "Столичных сплетен" занимала все правое крыло второго этажа. С трудом протиснувшись по неширокой, сплошь заставленной курящими, преимущественно молодыми людьми, лестнице, я оказался в длинном коридоре со множеством самых разных (от оргалитовых до железных) дверей. Коридор тоже был наполнен людьми, должно быть, работниками издательства, только уже быстро двигающимися от одной двери к другой. Двери то и дело хлопали, впуская и выпуская служащих.
  - Где я могу найти Вэ Тышкевича? - спросил я у толстого парня, который выскочил из очередной двери прямо на меня, чуть не сбив с ног.
  - Васю? Последняя дверь налево, возле лифтов, - на бегу ответил толстяк и исчез за следующей дверью.
  Я пошел указанным маршрутом и очень скоро оказался у двери, времен стекла и алюминия. Постучался. Не дождавшись ответа, с небольшим усилием открыл ее и замер на пороге. Передо мной была комната, в которой умещался только один стол и два стула - для того, кто сидит за столом и для того, кто пришел к нему в гости. За этим столом сидела рыжая девушка в фиолетовом свитере крупной вязки, очках и с прической "Битлы на морозе", которая пила кофе из большой синей кружки с надписью Big Boss. Сквозь свитер просвечивал белый лифчик. Все пространство перед девушкой было завалено исписанными листами бумаги и разноцветными дискетами.
  - Здравствуйте, я хотел бы поговорить с Василием... - сказал я, приготовившись к отсылу еще в какую-нибудь комнату.
  Девушка оторвалась от кружки (при этом один окуляр ее очков запотел) и посмотрела на меня снизу вверх с удивленно-снисходительным выражением лица.
  - Не с Василием, а с Васей, а Вася - это я, - сказала девушка и улыбнулась.
  - Ой. Вася, это... Василиса?
  - Нет, Васса.
  - Wow! - вырвалось у меня.
  - Сама тащусь, - девушка сняла очки и стала протирать их о свитер, - но все зовут меня Васей или Васькой. Чем обязана? Садись.
  - Я по поводу вашей статьи о белом терроре. - Сказал я и сел.
  Глаза девушки немного сузились, и на приятном личике появилась презрительная гримаса.
  - Наши доблестные органы опять интересуются моей персоной?
  - Причем здесь ваши доблестные органы?
  - А ты что не "оттуда"? Ничего, что я на "ты"?
  - Ничего. Меня зовут Георгий... Жорж Холодный, я не "оттуда", я - писатель, - сказал я, изучая грязь на носках своих ботинок, - меня интересует эта тема. Я про это пишу.
   Это была почти правда. Ведь, правда без предыстории - тоже правда.
  - Ух, ты, такого я еще не слышала! - Девушка аж подскочила на своем стуле. - Я могла что-нибудь читать из твоего наследия?
  Я не без усилия назвал пару своих книжек.
  - Это что, бабья радость, в смысле, дамские романы?
  - В общем, и целом.
  - К сожалению, я такое в рот не беру. Извини, конечно.
  - Ничего, я привык. Так что там с организмами?
  - Да, ничего особенного. Приходили ко мне недавно два литературоведа в штатском, все спрашивали, что да как. Я как честная девушка рассказала им всю правду.
  - А можно мне это все повторить?
  - Я так и не поняла, зачем писателю такого прекрасного жанра понадобились террористы?
  Было похоже, что она собирается испытать мое терпение прежде чем хоть что-то рассказать. Я решил держаться до последнего и спокойно, но твердо продолжил:
  - Понимаете ли, Вася, мне предложили написать произведение, в котором предполагается присутствие некой экстремистской организации, наподобие той, о которой вы написали в своей статье, вот я и...
  - Предложили написать, в смысле, за деньги?
  - В общем, да.
  - Заказали, значит. И сколько нынче платят за роман о террористах?
  - Это не важно.
  - А кто заказал?
  - Это тем более не важно. Если не хотите говорить, вы так и скажите, я просто уйду. - Я сделал вид, будто собираюсь встать.
  - Не обижайся, это профессиональная вредность, - Вася жестом посадила меня обратно. - Обычно я задаю вопросы. Что тебя конкретно интересует?
  - Все, что не попало в статью.
  - Если честно, Жорж, то мне ее тоже заказали, - она как-то криво улыбнулась, - позвонили, сказали, что хотят осветить данный вопрос. Так что попало все.
  - А как же интервью?
  - Не будь ребенком. Никакого интервью не было. Я все это придумала, кроме имени и фамилии. В рамках заранее обговоренной темы, разумеется.
  - Псевдоним дурацкий, тебе не кажется?
  - Псевдоним? Я не удивлюсь, если имя настоящее, и фамилия тоже. Такое, понимаешь ли, нарочно не придумаешь.
   "А ведь запросто", - подумал я.
  - А кто, извини, заказчик?
  - Видимо он сам и был. - Вася снова припала к кружке. - Правда, я с ним лично не встречалась, мы обговорили все детали по телефону, а материал он прислал по факсу.
  - А деньги перевел на карту?
  - Да, деньги на карту, а что?
  - Да так, ничего. Странно все это.
  Вася подняла брови.
  - Чему ты удивляешься? Если есть те, кто захотел, чтобы об этом написали, найдутся и те, кто захочет прочитать. А я - передаточное звено.
  - Да я не об этом. Ты, кстати, чего закончила?
  - Питерский политех.
  - Там что, готовят журналистов?
  - Только этим и занимаются. А ты?
  - Академию транспорта.
  - Ничего не скажешь, литературный ВУЗ.
  Мы синхронно засмеялись. Я отметил про себя, что девушка не лишена известных достоинств, хотя особенной красотой в привычном смысле этого слова не обладает.
  - Тебе сколько лет? Хочешь кофе? - быстро спросила Вася, когда запас смеха иссяк.
  - Двадцать девять, почти тридцать. Кофе я не хочу. Ты всегда задаешь два вопроса сразу?
  - Нет, не всегда. Получается, что мы с тобой ровесники. Я сразу тебе это говорю, на тот случай, если ты думаешь, что спрашивать у женщин о возрасте неприлично.
  - Я думаю, что женщинам рассуждать о возрасте при мужчинах опасно.
  - Это еще почему?
  - Они, то есть мы, боимся больших чисел.
  - Да вы всего боитесь, как я погляжу. Но в данном случае должен сработать эффект лопоухой девочки.
  - Не понял.
  - Это если у прогрессивной американской девушки большие уши, то она ни в коем случае не станет этого скрывать, а наоборот непременно сделает такую прическу, чтобы все поняли, что она совсем не комплексует по этому поводу, а скорее гордится этим. Такой вот girl power.
  Вася подняла правую руку со сжатым кулаком в революционном приветствии.
  - По крайней мере, так пишут в настоящих женских журналах. Так что, признаться в том, что ты достигла возраста второй свежести не только не страшно, но и полезно.
  - Мне казалось, что вторая свежесть приходит в сорок.
  - Успокаивай себя, успокаивай. А вообще, Жорж, свежесть, как известно, бывает только первой, - мягко сказала она и также мягко улыбнулась.
  И тут я вдруг понял, что эта рыжая девушка мне нравится, и если я сейчас ничего не предприму, то очень скоро уйду отсюда и больше никогда ее не увижу, и буду потом сожалеть, что тогда у нее в кабинете не смог сказать такую простую фразу...
  - А что ты... что ты делаешь сегодня вечером? - на выдохе сказал я.
  - О-па... Такого я от тебя не ожидала, - Вася сняла очки и внимательно посмотрела мне прямо в глаза. - Знаешь, мы с тобой уже не в том возрасте, чтобы долго играть в брючные игры, поэтому сразу скажу, что была замужем, а сейчас временно свободна. А ты?
  - Я ни разу не был женат и тоже свободен. - Ответил я, понимая, что краснею.
  - Да ну? А чего тогда покраснел?
  - Юношеское волнение. Так что с вечером?
  Вдруг, из самой глубины ее настольного культурного слоя заиграла мелодия "Наша служба и опасна и трудна". Вася ловко раскидала мусор и добралась до телефона.
  - Да. Да? Да, сейчас приду, - сказала она в трубку и поморщилась, - вечером мы идем гулять по бульварам. У "Третьяковской" в семь, о"к? Тут у меня летучка случилась, так что пока, - Вася вскочила со стула и побежала мимо меня к выходу, - классная лысина! - крикнула она уже из коридора.
  
  На работе я весь день я только и думал, что о предстоящем свидании. Вообще-то, слово "свидание" мне никогда не нравилось - сразу представлялась сцена из фильма "Мать", где Алексей Баталов и Вера Марецкая тянутся друг к другу сквозь тюремную решетку - больше импонировал его английский аналог - короткое, но емкое словечко date.
  Я вспомнил бессмертные строки моего одноклассника Димы Теплова, когда он пробовал свои силы в стихосложении на языке потенциального противника:
  
  That"s great that"s great - at last I have a date!
  Girl with hair like snow in the morning told me so.
  My hope is, she will show me striptease,
  I think it"s enough for the real good love...
  
  Вторую строчку надо было бы переделать следующим образом: Girl with hair like fire тра-ля-ля-ля my desire. Мне никак не давалось сказуемое, хотелось подобрать что-нибудь вроде "разбудила" или "воскресила", но ничего путного в голову так не пришло.
  Я сбежал с работы пораньше (опять соврал про поликлинику) и явился к метро "Третьяковская" за полчаса до назначенного времени. Пестрая публика всевозможных возрастных и социальных групп вокруг уже вовсю пила и закусывала. Создавалось впечатление, что весь московский сброд изволил собраться в этот вечер именно там, где мне было назначено свидание, и это начало меня раздражать. Я попытался найти место поспокойнее, но, куда бы я ни отходил, меня везде окружали несвежие личности с бутылками. Возможно, если бы я сам в ближайшем ларьке взял бутылку пива, а к ней еще чего-нибудь, и начал ее неторопливо кушать, то происходящее вокруг не вызвало бы у меня отрицательной реакции, а скорее наоборот, но когда кого-то ждешь, раздражать начинают даже самые привычные вещи.
  Вася опоздала на эффектные пять минут и, конечно же, не извинилась. На ней был тот же фиолетовый свитер крупной вязки, через который было видно бюстгальтер (правда, теперь уже черный) и джинсы; на ногах кеды, за спиной небольшой рюкзак.
  - Слушай, как у тебя с деньжищами? - сходу спросила она.
  - Нормально, а что?
  - Может, пойдем, куда-нибудь пожрем, а то я сегодня пропустила обед из-за идиота шеф-редактора.
  - Это что, должность такая: "Идиот шеф-редактора"?
  - Вроде того. Как насчет "Трали-вали"? Здесь рядом, - Вася показала пальцем на двухэтажное здание через дорогу.
  - Как скажешь, трали-вали, так трали-вали, - ответил я, соображая, сколько у меня с собой денег.
  
  - Вот те, кто родились в пражскую весну, и тем паче в московскую олимпиаду, несомненно, попали в самую точку, - рассуждала Вася после того, как расправилась с эскалопом, греческим салатом и пол-литровой кружкой темного Крушовице. - Первые "уже", и вторые, несмотря на возраст тоже "уже", а мы по прежнему "еще". Точнее нигде. Нас как будто нет, если ты понимаешь, о чем я. Глупо винить пионерскую организацию и холодную войну в присущих нам социальной импотенции и инфантильности, но спорить с тем, что место и время рождения в огромной степени определило жизненный цикл большинства таких же космических детей, как мы, глупо в десятой степени. Ты со мной согласен? У тебя сигареты еще остались?
  - Даже не знаю, что и сказать. - Я вынул из пачки предпоследнюю сигарету и протянул ей. - Среди моих одногодок достаточно успешных людей, точнее есть успешные люди. Себя, я, конечно, не имею в виду.
  - А потери большие? И зажигалочку...
  - Я знаю только про одного, вернее про двух, но, возможно, их больше, - мне вспомнились Шеф и Тима, - я потерял связь почти со всеми из класса. Тебя что, напрягает возраст, или отсутствие должного социального статуса?
  Вася глубоко затянулась и ответила, как мне показалось специально заготовленной для такого случая фразой:
  - Человек быстро привыкает к изменениям своего лица и тела, если конечно они не происходят одномоментно. На мой взгляд, это самая большая милость природы по отношению к высшим приматам. Беспокоит то, что мне до сих пор не понятно, кто я, где, почему и, главное, зачем. А ведь вроде бы уже пора.
  - Тебе что, не нравится то, чем ты занимаешься?
  Вася горьковато усмехнулась.
  - Вопрос тридцатилетнего мужчины тридцатилетней женщине! Конечно, не нравится, но это меньшее зло из возможных. Я уже взрослая дама, у меня есть отдельная квартира и...
  - ...душевная драма?
  - Не издевайся. Раньше я хотела жить вольной художницей, писала всякую чушь по ночам...
  - Какую чушь?
  - Стихи, песни. Ольга Порш, не слыхал?
  - Честно говоря, нет.
  - Мы с моим тогдашним хасбендом основали в Питере Общество Сопротивления Банальности. Сопротивлялись, в полный рост, обычно до потери сопротивления. Такая, знаешь, классическая подвальная партизанщина: девки - пиво - три аккорда. Правда, со временем остались только девки и пиво, а потом и вовсе одно пиво. И тогда я от него сделала ноги.
  - Извини, а как тебя замуж за такого угораздило попасть?
  - Не помню.
  - Как это, не помнишь?
  - Очень просто. Это мужики до вставных челюстей помнят свою первую, а у нас последний boy - он трудный самый. Поэтому тетки обычно быстро забывают старых любовников.
  - Знаешь, Вась, как говаривал незабвенный Константин Сергеевич: "Не верю".
  Вася нетвердо махнула в мою сторону рукой. Она была уже слегка под шафэ, видимо одной кружки пива ей оказалось достаточно.
  - Хорошо, - устало сказала она, - расскажу. Он был социально безвредный наркоман. Хороший парень, в общем-то, а мне надо было где-то приткнуться после того, как из Политеха выперли.
  - И чего?
  - Да ничего особенного. Понимаешь, он был из тех, для которых идеальные отношения с женщинами состоят из быстрого секса с последующим глубоким погружением в собственные мысли. Это сложно выдержать. Я довольно долго пыталась к этому привыкнуть, но потом сдалась на милость победителю, - она отвела глаза в сторону. - Знаешь, в супружеской измене, как и в любом другом деле, самое главное, подготовить себя морально. Если психологический Рубикон перейден, все остальное уже дело техники.
  - Это точно. А что потом?
  - Потом был один эстетствующий педераст.
  - Кто, прости?
  - Бытовой качок с о-о-о-чень красивой попой, который баловался изобразительным искусством. Потом я случайно узнала, что он ворует потное нижнее белье у мужиков в качалке, потому что оно его возбуждало, - Васю слегка передернуло. - Я просто хотела сыграть на контрасте, уж больно он отличался от предыдущего. Но оказалось, что переборщила. Дальше был один нарком-надомник. С этим было сложнее всего, хотя он, наверное, был самой завораживающей личностью из всех. Во время редких просветлений он нес мощную инфернальную пургу, и это было интересно, но потом... Знаешь, по большому, я, человек социально толерантный, хоть и слегка отмороженный, - она постучала себя указательным пальцем по голове, - но с тех пор алкоголикам и наркоманам не доверяю, и тебе не советую. Со всеми же остальными худо-бедно могу общаться.
  Казалось, что воспоминания не только доставляют ей определенное удовольствие, но и наводят небольшую грусть. Я отметил про себя, что она ни разу не поинтересовалась о моем прошлом, а о своем же охотно распространялась уже довольно продолжительное время.
  - А почему ты меня не спрашиваешь о моем прошлом? - Спросил я. - Неужели тебе не интересно узнать, например, о моей детской сексуальности?
  - Не-а. Я и так все про тебя знаю, - Вася начала загибать пальцы. - В детстве ты был тайно влюблен в диктора Белянчикову. В начальной школе - в самую высокую старшеклассницу. Твоя первая девушка, наверняка одноклассница, бросила тебя ради лучшего друга. Что касается успеваемости, ты вероятнее всего был хорошист - словечко, которое в наше время попахивает сексуальными отклонениями...
  - Но, Холмс, черт побери, как?
  - Элементарно, Ватсон, это обычные исходные данные для молодых писателей.
  Я сделал над собой усилие, чтобы не рассмеяться.
  - Давай лучше про тебя. На чем мы там остановились? На Питере?
  - В Питере слишком много соблазнов и слишком мало перспектив, поэтому я смылась оттуда в Москву, - видимо в качестве заключения сказала Вася, - надо было опять выйти замуж и родить пару спиногрызиков. Говорят, выбивает дурь из башки просто феноменально. Но я смалодушничала: сделала себе новую стрижку, пошла на курсы английского и завела кошку.
  - А что потом?
  - Кошка сдохла, хвост облез. Я теперь - middle class - это где-то между высшим и низшим эшелонами общества пожирателей. Коллекция черепов все пополняется и пополняется, а результат - пшик...
  Вася снова закурила и отвернулась к окну.
  - Может, пойдем пройдемся? - вдруг сказала она, - вечер то какой...
  
  - Говорят, что сейчас в Москве питерских больше, чем в самом Питере, - сказал я, когда мы уже были на улице.
  - Я вообще-то сама не местная, - ответила Вася с интонацией метрошных попрошаек.
  - В смысле?
  - Я из Новосибирска, в Питере только училась.
  После этих ее слов у меня внутри что-то такое запрыгало, словно в предвкушении неожиданной радости или разгадки какой-то тайны... будто бы еще чуть-чуть, самую капельку и... Я понял, что не ошибся, что не зря я совершил все эти эволюции в пространстве и времени, и очередное совпадение с исходными данными моей эпистолярной халтуры лишнее тому доказательство. Вероятно, вследствие этих переживаний на лице моем проступила совершенно идиотская улыбка, которую мне под удивленным Васиным взглядом пришлось срочно стирать.
  Мы догуляли до Москвы реки и медленно пошли по набережной в сторону Таганки. Поднявшийся ветер стал трепать мои давно не стриженные и слегка не мытые волосы.
  - Ты, вообще знаешь, что такое расческа? - спросила Вася.
  - Это такая штука, которой можно здорово почесать спину.
  - Все с тобой ясно.
  Был уже вечер, в окнах домов начали зажигать свет, и нам навстречу все чаще стали попадаться парочки увлеченных друг другом молодых людей. Когда мы проходили мимо какого-то небольшого сквера, мимо нас почти пробежали мужчина и женщина явно предпенсионного возраста, которые нежно держали друг друга за руки.
  - Дети только и делают, что играют во взрослых, а взрослые никогда не упускают возможность поиграть в детей - грустно сказала Вася.
  - А во что ты играешь? - спросил я, сам не зная зачем.
  Она ничего не ответила, а лишь пожала плечами.
  - Здесь единственное место в Москве, немножко напоминающее Питер, - сказала Вася, когда мы подошли к узкому пешеходному мостику, и вся съежилась, - Москва плохой город, но лучше него в этой стране просто нет.
  Она остановилась около гранитного парапета и уставилась на воду. Я посмотрел на Васину хрупкую спину и почувствовал прилив нежности к этому маленькому рыжему созданию, и мне вдруг, как Кисе Воробьянинову отчаянно захотелось женской ласки. Я аккуратно обнял Васю за плечи и стал ждать развития событий.
  - Почему-то считается, что женская спина, плечи и даже шея сзади, являются, как бы это сказать, разрешенными к публичному дотрагиванию частями тела. - Все еще глядя на воду, сказала Вася. - Их можно свободно касаться в танце или при дружеском объятии. Между тем, при должном умении, они могут оказаться даже опаснее, чем грудь.
  Я не знал, как реагировать на это заявление, и замер в ожидании худшего. Вася также продолжала стоять неподвижно, а потом рассеянно сказала:
  - Пойдем отсюда, Жорж, холодно уже. И отдай мне твою куртку, если не хочешь привести домой вместо девушки синюю птицу.
  - Домой?
  - А куда же еще. Расслабься, у меня нет ни родственников, ни домашних животных, - она подняла на меня свои голубые глаза, - это линзы, глаза у меня серые. Пойдем скорее.
  
  Мне снилось, что я еду на работу, и все время пропускаю один поворот. Потом возвращаюсь обратно, и все повторяется снова. Раз за разом одно и тоже, как это бывает только во сне.
  Я проснулся от холода, и некоторое время соображал, где нахожусь. В темной комнате было по-настоящему холодно и сильно накурено. Васи рядом не было. Она сидела на подоконнике голая и курила в открытую форточку. На ее профиль проецировался кусочек неоновой рекламы ночного магазина напротив. Я хотел что-то сказать, но она опередила меня:
  - Ты думаешь, я дешевая шлюшка? - ее глаза красиво блеснули в темноте.
  - Нет, с чего ты взяла, - уверенно сказал я, хотя от истины она была недалека.
  - Тебе неловко?
  - Немного... а тебе?
  - Брось, у меня было достаточно случайных мужчин.
  - Я не случайный, я закономерный.
  Вася, как тогда в ресторане, горько усмехнулась и повернулась к окну. Теперь я мог наблюдать ее кошачий профиль и маленькую острую грудь. Ее левое ухо торчало из взъерошенного причесона, который от неонового света казался красным. "Да она, оказывается, лопоухая", - отметил я про себя.
  - Ты хочешь, чтобы я ушел? - с неохотой спросил я.
  - Да, но не сейчас. Просто злюсь, не обращай внимания.
  - На меня?
  - Да причем здесь ты, господи!
  Вася повернулась ко мне спиной и опустила голову. "Сейчас заревет, - подумал я, - этого мне еще не хватало".
  - Может, я пойду, кофе сварю? - решил я перевести разговор на другую тему.
  - Это что, такая дежурная фраза, чтобы перевести разговор на другую тему? - в нос ответила Вася.
  - Я просто хочу или кофе или еще поспать, - Вася повернулась так, что стало видно ее блестящую от слез левую щеку, - а лучше всего, иди ко мне.
  - Что, почувствовал внезапный прилив сил или просто хочешь использовать сложившуюся ситуацию на все сто?
  - Так, наверное, мне действительно пора домой, - заключил я и стал выбираться из постели.
  - Хватит распускать сопли, впереди вторая серия, - Вася ловко спрыгнула с подоконника и бухнулась ко мне под одеяло. - Подвинься, здоровяк.
  - Черт, какая ты холодная! - вырвалось у меня.
  - Холодная? Это что, предложение?
  - Молчи, несчастная...
  
  Утро было самым обычным - маленькая кухня, кофе, сигарета и бутерброд с сыром. Мне было уютно в ее хрущовке, хотя несколько раз я задел головой уродливый, явно советских времен плафон.
  - Здесь выживают только маленькие одинокие люди, - сказала Вася после моего очередного контакта с плафоном, - видимо, это есть одна из причин сокращения рождаемости.
  - Вполне вероятно, только тогда непонятно, почему увеличивается средний рост населения, - парировал я, потирая ушибленный лоб.
  - Парадокс.
  - Парадокс - это всего лишь незаметная с первого взгляда логическая связь.
  - Вот это мысль! Тебе бы, Жора, книжки писать.
  - Язва.
  - Восхищайся молча. Какой у тебя на сегодня план?
  - Если сегодня вторник, то я, пожалуй, съезжу к себе на работу, пока не уволили.
  - Как знаешь...
  Вася взяла двумя руками кружку с кофе и принялась его пить совсем так же, как и в тот момент, когда я в первый раз увидел ее.
  Наступал самый сложный момент - прощание. Наверное, никто точно не знает, что надо говорить в таких случаях. Благодарить вроде бы неудобно, а не благодарить неудобно вдвойне. Я где-то читал, что самое главное не спрашивать, понравилось ей или нет.
  Скорее всего, на моем лице столь явно читались неуверенность и замешательство, что моя новая знакомая сама взяла инициативу в свои руки.
  - Позвони мне как-нибудь, - она встала на цыпочки и поцеловала меня в небритую щеку, - но если не позвонишь, я особенно плакать не буду. Я уже взрослая.
  Я сделал шаг в коридор и услышал за спиной уверенный хлопок входной двери.
  
  
  Ну вот, опять...
  
   Несмотря на приподнятое настроение (крэкс, фэкс, пэкс - at last I had a sex), меня слегка подгладывал червь пока непонятного сомнения. Вот если бы я с такой же быстротой уложил на ковер двадцатилетнюю девочку соблазнительных форм, то это без сомнения была бы полная победа, но как было расценивать вчерашнее? Я, конечно, не раз и не два оказывался в постели с едва знакомыми женщинами, но это обычно происходило в состоянии глубокого алкогольного опьянения, и не имело продолжения и неприятных последствий. Вчера же допинг отсутствовал, а получилось все как-то очень быстро.
  "Просто это такой атрибут среднего возраста, - подумал я, - когда с момента знакомства с женщиной и до выкуривания с ней одной сигареты на двоих после бурного эндшпиля проходит менее суток. Известный ритуал с каждым прожитым годом все более упрощается и в некоторых аспектах выглядит совсем формальным. Причина, видимо, состоит в том, что обоим участникам становится лень тратить время на те самые бесконечные брючные игры, которые должны помочь юноше осознать, сколько он должен за вход, а объекту страсти компенсировать насильственное преодоление девичьей застенчивости удовольствием от созерцания страданий молодого здорового организма.
  - В мои годы связь с ровесницей - это извращение, - говорил Дядя Женя, когда ему было уже крепко за сорок, а мне только тридцать - значит, все в порядке. Можно продолжать".
  Вагон метро сильно качнуло. Я отметил про себя, что от самых "Новых Черемушек" думаю только о ней - девушке со странным именем Вася - приятно все-таки было снова проснуться рядом с женщиной и почувствовать себя полноценным востребованным мужчиной.
  Я осмотрел всех молодых женщин и девушек в вагоне уверенным и немного наглым взглядом. Одна привлекательная дама лет сорока еле заметно улыбнулась мне в ответ.
  - Граждане пассажиры, при выходе из вагона, не забывайте, в чем дело, - громко изрек слегка пованивающий субъект в галошах на босу ногу, когда поезд остановился на "Тургеневской".
  - Как можно забыть то, о чем не знаешь? - сказал я, проходя мимо него.
  Субъект уже открыл рот, но двери, к которым нельзя прислоняться, захлопнулись, и ответ на мой вопрос с грохотом унесся на северо-восток Москвы. Я вышел из метро к памятнику Грибоедову и, не торопясь, пешком направился в офис.
  
  - Как себя чувствует звезда экрана? - спросила Алла, не отрываясь от утреннего make-up"а.
  - Лучше всех. - Ответил я совершенно искренне. - Что у нас плохого?
  - Плохого мало, но шефа еще нет в офисе. Толи еще будет... Да, Холодный, тебе уже два раза звонила какая-то девица и просила перезвонить какому-то Васе. Ты его знаешь?
  - Да, я знаю обоих.
  "Если девушка звонит мне меньше чем через час, после того, как я от нее ушел, значит либо я у нее что-то забыл, либо с ней что-то не так", - решил я. Забывать мне у нее вроде бы было нечего, поэтому звонить я не стал.
  Как и накаркала Алла, день выдался суматошный и бестолковый, что было вполне логично. По моим многолетним наблюдениям, во вторник дурная активность начальствующего состава имеет ярко выраженный максимум, который переходит в ярко выраженный минимум к четвергу, чтобы снова стать максимумом в пятницу вечером. С обеда и до самого конца дня меня дергали все директора по очереди по самым немыслимым вопросам самой немыслимой давности. Такие дни один мой приятель из дружественной компании называл "Вспомнить все".
  Наконец, к восьми часам начальство было частично удовлетворено, и оставило меня один на один с небольшой стопкой документов, подлежащих немедленному переводу. Торопиться было уже некуда, и я спокойно принялся за работу. В десять часов, когда по радио опять рассказали утренние новости, конец работы был уже виден, но тут на меня обрушился такой непреодолимый приступ офисной лени, что я бессильно откинулся на спинку кресла и закурил.
  Через пятнадцать минут ситуация не изменилась, разве что в пепельнице прибавилось еще два окурка. Я все также немощно возлежал в кресле и тупо смотрел прямо перед собой. Мой, заваленный продуктами моей профессиональной деятельности стол, был похож на школьный двор после сбора макулатуры. Груды черновиков, писем, медицинских журналов и каталогов занимали его весь без остатка, даже клавиатуру приходилось держать на коленях. Поверх всего лежал "горизонтальный" склерозник в кожаной обложке, густо исписанный моими иероглифами, в правом верхнем углу которого, словно кол в дневнике, стояла большая красная единица. Получалось, что я еще живу в первом мая, хотя на дворе уже двадцать четвертое.
  "Видимо, в этом и заключается волшебство ежедневников и записных книжек - они могут без труда отправить читателя в прошлое, - подумал я, - правда, нет никакой возможности заглянуть в будущее".
  В детстве мне иногда казалось, что я могу предвидеть то, что случится через день или два. Чтобы проверить состоятельность своих предположений, я записывал предсказание на листке бумаги и запечатывал его в конверт. По моему глубокому убеждению, для этой процедуры подходили листы только из тетрадей в "клетку", и не дай бог в "линейку".
  Но практика показывала, что процент сбываемости ничтожно мал, а результат события, чаще всего, вообще прямо противоположен предсказанному, но я не отчаивался, и продолжал пробовать. Позднее это стало дурной привычкой; правда, я уже не запечатывал в конверт кабалистические листки, а просто делал соответствующие записи в ежедневнике.
  Вот и теперь я перелистнул несколько страниц и по инерции написал на среду: "Она сама позвонит мне в среду. Утром". Потом немного подумал и добавил: "А я в это время буду бриться". Удовлетворенный сделанным, я захлопнул ежедневник и пошел заваривать себе кофе.
  Где-то с обеда (после того, как прошла эйфория от удачно проведенной ночи) меня стал мучить вопрос, на кой черт мне сдалась эта дикая кошка. Ответ получился примитивным, но убедительным: затем, что очень хочется. Я вспомнил ее тонкое тело, маленькую, но красивую грудь, круглую попу. Определенно, мне понравилось быть с ней, в смысле не общаться - хотя в этом тоже было некоторое удовольствие - а быть около, и, чтобы развеять все сомнения относительно того, не является ли причиной моего интереса к ней только длительное воздержание, необходимо было устроить повторную встречу.
  "Помнится, похотливый циник Тоша посвящал страницы своей кошачьей философии только одному бородатому тезису, - подумал я, - бери и пользуйся, пока есть здоровье. Это если коротко, а если развернуто, то я должен позвонить ей и напомнить о себе, и делать это нужно прямо сейчас, так как наступает вечер трудного дня, а все чудеса случаются именно во вторник вечером. Это вам любой студент скажет".
  Я достал из бумажника ресторанный счет, на котором она записала номер своего мобильного: 8-917-101-53-81. В переводе с цифрового на аналоговый это означало: революция, сто один далматинец, умер Сталин, и я пошел в школу. Простой номер. Всего-то десять цифр, как код от сейфа. А что внутри? Может куча денег, а может какая-нибудь гадость. Пока не откроешь, не узнаешь.
  Я аккуратно набрал цифры и стал гипнотизировать маленькую мигающую телефонную трубку на экране. Это был верный способ против того, чтобы ласковый голос металлической женщины ответил: "Абонент недоступен или находится вне зоны досягаемости".
  - Набранный вами номер не существует, - ласково сказала металлическая женщина.
  - Сама ты не существуешь, - вырвалось у меня, и я от обиды швырнул телефон в сторону. Слава богу, он упал на гостевой диванчик и не разбился.
  - Да и хрен с тобой, золотая рыба, - подытожил я.
  Доделывать оставшиеся документы я не стал. Мне очень захотелось пойти домой и посмотреть какой-нибудь сложный и черно-белый французский фильм, или, лучше того, напиться. А еще лучше, и то и другое. Угрызений совести по поводу невыполненного долга я не ощущал - мне было легко и спокойно.
  
  Утро среды началось обычно. Вечером я, как и планировал, прилично набрался пива на пару с Годаром, но все же без проблем встал по будильнику. Да и спать дальше было невозможно, так как к восьми утра солнце уже успело нагреть мою комнату до состояния противогазного уюта - наступало душное московское лето.
  Я долго стоял под душем, вспоминая, с какого числа обещали отключить горячую воду; потом, глядя на себя в зеркало, раздумывал, стоит ли побриться или сойдет и так; все-таки решился на бритье и уже успел густо намазать физиономию пеной для бритья, как в комнате зазвонил телефон.
  - Привет, гвардеец, не разбудил? - услышал я в трубке высокий голос Алика.
  - Нет, в самый раз, что случилось? - моему разочарованию не было предела.
  - Ничего не случилось, просто хотел сказать, что сегодня вечером, в смысле ночью, у нас съемка.
  - Что опять? А раньше ты позвонить не мог?
  - Извини, старик, так получилось. Кино - это бардак.
  - Ну ладно, - с деланным недовольством сказал я, - что, там же, тогда же?
  - Нет, Жора, туда нас теперь на пушечный выстрел не подпустят. Пиши: улица Вертинского, дом тринадцать, второй подъезд. Поднимешься пешком на последний этаж, дальше по железной лесенке и через люк вылезешь на крышу. Записал?
  - Так, на крышу... записал. Как добираться?
  - Это на юго-западе, между "Калужской" и "Беляево". Идти все равно откуда. Панельная двенадцатиэтажка, немного на отшибе стоит, ты ее сразу увидишь. Часам к десяти подъезжай. Все, пока, не опаздывай.
  - До вечера...
  "Все сошлось, с точностью до абонента", - подумал я, и в тысяче-первый раз дал себе слово больше не заниматься любительской нострадамщиной. Когда я вернулся обратно в ванную, телефон зазвонил снова, только на этот раз звонок был какой-то другой, более нервный.
  - Ты почему не позвонил? - Васин голос был требователен и строг.
  - Потому, что твой номер не существует, - честно ответил я.
  - Хватит врать! Я за него плачу, значит, он существует.
  - Я не вру, я звонил вчера...
  - Я же тебе написала: 8-917-101-63-81 - революция, сто один далматинец, убили Кеннеди, и я в школу пошла. Проще некуда.
  - Значит Кеннеди, а не Сталин.
  - Что?
  - Понимаешь, ты наверно написала неразборчиво - я набирал не 63, а 53...
  - Как-то неубедительно.
  - Вась, правда всегда неубедительна...
  - Что, на умняк пробило?
  - Пробило. Ты чего на меня взъелась? Извини, ошибся...
  Вася ответила молчанием.
  - Тетенька, прости засранца...
  Снова молчание.
  - А ты... а ты чем сейчас занимаешься?
  - Жую свой Орбит без сахара и вспоминаю всех, кого трахала.
  - Занятно...
  - А что еще делать женщине с высшим образованием, но без постоянного полового партнера утром?
  - Извини, но я не виноват...
  - Нет, Жора, ты виноват во всем. В том, что я все еще не замужем, что мой номер не существует, и что у меня отключили горячую воду...
  - Да? И откуда такая уверенность?
  - Потому что я рыжая и ушастая.
  - Убедительно, ничего не скажешь.
  - Что у нас сегодня на вечер? - спросила Вася так, будто бы и не было никакой словесной перепалки.
  - Я сегодня вечером занят, - ответил я и подумал, что сейчас мы точно разругаемся.
  - И как ее зовут?
  - Алик.
  - Странное имя для девушки.
  - Уж кто бы говорил, Вась.
  В трубке послышался смешок.
  - Все, хватит, - похоже, Вася решила пойти на мировую, - во сколько у тебя это все закончится?
  - Честно говоря, не знаю, оно только в десять начнется.
  - Деловая пьянка?
  - Нет, скорее небольшая халтурка.
  - Случайно, не у памятника Героям Плевны ?
  - Попа ты, Вася, - я чуть не добавил "рыжая и с ушами", но удержался, - если хочешь знать, я в кино снимаюсь у самого Алика Фродитова. В роли второго плана.
  - Еще бы знать, кто такой этот "сам Алик Фродитов".
  Вася выдержала паузу, чтобы показать, что мой отмаз не произвел на нее никакого впечатления. Я тоже замолчал, не зная, что еще сказать в свое оправдание.
  - Хорошо, хорошо, я поражена. Приезжай, когда все это закончится, расскажешь. Только Алика с собой не привози.
  - Заметано. Ты действительно хочешь, чтобы я к тебе приехал?
  - Хочу.
  - Могу я узнать, почему?
  - Так скажем, на безрыбье и тритон - динозаврик.
  - У меня просто нет слов. Ты превзошла себя самое.
  - Привыкай.
  - К чему?
  - Не обижаться. Это самое глупое занятие на свете.
  - И кого тут на умняк пробивает?
  - Все... давай, до вечера.
  - Скорее до ночи...
  Как же ярко в мое грязное окно засветило солнце! Жизнь опять начинала приобретать хоть какой-то смысл. У меня опять появились заботы, связанные не только с работой и выпивкой. У меня опять появилась женщина... Формула Шестопала: "Человеку необходимо чувство влюбленности", - как ни странно работала, и мне это нравилось.
  Я быстро собрался и побежал на работу.
  - Ну что? - со слабой надеждой спросил я у Давида.
  - Если бы сцепление могло говорить...
  - Оно бы не стало вести беседы со мной?
  - Как раз наоборот. Оно бы рассказало тебе, Жорж, что целью эксплуатации автомобиля является не умышленное разрушение его агрегатов, а совсем наоборот...
  - Я все понял. Сколько?
  - Двести. Ты стер все, до лапок.
  - Черт, Давид, у меня с собой столько нет.
  - Давай сейчас, сколько есть, остальное завтра принесешь, какие проблемы.
  - Да уж, непредвиденные расходы, - я отдал ему почти все, что было в бумажнике, - жизнь дорожает.
  - Как говорят на Кавказе, если у тебя кончились деньги, но остался конь, то деньги скоро к тебе вернутся, - пряча бумажки в карман рубашки, сказал Давид и хищно усмехнулся.
  - Каким именно образом должны появиться деньги, если понимать эту пословицу дословно, мне понятно, - ответил я, - но у меня несколько иной род занятий. Или ты имел в виду частный извоз?
  - Слушай, ты какой-то злой сегодня. Я пошутить хотел, да?
  - Не поверишь, Давид, я тоже.
  Но надо было отдать ему должное - вмятину, сделанную Саниной задницей той памятной ночью, Давид исправил мастерски, так, что не осталось никаких следов. Да и сцепление стало как новое. Было чертовски приятно сесть в родную развалюху, и обнаружить, что она снова стала отлично трогаться.
  "Как говорят на Кавказе, с паршивой овцы хоть шерсти клок", - решил я, и в банкомате Сбербанка, где много лет подряд я платил за квартиру, снял с Вагановской карты все до копейки - сумма была круглой. Жить после этого стало немного легче. Я давно заметил, что простой и туповатый процесс вынимания денег из бессловесного ящика необъяснимо повышает у меня настроение.
  Я удачно выскочил на Ярославское шоссе и влился в плотную утреннюю автомобильную струю. Перестроился во второй ряд. Включил радио.
  "Сегодня в час ночи, - заговорческим тоном сказала девушка-ведущая, - на севере столицы, в одном из магазинов торговой сети "Ойкумена", расположенном на Ульяновском проспекте, прогремел мощный взрыв. Сразу после взрыва в здании возник сильный пожар, которому была присвоена пятая категория сложности. Площадь возгорания составила примерно две тысячи квадратных метров. К восьми часам утра, прибывшим на место происшествия пятнадцати пожарным расчетам удалось локализовать очаг возгорания, но о полной победе над огнем говорить пока рано. По информации, поступившей из пресс-центра московской пожарной охраны, в результате взрыва и пожара никто не пострадал. Тем не менее, до сих пор неизвестно местонахождение трех ночных сторожей, которые во время взрыва должны были находиться в здании. Сейчас ведутся усиленные поиски этих людей. - Девушка сделала паузу и затем продолжила. - На данный момент рассматривается две версии случившегося: взрыв бытового газа и террористический акт. Напомним, что магазины бытовой техники и электроники "Ойкумена" известны своими доступными ценами и обилием товаров китайского производства..."
  Я выключил радио. В этой самой "Ойкумене" я две недели назад за совершенно смешные деньги купил ярко красный пылесос Chung-Pung размером со взрослый ананас. Было совершенно непонятно, кому понадобилось взрывать первый магазин в Москве, хозяева которого нашли в себе мужество признаться, что все, чем они торгуют, сделано в Китае. Хотя, возможно, дело было именно в этом.
  - А я там DVD проигрыватель вчера купила, представляешь? - вместо приветствия сказала Алла, - именно в том самом магазине, почти даром, кстати, а ведь хотела сегодня ехать. Представляешь?
  - Это указующий перст судьбы, Аллочка. - С издевкой ответил я. - Тебе, видимо, везет по жизни.
  - Не жалуюсь. А тебе, наверное, не везет, да?
  - Сложно сказать, обычно все зависит от количества выпитого.
  - Понятно. Опять бодун?
  - Да нет, в сервисе пощипали.
  - Бывает. А тебе опять девушка звонила. Вот, номер оставила, но не представилась, - Алла протянула мне желтый листок с телефоном.
  - Которая вчера?
  - Нет, другая. Кстати, Холодный, с чего это тебе девки звонить стали?
  - Молодильных яблок объелся.
  - А-а. Смотри, как бы ни пронесло.
  - Ничего, это полезно. Больше никто не звонил?
  - Да нет, шеф только спрашивал, кончил ты вчера или нет. Да, еще, зайди к бухгалтерше за авансом.
  - Очень даже кстати, - сказал я и пошел в бухгалтерию.
  Получение зарплаты в нашей конторе было целым ритуалом. Десятого и двадцать пятого числа каждого месяца Миша Коммерческий сам садился за компьютер и все утро с умным видом рассчитывал, кто сколько заработал. Самым страшным преступлением было подойти к нему в этот момент сзади и заглянуть в монитор.
  После этой процедуры, мы по очереди заходили в кабинет бухгалтера, и выходили с разными лицами. Деньги я всегда получал "в конверте", и каждый раз разные суммы. В девяностые годы прошлого века такое положение было нормальным, но в начале двадцать первого это уже отдавало бездарной партизанщиной.
  На сей раз, денег в конверте оказалось издевательски мало. Было неясно, с чем именно могла быть связана эта финансовая неприятность. Возможно, Миша Генеральный действительно оштрафовал меня за опоздание (чего ни разу не случалось раньше), или меня просто решили унизить в должности, или дела у фирмы совсем хреновые, или...
  - Жора, а кто за тебя будет свежий каталог переводить, Иван Федорович Крузенштерн? - спросил неожиданно появившийся у моего стола Миша Коммерческий, как раз в тот момент, когда я еще раз пересчитывал купюры в конверте.
  - Нет, Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен.
  Миша сделал непонимающее лицо.
  - Давай, мычи быстрей, что случилось. Опять с бодуна?
  - Нет. Я сделал ровно столько, за сколько мне заплатили.
  - Надо меньше пить, дорогой мой. У нас тут солидная фирма, а не богадельня, так что обижаться не на кого. Экономика должна быть экономной...
  "Солидная фирма! Экономика должна быть! Сука..." - мне захотелось изо всех сил ударить этого, опоздавшего на комсомольский маразм мордатого крепыша, принтером по его безмозглой голове, а потом задушить черным шнуром коаксиального кабеля, но я взял себя в руки.
  - Знаешь, Миш, ты мне очень сильно надоел, - сказал я сквозь зубы.
  - Не понял, повтори, пожалуйста.
  - Повторяю: надоело мне вообще все, и твое лицо в частности.
  - Не обижайся, Жорж, но, по-моему, ты хамишь.
  - На начальников, Миша, не обижаются. Их ненавидят.
  - Так. Работать, значит, надоело?
  - Вроде того.
  Миша посмотрел на меня, как П. А. Корчагин на человека, который хочет уехать с комсомольской стройки в Москву на заработки.
  - Ты всерьез думаешь, что ты такой незаменимый? - повышая обороты, продолжил он, - думаешь, мы тебя здесь уговаривать будем?
  - Не думаю.
  - Че, новую работу нашел, что ли?
  - Ничего я не нашел, просто устал от всех вас, и только сейчас понял, что хочу уйти.
  Миша задумчиво постучал пальцами по столу - я отчетливо расслышал скрежет его неповоротливых мозгов - он явно оценивал ситуацию и соображал, как бы получше мне нагадить.
  - Хер с тобой, вали куда хочешь. Только имей в виду: обратно не примем. На сборы у тебя час. Да, чуть не забыл: выходного пособия не будет.
  Миша еще пару-тройку секунд злобно на меня таращился, потом резко повернулся на пятках, не очень по-мужски вильнув при этом задом, и вышел из комнаты.
  Если бы кто-нибудь спросил меня тогда, зачем я так скоропостижно уволился с в общем-то, неплохой работы, я бы не знал, что ответить. Я не вру. Даже если бы меня стали пытать белобрысые узкозадые парни в черных галифе, клянусь, я бы не сказал им ни единого слова, кроме, может быть - не зна-а-а-аю!
  А если серьезно, то дело было вовсе не в Мише лично и не в работе вообще. То не была запоздалая реакция на бытовое хамство - сам мой образ жизни в те годы был хамством по отношению к самому себе - то был самый настоящий сбой в системе. Что-то перевернулось у меня в голове, что-то щелкнуло, хрустнуло и лопнуло и шестеренки моих внутренних механизмов стали вращаться в обратную сторону. Что-то сломалось... Что-то пошло не так... И в результате у меня, при абсолютно точном представлении, чем все это чревато, хватило отсутствия чувства самосохранения, чтобы сделать то, что я сделал.
  Ни с кем не попрощавшись, я вышел из офиса прочь с небольшой коробкой нажитого непосильным трудом барахла в руках. В моей голове был дым. В моей голове шел снег.
  
  Когда я вышел на теплую и солнечную улицу, мне безумно захотелось куда-нибудь пойти. Сначала я хотел немного погальванизировать труп своей молодости и поехать по местам боевой славы, где обычно проходили студенческие гулянки, но потом вспомнил, что наш любимый сквер возле института уже год как застроили. Я не стал забирать машину со стоянки и пошел бродить пешком по Москве.
   Через полчаса неспешного променада я вдруг отметил про себя, насколько стремительно деградировал Город Моих Сдувшихся Надежд. Вместе с процветающей бутафорией новейшей архитектуры исчезал старый совковый уют, что еще недавно так всех раздражал, но без которого златоглавый муравейник переставал быть вечным городом, превращался в безыдейный "сон пьяного кондитера", и умирал, теряя историю и население.
  Не торопясь, я сделал большой круг, то есть дошел от "Тургеневской" до Пушкинской площади, а потом свернул на Страстной бульвар. На пятачке около "глазастого" здания ТАССа я увидел небольшую группу людей, среди которых выделялся невысокий круглый человек в очках. Он курил длинную коричневую сигарету (кажется, она называется сигарилла) и, выпуская струйку благородного сизого дымка, что-то выговаривал двум верзилам в черных костюмах. Этим человеком был Коля Пузько. "Ну вот, опять", - подумал я.
  - Здравствуй, Коля, - негромко произнес я, стоя метров за семь от компании, и не особенно ожидая услышать адекватный ответ.
  
  Председатель Новой Всероссийской Партии бедных - Николай Пузько был просто феноменально толст. Несмотря на это, его фигура не вызывала отвращения, а наоборот, иррационально располагала к себе. Казалось, в этой своей округлости он достиг настоящего совершенства и, похудей или растолстей он хотя бы на несколько килограмм, то сразу превратился бы в заурядного жирдяя.
  На удивление Коля мне очень обрадовался и долго хлопал меня по плечам своими мягкими пухлыми ладошками.
  - Может, пойдем, продолжим? - предложил он после того, как формальные вопросы/ответы закончились, и достал из кармана пиджака маленькую плоскую фляжку нержавеющей стали, - Hennessy, не возражаешь?
  Я постарался вложить все возможное спокойствие во взгляд на фляжку.
  - А ты, брат, зажрался...
  - Просто знаешь, я сейчас в завязе.
  - А кто сейчас не в завязе? - Коля отхлебнул из фляжки и поморщился, - забей, Жорж. Алкоголь - это единственная дверь, в которую стоит ломиться. После политики, разумеется. Пей, и не корчи из себя белку со стрелкой.
  Я отхлебнул из фляжки и подумал, что он чертовски прав. Отличный коньяк выжег из меня остатки сомнений. Я отхлебнул еще раз.
  - И в какой экспресс-духан ты предпочитаешь ходить в это время суток? - спросил я максимально церемонно.
  - Не боись, тебе понравится. Проедемся пешком, тут близко.
  
  - Самое главное в пьянке - сказал Коля, когда мы сели на какие-то тюфяки за очень низкий столик, удачно декорированный драконами и лотосами, - синхронно с собеседником достигнуть одинаковой степени опьянения. Так что пей.
  - Нет, Коль, самое главное, чтобы рядом не оказалось половых террористов или несовершеннолетних девиц с круглыми попами и голубыми глазами, - попытался сострить я.
  Коля усмехнулся. Возможно, он подумал, я намекаю на то, что не плохо бы позвать девочек. Или мальчиков.
  Я выпил залпом. Сливовое китайское вино оказалось чрезвычайно вкусным и в меру крепким. Коля тоже выпил и принялся за еду. Шустро работая палочками он, как саранча минут за пять смел какую-то дальневосточную отраву, которая была горками навалена на столе, не забывая прихлебывать вино из высокого стакана. Я, напротив, решил воздержаться от трапезы, поскольку не особенно доверял кулинарным изыскам наших заклятых друзей.
  Пока Коля был занят едой, я внимательно осмотрел помещение, в котором мы находились. Это была небольшая комната для переговоров, или что-то вроде того, оформленная в стиле "Солнце встает над рекой Хуанхэ", в котором чувствовались отголоски модного японо-китайского ига, недавно захлестнувшего белокаменную и окрестности. Стены и потолок были оклеены обоями со странным орнаментом. На полу лежали цветные циновки.
  То, что это офис, я решил из-за сплошь увешанной всякими дипломами и грамотами стены за Колиной спиной. Приглядевшись, я заметил среди них ту самую картину "Арест пропагандиста", которую мы ему подарили в школе, только в рамке побогаче. Проследив за моим взглядом, Коля сказал:
  - Я только недавно понял, что вы с Эдиком мне тогда всю жизнь изменили этой картинкой.
  - Вообще-то, мы пошутить хотели.
  - Шутка удалась. Знаешь, я тогда так ясно всосал, что если политикой заниматься вот так, как он, - Коля большим пальцем показал на картину, - то и закончишь, также как он. - Коля сложил пальцы решеткой. - Считай, она - мой первый диплом в этом бизнесе.
  - Не барское это дело - листовки расклеивать?
  - Если совсем просто, то да. Не тот уровень. Мелкие пакости в стиле Лимонадного Эда лечатся регулярной половой жизнью и высокой зарплатой. Кстати... - Коля вдруг посмотрел на меня так пристально, что я, не выдержав его взгляда, опустил глаза. - ...а ты чем сейчас занимаешься?
  - Уже пару часов абсолютно нечем. - Ответил я. - Меня... я уволился сегодня.
  - И как ты дальше думаешь? - Коля опять переключился на еду.
  - Не знаю еще. Может, отдохну - я два года в отпуске не был.
  - Брось. Отпуск - это вредно. Надо найти такую работу, чтобы в отпуск ходить было не надо.
  Последнюю фразу Коля произнес таким тоном, что можно было даже не спрашивать, что же это такая за работа. Я, конечно, много всякого-разного слышал про этот Колин бизнес, и мои представления о нем не выходили за рамки кухонных и были, вне всякого сомнения, примитивны. Поэтому я, даже не кося под дурачка, спросил:
  - Извини, Коль, я в политике, как в анчоусах, ты левый или правый, или может еще какой-нибудь?
  - Да какая на фиг разница, Жорж. Понимаешь, это вот как две руки, - он показал мне по очереди свои ладони, - они только с виду разные, а на самом деле, - Коля сцепил руки в "замок", - одно целое. Вообще, не важно, правый ты или левый, главное - сильный центр, - он похлопал себя обеими руками по пузу и расхохотался.
  Я тоже улыбнулся и вдруг почувствовал себя гораздо легче, словно бы внутри меня только что рассосался комок чего-то такого нехорошего, который не давал мне вот уже несколько часов расслабиться.
  - И куда метишь, если не совсекретно? - спросил я. - Стоит ли на повестке дня захват власти путем вооруженного восстания?
  - Не-е, - Коля отмахнулся палочками, - власть уже давно не захватывают, ее покупают за очень большие деньги. Такие большие, что их деньгами-то язык не поворачивается назвать. У меня, вернее у нас, столько нет, хватило только вот, - он обвел рукой комнату, - выше не подняться, по крайней мере, сейчас. Скажу честно, с моей фамилией президентом никогда не станешь, а вот каким-нибудь министром со временем, вполне реально.
  - А ты женись и возьми фамилию жены.
  Вместо ответа Коля показал мне тыльную сторону своей правой ладони, и я увидел врезавшийся в толстый, как переваренная шпикачка безымянный палец, узкий поясок обручального кольца.
  - Знаешь, как девичья фамилия моей жены? - спросил он и тут же ответил: - Гузько! Я не специально, так получилось.
  Коля опять расхохотался. На этот раз я искренне поддержал его, да так, что чуть было не завалился со смеху на бок, что рассмешило Колю еще больше.
  - Жорж, пойми меня правильно. - Сказал он, отсмеявшись. - Нет ни правых, ни левых, ни черных, ни белых, ни красных. Есть серые. Или бесцветные - одинаковые, как мыши. И их очень много - миллионы, а может и миллиарды. А вот мы - цветные или окрашенные, как хочешь. Нас мало. Мы - раритет.
  Я не понял, о ком он говорит, и мне в голову сначала пришел сон про сфинкса Алену, а затем раскрашенные в попугайные цвета резиновые индейцы и ковбои, сделанные в Восточной Германии, которые были в жутком дефиците в СССР во времена начала его конца.
  - А вообще, профессиональный политик просто не имеет права иметь политических взглядов, если ты об этом хотел меня спросить, - как бы подводя черту под вышеизложенным, сказал Коля. - А я - профессионал.
  - Это как?
  - Как торговец наркотиками, который никогда не ширяется.
  - А как же тогда политическая программа, лозунги, митинги и прочая лабудень?
  - Не поверишь, Жорж, вот это и есть наркота!
  И Коля опять засмеялся, только теперь его смех был какой-то странный. Мне показалось, что он не врет, но верить сказанному хотелось не особенно. Возможно, если бы он что-нибудь наврал про предвыборную гонку или ночные пьянки в здании Думы, я бы отнесся к его словам с гораздо меньшим скепсисом. А Коля, будто прочитав в моих глазах недоверие, продолжил:
  - Понимаешь, Жорж. Можно сколь угодно долго и с удовольствием насиловать собственную голову на тему творчества, науки (я называю это ментальным онанизмом) и прочее и прочее, а что потом? Все равно ведь окажется, что все вокруг шутки твоего сознания. Понимаешь, все! И когда это до тебя дойдет, жить не захочется. Потому, что незачем будет жить!
  Он глубоко и обреченно вздохнул, закурил, потом обвел комнату грустными влажными глазами и со злостью произнес:
   - А вот мне надоело выворачивать себя наизнанку! Я хочу, чтобы это делали другие, причем по моей команде, и так, как я хочу. Жизнь проста и нудна до тех пор, пока в ней нет борьбы за власть. Смысл есть только в ней; я имею в виду, что единственное, зачем стоит жить - это возможность манипулировать себе подобными. Молодые приматы только и ждут, чтобы ими кто-нибудь покомандовал. Это ж смысл жизни в их возрасте. А тут как раз я и нарисовался, красивый. Понимаешь теперь?
  - Тоже в бога играешь, как и Саня? - вырвалось у меня.
  Коля опять посмотрел на меня также пристально, как и в начале разговора.
  - Бог давно умер, Жорж, разве ты не слышал? - сказал он медленно. - Остались только замы - вот я, например, зам по политической части, по крайней мере, один из. А про Колчина с его бандой я слышал, правда, не верю я во всю эту чушь - тут все не так просто.
  Коля отвел от меня взгляд и уставился в пространство. Не знаю, чего было в этот момент в его лице больше - мудрости или скрытой злобы. Это, наверное, был пример специфической политической мимики, когда непонятно не только то, что у человека на уме, но и то, что у него на лице.
  - Коль, скажи честно, откуда ты про него знаешь? Он что, на тебя тоже... выходил? - спросил я.
  - Нет, мы с ним не встречались. Просто есть одна организация, в обязанности которой входит следить за такими вещами. Тут, недалеко находится. - Коля показал пальцем куда-то в бок.
  - А ты-то, каким боком к ним относишься? - искренне удивился я.
  - Жорж, мальчик мой, - пропел он снисходительно, - мы все здесь, под ними ходим. Кто-то меньше, кто-то больше.
  Тут меня осенило, и я, набравшись наглости, спросил:
  - Слушай, если у тебя там связи, может, ты узнаешь кое-что для меня?
  Коля подозрительно замолчал и опустил глаза. Я подумал, что сказал лишнее, но он вдруг, как ни в чем не бывало, заговорил:
  - Там за лишние вопросы по головке не гладят, но иногда можно и спросить. Сразу скажу, что на вопрос: "Кто убил Листьева?" или вроде этого мне ответят, так сказать, уклончиво. Выкладывай, кому должен, или что у тебя еще стряслось?
  Отхлебнув для храбрости из стакана, я начал:
  - Я хотел бы узнать, есть ли связь между Колчиным и неким Валерием Вагановым из Винд Банка, и если есть, то на кой я им сдался?
  Коля почесал в ухе обратной стороной палочки и спросил меня то, чего я меньше всего ожидал:
  - Ты, часом не голубой, а?
  - Нет, конечно!
  - Это в нашем деле очень хорошо. Значит так. Первое: Колчин - псих, но не голубой, это точно. Второго я не знаю, но про банчок этот слыхал - так, ничего особенного, мелкие сошки. Второе: я наведу справки, если ты мне честно расскажешь, что у тебя там с ними случилось. Честно, понял?
  И я честно (почти) рассказал ему о своих недавних злоключениях, опустив пару незначительных эпизодов и интимную составляющую истории. Коля не особо внимательно слушал, но иногда переспрашивая детали. Он напоминал семейного доктора, который делает вид, что ему интересна история возникновения ложных симптомов геморроя у хозяйки, но при этом думает о своем.
  - По-моему, я тебя утомил, - наконец сказал я.
  - Отчего же, - ответил Коля, отправляя палочками в рот большой кусок чего-то зеленого и мохнатого, - история странная, я такие люблю. Есть у меня один боец невидимого фронта, который в этих делах шарит, спрошу как-нибудь.
  Коля немного подумал и добавил:
  - Я же тебе говорил, мы цветные и нас друг к другу тянет.
  - А почему именно мы?
  - Не знаю, да и не хочу знать. Ты об этом меньше думай. Давай лучше выпьем.
  Так мы просидели больше двух часов. Инициатива в разговоре переходила из рук в руки, но первоначальной темы мы больше не затрагивали. От Коли я узнал довольно много нового о своих одноклассниках и одноклассницах - оказалось, что почти все они каким-то образом перебрались в Москву и даже иногда друг с другом встречаются. В беготне по социальной лестнице всех переплюнул мой нынешний собутыльник, а в экзотике - Дима Теплов, который осел в славном городе Париже, продался какому-то дому моделей и продвигал там Библейскую тему в дизайне мужского нижнего белья.
  Несмотря на невообразимое количество поглощенной жратвы, Коля медленно и неотвратимо напивался. Я тоже был далек от прозрачности, но до него мне было еще очень далеко. После четвертой бутылки "китайского", когда настало время алкогольного самобичевания, Коля полез куда-то в шкаф и достал пятую.
  - Знаешь, Жорж, - сказал он уже заплетающимся языком, - в политику, как и в философию, обычно идут физически или, что чаще, морально неполноценные люди. Только моральные уроды идут в политику, такие, как я, - он навалился на стол и посмотрел мне прямо в глаза так, что мне стало страшно, - мы тут все уроды. Но при этом, я могу себе позволить каждый день новую девочку в офис абсолютно без напряга. А что эти, высокие и красивые? Где они теперь, а?
  Я хотел рассказать, где, но сдержался. Происходящее уже переставало мне нравиться.
  Еще через полчаса Коля вовсе наелся практически до потери респектабельности - от былого блеска остался только жирный морж, который мог в любую минуту продавить непрочный лед инкрустированного столика. Я подумал, что надо бы аккуратно поинтересоваться, куда отвезти Колю после банкета и самое главное, надо ли мне будет за все это платить.
  - Может, пойдем домой? - осторожно спросил я.
  - Домой? - после паузы отозвался Коля, - домой. Пора домой.
  Он достал из кармана пиджака черную мобилу a-la матрица, и сказал в нее только одно слово: - "Домой".
  Минуты через три в комнате появились два кувалдообразных молодца, которые молча и без видимых усилий отбуксировали Колю к выходу.
  - Вы с нами, - сказал один из них с таким выражением, что я не понял, вопрос это или приказ.
  Когда я, слегка покачиваясь, покидал место нашего с Колей попоища, то заметил на стене еще одну картинку, которую мне не было видно с моего места. Это была очень старая с виду вырезка из газеты, довольно неаккуратно наклеенная на картон и вставленная в стеклянную рамку. На фотографии три боевых слона взбирались в гору, на которых сидели подозрительно раскосые красноармейцы в развевающихся на ветру буденовках. Снизу была надпись: "Штурм Сикима. В бой пошли чапаевские слонотачанки". Фото не совсем гармонировало с декором кабинета, но с небольшой натяжкой могло сойти за антиквариат.
  - Это только образы, - сказал охранник, - на самом деле, все было совсем не так.
  Я только покачал головой в ответ.
  Из здания мы вышли через черный ход. В грязноватом проходном дворе нас ожидала классическая, черная Боевая Машина Вымогателей с полностью затемненными стеклами. "Это уже не воронок, а целый черный ворон, причем у черного хода, - подумал я, - тоже, блин, образ".
  Меня посадили рядом с водителем, а нечленораздельного Колю на заднее сиденье.
  - Я тут у вас взбздремну часок, - промычал он оттуда.
  Машина мощно, но плавно рванула в сумерки. Охранник, который сел за руль, с отрешенным видом одной рукой крутил маленькую черную баранку, а другой пытался настроить какую-то радиостанцию. Наш черный танк бесшумно мчался по столице, словно низколетящий Бэтмен. От Лубянки до Калужской площади мы долетели за считанные минуты.
  Я всегда питал невероятную зависть к тем людям, которые умеют гонять по узким московским улицам на большой скорости так, чтобы у их пассажиров не возникало желания облегчиться прямо в машине, поэтому по прибытии на место выразил восхищение водительскими навыками моего нового знакомого. Огромный, но совсем не страшный хранитель Колиного тела посмотрел на меня с небольшим недоверием.
  - Возьмите, - он протянул мне маленькую розовую пластинку. - Спецосвежитель полости рта на резиновой основе, разработка НИИ КГБ, на несколько часов отбивает запах, и еще трезвит. Мы называем его "Антигиббон-2". Я думаю, лишним не будет.
  - Спасибо. Очень кстати, - сказал я и перед тем, как вылезти из крейсера, посмотрел назад.
  Коля уже мирно спал, положив голову на колени своему второму охраннику, который в одной руке держал его очки, а другой аккуратно придерживал Колю за плечо, чтобы тот случайно не свалился между сиденьями.
  
  Папа Карло
  
  Местом моей виртуальной смерти Алик выбрал крышу обычного жилого дома, предназначенного под снос, где была смонтирована довольно искусно сделанная декорация кусочка крепостной стены, сквозь фальшивые бойницы которой открывался жутковатый вид на вечерний Битцевский лесопарк.
  - Сейчас очень сложно снимать в монастырях и в музеях, - объяснил мне Алик, - стоит безумных денег. Дешевле смастерить что-нибудь эдакое и вперед.
  Я молча кивал, стараясь не дышать в его сторону.
  - Мы твою роль сократили до разумного минимума. - Сказал он, как будто извиняясь. - Ты уж не обижайся, играть тебе практически не придется. Всего два эпизода: один раз умрешь и один раз поучаствуешь в погоне.
  - Может, наоборот? - неуверенно спросил я.
  - Почему наоборот? У нас график съемок уже устаканен.
  - Я просто подумал, что логичнее сначала погоня, а потом уже смерть.
  - Здесь важны события, а не их последовательность, - засмеялся Алик.
  - Понятно. Мы это все за сегодня должны сделать?
  - Да, время поджимает. У нас конечно не сериал, где серию, а то и две в день снимают, но работать все-таки надо быстро.
  По сценарию, который я впервые увидел за десять минут до начала съемки, мне предстояло пасть смертью храбрых от руки графа Растопчина, а точнее, от его шпаги. Мое убийство должно было стать логичным завершением свалки при Кутафьей башне - после непродолжительной погони я настигаю Безокова на крепостной стене, затем короткий, но эффектный фехтовальный поединок, в результате которого он отправляет меня к праотцам. И всего-то делов.
  Так как моя роль из массовой превратилась в эпизодическую, к имиджу юного гвардейца подошли более серьезно. Две молодые девочки долго возились с моей физиономией перед большим зеркалом, и хотя выглядеть я стал существенно моложе, было стыдно и неловко ощущать на своем лице толстый слой штукатурки. Костюм и сапоги подобрали по росту, так что я уже мог свободно перемещаться и даже приседать.
  После этого меня препроводили к небольшому киношному бивуаку, который разместился на участке крыши между двумя лифтовыми шахтами. Там, рядом с внушительным осветительным прибором находился весь генералитет в окружении свиты адъютантов. Всего пять человек.
  Алик, который стоял в центре, разговаривал с известным клипмейкером Ромой Сыровацким, (благодаря таблоидам я знал, что в тусовке его зовут Сыротека), справа от него курил, опираясь на трость, Безоков, видимо уже весь в образе графа Растопчина, двое других крупных молодых людей мне были незнакомы. Я встал позади Алика в ожидании, когда же на меня обратят внимание.
  В глаза бросалось то, что, несмотря на позднее время, все присутствующие на крыше выглядели очень бодро, а Безоков в особенности. "Это оттого, - подумал я, - что для людей его профессии вторая половина дня начинается после двенадцати ночи, а может, он просто только что напудрил себе органы обоняния".
  - А повыше никого не могли подобрать? - с капризом в каждой букве сказал Безоков, постукивая сигаретой по портсигару, когда, наконец, меня заметили.
  - Веня, расслабься, - спокойно ответил Алик, - мы тебя немного снизу снимать будем, а его чуть сверху, и все получится. Диалог снимем "восьмеркой", и потом, вас вместе в кадре не будет, только когда он будет уже дохлый, - от слова "дохлый" у меня немного заболел желудок, - так что, Давид, готовься к победе над Голиафом.
  - Алик, солнце, вот только не надо мне этих еврейских дел, - Безоков брезгливо поморщился, - ты же знаешь, не люблю я этого.
  - Клянусь, больше не буду, - примирительно сказал Алик, - с этого момента никаких евреев...
  В этот момент у него в кармане что-то загудело.
  - Ало, - сказал он в трубку, - что, люк не открывается? Совсем-совсем не открывается? А вы в какой подъезд зашли? Идиоты... я же сказал, второй подъезд! Второй, понимаешь? Да, какая разница, откуда считать, их же всего три... Нет, по-другому никак... Что делать? Взять ружье и в ствол насрать! Спускайтесь, быстро и во второй подъезд... быстро, я сказал!
  С этими словами он пошел к средней лифтовой шахте. Через минуту Рома и двое незнакомых мне парней тоже куда-то слиняли, и возле гигантского софита остались только мы с Безоковым. Я посмотрел на этого маленького и довольно хрупкого человека, и вдруг в таких подробностях вспомнил его падение с лошади, что мне впервые стало стыдно за мою милую выходку на прошлых съемках. Под влиянием ли алкоголя, или чего-то еще, я остро почувствовал свою вину перед ним, и мне немедленно захотелось попросить у него прощения.
  - Вениамин, вы меня извините за тот случай, у Кутафьей башни, - несмело пробормотал я, - не знаю, что на меня нашло...
  Безоков медленно повернул в мою сторону голову.
  - Ах, это ты... - сквозь зубы ответил он, - тебе очень крупно повезло, что тогда все так хорошо закончилось... я, вообще, на покойников не обижаюсь, но ты лучше мне на дороге больше не попадайся...
  При этом он изобразил на лице по-настоящему устрашающую гримасу, от которой меня слегка передернуло. "Наверное, поэтому ему всегда лучше удавались роли бандитов и милиционеров" - подумал я.
  Так, благодаря системе Станиславского я вновь вспомнил это гадкое чувство страха перед возможным избиением, которое, как мне до сих пор казалось, осталось в городе Ленинске, вместе с моими школьными годами.
  
  Безоков пару раз сделал выпад. Надо сказать, выпады у него получались совсем неплохо, чего нельзя было сказать обо мне. Растянутый в эдакий полушпагат, Безоков становился похожим на букву "х", написанную с большим наклоном - можно было провести идеально прямую линию через его правую руку со шпагой и вытянутую назад левую ногу. То, что он делал это, не снимая темных очков и с сигаретой в зубах, придавало зрелищу особый колорит.
  - Эй, Чапаев, шпагой надо колоть, а не махать, - крикнул мне постановщик трюков, Василий (первый из двоих незнакомых), - я понимаю, что махать проще, но делать надо, как я говорю.
  Я был уверен, что делаю все именно так, как говорит он, но когда мне дали посмотреть кусочек отснятого материала, я понял, что абсолютно ни на что не гожусь. На маленьком мониторе сутулый и мешковатый верзила, которого смеха ради нарядили в старинный мундир, словно мухобойкой размахивая бутафорской шпагой, бездарно занимал кадр. В движениях его не было никакой ловкости и проворства, с которыми обычно протыкают друг друга герои подобных сцен, а лишь топорная неуклюжесть. Скажу честно, мне еще никогда не было так противно смотреть на самого себя.
  - Нет, он безнадежен. Может ему дать алебарду или топор? - сказал Алику квадратный каскадер Миша (второй из незнакомых) после, наверное, сотой моей неудачной попытки.
  - Нет, топор нельзя, он же положительный герой. - Ответил Алик и смерил меня взглядом. - А что если ему вообще оружия не давать?
  - Это мысль. Пусть умрет с голыми руками. К тому же, говорят, в Валгалле потолки низкие.
  - Хватит острить, надо срочно что-то придумать.
  - А давайте он из ружья выстрелит, но выйдет осечка, и Веня его заколет, - предложил оператор Рома.
  - У этого осечки не будет. Уже пробовали, - встрял в разговор подошедший Безоков.
  - А что если в рукопашную?
  - Ага, щас. Мы же не комедию снимаем, - Безоков подошел ко мне вплотную и встал на цыпочки, - он еле-еле доставал мне до плеча.
  - Может, его проще пристрелить просто? - опять подал голос оператор.
  - Точно, так и сделаем, - Алик оживился, - ты же у нас главный гад, - он повернулся к Безокову, - стреляй и не морочь себе голову. - А ты даже шпагу достать не успеешь, понял? - сказал он мне, - сцена, правда, коротенькая получится, но ничего, погоню растянем.
  - Твоя основная задача не свалить ничего, когда будешь падать, - мрачно добавил Василий, - главное руками не размахивай и ногами не дрыгай, это не кино про партизан. Смотри:
  С этими словами Василий наотмашь шлепнулся на асфальт крыши.
  - Понял? - спросил он, вставая.
  Я утвердительно закивал.
  - Тогда давай теперь ты.
  У меня получилось только с пятого или шестого раза. Мне подстелили что-то похожее на походную "пенку", но я все равно отбил себе локоть, задницу и то самое, пострадавшее в прошлом бою, левое плечо, пока, наконец, ни заслужил одобрение Василия, который авторитетно заявил, что именно так и плюхаются убитые. После этих слов я опять ощутил гадкий холодок в левом подреберье.
  - Так, все по местам, давайте попробуем, - сказал в мегафон Алик и уселся в матерчатое кресло, - Жора, соберись, смерть штука серьезная, Веня, давай!
  Безоков по-ковбойски выхватил пистолет и пару раз виртуально выстрелил по мне с бедра.
  - Веня, не балуйся, - прогнусавил Алик, - все надо делать стильно. Спокойно пушку подними, улыбнись, как ты умеешь и нормально стрельни. А перед этим скажи что-нибудь типа: "Умри, холоп".
  Безоков огрызнулся в ответ, но все сделал правильно: прицелился, улыбнулся, сказал: - "Умри, козел" и сымитировал выстрел звуком, знакомым любому мальчишке по игре в войну. Я сделал мужественное лицо и упал, как учил Василий.
  - Стоило из-за такой ерунды целый вечер убивать, - Алик громко почесал свой лысый затылок, - ладно, с пивом потянет, крепите ему хлопушку, Вене зарядите пистолет и снимаем.
  Судя по запаху, сильно пьющий пиротехник Коля, которого я сначала принял за бомжа, скотчем прилепил мне под рубашку небольшой пластиковый диск и сказал, что будет немного больно, но зато очень эффектно.
  - Это еще из советских запасов. Сколько я такими народу положил, - Коля многозначительно присвистнул, - ты, главное, после того, как грохнет, упасть не забудь.
  Когда он закончил и ушел по своим делам, я почувствовал, что Hi-Tech жвачка Колиной охраны перестает действовать. Хмель снова вернулся в голову, и мне захотелось выпить еще. Я огляделся по сторонам, в надежде увидеть среди реквизита ящик с пивом. Мои глаза наткнулись на Алика, который, словно прочитал мои мысли и со своего трона поманил к себе пальцем. Я подошел. Оказалось, что он там со своими помощниками все это время попивал глинтвейн, который, правда, не совсем подходил ни ко времени года, ни к месту нашего расположения. Один из ассистентов протянул мне дымящуюся кружку, и я припал к ней, вероятно, с большей, чем это позволяют приличия, жадностью. Несколько глотков горячего алкоголя разожгли приятный костерок в желудке, постепенно возвращая меня в прежнюю кондицию.
  Когда я оторвался от спасительной кружки и посмотрел на съемочную площадку с Аликовой позиции, на всех этих занимающихся своим делом людей, мне показалось, что эти приготовления к моему отлету в иной мир вдруг стали больше похожи на какой-то невеселый ритуал, чем на простую съемку. Беззаботные лица техников помрачнели, в их движениях и жестах вместо прежней суетливости появилась неспешная торжественность, и повисла над площадкой такая тишина, что только и слышно было, как шумит вдалеке на ветру листва в Битцевском парке. С открытым ртом смотрел я на эти метаморфозы, и вдруг мне в голову пришла дикая мысль, что стоит мне пройти пусть даже через киношную, но все же смерть, то это просто так мне с рук не сойдет, и обязательно случится потом со мной какая-нибудь пакость, или хуже того, упадет на мои плечи непосильная для человека ноша... "А, может, я уже не буду человеком после всего этого?" - с ужасом подумал я, и мне стало так же страшно, как тогда ночью в "Культурной Революции".
  - Веня, Жорж, приготовиться! - крикнул Алик.
  Я отдал кружку в чью-то протянутую руку и медленно побрел в ослепительно белый перекресток света, где мне предстояло принять смерть. Безоков тоже выдвинулся на исходную. Глядя, как пиротехник деловито заряжает его пистолет, я понял, что если поверю в этот балаган хотя бы на секунду, то все случится по-настоящему. Как будто со стороны, а точнее из-за спины, я слышал свой голос: "Не хочу умирать. И богом быть не хочу..."
  - Это всегда происходит раньше, чем успеешь об этом подумать, да? - процедил Безоков и медленно навел пистолет на мой лоб.
  Я сфокусировал взгляд сначала на его полуоткрытом ротовом отверстии, потом на черном срезе ствола, а затем опять посмотрел на рот. "Не случайно слово "дуло" имеет минимум два значения", - пришло мне в голову.
  - Мотор, - тихо сказал Алик, - а теперь огонь.
  Шпагу я достать успел. А еще я успел сделать такой выпад, что Жан Марэ и Эрол Флинн раз двадцать перевернулись в своих гробах от зависти. Шпага достигла цели, но уперлась во что-то твердое, изогнулась и лопнула примерно в двадцати сантиметрах от эфеса.
  Безоков вскинул руки вверх и выстрелил в воздух, куда-то в сторону Битцевского лесопарка. Его лицо слегка вытянулось, а глаза стали такими огромными, что я испугался за их целостность. От неожиданности он опять приземлился на пятую точку и громко и высоко закричал. Я отметил про себя, что этот пронзительный девчачий визг никак не коррелирует с образом бесстрашного злодея-заговорщика, в котором он предстал передо мной некоторое время назад. А еще мне показалось, что в прошлый раз он орал тише.
  - Веня, успокойся, ты в бронике, тебе же не больно, - Алик встал со своего кресла и направился к месту падения графа, - глубоко вдохни и напряги сфинктер. Сейчас все пройдет. Да поднимите же его кто-нибудь!
  Сразу несколько человек одновременно бросились на помощь, и общими усилиями поставили Безокова на ноги, который в это время не переставал себя ощупывать, видимо, пытаясь найти на своем теле смертельную рану. Убедившись, что ранен только камзол, он успокоился и с ненавистью посмотрел в мою сторону.
  - Убью, гад! - спокойно, но громко сказал Безоков и пошел прямо на меня.
  Я не знал, как правильно действовать, когда он окажется в зоне досягаемости, поэтому решил просто хлестнуть обрубком шпаги по его наглой морде. Прикрывшись своим бесполезным для туловища врага оружием, я приготовился к бою.
  - Миша, держи его! - крикнул Алик.
  Фантастически резво для своих габаритов Миша подскочил к Безокову сзади, обхватил руками за талию, и оторвал от земли примерно на метр. Словно жук на булавке, Безоков изо всех сил дергал конечностями в воздухе, но Миша держал его крепко и отпускать не собирался.
  - Пусти-и-и-и! Я ему башку разнесу-у-у! - брал Безоков высокие ноты. - Убью-ю-ю-ю! Пусти-и-и меня, ну пусти, гад!
  - В принципе, это мы со сценаристом будем решать, кто из вас в живых останется, - тихо сказал Алик и сел обратно в свое кресло.
  Безоков вдруг замолчал и замер в Мишиных объятьях в позе с плаката, призывающего запретить аборты.
  - Я что-то, Алик, тебя не очень понял. - Абсолютно спокойно сказал он. - Что значит в живых останется? Да отпусти ты меня уже!
  Алик сделал знак рукой, и Миша аккуратно поставив Безокова на пол, вернее на крышу, стал отряхивать его сзади, как ребенка.
  - А то, что в нашем проекте сценарий меняется в зависимости от отснятого материала, и ты об этом прекрасно знаешь. - Ответил Алик. - На данный момент еще до конца не ясно, будешь ли там место для тебя.
  - Я думал, на меня это не распространяется, - Безоков одернул мундир и покосился в мою сторону, - мы же... мы же договорились, Алик, - роль на тридцать съемочных дней и все такое. В конце концов, у меня контракт, там же все ясно сказано.
  Наблюдать моего палача таким неуверенным и даже испуганным было совсем странно. Перспектива потерять работу явно деморализовала Безокова, и он за какие-то секунды в прямо смысле потерял лицо. Теперь он смахивал на просящего милостыню нищего, Алик же напротив, был тверд, как налоговый инспектор.
  - Деньги ты свои получишь в любом случае, - сказал он, - а уж, сколько съемочных дней будет и быть ли тебе в кадре вообще, это моя забота. А сейчас извинись перед Жоржем, и давайте уже заканчивать, я есть хочу.
  - За что это извиняться? - гримаса облегчения на лице Безокова сменилась детским удивлением, - чего я такого сделал?
  - Ты, Веня, его обозвал. Можно сказать, оскорбил.
  - Если бы я извинялся перед всеми, кого оскорбил, то у меня бы давно язык опух, - граф вернулся в свое обычное состояние самоуверенного нахала, - а с тобой, - он показал пальцем на меня, - я еще разберусь.
  Граф Растопчин развернулся на каблуках и широкими шагами направился в сторону люка в центральной лифтовой шахте, через который мы все проникли на крышу, а я так и остался стоять рядом с фальшивой стеной со сломанной шпагой в руке. Сердце стучало часто и сильно. Безумно хотелось выпить.
  - Молодец, парень, - пробасил флегматичный гигант Миша, - так и надо. А на Веньку не обращай внимания, он такой потому, что много кокса нюхает, - Миша ласково потрепал меня по плечу, - знаешь, все актеры инфантильные, женоподобные эгоисты. Но ты, я гляжу не такой?
  - Я рано повзрослевший, мужественный альтруист, - уверенно сказал я, и сделал маленький шажок в сторону.
  
  - Это, брат, реалити арт - модная нынче штука, - сказал Алик, наливая мне глинтвейн из большого китайского термоса.
  - Хомячки под стеклом?
  - Не совсем. Там все люди думают, что никакой постановки нет, и развитие сюжета зависит только от них. А у нас наоборот, все думают, что это обычное кино и только небольшое число актеров знает, в чем дело. Наша общая задача довести того, кто ни о чем не подозревает, (мы называем его Буратино) до состояния парадоксальной реакции на раздражение, иначе говоря, сделать так, чтобы он потерял над собой контроль или "раскололся". Раздражителем в данном случае является поведение "посвященных" актеров и самое главное, сама его роль. Есть разные технологии, но обычно все делается посредством внутреннего бунта. Для этого лучше всего подходят люди примерно такого возраста, как мы с тобой, черт его знает почему. С тобой все прошло волшебно, быстро и с удовольствием.
  Я выпил все до последней капли и снова подставил кружку под носик термоса, но Алик жестом показал, что мне хватит.
  - Я одного не пойму, зачем так над людьми издеваться? - спросил я.
  - Человеческая иррациональность это превосходный материал для творчества. - Ответил Алик. - Вжиться в образ другого человека до конца нельзя, и, как не крути, получится вранье, а вот выпрыгнуть из чужой личины и сыграть себя самое, да еще в самом непредсказуемом для самого себя амплуа - вот самое честное искусство. Человек, как он есть, так сказать.
  - В чем же непредсказуемость, когда вы его сами подталкиваете Буратино к определенным действиям?
  - Не скажи, не скажи. Реакция может быть самой аномальной. Один павиан девицу, страшную как атомная война, в кадре чуть не изнасиловал, вместо того, чтобы задушить.
  - Что, римейк "Отелло" снимали?
  - Вроде того. И от тебя, кстати, я ждал совсем другого.
  - Чего же интересно?
  Алик хитро прищурился.
  - Извини, я думал, ты сбежишь. Видел, что ты испугался, вот и подумал, сейчас точно стрекача даст, а ты... Знаешь, редко кто повторяется в кадре, особенно так вот, чтобы в штыки. У тебя очень много скрытой агрессии, Жорж, тебе с ней надо что-то делать.
  - Только не говори, что вы поможете мне от нее избавиться, - скривил я рожу.
  - Нет, мы только немного помогли тебе познать самого себя, а как ты с этим дальше жить будешь, это твое личное дело.
  "Еще один боженька", подумал я, но сказал другое:
  - Вы просто спекулируете на человеческих слабостях.
  - Можно и так сказать, но результат обычно превосходит все ожидания.
  - На вас еще никто в суд не подавал?
  - Мы хорошо платим. Это серьезный проект, Жорж.
  Алик грустно и серьезно посмотрел на меня. Я никогда не замечал, что у него такие умные и красивые глаза, только зрачки в них были развернуты как бы вовнутрь.
  - Как я понимаю, моя кинематографическая карьера на этом закончена? - спросил я, желая как можно быстрее покончить со всем этим.
  - Неправильно понимаешь. Все только начинается. Для начала у меня есть к тебе одна оплачиваемая просьба.
  - Никому не рассказывать?
  - Это само собой, а еще я хочу, чтобы ты мне Буратино привел, желательно женского полу. Я заплачу тебе неприлично много, если она у нас расколется.
  После этих его слов у меня в груди что-то сжалось и как будто не собиралось расправляться обратно.
  - Алик, мне не это не нравится, - сказал я и сглотнул.
  - Да, не бойся ты, ничего страшного не произойдет. В любом случае, можешь сказать, что ты здесь не причем. У тебя есть кто-нибудь на примете?
  - Нет, у меня никого нет, - тут меня осенило, - а что, Тоша тоже снимался?
  - Еще ка-а-ак! - протянул Алик. - И буратин нам целую кучу подогнал, и с тобой попробовать тоже он предложил.
  - Папа Карло, значит...
  - Прошу тебя, Жорж, только не вздумай выяснять отношения.
  - Больно надо. Я теперь с ним на одном гектаре срать не сяду.
  - Так тоже не стоит себя вести, относись к этому, как к игре. Это такая игра, понимаешь? И-Г-Р-А.
  - Игра - это когда надо прикидываться кем-то другим?
  - Вот именно. Молодец, Жорж. Если чего надумаешь, мой телефон у тебя есть, а пока отдыхай, - он протянул мне небольшой конверт, - это тебе экономическая компенсация.
  Я очень злился на Алика, и брать деньги мне не хотелось, но я все же их взял и даже сказал спасибо. Когда же конверт оказался в моем внутреннем кармане, и пришла пора прощаться, у меня возникло желание еще об очень многом его расспросить, но, как часто бывает в таких случаях, спросил я самую невозможную ерунду:
  - Скажи, Алик, а что такое сфинктер?
  - Это кольцевая мышца в заднем проходе. Последний рубеж, так сказать. - Ответил он с улыбкой. - Такой большой и не знаешь.
  
  
  Топор - старушка - проститутка
  
  Вставать не хотелось. Как известно, полчаса сна или просто валяния в пастели утром рабочего дня ценится втрое по сравнению с выходными, поэтому я по привычке не спешил выползать из теплой вмятины в матрасе. Сквозь остатки дремы и утренний уличный шум я слышал, как Вася чем-то гремит в ванной. При прочих равных, это могло бы быть простым мужским счастьем.
  Я приоткрыл один глаз. В область зрения попалась спинка стула, на которой висело мое нижнее белье и всякая женская сбруя. Глаз мой сам собой закрылся, и я снова уснул.
  Разумеется, я не понял, что заснул. Мне лишь показалось, что я сижу на лекции в "Большой химии", то есть в большой поточной аудитории кафедры химии, в которой столы стояли амфитеатром, и самый верхний был примерно в пяти метрах от пола.
  Как раз на этом ряду я и сидел. Внизу, на кафедре, стоял крупный мужчина в белом халате, который молча водил указкой по большому плакату, где абсолютно голая наездница на красивом черном коне форсировала бурную горную реку. Под плакатом была надпись: Always on top!
  - Как известно, телесная красота наших соотечественниц бывает либо стыдливо скромной, либо дородно развесистой. - Громко сказал крупный мужчина, в котором я вдруг узнал Тошу. - Легко видеть, что местная леди Годива относится как раз ко второму типу, - и он провел указкой по мясистым прелестям.
  Лектор, то есть Тоша, прокашлялся в кулак и продолжил:
  - Возможно, автор просто хотел дать зрителю понять, что смысл жизни на самом деле проще и ближе, а зрительнице напомнить, что с похудением можно и повременить. А вы как думаете, студент Холодный?
  Услышав свою фамилию, я испугался и вскочил. В голове моей не было ни одной, даже самой паршивой мыслишки по теме вопроса, кроме, может быть, той, что девка, на самом деле, очень даже ничего. В поисках поддержки, я огляделся по сторонам и с ужасом понял, что я в аудитории один, конечно не считая того, кто задал мне этот дурацкий вопрос. Я снова посмотрел на лектора, и тот с некоторым удивлением произнес:
  - Что же вы молчите, Холодный? Отвечайте, понятно ли вам послание автора картины?
  - Я не понимаю, причем тут этот слоган, - сказал я.
  - А, по-моему, все кристально ясно, - с еще большим удивлением в голосе ответил Тоша.
  - Фразу можно понять двояко, - пояснил я. - Она может быть как лозунгом махровых феминисток, так и намеком на наиболее предпочтительную позицию для...
  Тоша не дал мне закончить:
  - Жора, разве ты этой ночью не заметил, что второе имело под собой некоторые основания? - сказал он сквозь смех. - Да и первое тоже!
  Я открыл глаза. Тоша и все остальное пропало, в голове осталась только его последняя фраза.
  Я принял сидячее положение, и тут на меня комом вывалилось все то, что случилось за прошедший день с момента увольнения до разговора с Аликом. Как при ускоренной перемотке пленки я увидел по очереди Мишу, Колю, Алика, Безокова, Васю и потом Тошу. "Ну и денек выдался, - подумал я, - прямо как в плохом кино".
  Я поднялся с кровати и надел трусы. Вчерашняя обида совсем прошла. Более того, мне было уже совершенно наплевать на Алика, Тошу и примкнувшего к ним Безокова с их жутковатыми экспериментами. Теперь эти трое держателей закрытого кино-клуба с нечеткими целями и мелкими средствами, вызывали у меня только жалость и отвращение.
  "Да и что такого собственно произошло? - подумал я. - Небольшой дебиловатый розыгрыш с утешительным призом в пятьсот долларов. Просто даже знакомые собаки после определенного возраста могут оказаться бешенными, и на это надо всегда делать разумную скидку".
  Я решил, что мне повезло так просто избавиться от этой шлеп-компании, и поэтому лучшим вариантом будет делать вид, что ничего не случилось, если встречусь с кем-нибудь из них. В любом случае, затевать скандал мне не хотелось.
  Затем я в очередной раз дал себе торжественное обещание не пить (если не вообще, то хотя бы не так часто) и больше не связываться с призраками из прошлого. Все эти школьные и институтские контакты все равно ни до чего хорошего не доводят, за очень редким исключением, поскольку старые приоритеты и комплексы, к сожалению, не имеют срока давности. Как бы ты ни изменился за последние десять - пятнадцать лет, все равно трудно вести бизнес с тем, кто тебя избивал в школе, а девицу, отказавшую в институте, во что бы то ни стало, хочется завалить в угол, невзирая на ее нынешние габариты.
  В этот момент мне ужасно захотелось перемен, жизненной новизны или чего-то такого, что бы поставило меня, образно говоря, на уши. "Если сейчас на плите будет стоять готовая яичница, я предложу Васе руку и сердце", - решил я и побрел на кухню.
  Яичницы не было. Не было даже бутерброда с килькой, был только гадкий растворимый кофе всем известной марки. Я поставил чайник на плиту и вдруг чуть не свалился от удивления - на маленьком кухонном столе лежал, заложенный примерно на середине проездным метро, зеленый кирпичик "Треугольника Касабланки". Я бережно взял его в руки и раскрыл на заложенном месте:
  "...нет ничего более эротичного, чем прекрасная обнаженная девушка в объятьях хорошо одетого мужчины. Мужская нагота сама по себе меня не трогает, ибо мужчина прекрасен в одежде, а женщина без нее, вот в чем вся разница..."
  Это была сцена соблазнения главного героя главной героиней - мое любимое место в книге. Я ощутил прилив отцовских чувств по отношению к своему уродливому, но любимому литературному ребенку.
  Грохнула дверь ванной и на кухне появилась абсолютно голая и мокрая Вася. Увидев, что я держу в руках книгу, она улыбнулась.
  - Пища духовная взамен настоящей?
  - Выбирать не приходится. Откуда ты ее взяла?
  - В книжной палате, у меня там знакомая работает. Прикури, пожалуйста, у меня руки мокрые.
  Я провел пальцем по ее мокрой коже от подбородка до лобка. Вася поймала меня за палец в самом низу.
  - Чего не оботрешься? - спросил я, освобождаясь.
  - Я кошка, которая сохнет сама по себе.
  - Ясно...
  Я прикурил сразу две сигареты, одну отдал ей, а сам с удовольствием затянулся второй.
  - Ты не так уж безнадежен, - Вася показала на книгу сигаретой, - если, конечно это ты.
  - Конечно я, кто же еще?
  Вася ответила поднятой бровью. В первый раз мне пришлось столкнуться с побочным действием псевдонима. Получается, что можно сколь угодно долго трясти собственной книжкой перед чьим-нибудь скептическим носом и быть не в состоянии доказать свое авторство, поскольку на обложке красуется чужое имя. Это могло стать слабым доводом к продолжению творчества под своей фамилией.
  - Забудь, - сказала Вася, - я тебе верю. А если хочешь мое мнение, то тебе надо писать проще и чаще. Популярные писатели берут числом, а не умением.
  - Проще и чаще, значит, халтуру гнать? - спросил я.
  Чайник жалобно и требовательно запищал. Вася сняла несчастного с плиты и разлила кипяток по кружкам (сначала себе, потом мне).
  - Жорж, невозможно и старушку не мочить и Сонечку от панели спасти. Я тысячу раз пробовала. Не получается. Путь любого творческого человека обычно бывает усеян трупами старушек.
  - Интересно, а почему выбор всегда в пользу Сонечки?
  - Потому что, спасая ее абстрактную честь можно, во-первых, самонасладиться собой хорошим и, во-вторых, надеяться на возможное с ее стороны вознаграждение. Хочется быть полезным Сонечке, особенно если она попаста и сисяста.
  Я попытался вспомнить, какими размерами несостоявшийся висельник наградил свою Магдалену, но не смог.
  - Может, проще было стать Сонечкиным сутенером и голову себе не морочить? - робко поинтересовался я.
  - Сутенером быть - это тебе не топором один раз махнуть и потом до конца жизни в штаны гадить. Тут надо каждый день вкалывать: старушку за старушкой, старушку за старушкой, - Вася сделала несколько энергичных рубящих движений ладонью, - и Сонечки каждый раз должны быть новыми. Тогда какой-то смысл имеется.
  - Что-то я не пойму, что ты хочешь сказать.
  - Жорж, чтобы понравиться публике придется поступиться своими представлениями о собственной литературе. Надо давать им именно то, чего они хотят и как можно чаще. Короче, надо лечь.
  В чем-то она, безусловно, была права, хотя я никак не мог понять, в чем именно.
  - То есть "Роди - Ужасный Топор" - это я, старушка - уважение к самому себе, а Сонечка - армия моих потенциальных читателей? - Вася кивнула. - Из чего следует, что со вторым придется расстаться ради третьего, так что ли? А совместить никак нельзя?
  - Тот, кому это удается, становится великим писателем. - Вася развела ладони в стороны. - Но тебе, Жорж, похоже, это не грозит.
  - Я тебя тоже люблю, - несколько издевательским тоном сказал я.
  - Только вот не надо глазами скрипеть и зубами сверкать. По большому счету, все, что делается только ради самоудовлетворения - это, прости за откровенность, онанизм. Ты для кого, вообще писал, для себя или для меня, в смысле для себя или для читателя?
  - Скорее всего, ни для кого вообще, но я могу ошибаться. Я, правда, не знаю ответа на это вопрос.
  - А теперь ты врешь.
  - Вру. Сути это все равно не меняет. Скажем так, мне было приятно этим заниматься, но неприятно это обсуждать. Все, что ты хотела мне сообщить по поводу книги, я и сам уже не раз слышал, поверь мне.
  Теперь утреннее раздражение поднималось у меня внутри, как столбик термометра на паровом котле. Чтобы не взорваться, я незаметно для Васи с силой сжал левый кулак.
  - А что ты собираешься делать со своими белыми братьями? - вдруг ни с того ни с сего спросила Вася.
  - Варварами. Видимо уже ничего - все концы оборвались. Похоже, что все это плод моей больной фантазии. Да и надоело все.
  - Don"t give up , Жора. Можно еще пробить по базе номер факса заказчика статьи.
  - Ты же сказала, что его выбросила.
  - Мало ли чего говорит женщина. Я ничего не выбрасываю. Позвони мне сегодня на работу, если тебе нечем будет заняться.
  - Это ты в самую точку попала, про "нечем заняться".
  - Ты что, переживаешь из-за работы?
  Я на секунду задумался.
  - Знаешь, скорее, нет, чем да. Просто непривычно как-то ничего не делать.
  - В безделье тоже есть свои прелести. Я в такие периоды обычно шарахаюсь по старым любовникам.
  - А мы с тобой кто, прости?
  - Мы с тобой пока просто sex partners .
  - Забавно. Я думал, что наши отношения накладывают некоторый отпечаток на... наши отношения.
  Вася встала, взяла мою и свою кружку и поставила их в раковину.
  - Близость физическая еще ни о чем не говорит, - сказала она таким безразличным тоном, что у меня внутри все упало, - ты же не испытываешь нежных чувств, например, к клизме, я надеюсь? Урогенитальные контакты вообще ничего не значат для незашоренной религиозными предрассудками публики. Настоящая близость достигается при единстве интересов и жизненных целей, а также совпадении взглядов на способы их достижения. А у нас, похоже, они, разные...
  - Бред какой-то. Ты что, не можешь просто меня послать? Обязательно надо эту чушь пороть?
  Вася посмотрела на меня спокойным, ничего не выражающим взглядом.
  - Голая женщина и полуголый мужчина ругаются на шестиметровой кухне - что может быть гаже? - наконец сказала она, - кстати, я тебе наврала, я никогда не была замужем.
  - Если честно, то это меня не особенно удивляет. - Ответил я, сжимая под столом кулаки.
  - Вот и чудно. Знаешь, мне на работу пора, а ты, звони, если что.
  И Вася ушлепала босыми ногами из кухни.
  
  Если и существует в природе такое явление, как женский половой цинизм, то утренняя сцена, безусловно, была его ярчайшим проявлением. Тем не менее, мне не хотелось размышлять ни о причинах Васиного поведения, ни о том, что будет дальше.
  "С простым мужским счастьем придется подождать, - подумал я, выходя из грязного подъезда, - осталось только решить, кем я сегодня буду: топором, проституткой или старушкой".
  
  
  Беспокойный кавалер
  
  - Здравствуй, Жорж.
  - Здравствуйте, с кем имею честь?
  - Не узнал. Это Лера, мы на дне Кота познакомились, помнишь?
  - О, господи. Помню, конечно. Что случилось?
  - Да ничего не случилось, просто я хотела с тобой поговорить. Я звонила к тебе на работу, но тебя не застала.
  - Я там больше не работаю. А о чем ты хотела поговорить?
  - Мы же не закончили наш разговор об искусстве, ведь так?
  "Так, все так. - Подумал я. - Значит, вот кто была эта таинственная незнакомка с телефоном: промышленное напряжение, тридцать три богатыря и двадцать шесть Бакинских комиссаров". Я постарался вспомнить ее лицо, но мне почему-то это не удавалось, в кадре постоянно появлялся Тоша. Это было немного странно, так как считается, что если не можешь быстро вспомнить лицо девушки, то значит, ты в нее влюбился или, в крайнем случае, она тебе нравится.
  - Жорж, ты меня слушаешь?
  - Да, извини, я просто спал еще.
  - Красиво живешь. Повторяю: мне с тобой надо поговорить. Желательно сегодня вечером, в восемь у метро "Бабушкинская". Как понял, прием?
  - Да, понял тебя хорошо, прием.
  - Да-да или да-нет?
  - Лера, можно стать снегопадом, если женщина просит...
  - Ты прелесть, Жорж. Тогда до вечера?
  - Угу. Пока.
  Я положил трубку и перевернулся на другой бок. "На кой черт я ей сдался?" - подумал я. Разговор об искусстве - это, конечно же, предлог, поскольку в то, что я ей понравился, поверить было труднее, чем в самовоскрешение кремлевских мощей. Короче говоря, нарисовалась еще одна загадка.
  Я даже не пытался ломать голову над ее разрешением - мыслительный процесс совсем не шел. Утренняя лень постепенно превращалась в дневную, угрожая к вечеру достигнуть достаточного для не выхода из квартиры максимума. Гонимый одним лишь голодом, я с трудом поднялся с дивана и направился на кухню.
  Так как заняться мне было абсолютно нечем, после приема пищи (который стал завтраком и обедом одновременно), и непродолжительного созерцания ящика с привидениями, я включил компьютер. В моем почтовом ящике оказалось всего два письма: одно предлагало замечательно дешево отдохнуть в Сочи, а второе было от Саши. Я долго не решался его открыть, но потом любопытство все-таки одержало верх.
  
  Здравствуй Валя.
  
  Я скучаю.
  Этот город выжал из меня все соки. Я так близко к тебе, к Москве, но ничего не могу поделать. Мне тяжело понимать, что из-за меня пропадает наше дело, страдают люди, медленно спиваешься ты. Так не должно быть.
  Вокруг прекрасная жизнь без иллюзии борьбы. Мальчики любят девочек, а я опять словно попугай среди воробьев, точнее, как воробей среди попугаев. Я здесь чужая и возрастом и головой.
  У меня появился один назойливый поклонник. Как говорила моя мама - беспокойный кавалер. Никак не могу от него избавиться. Ходит за мной хвостом и ноет, и ноет... Говорит, что я похожа на перелетную птицу. Сколько всякой пошлости болтают люди для того, чтобы затащить женщину в постель!
  Я все это пишу, потому, что мне без тебя уже очень плохо. Есть женщины, для которых мужчиной может быть только один человек, остальные друзья или солдаты. Я знаю, что ты мне не веришь. Ты мужчина - ты один имеешь на это право.
  В любом случае, надо готовить молодых к серьезной драке. Я думаю, времени прошло достаточно, поэтому уже можно проверить их в небольшом дельце. Цель, время и средства выбери сам. Пусть это будет магазин или торговый центр. Постарайся, чтобы все было громко, но сухо.
  Каждое утро я замечаю, что ветер с моря пахнет немного по-другому, чем вчера. Это и есть весна. Я ее чувствую.
  
  
  Принцу за тридцать -
  Он дьявольски молод.
  Глаза - море у Ниццы.
  Внутри - Арктика. Холод.
  
  
  Такого хватай и беги.
  Быстро.
  Подруг отгони.
  На пушечный выстрел.
  
  Папироса в ночи -
  Далекий маяк.
  Думаю только о нем.
  Что с ним? Где он? И как?
  
  Но он... ударил подло,
  Из-под тишка.
   "Еду сегодня. В Париж.
  Пока".
  
  Закончив читать, я откатился на стуле от экрана и задумался. Письмо, как и все предыдущие, было построено по одной и той же, успевшей мне поднадоесть схеме. Сначала, абзац отчаяния, потом лирическое отступление и, наконец, в последнем абзаце - призыв или руководство к действию. И еще стихи не понятно о чем и про кого.
  Мне было известно, что деньги на борьбу и женщин террористы обычно добывают именно предложенным способом. Значит и эти не исключение, будут брать кассу в магазине. Громко и сухо - очевидно означало много орать, но никого не прибить. Я представил себе группу молодых людей, с черными женскими колготками на головах, врывающихся в один за другим павильоны торгового комплекса "Новые Черемушки" с криками: - "Это налет!". Или (что будет гораздо эффектнее), если на них будут надеты маски Вини Пухов и Чебурашек.
  Хотя, возможно, Сашин призыв был совсем не к этому. Взрыв в "Ойкумене" напомнил мне о проделках романтических западногерманских террористок семидесятых, которые взрывали пустые магазины, чтобы обратить внимание общества на какие-то социальные проблемы. Правда, тут у меня возникли сомнения в эффективности этих методов: возможно, в стране, которую в то время колотило и лихорадило, как с неквалифицированного бодуна, они и возымели бы действие, то в столице мирового пофигизма подобная деятельность наверняка осталась бы незамеченной. Ведь слепому же ясно, что наилучшим будильником для нашего общества всегда были человеческие жертвоприношения, с обязательным условием, чтобы убиенный принадлежал к высшему эшелону власти, а если нет, то их - жертв - должно быть неприлично много. Иначе это событие вообще может не попасть в ящик, в отличие от его основных участников.
  Рассуждая таким образом, я вдруг почувствовал прилив непонятно откуда взявшихся творческих сил и с молодецким посвистом стал печатать ответ:
  
  Здравствуй, Саша.
  
  Мне странно читать твои письма - письма из другого мира.
  Я часто спрашиваю себя, существуешь ли ты вообще или тебя нет? Жива ли ты, или мне пишет чья-то чужая рука...
  Я иногда вспоминаю наше прошлое, и мне кажется, что я все это видел в каком-то глупом кино. И было ли оно вообще... Успокой меня, напиши, о чем-нибудь, что знаем только мы с тобой. Мне это очень нужно.
  Иногда у меня нет уверенности в том, что я сам живой.
  Я не пью, не переживай. Если бы я пил, то не мучил бы тебя и других.
  Какого черта жечь пустые магазины! На кровь надо отвечать кровью. Я не хочу приучать молодых к этому паскудству, ты же знаешь, через что надо перешагнуть, чтобы стать настоящим бойцом. Но если ты так хочешь, я все сделаю - взорву на хрен любой торговый центр - их сейчас в Москве, как грязи.
  В любом случае тебе надо готовить настоящее дело.
  Меня волнует этот твой кавалер. Он, вероятно, моложе меня. В этом все дело?
  Если у тебя с ним ничего нет, зачем ты про него мне написала? А если написала, значит, что-то было. Я тебя знаю, ты любишь фиксировать события, чтобы потом вернуться к ним и все еще раз прочувствовать.
  Не играй со мной, расскажи все, как есть - не унижай себя ложью.
  
  Лирическую составляющую письма я решил изобразить в стиле укуренного Баратынского, что, по-моему, мне вполне удалось.
  
  У него есть вино, чтоб за тебя его пить,
  Есть сигареты, чтобы ночью с тобой их на кухне курить,
   А еще есть ты, чтоб любить,
   и любить,
  и любить ...
  
  А где же другой, в которого верила ты?
  Он на два сантиметра правее по карте огромной страны...
   Без консервантов. Живой.
  И руки в штаны.
  
  Надо было бы написать еще пару четверостиший, но трудовой порыв иссяк, а мысль, которая привела меня к этим зарифмовкам, безвозвратно затерялась среди других. Мне вдруг подумалось, что вероятным сценарием продолжения нашей эпистолярной истории, должно стать ослепление моего героя вспышкой ревности и последующим его отклонением от линии партии. Честно говоря, особенно развивать эту тему не хотелось, но придумать что-то еще, что могло поссорить разлученных надолго любовников мне не удалось. Я решил, что сей неисчерпаемый источник разрушительной энергии, станет той внутренней бомбой, которая в соответствии с житейской мудростью должна покарать изнутри любого душегуба, если конечно, это применимо к революционерам.
  Поразмышляв немного над чувствами, возникающими при утрате любимой игрушки с последующим обнаружением ее у соседа по песочнице, я родил еще две строфы, правда, написанных другим размером.
  
  Мы искали друг друга тысячу лет,
  И нашли во вселенной вселенную.
  Любовь, как есть, без купюр и монет,
  Как слеза, пробиваемая песней военною...
  
  Кто из нас был чьим бредом, прекрасная фройляйн?
  Скажи, не краснея.
   Мой соперник, он кто мне, брат или Каин?
  И как мне напиться, чтоб мир стал дешевле
  бутылки портвейна?
  
  После этого я дал себе слово ни на шаг не отступать от проложенной линии поведения моего героя. Теперь ревнивый бомбист Валентин уже переставал быть неизвестной, а напротив, становился почти полностью определенной величиной в нашем с Валерием уравнении.
  После отправки письма я испытал секундную эйфорию, которую сменило необъяснимое чувство тревоги, которое, в свою очередь, было вытеснено еще одним, но более длительным приступом беспричинной радости. "Креативный отходняк", - решил я и пошел собираться на свидание с Лерой.
  
  Около выхода из метро "Бабушкинская" было людно. Здесь располагался стихийный продуктововещевой базарчик, на котором местные бабки продавали всякую ерунду по ущербно низким ценам. Я бесцельно бродил по нему, убивая время до встречи.
  - Отличные носки, молодой человек, смоленские. Сто процентов ХБ, никакой синтетики, и ваш размер есть. Всего двадцать рублей, - скороговоркой проговорила бабка с мясистым носом.
  Я лениво осмотрел скромный носочный ряд, разложенный на картонной коробке из-под магнитофона. "В принципе, эта полезная вещь за двадцать рублей мне не помешает", - решил я.
  - Я, пожалуй, возьму пару.
  - Да вы лучше возьмите сразу две, а из них со временем получится третья. Очень экономно.
  - Спасибо, я все-таки возьму одну на пробу.
  - Как хотите, мое дело предложить. Вам какого цвета?
  - Мне черные.
  Я расплатился и спрятал приятные на ощупь носки в карман брюк. Еще немного походив между рядов, я вернулся на пост.
  - Ой, побрился, какая прелесть! - сказала Лера вместо приветствия. - Я всегда говорила, что борода - это рудимент.
  В джинсах и футболке она была совсем не похожа на мою собеседницу из "Кота" и тем более, на свою героиню пивного рекламного клипа.
  Я внимательно посмотрел в ее глаза цвета "Белого аиста" и изрек:
  - Если честно, с этим рудиментом жить было гораздо проще.
  - Молодость требует жертв, молодой человек. Куда пойдем?
  - Я совсем не знаю местных заведений.
  - Ой, избавь боже меня от заведений. Может, лучше просто прогуляемся? Тут недалеко есть лесопарковый массив, довольно симпатичный.
  - Как скажешь.
  Лера уверенно взяла меня под руку, и мы пошли вниз по какой-то широкой улице вдоль трамвайных путей.
  - Так что там с искусством? - спросил я, когда мы достигли чистой лавочки посреди небольшого, в меру загаженного сквера.
  - С искусством? - Лера удивленно посмотрела на меня. - Ах, да! Важнейшим из искусств для нас является что?
  - Кино.
  - Вот именно. Тебе Алик Хичкок ничего не предлагал?
  В очередной раз я испытал уничижающее мое достоинство чувство, сравнимое лишь с мироощущением человека последним узнавшего о том, что он сегодня женится. До меня постепенно начало доходить смысл той игры, в которую ввязался, точнее, я увидел самый его хвостик, на секунду показавшийся из-за угла.
  - Во-первых, откуда ты знаешь Алика, - медленно, чтобы ничего не упустить, начал говорить я, - во-вторых, если ты его знаешь, то почему не обратилась к Тоше и, в-третьих, почему ты не могла мне все сказать по телефону?
  - Да не волнуйся ты так. - Лера погладила меня по плечу. - Алика знают все, и я его, соответственно тоже знаю, а с этим маньяком Тошей я больше не хочу иметь ничего общего, - она секунду подумала и добавила: - И еще, я не люблю обсуждать по телефону подобные вещи.
  - Вот это да. У вас что, произошел конфликт интересов?
  Лера усмехнулась.
  - Какой там конфликт. Надоело быть у него на побегушках, вот и все. Между прочим, мне уже двадцать пять. Скоро.
  - Эка невидаль, двадцать пять! А что будет, когда стукнет тридцать?
  - Вот чтобы не стукнуло, надо что-то делать, - Лера, как тогда в "Коте" сдвинула брови, - возьми меня с собой в кино, Папа Карло.
  Меня словно дернуло током. Я ожидал чего угодно, только не этого.
  - Господи, зачем тебе это надо? - максимально простодушно спросил я.
  - Вот именно, что надо. - Жестко ответила Лера. - Это шанс, понимаешь? Амбиции, гормоны, возраст - все против меня. Еще немного и будет поздно.
  - Неужели нельзя найти нормальную работу за нормальные деньги, и успокоится?
  - Если бы ты знал, чего я только не перепробовала. На моем боевом счету несколько ответственных должностей для высокооплачиваемых дебилов. С меня хватит.
  - Менеджер по продажам?
  - Хуже - операционист в банке, - Лера театрально схватилась за голову, - господи, какие же там были куры! Представь себе тетю с окладом почти в две штуки зеленых, которая уверена, что "инженер", это такой особый вид полового извращения. И таких там батальона два, а то и целый полк, и каждая готова другую просто порвать как грелку при первом удобном случае. А это, кстати, высшее московское общество. Я такой становиться не желаю.
  Я улыбнулся в ответ. Мне хотелось сказать, что сейчас особым шиком считается наличие социалистических взглядов у служащих коммерческих банков, где отмывались грязные деньги и прокручивались заплаты бюджетников, но я решил не касаться этой темы.
  - Мне казалось, должна существовать некая женская солидарность, - сказал я. - В том смысле, что женский коллектив, как мне кажется, всегда более дружный, чем мужской.
  - Жорж, если две подруги дают друг другу прокладки в долг и в сортир под ручку ходят, это еще ничего не значит. Постоянный обмен якобы конфиденциальной информацией тоже не имеет обычно никакой ценности, а лишь создает иллюзию доверительной обстановки. Обсуждение любовников у женщин по степени интимности примерно сравнимо с коллективным просмотром порнухи у мужиков. Это чтобы тебе было с чем сравнивать.
  Я еще раз улыбнулся.
  - С этим понятно, но можно подумать, у такой девушки, как ты, больше нет других способов заработка?
  - Отчего же, есть. Если, в какой-то момент убедить себя в том, что дать кому-то попользоваться своим женским местом взамен на что-либо осязаемое, совсем не сложно и абсолютно не больно. Разве что немного противно. Типа, аренда природных ресурсов.
  - Я не об этом.
  - Если ты о модельном бизнесе, то это, то же самое.
  - В кино, думаешь по-другому?
  - Но ведь это необычное кино. Я права?
  "Если бы ты знала, насколько ты сейчас права, - подумал я, - это действо и кино то назвать сложно, хотя, может только оно и есть кино, а все остальное балаган... а с другой стороны, кино и есть самый настоящий балаган. Если она решила в это дело встрять, то помешать я ей не смогу - она сама найдет другой тайный ход на автобазу. Тем более, раз я все равно теперь безработный, то почему бы, собственно, и не продолжить? Алик хорошо заплатит... Кажется, в первом фильме Алена Делона есть кадры его настоящего боксерского поединка, следовательно, он тоже был своего рода Буратино..."
  - Эй-эй, чего молчишь, - Лера несколько раз щелкнула пальцами перед моим носом, - уснул что ли?
  - Извини, завис. Знаешь, я возьму тебя с собой, если ты мне расскажешь, что у вас там с Тошей по правде произошло.
  - Только не надо условий... расскажу, когда захочу. Идет?
  - Идет, - безвольно сказал я.
  Решение было уже принято, но меня не оставляло ощущение проблемы под собственным носом или заочное чувство вины перед этой девушкой.
  - Лера, ты точно хочешь туда попасть? - спросил я, наверное, излишне строго.
  - Так точно, товарищ Жора! - отрывисто ответила Лера и лихо вскинула ладонь к правому виску. При этом ее правая грудь слегка закачалась под майкой. "Без лифчика", - подумал я.
  - У тебя что, папа военный? - все еще косясь на грудь, спросил я.
  - А что, заметно?
  - Как тебе сказать...
  Лера сделала непонимающее лицо, но ничего не ответила.
  Некоторое время мы сидели молча. Видимо, после того, как я капитулировал, темы для разговора прекратились.
  - Может, начнем выдвигаться в сторону дома? - спросила Лера после десяти минут тишины. - А то мне завтра на учебу рано.
  - Тебя проводить? - безо всякой надежды в голосе спросил я.
  - Почему нет, - без энтузиазма ответила Лера.
  До самого обыкновенного подъезда самой обыкновенной девятиэтажки недалеко от станции "Лосиноостровская" мы дошли без приключений. Теперь оставалось ждать продолжения истории.
  - Слушай, меня вот уже полчаса мучает вопрос. Что это там у тебя? - вдруг спросила Лера, и показала пальцем на мой оттопыренный карман.
  Я запустил в него руку и с удивлением для самого себя достал оттуда пару черных носков.
  - Ну ты и нахал. - Ахнула Лера. - Решил, что останешься на ночь?
  - Да нет, это просто...
  - Обычно в кармане у ходока должен лежать презерватив или два, а у тебя пара чистых носков. Это, что новая мода? Проявление мачизма на качественно новом уровне?
  - Я их просто купил по дороге, по случаю. Честно.
  - А я-то думала, что к моему пустынному берегу прибило редкий экземпляр мужчины, который думает о завтрашнем дне, хотя бы и в таких сентенциях.
  "Иногда бывает полезнее соврать", - подумал я.
  - Чтобы закончить с этим вопросом, скажу, что тебе сегодня точно ничего не светит, - Лера откусила немного мороженного, которое я купил ей у метро, - тем более что у меня освобождение от физкультуры в связи с критическими днями.
  - Откровенность за откровенность - я ни на что и не рассчитывал.
  - Врешь.
  - Вру. А какова перспектива?
  Лера сделал вид, что думает.
  - Боюсь, она отсутствует.
  - Дело в носках?
  Лера громко и совсем по-детски засмеялась.
  - То, что у тебя в кармане нашлась пара носков, с одной стороны ни чего плохого о тебе не говорит, но с другой, раскрывает полное отсутствие в тебе романтизма, во-первых, и пренебрежение к женскому полу, во-вторых. Ты же шел на свидание с девушкой, блин! А если бы тебе приспичило кило картошки купить, тогда что?
  Я хотел сказать, что килограмм картошки - это совсем не много, можно положить в сумку, никто и не заметит. Но не стал.
  - Понимаешь Жорж, - продолжила Лера, - есть вещи, несовместимые с определенными, уже сложившимися образами. Вот, супермен, например, просто не может носить семейные трусы. Согласен? Я даже уверена, что у него под синим костюмом вообще ничего нет, кроме супер... понятно чего, да?
  - Конечно.
  - А вот, если он их наденет или носки в карман засунет, то тут же перестанет быть суперменом, и превратится в обычного мужика, хотя и летающего без помощи лошади. Понятно?
  - Иными словами, сложившийся у тебя образ любовника не совместим с обладателем стопроцентно хэбэшных, носков тридцать первого размера Смоленской чулочно-носочной фабрики имени Клары Цеткин?
  Лера утвердительно закивала головой.
  - Попробую объяснить. В наш непростой век, когда любая Лолита практически с рождения страдает от циллюлита, к молодым мужчинам также предъявляются завышенные требования. Я имею в виду не только размер годового дохода, но в первую очередь культуру подачи мужского материала. Если в недавнем прошлом самец homo sovetikus или, проще говоря, совок обыкновенный, преподносил себя женщине-труженице как главный приз лотереи Спортлото, то сейчас ситуация изменилась на противоположную. А все потому, что деловые женщины стали зарабатывать гораздо больше мужчин и могут позволить себе невиданную ранее свободу выбора самца...
  Похоже, эта тема была ей очень интересна, и она опять увлеклась, как тогда, в "Коте". Лера говорила долго, но я почти не слушал, а просто смотрел на нее. Не знаю, всерьез ли она поносила мужской род или нет (мне это было до последнего на шоссе Энтузиастов фонаря), но наблюдать за трансформациями ее хорошенького личика было очень забавно. Она совершенно очаровательно хмурила брови в негодовании, потом вскидывала их вверх, изображая удивление, улыбалась, смешно гримасничала, и при этом постоянно теребила малюсенькую мобилку на синем "ошейнике".
  Я где-то читал, что, бессознательно подражая юношам, периодически проверяющим свою мужественность дотрагиваясь рукой (обычно правой) до своего единственного интимного места, деловые девушки подчеркивают женскую деловитость поминутно хватаясь за мобильный телефон (обычно маленький и блестящий), который болтается между грудей.
  - ...так что, остается только один, надежный и проверенный путь, если, конечно позволяет доход...
  - Мачо не платят, - прервал ее я, - а супермен, кстати, упал с лошади и сломал себе шею, долго был обездвижен, а потом умер, царство ему небесное. Из чего следует, что летать он вообще не умел.
  - Я знала, что ты так скажешь. - Лера махнула рукой. - Или примерно так. Все вы, мужики, из одного инкубатора.
  - Возможно, я тебя разочарую, но твое мнение со временем, скорее всего, изменится...
  - Не надо грязи, знаю я эту вашу песню - от феминизма до фаллоцентризма один шаг...
  - Тогда, может, все-таки пойдем к тебе? - скорее из любопытства, чем из упорства спросил я.
  - Спасибо, что развеселил, - ответила Лера и легонько поцеловала меня в щеку.
  
  
  Город над вольной Невой
  
  В моем купе две старые клизмы разглядывали толстый глянцевый журнал и обсуждали что-то важное.
  - Интересно, а в чем причина демоничности Гоши Куценко. Может, в его носе? - спросила одна.
   - Да, определенно в носе. А может, в ранней лысине? - неуверенно ответила вторая.
  - Нет, лысина здесь не причем, хотя она свидетельствует о некоторых, так скажем, способностях.
  Обе старушки игриво засмеялись. Я заметил, что между сканвордов и журналов на столике стояли две маленькие рюмочки, на дне которых находились остатки какой-то коричневой жидкости, скорее всего, коньяка.
  Мои попутчицы как будто не заметили моего появления в купе и продолжали болтать. Пока я застилал свою постель, они успели обсудить еще несколько культовых персонажей новейшего отечественного кинематографа. В свою очередь, не обращая никакого внимания на них, я не спеша расположился на верхней полке и приготовился к беспокойному железнодорожному сну.
  - В Петербург? - вдруг спросила первая по ходу поезда демонологиня.
  - Куда же еще, - ответил я и повернулся к попутчицам казенной частью.
  - Не слишком-то вы вежливы с дамами, молодой человек! - отозвалась вторая.
  Я промолчал. Мне не хотелось ни скандала, ни разговоров.
  - Он просто нас игнорирует, - опять подала голос первая, - неужели так сложно ответить?
  - Я вам уже ответил, а теперь будет лучше, если мы все ляжем спать.
  - Только не надо указывать нам, что делать. Мы с подругой часто здесь ездим и проводим наше личное социологическое исследование среди наших попутчиков. Всего несколько вопросов.
  Я понял, что от беседы мне не отвертеться.
  - Хорошо, я отвечу на ваши вопросы, если вы ответите на один мой, а после всего дадите мне поспать, я очень устал.
  - По рукам. Спускайтесь.
  Я нехотя слез вниз и присел напротив первой старушенции.
  - Мне было бы интересно, как бы вы расшифровали аббревиатуру WB?
  - Warren Beatty , - не раздумывая, сказала первая и вопросительно посмотрела на свою спутницу.
  - Wild Bunch - также быстро, ответила вторая.
  - Да уж, сочетанице, - искренне удивился я.
  - Это все?
  - Пожалуй, что да.
  - Тогда, во-первых, давайте познакомимся, - ласково начала первая. - Меня зовут Евгения Евдокимовна, а мою попутчицу - Валентина Степановна. А вас как прикажете величать?
  - Георгий.
  - Очень приятно. Во-вторых, сколько вам лет?
  - Двадцать девять, почти тридцать.
  - Почти тридцать... чудесный возраст! - сказала моя вторая попутчица, Валентина Степановна. А чем, простите, вы зарабатываете на жизнь, молодой человек?
  Мне хотелось соврать, но я удержался.
  - Я писатель. Пишу романы.
  - Самое бесполезное занятие в мире, - отрезала Евгения Евдокимовна.
  - Это еще почему, позвольте спросить?
  - Труд любого писателя, молодой человек, изначально обречен на провал, ибо книга книг уже написана, а ничего более существенного сделать все равно не удастся. Вся мировая литература - это лишь приложение к библии, ее так сказать, бесконечное продолжение.
  Мне не хотелось затевать долгую дискуссию на библейские темы, тем более что по моему опыту подобные евангелистки обычно не владеют ни предметом, ни здравым смыслом, а лишь переполнены эмоциями. Я решил коротко сформулировать свою точку зрения по данному вопросу и, наконец, уснуть.
  - Честно говоря, я не особенно высокого мнения об этом фолианте и о тех, кому он посвящен. Есть книги и подревнее и поинтереснее. Та, о которой вы говорите, всего лишь одна из многих, и хотя тираж и количество изданий впечатляют, я не считаю возможным абсолютизировать ее содержание. Теперь я могу поспать?
  Когда я еще не закончил последнюю фразу, с моей оппоненткой стали происходить пугающие метаморфозы - лицо женщины сгруппировалось в небольшой морщинистый кулак, губы поджались, а глаза сузились и налились злобой. В этот момент значение словосочетания "праведный гнев" обрело для меня новый, угрожающий самому моему существованию смысл. Нет никакого сомнения в том, что если бы у нее под рукой оказался осиновый кол или, на худой конец, ледоруб, то она бы не раздумывая, совершила ритуальное убийство моей плоти во имя спасения моей же души.
  - Да как вы смеете говорить такие вещи! Это же святое!
  - Для вас святое, а для меня сборник рассказов. Мы в свободной стране.
  - Эта ваша чертова свобода толкает народ и страну в пропасть! - вставила Валентина Степановна.
  - В пропасть чего? И как это свобода может кого-то куда-то толкать? Мне кажется, что народ, населяющий эту страну, сам в состоянии разобраться, кто и куда его толкает, а при случае и сам кого-нибудь толкнуть.
  Евгения Евдокимовна еще больше собралась и стала медленно цедить слово за словом, постепенно ускоряя темп.
  - Наш народ-богоносец несет свой крест сквозь тьму порока и безверия, и только святая вера и молитва освещает его скорбный, но праведный путь...
  - Богоносец в потемках, значит. Образ что надо. А кто его в эту тьму запихал, не подскажете?
  - Такие молодые засранцы, как вы.
  - А, по-моему, такие старые перечницы, как вы. Это вы своим крестом свет людям выключили.
  - Довольно. - Евгения Евдокимовна откинулась назад и потерла друг о друга сухие ладони. - Вот скажите, только честно, верите ли вы в бога, молодой чемодан?
  - Конечно! Только не в бога, а в богов, благо их сейчас целый батальон. Правда, они довольно часто меняются, но зато всегда свежие, боги online, так сказать.
  - Вы имеете в виду кого?
  - Как кого? Богов из ящика, конечно. Они сами, правда, не признаются в своем божественном состоянии. Только у старины Леннона хватило смелости признать, что Beatles популярнее Иисуса Христа... А вы, кстати, тоже не псалтырь обсуждали, когда я вошел.
  - Это не ваше дело...
  - Если серьезно, Евгения Евдокимовна, то я на дух не переношу организацию, которая спекулирует на человеческом страхе перед смертью. Это неплохой бизнес, но меня от него воротит. Опять же торговля в храме... хотя нет, простите, тут я не прав - обмен предметов культа на денежные знаки является скорее натуральным, поскольку денежные знаки тоже есть предметы культа. Обмен одних икон на другие, так сказать...
  Воцарилось недолгое молчание. Видимо мои оппонентки собирались с силами.
  - Таких, как вы, надо еще во младенчестве уничтожать, - наконец подала голос Евгения Евдокимовна. - В профилактических целях.
  - Да вы, матушка, ей богу, прямо фашистка...
  - Я - христианка! А вот вы - угроза обществу. Из-за таких, как вы все беды и несчастья православных.
  - Откуда столько злости, сестра? Я всего лишь признался, что я из другого муравейника.
  - Вот и вали туда, откуда пришел, муравей хренов. Морда жидовская. Понаехали тут!
  От былой интеллигентности и благодушия "старушек-графинь" не осталось и следа. Можно было подумать, что в их реакции на мое детское богохульство саккумулировалась нетерпимость к соседям по коммунальной квартире, рано наступившие женские проблемы, крушение надежд юности и возрастные изменения психики. Мне почему-то вспомнился белый террорист-чайнофоб и по совместительству православный Макклауд - Аристарх Балалайкин с его параноидальными идеями.
  - Разве не терпимость главная христианская добродетель? - решил я использовать последний аргумент.
  - Терпят девки в борделе, а христиане веруют! Убирайтесь вон из нашего купе, иначе я позову проводника и скажу, что вы к нам приставали!
  - Да кто ж в это поверит?
  - Считаю до трех, а потом начинаю кричать. Раз, два...
  
  - Что, выперли? - спросил невысокий, заросший щетиной почти под самые глаза кавказец, когда я покинул бегством свое купе.
  - Вроде того.
  - Меня тоже. Вот откуда у вас, русских, столько злости, а? - сказал он с сильным акцентом, - что мы вам такого сделали?
  - Я думаю, - совершенно серьезно начал я, - славянская ненависть к кавказцам основана на генетическом страхе перед гортанной фонетикой, кудрявой черной бородой и маслянистыми карими глазами.
  - Ты это серьезно?
  - Абсолютно. Если покрасишь волосы, и будешь носить голубые линзы, то ни одна сволочь у тебя документы не спросит. Да, еще надо бриться почаще.
  - Арсен, - протянул мне волосатую ладонь кавказец.
  - Жорж, - сказал я после влажноватого рукопожатия.
  Арсен закурил и подставил моему обозрению свой хищный профиль. Экстерьер этого лица сложной национальности был столь же пугающий для большинства мужского населения РФ, сколь и притягательный для женского.
  - Мне кажется, Жорж, дело обстоит гораздо серьезнее, чем просто фенотипические предрассудки, - старательно выговаривая слова, сказал он, - тем и загадочен русский расизм, что колеблется от совместного распития паленой водки до погромов. Мы с вами довольно давно живем, можно сказать рядом, а вы до сих пор ведете себя, как при царе-батюшке.
  - Если бы мы с тобой ехали в электричке Тбилиси - Баку, я бы тебя понял, но это поезд Москва - Санкт Петербург.
  Разряд гнева, блеснувший в глазах у горца, был гораздо страшнее приступа старушкиной ненависти.
  - Ты это меня обидеть хотел или как?
  - Или как. Понимаешь, Арсен, чтобы научиться жить рядом с людьми, не убивая их периодически за выдуманные прегрешения перед выдуманными божествами, должно пройти очень много времени. Если конечно у соседей хватит терпения столько лет выносить все это зверство.
  - Я вижу ты смелый парень.
  - У меня запой.
  Арсен усмехнулся.
  - Расскажи, тебя-то, за что из купе выгнали?
  - Поспорил о религии.
  - А я о геополитике. Социологическое исследование?
  - Оно самое.
  - Видно, бабки просто хотели избавиться от мужского общества, и разыграли с нами комедию, а на геополитику с религией им, видимо, плевать с бреющего полета.
  - Так мы с тобой из одного купе?
  - Да, Жорж, с разных планет, но из одного купе. Мы с тобой сегодня оба хачики, да? - и Арсен грубовато засмеялся собственной шутке.
  Я хотел было сказать, что не люблю это слово, но тут в наш разговор включилось вагонное радио с новостями, за которыми обычно следует подборка ужасов отечественной эстрады. Как это водится в поездах, радио невозможно было ни выключить, ни хотя бы убавить звук.
  "...вчера днем было совершено дерзкое покушение на мэра Москвы во время его выступления на ежегодном 5-ом Международном Строительном Форуме. Инцидент произошел, когда мэр уже заканчивал свою речь, посвященную ближайшим планам обновления центра столицы. Примерно в четырнадцать часов по московскому времени из середины зала был брошен обломок кирпича, который попал мэру в голову. От неожиданности столичный градоначальник упал с трибуны, придавив при этом нескольких человек в президиуме. К сожалению, охране не удалось задержать злоумышленника - воспользовавшись наступившей паникой, он скрылся. По факту покушения возбуждено уголовное дело.
  Как нам сообщили в пресс-центре МВД, следствие располагает видеозаписью случившегося, на которой довольно отчетливо запечатлен преступник. Это молодой человек спортивного телосложения, ростом выше среднего, в очках и с бородой, одетый в спортивный костюм. Возможно, злоумышленник является лицом кавказской национальности.
  По счастливой случайности московский мэр отделался легкими ушибами и от госпитализации отказался. О его хорошем самочувствии говорит тот факт, что сегодня утром он в окружении звезд российской эстрады сажал дубки в рамках "Дня дерева", который вот уже второй раз проводится в столице. В этом году праздник проходил в районе Северное Бурулево, где при непосредственном участии мэра было посажено более пятидесяти деревьев.
  И последнее: по осколкам орудия преступления экспертам из Московской Академии Архитектуры с большой степенью вероятности удалось установить, что оно, то есть кирпич, когда-то был частью гостиницы "Москва", взорванной недавно по инициативе Московского правительства".
  - Вот опять, почему кавказской национальности, а? - с обидой в голосе сказал Арсен.
  - А почему нет?
  - Потому что ни один из наших на него руку не поднимет. Он же для нас, как отец родной, без него ни меня, ни других тут бы в помине не было. Да еще - надо было пойти на помойку, найти кирпич, там, туфли испачкать, да? Не, это не наши, однозначно.
  Он немного помолчал и продолжил:
  - Знаешь, если честно, то я вашу цивилизацию не очень понимаю. Если кому-то не нравится, что он из своих корыстных интересов взрывает памятники архитектуры, то надо либо на него в суд подавать, как это делают в Европе, либо на башку укоротить, как это делают у нас, - Арсен громко хрустнул костяшками пальцев, - а у вас что? Сказать смешно - кирпичом кинули, да еще уже после того, как он уже все взорвал! А все потому, что вы еще рабы. Вот вы нас обезьянами называете, да? Нам, конечно до вас далеко, там культур - мультур, Достоевский - Станиславский, но мы при этом обезьяны свободные и независимые (и постоянно расширяем свой обезьянник), а вы - рабы. Понимаешь, да?
  Мне вспомнилась знакомая с детства советская боевая мантра: "Мы не рабы, рабы не мы!", которая теперь выглядела жестокой насмешкой над положением большинства населения страны.
  - Знаешь, Арсен, - сказал я, как мне показалось, довольно твердо, - способность уничтожать себе подобных самыми изощренными способами говорит только о нахождении народа на очень низкой ступени цивилизационной лестницы. И больше ни о чем. А рабам, кстати, свойственно восставать. Смотри, как бы они хозяевам чего-нибудь не отрезали, случайно.
  - Ай, брось. - Арсен сплюнул на пол. - Вас надо перебить половину, чтобы вы вообще заметили, что вас бьют. Да?
  При всей неприятности, он говорил вещи, близкие к истине, и именно поэтому я решил сменить тему, чтобы не свести нашу дискуссию к поножовщине. Возможно, это и был привет от недовыдавленного из меня раба.
  - Давай не будем об этом, хорошо? - сказал я
  Арсен сделал рукой знак, что согласен.
  - Тогда ответь мне вот на какой вопрос, только быстро: о чем тебе говорит аббревиатура WB?
  - White Bitch , однозначно. - Выпалил Арсен. - И что теперь?
  - Ничего. Это такой тест. Я его много кому уже задавал, и каждый отвечает по своему, повторов еще ни разу не было.
  - И зачем тебе это надо?
  - Люди открываются нараспашку, когда им задаешь дурацкие вопросы. Ты что, об этом не знал?
  Арсен медленно поднял на меня свои черные глаза. Я внимательно посмотрел в них, но на этот раз не увидел там ничего устрашающего. Просто глаза, пустые и глубокие, как высохший колодец.
  - Слушай, раз у тебя все равно запой, может, пойдем, выпьем? - предложил он.
  - Пойдем, - покорно ответил я.
  
  Поезд прибыл на Московский вокзал смертельно рано. Было прохладно и заспанные пассажиры, подгоняемые неласковым питерским ветром, суетливо двигались по перрону в сторону метро. Я, напротив, шел медленно, чтобы хоть немного протрезветь на холоде. Мой ночной собутыльник как-то сам растворился в жидкой толпе, избавив меня от неприятной процедуры прощания и обмена визитками. "Город над вольной Невой..." - заиграла музыка из вокзальных репродукторов, но я и не думал подпевать - желания радоваться любимому городу на этот раз не было. После пьяной бессонной ночи я чувствовал себя разбитым.
  Какой-то парень с красными, как у кролика глазами, попросил меня прикурить, и потом долго не мог справиться с моей зажигалкой.
  - Колбасня утренняя, - пояснил он и побрел дальше, затягиваясь сигаретой, как водолаз спасительным кислородом.
  Перрон закончился, и мне нужно было решать, каким образом добираться до одной подозрительно дешевой гостиницы на улице Садовой, где Аликовы девочки забронировали мне номер. Денег на такси было тратить жалко, и я направился в метро. Разумеется, я не стал подобно другим пассажирам толкаться в очереди за жетонами на "Площади Восстания", а вышел на Невский и, не торопясь, пошел к "Маяковской", на которой никакой очереди в такое время быть не могло.
  Последний раз в Питере я был очень давно, когда он был блестящим красавцем Ленинградом, и, поэтому меня несколько шокировало то, что я увидел, но все же, я не без удовольствия отметил про себя, что Город Моей Мечты даже в его нынешней нищете по-прежнему оставался тем самым алмазным зерном в огромной навозной куче остальных российских городов. Его не уродовали ни огромные рекламные полотнища, ни юбилейные реставрационные мероприятия - северная крепость как обычно не сдавалась.
  Причину, по которой Алику понадобилось переносить съемки сюда, я так и не понял. По телефону он много говорил о конъюнктурном ландшафте северной столицы и каких-то продюсерских ходах с дальним прицелом. Мне было, в общем-то, все равно, где это случится. Питер, так Питер.
  Мои худшие подозрения относительно гостиницы оправдались. Одиночный номер отеля "На Садовой" оказался подозрительно похож на "пенал" общежития Сельхозакадемии - удобств не было, вентиляция отсутствовала, но зато из окна единственного на этаже туалета, виднелся кусочек купола Исаакиевского собора.
  Не раздеваясь, я рухнул на кровать. Пружинная койка, наверняка помнившая шестизначное число актов любви и взаимопомощи, прогнулась подо мной почти до полу. Не успели затухнуть колебания принявших мое тело пружин, как я уже крепко и бессовестно спал.
  
  В той части пространства, которое находилось за балконным стеклом, лил дождь. Долгий, осенний, но еще не навевающий скуку и отчаяние, а просто слишком уж протяженный во времени дождь. Воды с небес вылилось столько, что, если бы она, эта вода, никуда чудесным образом не девалась, то поднялась бы до уровня второго этажа, полностью затопив мою квартиру.
  Я сидел на шаткой трехногой табуретке, курил и смотрел на дождь. Прямо напротив моего балкона, на другой стороне неширокой асфальтной дороги, перед странным зданием рыжего кирпича, с узкими, как крепостные бойницы, окнами рос молодой пожелтевший клен. Крона его неровными клоками торчала во все стороны, словно искромсанная тупыми ножницами неумелой парикмахерши. Внизу, на маленькой деревянной приступочке, приделанной к стене здания, сидел нахохлившийся рыжий кот. Абсолютно сухой. Он изредка вращал головой по сторонам и переминался с лапы на лапу.
  "Дождь идет уже целую вечность, а мне совсем не грустно, - подумал я, - интересно, почему?"
  - Потому, что еще не опали все листья. Это же очевидно, - ответил кот, который при ближайшем рассмотрении оказался маленькой собачкой с острой мордой, - тоска придет, когда упадет последний лист.
  - Извините, а вы собака или кошка? - спросил я.
  - Если честно, ни то и ни другое. Но, если вас это беспокоит, то я постараюсь быть какое-то время кошкой, то есть котом, - спокойно ответил собакокот и зевнул.
  - А кем вы еще можете быть?
  - Трудно сказать, да и не всегда это зависит от меня, тем более, у нас с вами совсем разные представления о значении слова "быть".
  Собакокот отвернулся от меня и, немного поворочавшись, изготовился спать.
  - А почему вы разговариваете со мной, лежа ко мне спиной? - спросил я.
  Собакокот даже не пошевелился, но я вдруг ясно рассмотрел на месте пушистой рыжей спины вытянутую собачью морду, лежащую на боку.
  - А говорили, что будете котом, - с обидой в голосе сказал я.
  - Ах да, я совсем о вас забыл, - собачья морда опять превратилась в спящего кота.
  - Как вы могли так быстро про меня забыть, когда мы только что с вами разговаривали?
  - Знаете ли, я обычно общаюсь со множеством реципиентов одновременно, могу и запамятовать, к тому же, "только что" - очень приблизительная величина.
  - Минуту назад, вас устроит? - немного раздражаясь, сказал я.
  - Ой, да бросьте вы, ваши минуты, секунды! Время нельзя померить. Это оно вас измеряет, а не вы его. Поэтому вы стареете, а оно нет - какое было, такое и осталось.
  Мой четверолапый собеседник стал потягиваться - сначала выгнул назад спину и поскреб когтями передних лап по деревянной приступочке, на которой лежал, затем вытянул задние лапы что есть силы назад, а передними сделал несколько шажков вперед.
  - Я знаю, что кошки самые грациозные и самые бесстыжие твари из местных, поэтому я и выбрал их для себя, - сказал он, и начал вылизываться.
  - Я тоже так думаю, - искренне ответил я.
  - Еще бы вы думали по-другому.
  - В смысле?
  - Я же на самом деле не сижу перед вами на этой деревянной штуковине. Иначе бы я был весь мокрый, а я, как видите, весь сухой. Это потому, что вы просто обо мне сейчас думаете и больше ничего. Я в вашей голове.
  - И что с того? - удивленно сказал я.
  - А то, что, получается, вы думаете о том, что вы думаете, так?
  - Так...
  - Тогда как же вы можете думать по-другому, о том, что вы думаете, а?
  Я задумался. Собакокот принялся старательно вылизывать свою правую лапу. Мне показалось, что на этом наша дискуссия, видимо, закончена, и собрался вернуться в квартиру поставить кофе.
  - Как вы теперь себя чувствуете? - вдруг спросил сабакокот.
  - Гораздо хуже, - честно ответил я, ощутив необратимо приближающийся приступ плохого настроения.
  - Это потому, что все листья опали, видите?
  Я посмотрел на клен и увидел, как с него медленно-медленно падает на землю по очень странной траектории последний лист.
  - Все из-за того, что процесс, который вы называете "жизнью", всегда кончается, - собакокот спрыгнул со своего лежбища и растворился в рыжем ковре опавших клиновых листьев.
  "А ведь лист, по-английски - leaf, звучит почти так же, как live, а live - значит жить", - подумал я.
  - А еще лист по-английски - sheet, звучит почти так же, как shit, а shit - это - дерьмо, - услышал я ласковый голос собакокота.
  "Значит, правду говорят, что жизнь - дерьмо" - заключил я.
  
  Какой-то грохот в коридоре заставил меня открыть глаза. Я медленно вспомнил, что нахожусь в гостиничном номере, в Санкт-Петербурге, и что мне нужно куда-то ехать. Ото сна осталось ощущение сырости во всем теле и вяловатое чувство беспокойства. Я встал, подошел к окну и вместо вертикального дождя увидел горизонтальный фасад дома напротив. Затем широко распахнул дребезжащие створки белых деревянных рам, лег голым пузом на теплый подоконник и посмотрел вниз на нешумную, но с невероятно сильно разбитым даже для Питера асфальтом улицу Садовую. Потряс головой, вытряхивая оттуда остатки сна, и стал искать глазами что-нибудь, похожее на кошачьих. Только после этого до меня дошло, что собакокот говорил Васиным голосом.
  И я вдруг вспомнил ее всю, по частям, от кончиков ушей до кончиков маленьких пальчиков на ногах - плечи, губы, глаза, дурацкий причесон, груди, пупок... И мне вдруг захотелось, чтобы она была сейчас рядом, вот здесь, в моем гостиничном номере, и пошло оно, все остальное, ко всем чертям...
  В глубине номера зазвонил мой мобильный телефон. Я оторвал пузо от подоконника и пошел на звук.
  - Жора, черт, ты где? - сквозь уличный галдеж кричал Алик, - немедленно приезжай!
  - Куда?
  - Черт, что значит куда! Ты что, пьяный уже?
  - Нет, я уже трезвый.
  - Улица Марковникова, дом семь.
  - Я только что проснулся.
  - Да по фигу мне это все, блин. Я прямо, как чувствовал, что ты заштопоришь здесь. Как чувствовал, блин!
  - Алик, я в порядке, просто ночь не спал - в поезде не могу.
  - А бухать, значит, ты можешь?
  - Да я в завязе.
  - Ага, рассказывай. Мне твой абрек, с которым ты ночью квасил, документы в гостиницу привез. Хорошо, там адрес был написан. Ты вообще, соображаешь, что делаешь?
  Меня прошиб холодный пот. Я вспомнил, что когда Арсен усомнился в том, что я еду сниматься в кино, ему в качестве доказательств были продемонстрированы мои фотопробы, которые были у меня в папке со всякими документами. Видимо, они так и остались у него.
  - Чего молчишь? Хорошо, что абрек честный попался, даже денег не попросил. И откуда у тебя такие знакомые? Не уж то окраску сменил? Ты гляди, венерические заболевания именно таким образом и передаются, - в трубке послышалось дружное ржание, - как там, у Славика: если ты пьешь с чурбанами, опасайся за свой черный ход, да?
  - Знаешь, не опаснее, чем с твоим Мишей общаться.
  - Ты, это, не гони волну. Вставай и дуй к нам, у тебя грим через полтора часа, - серьезно сказал Алик и отключился.
  Первое, что я сделал после похода в душ - гладко выбрился новенькой бритвой, купленной еще в Москве на Ленинградском вокзале. По мере избавления от серой щетины, лицо стало приобретать человеческие очертания и, если бы не влажные красноватые глаза, то вполне можно было сойти за непьющего командировочного. Процедура, которая, по мнению некоторых психологов, должна поддерживать в одиноких мужчинах ежедневное ощущение собственной мужественности, оставила после себя неприятно стянутую кожу от ушей до подбородка. В который раз я пожалел, что не так давно сделал глупость и сбрил бороду.
  Затем я оделся и критическим образом осмотрел сутулого крупноватого парня, в зеркале. Классический советский тунеядец в старых джинсах, майке и кроссовках ответил мне дебиловатой ухмылкой. Я нацепил тунеядцу на голову ковбойскую шляпу и остался доволен. "Теперь я знаю, зачем пер ее из самой Москвы", - сказал я ему.
  У меня в запасе оставалось примерно полчаса, и я решил найти выход из гостиницы в Интернет, чтобы проверить почту. Оставив коридорной отягощенный здоровенной резиновой бульбой ключ от номера, я вышел на улицу.
  Поиски закончились, толком не начавшись. Прямо напротив моего отеля, в бежевом здании конца позапрошлого века, был обнаружен Музей Железнодорожного Транспорта, над входной дверью которого висела рекламная растяжка с надписью:
  
  "Когда-то давно железнодорожный транспорт раз и навсегда изменил представление человека о времени и пространстве... Интернет сделал то же самое, только круче... во много раз круче. Интернет-салон "Пути сообщения".
  ... как по рельсам..."
  
  Фоном для надписи служило звездное небо, а расположение текста было стилизовано под пролог "Звездных войн", так что при его прочтении у меня в голове звучал гнусавый голос Володарского.
  Я зашел внутрь. В маленьком, даже по местным меркам сетевом храме, было очень шумно. Пахло девушками и разлитой кока-колой. Как водится, количество посетителей в несколько раз превышало чисто компьютеров, но мне все-таки удалось найти свободную машину. Испытав чувство легкой неполноценности от отсутствия на себе взглядов молоденьких фигуристых девиц, толпящихся вокруг, я полез в сеть.
  Мысль о том, что мне хочется получить следующее письмо от Саши, доставала меня еще в поезде - очень хотелось узнать, что же там у нее случится дальше. Вообще, читать ее письма мне нравилось гораздо больше, нежели писать на них ответы, и причиной этого была совсем даже не лень, а отсутствие интереса к личности Валентина. Я, наконец, признался себе, что роль истеричного террориста в заточении с самого начала мне не импонировала, поскольку, во-первых, мало соответствовала моей собственной натуре, а во-вторых, не имела никакой перспективы. Безусловно, суицидальная карма практикующего бомбиста, пришлась бы по душе юным экзистенциалистам-экстремалам, но не безработному пьющему писателю. При всей внешней саморазрушительности, я все же иногда думал о себе в будущем времени, хотя бы и в неявном виде. Опять же, чтобы понять, чем дышит террорист, надо как минимум раз и навсегда окрыситься на весь мир, и пребывать в таком состоянии постоянно. А я так не умел.
  Еще мне было несколько неловко оттого, что в прошлом письме пришлось подозревать мою виртуальную подружку в неверности. Но и этому было свое объяснение - действительно гадкие мысли появляются обычно на пустом месте, а вот явные признаки измены, почему-то такой реакции не вызывают, а лишь повергают человека в состояние самопроверки - "не померещилось ли". Так что, Валентин, можно сказать, поступил вполне оправданно.
  Также было очевидно, что мое (его) подозрение рано или поздно породит подозрение с другой стороны, и мыслительный мазохизм начнет развиваться либо стремительно, или же медленно назревать, как подкожный нарыв.
  Как бы там ни было, все это - Валентин, и его поступки - были на моей совести, и я теперь переживал о том, что заварил всю эту кашу. Видимо, это и была человеческая иррациональность во всей своей наготе.
  Очередное сообщение от Саши опять было отправлено ночью.
  
  Здравствуй, Валя.
  
  Опять ты за свое. Сомневаешься, значит существуешь? Или это ревность? Ну да, куда без нее...
  Что тебе до фактов и событий - они же пустое. У меня есть только чувства, обрывки снов, где мы с тобой вместе. Мне этого достаточно. Если они вдруг уйдут - значит, тебя больше нет...
  ВСЕ, что с нами произошло, дело наших с тобой мозгов. Мы все придумали сами, помнишь? И друг друга тоже...
  Ты придумал меня, а я - тебя. Ты - это я, если тебя это успокоит.
  Знаешь, мне сейчас очень тревожно. Будто бы все вокруг не со мной. Мысли никак не сложатся в мозаику - только и делаю, что собираю осколки. Это когда в безупречном прусском порядке видишь хаос и не можешь объяснить, почему. Почему, черт...
  Промежутки между счастливыми днями становятся все длиннее и невыносимее.
  А ты все сделал шикарно. Молодец. У нас только и разговоров, что о твоем фейерверке. И, конечно, ты прав - наша цель не пустые магазины, мы должны указать на тех, кто ВИНОВАТ. Иначе наша с тобой жизнь теряет всякий смысл.
  Кого ты выбрал? ЕГО? Ты уверен, что у тебя хватит на это сил? ЕГО же очень хорошо опекают.
  Молю тебя - будь осторожен... господи, о чем я! Какая к черту осторожность! Посылаю любимого в бой, а сама...
  Весна уже здесь, но если бы ты знал, как мне тяжело ее встречать...
  
  Утром, черная машина,
  Повезет меня устало,
  Из июня середины,
  В бесконечности начало.
  
  Я нашла себе лекарство,
  От мучений этим летом,
  В край неблизкий - мертвых царство,
  Отправляюсь без билета.
  
  Двери заперты и окна,
  Тишина внутри глухая,
  Только слышен тихий шепот:
  "Ты живая? Ты живая..."
  
  Контролер меня попросит,
  Заплатить ему монету.
  Не наступит больше осень,
  Будет вечным это лето...
  
  
  The Bomzhes Strike Back
  
  - А я тебе, что, не говорил? Дело такое - мы снимаем историко-мистический триллер, основным законом которого является единство персонажей и пространства, при полном отсутствии единства времени. Воссоздавать историческую реальность в полном ее объеме и с достаточной точностью, занятие тяжелое и неблагодарное - всегда найдутся сраные критики. Напротив, в нашем жанре возможно абсолютно все. Понял? - спросил Алик и уставился мне прямо в глаза.
  - Нет, - честно ответил я.
  - Короче, берем две раскрученные эпохи - дворцовые перевороты восемнадцатого века и террор конца девятнадцатого - начала двадцатого, и пересекаем их по какому-нибудь признаку. Например, по редискам и суперменам. Главные герои те же, а бабы и декорации разные - это оживляет.
  - Т-а-а-к. И кем я теперь буду?
  - Ты теперь будешь заговорщиком, в смысле, террористом. Вы с Безоковым как-бы поменяетесь местами. В этом, так сказать, и есть весь цымус...
  - То есть я - супермен?
  - Нет, ты, Жора - супергад. Будешь мочить Безокова в карете. Точнее, будете мочить. В твоей боевой группе всего три человека: "Гулящая курсистка", "Бабка-нищенка" и, собственно ты - "Студент-бомбист". Планировался еще один, "Поп-расстрига", некто Петя-историк, но он заболел.
  Алик вопросительно посмотрел на меня, мол, все ли понятно.
  - Так, с этим, вроде ясно, - сказал я, - а можно узнать, за что мы его, того, мочить будем?
  - Во-первых, он теперь будет великим князем, во-вторых, у него с собой саквояж ассигнаций будет, а в-третьих... а, неважно, что, в-третьих. Короче, ты будешь бомбить, а бомжиха со шлюхой, то есть с "гулящей" - тебя прикрывать.
  Тут Алика окликнули, и он отошел. Я тоже сделал несколько шагов в сторону, чтобы лучше осмотреть место будущего кинематографического безумства.
  В этот раз все должно было случиться на коротком, но довольно широком мосту через Фонтанку, который был весь запружен всякого рода киношной техникой. По всей его длине протянулись узкие рельсы, по которым два крупных парня толкали взад-вперед тележку с камерой и человеком в черной кепке. Человек изредка заглядывал в видоискатель и морщился. По обеим сторонам моста, через каждые три-четыре метра торчали высокие софиты, от которых тянулись длинные черные кабели, уходящие в кузов армейского грузовика, припаркованного на другой стороне реки. Рядом с ним стояла запряженная парой вороных закрытая черная карета, чьи внутренности скрывали плотные красные шторки. Завершала композицию группа лошадей, топтавшихся неподалеку, верхом на которых сидели люди в костюмах донских казаков.
  Казаки, на мой взгляд, выглядели не особенно убедительно. Точнее, совсем неубедительно. То есть, я, конечно, не был в состоянии отличить настоящую казачью форму от ненастоящей, но мне показалось, что эти ребята похожи, скорее на то, как изображают донцов-молодцов на картинках, а не на реальных конных головорезов с юга России. Все, начиная от блестящих сапог и лихо заломленных фуражек, и заканчивая усищами и чубами одинаковой длины, было как будто игрушечным, словно в витрине магазина высокой казачьей моды выставили манекенов, облаченных в последнюю осеннее - зимнюю коллекцию.
  Во главе строя на кобыле цвета спаниеля восседал крупный, страдающий лишним весом усатый мужчина. По-видимому, атаман. На вид ему было крепко за пятьдесят, и он сильно выделялся из массы своих молодых подопечных, которых, видимо, отбирали по лубочному казачьему стандарту специально.
  Меня вдруг посетила мысль о том, что нашим ответом западной Барби может стать румяная русская Бабби (естественно, Маша) с прилагающимся к ней вот таким вот аккуратным резиновым казачком, скажем, Семеном...
  Тут вернулся Алик с оператором Ромой. Усевшись на серый металлический ящик с надписью "Smoke Machine ", он стал громко распоряжаться:
  - Где карету достали? Если в музее, то не пойдет, нам ее взрывать.
  - Фигня, взорвем чего-нибудь еще. Телегу, например, а потом планы наложим, - несколько расслаблено ответил Рома.
  - А лажа не случится, на нашей-то технике?
  - Алик, в этом-то и разница, что можно снять кино со спецэффектами уровня "Легенды о динозавре", где из-под резины доски торчали, и при этом шагнуть в вечность, а можно, скажем, раскошелиться на "Годзиллу" и провалиться вместе с ней в кинематографическое небытие.
  - Ром, ты меня пугаешь, ну-ка посмотри мне в глаза...
  Роман уставился на Алика с театральной поволокой.
  - Не мог до вечера потерпеть, да? - упавшим голосом сказал Алик.
  - Все под контролем. Это я, так сказать, для расширения объектива...
  - Началось в колхозе утро... - Алик обреченно поскреб лысину и, обращаясь ко мне, сказал: - Жора, иди-ка на грим, а Миша потом тебе все объяснит.
  И я пошел в сторону уже знакомого мне вагончика. Алик в это время стал что-то напряженно, но тихо выговаривать Роме.
  Одевали и штукатурили меня те же самые девушки, что и в прошлый раз на крыше. Я пытался с ними заговорить, но одна из них коротко дала мне понять, что работы у них вагон, а таких, как я, еще больше. Я заткнулся и подумал, что неплохо было бы найти где-нибудь здесь холодного пива.
  Основная неприятность настоящих съемок состояла в том, что необходимо было летом изображать глубокую осень. Это, конечно, лучше, чем зимой снимать пляжные сцены, но все равно не фонтан. На дворе, как назло, стояла чудесная солнечная погода - в форменном студенческом пальто, фуражке и сапогах было жарко. Я представил, каково лжеказакам в их длинных шинелях и башлыках, и это немного улучшило мое самочувствие.
  Конечно, пива хотелось не столько из-за жары. С момента приезда на съемочную площадку меня мелким бесом колотила нервная дрожь, вероятно вследствие ночных возлияний, с которой надо было что-то делать.
  После грима я пошел искать Мишу. Он встретил меня около серебристого вагончика-прицепа, похожего на большой чемодан. На Мишином лице, словно приклеенная, висела широкая улыбка. Я тоже улыбнулся и сдержанно пожал ему руку.
  - Как настроение перед битвой? - поинтересовался он.
  - Да ничего так.
  - А чего вы тогда такой грустный? - с немного игривой интонацией в голосе спросил Миша, отчего я слегка напрягся.
  - Честно говоря, я не очень люблю лошадей. В прошлый раз общение с ними закончилось больничной койкой.
  - А я, так признаться, обожаю. Если бы не запах, то обязательно бы ездил верхом.
  - Миша, знаете, я хочу попросить вас об одной маленькой услуге. Сущей безделице.
  - Я весь внимания, - Миша действительно сосредоточился и, как говорится, весь обратился в слух. Мне даже показалось, что его уши немножко оттопырились в мою сторону.
  - Вы знаете, я бы с удовольствием выпил пива. Вы не знаете, где его можно тут найти? - сказал я и почувствовал, как безобразно звучит то, что я только что сказал.
  - Жорж, не надо так комплексовать по поводу вашего запоя. Я и сам уже хотел вам что-нибудь предложить, только не знал, как, - он улыбнулся еще шире, чем при встрече, и я заметил, что у него не хватает нескольких верхних зубов. - Прошу, ко мне в шатер, в смысле в бивуак, в смысле, прошу.
  Я очень удивился его словам. Он вел себя довольно странно, совсем не так, как тогда, на крыше. В тот раз Миша показался мне обычным громилой со спортивным прошлым областного уровня, которого волею судьбы занесло на съемочную площадку. Теперь же он со своей манерностью походил на эдакого добряка среднего возраста с претензией на шарм, просто уж слишком большого размера. Даже то, что, он обращался ко мне на вы, делало его совсем другим человеком.
  Внутри Мишиного вагончика оказался просто тошнотворный порядок. Почти весь внутренний объем его был уставлен аккуратными ящичками и коробочками, на каждой из которых висело по ярлыку и небольшому блестящему замочку. По-видимому, это был трюковой реквизит, а Миша за ним присматривал (по правде говоря, я еще не до конца понимал Мишину роль в местном кинопроизводстве, но спросить как-то не решался). В самой глубине этого передвижного склада я заметил маленький холодильник, надо понимать, с походным набором выпивки и провизии.
  - Помните Васю, постановщика трюков? - спросил Миша, протягивая мне холоднющую бутылочку с темно-красной жидкостью, - это домашнее вино. Пива у меня нет, извините.
  - Спасибо огромное. Василия я прекрасно помню, он учил меня махать шпагой, - сказал я и подумал, что мне еще никогда не приходилось поправляться красным полусладким.
  - Так вот, он уволился. Теперь я за него - все трюки на мне.
  Я отхлебнул вина и подумал, что он сейчас начнет грузить своими проблемами.
  - Трудно, наверное, приходится? - спросил я, чтобы не показаться невежливым.
  - Честно говоря, да, - Миша грустно улыбнулся, - так много всего...
  Он махнул рукой и сел на одну из коробок, жестом приглашая меня сделать тоже самое.
  - Знаете, Алик попросил меня ввести вас в курс дела, - сказал он после пары тяжелых вздохов и непродолжительной паузы.
  - Я слушаю.
  - Значит так. - Миша стал очень серьезным. - Ваша основная задача - отвлечь любителей животных, а бомбить будут актрисы сцен массового поражения. Хочу сразу предупредить: казаки настоящие, со всеми вытекающими.
  - Это что, значит они не в курсе, что это кино?
  - Разумеется, в курсе. Просто они не знают, что в них будут кидать бомбы.
  У меня закололо в боку. Я представил себе наиболее вероятную реакцию двадцати человек с ружьями на наши хлопушки и как можно более убедительно произнес:
  - Миша, вы с Аликом сошли с ума, они же зарубят меня к чертовой матери. Или затопчут подковами, в смысле копытами.
  - Умрете счастливым, - Миша сделал вид, что пошутил. - Не бойтесь, я их остановлю, если что. Вы только к Вене близко не подходите, он на вас очень злится.
  - А он... он-то, что будет делать? Мне Алик говорил про карету...
  - Правильно. Веня будет все время в карете, только пострелять высунется, да и то ненадолго.
  - Значит, буратины сегодня верхом скакать будут, - сказал я.
  - Знаете, я бы не стал так уверенно говорить. - Серьезно ответил Миша. - Мы тут все немного деревянные, в той или иной степени.
  Меня вновь посетило чувство, что этот человек, который так любезно угостил меня вином, совсем не такой, каким он показался мне даже со второго раза. Человек с тройным дном, как говорила одна моя бывшая подруга.
  - Вам легче? - спросил он.
  Я утвердительно кивнул.
  - Тогда пойдемте, посмотрим место действия, а я уточню кое-какие детали...
  
  Первое, что я увидел, когда выбрался обратно на воздух, был прогуливающийся рядом с каретой Безоков в образе аристократа позапрошлого века. На нем был длинный бархатный смокинг с бутоньеркой, светло серые брюки, шелковый цилиндр и седые подкрученные усы. Все указывало на то, что сей костюм был не из дешевых.
  В очередной раз, глядя на моего визави, я понял, насколько недосягаем ему и всем остальным актерам новейшего отечественного кино образ абстрактного рефлексирующего кокаиниста с браунингом. Безоков, который, к бабке не ходи, являлся прямым потомком рязанских крестьян, при всей роскоши своей спецодежды, был страшно неправдоподобен в той личине, которую ему уготовило больное воображение г-на Фродитова. С его ничем неприкрытой народностью, видимо, не могли справиться ни преподаватели театрального ВУЗа где-нибудь в Челябинске, ни армия дорогущих мосфильмовских гримеров здесь, на съемочной площадке. На мой взгляд, единственный образ, где он действительно был бы хорош - это похотливый босоногий пастушок-бисексуал и еще, возможно, романтический красный командир верхом.
  В то время как Безоков неспешно прохаживался, к нему со стороны улицы подошла молодая девушка в цветном жакете, длинной черной юбке и шляпке с вуалью. Подогнанный по фигуре жакет эффектно подчеркивал ее большую высокую грудь, которая опиралась на меховую муфту, куда девушка изволила засунуть свои ручки. Я понял, что это Лера, только когда она подняла вуаль, чтобы закурить - Безоков угостил ее длиннющей сигаретиной из своего портсигара.
  Получалось, что это было уже четвертое обличие, в котором я ее наблюдал. "Все-таки женщины - удивительно податливые существа, в отличие от нас", - подумал я.
  Лера заметила меня и помахала мне муфтой. В ответ я поднял руку в пионерском приветствии. Лера что-то сказала Безокову и направилась в мою сторону. Безоков тоже посмотрел на меня, но остался стоять у кареты. Лера шла медленно, чуть выгнув спину и наклонив голову вперед - что называется, фланировала. При ходьбе ее длинная юбка немного раскачивалась из стороны в сторону, едва не касаясь тротуара. Чем ближе она ко мне приближалась, тем более мне становилось понятно, насколько ей идет весь этот камуфляж.
  - Как я подготовилась к роли, а? - спросила она показывая указательным пальчиком на свою грудь.
  - Впечатляет, - ответил я.
  Размер действительно впечатлял.
  - В гримерной специальные поролоновые подложили. Это мне, наверное, в наказание - всю жизнь хотела иметь большие сиськи, и вот, получила.
  - Так какие проблемы, пластическая хирургия творит чудеса.
  - Ой, только не это, - Лера поморщилась, - мне даже думать об этом больно.
  - Мое дело предложить. Можно поинтересоваться, о чем вы там с Безоковым так мило беседовали?
  - С Веней? Да так, не о чем, - она хитро посмотрела на меня из-под вуали, - ты что, студент, ревнуешь?
  - С чего это ты взяла?
  Лера ласково взяла меня под руку.
  - Жорж, мы с тобой, вроде, любовники по сценарию, а Веня мой постоянный клиент.
  - Лера, я не ревную. - Сказал я спокойно. - Просто у нас с ним старые счеты. В смысле у него со мной.
  - И ты, конечно, решил, что он постарается меня склеить, тебе назло?
  - Я бы, скорее всего, поступил на его месте именно так. Это, знаешь ли, самая страшная месть.
  - Дурачок ты, Жорж. Разве не видно, что девочками он перестал интересоваться еще в детском саду?
  У меня в мозгу вдруг что-то немного подвинулось.
  - Так он, что, голубой, что ли?
  - Еще громче крикни, на Дворцовой не все расслышали. Поверь, женская интуиция не подводит.
  - Вот, блин. А зачем ты с ним тогда вообще разговаривала?
  - Связи с общественностью. Для начинающей актрисы очень даже нужная вещь.
  - Понятно все с тобой. Кстати, не знаешь, за что мы его мочить будем?
  - Насколько мне известно, это будет обычная уголовщина с политической отмазкой, то есть уголовщина в квадрате.
  - Экспроприировать экспроприаторов?
  - Грабить награбленное. С убийством. Статьи ? 105 и 162 УК РФ - от восьми лет до пожизненного.
  Лера опять запустила руки в муфту, как будто ей действительно было холодно.
  - Не поверишь, дрожу, как девочка перед самым главным, - вдруг сказала она.
  Тут на площадке появилось нечто, завернутое, словно в кулек, в неимоверное количество самой разной теплой одежды. Шаркающей походкой оно приблизилось к нам и село на раскладной стульчик, который принесло с собой.
  Существо немного покрутило в грязных когтистых лапках пачку "Marlboro Lights", затем извлекло из нее сигарету и, прикурив от блестящей Zippo, хорошенько затянулось.
  - Это не грязь, руки у меня чистые. Это грим, - произнесло существо до боли мне знакомым голосом, - познакомишь меня с девушкой?
  Местные гримеры постарались на славу - образ дореволюционной бомжихи был воссоздан прекрасно, и лишь отсутствие соответствующего запаха выдавало в Васе актрису.
  Теперь в том, что произойдет очередная гадость, я нисколько не сомневался, скорее, наоборот, в глубине души на нее надеялся. Задаваться вопросом, как она здесь очутилась, было бессмысленно. Правильный ответ все равно был бы совсем не тем, к которому бы пришел я, даже после продолжительного рассуждения.
  Лера вопросительно посмотрела на меня. Я сделал глубокий вдох и сказал:
  - Лера, познакомься, это Вася, моя партнерша по сексу. Вася, познакомься, это Лера, моя партнерша по фильму.
  
  
  Пиф-паф, ой-ой-ой!
  
  Часам к восьми вечера подул прохладный вечерний ветер, и жара ушла. Мне стало весело и спокойно - Мишино вино хорошо легло на старые вагонные дрожжи. Вокруг было довольно тихо - за все время приготовлений около съемочного пространства собралось на удивление мало зевак, вероятно потому, что место действия находилось далеко от питерского туристического треугольника.
  Начали приблизительно в половину седьмого. Карету с Безоковым, окруженную небольшим стадом казаков раз, наверное, десять гоняли по мосту туда-сюда, но Алику все время что-то не нравилось. Зрелище, прямо скажем, и, правда, было не ахти. Процессу не хватало величественности - церемония проезда этой орды была больше похожа на побег от кого-то, чем на церемонию проезда. Все, и казаки в особенности, слишком суетились.
  Мне и моей боевой группе надлежало просто прогуливаться по разным тротуарам моста так, чтобы в момент, когда кортеж будет примерно на его середине, быть в радиусе десяти - пятнадцати шагов от кареты, то есть на расстоянии эффективного броска бомбы. Маленькие шершавые шары, размером чуть больше теннисного мяча, нам выдали сразу, для того, чтобы, как выразился Миша, руки успели нагреть металл.
  Я спрятал свой адский мячик в карман пальто, Лера - в муфту, а Вася куда-то в глубины своего бомжового балдахина. В другом кармане у меня был удобный, но тяжеловатый, револьвер - он приятно ложился в ладонь и какое-то время поднимал мне настроение.
  Безоков подал голос спустя час после того, как Алик промычал в мегафон: "Поехали". Он всегда перед съемкой говорил "поехали", но лишь сегодня это слово приобрело действительно обрекающий на бесконечное действие смысл.
  - Эй, войско донское, что вы там вошкаетесь? - в очередной раз закричал Алик. - Что за бардак! Не верю!
  - Для тех, кто сомневается в моей искренности, у меня есть чемодан денег и заряженный пистолет. Я тут самый честный, понятно? - сказал вылезший из кареты Безоков, и принял вальяжную позу.
  - Ты-то чего вылез?
  - Алик, мне тут жарко и скучно. Давайте уже перерыв. Я устал.
  - Будь по-твоему, - с явной неохотой сказал Алик, - перерыв!
  Казаки сидели в седлах потные и злые, как черти. Больше всех кипятился их атаман, который, правда, в заездах участия не принимал, а наблюдал за всем со стороны, сидя в тени высокого каштана. Ему явно не нравилось то, что происходит на площадке - он то и дело выражал свое недовольство жестами, но потом все-таки не выдержал:
  - Алик, зачем ты ему потакаешь? - громко крикнул он.
  Его голос показался мне знакомым, но настолько призрачно, что почти не было надежды на восстановление в памяти, откуда именно.
  - Веня устал. Надо немного отдохнуть, - спокойно ответил Алик.
  - Отдыхай, не отдыхай - все равно дорога в рай. Я предлагаю быстро все снять и разъехаться - нам зараз коней кормить нада, - с принудительно простонародной интонацией сказал атаман, после чего послышалось одобрительное мычание казаков.
  - Гражданин главный казак, - деланно по-еврейски прокартавил Безоков, - ваше дело туда-сюда ездить, а не разговаривать. Вам же по-русски сказали: пе-ре-рыв. Отдыхайте уже.
  - Веня, если Вы и дальше будете упорствовать, я тебя лишу жесткости, в смысле согну в известную позу, - процедил атаман, поигрывая в руке нагайкой.
  После информации, недавно полученной от Леры, слова атамана приобрели угрожающий оттенок. "Вот, кажется, начинается", - подумал я. Привычный мне процесс выведения кого-нибудь из себя, похоже, набирал обороты.
  - Господа, господа, не надо ссориться, - вмешался Алик, - десять минут ничего не решает, мы все успеем, успокойтесь...
  - Десять минут, но не больше. Казаки, спешиться! - протяжно гаркнул атаман, не глядя на него.
  Казаки вяло послезали с коней. Закурили. Некоторые, бряцая ножнами по асфальту, спешно удалились в сторону кустов на другой стороне реки.
  Окружающее меня пространство вдруг стало похоже на привал перед боем времен гражданской: мотающие головами оседланные лошади, спешенные всадники, проверяющие готовность лошадиной сбруи, поставленные в "пирамиду" винтовки... Картину портил только один казак в погонах с сержантскими лычками, который говорил по сотовому.
  Я сел на перила и закурил. Посмотрел на Леру. Она опять стояла у кареты и продолжила наводить связи с общественностью. Мне показалось, что им с Безоковым весело. Поискал глазами Васю - она сидела прямо на асфальте противоположного от меня тротуара и ела что-то похожее на бутерброд.
  Я бы мог подойти к ней, но не смог. Друг от друга нас отделяла проезжая часть - не больше десяти метров шириной - но я чувствовал, что это самая широкая в мире пропасть, которую невозможно преодолеть не разбившись. Вася не смотрела в мою сторону. Она, как и подобает настоящей бомжихе, вообще ни на кого не смотрела, ибо была полностью поглощена процессом поедания бутерброда, или того, что она там ела. На нее, как на бомжиху, тоже никто не обращал никакого внимания.
  Лера, после того, как я эффектно познакомил ее с Васей, тактично отошла в сторону и оставила нас наедине, так что мы успели перекинуться парой фраз до начала съемок. Мне было необъяснимо трудно общаться с ней, будто бы что-то мешало спокойно и внятно изложить свои мысли. Мешал Васин грим, взгляды посторонних, жара, пот, стекавший по моей спине... Я чувствовал, что нам надо поговорить, но не знал о чем и как это сделать. Нужные слова не находилось, а сложенные из тех, что есть фразы, выходили убогими и бестолковыми. Вася безразлично слушала меня и отвечала односложно. Когда Алик сказал: "Поехали", я вздохнул с облегчением.
  Я услышал знакомый скрип и обернулся. С той стороны моста на телеге с камерой медленно ехали Миша и Алик. У Алика в руках был сценарий, а у Миши револьвер. В таком виде они смахивали на героев какого-то вестерна из глубокого советского детства.
  - Я тут подумал, надо было казаков на мотоциклы посадить - стильно бы получилось, - сказал Миша Алику, когда тележка остановилась рядом со мной.
  - Кстати, мысль. Надо будет одному кексу из администрации президента предложить. Связь времен, и все такое. Запиши это себе где-нибудь. Так, теперь с тобой, - Алик посмотрел на меня, - сейчас будет твой выход. Делаем все с первого дубля. Ты все помнишь?
  - Да.
  - Повтори, только тихо.
  - Когда карета поравняется со мной, я брошу в ближайшего казака бомбу, а после начну стрелять, - тихо сказал я.
  - И в кого ты будешь стрелять?
  - В казаков.
  - Правильно. Только стрелять надо так, как будто ты на офицерском стрельбище.
  - Ни разу на таком не был.
  - Алик хочет сказать, - резко вступил в разговор Миша, - чтобы в твоих движениях не было ни какой вороватой суеты, а наоборот, все надо сделать открыто и в полный рост. Запомни, ты не уголь ночью идешь тырить, а совершать общественно полезное ритуальное убийство. Понял?
  Миша стал прежним Мишей с крыши. Я вопросительно посмотрел на него, но он никак не отреагировал.
  - Понял, - сказал я и нащупал в кармане рукоятку револьвера, - а что будут делать наши дамы?
  - За них не беспокойся, я им уже все объяснил.
  Затем они уехали на своей телеге обратно на ту сторону реки, и мы остались одни на мосту - Вася, Лера и я. Мне вспомнилась хохма про трех мух, которым никогда не вырваться из одной плоскости. "Так и мы, - подумал я, - куда бы ни пошли, все равно чем-то связаны".
  Мне вдруг показалось, что все это сон. И мост, и река, и небо, и город. Я закрыл глаза и увидел пустоту. Черное поле без конкретной глубины, сквозь которую пробирались маленькие цветные козявки. Козявки росли, становились яркими светящимися шариками, затем тускнели и растворялись в пустоте, оставляя после себя след, чуть более светлый, чем фон. Ничего другого я не смог разглядеть.
  "Может, я не сплю", - сказал я вслух и открыл глаза. Но вокруг все было по-прежнему, разве что стало чуть-чуть светлее. Стараясь не смотреть ни на одну из моих странных подопечных, я пытался собрать мысли в кулак. Чувство ответственности за них давило изнутри и немного раздражало. Ритуальное убийство, да еще и полезное для общества, мне совершать не приходилось ни наяву, ни во сне. "Верно ли то, что, переступив эту грань, ставишься другим человеком? - подумал я. - И человеком ли?
  Говорят, что, если на тебя охотятся, то испытываешь страх, который обычно называют животным. Значит и тот, кто его испытывает, становится животным. Так? Если сам охотишься на кого-нибудь с целью его убийства, то говорят, что это зверство. Вот и получается, что, как ни крути, занятие это скотское, хотя охотником быть, видимо, приятнее. А еще говорят, что потом захочется еще - это как каннибализм - один раз попробовав, невозможно остановиться".
  Я глубоко вдохнул и постарался проанализировать свои ощущения. Жара уже не чувствовалась, да и холод тоже. Руки привыкли к орудиям убийства у меня в карманах, и совсем не дрожали, только сердце билось чаще и сильнее обычного. Холодок от конечностей перебрался в область солнечного сплетения и инициировал у меня внутри болезненное нетерпение. "А может мне это еще и понравится, - подумал я, - только бы побыстрее все началось".
  
  Кавалькада въехала на мост, что называется, в ногу. Всадники смотрелись торжественно и грозно - лубок облез, словно дешевый макияж, из-под которого проступили усталые и злые лица. Теперь при взгляде на них сразу приходило понимание того, что это все-таки люди с оружием. "Значит, их гоняли просто затем, чтобы они стали похожи на настоящих, - подумал я, - умно, нечего сказать".
  Наконец, карета поравнялась со мной. Ближайший ко мне казак выглядел слишком молодо - я бы поставил все свои деньги на то, что его усы фальшивые. "Пора", - стукнуло у меня в голове.
  Бомба весело запрыгала по мостовой и скрылась под каретой. Прошла секунда, две, три, пять... но взрыва не последовало. "Бомба лажовая", - успел подумать я, левой рукой вытащил из кармана револьвер и переложил его в правую.
  Выстрел не принес желаемого удовольствия. Револьвер сильно дернулся в руке вверх, вследствие чего пуля (если бы она была в патроне) наверняка ушла в вечернее питерское молоко.
  Я нажал на спусковой крючок еще раз - получилось не лучше.
  - Шашки вон! - звонко крикнул молодой казачок с приклеенными усами и лихо выхватил из ножен блестящее орудие убийства.
  И тут мне стало страшно. Я помнил Мишины слова про офицерское стрельбище, но в этот момент мне больше всего на свете хотелось развернуться и побежать. Или упасть на землю и закрыть голову руками. Или, лучше всего, перемахнуть через ограду и прыгнуть в реку.
  Словно в замедленной съемке я увидел, как казачок плавно заносит над моей головой шашку, как я пытаюсь закрыться от него левой рукой, и как в следующий момент он отрывается от лошади, и он летит прямо на меня...
  Резкий удар горячего ветра бросил меня на ограду и сорвал с головы фуражку. На секунду я закрыл лицо рукавом, а когда опустил его, увидел, что молодого казачка выкинуло из седла прямо мне под ноги. Он лежал на боку и смотрел на меня ужасно большими глазами неопределенного цвета. Усы его и правда оказались фальшивыми, потому как теперь на его лице их не наблюдалось вовсе.
  У меня заложило правое ухо. Звук такой силы мне приходилось слышать только один раз в жизни, когда в Волгуеве рядом с бабкиным домом рванул водогрейный котел. "Это была моя бомба, - дошло до меня, - моя собственная. Настоящая". Вероятно, израсходовав всю свою разрушительную энергию на моего безусого визави, взрыв пощадил меня самого. Не считая унесенной в Фонтанку фуражки и ничего не слышащего правого уха, повреждений я не получил.
  Через мгновение прогремел еще один взрыв, на этот раз где-то слева. "Лера, - подумал я и инстинктивно пригнулся, - если слева, то Лера".
  Когда я поднял голову, то увидел знакомую картину: Безоков, который целится в меня из пистолета. Вот у кого хорошо получалось упражнение типа "офицерский тир"! Прямая спина, слегка поднятый подбородок, самую малость сдвинутый на бок цилиндр, и, полузакрытый левый глаз. Красота... Правой ногой Безоков стоял на мостовой, левой был еще в карете - у которой вследствие близкого разрыва оторвало переднее правое колесо - а свободной рукой держался за приоткрытую дверцу. Пистолет, разумеется, смотрел мне прямо в лоб.
  Я не стал ждать и выстрелил первым "с бедра". Безоков ответил. Мне показалось, что около моей левой щеки быстро пролетело что-то вроде крупного насекомого. Я выстрелил еще. На этот раз с моего противника слетел цилиндр и обнажил его русые волосы, до тошноты идеально прилизанные на прямой пробор. Безоков почему-то не отвечал. Я снова нажал на спуск.
  Дуэль, несомненно, выиграл я, в том смысле, что после моего третьего выстрела, Безоков позорно, но с большим проворством, скрылся обратно в карету, не забыв захлопнуть за собой дверь.
  Между тем, на мосту происходило небольшое столпотворение. Строй казаков рассыпался - большей частью они сбились в кучу вокруг кареты, а некоторые вообще повернули назад, на тот берег. Лошади оказались просто не подготовлены к такому грохоту и испугались разрывов наших бомб. Казаки делали отчаянные попытки успокоить животных, но те не слушались и бестолково топтались на месте. Дым от взрывов еще не успел рассеяться, и все место преступления оказалось окутано легким туманом, пахнущим жжеными пистонами.
  Я вспомнил про своих помощниц и стал искать их глазами. Первой нашлась Лера. Она стояла шагах в пятнадцати от меня, закрыв лицо руками, и, кажется, плакала.
  Мне стало жаль ее. Хрупкая барышня, только что непонятно зачем бросившая адскую машинку в фальшивого великого князя, в полной мере олицетворяла бесцельность нашего предприятия. Казаки, которым удалось справиться со своими лошадьми, проезжали мимо, и, похоже, не обращали на нее никакого внимания. Рыдающая девушка на мосту уже не представляла для них никакого интереса. Теперь их целью должен был стать я, но вышло иначе. На сцену вышел совсем другой персонаж.
  Еще когда мы с Безоковым разыгрывали наш маленький норд-вестерн, с противоположной стороны моста Вася вызвала огонь на себя. Сначала она даже не бросила, а просто катнула свою бомбу, как кегельбанный шар, под карету. Затем, не дождавшись, когда шарахнет, начала стрелять из здоровенного Маузера, который до этого, видимо, был спрятан у нее лохмотьях. Маузер очень сильно дергался при каждом выстреле, хотя Вася изо всех сил сжимала его рукоять обеими руками.
  Наконец бабахнул третий, и последний, взрыв. Следом за ним прогремело еще несколько Васиных выстрелов. Может быть три, а может больше. И в эту секунду я осознал одну непростую вещь, которая, казалось, до этого момента просто снимала угол в моей голове, и не подавала признаков жизни. Она, словно бы громко постучала в дверь моего самого черного хода. Когда я увидел, как крупные мужчины верхом направили своих коней в Васину сторону, несомненно, с целью изрубить ее в капусту, а потом вытоптать коваными копытами то, что останется, я сразу все понял.
  "Я не смогу без нее жить", - типографским шрифтом отпечаталось у меня в голове, в той части мозга, которая отвечает за визуализацию невизуализруемых в принципе мыслей. Тихий жилец громко заявил о своем существовании. Теперь я точно знал, что мне делать дальше.
  Я бросился через дорогу к ней, чтобы стать на пути у пришедших в себя казаков, которые были уже близко и устрашающе махали шашками.
  Это был жест отчаяния. Я ни чем не мог им навредить - бомба уже взорвалась, патроны в револьвере кончились - но я все-таки побежал. Навалившись с разбегу на большой серый кулек с маузером, я обхватил его руками и закрыл от страха глаза. "Всегда есть, кого спасать. Главное - вовремя найти кого", - было последнее, что успело прийти мне в голову. Я отчетливо представил, как мою спину в черном пальто разрубает тяжелая казачья шашка.
  И тут начались чудеса.
  С разных сторон, практически одновременно, раздалось несколько выстрелов. Это было странно, во-первых, потому, что стрелять вроде было уже некому, а во-вторых, выстрелы эти прозвучали совсем по-другому, нежели мои или, скажем, Васины. "Это потому что они настоящие. То есть, боевые", - дошло до меня.
  Кажется, не я один расслышал эту разницу - казаки от неожиданности стали пригибаться к лошадиным шеям, с некоторых попадали фуражки. Испуганные животные то и дело вставали на дыбы и мотали мордами из стороны в сторону.
  Не выпуская Васю, я поднял голову и осмотрелся. С обеих сторон моста к месту действия подъехало несколько машин. Там, куда направлялся разгромленный кортеж, стоял черный членовоз, в котором я узнал "черного ворона", подвозивший меня "на крышу".
  Из-за "ворона" выглядывали телохранители Коли Пузько с маленькими автоматиками, которые в руках здоровенных мужиков казались игрушечными и смотрелись нелепо. К другой стороне моста подлетели два белых "глазастых" мерса и остановились, как вкопанные. Из машин выскочили элегантно одетые кавказцы в черных очках и вынули на свет божий свои пижонские пушки. Ближе всего к мосту, на открытом пространстве между машинами, в небрежной позе встал Арсен. Он смотрелся очень стильно в чуть мятой светлой паре и рубашке навыпуск. Мне даже показалось, что до меня ветром донесло запах его порфюма.
  И, наконец, почти вплотную к Колиным бодигардам подъехал черный Hummer с тонированными стеклами, из окон которого, как пушки старинного корабля, высунулись ружейные стволы.
  - Стоп, снято! - крикнул Алик в мегафон, - Всем спасибо, - и потом тихо добавил, - вот это финал!
  Я был уверен, что если бы он крикнул что-нибудь другое, например, "сложить оружие" или еще что-то в этом роде, то началась бы настоящая пальба.
  Довольно комичная сцена противостояния казаков и сухопутного броненосца с торчащими из него огромными ружьями (которые еще называют слонобойками) с одной стороны, Колиных телохранителей с маленькими автоматиками с другой и головорезов Арсена с блестящими пистолетиками с третьей, как бы впечаталась в город и мою память. Словно на пиратской DVD копии при переходе от одной части к другой изображение замерло, чтобы смениться другим, но почему-то не сменялось. Даже ветер стих и не шевелил волосы и листву.
  Я подумал, что не все так просто в этой молчаливой неподвижности. Между сторонами происходил безмолвный диалог, недоступный непосвященному. Наверное, то была вершина разборочной квалификации, при которой все вопросы решаются без единого выстрела и броска понтов, то есть всем присутствующим, как опытным преферансистам, сразу после раздачи сразу все становится ясно.
  Первыми "зачехлились" кавказцы. Арсен, кажется, улыбнулся мне, когда садился на пассажирское сиденье первого Мерседеса. Затем организованно удалились Колины бодигарды. Последним, почему-то задним ходом, укатил "Hummer" (стволы все еще торчали из окон).
  На этом великое стояние на реке Фонтанке закончилось.
  
  В карете полулежал-полусидел мертвый Безоков. В одной руке у него был зажат пистолет, другой он держался за занавеску. Его лицо было серовато-желтым, точно восковым. Рот застыл не то в улыбке, не то в оскале, как будто он, увидев перед собой смерть, хотел в последний момент ее напугать.
  - Кто же знал, что так получится, - спокойно сказал Алик, но от этого спокойствия захотелось паниковать, - надо бы ментов вызвать и моего адвоката.
  - Может, скорую? - тихо спросила Лера.
  - Поздно, - ответила Вася, - очень странно, крови нигде не видно.
  - Если это труп, то хочется, чтобы он встал и ушел, - зачем-то сказал я.
  - Только ничего здесь не трогайте, - немного нервно произнес подошедший сзади Миша, и оттеснил нас от кареты.
  Милиция оказалась на месте преступления неестественно быстро. Несколько сержантов с дубинками заняли позиции с обеих сторон моста, а два крепыша в штатском и с бегающими глазами сказали никому не расходиться и начали методично опрашивать всех присутствующих.
  - Деньги-то были настоящие! Даже не деньги, а деньжищи! - сокрушался Алик, а следователь, не глядя на него, что-то записывал в блокнот.
  Мы - Лера Вася и я - стояли рядом с оградой моста, примерно на том месте, где Вася вела неравный бой с конницей противника. Молчали все. То было состояние, когда в голове не было ни одной, даже самой простой мысли, и если верить Декарту, мы все должны были в тот же миг исчезнуть. Но мы продолжали стоять. Молча.
  Когда же подошла наша очередь, каждый спокойно ответил на пару глупых вопросов. Один из крепышей отобрал у нас стволы и небрежно бросил их в большой фирменный пакет из супермаркета "Ойкумена". Затем приехала зеленая буханка с надписью "Криминалистическая лаборатория", и молодой парень в синей униформе после беглого осмотра трупа уверенно произнес:
  - Передоз, господа артисты. Вот вам наглядная демонстрация того, насколько алкоголь несравнимо безопасная вещь. Кстати, нет ли у вас чего-нибудь?
  Я посмотрел на Мишу. Миша, нехотя, кивком головы пригласил парня к себе в вагончик. Я тоже хотел пойти с ними, но решил, что мне уже хватит.
  Минут через десять они вышли, о чем-то оживленно беседуя. Миша протянул мне ковбойскую шляпу, в которой я пришел на съемки.
  - Это все, что удалось спасти, - виновато сказал он, - гримерку опечатали, так что вот. У вас есть другая одежда?
  Во второй раз важнейшее из искусств лишало меня гардероба, и это начинало надоедать. Я очень хотел расстаться с проклятым маскарадным костюмом и переодеться во что-нибудь легкое, более соответствующее погоде. Миша только разводил руками. Я понимал, что он ни в чем не виноват, но все-таки на него злился.
  - Его настоящее имя Веллингтон, а фамилия - Безухов, - как бы невзначай сказал он (от него пахнуло тем самым домашним вином). - Не знаю уж, почему не закусывали его родители. Он очень стеснялся, но ни имени, ни фамилии почему-то не менял.
  - А, по-моему, очень даже богато звучит для артиста - Веллингтон Безухов, - сказал я.
  - Это для дрессировщика осликов звучит богато, а для актера кино - пошло. Тут, знаете ли, очень много зависит от имени.
  - А может, он стал Безоковым, потому что "без оков"?
  - Без оков, - медленно повторил Миша. - Возможно, теперь уже трудно будет узнать. Кстати, Жорж, я давно хотел вас спросить, Холодный - это псевдоним?
  - Нет.
  - А вы, часом не родственник Вере Великой?
  - Праправнук.
  - Интересно, интересно, - он посмотрел на меня с профессиональным подозрением, - на сколько я помню, у Веры Васильевны Холодной было две дочери, которых после революции ее двоюродная сестра вывезла в Болгарию. Вы что, болгарин?
  Я замолчал, не зная, что ответить. Мне было абсолютно не стыдно оттого, что Миша поймал меня на лжи. Просто говорить в такой ситуации было нечего.
  - Зачем вы мне соврали? Вы ведь не имеете никакого отношения к Вере Холодной.
  - Потому что я пока еще молодой терпеливый врун.
  Миша посмотрел на небо, потом на меня, потом опять на небо.
  - Вот, возьмите, - он протянул мне бордовую визитку, - было бы хорошо, если бы вы смогли подойти туда на днях. Зачем тянуть. Я надеюсь, вы со всеми найдете общий язык, а мне пора, все равно тут уже делать нечего. Может, еще встретимся как-нибудь...
  - Может.
  Я немного подержался за протянутую громадную ладонь. Затем Миша ушел. Широкими шагами он двинулся прямо через поле битвы на мост, и спустя пару минут его широкая спина скрылась за углом какого-то дома на той стороне реки.
   Полученную визитку я спрятал в карман пальто, затем присел на бордюр, соображая, что делать дальше. Чем дольше я думал, тем отчетливее осознавал, что никакого "дальше" вообще нет. Абсолютный идиотизм случившегося, помноженный на человеческую смерть, оказался куда выше моих понимальных способностей. Я был просто не в состоянии пропустить это сквозь себя. Оно намертво застряло у меня где-то между головой и желудком.
  А через какое-то время я увидел перед собой лошадиные ноги. Стройные и мускулистые. Они незаметно подошли ко мне так близко, что я мог запросто укусить их за коленки, если бы захотел. "Цап-цап, - подумал я, цап-цап".
  - Простите, но это, кажется мое, - сказал пожилой кентавр в костюме казака и легонько постучал нагайкой по моей шляпе.
  - Вы уверены? - спросил я.
  - Абсолютно. Я обронил ее, когда снимали самый первый эпизод в одном кабаке на Покровке. Ума не приложу, как она могла к вам попасть.
  Теперь голос казака не оставлял никаких сомнений.
  - Вы не поверите, - сказал я, - она катилась по тротуару, и пока вы били какого-то человека в олимпийке, я ее подобрал.
  - Так вы отдадите мне ее или нет? - теряя терпение, прошипел он.
  - Честно говоря, она мне сразу понравилась, и потом, зачем человеку, у которого такие прекрасные русские корни, носить шляпу потенциального противника? Ведь спасение надо искать в духовности, не правда ли? Носите лучше в присутственные места казачью папаху. Это освежит ваш имидж.
  Тявкающий ничего не ответил. Он только сверлил меня взглядом и двигал скулами, но в его глазах не было ничего устрашающего, хотя и просматривалось желание разрубить меня шашкой от плеча до пояса или, на худой конец, выпороть нагайкой. Я совершенно его не боялся, поскольку был уверен, что он трус.
  Как и следовало ожидать, патриотического порыва хватило только на то, чтобы смачно сплюнуть в опасной близости от моего сапога. Развернув передо мной свое хвостатое средство передвижения, он направил его в ту сторону, откуда и прискакало его некогда бравое войско.
  - Рабы! - крикнул я ему вслед, но он даже не обернулся.
  Эскадрон (или как там правильно называлась эта группа лошадей, на которых приехали люди в костюмах казаков) неспешным аллюром проследовал за атаманом. Реанимационная карета тоже скоро уехала, а за ней вся съемочная группа, покидав в автобус оставшееся кинобарахло, суетливо удалилась. Потом ко мне подошел Алик. Выглядел он очень плохо, будто его избили и отобрали все деньги.
  - Понимаешь, это был мой дядя, - сказал он. - Проект, в общем-то, его, а я так, погулять вышел. Так что извини, но больше кина не будет...
  - Я уже понял. А он, что, казак, твой дядя?
  - Да нет же, господи! Он тоже, как и я, режиссер, в смысле, это он - режиссер. Просто по казачьим делам загоняется последнее время. А с ним молодые актеры были. Знаешь, которые в армии служат в специальном кавалерийском полку. Настоящие казаки тебя бы сразу кончили.
  - Понятно.
  - Да ничего тебе не может быть понятно! Понимаешь, ни-че-го! - Алик вдруг не на шутку повысил голос. - Ты здесь вообще турист! На кой черт я Тошу послушал! Они ведь и деньги сперли и Веню убили...
  - Что мне делать с формой? - сказал я, чтобы предотвратить его словесную истерику.
  - С формой? С какой формой? А, с костюмом... - Алик на секунду задумался, - себе оставь, на память. Все равно это уже ни к чему... - он безысходно махнул рукой и, не попрощавшись, ушел в ту же сторону, что и Миша.
  Только тогда я заметил, что поблизости нет Леры. Вася продолжала сидеть на бордюре и попыхивать мальбориной, а Леры не было.
  - А где Лера? - обратился я к дымящемуся кульку.
  - Я что, должна за всеми твоими шлюхами следить?
  - Вась, не хами.
  - Здрасьте на фиг, спасаешь тут его, а он - "не хами".
  - Это кто кого, извини, спасал?
  - Жора, если бы ты знал, в какое дерьмо ты вляпался.
  - Ты о чем?
  - Не о чем, а о ком. Я тогда навела справки, - Вася потерла виски "грязными" пальцами, - честно скажу, такого себе даже в бреду представить не могла.
  - Что представить? Хватит говорить загадками.
  - К сожалению, я обещала ничего тебе не рассказывать.
  - Чего тогда воду мутишь?
  Вася подняла на меня глаза.
  - Жора, я и так сделала больше чем нужно. Все остальное ты должен узнать сам. А мне, знаешь ли, уже пора.
  Я чувствовал себя слишком уставшим, чтобы продолжать расспросы. Да мне было и не интересно.
  - Мы еще встретимся? - спросил я.
  - Куда ты денешься. Не забудь, vice - по-английски тиски, - сказала Вася, и, в чем была, пошла к метро.
  
  Я остался на мосту один. В костюме студента позапрошлого века с ковбойской шляпой на голове.
  
  
  Основы Безопасности Мышления
  
  Из радиоприемника заиграл бессмертный хит Pet Shop Boys "Go West" в обработке генерала Александрова. Музыка звучала величественно, но как-то фальшиво. Не в том смысле, что музыканты играли мимо нот, а просто в своей последней редакции, главная песня о старом, кроме немощного текста, обогатилась еще и музыкально. То там, то здесь знакомую с детства мелодию корежили небольшие инструментальные вступления, как бы напоминая, что это все, вроде, по-старому, но в тоже время, по-новому. То есть совсем по-новому.
  Даже дома, на собственном диване, уснуть было невозможно. Дурная голова не давала покоя мыслям, а мысли не давали спать. После ночи в поезде, которой не было, наступало утро, которого тоже не должно было быть. Радио забубнило новости, и я понял, что отвертеться от нового дня мне никак не удастся.
  "...наконец-то удалось выяснить имя человека, совершившего накануне покушение на мэра столицы, - весело сказала девушка-диктор. - Им оказался некто Аристарх Балалайкин - неработающий житель московской области, состоящий на учете в психоневрологическом диспансере. На допросе в отделении милиции задержанный показал, что кидал кирпич не в живого человека, а в образ, олицетворяющий собой зло, произошедшее в столице за последние несколько лет. "Я бросил камень в химеру московского мэра", - пояснил злоумышленник. Балалайкин подчеркнул, что не имеет никаких претензий к градоначальнику лично, а питает ненависть лишь к его должности, которая полностью подчинила мэра своей воле, заставив совершить многочисленные злодеяния. К последним умалишенный мститель отнес поджог манежа, снос старых зданий в центре и строительство третьего транспортного кольца. На вопрос, почему он выбрал такое странное орудие преступления, подследственный ответил, что умертвление химеры возможно только частичкой старой "Москвы", которую она (химера) и уничтожила посредством потерпевшего.
  Совершенно неожиданно для следователей, в процессе допроса Балалайкин взял на себя ответственность за взрыв в магазине "Ойкумена", произошедший неделю назад на северо-востоке столицы. Свои действия он оправдал тем, что взорванный им магазин являлся одной из баз, которые китайские агенты строят на российской земле. В случае вторжения в наши пределы (а это произойдет, по мнению г-на Балалайкина, уже скоро), такие базы или станции будут служить захватчикам опорными пунктами и хранилищами оружия и боеприпасов.
  Балалайкин рассказал, что однажды ночью проник в подвал одного из таких магазинов с целью хищения продуктов, и обнаружил там помещение, до верху набитое снарядными ящиками. Кроме артиллерийских снарядов, там находилось большое количество стрелкового вооружения, а также противотанковые гранатометы и переносные зенитно-ракетные комплексы. Тогда же ему и пришла мысль подорвать этот арсенал. Взрывное устройство для своей акции он изготовил самостоятельно, руководствуясь печально известной "Поваренной книгой анархиста", из нескольких противотанковых мин, которые также нашел в этом подвале.
  Возможно, именно по причине большого количества находившихся внутри здания боеприпасов, взрыв магазина оказался такой огромной силы. Напомним, что в результате акции оказались полностью уничтоженными не только здания торгового центра, но еще и два китайских ресторана, находившихся поблизости, а также недостроенная автозаправка и мастерская по ремонту аккордеонов.
  Примечательно то, что задержанный уверен, что китайцы не привезли оружие с собой, а купили его прямо здесь, в России. Балалайкин также признался в том, что планировал осуществлять взрывы и других торговых центров сети "Ойкумена", но ему помешал мэр со своей химерой.
  По информации, полученной из источника в московской прокуратуре, к словам злоумышленника не стоит относиться серьезно. Остается только гадать, почему место взрыва торгового центра Ойкумена до сих пор охраняется милицией, и почему туда не пускают журналистов. Что же касается главного действующего лица этой во всех смыслах громкой истории, то, как нам сообщили в пресс-службе МВД, скоро начнется суд над гражданином Балалайкиным, по обвинению в покушении на убийство..."
  И тут мне стало грустно. В основном потому, что Аристарх оказался реальным персонажем с настоящей фамилией - Балалайкин. Не было в помине никакой белой террористической организации - он был один и без мозгов. И самое главное - Аристарх не имел ко всему, что меня последнее время глючило, ни малейшего отношения.
  А может, грусть пришла оттого, что кончились наконец-то все внешние тайны, и подступал момент, когда все становится предельно ясно в рамках того, что уже известно. Последний листок вот-вот сорвется с ветки, и тогда меня неминуемо намотает на свои гусеницы серо-зеленый танк отвратительного настроения. Теперь уже в окопе с гранатой был не отец Федор, а лично я, собственной персоной.
  "Начинаем передачу "Что делать с утренней эрекцией, если живешь один", - пробурчал я себе под нос и побрел в туалет.
  
  Станция "Бульвар Сергия Радонежского", на которую мне следовало попасть, до недавнего времени была пустым кружочком на паукообразной карте московского метро. Как и все новые станции ее интер-экстерьер сочетал в себе наследие советского метростроя восьмидесятых с эстетикой современных общественных туалетов.
  Выйдя из вагона, я подумал, что, разменяв восьмой десяток, Московский ордена Ленина метрополитен имени В. И. Ленина окончательно превратился из инструмента сближения и уравнивания масс в атрибут жизни людей плебейского достатка, чем-то вроде цокольного этажа для прислуги со множеством черных входов и выходов. С каждым годом становилось все заметнее, что одни люди спровадили других глубоко под землю совсем не ради удобства перемещения последних, а лишь с целью банального их удаления подальше с парадной поверхности мегаполиса.
  Потом я очень долго ехал по эскалатору вверх, разглядывая плакаты с рекламой женского нижнего белья на сводах тоннеля. В самом конце подъема на меня странно посмотрела подвешенная под сводом потолка уродливая скульптурная композиция, которую я бы назвал "Челентано с младенцем", если бы попросили быстро ответить на вопрос, что это такое.
  Когда же я, наконец, испытав оргазм шахтера, вышел на поверхность, то увидел нависшее надо мной высотное здание синего цвета, похожее на огромную цифру семь, написанную немного с наклоном. Строение было настолько странным, что некоторое время я стоял неподвижно и разглядывал его на предмет какого-нибудь подвоха.
  Кажущаяся близость синей громадины оказалась простым обманом зрения - дорога до входа внутрь оказалась неблизкой. Пришлось сначала пройти сквозь довольно большую автостоянку, а потом через аккуратно постриженную лужайку с элементами сада камней на флангах.
  Подойдя к зданию почти вплотную, я поднял голову вверх. Отвесная синяя стена небоскреба эффектно уходила в высь, так что верхняя ее граница практически сливалась с безоблачным утренним небом. Она была похожа на громадную взлетную полосу, почему-то воткнутую в землю вертикально. Прямо на стене, над окнами второго этажа, располагалась огромная надпись золотом:
  
  Московский Интеллектуальный Центр.
  
  После прохода через "звенелку" меня ласково обыскали две симпатичные охранницы. Процедура не причинила неудобства, скорее я даже получил минимальное удовольствие от прикосновения ко мне незнакомых женских рук. "Вот она, блин, забота о посетителях", - подумал я, и по мягкому серому ковру двинулся внутрь огромной семерки.
  Внутренности здания оказались еще необычнее, чем внешность. В самом его центре была огромная шахта, доходящая до самой крыши, по внутренней поверхности которой, вверх и вниз ездили лифты, похожие на "Банки Рубика" - двоюродных сестер бессмертного кубика. От обычных лифтов их отличало то, что они двигались не вертикально, а по спирали. Я так и не понял, зачем это было сделано.
  В центре шахты, на мраморном полу я увидел вращающийся макет здания высотой метра два с половиной. Видимо, для сравнения, рядом с ним поставили Эйфелеву башню и здание МГУ. Оба они уступали по высоте топорообразному синему гиганту, но выглядели гораздо симпатичнее. Модели были сделаны с потрясающей точностью, так, что, казалось, за каждым окном находилась комната, а в комнате - мебель и все коммунальные блага. Я долго смотрел на высотку МГУ, и через какое-то время мне даже показалось, что внутри кто-то перемещался.
  Оторвавшись от разглядывания, я вдруг задался вопросом, есть ли внутри этого макета маленький макет макета здания, но потом отогнал эту мысль как идиотскую, поскольку, если там есть маленькая копия здания, то там еще должен быть и я. Рядом.
  
  Кабинет Валерия был тошнотворно чист. Все вокруг блистало, как его безукоризненная лысина. Полированная поверхность стола, письменный прибор, его очки, какие-то хрустальные штуковины на маленьких полочках - не офис, а реклама какого-нибудь революционного моющего средства.
  - Теперь можете задавать вопросы, - сказал Валерий после формального приветствия, - у вас их, должно быть накопилось немало. Только аккуратнее - они очень больно бьются, когда отлетают обратно.
  Я почувствовал себя, как в том старом анекдоте, где старый еврей проезжает на поезде мимо платформы, на которой собралась толпа его родственников, и у каждого к деду море вопросов, но надо выбрать один - самый главный. Вагон медленно катится вдоль перрона, все молчат, и только маленький Мойша догадался спросить: - дедушка, а вы...
  - Валерий, извините, как бы это помягче сказать, вот здание, в котором мы с вами находимся, оно не аквапаркнется?
  - Нет, конечно. Успокойтесь, я в этом кое-что понимаю. Я закончил архитектурный в позапрошлой жизни.
  - Вы же говорили, что вы профессиональный критик.
  - Вообще, кем я только ни был, - он махнул рукой, давая понять, что эта тема ему не особенно интересна.
  - Извините за навязчивость, а как называется то, чем вы сейчас занимаетесь?
  - Если одним словом, то лучше всего подходит слово "управление". Но если хорошенько подумать, то ничем я, в сущности, не управляю, а просто в силу своих скромных возможностей несколько влияю на характер протекания довольно сложных процессов... но я бы все отдал за то, чтобы опять стать писателем, который никак не закончит вою первую книгу.
  Валерий немного туда-сюда покрутился в своем кресле, достал откуда-то со стола сигарету и закурил.
  - Никакого кокетства, - сказал он, - это не тоска по ушедшей молодости. Тосковать по ней - самое бездарное занятие на свете, бездарнее даже, чем смотреть по телевизору футбол или ловить рыбу зимой.
  - Тогда почему вы не...
  - Почему я не пишу?
  - Да.
  - Неприятность состоит в том, что груз любого творческого труда, в том числе и писательского, невероятно давит. Принадлежность к этому цеху может породить профессиональную деформацию личности, то есть неисправимое изменение собственного сознания. Я не имею в виду постепенную подмену окружающего мира бумажным. Просто, когда ты что-то пишешь, а другие это читают и им это нравится, возникает очень большой соблазн всем им хорошенько промыть мозги. Или наоборот законопатить. И уж будьте уверены - раз попробовав, остановиться невозможно.
  - А что, простите, в этом плохого?
  - Да, в общем-то, ничего. Просто, одно дело - врать другим людям, и совсем другое - себе самому. Идеи-то обычно быстро кончаются, а врать-то хочется. Я в том смысле, что у меня они быстро кончились.
  - И что же вы сделали?
  - Периодически менял профессию, а также женщин и местожительство, - Валерий слегка подмигнул мне левым глазом. - Точнее, я мог бы этого не делать, но тогда бы мне пришлось постоянно врать самому себе, а это для меня вещь, несовместимая с жизнью. Поэтому я так скучаю о том волшебном времени, когда я еще не сделал свой выбор.
  Я почувствовал небольшую нестыковку в его словах.
  - Простите, чем же тогда была обусловлена ваша склонность к бумагомаранию? - спросил я.
  - Я всегда рассматривал свои литературные потуги как средство избавления от собственных маний и фобий. - Ответил Валерий, будто ждал моего вопроса. - Понимаете, если что-то, истязающее тебя изложить в письменной форме, а потом вложить это в уста какому-нибудь симпатичному, или не очень симпатичному, персонажу, то она, мания, или фобия, сама собой исчезнет, так как персонаж есть такой же плод моей фантазии, как и сама мания/фобия. Вроде как биологический способ борьбы с проблемами своей психики. Только есть одно "но". Мои фантазии живут собственной жизнью и сливают свои проблемы на меня. Вот и получается что это, по-хорошему говоря, размен фигур, но с выигрышем качества. Кстати, вы играете в шахматы?
  - Я ни во что не играю. Это глупо, согласитесь, играть во что-то, когда под рукой есть настоящая жизнь.
  - Соглашусь, но лишь отчасти. Кстати, вы часом не пьяны? - он приподнялся на стуле и заглянул мне в зрачки.
  - Нет, - ответил я. - Еще не успел, но к вечеру собираюсь.
  - Не обижайтесь, я не стану вас ни за что ругать, просто мне важно знать в каком вы сейчас состоянии. А теперь, если позволите, я задам вам несколько вопросов, делая упор на слове "я", сказал Валерий.
  "Господи, какую чушь я у него спрашивал, - подумал я. - На кой черт мне знать, чем он занимался, я же хотел узнать совсем другое..."
  - Извольте, - сказал я.
  - Скажите, Жорж, как вы думаете, кто вы?
  - Простите, не понял.
  - Чего тут непонятного. Я хочу знать, знаете ли вы, кто вы такой?
  Речь, конечно, не шла о моем имени и фамилии, это я понял сразу. Возможно, имелся в виду род занятий, раз мы начали разговор с этой темы. Можно было сказать, что я бывший плохой писатель или бывший посредственный переводчик, или черт его знает еще кто. Хотя, может, Валерий хотел услышать от меня что-то более глобальное, например, что я - высший примат.
  - Все равно я не понял вопроса, - выдержав паузу, сказал я.
  - Вот те на! Жорж, вы меня разочаровываете - я был просто уверен, что вы из тех, кто в любом виде и состоянии может определенно сказать кто он, где и почему. То есть, ответить на самые главные вопросы.
  - И что плохого в том, что я не понял? Объясните нормально, что именно вы хотели от меня услышать, тогда может быть я...
  - Не все сразу. Для начала договоримся, что ответы из серии "никто и нигде" принимаются только как вводные. Это я про тех, кто остановился на дешевых сомнениях в реальности реального и полном отрицании какого-либо знания. Это, во-первых. Паспортные данные тоже не годятся, это, во-вторых. И, наконец, в-третьих, отмазы типа "I"m always sleeping " вообще не рассматриваются, ибо тянут, как сейчас модно говорить, только на гнилой базар.
  - Извините, а вы сами можете на эти вопросы ответить?
  - Конечно.
  - И кто же вы?
  - Я та усталая горилла под маской Жана Мишеля Жара в клипе про кислород. Это если просто.
  - А если сложно?
  - А если сложно, то я один из телевизоров из того же клипа.
  - Прекрасно. Тогда я вращающаяся голова в микроволновке из клипа Dire Straits "Money for Nothing".
  - Это место давно занято.
  - Какая жалость.
  Валерий снисходительно улыбнулся ртом, глаза при этом остались спокойными и холодными.
  - Это совсем не беда, Жорж, когда ничегошеньки не понимаешь в происходящем. Собственно, понимание ситуации - это иллюзия. Если вам стало кристально ясно то, что происходит вокруг, это может означать только одно - кто-то водит вас за нос. Или за что-нибудь еще. Среднестатистический человек не в состоянии адекватно оценивать окружающий мир. А происходит это потому, что в голове у него некоторое количество, совсем не большое, примитивных сценариев, с которыми он сравнивает увиденное и услышанное. А знаете ли вы, откуда они там взялись?
  - Ну, не сам же он их придумал.
  - Именно так. Добрые люди со стабильным окладом загрузили в него всю эту муть. Это называется идентификация, то есть сравнение нового объекта с каким-то заранее введенным образцом. На большее он просто не способен. Именно поэтому инспектор ГБДД заметит НЛО, только если оно превысит скорость, - Валерий опять улыбнулся.
  - А что делать, если действительно не знаешь?
  - Думать. Но сначала надо раз и навсегда понять, что формула: "В конце концов, зачем об этом думать, найдется кто-то, кто мне все расскажет" умерла, как rock-n-roll. А дальше - сама-сама-сама.
  - А как же философия и прочие знания?
  - Для самостоятельного изучения этой дисциплины обычно не хватает времени и сил, а иногда жизни, и приходится обращаться к специально обученным людям, которые чаще всего оказываются абсолютно бесталанными и никчемными копрофагами. Я говорю о преподавателях философии. Все их существование скрашивается причислением к миру великих безумцев, сочинивших этот мир для тех, кто умеет читать. По большому счету, они преподают не философию, а то, как они ее себе представляют, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы.
  - Где-то я все это уже слышал. Кстати, знаете, что ответил, придя в себя Гриневицкий, когда его спросили: - кто ты?
  - Нет, не знаю.
  - Именно это.
  Валерий затушил окурок в небольшой пепельнице и встал.
  - Не знать и не понимать - это разные вещи, - сказал он. - Согласны?
  - Абсолютно. - Ответил я. - Только вряд ли я смогу ответить на ваши вопросы, хотя и никогда не сомневался в твердости стула, на котором сижу.
  - Ну-ну-ну. Сможете, если захотите. Но это самое сложное в нашем деле - захотеть. А насчет вашего твердого стула, то прочностные характеристики абстракции "стул" в контексте абстракции "мой офис" сильно зависит от угла зрения, точнее, от угла мышления.
  После завершения своей фразы Валерий сделал лицо, которое, наверное, должно было бы быть у рядового Иванова, если ему все-таки удалось поднять танк.
  Чувство невесомости, которое можно испытать в высшей точке траектории при полете на тарзанке не идет ни в какое сравнение с беспомощным ужасом при неожиданном выбивании опоры из-под собственного седалища. Спустя мгновение после Валериной тирады я уже лежал на расплющенном в лепешку черном офисном стуле, который, казалось, мог выдержать слона десять минут назад.
  - Не ушиблись? - спросил Валерий.
  - А вы как думаете! Что это за чертовщина?
  - Сейчас модно говорить бесовня. Не бойтесь, все натуральное, так сказать hand made , точнее brain made . Вставайте.
  Я встал на ноги.
  - Валерий, я вас боюсь, - совершенно искренне сказал я.
  - Это уже хорошо. Присядьте на другой.
  - Спасибо, я постою. Скажите, а с абстракцией "Жорж Холодный" вы можете проделать тоже самое?
  - На наше с вами счастье ни Жорж Холодный, ни Валерий Ваганов абстракцией не являются, - он опять внимательно посмотрел на меня, как будто хотел увидеть сквозь костюм, какого цвета у меня трусы, - успокойтесь, Жорж. Это была шутка. На самом деле, я не в состоянии усилием мысли изменить геометрию стула, это просто игрушка из магазина смешных ужасов. Он нажал на какую-то кнопку на столе и стул с тихим жужжанием разложился в свои прежние габариты.
  "Господи, куда я попал", - подумал я.
  - Ничего так не успокаивает, как удачная идентификация, не правда ли?
  - Да, мне стало гораздо легче. Правда, непонятно, зачем это все.
  - Во-первых, чтобы вы испытали страх перед непознанным, а во-вторых, чтобы поверили в то, что я могу разрушить стул на расстоянии. Вы же мне поверили?
  - Поверил.
  - Так вот, если вы поверили, что кто-то другой способен на такое, то следующим шагом будет то, что вы поверите в то, что сами способны это сделать. И сделаете-таки после определенного времени.
  - Вы всерьез думаете, что можно научиться ломать чужие стулья, не вынимая рук из штанов?
  - Не исключаю такой возможности, но для этого надо очень глубоко изучить собственные способности, понимаете? Наша цивилизация сейчас развивается от homo sapiens к homo technologicus, хотя гораздо предпочтительнее двигаться к homo observerus, поскольку, к сожалению, смысл имеет только самопознание, которое невозможно без самонаблюдения.
  Я невольно улыбнулся. Меня рассмешили эти корявые термины и определения. Валерий, похоже, этого не заметил и продолжал:
  - Самонаблюдение или самосозерцание есть первое занятие думающего. Надеюсь, вы понимаете, что речь идет не о рассматривании себя в зеркале?
  - Разумеется.
  - То есть сначала надо научиться правильно думать о себе, а потом обо всем остальном. Попробуйте мне поверить, все, о чем мы думаем, оказывает определенное влияние на то, что с нами происходит. Вы никогда не замечали, что если ездить в общественном транспорте без билета и думать о контролерах, то они непременно появятся?
  - По моему опыту, они появляются в любом случае, если без билета.
  - Это потому, что все остальные безбилетники только о них и думают, причем так громко, что слетаются все ближайшие контролеры. Если сидеть спокойно и думать о своем, то они никогда не появятся, а уж если все-таки занесет их нелегкая, то пройдут мимо. Я это к тому говорю, что отвести или, наоборот, привлечь внимание других людей к себе или к чему-то еще усилием мысли можно запросто. Или заставить их что-то определенное сделать, например, сломать стул.
  - Допустим, хотя я в это не очень верю. Не могли бы вы привести более убедительный пример.
  - Пожалуйста: Аристарх Балалайкин.
  Мне захотелось глубоко вдохнуть, а затем выдохнуть.
  - Он-то здесь причем?
  - Вы не поняли? Он сделал то, что вы придумали в своих письмах, только с поправкой на его сумасшествие. Успокойтесь, ему ничего не будет - у нас умалишенных не судят, да и вас никто не заподозрит.
  - Я вам не верю.
  - Как я уже говорил, это нормально. Конечно, мы вам немного помогли, но по сути дела вы все сделали сами.
  - Все равно не верю и не понимаю, - бессильно сказал я. - Он ведь сначала делал, и только потом я об этом писал...
  - У нас важны события, а не их последовательность.
  - Господи, и вы туда же...
  - Жорж, похоже, я вас окончательно запутал, да? - ласково сказал Валерий.
  Я утвердительно покачал головой.
  - Тогда я расскажу вам все по порядку. Так сказать, от печки, если вы не против. Хотите сигарету?
  - Сделайте одолжение, только...
  - Не надо продолжать, я понял. Итак. Вы, конечно, знаете, что на земле периодически появляются люди, в корне отличающиеся от основной массы высших приматов - так называемые гении. Обычно они обладают неким сверхзнанием, которого простым смертным не дано понять ни при каких условиях. Ницше, Ньютон, Кант... и так далее.
  Мало кто знает, что способности этих людей заключались не только в умении доказывать теоремы или изобретать что-то такое, чего раньше не было - это лишь верхушка айсберга - но еще в состоянии воспринимать некую информацию, в которой имеется ключ практически ко всему тому, что они за свою жизнь набабахали.
  - Откуда воспринимать?
  - Черт его знает, - Валерий скривился. - Раньше думали, что некому человеку за какие-то заслуги дается прожить жизнь несколько раз и тем самым накопить достаточный опыт для такого вот прорыва, но лично я полагаю, что это все бред. Самой адекватной теорией на сегодняшний день является та, по которой существует такая штука, как ветер...
  - Ветер?
  - Он самый. Только не тот, что у девиц юбки задирает, а другой - ветер сознания. Это, конечно же, просто фигура речи, но точнее все равно не скажешь. Знаете, некоторые считают, что он собственно и есть время... Так вот, этот ветер гонит все живое вперед, то быстрее, то медленнее. Он дует всегда в одну сторону, но иногда в нем случаются вихри и порывы заносит обратно. Так вот, тогда и рождаются люди, которые могут его ловить, читать, слышать, как хотите, так и называйте это, то есть как-то чувствовать. Короче, все это теории, а на практике такие люди сами не знают, как у них все так лихо получилось. Те, кто поглупее, да понахальнее считают все это своей собственной заслугой, другие же благоразумно сомневаются. Большинство из сомневающихся авторство идей якобы из скромности приписывают богу, хотя скромности в этом ни на грош, так как все равно подразумевается их избранность по отношению к простым смертным. И лишь маленький процент из общепризнанных гениев догадываются об истинном происхождении собственных успехов.
  - И, конечно же, один из них сидит сейчас передо мной, - вырвалось у меня.
  Валерий улыбнулся и снял очки.
  - Именно так. Я - в некотором роде тоже гений. Чего там скромничать. В детстве был самым настоящим вундеркиндом. Из Холмогоровского интерната, слыхали про такой? К двадцати пяти годам я окончил подряд мехмат МГУ, МАРХИ и Литинститут. И все знаете, без напряга. Мне абсолютно все было просто, за что бы я ни брался. Про меня даже писали в прессе, и по телевизору показывали, но потом в связи со всеобщим бардаком благополучно забыли.
  Валерий достал из портсигара сигарету и снова закурил.
  Мне вспомнилось, что в середине восьмидесятых в Союзе действительно была мода на супердетей, которые для меня навсегда слились в один образ под именем Женя Кисин. Кто такой был этот Женя я уже точно не помнил; кажется, он играл на фортепиано.
  Я представил Валерия маленьким (при этом таким же лысым, как и сейчас), будто он сидит за роялем, не касаясь ногами пола, и виртуозно исполняет первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром, а суровая грузная мадам с огромным осиным гнездом на затылке (видимо, его мама) периодически переворачивает ноты на пюпитре. От представленного мне стало немного весело.
  - ...я стал задумываться о причинах происходящего, только когда повзрослел, лет в двадцать пять, - продолжил Валерий, затянувшись и выпустив дым в потолок, - до того момента мне было просто интересно, где же предел моих способностей. Я стал за собой наблюдать, каждый поступок анализировать, собственные мысли записывать. И чем больше я этим занимался, то все чаще замечал, что в моем поведении кое-что не сходится. То есть все вроде бы логично, но между некоторыми событиями, то есть, моими умозаключениями нет ни малейшей связи. Я имею ввиду, что последовательно принятые мной решения - А и В, всегда абсолютно верны, но между ними - пустота. Вакуум. Ничего нет. И я не помню, как я до них додумался. И сколько бы не думал, не мог понять... В детстве, мне было достаточно прочитать условие задачи, как уже знал ответ, и мог голову дать на отсечение, что он правильный. Но вот как я к нему пришел, объяснить не мог. Получалось, что со временем ничего не менялось - механизм получения правильного ответа остается прежним - словно подключаешься к суперкомпьютеру по сверхскоростной линии связи и получаешь его. Всегда. Сбоев не бывает. Потом наступили тяжелые времена - начало девяностых - и я свалил в Штаты. Жил там, кстати, весьма недурственно. Работал в солидной IT-корпорации, деньги приличные получал, а в девяносто восьмом на одной конференции познакомился с мужиком, тоже эмигрантом, который настолько точно описал то, что я чувствую, что мне стало не по себе.
  Короче говоря, он свел меня с толковыми ребятами, которые этими проблемами не первый год занимались. Выяснилось, что, таких как я довольно много (их там называют пользователями с неограниченным доступом). Я переехал в Лос-Анджелес и пару лет был у них подопытной крысой, но зато очень много для себя прояснил, в смысле технологии этих процессов. Затем, вернулся в Россию и начал собирать себе подобных. Оказалось, что и у нас есть кое-какие наработки в этом деле, понятно, наверное, в каком ведомстве, да? И вот, получился неплохой бизнес, - и Валерий, как Чумак, обвел руками пространство вокруг себя.
  - И чего, с этого ветра прямо-таки все, что угодно, поиметь можно? - с максимальным простодушием в голосе спросил я.
  - Именно. Все, что угодно. Но самое главное, с его помощью можно управлять практически всем, чем угодно. Поэтому я и назвал контору "Weather Bureau " - мы ведь тут погоду делаем.
  - "Weather Bureau", значит. А откуда он, этот ветер, берется?
  - О! Вот в этом-то все и дело. - Валерий оживился. - Как вы понимаете, если есть те, кто его ловит, должны быть и те, кто его, так сказать, дует. Этим занимаются - и почти всегда неосознанно - совсем другие люди.
  - Какие?
  - Такие, как вы, Жорж.
  Меня опять посетило странное чувство, что я где-то все это уже слышал.
  - Я имею в виду ваши мысли или, как вы выражаетесь, "фантазии". Они отличаются от мыслей других людей, поверьте мне. Таких, как вы, раньше на кострах сжигали, а сейчас, вот... - он сделал многозначительную паузу, - теперь понимаете?
  Сказать честно, я ничего не понимал. Это просто не укладывалось у меня в голове. Более того, я не верил тому, что говорил мне Валерий.
  - Напрасно вы мне не верите, - устало сказал он. - Все, что с вами произошло, дело рук вашей же фантазии, которая стала реальностью благодаря нашим возможностям.
  - А как же вы? Ведь все началось именно с вас.
  - Нет, Жорж, с вас. Вы сами это все придумали и притянули к себе. Хотели изменить свою жизнь? Пожалуйста! Вот и все, а историю с письмами я придумал на ходу, по дороге в клуб. Просто, чтобы как-то завязать с вами отношения. Мне было сложно отследить все ваши перемещения, и тогда я послал к вам Колчина, узнать о ваших, так сказать, намерениях. У него сейчас сложный период, так что я дал ему возможность творчески подойти к этому вопросу.
  - А как он к вам попал?
  - Это долгая история. Одно то, что вы с ним знакомы, уже наводило на мысли, о том, что я двигаюсь в правильном направлении. Дело в том, что таких людей часто тянет друг к другу, особенно в детстве.
  - То есть вы за мной следили?
  - В определенные моменты, да. Не скрою, мне было интересно, к чему это все приведет, да и проверить мои предположения насчет вас тоже было не лишним. А уж когда на сцене появились эти кинематографисты, я забеспокоился.
  - Миша?
  - Да, да. Миша - наш человек, вы правильно догадались. Он и Петю-историка за день до съемок нейтрализовал, и прицелы у казаков сбил...
  - Петю-историка?
  - Того придурка, который вас у Кутафьей башни стрелять подначивал.
  - Господи...
  - Понимаете, по вышеописанным причинам на вас обращают внимание знающие товарищи, а вы, в том состоянии, как сейчас, слишком открыты, - Валерий посмотрел мне в глаза так, что у меня от затылка вниз по позвоночнику пробежал электрический разряд, - вам просто необходима некоторая протекция.
  - И, разумеется, вы можете мне ее оказать.
  - Мое дело предложить... знаете, американцы говорят, что если у вас нет своего плана, то вы являетесь частью чужого.
  - Вы что, меня пугаете?
  - Да, нет же, господи. Нам нужны способные люди для серьезной работы, и вы нам подходите. Вы один из многих, но, поверьте, таких, как вы мало.
  Было приятно слышать его соображения на тему моей исключительности, но все это настораживало, в силу того, что уж больно оно смахивало на вступительные слова гадалок и уличных экстрасенсов.
  - По нашим наблюдениям, вы для этой работы минимально годны. Будете у нас в историческом отделе работать - истории сочинять. А уж мы постараемся, чтобы они сбылись.
  - Интересно, а каковы необходимые условия приема к вам на работу? Отсидка по статье "мошенничество"?
  - Нет, что вы, мы же не московская мэрия, куда без такого диплома на порог не пускают. Здесь у нас другие критерии.
  - И какие же?
  - Принадлежность к неудовлетворенной категории граждан, во-первых, и наличие творческой составляющей, во-вторых. И, в-третьих, то, о чем я говорил вам в начале. И вот что еще, Жорж - моя мама была маленькой хрупкой женщиной и никогда не забирала волосы в пучок на затылке, или, как вы изволили себе представить - "осиное гнездо", - внушающим тоном закончил Валерий.
  Потом, изучая мою обалдевшую физиономию, добавил:
  - И вообще, я никогда в жизни не играл на пианино, тем более, первый концерт для фортепиано Чайковского. Думать надо осторожнее!
  Это было выше моего понимания и сил. Я опустил глаза в пол и попытался сосредоточиться, но ничего не получалось. Мысли не слушались и беспорядочно прыгали в голове, как бестолковые дети на надувном батуте в парке "Сокольники". Я почувствовал усталость, которая случается, если долго и безрезультатно ругаться с близким человеком.
  - Для того чтобы вам стало окончательно ясно, с чем вы имеете дело, - услышал я извне голос Валерия, - вот, ознакомьтесь с техникой безопасности. А я пока отойду минут на несколько, с вашего позволения, - он достал из ящика стола небольшую брошюру в зеленой обложке, - она, правда, уже старовата, еще с советских времен осталась, но общий смысл передает.
  Валерий протянул мне брошюру и быстро вышел из кабинета. Когда за ним захлопнулась дверь, я вздохнул с облегчением - уж очень он меня вымотал своими "разъяснениями".
  "Основы Безопасности Мышления. Общие положения" - было напечатано на ворсистой поверхности обложки. Маленькая зеленая книжечка у меня в руках с виду очень сильно напоминала методические указания к лабораторным работам, которые видел еще в институте. Я перевернул страницу и стал изучать оглавление:
  1. Мысль и ее безопасное обдумывание.
  2. Мыслительный шум. Интенсивность, амплитуда и безопасный порог.
  3. Защита от мыслительного шума. Частотная фильтрация.
  4. Изоляция других мыслящих от себя в момент обдумывания мысли. Мыслительный барьер.
  5. Направленная мыслительная помеха...
  В дверь постучали.
  - Ой, а где Валерий Карлович? - спросила невысокая пухленькая блондинка в офисной униформе.
  - Он вышел, но обещал вернуться, - ответил я.
  - Ой, а вы кто? Новенький, да? На работу устраиваетесь?
  - Вообще-то, я просто посетитель.
  - А чего вы тогда инструкцию по ТБ читаете?
  - Да я не читаю, листаю просто...
  - И правильно, сейчас никто так уже не делает. Одно слово, старье. Мы вот коллективным забыванием справляемся, прямо в офисе. И никаких проблем. А вы в каком отделе работать будете?
  - Я не знаю, я же...
  - Наверняка в "Комплексных исследованиях". Туда обычно всех молодых мужиков забирают. Нет бы к нам, в финансовый хотя бы одного дали, а лучше парочку. Меня, кстати, зовут Света, а вас?
  - Георгий, можно Жорж.
  Дверь открылась, и появился Валерий с каким-то тощим парнем.
  - Света, что вы здесь делаете? - довольно строго спросил он девушку.
  - Ой! Я принесла сводку за вчера по характерным наводкам в Юго-западном округе, Валерий Карлович, а заодно с новым сотрудником познакомилась.
  - Хорошо, Света, можете идти. Только впредь, прошу вас, не заходите в кабинет в мое отсутствие, и ни с кем не беседуйте, хорошо?
  - Хорошо. Извините. - Света пулей вылетела из комнаты. Было видно, что Валерий ее здорово напугал.
  - Жадность погубит фраера, а любопытство - кошку, - подытожил он, - вот, Жорж, это ваш куратор, познакомьтесь.
  До меня не сразу дошло, кто передо мной стоит. В хорошем костюме, с короткой стрижкой и без усов Александр Колчин был неузнаваем.
  - Я сам вызвался, если ты не возражаешь, - Саня крепко пожал мою ладонь и слегка улыбнулся.
  Теперь он стал похож на того Саню, с которым я дружил в Ленинске.
  - Так, мне опять надо отойти, - на ходу бросил Валерий, - вы тут пока посидите, только никаких дур сюда не пускайте.
  - Он, что, твой шеф? - спросил я, когда Валерий скрылся за дверью.
  Саня посерьезнел.
  - Вроде того.
  - Странный он какой-то. Мысли читает.
  - Не боись, сам скоро научишься. Поговорить не хочешь?
  - О чем мне с тобой тогда разговаривать, о бабах, что ли?
  - Хотя бы.
  - Сань, с бабами у меня последнее время полный бардак...
  - Я в курсе, вообще-то. Особенно на меня произвело впечатление, как ты под Тошину супругу клинья подбивал.
  - Под кого?
  - Под Валерию Марфен.
  - Лера, что, Тошина жена?
  - Ты что не знал? На мосту она была наблюдателем с их стороны. Это она о Безоковском саквояже позаботилась.
  - А Вася?
  - Это у тебя надо спросить. Она появилась по собственной инициативе. Вернее, по твоей, - хитро сказал Саня, давая понять, что он также в курсе наших с ней отношений.
  - Ладно, проехали. Я только одного не пойму, зачем было брать на съемки настоящие деньги?
  - Какой ты, Жорж, право непонятливый! - Саня вскочил. - Какие же еще прикажешь брать с собой, фальшивые, что ли? Это же снаф! Знаешь что это? А такое кино снимается со всем настоящим. У казачков, кстати, были боевые патроны.
  - Как, боевые?
  - В смысле часть их патронов была боевой. Они об этом, разумеется, не знали. Только то, что у них были сбиты прицелы, спасло тебя и твоих, э-э дам.
  - Меня, что, хотели убить?
  - Дошло, наконец! - Саня снова сел. - Жорж, всем была нужна твоя публичная смерть. Настоящая. Втыкаешь? Тебя вообще еще на крыше должен был Безоков пристрелить.
  - Господи, зачем это все? Чего я такого сделал?
  - Ничего особенного. Я же тебе говорю, во-первых, это самый настоящий снаф, только со сценарием и сюжетом. За все это хорошо платят. Если бы ты видел остальные части этого фильма, у тебя бы волосы на одном месте в косички бы заплелись. А во-вторых... точнее это было во-вторых, а во-первых, как бы помягче выразиться, твое жертвоприношение...
  - Жертвоприношение, - повторил я, - Сань, чего-то все как-то криво...
  - Да пойми ты, наконец - Алик, Тоша, Арес, Коля Пузько и прочие преуспевающие психопаты делают свою жизнь по несколько другим правилам, чем обычные люди. В частности, приносят кое-кого в жертву кое-чему. А ты - прекрасный для этого экземпляр, как, например, жук-олень с тремя рогами.
  - Опять не понимаю...
  - Они служат определенному культу. Давно продались и служат. Каждый своему, понимаешь? Думаешь, чего они такие богатые... а для любого культа очень важно уничтожать таких, как мы с тобой.
  Я вдруг почувствовал нешуточный испуг.
  - Сань, а они могут еще раз попробовать?
  - Вряд ли. Для того чтобы все сработало, как надо, мало тебя ночью в подъезде завалить. Тут нужен ритуал. Они без него никуда. Вот они его и маскируют под кино или там, театр или еще что...
  - Слушай, а ты веришь в этот, как его...
  - Ветер жизни?
  - Да.
  - В общем и целом. Только я его себе представляю как побочный результат мыслительной деятельности огромного количества разных людей. Такой, знаешь, ментальный хаос. Хаос - это естественно, а вот попытки его упорядочить приводят к жутким последствиям.
  - Как это?
  - Это если всех заставить думать об одном и том же, да еще произносить при этом один и тот же набор звуков... а они этим и занимаются. У них для этого есть и кадры и методы. Да они вообще этим не первую тысячу лет занимаются! Правда забыли, как все это работает. Слава богу...
  - И чего будет, если у них получиться? Движение, что ли остановится?
  - Я бы сказал, замедлится.
  - А у них хоть раз получилось?
  - А то! Средние века, например...
  - Поговорили? - прервал нас вошедший Валерий, - Жорж, теперь вы готовы для положительного продолжения своей жизни?
  Я молча посмотрел на него.
  - Не обижайтесь, не обижайтесь. Ваша бездарная работа и стохастические литературные порывы трудно назвать положительными. Ну, так что?
  Я молчал.
  - Жорж, вообще существует три варианта ответа: да, нет, не знаю.
  - Не знаю.
  - Опять вы за свое. Надо уже решить, с кем вы - со средними или с какими-нибудь "Белыми Варварами". Впрочем, не важно, как это будет называться.
  - Раз вы так настаиваете...
  - Тогда пройдите к МЖК.
  - Куда?
  - Комната 502-ю, по коридору прямо, потом налево.
  - Хорошо то, что никогда не кончается, верно? - сказал Саня и похлопал меня по плечу. - Удачи.
  
  После пары минут поисков я подошел к красной двери с золотой табличкой, на которой было написано:
  
  Аттестационная комиссия
  Г-жа М. В. Жулина-Колчина
  
   "Именно так и должно было произойти", - подумал я и дернул хромированную ручку двери на себя.
  ...................................................................................................................................................
  
  Москва
  
  2004 - 2005 г.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"