Кетат Владислав Владимирович: другие произведения.

Вечная молодость

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сон как средство путешествия во времени

  
  ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ
  
  (Длинная повесть, почти роман)
  
  
  0. Волосы, или никогда не разговаривайте с...
  
  Когда люди собираются менять свою жизнь, они почему-то обычно начинают с волос. Они, меняющие свою жизнь люди, делятся на тех, кто волосы остригает и тех, кто, наоборот, их отращивает. Я отращивал. У людей моего поколения, вообще, какая-то болезненная страсть к длинным волосам, должно быть оттого, что нас (мальчиков, разумеется) заставляли коротко стричься в школе, а потом на военной кафедре в институте. Прямые темно-русые волосы до плеч, из которых при помощи резинки или шнурка можно было без труда смастерить рокерский хвост, появились после окончания института как символ перемены образа жизни и личной свободы.
  Примерно в тоже время появилась и борода. Первый раз я отпустил ее, будучи аспирантом (чтобы в корне отличаться от студентов) но после того как в ней застрял одноомный резистор (голубой бочонок, размером с... даже не знаю, с чем сравнить... о! с гильзу от пистолета Макарова), я ее без особого сожаления сначала остриг ножницами, а потом, что осталось, сбрил.
  Несколько позже, когда я уже перестал мерить свою жизнь семестрами, я отпустил бороду снова, и уже не стал от нее избавляться, а лишь иногда просил мастера укоротить ее машинкой, когда заходил в парикмахерскую подравнять отросшие волосы. Я работал тогда в НИИ точной механики, создавая самому себе иллюзию принадлежности к ученой братии.
  Вот в таком виде - с патлами до плеч и косматой бородищей - как-то раз весной я и ворвался в круглосуточный книжный магазин "Букбери" на Никитском бульваре и, после того как стеклянные двери подобно геркулесовым столпам расступились перед моим носом, громко спросил:
  - Скажите, а где у вас тут Пелевин?
  
  Вероятно, все слышали, что были раньше такие любители напиваться под Ерофеевские "Москва - Петушки" в электричке, которая следует описанным в книге маршрутом. А вот я любил под Пелевина Виктора Олеговича, начиная от Пушкинской площади и заканчивая, где-нибудь на Тверском бульваре или на Никольской. Я не был тогда алкоголик, просто любил выпить.
  Пелевина в "Букбери" не оказалось. Точнее, было какое-то огромное, предназначенное для многозначительного стояния на полке, собрание сочинений, и еще рассказы, которые я тогда не любил (да и сейчас не люблю).
  Без "Чапаева" на "Пушке" делать совершенно нечего, решил я и купил упакованную в мягкий плебейский переплет "Мастера и Маргариту", с которой и направился из магазина, сами знаете куда. Пешком.
  Сесть на какую-нибудь из свободных скамеек, поставить между ног бутылку пива (остальные в рюкзаке), раскрыть на любом месте Книгу... Должно быть, это и не самый оптимальный способ провести выходной, но все же лучше, чем просидеть его дома, поглощая мягкое Рентгеновское излучение из ящика с приведениями.
  
  Свободный кусочек лавки, достаточный для нормального сидения, нашелся в самом конце аллеи, недалеко от детской площадки. По этой причине (причине наличия этой самой площадки) бутылку пива я не выставил на всеобщее обозрение, а запихал в узкий, специально пристроченный именно для таких случаев, внутренний карман джинсовой куртки. Очень мне не хотелось быть разоренным за распитие в общественном месте.
  Я раскрыл книгу (корешок при этом сразу лопнул), глаза мои побежали по строчкам, один абзац, второй, третий... и вокруг меня, словно на плавающей в кювете с проявителем фотобумаге, начала потихонечку проступать та Москва, которой уж нет и никогда, думается мне, не будет.
  - Раньше я ненавидел, когда то, что вы держите в руках, называют "M&M", но теперь привык. Она тает в голове, а не в руках..., - услышал я где-то над собой.
  Я оторвал глаза от книги, в которую уже успел достаточно глубоко погрузиться, и увидел парня моего возраста с основательно початой винной бутылкой в руке. На парне был с виду дорогой, коричневый в тонкую серую полоску костюм и белая-белая рубашка с расстегнутым воротом. Галстука не было.
  - Разрешите присесть? - спросил парень и придурковато улыбнулся. - Все скамейки, как на грех, заняты.
  Я нехотя подвинулся на ползадницы влево. Потом, когда увидел, что парень не помещается, двинул задом еще чуть-чуть.
  - Спасибо, - сказал парень и протянул мне так, как просят милостыню, свою ладонь, - Евгений, но друзья зовут меня старым школьным прозвищем - Ойген.
  - Валентин, - буркнул я, пожимая его маленькую ладошку.
  Раньше, я, наверное, встал бы и ушел, потому что хорошо знаю, чем заканчиваются такие знакомства, но в тот раз не сделал этого, о чем впоследствии много раз жалел и столько же раз воздавал небесам славу.
  После рукопожатия парень отвернулся к пруду и замер. Каждую секунду я ожидал от него какой-нибудь реплики, но он сидел молча и при этом совершенно неподвижно, даже ни разу не притронулся к бутылке, которую держал в левой руке.
  Через минуту я поймал себя на мысли, что уже не могу сконцентрироваться на чтении. Какое-то время мои глаза еще шарили по тексту, но он тут же, не отпечатываясь в голове, бесследно исчезал, словно уплывающие в никуда титры по окончании кинофильма. Я закрыл книгу и закурил.
  - Я тоже раньше использовал такой способ для вызова духов, но потом заставил себя отказаться от этого, - парень повернулся ко мне и сделал глоток из бутылки.
  Я кивнул.
  - Дайте-ка посмотреть, - сказал он и потянулся к книге.
  Я отдал ему мягкий томик и отодвинулся еще чуть-чуть.
  - Азбука-кла-а-ассика, - протянул парень, - знакомая вещица, - затем открыл книгу примерно на середине и пару минут читал, а, может, делал вид, что читает.
  За это время на его лице успело смениться несколько выражений от блуждающей улыбки, до несколько наигранного, как мне показалось, удивления. Наконец, он оторвался от чтения и повернулся ко мне.
  - И кого именно вы хотели соткать тут из воздуха, можно спросить? Воланда?
  Я ничего не ответил, только показал жестом, что книгу неплохо бы было вернуть.
   - Понимаю, вы не хотите разговаривать, - продолжил парень, постепенно повышая голос, - это правильно, скажи вы хоть слово в ответ, и это будет означать, что вы приняли мои правила игры и вам придется говорить и дальше. А что, если я начну вас оскорблять? Тогда, что? Драка? Дуэль? Катание в пыли?
  - Если вы будете так кричать, вас непременно заберет патруль. - Ответил я тихо. - Вон они, у памятника дедушке Крылову маячат, видите?
  Парень покосился на ментов и комично спрятал бутылку за пазуху. Я улыбнулся.
  - Послушайте, что я вам скажу, Валентин, - гораздо тише сказал он, - в вашем положении только и остается, как вызывать духов, потому что все интересное уже кончилось.
  - Ойген, отдайте книгу, - как можно спокойнее ответил я и протянул руку.
  Парень убрал руку с книгой за спину и зашипел:
  - Вам придется мне поверить, потому что я уже прошел все стадии духовного падения, к которым вы только приближаетесь. Я уже все поменял в своей жизни - ничегошеньки не оставил от старой. Вы понимаете, ВСЕ! Если б вы видели, какой я был раньше... Если бы только видели!
  И Ойген заговорил. Говорил горячо, с четверть часа без остановки. Брызгал слюною, махал руками, корчил рожи, описывая свое ужасное прошлое, которое, если честно, не показалось мне тогда столь уж ужасным.
  Он, так же как и я, когда-то был младшим научным сотрудником в каком-то НИИ, толи редких металлов, толи специальных сплавов. Работал над чудо-металлом со смешным названием "Сурьмансиль". И были у него тогда длинные волосы, и козлиная борода была, и в волосатой голове его были идеи. А потом все кончилось, и стал он такой, как сейчас - бритый и стриженный.
  При всем при этом, он менее всего походил на умалишенного. Нет, в нем было что-то от сумасшедших (в хорошем смысле этого слова) ученых, которые, как выясняется позже, часто оказываются вменяемее всех остальных вместе взятых. Я не перебивал его. Я внимательно слушал.
  - Вы все еще цепляетесь за свою прежнюю жизнь (он ткнул пальцем мне в бороду), за прежних своих идолов и духов (тем же пальцем в книгу), но что бы вы ни делали, - тут он поднял палец вверх и сделал паузу, - вам все равно придется примерить короткую стрижку и выбритую до состояния полированной древесины физиономию. Вы просто до этого еще не доросли.
  Сказав это, парень припал к бутылке, и в несколько глотков ее прикончил. Как только он оторвал горлышко от своих губ, его лицо, довольно приятное, кстати, исказила гримаса, от которой рот некрасиво растянулся, а шея пошла складками. Я подумал, что его сейчас вырвет, и, опасаясь быть забрызганным, убрал в сторону ноги, но опасения оказались излишними - лицо моего собеседника разгладилось и приобрело прежние очертания.
  - А потом вам захочется все вернуть назад, - выдавил из себя он, - захочется до такой степени, что вы будете готовы отдать все, что у вас есть за возможность хотя бы на секундочку, хотя бы одним глазком...
  Он закрыл лицо руками и затих. Я подумал, что это просто очередной акт пьяной истерики, и решил закончить со всем этим.
  - У вас все? - спросил я, - книгу отдайте.
  Ойген не отвечал.
  - Я говорю, книгу отдайте. - Повторил я. - Мне идти пора.
  Ойген оторвал руки от лица, и я увидел в его глазах слезы. Ни говоря ни слова, он махнул на меня рукой, резко поднялся и, не оглядываясь, пошел в сторону Малой Бронной. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за деревьями, а потом тоже встал и медленно побрел в противоположную сторону.
  Книгу он мне так и не отдал.
  
  Откровенно говоря, я ни слова не понял из того, что он мне тогда наговорил. Точнее, по частям все было ясно, а вот вместе никак не складывалось. Это было похоже на черно-белый французский фильм шестидесятых годов, где голову зрителя морочат именно такими приемами - непонятными фразами, внезапными истеричными выпадами, и где все заканчивалось какой-нибудь до полоумия нелогичной выходкой главного героя.
  Я бы, скорее всего, наплевал бы и забыл про всю эту историю, если бы буквально через пару недель мне ни позвонил один мой институтский приятель и ни сообщил о горящей синем пламенем вакансии в одной крупной и серьезной компании.
  - Конечно, решать тебе, старик, - сказал он, - но я бы на твоем месте ни секунды бы не раздумывал. Такие деньги на дороге не валяются.
  В этот момент мне почему-то вспомнилась оставленная Евгением-Ойгеном пустая винная бутылка.
  
  
  1. Пятирубашечник
  
  - Начальство вообще не должно такими вопросами заниматься! Начальство, если хочешь знать, должно водку жрать и с бабами трахаться. Маленькому начальнику - маленькая баба и маленькая чекушка; большому - большая баба и больша-а-а-ая такая чекушка. Все понял?
  - Да.
  - Иди, работай.
  Прямо на меня из кабинета выскочил парень в очках, белой рубашке и синем в красную полоску галстуке. Парень не то, чтобы был испуган, просто, разобран на части, что ли, но выглядеть при этом умудрялся шикарно. Что-то в нем было такое, будто он только что выскочил не из кабинета, а из телевизора, из какого-нибудь сериала про то, как это происходит там.
  Парень "из телевизора", взглядом меня не зацепив, пронесся мимо и исчез за дверью, ведущей в общий коридор. Теперь была моя очередь зайти в кабинет. Я не боялся, нет-нет, мне совсем не было страшно, просто...
  - Правило первое и основное, - сказал невысокий седой человек с лицом маленькой собачки, глядя мне в переносицу, - когда ты идешь по зданию с документами, кожаную папку "на подпись" надо обязательно держать в левой руке. Возьмешь в правую, ладонь быстро намокнет, и если придется здороваться за руку с кем-нибудь из руководства, выйдет конфуз. У нас этого не любят больше всего.
  Человек с лицом маленькой собачки перевел взгляд с моей переносицы на мой живот и продолжил:
  - Второе: костюмы здесь бывают только двух цветов: СЕРОГО и ЧЕРНОГО. Ровно, как и рубашки - БЕЛОГО и ГОЛУБОГО. Других цветов не было, нет, и не будет. Полоски допускаются. С галстуком можно немного повольнодумствовать, но только чтобы никакого "пожара в джунглях".
  Третье: обувь - черная, разумеется - должна быть вычищена до блеска. Купи себе щетку и чисть ботинки три (я не шучу) раза в день. Когда по коридору идешь, на обувь мало кто внимание обращает, но вот, когда стоишь в лифте, люди обычно смотрят именно на нее. Стоит приличный мальчик, и тут, фу-у-у-у, ботинки нечищеные. Очень портит впечатление.
  Четвертое: стрижка. Стричься надо не реже одного раза в месяц и всегда одинаково - не длинно, и уж конечно, не коротко. Никакой скинятины - бритые затылки остались в девяностых. Так, аккуратненькая стрижечка, можно недлинные бачки - ориентируйся на Америку восьмидесятых, у нас это любят. Усы и борода не приветствуются, так что вот это, - он показал пальцем на мою бороду, - сегодня же под нож.
  Пятое и последнее: когда идешь навстречу женщине, смотреть надо прямо перед собой, не косясь на ее грудь, это заметно. Если идешь за женщиной, смотреть надо поверх ее головы, или, в крайнем случае, в затылок. Глаза ниже опускать нельзя. Тот, кто идет навстречу, сразу увидит, куда ты пялишься.
  Все. Успехов в труде.
  
  Вот так, всего пять нехитрых правил, и я, словно с улицы в прекрасный голубой бассейн, прыгнул в новую жизнь с бортика своей старой. Пять простых правил, и я, подобно многим другим людям моего возраста, сменил низкооплачиваемую, требующую значительных умственных усилий работу на работу высокооплачиваемую, но не требующую в смысле напряжения мозгов вообще ничего. Пять правил, и я, разменяв территорию на статус, переехал из подмосковной "трешки" в московскую "двушку" с доплатой... Проще говоря, я сменил в своей жизни практически все, от места работы и жительства до зубов, входящих в улыбку.
  Сам не знаю, что меня повергло сделать эти решительные шаги. На первый взгляд кажется, будто виной всему те самые деньги (с большой буквы Д), которые не валяются на дороге, но как говорил один из моих учителей: "У самой трудной задачи всегда есть простое решение, которое лежит на поверхности. Только это неправильное решение". И был абсолютно прав. Так вот, деньги, в данном конкретном случае, решение частное, а до общего, я, можете мне поверить, не додумался до сих пор.
  Дело все в том, что мне очень нравилась моя прежняя жизнь, хоть и содержала она в себе воз и маленькую тележку неудобств и разных унизительных следствий моего низкооплачиваемого существования. Она была для меня тем, что отличает существование человека разумного от существования человека безмозглого. Я холил ее, лелеял, берег, как сокровище и настолько с ней, с моей тогдашней жизнью свыкся, что менять ее на какую-либо другую мне казалось просто невозможной глупостью. Собственно поэтому и так странно то, что я стремительно променял эту мою любовь на бутерброд, пусть даже с до неприличия жирной килькой.
  Подобный поворот судьбы не раз и не два приводил меня и многих моих сверстников ко вполне предсказуемому противоречию, разрешить которое не помогали ни вечера встреч одноклассников, ни литры выпитой водки. Становилось совершено непонятно, на кой черт было нужно сидеть пять лет в институте, а потом еще три года в аспирантуре, чтобы потом с девяти до шести выполнять примитивные манипуляции в какой-нибудь из офисных компьютерных программ. Все это могло легко сойти за отупляющий мое поколение заговор, если бы кто-нибудь показал мне пальцем заговорщиков. Вообще, я не склонен видеть в том немногом, что мне удается разглядеть с моего обывательского шеста, проявления чьего-то злого гения, поскольку, активно отрицаю существование, так сказать, наизлейшего из оных, но:
  Как и многие другие, я давно заметил, что составляющие мою судьбу события отнюдь не случайны, а являются делом чьих-то не всегда хорошо замаскированных рук. Только в отличие от тех же многих других, я никогда не приделывал эти руки Создателю, Высшему разуму или еще Черт Знает Чему, поскольку точно знал с самого моего счастливого пионерского детства, что за всей моей биографией стоит только один единственный персонаж - я сам, собственной персоной, и больше там нет никого, к счастью или сожалению. Вот только тот я, который творит судьбу мою и я, который эту судьбу, извините за безобразность формулировки, живет, не одна и та же морда. И что у этого второго "я" на уме, для меня такая же загадка, как завтрашняя погода в Москве. Хотя прогнозов, хоть отбавляй.
  Короче говоря, я понятия не имею, почему я так поступил. Да и будет об этом.
  Как бы там ни было, в результате описанных перемен ваш покорный слуга стал проводить каждый свой день кроме субботы и воскресенья среди молодых заносчивых обалдуев, которых сюда пристроили родители; потерявших всякий страх воров среднего возраста, которые начальство; сисястых секретарш, которые с начальством спят, и предпенсионных кур на высоких должностях, которым всегда жарко, потому что у них климакс. Это, если кратко.
  
  Есть много определений таким людям как я, но мне больше всего нравится - пятирубашечник. Во-первых, потому что, с понедельника по пятницу каждый день свежая, в субботу - химчистка, в воскресенье забираю, и все по новой. А, во-вторых, потому что оно точнее всего характеризует цикличность всех происходящих со мной (да и не только со мной, а со всеми) процессов. У нас тут все повторяется - ситуации, разговоры, проблемы и их решения; каждый новый день как римейк предыдущего. Поэтому понедельники, вторники, среды, четверги и пятницы практически неотличимы друг от друга. Иногда мне кажется, что если чему-то уготовано случиться здесь хоть раз, это обязательно произойдет снова, а потом еще и еще...
  Вот, например, сегодня мне в очередной раз пришло письмо из департамента управления персоналом с ежегодной анкетой. Я не знаю, зачем они каждый год шлют нам эти анкеты. Не думаю, что кто-то их там читает. Скорее всего, они тут же отправляются в какую-нибудь огромную папку, чтобы погибнуть под толстым слоем подобных. Хотя, я не удивлюсь, если существует специальная тетка, которая их изучает, ведет динамику ответов каждого сотрудника, делает какие-то выводы, на основании которых руководство потом... но думать об этом, если честно, не хочется.
  В любом случае, порядки у нас в конторе такие, что от заполнения этой анкеты меня могла избавить разве только деревянная вдова, да и то, вряд ли. Поэтому:
  Оцените себя. Какой Вы работник: отличный; хороший, посредственный?
  Конечно, я - отличный работник.
  Я - столп любой компании. Я безотказен. Я всегда выполняю то, что мне поручают, а поручают мне ровно столько, сколько я могу сделать за рабочий день, потому что знают, что больше этого я все равно не сделаю, и я, соответственно, никогда не делаю больше того, что от меня требуют. Я всегда прихожу на работу вовремя и никогда не задерживаюсь после восемнадцати ноль-ноль. Я - отличный работник.
  Кем Вы себя видите в компании через пять лет?
  Тем же, кто я сейчас.
  Из описанного в первом пункте следует, что мне никогда не стать начальником, ни большим, ни маленьким. Чтобы им стать, надо высиживать жопочасы и делать много чего другого (сами знаете чего), а я этого всего не умею и не хочу учиться. Можете мне не верить, но мне меньше всего хочется стать маленьким фюрером, как мой начальник Витя Мельник, или проектен-фюрером, как его начальник Саша Фомин, и уж совсем не хочется стать топ-фюрером, как начальник их обоих Миша Саранский. Так что, через пять лет я буду абсолютно тем же, кем в настоящий момент.
  Умеете ли Вы планировать свое время?
  Да, я умею планировать свое время.
  За рабочий день я успеваю несколько раз покурить с приятелями Лешей Мацкевичем и Серегой Калинкиным, и несколько раз надолго сходить в сортир. Я там читаю. Запираюсь в кабинке с какой-нибудь книжкой и сижу там, пока не затекут ноги. Я всегда покупаю книги pocket size1 в мягких обложках, чтобы ее можно было незаметно положить в карман пиджака. Я умею планировать свое время.
  Какие отношения у Вас с другими сотрудниками?
  Хм... даже не знаю, что сказать... Вообще-то, у нас все друг друга ненавидят. До такой степени, что иногда дамы, переобуваясь утром в свои сменные туфли, обнаруживают в них мелко-мелко толченое стекло от лампочки, а женатые мужчины по приходу домой - женское нижнее белье в своих кейсах. Или помаду на рубашке.
  Сначала я не понимал, в чем тут дело, но после примерно месяца работы до меня дошло, что местная популяция homo sapiens сформировалась в условиях жесткого и нелогичного искусственного отбора, убивающего в человеке любую, даже самую пустяковую добродетель. Как результат - хороших людей здесь просто нет, я имею в виду, как и условно хороших, так и с большой натяжкой хороших (думаю, они остались в советских фильмах про войну и еще, может быть, в моей памяти о романтических восьмидесятых). Тут каждый сам по себе, и всякое обязательство является временным, ровно до тех пор, пока тебе выгодно его выполнять.
  Исключение, как мне кажется, составляем только указанные выше мои приятели и ваш покорный слуга, но не в том смысле, что мы хорошие, а в том, что мы относимся друг к другу без ненависти. К другим же сотрудникам мы относимся ужасно. Мы тут первые в смысле вербального унижения и цинизма, и за это нас вполне обоснованно ненавидят. Но, скажу честно, в нашем отношении к окружающим нет ни грамма искренности, это всего лишь поза, способ защиты от ужасов внешнего мира.
  Так что, если разобраться, отношения у меня с другими сотрудниками хорошие.
  Довольны ли Вы своим заработком?
  Доволен.
  Я вхожу в категорию людей, про которых говорят: "от двух до пяти". Тысяч евро. В месяц. Я доволен своим заработком.
  Сколько Вам сейчас полных лет? На какой возраст Вы себя ощущаете?
  Мне тридцать пять лет. Переходный возраст. Возраст, когда задают вопросы.
  На самый главный я уже ответил: "Затем чтобы накопить достаточно денег на старость". То есть, я живу, чтобы состариться. Но с возрастом появился другой, о котором раньше я всерьез не задумывался. Да, наверное, никто о нем не задумывается, пока не стукнет тридцать четыре или, того хуже, тридцать пять. А мне уже стукнуло, причем давно.
  Сам по себе возраст незаметен. Во всяком случае, для меня, поэтому ощущаю я себя на двадцать..., нет, скорее, на двадцать пять..., в крайнем случае, на тридцать... с небольшим. Говорят, что дети не замечают, как они растут, потому что это происходит с ними во сне. Должно быть, подобная штука происходит и со старением - каждый вечер, погружаясь в сон, мы по крупице теряем то, что отличает молодого человека от человека среднего возраста, а человека среднего возраста от человека пожилого, а человека пожилого от трупа.
  Как я уже сказал, мне тридцать пять лет, хотя, если честно, я в это не верю. В это никто не верит. Но факты...
  Недавно один мой друг сказал мне, что просит свою жену во время близости не снимать лифчик, поскольку он, друг, уже не в состоянии смотреть на ее груди без оного. Это - факт. Другой мой друг рассказал, что раньше, когда он видел где-нибудь на улице красивую девушку, то начинал воображать, как занимается с этой девушкой любовью; теперь же, представляет ее не с собой, а с кем-то другим и ему, моему другому другу, это нравится. Это - тоже факт. Мой третий друг признался, что уже полгода не спал со своей женой, и в ближайшее время не собирается.
  Вот так, парни. У меня тоже стали происходить некоторые изменения. Не скажу какие (стыдно, ей богу), но они есть.
  Заботитесь ли Вы о своем здоровье? Что Вы делаете, чтобы оставаться молодым и всегда быть в форме?
  Вот так вопросы. Да, я всегда хотел победить время, и некоторое время назад, казалось, нашел способ. Простой и безболезненный. Нужно было просто встать утром раньше жены (чем раньше, тем лучше), принять душ, пойти на кухню, самому себе приготовить завтрак попроще и, не спеша, его съесть. Я делал так всю прошлую зиму - эмулировал свое одиночество, которое было для меня синонимом молодости.
  В одних трусах я стоял на кухне и смотрел на темные, с редкими зажженными окнами дома и курил. В голову забредали странные мысли из моей прежней холостой жизни, а, может, чьей-то другой, но тоже одинокой. Будто сигналы, посланные давным-давно неизвестно кем, они бродили по пространству, пока, наконец, не достигали моей головы. И в этот вот момент мне начинало казаться, что я молод и одинок, что у меня ничего не болит, что впереди еще целая жизнь, и проблем у меня, только у кого бы занять денег и с кем бы переспать... Вот ради этого чувства, которое посещало меня в те минуты, и затевалась вся эта чепуха.
  Но потом, когда приходило время облачиться в офисную униформу - свежую белую или голубую рубашку, завязанный "полувиндзором" итальянский галстук, который подарила теща, черный шерстяной в тонкую серую полоску костюм - и посмотреть на себя в зеркало - иллюзия молодости растворялась в плотном человеке с уверенным, нагловатым лицом и чуть увеличенными защечными мешками.
  Теперь мне стыдно за использование таких примитивных методов.
  Что Вам больше всего нравится в Вашей работе?
  Ну, хватит, надоело.
  
  
  2."Несчастный случай"
  
  Так вышло, что перемены в моей личной жизни всегда происходили после выхода нового альбома этой замечательной команды. Эту закономерность я подметил не сразу, минуло несколько настоящих и не очень любовей, пока я, наконец, не понял, в чем дело.
  Такие подробности личной жизни автора, вероятно, могут показаться читателю ненужными и даже лишними, но без них, по мнению того же автора, решительно невозможно провести даже пунктирную (я уже не говорю о жирной) сюжетную линию. И коль скоро автор решил выделить обозначенную линию куда более отчетливо, нежели пунктиром, извольте:
  
  "Троды плудов" 1994г.
  Этот альбом переписал с компакт-диска на кассету один мой приятель, потому как слушать компакты мне тогда было не на чем. На вторую сторону тот же приятель записал какой-то сборник на свой вкус, и это была та неизбежная порция зла, которая всегда сопутствует чему-то действительно хорошему - мне приходилось каждый раз слушать этот ужас после того, как кончалась сторона с "Несчастным случаем" (перематывать кассету было непозволительной роскошью - в плеере быстро садились батарейки). Альбом так сильно меня зацепил, что я прослушал его примерно два с половиной миллиона раз. Ровно столько же раз я выдержал и упомянутый сборник.
  Это было зимой девяносто четвертого, а весной девяносто пятого от меня ушла девушка, с которой я к тому времени был уже четыре года, то есть с момента окончания средней школы. Подобное постоянство в столь раннем возрасте можно объяснить только моим несравнимым ни с чем занудством, и, может быть, ее терпением. Возможно, она все эти годы была рядом, надеясь, что количество, наконец, перейдет в качество, и я в определенный момент стану таким, каким хочет видеть меня она. Но, не вышло...
  Весна в тот год получилась из не особенно морозной, но очень противной зимы, и, вероятно потому, медлила. Ничего примечательного в этом факте, разумеется, нет, бывали на моей памяти зимы и гаже и тоже заканчивались скверными веснами, но та, тысяча девятьсот девяносто пятая от Рождества Христова весна, оказалась такой, какую мне ни до, ни после наблюдать не пришлось. Особенно гадким вышел март. Весь месяц над Москвой висело низкое серое небо, налетали заморозки, сменявшиеся немощными потеплениями, и свистел, свистел отовсюду противный, гнилой московский ветер.
  Собственно, в марте все и случилось. Примерно на восьмое, или где-то близко к этому. Объяснение было коротким. Я вышел из подъезда ее дома на мороз, и мне вдруг показалось, что эта ледяная каша под ногами никогда не растает, и я навсегда останусь, словно не спасенный Гердой Кай, с ледышкой вместо сердца в вечной, в моем случае московской, зиме. От этих мыслей я так закоченел, что пока добрался до дому, чуть было не достиг состояния замороженного во второй серии Звездных войн Харрисона Форда. Разумеется, по дороге я слушал "Троды плудов".
  Потом пришел пыльный апрель. Стало тепло, и я частично оттаял, но внутри остался не растопленный кусочек какой-то дряни, который противно брякал за грудиной до следующей зимы. Даже сейчас, когда слышу "Уголочек неба" или "Снег идет", мне холодно.
  
  "Межсезонье" 1996г.
  Она была старше. Она поманила меня пальчиком, и я, особо не раздумывая, пошел. Она пустила меня в свою постель, а я пустил ее в свое сердце.
  Кассету с "Межсезоньем" подарила мне на день рождения старшая сестра. Ее нельзя винить, она знать не знала, чем это может кончиться. Женщиной, изменившей мою жизнь, стала подруга сестры, которая совершенно случайно оказалась на том моем дне рождения. Скучавшая в то время без партнера (вернее, у нее было целых две опции: один в отъезде, второй - просто временно отвергнут), она не нашла ничего лучшего, чем озаботиться третьей, то есть мной, а не делать мучительный выбор из первых двух.
  И вот что я вам скажу, молодые и красивые: никогда, ни при каких обстоятельствах не поддавайтесь на лесть и уговоры женщин, которые старше. Возраст - это не только морщины, растяжки на жопе и отвислые груди; возраст - это еще и опыт, который у них есть, а у вас - нет.
  Как бы там ни было, на следующий день после того памятного дня рождения мы с ней без особых затей стали любовниками, что и стало выстрелом стартового пистолета для начала нового романа. Сравнение с выстрелом здесь вполне оправдано, поскольку для наших отношений были характерны две вещи: мое постоянное напряжение, и достаточно много секса за одно свидание при довольно больших перерывах между.
  Если коротко, то она делала со мной, что хотела. Часто не являлась на назначенные ей же свидания, а на те, что приходила, всегда опаздывала; постоянно врала (подозреваю, что она вообще не сказала мне ни слова правды за все время нашего знакомства); могла не объявляться неделями, а потом вдруг позвонить в час ночи и вытащить меня куда-нибудь к черту на рога. Я переживал, я страдал, я злился, я чувствовал себя дурачком, Буратино, ракетой на боевом дежурстве, но почему-то продолжал с ней общаться и безумно радовался, когда у нас с ней получалось побыть вместе хотя бы пару часов.
  Раньше, то есть сразу после того, как она меня бросила, я думал, что меня использовали как средство от скуки; теперь я понимаю - ничего подобного. Бороться со скукой было не в традициях этой дамы, она боролась со временем.
  Как я уже сказал, она меня бросила, когда вернулся откуда-то там ее первый, и когда она поняла бесперспективность второго. Я был уязвлен и очень сильно переживал.
  
  "Это любовь" 1997-98г.
  Эта, с любой стороны прекрасная вещь появилась, когда на моем любовном фронте установилось капитальное затишье. Я как раз только что окончил институт, и прежние мои знакомые и знакомицы, вильнув на прощанье хвостами, сгинули в свои собственные жизни, а новыми, взрослыми знакомствами я к тому времени еще не обзавелся. Это было время непонятное и очень, очень счастливое. Эдакий перерыв между большими кусками моей молодой жизни.
  Была зима девяносто восьмого года. Я полгода как работал на одной, как мне тогда казалось, временной работе, учился в заочной аспирантуре и числился на родной кафедре в должности ассистента. Думаю, это был способ наименее болезненного отрыва от сиськи альма-матер, к которой я, сказать по правде, к тому времени очень сильно привык.
  Кассету с альбомом "Это любовь" я купил на Новом Арбате в палатке звукозаписи, неподалеку от магазина "Центр Ювелир". В этой палатке я как-то раз купил себе всего БГ. Замечательное было место.
  После того как я первый раз прослушал кассету, мне захотелось что-то сделать. Глобально. Например, начать таки новый кусок жизни, который без наличия в нем новой любви, сами понимаете, ни какой не кусок, а так. О, как я возжелал совершить виртуальное аутодафе над прошлым, спалить на сырых дровах воспоминания о моих бывших и бесплотные грезы о будущих и без промедления броситься на поиски новой любви!
  "Вот она - волшебная сила искусства, - думал я, пробегая вприпрыжку вестибюль станции "Арбатская", - вот оно, чувство, которого мне так не хватало в последние годы; вот он, выход из метро и из моего настоящего положения".
  Но вскоре выяснилось, что никуда не надо было бежать - моя новая любовь ждала меня в моей альма-матер, рядом с моим рабочим столом, с зачеткой наперевес. "Знаю, знаю - это нехорошо...", неэтично, даже, можно сказать, аморально... но я ничего собой поделать не мог. После того как зачетка, утяжеленная моей подписью, исчезла со сцены, я сделал все, чтобы студентка третьего курса с пышными темными волосами Алена Елец задержалась в моей жизни подольше. И мне это, в конце концов, удалось.
  
  ***
  
  Увидев в витрине музыкальной палатки в подземном переходе у станции метро "Китай-Город" новый альбом "Несчастного случая", я остановился. Правая рука сама собой полезла во внутренний карман пальто за бумажником, а вот ноги почему-то не поспешили преодолеть расстояние (метра полтора - два), отделявшее меня от амбразуры, из которой за мной наблюдало женское лицо непонятной национальности.
  Странное что-то мне тогда подумалось. Вроде того, что диск, несомненно (из любви к искусству), купить бы надо, но стоит ли мне его слушать... вдруг еще чего, не дай бог, случиться. Получалась ситуация, как в том еврейском анекдоте, когда стругать доски нужно, но класть при этом обратной стороной.
  Пока я был занят рассуждениями, между мной и амбразурой возникла спина в коричневой болоньевой куртке, какие носили лет, эдак, пятнадцать назад. На голове у обладателя этого антиквариата была вязаная шапка "петушок", а с правого плеча свисала сильно потертая красно-синяя сумка с надписью "USSR".
  "Ничего себе", - подумал я и сделал шаг в сторону, чтобы разглядеть его лицо, но тот протиснул голову почти в самое окошко, и я не увидел ничего, кроме его малиновой с мороза щеки.
  - Новый альбом "Несчастного случая" есть? - спросил человек в "петушке" (когда я услышал "Несчастный случай" у меня внутри натурально екнуло).
  - Последний остался, - ответила продавщица, - с витрины возьмете?
  Мужик хмыкнул.
  - Не пиво же, конечно возьму. Что стоит?
  - Триста.
  - Чё так дорого-то?
  - Лицензия, - выговорила продавщица обиженно.
  Человек в "петушке" просунул в амбразуру деньги. Женщина быстро их посчитала (две сотенные бумажки и две пятидесятирублевые, все мятые) и дала взамен блестящий серый компакт-диск, с изображенным на нем А. Кортневым в образе ведущего программы "Спортлото". Человек в "петушке" ловко сунул диск в упомянутую сумку и пошел от ларька прочь.
  Все мои сомнения относительно того, надо ли покупать диск, отпали сами собой.
  - А еще есть? - спросил я продавщицу, когда мой взгляд, проводивший спину человека в "петушке", вернулся к амбразуре.
  - Я же сказала: "Последний", - ответила девица с характерной для продавцов интонацией.
  - Может, все-таки поищите, очень надо, - аккуратно поинтересовался я.
  Девушка скривилась.
  - Нету, я сказала.
  После этих ее слов мое желание обладать диском из просто сильного превратилось в непреодолимое. Я понял, что обязательно должен его заполучить, чего бы мне это ни стоило, и, лучше всего, прямо сейчас...
  - ...но что же мне делать? - озвучил я финальную часть своей мысли.
  - Бегите тогда вон за тем, - сказала, видимо, не сводившая с меня глаз, продавщица и мотнула головой в сторону, куда ушел человек в "петушке", - раз вам так надо. Может, продаст.
  И я побежал, сам не знаю, зачем. Бежал тяжелой, неуклюжей трусцой и думал, сколько я ему смогу предложить за диск. Пятьсот? Шестьсот? Добежав до очередных расходящихся в стороны рукавов перехода, я остановился - закололо в боку. Огляделся по сторонам. Народу в переходе было немного, вперед и назад все просматривалось, но "петушка" нигде не было. Теперь шансов найти его было совсем мало - переход на "Китай-городе" длинный и ветвистый, пойти он мог куда угодно. В метро, например.
  Недолго думая, я решил выйти из перехода наугад, в первый попавшийся выход, который оказался на Солянку, к памятнику Кириллу и Мефодию. Подъем по лестнице бегом окончательно сбил дыхание, и к последней ступеньке я чувствовал себя тем спартанцем, бок которого грызла спрятанная под одеждой лисица. Проклиная все на свете, в том числе и "Несчастный случай", я остановился и сделал несколько вдохов и выдохов. Когда боль утихла, а дыхание немного успокоилось, порылся в карманах пальто, нашел сигареты с зажигалкой и закурил. Медленно, по плавной дуге, как нас учили на военной кафедре, обвел я взглядом прилегающую местность сначала в сторону Лубянского проезда, затем в сторону Солянки, но ничего похожего на искомого персонажа не обнаружил.
  Минуты через полторы, когда от моей сигареты осталась примерно треть, которую якобы не рекомендуют докуривать, сзади справа неожиданно появилась чья-то фигура. Я обернулся. На расстоянии вытянутой руки от меня стоял довольно высокий подросток в вязаной шапочке с нацболовской символикой.
  - Закурить не будет? - спросил он таким поганеньким голоском, что меня всего передернуло.
  Я машинально кивнул и полез в карман за сигаретами, попутно изучая просителя, а проситель, похоже, изучал меня. Со стороны мы, должно быть, были похожи на двух псов, которые еще принялись друг на друга гавкать, но вот-вот начнут.
  По мне, так выглядел парень мерзко: плоское скуластое лицо, маленькие, широко расставленные серые глазки, что-то пережевывающий рот с обветренной верхней губой; черная куртка с красной звездой на сердце, безразмерные, непонятно на чем держащиеся черные джинсы, вязаные перчатки без пальцев на руках, под нестриженными ногтями - грязь. Кроме того, поза, в которой он ожидал угощения, несколько настораживала. Левая его рука была протянута вперед, в готовности принять от меня сигарету, а правая (в которой могло быть что угодно) спрятана за спиной.
  "Вот гадость-то, - подумал я, - young generation, hope of Russia ..."
  - А две можно? - спросила надежда России, запуская руку в пачку, и, не дожидаясь ответа, вытащила оттуда две сигареты. Первая сразу отправилась в рот, вторая - в карман куртки. - И, еще это, прикурить...
  Я протянул ему зажигалку. Парень прикурил, (при этом выяснилось, что за спиной он прятал всего лишь початую бутылку пива) затянулся, противно надул щеки и выпустил тонкой струйкой дым. Вернул зажигалку и медленно отдалился от меня метра на два.
  Только тогда я заметил, что он стоит на роликах. "Вот почему ему удалось так внезапно появиться рядом со мной", - подумал я.
  - Ты это, кого-то потерял? - вдруг спросил он.
  - Не понял? - насторожился я.
  Парень опять подкатился.
  - Я смотрю, стоишь тут, шакалишь... подумал, может, потерял кого?
  Изумлению моему не было предела. Оказывается, пока я тут по всем правилам военной науки высматривал человека в "петушке", этот паршивец за мной наблюдал!
  - А... парень тут был..., - стараясь не показать удивления, сказал я, - мужик, скорее, в коричневой куртке...
  Глаза парня удивленно расширились.
  - В дурацкой шапке, с сумкой USSR?
  - Он.
  - Вон туда пошел, - парень показал сигаретой на открытую дверь продуктового магазина.
  - В магазин, что ли? - уточнил я.
  - Не, в кабак. Следующая дверь.
  - Понял, спасибо.
  Я бросил окурок в урну и пошел указанным направлением.
  - Эй, дядя, спасибо в стакан не нальешь, - окликнул меня парень. - Справка платная.
  Я остановился, нехотя достал бумажник и протянул ему червонец.
  - Еще столько же, - сказал вымогатель и, получив свое, покатил прочь, дымя моей сигаретой.
  
  
  3. Кафетерий "Аист"
  С 10.00 до 21.00
  
  Внутри в несколько рядов стояли высокие круглые столы, у которых разномастные мужики в верхней одежде пили пиво из пузатых стеклянных кружек. Свободное от кружек и меховых шапок пространство столов было застелено газетами, на которые мужики потрошили воблу.
  Барной стойки не было, а был прилавок, над которым, словно носовое украшение парусника, нависала грудастая тетка в тугом несвежем халате. Справа к прилавку примыкал давно немытый стеклянный холодильник.
  К тетке то и дело подходили страждущие; та с проворством манипулятора брала у них деньги, ополаскивала пузатую кружку на вмонтированном в прилавок фонтанчике, подставляла ее под латунный кран, сворачивала вправо до упора деревянную ручку, пока кружка наполнялась светло-желтой жидкостью без пены отсчитывала сдачу, и, наконец, ставила недолитую пальца на два кружку на прилавок, после чего все повторялось сначала. Я засек по часам, что от момента подхода очередного мужика и до его отхода с кружкой проходит не более двадцати секунд.
  Заходить внутрь я не стал - местная атмосфера показалась мне сколь ностальгической, столь и враждебной; стоя в дверях, я раз, наверное, в двадцатый прошелся глазами по головам и спинам мужиков, но тщетно - парня в "петушке", похоже, здесь не было.
  - Обманул, сука, - заключил я и собрался уходить.
  - А чего музыка-то кончилась? - вдруг крикнул кто-то из-за дальних столиков.
  Тетка, которая в этот момент обслуживала очередного клиента, ни слова не говоря, шлепнула мокрой ручищей по кассетному магнитофону, стоявшему прямо на прилавке, и тот, затянув пару первых тактов, запел женским голосом с прибалтийским акцентом: "Радоваться жизни с тобой, радоваться вместе с тобой..."
  - Весна двести двенадцать, - сказал, обращаясь явно ко мне, невысокий щекастый мужик у ближнего к входу столика, - аппарат, что надо.
  - Что, простите? - переспросил я.
  - Я говорю: "Весна двести двенадцать", - громко повторил мужик, - ты что, глухой?
  Я посмотрел на магнитофон и прочитал:
  - Весна. Магнитофон кассетный, стереофонический, двести двенадцать цэ четыре... надо же...
  Потом повернулся к собеседнику, чтобы сказать, что этот "гроб" древнее, чем дерьмо мамонта, или что-то в этом роде, но увидел на его столе, рядом с кружкой сложенный вдвое "петушок", и осекся.
  - Чего смотришь? - сказал мужик, - бери пиво и подходи, я место подержу.
   Я, несколько ошалев, пошел к прилавку.
  - Будьте добры, пива..., - обратился я к только что освободившемуся "носовому украшению".
  - Че ж еще-то, - хмыкнула тетка, - одну, две?
  - Одну, пожалуйста.
  - Ишь ты, пожалуйста... девять писят с вас.
  - Сколько?
  - Девять рублей пятьдесят копеек, мужчина.
  Я достал из бумажника червонец (тут я вспомнил вымогателя) и положил на блюдо с отколотым краем.
  - У меня сдачи нет, - бросила тетка, сгребая деньги.
  Через двадцать секунд на прилавке появилась на два пальца недолитая желтым кружка. Я взялся за мокрую ручку и приподнял. Кружка заскользила по ладони, но я вовремя подхватил ее левой рукой за дно.
  - Ты, это, аккуратнее, - сказал мужик, когда я приземлил кружку на стол, - разобьешь - штраф тридцать рэ.
  Я молча кивнул.
  - Толик, - сказал мужик.
  - Валентин, - ответил я.
  Рукопожатие вышло неудачным, Толик сильно сдавил мне пальцы.
  - С прицепом? - спросил он.
  - Чего? - переспросил я, занятый разминанием под столом особенно пострадавших мизинца и безымянного.
  - Не, ну ты, правда, глухой. С прицепом будешь?
  Толик показал из-за пазухи горлышко водочной бутылки.
  - А... с прицепом, - сообразил я. - Я, тут недавно болел... воспаление среднего уха, отит, понимаешь, вот правое ухо и того... но это временно...
  Толик выжидающе смотрел на меня, держа бутылку наготове.
  - Давай, - сказал я и для верности махнул рукой.
  - Только, чур, по два "булька" на кружку, а то у меня всего полбутылки, - деловито сообщил Толик и принялся разливать.
  После того, как рвотный позыв после первого большого глотка "ерша" отступил, мне стало абсолютно все равно, что происходит вокруг. Мне стало хорошо. Уже не помню, когда мне в последний раз вот так молниеносно давало по мозгам.
  Потом мы еще три или четыре раза ходили к прилавку за пивом, потом кафетерий закрылся, и мы пошли немного проветриться, но где мы проветривались, и что при этом пили, я, увы, не помню. Воспоминания закончились на том моменте, когда уже на улице, где-то в районе Покровки, Толя сказал:
  - Поехали, Валя, за орехами...
  
  Окончательно в себя я пришел только в кино. Мы сидели близко к экрану, ряду на третьем, четвертом, в самой середине. Людей в зале было мало, в общей сложности человек, наверное, десять. На нашем ряду кроме нас с Толиком вообще никого не было.
  Толик сидел (скорее, полулежал) слева от меня и с интересом взирал в экран, на котором сквозь черно-белый дождь одна за другой проносились старые спортивные тачки. Какое-то время я не мог сообразить, что это за фильм, но довольно скоро узнал в одном из гонщиков Тринтиньяна.
  "Un Homme et une Femme ", - подумал я и, приняв примерно такое же положение, что и Толик, отдался просмотру.
  То, что мы находимся в "Иллюзионе", я понял сразу, как только идентифицировал фильм - ни в каком другом кинотеатре Москвы такое старье просто не стали бы крутить. Оставался, правда, крохотный шанс, что нас занесло на какой-нибудь тематический сеанс в Киноцентр на Красной Пресне, но обшарпанные стулья и отвратительное качество копии не оставили никаких сомнений: в этом смысле с "Иллюзионом" в новые времена мало кто мог соперничать.
  Полтора часа фильма пролетели незаметно. Сказать по правде, я ни разу не смотрел этот фильм до конца и всеобщих восторгов по его поводу не разделял, но когда экран погас, и в зале зажегся свет, мне совершенно искренне захотелось крикнуть: "Браво!", а затем долго аплодировать стоя.
  "Вот она, волшебная сила искусства", - подумал я, но ни того, ни другого делать не стал.
  От кинотеатра мы с Толиком направились пешком к метро "Таганская". Шли медленно. Хмель прошел, не оставив от себя обычной в таких случаях памяти, чему я был искренне рад. Толик молчал, у него был подавленный вид. Я пытался быть тактичным и потому тоже молчал. Ведь мало ли, от чего человеку может стать грустно. Тем более, мужчине. Возможно, у Толи с этим фильмом связаны определенные воспоминания, или...
  - Тебе, вообще, куда? - неожиданно нарушил молчание Толик.
  - Вообще, в Беляево, - ответил я, - а тебе?
  - На Ярославский вокзал.
  - А куда дальше?
  - Остановка "Сорок седьмой километр". Город Котлогорск.
  Услышав знакомое название, я обрадовался.
  - Вот это да! А я там до двадцати семи лет жил, на "Военке", рядом с овощным магазином...
  - Мне на последнюю электричку бежать надо, - перебил меня Толик, - двадцать три, пятьдесят семь. Ты быстрее ходить можешь?
  После его слов я, должно быть, первый раз за вечер посмотрел на часы и с огромным удивлением обнаружил, что уже половина двенадцатого. Мысленно оценив, сколько нам добираться до "Таганской", прибавил шагу. Толя (он был существенно ниже меня) засеменил рядом.
  
  - Тебя дома-то не ждут, что ли? - спросил Толя, когда мы стояли в центре абсолютно пустого вестибюля станции "Таганская - кольцевая".
  - Да не особенно, - ответил я и почувствовал в груди тяжесть от сказанного вранья, словно эти мои слова весили, как швейная машинка "Зингер" - дома меня, несомненно, ждали.
  - Тогда на, держи. - Толик протянул мне пластиковую коробку, с которой на меня смотрел черно-белый А. Кортнев.
  Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но от неожиданности не смог произнести ничего кроме:
  - Большое тебе, Толя, спасибо.
  Толя посмотрел на меня с недоверием.
  - Если не уверен, не бери.
  На секунду я задумался: "Почему это он так интересовался, ждут ли меня дома? Может, я проболтался ему про "Несчастный случай" по пьяни и добросовестно забыл об этом? Или это все просто дурацкое совпадение?"
  В любом случае, диск был у меня в руках, оставалось только принять окончательное решение. Мне вспомнились мои метания "купить - не купить" у палатки на "Китай-городе"; мысленно пометавшись еще чуть-чуть, я все же убрал диск в карман пальто. Толя еле заметно улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ.
  С правой стороны вестибюля послышался нарастающий гул.
  - Это мой, - покрутив головой, сказал Толик, - проводишь?
  Я кивнул, и мы пошли к платформе, куда приближался пока еще невидимый поезд.
  Прощание вышло смазанным. Толя, как тогда в "Аисте", крепко сдавил мне руку и, ни слова не говоря, зашел в вагон.
  - Откуда ты узнал, что он мне нужен? - сказал я ему в спину.
  Не оборачиваясь, Толя как-то неопределенно повел в воздухе рукой. Грохнули двери, и поезд медленно тронулся.
  
  
  4. Решено, решено, покупаю себе кимоно
  
  После того как шуршание пластикового пакета над ухом выдавило меня из какого-то мрачного урбанистического сна, я, с трудом разлепив глаза, увидел сначала будильник (8.32, 24-е, суббота), затем одевающуюся Алену и невольно скорчил на своем мятом лице вопросительное выражение.
  "А тебе не пофигу?" - читалось в Алениных карих глазах, когда она, на секунду замерев, застегивала фиолетовый в желтых бабочках лифчик. "Обиделась за вчерашнее", - подумал я и отвернулся к стене.
  Сон не вернулся. Я проворочался еще минут двадцать, после уверенного хлопка входной двери, затем встал и побрел на кухню.
  В холодильнике обнаружился непочатый пакет кефира и двухдневной давности суп, разогревать который мне было лень. Я вскрыл пакет и, периодически прихлебывая из картонного носика, уставился в окно, на пустую и заваленную снегом улицу Коштоянца, по которой лениво плелся, чуть заваливающийся на левый бок, "Икарус". Когда "Икарус" исчез из моего поля зрения, я стал наблюдать за одиноким желтожилетником, вяло развозившим лопатой по тротуару серый комкастый снег.
  Настроение мое было паршивым. Даже четкое понимание того, что сегодня только суббота, а завтра еще целое воскресенье, его не поднимало. И дело было не в похмелье, а в той проклятой безысходности, которая одолевает, когда вот так вот смотришь на пасмурный зимний пейзаж и понимаешь, что еще одни выходные проведешь дома, у ящика, или же в компании бутылки и одного (или двух, без разницы) стаканов. Мне стало до того грустно, что я отвернулся от окна и попытался представить, будто сейчас лето, или, в крайнем случае, весна... но ничего не вышло - тусклый, какой только бывает зимой, свет из окна махом смял мою еще не успевшую как следует сформироваться фантазию. Я опять подошел к окну и подумал, что в зимнее время выходные вообще можно было бы отменить по той причине, что их просто нечем занять. Зато потом можно было бы гулять все лето, ну или хотя бы месяца два. Я налил остатки кефира в стакан и вернулся в комнату.
  Диск "Несчастного случая" лежал на моем компьютерном столе поверх других, сваленных в неустойчивую кучу. Я осторожно взял его и покрутил в руках. Лысый, черно-белый, с чуть приоткрытым ртом Кортнев, теперь нравился мне еще больше, чем когда я увидел диск в витрине музыкальной палатки. В таком виде он действительно был похож на ведущего программы "Спортлото" образца какого-нибудь восемьдесят второго года; несколько смущал лишь сжатый в его правой руке микрофон - не припомню, чтобы у ведущих "Спортлото" были микрофоны. Я достал из коробки блестящий диск и поставил его в проигрыватель.
  Альбом мне скорее понравился, чем нет. Были там очень хорошие вещи, и я прослушал их раза по два - по три, но были и откровенно слабые, слушать которые второй раз не хотелось. А вот чего мне захотелось, так это выйти на воздух. Я и сам не заметил, как случилось это чудо - дурное настроение неизвестно куда-то улетучилось, и почувствовал я себя невероятно бодрым и молодым. Я подмигнул Алексею Анатольевичу, и прицелился в него указательным пальцем, как это делают в американских фильмах, когда хотят показать тому, в кого целятся, свое расположение.
  И все-таки для того, чтобы выйти, мне был нужен весомый повод, поскольку выкатываться на улицу в пасмурный февральский день без особой на то причины, представлялось мне нелогичным; непоследовательным, неестественным казалось это мне.
  В поисках повода, я стал прыгать по квартире, то на правой ноге, то на левой, и напевать:
  - Наверно вы хотите со мною танцевать... у-уап, шуба-дуба, у-уап шуба-дуба...
  Доскакав таким макаром до ванной, я залез под душ...
  -...давайте потанцуем, но, чур, не забывать... у-уап, шуба-дуба, у-уап шуба-дуба...
  ...выпрыгнул из душа и голый, втянув живот, пробежал мимо зеркала на кухню...
  -...что к этому моменту во мне уже внутри...
  И тут я ощутил самый настоящий мальчишеский голод. Да такой сильный и такой настоящий, что у меня подвело живот и закружилась голова. Я кое-как вытерся, слегка посушил волосы жениным феном и полез в одежный шкаф. Не знаю зачем, но оделся я, как на работу - в костюм и пальто. Даже побрился перед выходом. Только галстук не стал завязывать.
  Повод был найден, и я побежал за продуктами, в смысле, пошел пешком, чего не делал уже довольно давно. Обычно я каким-нибудь свободным вечером заезжал в какой-нибудь огромный торговый центр за кольцевой автодорогой, и заполнял багажник фирменными пакетами со жратвой и еще чем-нибудь, на что, поддавшись очередной маркетинговой уловке, падал мой глаз.
  Теперь же я и ключей от машины не стал брать, чтобы не вводить себя в искус сеть за руль. Решено пешком - значит, пешком. Вниз я спустился по лестнице, а не на лифте, привычно поздоровался с консьержем, заплатил ему за что-то там сто рублей, осмотрел оставленные на обмен жителями моего подъезда книги и видеокассеты и пошел через двор, мимо заваленной снегом собственной машины по направлению в местный пантеон греко-римских богов, на улицу Санникова, где на небольшом друг от друга удалении расположились продовольственные магазины "Гермес", "Геркулес", прачечная "Диана" и автосалон "Меркурий".
  Я купил все, что мне было нужно и даже больше, в "Геркулесе". Заняло это у меня, должно быть, минут двадцать - двадцать пять. С оттягивающими руки рыжими пакетами вышел я на невероятно свежий после магазина воздух, еще раз оглядел "пантеон" и замер.
  К тому, что окружающий меня городской ландшафт перманентно меняется, я, как и все остальные москвичи, уже давно привык и больших глаз на это не делал. Стоит не появляться где-нибудь хотя бы месяца два - три, как все там сорок раз успеет измениться, и останется только говорить: "Посмотрите направо, здесь в прошлом веке был книжный магазин..."
  Именно так и случилось: "пантеон" лишился одного из своих богов, а именно Гермеса, вместо которого, если судить по вывеске, был:
  "Секонд - хэнд.
  Проверенная одежда из Европы и Америки"
  
  Но замер я не потому, что меня так расстроила безвременная кончина "Гермеса" - ничуть не бывало - удивила и несколько шокировала сама возможность существования "секонд-хэнда" в Москве 2009-го года. Честно говоря, я думал, что все они, эти магазины, вымерли на научной основе еще в жутковатые девяностые, как, скажем, пятидюймовые дискеты и дисководы к ним.
  "Ведь это все равно, как если бы где-нибудь, например, в Третьяковском проезде увидеть работающий автомат газированной воды", - подумал я и решил зайти внутрь и проверить, не померещилось ли, действительно ли это магазин "секонд-хэнд" (может, последний в Москве). И зашел.
  До этого в "секонд-хэнде" я был всего раз в жизни, году в девяносто первом - девяносто втором, когда у меня не было денег, а в других, обычных, магазинах не было одежды. Помню, я купил там стильное, как мне тогда показалось, и почти новое черное пальто с дыркой на рукаве. Дыру мать зашила в тот же вечер, и потом я все свои студенческие годы проходил в этом ужасном, длиннополом, с рукавами "реглан", черном кошмаре (естественно, ни одна живая душа, кроме меня, матери, продавщицы и нескольких свидетелей - покупателей, не знала, где я его прикупил).
  Интерьер магазина "Проверенной одежды из Европы и Америки" разочаровал меня совершенно. Не было ни расползающихся по швам картонных коробок с продававшимися на вес мятыми шмотками внутри, ни озабоченного народа, который в этих коробках рылся, а были, наоборот, ряды вешалок с куртками, плащами, платьями и пальто; зеркала и примерочные кабинки, а со стен смотрели одетые от кутюр костлявые красотки. Короче говоря, ни дать, ни взять - обычный магазин одежды, но: стоило только подойти ближе, и становилось видно, что любая вещь имеет какой-нибудь дефект - маленький или не очень. И чем дальше я углублялся в зал, тем больше мне бросались в глаза затертые до блеска рукава пиджаков, аккуратно заштопанные, видимо прожженные сигаретами, дырочки на платьях, оттянутые карманы кожаных курток...
  Не спеша я сделал по магазину круг и вернулся обратно ко входу.
  - Что вы, вся одежда очень хорошего качества, - пела в телефонную трубку южная дама на кассе, - да потому что это европейцы, как вы не понимаете! Они же не носят одну и ту же вещь всю жизнь, как мы. Чуть-чуть поносят и привет. А выбрасывать жалко, вот и продают... и американцы такие же... конечно приезжайте... да, до восьми, без перерыва...
  Дама положила трубку и, не глядя в мою сторону, произнесла:
  - На вас ничего нет, мужчина, не ищите...
  - Простите?
  - Были вчера на вас куртки, но все расхватали.
  - Да я, собственно...
  Дама повернулась ко мне вместе со стулом (тот при этом жалобно скрипнул) и смерила долгим взглядом своих больших грязно-синих глаз.
  "Линзы, - подумал я, - синие линзы, а глаза, небось, карие, потому и такой мерзкий цвет".
  - А что вы вообще здесь забыли, мужчина? - спросила она после паузы. - Что-то не похоже, чтобы вы одевались в "секонд-хенде".
  - Да, вы правы, одеваюсь я в... в другом месте, - ответил я, отчего-то смутившись.
  Глаза дамы сузились в две грязно-синие щелочки.
  - Поглумиться зашли?
  - Не понял...
  - Все вы прекрасно поняли.
  Дама отвернулась и стала сосредоточенно копаться у себя в сумочке - видимо я уже перестал для нее существовать и как потенциальный покупатель и как человек вообще. Мне же от ее слов стало обидно, как если бы меня уличили в каком-то непотребстве, которого я и не думал даже совершать; или оттоптали только что почищенные ботинки; или пиджак уделали белыми кляксами... Надо было в этот момент плюнуть на даму и уйти оттуда к чертой матери, но я зачем-то пустился в объяснения.
  - А чем я вам, женина, собственно, не угодил? - спросил я, медленно надвигаясь на кассу. - Я что-то не заметил при входе табличку "Только для бомжей".
  - Табличка есть, - лениво ответила дама, - большая такая, над дверью висит.
  - Вы имеете в виду вывеску?
  - А-ха.
  - Хорошо. Я не собираюсь у вас ничего покупать, что с того? Я зашел, потому что... просто... я давно не был в таких магазинах и...
  - Ностальгия замучила?
  Дама раскрыла что-то вроде пудреницы. Презрение ее ко мне было столь высоко, что она начала чем-то протирать свою физиономию в моем присутствии.
  - Мне что-то непонятен ваш тон, женщина, - сказал я, стараясь поизносить слова как можно спокойнее, прекрасно понимая, что с каждым сказанным словом мне это удается все меньше. - В чем, собственно, дело?
  Дама с резким щелчком захлопнула пудреницу (я вздрогнул) и бросила ее в сумочку.
  - Дело в том, мужчина, что здесь не музей и не выставочный зал. Здесь магазин, а типы, вроде вас, которые ничего не покупают, а только прикалываются, своими визитами распугивают покупателей.
  - Я не прикалывался, я просто смотрел, - сказал я.
  - Любите смотреть на ношеные вещи? - дама оживилась. - Вы - фетишист?
  - Я не...
  - Неужели вуайерист?
  - А если я скажу, что хочу поговорить с хозяином? - сказал я, зверея.
  - А если я скажу, что хозяин - я?
  Тяжелыми шагами я подошел к кассе. Вид у меня был, должно быть, воинственный, поскольку дама отъехала на своем стуле чуть назад, но, судя по всему, присутствия духа не потеряла. В каждой выпуклости жирной, рыхловатой ее физиономии читалось: "Видала я тебя в гробу в белых тапках".
  - Тогда вам придется извиниться, - произнес я медленно.
  Дама высоко вскинула брови.
  - Это за что это?
  - За ваше хамское поведение...
  - Купите здесь что-нибудь, тогда извинюсь.
  Тут ярость моя меня покинула, и стало мне кристально ясно, что зря я ввязался в этот дурацкий спектакль. Ведь коню же было понятно с самого начала, что ничего хорошего из этого всего не выйдет. Как никогда не выходило у меня в подобных случаях, ни в магазинах, ни в общественном транспорте, ни в государственных учреждениях, этих оплотах мизантропии и невероятного, беспредельного нашего хамства...
  - Ладно, - сказал я устало, но твердо, - я возьму... вот... вот это кимоно, - и показал на белый балахон, украшенный, как мне показалось, черными сердечками, - сколько оно стоит?
  - Сто.
  - Сто чего?
  - Рублей, мужчина! Что, забыли, где находитесь?
  Я бросил сторублевую бумажку в тарелку для денег и вопросительно посмотрел на оппонентку.
  - Вот только не надо деньгами швыряться, - сказала она, - они мне слишком тяжело достаются.
  Затем убрала деньги в кассу и пробила чек, который тут же отправила в мусорное ведро.
  - Товар обмену и возврату не подлежит. Пакет нужен?
  - Я жду, - устало сказал я.
  Дама обнажила золотую - от клыка до клыка - улыбку.
  - Извините.
  Когда я, громко хлопнув железной дверью, вышел из магазина на улицу, то хотел выкинуть только что купленную "вещь" в ближайшую урну, но урны по дороге не оказалось, и я прошагал почти полпути до дома, сжимая белую скользкую тряпку. Одному богу известно, на кого в тот миг я был похож - с бешеным лицом и белой тряпкой в руке. Только перед самым подъездом, ловя на себе косые взгляды, я догадался запихать приобретение в пакет.
  Остаток субботы и все воскресенье я провел у ящика.
  
  
  5. Midnight Niggers Club
  
  Так у нас на работе называется ежемесячное ночное бдение по понедельникам в малом конференц-зале. Так повелось, что туда направляют по одному человеку от подразделения, поэтому каждый сотрудник, особенно если тот не вышел должностью, рано или поздно попадает в компанию таких же, как и он счастливчиков. Такова расплата за то, что земля круглая, а не плоская, что, кстати, здорово бы упростило нашу жизнь.
  Не поняли? Сейчас объясню. В Союзе Советских Социалистических Штатов Америки, как у нас принято называть Штаты (мы все искренне верим в то, что Штаты в конце концов постигнет участь СССР), а конкретно в городе-герое Бостоне, разница с Москвой восемь часов, из чего следует, что для организации онлайновой видеоконференции с нашими американскими хозяевами, нужно чтобы кто-нибудь из нас не поспал ночь. Угадайте, кто именно? Правильно - мы (это не потому, что американцы не считают нас за людей, просто, как мне кажется, они не подозревают ни о какой разнице во времени).
  Когда я в первый раз пришел на работу не как обычно к девяти утра, а к девяти вечера, сидящие в конференц-зале мужики встали и дружно крикнули: "Welcome to the Midnight Niggers Club! ", что было вроде посвящения. Потом я сам ни раз и не два говорил это новеньким, но в этот понедельник слова эти буквально застряли у меня в горле, когда во все тот же конференц-зал зашла стройная молодая женщина с прической "Джеки ". Я успел только сказать "Welcome to..." и замолк, до того она была красива.
  - Thanks, - сказала девушка и протянула руку, - Hi! I"m Jenny.
  Я вскочил и подержался за маленькую ладошку.
  - Это... I"m Valentine. Hi!
  Девушка хмыкнула.
  - Я думала, ты американец. Мне сказали, что они тут будут.
  - В каком-то смысле, они действительно здесь будут, только вон там, - я показал на большой, пока еще синий экран, натянутый на стене, - скоро пожалуют. Женя, я правильно понял?
  - Правильно. А ты, значит, Валя? - я кивнул, и не без удовольствия для меня, мы снова пожали друг другу руки.
  Девушка села на стул рядом с моим, положила перед собой папку. Я тоже сел.
  - Слушай, Валь, - спросила она тихо, но так, будто в следующую среду исполнится ровно сто лет нашему с ней знакомству, - мне толком не объяснили, что мне тут вообще делать?
  - Скорее всего, ничего. - Ответил я с некоторым апломбом, за что мысленно стукнул себя по лбу. - Мы тут для мебели. Такой порядок: от каждого департамента нужен один сотрудник. Я вот от автоматизации, ты, видимо, от финансового (Женя дважды утвердительно хлопнула глазами), Олег Рыбин, - я показал на плотного парня в очках, - от комплектации, Сергей Панченко, - я качнул головой в сторону высокого седого мужчины в самом углу комнаты, - от юридического... но докладываться все равно будет Юра Котельников, потому что он тут единственный, кто по-англицки шпрехает, а все остальные, в том числе и мы с тобой (от "мы с тобой" мне стало странно тепло), будут три часа сидеть и делать умные лица. Так что наша основная задача, Жень - не заснуть.
  Женя потерла пальцами виски.
  - Господи, куда я попала...
  - Welcome to the Midnight Niggers Club! - громко сказал подошедший сзади Леша Мацкевич, который, как потом оказалось, поругался с женой и решил не ночевать дома.
  Пока шла видеоконференция, и похожий на Колина Пауэлла человек на экране сначала внимательно слушал Юрин скрипучий голос, потом задавал ему какие-то дурацкие вопросы, потом снова внимательно слушал Юру, и так далее, я не сводил глаз с отражения в выключенном мониторе лица моей новой знакомой.
  Она мне понравилась, как бы это сказать, всецело. То есть, целиком, от прически до туфель. Как-то все в ней совпало с тем, что я люблю в женщинах, что мне стало даже немного страшно, не является ли это обманом зрения, свойственным по уши влюбленным мальчикам в период полового созревания.
  Женя стоически перенесла первое в ее жизни заседание клуба. За все четыре часа прямого эфира она только единожды оторвалась от экрана и обратилась ко мне с вопросом:
  - А почему все называют его скрипучим головастиком? - и показала взглядом на Юру Котельникова.
  - Ну, во-первых, - прошептал я, - у него большая голова... а во-вторых, он... скрипит.
  Женя прыснула в вовремя подставленный кулачок и пихнула меня под столом ногой.
  - Дурак ты, Валька!
  Я чуть не лопнул от радости с такого панибратства.
  Когда конференция закончилась, и все пошли пить кофе в переговорную, я чуть замешкался в дверях, и к Жене тут же приклеился один из молодых "упырей", то есть сотрудник УПР - управления проектных работ. На меня это подействовало, как хороший щелчок по носу. Я замер с чашкой кофе в одной руке и печеньем в другой, а затем спиной вперед отошел к рюмкообразному аквариуму, в котором жила единственная рыба - усатый сом Макар - и стал наблюдать. Безусловно, то была поза, и не более. Мне бы, наверное, стоило втиснуться между Женей и "упырем", или просто стоять рядом, изображая вооруженный нейтралитет, или еще чего-нибудь выкинуть, но не безвольно прятаться за аквариумом...
  - Хочешь, я его отвлеку? - услышал я сзади.
  От неожиданности я чуть не выронил чашку. Позади меня, оказывается, тоже с чашкой и печеньем стоял Мацкевич и так же, как и я, наблюдал за развитием событий в другом конце переговорной.
  - Идиот, ты меня напугал, - я топнул на него ногой.
  - Тише, ты! - Мацкевич приложил печенье к губам. - Все просто - я беру на себя "упыря", а ты уводишь девушку.
  Такое развитие сюжета застало меня врасплох.
  - Но куда? - поинтересовался я. Довольно беспомощно, как мне самому показалось.
  - Ко мне в кабинет, или нет, лучше курить на улицу...
  - Она, что, курит?
  - Курит, не курит, какая разница! Главное, ее отсюда выманить. Приготовься, соберись, придумай фразу...
  Я закрыл глаза, задержал дыхание, представил, как все это будет, и...
  - Готов? - Мацкевич смотрел на меня так, как перед боем на боксеров смотрят их тренеры (на миг я даже ощутил на руках тяжесть перчаток).
  - Готов, - сказал я и сделал пару вдохов - выдохов носом.
  Мацкевич действительно поставил "упырю" заслон, аккуратно оттеснил к стене и отвлек разговором. Тот, правда, поначалу делал робкие попытки заглянуть через его плечо: что там делает "его" дама, но потом перестал. Я же подошел к Жене и предложил пойти покурить. Она в ответ улыбнулась, как будто знала, что так и произойдет, и молча пошла к лифтам, а я козлоногим фавном поскакал следом.
  В квадратной кабине, рассчитанной на восемь человек, мы были одни - Женя в одном углу, я в противоположном. На меня опять напали боксерские ассоциации, но я, помотав головой, от них быстро избавился. И пока семисегментный индикатор над зеркальными дверьми в обратном порядке отсчитывал этажи, я смотрел на Женины туфли, потому что смотреть на то, что выше, я не мог.
  Туфли меня озадачили. Они меня удивили, и я даже не сразу понял, чем именно. Только проехав этажей семь, а может и все восемь, я, наконец, понял, в чем дело: таких туфель у нас никто не носил. Будто в пику нашим теткам, которые все, как одна, ходили в гипертрофированно длинноносых, всех цветов радуги и даже иногда в цветочек, "кораблях" на шпильках, на Жене были маленькие с круглым носочком, бархатные черные "лодочки" на чуть толстоватом, я бы сказал, каблуке. Когда мы вышли из лифта в холл, я заметил, что при ходьбе они издают благородный глуховатый стук, а не это жуткое штиблетное цоканье, по которому за версту слышно нашу "кавалерию"... Нет, наши люди таких туфель не носят, это точно. Я знаю, о чем говорю. Насмотрелся, знаете ли, в лифтах. Да чего там, сам за последний год купил целую эскадру таких вот "крейсеров" жене...
  Охранник из ночной смены, который был за гардеробщика, сначала подал мне мое пальто, а затем Женину шубку. Я помог Жене одеться, а следом, видимо от избытка чувств, пожал охраннику руку. Когда Женя переобувала туфли на сапоги, я тактично отвернулся к окну и увидел в свете фонарей самый настоящий дождь. Мелкий и косой, какой бывает поздней осенью.
  - Признавайся, твоя работа? - спросила Женя.
  Я не понял, о чем она, но ответил утвердительно.
  Мы вышли под навес у парадного входа. Дождь теперь стал вертикальный и, как мне показалось, усилился. Я достал пачку "Sobranie" и предложил Жене, но она отказалась. У нее были свои - советские сигареты "Космос" в фиолетовой пачке.
  - Ты где такие достала? - удивился я.
  - Места знать надо, - ответила Женя, но развивать тему не стала.
  Интима не получалось - то и дело к нам подходили мои коллеги, знакомились с Женей, сокрушались по поводу дождя и бездарно проведенной ночи и, наспех перекурив, убегали обратно в здание. Появился и Мацкевич в черном пальто и зажженной сигаретой в зубах. Я его представил. Женя пробежала по нему быстрым взглядом и удостоила лишь кивка головы. Надо ли говорить, что наш с ней, ни шатко, ни валко развивавшийся диалог, с момента его появления и вовсе увял. Но самое страшное ждало меня впереди: когда моя вторая сигарета была уже на излете, я заметил приближающегося к нам мягкой походкой одного из двух местных секс символов, тупого, как болт, красавчика нашего Сашеньку Романова. Проблема заключалась в том, что этот гад обладал удивительной способностью приковывать к себе женское внимание, благодаря эффектной внешности, в первую очередь, и хорошо подвешенному языку, во вторую. Так что его компания не сулила мне сейчас ничего хорошего.
  - Недоброе всем утро, - заявил Сашенька.
  - Недоброе, недоброе, - отозвался я, - иди в здание, Сашенька, простудишься.
  Но Сашенька не спешил уходить, его целью было познакомиться с Женей - это было понятно по слащавой улыбке и козлиному блеску в глазах.
  - Мы не знакомы, - замурлыкал он, устремляя влажный взгляд на Женю, - разрешите представиться, Александр Романов.
  - Евгения Виндзор, - ответила Женя и затянулась.
  - Валентин Валуа, - тут же подхватил я.
  - В общем, Рюриковичи мы, - подытожил Мацкевич.
  Как я уже говорил, Сашенька наш был сколь же красив, столь и туп, поэтому нашей шутки не понял и несколько напрягся. Я заметил, что при этом весь его шарм куда-то испарился.
  - Какой еще Валуа, - неуверенно проговорил он, - ты же, вроде, Силантьев...
  - Это я по отцу Силантьев, а по матери Валуа, - ответил я, краем глаза видя, как Женя уже начинает давиться со смеху.
  - А мы, вот, Рюриковичи, - повторил Мацкевич и развел руками.
  Понимая, что над ним издеваются, Романов решил отвалить.
  - Ладно, клоуны, адиос, - с кривой улыбочкой бросил он нам и, обращаясь к Жене, пропел: - до встречи, Евгения.
  - Прощайте, Сашенька, - добродушно сказала она, - прощайте.
  Через секунду Сашенька исчез в здании, а мы с Мацкевичем с довольными рожами победителей смотрели на Женю в ожидании какой-нибудь ее реакции на произошедшее, но она почему-то медлила.
  - Многие девушки весьма падки на красивые, но абсолютно ненужные вещи, - наконец довольно серьезно и чуть более протяжно, чем следовало бы, сказала она, - но я, пожалуй, отношусь к меньшинству.
  Ее заявление привело нас (по крайней мере, меня) в небольшой ступор, из которого я был выведен заявлением Мацкевича, о том, что:
  - Все красивые молодые люди имеют разные по тяжести гомосексуальные наклонности, поскольку эти несчастные (он сделал ударение на слове "несчастные") вынуждены с детства смотреться на себя в зеркало и привыкать самим себе нравиться, то есть, приучать себя к мужской красоте, что создает благодатную почву для развития в них гомосексуального склада ума. Все же остальные, то есть некрасивые молодые люди, относящиеся к своему отражению равнодушно и даже с некоторым отвращением, вполне предсказуемо выбирают впоследствии красоту женскую и, таким образом, спасают наш вид от вымирания.
  Понятное дело, Мацкевич некрасив. У него выразительное, запоминающееся лицо, но красоты там никакой нет, и, подозреваю, никогда не было. По мне, так он даже несколько уродлив, и тем более было странно наблюдать ореол мужественности, образовавшийся вокруг него после сказанного, который, однако, просуществовал очень непродолжительное время и исчез. Видимо, с широких покатых плеч рядового спасителя человечества его сдул сырой московский ветер.
  Я одобрительно замычал, хоть мне это и не свойственно, а Женя несколько раз хлопнула в ладоши. Звук рассеялся ее мохнатыми перчатками и получился глухим и отчего-то навел меня на мысли о том, что она вообще не может создавать резкие, режущие ухо звуки. Визг, например.
  Мацкевич, отправив свой окурок по настильной траектории в урну, откланялся.
  - Что один, что другой, порисовались и исчезли. Как это похоже на современных мужчин! - сказала Женя.
  Я, тоже, кстати, современный мужчина, молча кивнул.
  После этого мы долго молчали. Было не слишком холодно, но, не знаю из кого сделанная, Женина шубка не спасала - моя спутница положительно мерзла. Мне же, напротив, было жарко и хотелось расстегнуть пальто, а лучше вообще его снять и стоять так вот, в одном костюмчике, пока холод не залезет под рубашку и не заколючит самое дорогое.
  Я предложил Жене вернуться, когда заметил, что ее колотит мелкий бес. Но ей захотелось где-нибудь посидеть и выпить кофе.
  - Не б-бурду растворимую, а настоящего к-кофе, - сквозь стук собственных зубов выговорила она.
  Было уже около четырех часов, а в такое время это можно было сделать только в "Чайной таун" - круглосуточном кафе на углу проспекта Вернадского и улицы Удальцова, о чем я тут же доложил Жене.
  - Да хоть к ч-черту на р-рога, - сказала она, - только скорее.
  Я забежал в здание, нашел охранника-гардеробщика, выпросил у него зонт, и также бегом вернулся обратно. Я почему-то очень боялся, что выбегу и не застану Женю у входа, но она стояла там, где я оставил ее минуту или две назад. Радость моя была велика, а стыд, того, что все видят мою довольную физиономию, еще больше. Я закрыл, разъехавшийся в улыбке рот ладонью и сделал вид, что кашляю.
  А Женя, определенно, меня ждала. Она стояла не просто так, глядя в темноту, на дождь, думая о своем, она смотрела на меня и на ее губах тоже была улыбка, только она не думала ее скрывать. Она была мне рада, и это все видели. Когда я подошел, Женя ловко, по-борцовски, ухватила меня под левую руку так, что я на секунду подумал, не собирается ли она мне ее выкрутить.
  - Ну что, поехали за орехами! - весело сказала она.
  - Э-э-э, что? - удивился я.
  - Я говорю, пошли быстрей, - ответила Женя, и мы пошли.
  
  
  6. Ирландский кофе
  
  Раскрытый зонт оказался для двоих преступно мал. Кое-как сгруппировавшись под черной кляксой, мы шлепали в "Чайную таун" напрямик, через стоянку.
  - Должно быть, этот зонт модели "эгоист", - заметила Женя.
  - Это, смотря с какой стороны посмотреть, - ответил я, чувствуя, как тяжелеет от воды правый рукав пальто.
  Несмотря на ранний час, в кафе было уже приличное количество посетителей: трое упитанных милиционеров с короткими автоматами, пять или шесть, судя по припаркованным у входа желтым "Волгам", таксистов, и несколько ярко одетых дам без спутников. Были там и двое наших, с которыми я перекинулся ничего не значащими подмигиваниями.
  Сели у окна. Тут же подскочил не по времени свежий официант Борис, высокий и лысый. Женя заказала себе "Американо" и пончик, а мне вдруг захотелось пива, хотя пять минут назад я о нем и не думал, и я попросил "Францисканера", но его не оказалось, и мне пришлось взять какое-то местное, разливное. Женя удивленно подняла на меня брови. Видимо, ей было не очень понятно, как можно пить пиво в четыре утра. Я виновато улыбнулся.
  Заказ принесли быстро. Я сделал большой глоток, но ожидаемой радости он не принес. Глотнул еще - эффекта по-прежнему не было. Что-то было не так.
  "Дело не в пиве, - подумал я, - просто пиво не очень подходит к погоде, времени года и суток..."
  - Хочется лета? - прервала мою мысль Женя.
  Я кивнул.
  - Я тоже очень люблю лето. - Сказала она. - В смысле, лето вообще, но я ненавижу лето московское, короткое и дождливое. Уж лучше бы его вообще не было, а была бы все время зима, снег и мороз. Потому что лето должно быть всегда, круглый год, только тогда оно имеет какой-то смысл.
  Я посмотрел на нее с удивлением.
  - Забудь, - Женя неопределенно махнула рукой, - возьми лучше ирландского кофе. Думаю, он лучше всего подойдет к дождю.
  Я отодвинул бокал с пивом и сделал так, как сказала Женя - заказал ирландского кофе, то есть обычный кофе, в который добавили виски, сахар и сливки и подали в высоком стакане на ножке и с круглой ручкой для пальца.
  - Что-то не так с пивом? - спросил Борис, забирая недопитый бокал.
  - Ошибся сезоном, - ответил я, - просто принесите поскорее заказ.
  - Сию секунду, - и Борис исчез за стойкой.
  Через минуту он вернулся и у меня на столе оказался темный фужер с нахлобученной сверху сливочной шапкой.
  - По-моему, многовато сливок, - сказала Женя тихо, чтобы не услышал удаляющийся Борис.
  - Так даже лучше - рождает правильные климатические ассоциации, - ответил я и аккуратно отхлебнул из фужера.
  И вот тут все встало на свои места. Все вдруг стало хорошо, все стало как надо. Видимо, перемены к лучшему отразились на моем лице слишком явно, поскольку Женя одобрительно закивала:
  - Вот видишь, главное выбрать правильный напиток.
  Я хотел ее поблагодарить, сделать комплемент, сказать что-нибудь приятное, но вместо этого из меня полился такой поток откровений, какого я за собой не замечал уже давно, наверное, со времен больших и безобразных студенческих попоек. Вообще, я не склонен рассказывать девушкам, путь и красивым, пусть и неглупым про свою боевую молодость. Точнее, склонен, но не в таких подробностях и не так близко к настоящему положению вещей, как я это сделал в то утро практически незнакомой мне Жене.
  За те два часа, которые мы провели в кафе, я наговорил ей ужас, сколько всего, прекрасно понимая, что говорить этого не стоит, и что потом мне будет очень за это стыдно. В памяти всплывали дела давние и чаще срамные, тут же оказывались на языке, и меня все несло и несло неукротимым словесным поносом. "Про войну и про бомбежку, про большой линкор "Марат", про друзей и родителей, про институт, старую работу, про моих бывших, про все-все-все рассказал я тогда Жене, на что она не реагировала почти никак, и это только подстегивало меня говорить, говорить, говорить...
  Женя прервала меня только один раз:
  - Тебе бы пошла борода, - задумчиво сказала она.
  - Была у меня борода, и были усы, - ответил я, не сбавляя оборотов, - и борода была без усов, и были усы без бороды...
  Когда время подходило к шести, я дошел до одного из самых дальних эпизодов моего детства.
  - У меня была одна очень несчастная детская любовь. - Сказал я, глядя на оседающую пену сливок в очередном фужере с "кофе". - Я был влюблен в одну девочку, которая была старше и меня не то, чтобы не замечала, она просто не знала о моем существовании... а я настолько сильно ее любил, что твердо решил: когда вырасту, женюсь только на ней, чего бы мне это ни стоило. Помню, меня часто, особенно по ночам, мучила одна и та же фантазия, будто я вдруг стал взрослым, лежу в постели с женой и спрашиваю ее: "Как тебя зовут?"
  Женя улыбнулась.
  - Понимаешь, я был еще маленький и не знал, что за такие вопросы можно получить по голове... короче говоря, лежим мы в постели, темно, кто рядом не видно, и тут я спрашиваю: - "Как тебя зовут?" а она отвечает, допустим, Марина, или, там, Наташа, и тут мне становится грустно, потому что девочку, в которую я был влюблен, звали не Марина и не Наташа, а Лена...
  - И чем дело кончилось?
  - Тем, что мою жену действительно зовут Лена, вернее, Алена. Но это не та Лена.
  Женя опять улыбнулась.
  - С тобой хорошо...
  Она отвернулась к окну и близоруко прищурилась. Там, будто в огромном телевизоре с выключенным звуком показывали не категорированные гонки автомобилей в сложных погодных условиях. Скользкие тачки, таща за собой грязевые хвосты, неслись в сторону центра - проспект Вернадского просыпался.
  - У меня тоже была в школе несчастная любовь, - сказала, наконец, Женя.
  - Вот уж не понимаю, какая может быть несчастная любовь у красивой девочки? - спросил я, но тут же пожалел об этом.
  - Это одно из самых гнусных мужских заблуждений, - медленно проговорила Женя в ответ, - мол, что кукла не может страдать, так?
  - Я же не сказал: "кукла", - начал оправдываться я, - просто считается, что у красивых девочек всегда все хорошо, в отличие от некрасивых.
  - Вот именно, что считается, - Женя полезла в пачку за сигаретой, - а ты никогда не думал, что девочки, какие бы они ни были, красивые или уродины, переживают так называемую любовь гораздо болезненней, чем мальчики, поскольку эта самая любовь в том возрасте для них составляет смысл жизни. Они так устроены, понимаешь?
  - Понимаю, - ответил я, хотя смыслом моей жизни в том возрасте тоже была, извините за выражение, любовь.
  - Ну вот, и я не была исключением.
  Я ждал продолжения, но его не последовало. Вместо этого Женя спросила, отчего люди всегда вспоминают прошлое, а не, например, мечтают о будущем.
  - Будущее же гораздо интереснее, особенно если оно есть. - Сказала она. - Меня, мое прошлое занимает мало, в основном потому, что оно уже прошло. Что сделано - то сделано. Гораздо сильнее меня интересует то, что произойдет дальше. А тебя?
  Я не знал, как отвечать. Такой переход заставил меня задуматься, нет ли в ее словах упрека в мой адрес? Может, ей не понравились мои, обросшие бородой, как у Карла Маркса, байки, и она таким вот образом пытается мне это показать? Как бы там ни было, Женин вопрос требовал ответа, надо было что-то говорить, и я сказал:
  - Знаешь, я не то, что мечтать, думать-то о будущем перестал году в девяносто втором, когда стало понятно, что дальше будет только хуже. Помню, курсе на четвертом моя тогдашняя девушка пыталась спрогнозировать наше с ней будущее после окончания института, и просто изводила меня расспросами: "Как ты думаешь, что с нами будет дальше?" и тому подобное. Возможно, она, таким образом, просто маскировала вопрос, собираюсь ли я на ней жениться... Я, конечно, сколько мог, увиливал, а потом сказал: "Не знаю", потому что, честно, не мог представить ни ее, ни себя в будущем... ни в каком. Она тогда на меня очень сильно обиделась. А прошлое... прошлое - это то место, куда хочется вернуться, поэтому люди постоянно о нем говорят. И я не исключение. Все бы отдал, чтобы туда попасть.
  - Правда, так хочется вернуться? - уточнила Женя.
  - Хочется... а что тут такого? - подтвердил я.
  Женя вдруг резко посерьезнела, да так, что доброе и спокойное лицо ее, которое я наблюдал пару секунд назад, просто перестало существовать. Вместо него явилось холодное и строгое.
  "На такое можно спокойно смотреть, только будучи для нее незаметным", - подумал я и отвел глаза.
  - Ну, все, харэ, - сказала Женя и резко встала из-за стола.
  - В смысле? - недоуменно спросил я и тоже встал.
  - В смысле, что мне пора.
  Я спросил, что я сделал не так, но Женя, рассматривая свои ногти, ответила, что все хорошо, но ей действительно пора. Я расплатился, помог Жене одеться, прямо у кафе взял для нее такси, посадил на заднее сидение подвернувшейся нам "Волги", захлопнул дверцу, помахал вслед и пошел отдавать зонт охраннику-гардеробщику. Только потом я сообразил, что за время всех этих манипуляций мы ни разу не посмотрели друг другу в глаза.
  
  Дождь перестал, и вместо него из черного неба сыпала мелкая колючая крупа. Пешеходная дорожка вдоль проспекта покрылась грязным льдом, и я, чтобы не упасть, жался к ближе к сугробам. Идти было тяжело, подошвы скользили, снежная крупа летела за шиворот, а в голове звучал низкий голос Виктора Робертовича: "Белый снег, серый лед..."
  "Боже ж ты мой, что же я такого сделал не так?" - в сто пятьдесят первый раз спрашивал я себя.
  Свет на первом этаже не горел. "Может, отключили электричество?" - подумал я и дернул ручку двери на себя, но она не поддалась. Я дернул сильнее. Постучал ладонью по стеклу. Крикнул. Постучал еще. Посмотрел на двери и отдернул руку, будто от горячего утюга.
  Двери были другие. Их было много, и сделаны они были из дюралюминия с большими вставками из плексигласа посредине, а некоторые вообще были забиты фанерой. Первое, о чем я тогда подумал, было: "Ошибся зданием". Отошел на пару шагом назад, обернулся... да нет, все правильно - дом тот и соседние дома тоже те, только двери другие, не наши. Наши были большие и стеклянные сверху донизу, безо всякого дюраля. Мой взгляд зацепился за еле различимую в темноте табличку на стене слева от двери. Я подошел поближе и прочитал: "НИИ ГИПРО Медтехника".
  В этот момент мне захотелось, чтобы рядом со мной кто-нибудь был. Прохожий, милиционер, таджик с лопатой, неважно. Я почувствовал острую необходимость с кем-то обсудить увиденное, чтобы мне этот кто-то подтвердил, что он видит то же, что и я. В поисках свидетеля, я, должно быть, слишком резко повернулся на сто восемьдесят градусов, и, изобразив немощное фуэте, ахнулся на левый локоть. Завопил.
  Матюги мои давно потонули в черном московском небе, а я все лежал в своей неестественной позе неподвижно. Мне был виден просевший сугроб, забор и часть пустой стоянки перед зданием, и отчего-то пришла ко мне уверенность, что руку я себе сломал. Мне представилась лангета, а может даже и титановая спица, поддерживающая повязка, моя будущая беспомощность в завязывании шнурков и мытье... Через минуту боль немного утихла, и я перевернулся на спину. Еще через минуту сел и покрутил ушибленной рукой. Посмеялся над собственной мнительностью. Посмотрел наверх...
  Ни одно окно в здании не горело. На меня смотрели черные прямоугольные рты, изредка утыканные зубами-кондиционерами, которые выбросили во время ремонта два года назад... Я вспомнил про табличку, про двери и про все остальное, вскочил и, забыв про локоть, лангету и гололед, побежал обратно на проспект. Уж очень мне захотелось как можно быстрее убраться отсюда, поймать тачку и усвистеть домой, прыгнуть в постель, забиться под одеяло...
  На проспекте ни одной машины не было, ни на моей, ни другой стороне. Разогнавшись, я выбежал почти на середину проезжей части, яростно размахивая руками. Посмотрел направо и, словно пойманный фотопластинкой в момент незавершенного движения, замер: красных высотных домов с остроконечными крышами, которые здесь называют "карандашами", не было, вместо них толкались спящие хрущевки и какое-то приплюснутое длинное белое здание. КаГэБэшные высотки на другой стороне проспекта были, а "карандашей" не было! Не-бы-ло! Я аккуратно посмотрел налево - кинотеатр "Звездный" и маленький Гагарин рядом стояли на своих местах; повернулся кругом - ни магазинов, ни того кафе, где мы с Женей сидели, у входа в метро не наблюдалось, только темная, без единого светлого окна ЦНИИ "Электроника", куда мы иногда ходим обедать, торчала чуть в глубине...
  В ужасе, в суеверном страхе, в безобразной, недостойной молодого мужчины панике я забежал в ближайшую автобусную остановку и решил больше никуда не смотреть. Мне стало по-настоящему жутко. Сердце билось о грудину с такой силой, что я малодушно принялся соображать, где здесь ближайшая больница. Так продолжалось недолго, минуты, может, две, или три, пока, наконец, со стороны улицы Лобачевского ни показались медленно приближающиеся фары. Я вышел из остановки, поднял руку, но тут же ее опустил и забежал обратно. Мимо меня проехала сначала грязная синяя "Шестерка" со старыми номерами, потом один за другим два четыреста двенадцатых "Москвича", затем серая, с просевшей задней подвеской "Волга", а за ней, узнаваемо дребезжа, к остановке неуклюже подкатил рыжий скособоченный "ЛиАЗик". Ды-дыщ - передние и задние двери открылись, и из автобуса буквально посыпались пассажиры - мужчины в пальто и меховых шапках, женщины в длинных пальто с меховыми воротниками и меховых шапках... все злые и румяные. Мне показалось, будто это сон. Видение, вымысел, постановка... Я сделал несколько шагов в сторону, чтобы быть подальше от. Спрятался за столб. С передней площадки сошла девушка в светлой дутой куртке, обтягивающих ляжки темных рейтузах и неправдоподобно толстых сапогах "луноходах" серебряного цвета. На девушкину голову был надет (скорее, натянут) вязаный головной убор типа "труба". Я закрыл глаза и больно ущипнул себя за щеку. Открыл глаза... Последними из автобуса вылезли двое военных в шинелях и шапках с кокардами - один капитан, другой майор. Оба летчики. Капитан сразу закурил - как я понял из цвета пачки, "Яву" - предложил майору, но тот отказался.
  - Это что. - Со значением произнес майор. - Тут у нас одного мужика по суду разводили, так он знаешь, чего народному судье сказал?
  - Чего? - спросил капитан, выдыхая дым.
  - Она, говорит, противно чихала!
  Офицеры заржали в унисон и потрусили к метро.
  
  Пока бежал до дома, я вспомнил, что на дверце серой "Волги", в которую я посадил Женю, были черные шашечки, а на афише "Звездного" жирным ломаным шрифтом: "Кин-дза-дза!"
  
  
  7. Утро туманное
  
  Я таскал в себе память о том, что произошло утром после дежурства целых три дня и три ночи. Правда, это было не сложно - я сидел дома. Оказалось, что локоть я все-таки нешуточно ушиб и спину ушиб тоже. Ко мне домой пришел страховой врач и сказал, что ушиб, это очень серьезно, что могут быть осложнения, и что обязательно рентген, но больше трех дней больничного он все равно не выпишет. Я безвольно кивнул и, взяв здоровой рукой квиток с его каракулями, закрыл за ним дверь.
  Три дня внутри у меня все клокотало. Бурлило. Вырывалось наружу. Оно представлялось мне большим неудобным корытом конической, как пожарное ведро формы, с гадостью, как в "Через тернии к звездам" внутри, которое поставить на пол нельзя, а таскать на вытянутых руках неудобно. Все три дня я слонялся по квартире в трусах и в майке с этим корытом в руках. На улицу не выходил, даже за почтой, а по вечерам, когда возвращалась жена, изображал умирающего. Грустно мне было и пакостно. Тяжестью непонятной давил мне на грудную клетку вопрос: "Что же все-таки случилось со мной в то утро в районе станции метро "Проспект Вернадского"? И со мной ли одним?"
  Вариантов ответа, по большому счету, было всего два, один другого гаже: мне представлялся незавидный ни с какого бока выбор между разрушением материалистических представлений об окружающем меня мире (в объеме муниципального округа "Проспект Вернадского", разумеется) и глубоких сомнениях в собственном ментальном здоровье. Предпочтение мое, словно маятник шарахалось от одного к другому, пока, опять же, словно маятник, ни застыло в положении среднем, то есть "где-то между". Случилось это на третий день, вечером. На меня, сидевшего в тот момент перед телевизором, вдруг снизошло озарение - я понял, что вот так, с наскока это все дело не решить, не расхлебать, не разложить по полочкам и не разлить по баночкам.
  "Все только начинается", - подумал я, и от слова "начинается" почувствовал приятную легкую дрожь.
  А еще я понял, что стал обладателем тайны, причем такой, с которой жить веселее, чем без. Она, тайна, перестала меня пугать, наоборот, мне захотелось снова, хоть одним глазком, хоть в щелочку, посмотреть туда, откуда я сбежал тем утром. Таз из моих рук моментально куда-то исчез, и я, по-старинке, с кнопки выключив проклятый ящик, пошел спать счастливым человеком.
  Немного поворочавшись, измяв простыню, выслушав мнение Алены на этот счет, я уснул, и стало мне хорошо, легко и беззаботно. То был, пожалуй, первый случай, когда я точно отметил про себя границу сна и бодрствования: вот я просто лежу с закрытыми глазами, а вот - крэкс-фэкс-пэкс - и я уже сплю. Мне все запомнилось очень четко: сначала головокружение, затем полет и какие-то цветные круги, и вот я уже чувствую задницей жесткую и плоскую поверхность сидушки школьного стула, а локтями парту.
  В то, что я очутился в кабинете русского языка и литературы средней школы ? 5 города Котлогорска Московской области, я поверил сразу. Потому что все было то самое: и свет из окон, и запах, который ни с чем в мире не спутаешь, и унылые хлорофитумы в пластмассовых горшках, и Александр Сергеевич с Михаилом Юрьевичем, Львом Николаевичем и Алексеем Максимовичем на стене, и одноклассники мои - мальчики в синих штанах и куртках с шевроном с раскрытой книгой и восходящим солнцем на рукаве, девочки - в коричневых платьях с белыми воротничками и черными фартуками, и классная наша - Валентина Григорьевна - со своим огромным шиньоном на голове, в кремовой блузке с жабо, из которого выглядывал круглый кулон с кварцевыми часами внутри и в ужасной, видимо сшитой из старых штор, макси.
  И главное, я - комсомолец Валя Силантьев - сижу на четвертой парте во втором ряду рядом с Машкой Шевардиной, маленькой и толстой. Весу во мне килограмм пятьдесят, на мне школьная форма, голубая однотонная рубашка, черный галстук, на левой руке часы "Слава", подаренные родителями на тринадцать лет, на ногах коричневые полуботинки, потому что в кроссовках и, тем более, в кедах по школе ходить было нельзя. На моем носу еще нет очков, я коротко пострижен, волосы зачесаны на правый бок с пробором; на парте передо мной лежит раскрытая "общая тетрадь" и шариковая ручка "Bic", а рядом с партой на полу стоит черный пластиковый "дипломат".
  Валентина Григорьевна поправила очки.
  - Ансамбль "Кисс", США, - произнесла она так, будто объявляет их выступление, и вожделенные расписные уродцы через минуту пожалуют прямо к нам в тридцать девятый кабинет, - пропагандирует насилие, неофашизм, панк и употребление наркотиков. Название ансамбля расшифровывается как "Киндер Эс Эс". Перевод, я думаю, излишен. Их истерические вопли, которые за океаном называют музыкой, приводят к нервным болезням и даже сумасшествию. Но американским подросткам только этого и надо - одурманенные наркотиками они готовы слушать какофонию всю ночь на пролет.
  Валентина Григорьевна оторвалась от листа и обвела нас глазами.
  - Советские ученые провели простой опыт, - продолжила она, - поставили магнитофон рядом с клеткой с лабораторными мышами и включили на полную громкость запись "хэви метал". Ровно через час...
  - Мыши превратились в бегемотов, - шепнул мне на ухо мой сосед сзади, Мишка Миронов по прозвищу "Майрон".
  Я прикусил губу, чтобы не заржать.
  - ...все мыши умерли! - победоносно закончила Валентина Григорьевна.
  Я повернулся назад. Все, кто услышал Мишку, беззвучно тряслись. Сам Мишка и его соседка, девочка с самыми крупными формами в классе, Рая Хусаинова, были уже практически под партой от хохота. Я не без удовольствия посмотрел на Раю и вспомнил, что вместо выпускного вечера у нее и у некого Сани Терентьева по кличке "Стакан" была свадьба, потому что дальше тянуть было некуда, и так уже пальцем показывали.
  - Силантьев, чего вылупился? - Рая справилась со смехом и смотрела на меня, как четырнадцатилетние девочки обычно смотрят на четырнадцатилетних мальчиков. С презрением.
  Я отвернулся. А Валентина Григорьевна, между тем, не унималась:
  - Ансамбль "Блек Саббат" - пропагандирует насилие и порнографию. "Джудас Прист" - антикоммунизм и расизм. "Пинк Флойд" - извращение внешней политики СССР...
  Мишка, услышав знакомые названия, сделал правой рукой "козу", а головой стал совершать резкие кивательные движения. У Раи и еще нескольких девчонок на других партах, которые это видели, снова случился приступ хохота.
  - Я не понимаю, что здесь может быть смешного? - Валентина Григорьевна положила лист, с которого читала себе на стол. - Опять ты, Миронов что-нибудь отчебучил?
  Но Мишка был уже само смирение - сидел со сложенными на парте руками и внимал Валентине Григорьевне. Девочки тоже успокоились. Только по их красным физиономиям можно было догадаться, что секунду назад они были готовы лопнуть со смеху.
  Валентина Григорьевна вернулась к чтению. От вражеской музыки она перешла к проблеме наркомании. Слово это она произносила с ударением на предпоследнюю "и", что тоже вызывало смех. А вот мне было не до смеха. Я задумался над тем, насколько реально то, что я вижу вокруг себя. Это, должно быть, довольно странно, задуматься во сне, но я ничего такого, отличающего процесс от аналогичного в состоянии бодрствования, не заметил. Просто думал себе и все.
  Неожиданно, словно мне кто-то шепнул об этом на ухо, я вспомнил про свою первую любовь, Светку Гончарову, которая сидела (и, по идее, должна сидеть сейчас) на второй парте в третьем ряду, так что с моего места мне была видна ее спина или профиль. Я немедленно посмотрел туда, но ее там не было. "Может, заболела? - подумал я, - или ее пересадили куда?" Забыв о том, где нахожусь, я привстал, оглядел весь класс (Светки нигде не было) и неожиданно обнаружил, что надо мной, оказывается, нависла туша Валентины Григорьевны.
  "Слона-то я и не приметил", - подумал я и обреченно плюхнулся на стул.
  - Что, Силантьев, шило в одном месте? - издевательским тоном заявила "классная", - до конца урока уже досидеть не можешь?
  Предательские смешки послышались со всех сторон, в том числе и сзади. "Вот, сволочи, - подумал я, - никакой солидарности, только бы поржать", и почувствовал острую детскую обиду, возможно результирующую всех школьных обид, которые довелось мне испытать вот здесь, вот от них, всех, кто сидит сейчас вокруг и надо мной насмехается. Мне захотелось встать и высказать все, что думаю о каждом, а заодно и поведать, что их ждет в ближайшем будущем, но тут в классе стало темно. Я подумал, что выключили свет, но темно стало настолько, что не было видно ничего вообще, даже собственных рук.
  - Что это такое, я тебя спрашиваю? - услышал я откуда-то сверху.
  Я открыл глаза и с некоторым усилием сфокусировал взгляд на Алёне, которая держала на вытянутых руках что-то белое. Мятый белый халат, на правой стороне которого был какой-то замысловатый логотипчик, а слева, примерно на уровне сердца - черное сердечко с хвостиком, я узнал не сразу.
  - Нет, я спрашиваю, что это?
  Вид у Алены был очень агрессивный, обычно предшествующий утренней ругани. Кажется, она еле-еле держала себя в руках.
  - Это кимоно, - сказал я и совсем некстати фальшиво кашлянул.
  - Что-о-о-о?
  - Кимоно из... "секонд-хенда".
  Алёна швырнула "кимоно" в направлении моей физиономии, и, громко хлопнув дверью, вышла из комнаты. "Кимоно" до цели не дотянуло и упало мне в ноги.
  Я поднялся с кровати, но тут же, потеряв равновесие, сел обратно. Голова от резкого пробуждения немного кружилась.
  "Видимо, оно так и осталось лежать в пакете, а сегодня Алена случайно его обнаружила, - сообразил я, - что ж я, дурак, его домой-то приволок!"
  Я взял "кимоно" в руки, тряхнул им в воздухе и понял, что оно скорее напоминает короткий женский халат без рукавов, чем кимоно. "Попал, - подумал я. - Разумеется, она никогда не поверит в истинное происхождение кимоно-халата. Они же никогда не верят в правду, а вот в вымысел верят охотно".
  Я поднес причину сцены ревности к лицу. Кимоно - халат ничем подозрительным не пах. Вдоль и поперек я прошелся по нему носом, что есть силы втягивая в себя воздух - ничего, никакого намека на женский пот или духи. Настроение мое несколько улучшилось, но лишь временно - из того, что эта вещь неношеная, или прошедшая химчистку, еще ничего не следовало.
  Пораскинув мозгами, я решил, что единственным доказательством моей невиновности может послужить то, что эта вещь мужская. Для верности я встал и надел его на себя прямо поверх майки, в которой спал. Размер был, конечно, несколько великоват для женского, но я вспомнил, что женщины бывают разных размеров. Затем я долго возился с поясом (это утвердило меня в том, что вещь все-таки женская) и, наконец, завязав его сзади, подошел к большому, в человеческий рост, зеркалу в платяном шкафу.
  Образ, увиденный мной в зеркале смутно кого-то напоминал. Было в нем (то есть во мне, облаченном в кимоно) что-то очень знакомое, много раз виденное, но давно и добросовестно забытое. Словно барышня в попытках оглядеть свои тылы, крутился я перед зеркалом. От головы до пояса все было хорошо, в смысле, я себе нравился, а от пояса и ниже - нет. Все портили мои голые ноги, и я поспешил надеть серые кальсоны, которые иногда, в самый мороз надевал под брюки. Теперь со всем остальным диссонировала взъерошенная голова и очки. Очки я снял, а на голову приспособил старый Аленин берет, который она давно собиралась выбросить.
  Теперь в моем облике почти все встало на свои места; про Аленину ревность я уже позабыл, меня беспокоило другое - стоит ли надеть еще свитер или кофту с длинными рукавами, или сойдет и так. Поборов лень - ведь предстояло снимать кимоно-халат с его ужасным поясом - я надел таки неопределенного цвета старый свитер с горлом. Взял в руки мою старую рейсшину, которая почему-то оказалась в платяном шкафу, повернул одну из планок поперечной перекладины на девяносто градусов, взялся за нее, как за рукоять меча, взглянул в зеркало на то, что получилось, и...
  Ну да, вот так (ну, или почти так) я и выглядел в образе валета пик, министра без портфеля, Кривелло в школьном спектакле по мотивам пьесы Михалкова "Смех и слезы". Тогда мама сшила мне такой балахон из двух своих старых медицинских халатов. Под низ я надел черную "водолазку", а на ноги натянул сестрины колготки. Сердце с хвостиком я сам вырезал из черной "бархатной" бумаги и потом приклеил "моментом" на грудь. У меня была и вторая "пикушка", на правом бедре, но она быстро отвалилось.
  "Боже мой, когда же это было? - подумал я, любуясь собой, - классе в шестом, наверное... нет, скорее, в пятом. Главного героя, мальчика Андрюшу, играл лидер нашего класса - Паша Зайков, принца Чихалью - Вася Мельников, шахматного короля - Игорь Потапов, Патисоне, министра с портфелем - Мишка Миронов, Двуличе, даму треф - любовь моя незабвенная, Светка Гончарова..."
  При мысли о Светке я замер. Что-то было не так, или, не совсем так.
  Я закрыл глаза и попытался вспомнить сцену актового зала, на которой разворачивалось действие. Сначала я увидел дощатый пол и занавес изнутри, а после один за другим стали появляться маленькие актеры: Пашка, Андрюха, Светка... С этим, слава богу, все было хорошо, а вот с вызыванием из памяти того, что было у нас со Светкой года через четыре и далее, возникли проблемы. Нет, память мне не отшибло, просто я с удивлением, переходящим в ужас, осознал, что воспоминания о моем романе с ней не то что бы стерлись, но как-то полиняли до прозрачности, будто случилось это не со мной, а обо всем об этом давным-давно рассказали мне добрые люди, или я это в кино увидел, или, хуже того, сам себе напридумывал. Зато образовались новые, яркие воспоминания, моих отношений с Настей Морозовой из "Б" класса, да с такими подробностями...
  Дверь в комнату открылась, и я увидел в зеркале отражение удивленного лица моей жены.
  - Издеваешься, да? - крикнула Алёна и снова убежала на кухню. Продолжение здесь: http://iaelita.ru/aelitashop/item/florentijskaja-golova.html
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"