# Роман о Пьере

Наталия Витальевна Кильпе

часть первая


Глава первая.

Весьма неприятное происшествие, приключившееся с месье Констаном. Таинственное послание. История дома с привидениями.


Поздним осенним вечером месье Эрве Констан возвращался из кабачка "Свинья и сосиска", где весьма недурно провел время, к себе домой, а точнее, туда, где волею обстоятельств или судьбы - называйте это, как хотите - он за скромную плату имел кров, очаг и хлеб насущный. Путь его пролегал по узким темным улицам старого Гамбурга, а поскольку при нем не было слуг, освещавших путь господина факелами, то месье Констан продвигался вперед довольно медленно. Впрочем, он находился в прекрасном расположении духа, чему немало способствовали две бутылки двойного пива, которым славились "Свинья и сосиска".

Итак, месье Констан шел, напевая себе под нос "Мальбрук в поход собрался". Изо всех сил он пялился в темноту, боясь угодить в глубокую лужу, которая, если память ему не изменяла, должна была находиться где-то поблизости. Как вдруг окно второго этажа с треском распахнулось, и некто, скрытый темнотой, выплеснул помои прямо под ноги месье, да так ловко, что эти самые помои изрядно забрызгали ему сапоги. Хотя месье Констан не раз уверял своих друзей, что немецкий язык самый подходящий для того, чтобы в минуту гнева выразить все, что лежит на сердце, тут он воспользовался родным французским - то ли в силу привычки, то ли в продолжение "Мальбрука". Но не успел он окончить яростную тираду, как кто-то набросился на него сзади, повалил на землю и сорвал с головы шляпу, отчего парик съехал на глаза месье, окончательно погрузив его во мрак. Чья-то умелая рука проворно обшарила карманы француза. Затем злоумышленник скрылся, не сказав ни слова на прощанье, а пришедший в себя месье Констан смог продолжить путь, правда, без шляпы и без денег.

Ему не так было жаль кошелька, в котором оставалось лишь несколько монет, сколько жаль было шляпы.

- Черт побери, она была почти что новая! Теперь придется покупать другую, а я не знаю в Гамбурге ни одного порядочного шляпника, - бормотал месье Констан, проверяя, не осталось ли в кармане хотя бы мелкой монетки. Монетки не нашлось, зато обнаружился незнакомый листок бумаги, сложенный вчетверо. В темноте не удалось разглядеть, что на нем было написано, но, несомненно, послание содержало в себе некую тайну, и месье Констан поспешил вернуться домой.


* * *


Тихонько поднявшись по лестнице, чтобы не разбудить никого из обитателей дома, месье Констан прошел в свою комнату, зажег свечу и стал изучать письмо. Первым делом он поднес его к носу - бумага слабо пахла духами.

- О, это французские духи, - отметил месье, - несомненно. Но не женские, нет, скорее мужские. Послание от таинственного незнакомца!

Послание попахивало еще и табаком, да и на бумаге обнаружилось несколько прилипших крошек темного вонючего табака. - А, это, видно, табачок курьера, который столь любезно доставил мне письмо, - заключил месье Констан, - да, любопытная история...

Поразмышляв об этом с минуту, он наконец расправил листок. Таинственное послание оказалось кратким до грубости:

"Месье Констан,

Некая особа желает видеть вас завтра у себя в три часа пополудни по важному делу".

Далее следовал адрес - ни подписи, ни печати ограбленный месье не обнаружил. Если бы он не прочитал собственного имени, то вполне уверился бы, что "некая особа" адресовалась вовсе не к нему, но, увы, сомнений быть не могло. Он было понадеялся, что, придя по указанному адресу, получит назад свое имущество, но по зрелом размышлении решил не обольщаться напрасно.

- Но как же я явлюсь без шляпы, - все беспокоился месье Констан, кутаясь в тощее одеяло. С этими мыслями он и заснул.


* * *


Дом Жозефины Биккерт, француженки, вышедшей замуж за гамбургского торговца, и уже десять лет, как овдовевшей, служил надежным пристанищем для эмигрантов с ее родины. Месье Констан был одним из первых, кто, приехав в ганзейский город в 1791 году, обосновался в ее доме, и единственным, кто так в нем и остался. Скромный доход, который месье Констан имел от удачно помещенного капитала, а также место гувернера, позволяли ему нанять квартиру получше, но сие он считал напрасной тратой денег. На самом же деле, хотя ему и трудно было самому себе признаться, он сердцем прикипел к этому месту. Здесь он делил кров со своими собратьями по изгнанию, говорил с ними, предавался воспоминаниям, строил планы на будущее и помогал им, чем мог. Уйму людей он тут повидал за четыре года - некоторые уезжали отсюда в Америку, кое-кто даже в Россию; большинство пребывало в ожидании, когда их имена будут вычеркнуты из эмигрантских списков; но были и такие, чьи тела находили выброшенными на берег золотистыми волнами прекрасной Эльбы.

Вот поэтому-то молодой Роже Клермон-Тоннер, родственник маршала, занимавший комнату в первом этаже, вызывал у месье Констана немалое беспокойство. Не то, чтобы юноша страдал приступами меланхолии, отнюдь. Но вечно он витал в облаках и, возможно, по этой причине, а, может быть, вследствие необычайной живости характера, никак не мог найти себе места, где бы прослужил более недели. И это притом, что Клермон-Тоннер превосходно владел варварским немецким языком, а также знал итальянский, латынь и греческий, обладал талантом каллиграфа и, вообще, имел немалые способности к рисованию. Но всему предпочитал он долгие прогулки по городу или вдоль берега реки, а если рисовал, то выходили у него забавные картинки, над которыми все смеялись, но за которые никто не давал ни гроша. У месье Констана скопилось уже немало таких картинок, ибо Роже часто дарил их своему старшему другу в благодарность за то, что тот платил за него мадам Биккерт.


* * *


Встретившись с Роже Клермон-Тоннером за скромным завтраком, месье Констан решился было показать ему таинственное письмо, однако молодой человек заговорил первым.

- Доброе утро, дядюшка Эрве! Вчера со мной приключилось нечто необыкновенное!

- Со мной тоже, - пробормотал себе под нос месье Констан.

- Я вышел прогуляться за городские ворота и забрел довольно далеко. Не знаю, как оказался я в прекраснейшем парке - несколько запущенном, но полном очарования. Вы знаете, дядюшка Эрве, что из всех времен года я более всего люблю осень: воздух чист и прозрачен, и в сердце такая же чистота. Птицы поют в вышине, на потемневшей траве яркими пятнами лежат листья...

- Ну-ну, листья лежат. Что дальше?

- Вдруг передо мной возник огромный дом, настоящий замок, выстроенный из серых камней. Вокруг ни души, ничто не выдает присутствия хозяев. Я приблизился ко входу - дверь оказалась запертой. Тогда я решил обойти кругом, и, представьте, нашел одну из задних дверей открытой. Я постучал. Ко мне вышла старушка в чепце и переднике. Я осведомился у нее, что это за дом и кто его владелец. "Ах, молодой человек, - отвечала она, - вы, должно быть, не местный житель, а то бы не спрашивали меня, что здесь произошло". И вот она приглашает меня войти, ведет в кухню и угощает чудесным шоколадом и яблочным штруделем...

- Славная женщина.

- Несомненно! Фрау Паульман, так ее зовут, была рада поведать мне историю этого дома, хотя я готов заключить пари, что она рассказывала ее уже сотню раз. Слушайте теперь и вы!

Месье Констан покорно кивнул. Роже принял таинственный вид и продолжил.

- Лет пятьдесят тому назад в этом огромном доме жил барон Ансельм со своей женой и детьми. Более всего на свете барон ценил древность своего рода и заставлял всех своих гостей снимать шляпы перед фамильным гербом, украшавшим главный зал...

- Ах, моя шляпа! - воскликнул месье Констан.

- Да, дядюшка Эрве, вам бы тоже пришлось снять шляпу, окажись вы в том зале. Так вот, дети барона, а было их у него трое - два сына и дочь - словно в пику отцовской гордыне, избирали для себя совершенно неподходящие партии. Старший сын барона, правда, не слишком провинился - он был намерен жениться на девушке из скромной дворянской семьи. Но барон, основательно изучив генеалогическое древо избранницы своего сына, запретил ему этот брак. Юноша простился с любимой и отправился на войну, где и сложил голову.

Второй сын, Карл, пал еще ниже - он влюбился в горничную своей сестры и зашел так далеко, что когда просил отцовского благословения, объявил, что не только желает, но и должен жениться на этой девушке. Барон впал в ярость и отхлестал сына кнутом. Не сумев сразу решить, как следует поступить с несчастной горничной, он запер ее в одной из комнат и поставил слугу охранять дверь. Три дня Карл умолял отца проявить милосердие, но тот стоял на своем. Баронесса, всей душой сочувствуя сыну, на коленях просила мужа о пощаде. Но тщетно: каменное сердце барона Ансельма было глухо к мольбам.

Горничная, не имея возможности ни с кем переговорить, терзалась страхом и отчаянием. Рассудок девушки не вынес такого испытания, и она повесилась в своей темнице. Узнав об этом, бедный Карл отправился в парк, прихватив с собой ружье. В середине парка есть небольшое озеро, а на нем островок, куда можно попасть, только воспользовавшись лодкой. Там наследник барона зарядил свое ружье и свел счеты с жизнью. Его мать заболела нервной горячкой, барон сделался еще мрачнее, но не пролил ни единой слезы над трупом младшего сына. У барона оставалась еще дочь...

- С дочерью тоже случилось несчастье?

- Слушайте, слушайте! Дочь барона, наученная печальным опытом братьев, бежала из дома и тайно обвенчалась с молодым офицером. Барон собрался было проклясть свое дитя, но, опасаясь за здоровье жены, скрепя сердце, признал брак. И даже письмом изъявил желание присутствовать на свадебной церемонии, если таковая состоится. Молодые, уверовавшие, что получили прощение, приготовили пир. Ужас охватил их, когда они увидели, что барон и все гости, прибывшие с ним, явились в траурных одеждах, неся погребальные венки, увитые черными лентами.

Как вы понимаете, милый дядюшка, таким образом барон потерял и младшую дочь - она поклялась, что ноги ее не будет в отцовском замке. Вскоре после этого события скончалась баронесса, а барон прожил еще лет пять. Умирая, он завещал своему верному конюшему Паульману стеречь дом. Вот Паульман со своей женой и живут до сих пор в этом печальном замке. На деньги, что остались им от барона, они могли бы отлично проводить время, но вынуждены влачить годы в пустом доме. И в довершении всех ужасов, фрау Паульман уверяла меня, что по замку бродит тень несчастной горничной.

- И теперь ты непременно хочешь встретиться с этим призраком?

- О да, я встречусь с ним! Тем более что получил от фрау Паульман разрешение бывать в замке и гулять по парку, когда мне вздумается.

- Отрадно слышать. Но лучше бы тебе поискать более прибыльное занятие, чем беготня за привидениями.

- Не огорчайтесь, добрейший месье Констан! Как только я допью свой остывший кофе, я отправлюсь к тайному советнику Редерлейну, чтобы хлопотать о должности секретаря или переписчика. Вы довольны мною?

- Я буду доволен тобою, когда ты получишь эту должность. А кофе твой остыл, потому что ты слишком много болтаешь.

- Абсолютно справедливо. Декарт не нашел бы лучшего объяснения этому физическому явлению. Ну, пожелайте мне удачи, дядюшка Эрве!

И, не дожидаясь ответа, легкомысленный молодой человек покинул общество месье Констана.


Глава вторая.

Урок у барона Оффенштиммера. Неожиданное предложение, сделанное месье Констану.

После ухода Клермон-Тоннера месье Констан тщательно подобрал хлебом остатки яичницы в своей тарелке и глубоко задумался. Выйти из дому без шляпы и перчаток было невозможно - как ни тяжела жизнь эмигранта, но все же оставались правила, которые дядюшка Эрве не позволял себе нарушать. Ему предстояло идти не куда-нибудь, а в дом барона Оффенштиммера, где он имел честь обучать юного отпрыска благородной фамилии французскому языку и изящным манерам. К тому же, его ждало свидание с таинственным незнакомцем, а уж здесь месье Констан должен быть на высоте! Вспомнив скупое содержание письма, месье Констан поморщился: приятно быть вежливым с вежливыми людьми, но в данном случае...

Мадам Биккерт вышла из кухни, чтобы прибрать со стола. Суровое выражение ее лица могло обмануть лишь тех, кто был с нею мало знаком; те же, кто пользовался ее кровом дольше других, прекрасно знали, что нет на свете женщины добрее, чем Жозефина Биккерт: руки у нее, правда, грубоваты, зато сердце мягкое.

- Как почивали, месье Констан? - осведомилась Жозефина, собирая тарелки на поднос.

- Превосходно, превосходно, мадам Биккерт, - ответствовал дядюшка Эрве, - когда совесть чиста, сон крепок.

- Только по вашему виду не скажешь, что вы спали сном праведника. Сознайтесь-ка, месье Констан, не навещали ли вы вчера "Свинью и сосиску"?

- Был грех, мадам Биккерт, - покорно признал постоялец, - и вышла со мной из-за этого пренеприятнейшая история, отчего я лишился своей шляпы.

- Лишились шляпы, месье Констан?

- Да, к несчастью. Вот, теперь ума не приложу, чем бы прикрыть голову.

- В несчастье с вашей шляпой виновата только ваша голова, - заключила мадам Биккерт, - Сколько раз говорила я вам, что "Свинья и сосиска" не самое лучшее заведение в вольном городе Гамбурге. Ну да ладно, пойду посмотрю, не найдется ли у меня для вас чего подходящего.

И Жозефина отправилась в свои комнаты, а месье Констан вздохнул с облегчением, ибо знал, что у мадам Биккерт "что-нибудь подходящее" найдется на любой случай.


* * *


Через час новая старая шляпа месье Констана уже украшала собой прихожую барона Оффенштиммера. Сам же месье с неудовольствием наблюдал, как юный Генрих, пропустив руку между колен, подтягивает свой стул поближе к столу, не отрывая при этом мягкую часть своего тела от сидения.

- Не подумайте, барон, что хорошие манеры, которые я так часто и настойчиво рекомендую вам приобрести, пригодны лишь по торжественным дням, - назидательно произнес месье Констан.

Генрих оторопело посмотрел на своего учителя, не в силах понять, чем так провинился.

- Друзьям вашего отца было бы крайне неприятно, если бы вы чашку с кофием держали в руках некрасиво и неловко, если бы камзол ваш был застегнут не на ту пуговицу, а пряжки на башмаках сидели косо. А уж способ, который вы избрали для того, чтобы передвинуть стул, внушил бы им ужас! Встаньте же! Вот так. Теперь возьмитесь обеими руками за спинку стула, приподнимите его и поставьте туда, куда сочтете нужным. Отлично! Теперь садитесь. На прошлой неделе я задавал вам из Мольера, извольте прочесть.

Пока Генрих, краснея от натуги, боролся с "Les preecieuses ridicules", месье Констан размышлял о том, что едва ли в Гамбурге найдется человек, который бы действительно умел одеваться, обладал изящными манерами и мог бы служить для юного барона образцом того и другого.

- ...Ma foi, c`etait bein une lune toute entiere, - закончил Генрих и поднял на учителя глаза.

- Благодарю вас. Превосходно, - слукавил месье Констан, - Только следует читать с выражением, это же пьеса, а вы бубните себе под нос. Попробуйте еще раз.

И снова месье Констан погрузился в свои мысли...

Прощаясь с Генрихом, он не удержался и сказал:

- Уделяйте внимание как одежде, так и изяществу ваших движений. И помните, что для человека настойчивого и трудолюбивого невозможного почти нет.


* * *


Выйдя на улицу, месье Констан достал из кармана часы - до назначенного срока оставалось чуть более часа. Поколебавшись немного, он решил не заглядывать в "Свинью и сосиску", а потерпеть до ужина, хотя желудок предательски подводило. К тому же он питал надежду, что таинственный незнакомец предложит ему отобедать.

Чтобы скоротать время и не думать о еде, месье Констан отправился гулять по улицам. Каблуки его сапог бодро отстукивали по булыжникам, палка отбивала им такт. Но, пересекая площадь, над которой нависло серо-красное здание ратуши, месье Констан вдруг почувствовал, как неясное беспокойство сжало ему сердце. Волнение? Боязнь? Но почему?.. Он остановился, прислушиваясь к себе, и, постояв немного, решил, что беспокойство испытывает отнюдь не сердце, а пустой желудок. Тогда месье Констан вынул из кармана записку, в который уж раз пробежал глазами указанный адрес, и продолжил путь.

Найдя нужный дом, месье Констан уведомил лакея, что его ожидают. Лакей кивнул и проводил его на второй этаж, в кабинет, где предложил кресло и стакан вина, после чего оставил гостя в одиночестве. Месье Констан принял и то, и другое и, потягивая вино, в ожидании своего таинственного незнакомца, оглядывал кабинет. С первого же взгляда было видно, что дом снят недавно - голые стены, на столе только перо и чернильница, не видно ни портретов, ни безделушек.

Дверь в кабинет отворилась, и вошел человек в простом черном кафтане. Длинные с проседью волосы спадали ему на плечи. Вглядевшись, месье Констан радостно воскликнул:

- Гийом Ури, старый друг! И ты здесь! Как же я рад нашей встрече. Ты сильно изменился...

- Теперь я гражданин Ури.

- Но скажи, скажи, неужели и тебе пришлось покинуть Францию? Я слышал, что ты служишь в Комитете общественного спасения. Разве ты?..

- Я там работал там, а теперь в помощниках у депутата Лекуантра. И я не эмигрант.

- Рад за тебя. Помнишь, как в коллеже мы с тобой поспорили, что...

- Ах, Эрве, оставь эти воспоминания! Коллеж, где отцы-иезуиты учили нас дисциплине и смирению, революционный народ сровнял с землей. Забудь о прошлом!

- Ну, ты требуешь от меня слишком многого. Французы в Гамбурге говорят преимущественно о прошлом.

- Но я намерен говорить с тобой о будущем. О твоем будущем, мой друг Эрве. Оно будет прекрасным, если ты окажешься достоин его.

Уже давно никто не говорил с месье Констаном о его будущем; сам он не раз задумывался над ним, но старался побыстрее прогнать от себя подобные мысли.

- Как ты узнал, что я здесь?

- Видишь ли, Революция стоглаза, как Аргус. От нее трудно спрятаться. ...Шучу, шучу, друг мой, не смотри на меня с таким ужасом. Тебе понравилось вино? Оно с виноградников Шампани. Пей же, пей! Здесь ты вряд ли можешь позволить себе такое вино.

Гийом наполнил стакан друга. Эрве Констан сделал еще один глоток.

- Да, вино превосходное. Послушай, тот человек, который передал мне письмо...

- Я его не знаю. Его нанял мой лакей.

- Этот человек меня ограбил. Он украл у меня шляпу, а вместо моего кошелька оставил твое письмо.

Гийом Ури развеселился.

- Ха-ха! Значит, он захотел двойной оплаты за свой труд? Ха-ха-ха-ха, ловок, пройдоха! Бедняга Эрве! Ну, ничего, ты возместишь все свои потери.

- Ты привез из Франции приятные известия? Но вообще-то я тоже не эмигрант. Я выехал...

- Пока ты еще в списках.

- Подожди, быть этого не может!

- Да уж поверь. Но это не надолго. У тебя есть прекрасная возможность искупить вину перед родиной, мой друг Эрве.

- Прости, Гийом, но я не чувствую за собой никакой вины.

- Да ты и не виноват ни в чем!

- Ты знаешь об этом, и все-таки я в списках?

- Это-то и удивительно. Никак не могу понять, почему ты сбежал из Парижа. Может, объяснишь?

- Не сейчас. Не так давно зажили раны, нанесенные мне революцией, и я не хотел бы бередить их.

- Ну, как знаешь. Давай же поговорим о деле - время дорого.

Эрве Констан пожал плечами. С того дня, как он пересек границу Франции, для него самого цена времени сильно упала, но он справедливо полагал, что другие готовы платить за него дороже. Меж тем Гийом Ури, его давний друг, уже намеревался посвятить его в суть дела.

- Здесь, в предместье Гамбурга, живет один человек. И человек очень опасный. Конечно, сейчас этот змей лишился своих ядовитых зубов - он бесправен, во Франции у него почти ничего не осталось, он потерял все свои связи. Но наглость его при нем - он пишет Конгрессу Соединенных Штатов, он бомбардирует своими посланиями наш Комитет общественного спасения. Дьяволу известно, что он затевает! Вот это надо бы выяснить. А также узнать, кто может снабдить его деньгами. И кто сейчас ему их дает. Ведь должен он что-нибудь есть, черт побери!

- И ваш комитет так пугают письма этого несчастного бедняка?

- Бедняка? Вот тут-то я сомневаюсь. Думаю, что он получил от англичан достаточно денег за свои ружья.

- Какие ружья?

- Почти три года назад, когда наша освобожденная Франция оказалась в кольце врагов, этот человек взялся снабдить армию ружьями. Революция поверила ему. Хотя он мало заслуживал доверия - всем известно, что он был близок к королю. Ему даже предлагали пост министра.

- Он отказался?

- Кажется, да. А может, сделал вид, что отказался. Но речь не об этом. Итак, он обещал купить в Голландии ружья. 60000 ружей! Комитет выдал ему все бумаги, снабдил его деньгами. Он покинул Францию, болтался какое-то время по Европе, а после заявился в Париж без ружей и без денег. Он чудом избежал ареста, Конвент соблаговолил выслушать его. Вот в чем была ошибка - нельзя было давать ему говорить. Ему удалось усыпить бдительность самых суровых защитников свободы. Ему опять поверили, снова дали денег. И что же? Ружей никто и не увидел. Они остались на бумаге, которую так любит марать этот господин!

- Но что ты хочешь от меня? Чтобы я вернул вам эти ружья?

- Я хочу, чтобы ты помог мне разобраться в этой дьявольщине. Добудь мне доказательства, что он продал эти голландские ружья англичанам. Я хочу, чтобы ты сблизился с ним - вы, эмигранты, сойдетесь легко - чтобы ты был нашими ушами и нашими глазами, мой друг Эрве. А если потребуется, то...

- Значит, дьявол не поделился с вами сведениями?

- Теперь не до шуток, Эрве!

- Кто этот человек?

- Я не стану называть вслух его имени, - Гийом Ури склонился над столом и что-то черкнул на листе бумаги, - Посмотри.

Эрве Констан принял из его рук листок и с удивлением прочел имя, известное, если не каждому французу, то каждому парижанину.

- Он живет в предместье Гамбурга? Давно?

- Уже год. Правда, он находится здесь под другим именем, - гражданин Ури провел жирную черту поверх написанного, - Г-н Шарон - это его новое прозвище, - и он показал месье Констану какой-то документ, - Вот. Запомнил? Теперь ты понимаешь, как важно для нас знать о нем все?

- Я понимаю.

- Ты согласен?

- Нет, я отказываюсь.

- Уж не сошел ли ты с ума? Подумай хорошенько. Ты вернешься на родину и получишь все - положение, деньги, уважение народа. Любовь народа!

- Не такой ценой.

- Да это же пустяк! Послушай, Эрве, если ты не возьмешься за это дело, мы найдем других. Не упускай своей выгоды, подумай, прошу тебя.

Рука месье Констана сжала бокал с шампанским. Гийом Ури заметил движение собеседника, и губы его раздвинулись в улыбке. Эта-то улыбка и заставила месье Констана сделать то, чего он всем сердцем желал и чего опасался: подняв бокал, он выплеснул вино в лицо гражданина Гийома Ури и, повернувшись, вышел из его кабинета. Не успел он ступить на лестницу, как до него донеслись слова гражданина:

- Ты мне за это заплатишь!

- К черту! - крикнул ему в ответ месье Констан, после чего прибавил еще несколько слов, на этот раз по-немецки.


Глава третья.

Новые постояльцы мадам Биккерт. Волшебный сон Роже Клермон-Тоннера. Клермон-Тоннер получает должность, а месье Констан теряет ее.

На следующее утро, едва кончив завтракать, месье Констан набил свою трубку пользительным табаком и закурил. Эту привычку он приобрел в Гамбурге взамен других, более изящных привычек, с которыми пришлось расстаться после отъезда из Парижа. "Ах, Париж, - подумал месье Констан, - как соблазнителен ты был прежде, как любил я тебя! Но как же я радовался, что мне удалось вырваться из твоих объятий, когда, спасая свою жизнь, я удалялся от тебя...".

Печальные и поэтические размышления эти были прерваны появлением мадам Биккерт в сопровождении высокой красивой молодой женщины и белокурой девочки лет десяти.

- Позвольте представить вам мадам де Ларивьер и ее дочку Дезире. Дамы проведут у нас несколько дней в ожидании приезда г-на де Ларивьера. Они займут две комнаты на втором этаже.

Будто в подтверждение ее слов в дверях появились кучер и его помощник, нагруженные чемоданами и корзинами. Мадам Биккерт распорядилась, чтобы все было отнесено наверх.

Месье Констан со всей учтивостью поднялся с кресла и поклонился дамам. При этом он успел отметить, что платье мадам де Ларивьер сшито по парижской моде, что ее шляпка весьма кокетлива, а ножка очень невелика. Дезире ответила на поклон месье забавным реверансом, а сама мадам де Ларивьер ласково ему улыбнулась.

- Надеюсь, мы не стесним вас, - промолвила она, - Во всяком случае, если и доставим вам хлопоты, то ненадолго.

- Вы не позавтракаете с нами? - спросила мадам Биккерт.

- Благодарю, но я обещала Дезире отвести ее в кондитерскую, - отвечала мадам де Ларивьер. С этими словами она стала подниматься по лестнице так грациозно, что месье Констан снова вернулся мыслями в дореволюционный Париж.

- Какая женщина! - раздался возглас Роже Клермон-Тоннера, как только мадам де Ларивьер и ее дочь скрылись из виду.

- А, проснулся наш мечтатель! - в тон ему откликнулся месье Констан, - Ну-ка расскажите, бездельник, получили ли вы должность у тайного советника Редерлейна?

- Увы, дядюшка Эрве, должность осталась за мной, - Клермон-Тоннер рассмеялся, - А я было надеялся, что не понравлюсь тайному советнику. Однако же, он, кажется, мною очарован.

- Это он напрасно, - заметил месье Констан, - Но я не вижу, чтобы вы торопились приступить к своим новым обязанностям.

- Тайный советник назначил мне явиться к двенадцати часам. Так что я еще успею поведать вам, какой удивительный сон пригрезился мне вчера, когда я был в парке возле замка барона Ансельма.

- Вечно с вами случается нечто удивительное, - проворчал месье Констан, - Ах, молодость, молодость...

- А сколько вам лет, дядюшка Эрве? - внезапно спросил молодой человек.

- Сорок пять ...исполнится через два месяца. По-твоему, это много?

- По-моему, не много, но и не мало. Не так много, чтобы забыть о радостях жизни, но и не так мало, чтобы безрассудно им предаваться, - изрек Роже.

- Да ты, я смотрю, философ! Что ж, похвально, не ожидал.

- Но то, что я намерен вам рассказать, дядюшка Эрве, не имеет к философии ровно никакого отношения. Скорее, это из области фантастического.

- Ну, начинай, не томи.

- После того, как я вышел от тайного советника Редерлейна, я решил навестить добрую фрау Паульман и отправился прямиком к замку барона Ансельма. Войдя в парк, я задумал отыскать то озеро и островок, где юный Карл расстался с жизнью. Довольно долго бродил я по затененным аллеям, пока не увидел поросший камышом берег озера. И действительно, посередине его был виден маленький остров, увенчанный полуразрушенной беседкой. Я надеялся найти лодку или что-нибудь, пригодное для переправы, но ничего такого не обнаружил. Поэтому уселся под деревом и принялся смотреть, как лучи осеннего солнца играют с рябью на воде. Мысли мои устремились далеко, солнце пригревало, и я сам не заметил, как уснул.

- Да тебе лишь бы спать.

- Ах, не говорите так, милый дядюшка Эрве! Хотя, признаюсь, во сне меня посещают такие чудесные видения, что мне жаль освобождаться от их власти. Вот и вчера было так же. Мне снилось, что близится вечер, и я даже чувствовал дыхание прохладного ветерка на своих губах. Почудилось мне, что этот ветерок пробудил меня, и я открыл глаза. И что же? Прямо перед собой увидел я прекрасную всадницу на гнедой лошади. Облачена она была в золотисто-зеленую амазонку, и маленькое перо попугая украшало ее шляпку. Ее золотые волосы сверкали тысячью маленьких искр в лучах вечернего солнца, проникавшего через густую листву. А эти синие глаза мне не суждено забыть до самой смерти! С минуту смотрела она на меня, чуть склонив голову и не произнося ни слова. Я же не мог приветствовать незнакомку, поскольку был скован сном. Но вдруг лошадь ее, издав мелодичное ржание, устремилась прочь, и прекрасное видение исчезло. А вы говорите мне о службе у тайного советника Редерлейна!

- Почему же ты думаешь, что это был сон?

- Да потому, дядюшка Эрве, что такие чудесные красавицы не ступают по грешной земле. Вот хотя бы мадам де Ларивьер, что прибыла к нам сегодня, уж на что красивая женщина, но с прелестной амазонкой ей даже не сравниться.

- Мадам де Ларивьер - женщина редкостной красоты.

- О-о, месье Констан, она произвела на вас впечатление.

- Твоя философия, кажется, не запрещает мне впечатляться красотой женщин.

- Берегитесь, месье Констан!

- Ну тебя! Мне пора уже идти к сынку Оффенштиммера. А ты, смотри, не проспи первый день службы.


* * *


Выслушав басню, которую Генрих адресовал, судя по направлению его взгляда, канделябру, месье Констан подумал, что мораль Лафонтена доступна его юному воспитаннику в той же степени, что и этому предмету обстановки. Глубоко вздохнув, он заметил:

- Друг мой, надобно смотреть на того человека, к которому вы обращаетесь, не то ваш собеседник будет думать, что вы косоглазы. Вот, например, завтра, когда ваш отец, барон Оффенштиммер, созовет к себе гостей, как вы намерены вести беседу?

Оловянный взгляд Генриха честно свидетельствовал, что никакой беседы он не намерен вести ни завтра, ни в какой-либо другой день.

- Ну, хорошо, хорошо, - ободрил его месье Констан, - Я на всякий случай дам вам несколько полезных наставлений. Слушайте внимательно и запоминайте - непременно пригодится.

Во-первых, говорите часто, но не долго. Если даже сказанное вами не понравится, вы, по крайней мере, не успеете утомить собеседника.

Прибегайте пореже к рассказам, и рассказывайте разные истории только тогда, когда они очень к месту и очень коротки. Страсть то и дело что-нибудь рассказывать выдает отсутствие воображения.

Никогда не хватайте собеседника за пуговицу или за рукав: если человек не хочет вас слушать, не придерживайте его, а лучше придержите свой язык.

Не слушайте, а главное, не пересказывайте сплетен, потому что укрывателя краденного считают столь же виновным, как и вора.

Не передразнивайте никого и не смейтесь громко. Громкий смех - это утеха толпы, поэтому человек достойный и часто бывающий в свете улыбается, но он никогда не смеется.

И последнее, мальчик мой: старайтесь, если это только возможно, не говорить о себе. Хвастовство, равно как самоуничижение, производят дурное впечатление. Наши природные гордость и тщеславие таковы, что они постоянно прорываются наружу, а посему их надо обуздывать.

А это нелегко - держать себя в узде, - добавил месье Констан, вспомнив о бокале шампанского, выплеснутом на кружева гражданина Ури, - И не сквернословьте, - закончил он.

Серые глаза Генриха смотрели на учителя с выражением беспредельной преданности, и выражение это все усиливалось, что насторожило месье Констана. Продолжая говорить, он встал и осторожно приблизился к ученику. Оказавшись за спиной юноши, месье Констан резким движением развернул его стул к себе. В руках у Генриха был бумажный кораблик, сложенный из страницы с басней Лафонтена. Полдюжины таких корабликов лежали под столом.


* * *


Выйдя из кабинета после столь плодотворных занятий, месье Констан нос к носу столкнулся с самим бароном Оффенштиммером. Знаками барон дал понять гувернеру, что желает переговорить с ним наедине. Не предвидя ничего хорошего, месье проследовал за бароном в малую гостиную.

Оффенштиммер был явно смущен и не знал, как начать. Месье Констан хотел было помочь ему, но передумал. "Пусть сам выкручивается", - решил он.

- Видите ли, любезнейший месье Констан, я глубоко уважаю вас и ценю в вас редкое... редкостное... огромное педагогическое дарование, но, видите ли, ваши занятия с Генрихом...

- Не имеют никакого смысла, хотите вы сказать, - нетерпеливо подсказал месье Констан.

- Ах, нет, я не хотел сказать ничего подобного! Напротив, я сомневаюсь, что смогу найти для него лучшего учителя. Вот, я, кажется, и сказал то, что намеревался. Я прошу у вас прощения, но мне стало известно, что вы... как бы это точнее выразить... принадлежите к тайным революционерам...

- Что?! - возмущенно вскричал месья Констан, - Я принадлежу к революционерам? Я, который был вынужден бежать из Парижа, спасаясь от разъяренной толпы этого сброда? Я, который уже четыре года торчит в вашем вольном Гамбурге, опасаясь вернуться на родину? Какая нелепость!

- Но эти сведения верны, - барон покраснел.

- А-а, кажется, понимаю... Этими сведениями вы обязаны гражданину Ури, не так ли?

- Я не могу сказать вам имени... - барон покраснел еще гуще.

- Хорошо. Я избавлю вас от этих мук - я ухожу сам.

- Еще раз прошу простить меня, но с вашими убеждениями, вы можете научить моего сына некоторым предосудительным вещам.

- Да, скорее ваш сын научится чему-нибудь предосудительному, чем изящным манерам, - не скрывая раздражения, согласился месье Констан.

Барон же протянул ему пухлый сверток. - Здесь ваше жалование за прошлый месяц и за два урока в нынешнем. А кроме того, прошу вас не сердиться и принять от меня деньги за месяц вперед. Ведь в вашем положении...

Первым, благородным, порывом месье Констана было отказаться от денег, но, когда барон напомнил ему о его положении, отставной учитель одумался и сверток взял. Он поклонился барону. Тот положил ему руку на плечо и сокрушенно произнес:

- Что же мне делать с Генрихом, месье? Дайте мне хоть какой-нибудь совет...

- Купите трактат Локка "О воспитании", - посоветовал месье Констан и вышел.


Глава четвертая.

Общество у камина. Рассказ мадам де Ларивьер. Рассуждения о любви.

Вечером после ужина, от которого мадам де Ларивьер отказалась так же, как от завтрака, все постояльцы дома Биккерт собрались у камина. Месье Констан потихоньку раскуривал свою трубку, распространяя по комнате пользительный дым пользительного табака. Клермон-Тоннер всеми силами показывал, как устал он после первого дня службы у тайного советника Редерлейна, а мадам Биккерт, не привыкшая сидеть сложа руки, склонилась над пяльцами. За окном завывал осенний ветер, срывая с деревьев не увядшие еще листья и пуская их вдоль по улице. Огонь уютно потрескивал в очаге, все молчали, думая каждый о своем, когда в зал спустилась красавица Ларивьер.

- Дезире уснула, и, если вы позволите, я составлю вам компанию, - произнесла мадам де Ларивьер таким нежным голосом, что у месье Констана сладко заныло сердце.

Он тотчас же вскочил и предложил ей кресло. Она опустилась в него со всей возможной грацией, при этом шелк юбки немного натянулся, обрисовав совершенной формы колени. Клермон-Тоннер непозволительно долго задержал взгляд на сих очаровательных полушариях, и лишь дружеский тычок месье Констана заставил его отвести глаза.

- Вы говорили, что пробудете в Гамбурге недолго, куда же вы намерены ехать? - спросил встрепенувшийся Роже, - Впрочем, если мой вопрос нескромен, прошу вас, не утруждайте себя ответом, - поправился он.

- Ах, я и сама не знаю, - отвечала мадам де Ларивьер, - мой муж скоро должен приехать за нами, он обещал отправить корреспонденцию, как только доберется до Гавра. Он проводил нас в порт и посадил на корабль, а сам вынужден был вернуться в Париж, чтобы окончить некоторые дела, требовавшие его присутствия там. Впрочем, я ожидаю письма от него со дня на день, - добавила она, мечтательно улыбаясь.

- Так вы недавно из Парижа! - воскликнул месье Констан. - Что там происходит?

- О, месье, мне не дано этого понять! После того, как все мы обрели равные права, жить в городе стало очень опасно. Мы скрывались под чужим именем и только здесь, в Гамбурге, вы обращаетесь ко мне так, как следует, а я не боюсь отвечать вам. Мой муж был уверен, что французы, обретя столь желанную ими свободу, вспомнят, наконец, о мирной жизни, и все эти ужасы прекратятся. Но он горько ошибся. После стольких лет страданий и постоянного страха за свою жизнь мы решились бежать. Ах, скорее бы приехал г-н де Ларивьер! Я буду рада познакомить вас с ним. Но я так боюсь, что его арестуют...

- Не надрывайте сердце напрасными страхами, - сказал месье Констан, нежно погладив пальцы мадам де Ларивьер, - предадимся более спокойным воспоминаниям. Кстати, в нашем скромном обществе заведен обычай, чтобы каждый вновь прибывший попотчевал аборигенов какой-нибудь историей. Нам-то, исключая, правда, милого Клермон-Тоннера, с которым постоянно что-то случается, приходится довольствоваться скучными местными новостями. Поэтому, если вы соблаговолите доставить нам подобное удовольствие, мы сочтем себя премного вам обязанными.

- Моя жизнь, месье Констан, не богата интересными событиями, о которых стоило бы упоминать. Однако я могу рассказать вам историю, случившуюся не со мной, а с моей приятельницей, маркизой Р*. История эта забавна и весьма поучительна...


( - Приложение 1)


* * *


- Но разве такое возможно? - засомневался месье Констан, - Неужели мужчина, даже потеряв голову от страсти, не способен отличить одну женщину от другой?

- Я не слишком сведуща в таких делах, - промолвила мадам де Ларивьер, краснея.

- И вы верите тому, что вам рассказала ваша подруга?

- Да, конечно, верю. Маркиза призналась, что теперь по прошествии стольких лет, и она, и сам Р* считают это приключение скорее смешным, чем предосудительным, но не прояви она тогда благоразумие и доверие к супругу, жизнь обоих сделалась бы несчастной.

- Несомненно. Однако...

- И, хотя чужой опыт мало чему учит, мне представляется, что этот правдивый рассказ послужит к пользе тем, кто еще верит в святость брачных обетов, - решительно заключила мадам де Ларивьер.

- И тем, кто верит в любовь, - поспешно добавил месье Констан.

- Ах, как знакомо мне это чувство! - воскликнул Клермон-Тоннер, - Любовь! Впрочем, не так упоительна сама любовь, как мечты о ней.

- Вы, мой милый, пребываете еще в том счастливом возрасте, когда можно довольствоваться мечтами, - остановил своего друга месье Констан, - Однако наступит время, когда вам захочется, чтобы волшебное видение, пригрезившееся вам в парке, обрело плоть и кровь. Вот тогда вы поймете, что значит любить.

- Только безумец предпочтет муки любви сладким грезам, - покачал головой Роже.

- Поэтому-то все влюбленные безумны. Но не обманывайте себя, Роже, и вам придется испить эту горькую чашу.

- Ну уж нет! Почему вы говорите, что любовь горька на вкус? Напротив, она сладостна, словно плоды райского сада. Надо вкушать эти плоды, упиваясь их соком и ароматом. Какое блаженство! Зачем же мучить себя и любимое существо? Зачем разрушать хрустальный замок наслаждений?

- А что, Роже, знаком вам этот замок наслаждений?

- Но, дядюшка Эрве!..

- Да, я вас спрашиваю, друг мой, были ли вы когда-нибудь влюблены. Да так влюблены, чтобы сердце сжималось, чтобы одно упоминание о предмете вашей страсти заставляло вас краснеть, бледнеть и говорить ерунду?

- Ну, бывало, я краснел и бледнел. Что ж из этого следует? А что до моих высказываний, то уж вы частенько утверждаете, будто я говорю ерунду. Так значит ли это, что я постоянно влюблен?

- Ах, и вправду, трудно отличить поэтический бред от бреда любовного! Но уверяю вас, Роже, что бы вы сами не думали обо всем этом, я уверен, что никогда еще любовь не овладевала вашим сердцем.

- Но почему же вы представляете любовь чудовищем, способным только наносить раны, а не исцелять их? Нет, это не любовь! Это желание обладать, подчинить себе того, кого ты любишь - оно наносит кровоточащие раны. Какое мне дело, что думает обо мне предмет моих грез? Мне достаточно того, что он живет в моем сердце, ежечасно согревает его теплом мечтаний. Нет, я не желаю земной любви!

- Но, милый Роже, вы и представления о ней не имеете, - вступила в спор мадам де Ларивьер, - Нет, не бывает розы без шипов.

- Да, да, - подхватил месье Констан, - нельзя сорвать прекрасный цветок и не уколоться.

- Ах, так вам надобно его непременно сорвать! - парировал Роже, - Не цветок вас колет, а собственное тщеславие.

Мадам де Ларивьер посмотрела внимательно на Клермон-Тоннера, - Мой милый мальчик, любовь, если только она настоящая, это и сладость, и горечь, и мука, и блаженство. Но мы не станем вступать в напрасную полемику, тем более что час уже поздний. Посему позвольте пожелать вам доброй ночи.

Все поблагодарили мадам де Ларивьер за чудесный вечер и стали расходиться по комнатам.


Месье Констан обратился к мадам Биккерт, выгребавшей уголья из камина: - Сегодня я получил отставку. Теперь у меня нет никакого дела, и вы можете располагать мною весь день, милая хозяйка. Я к вашим услугам.

- Как такое могло случиться, месье Констан? - спросила расстроенная мадам Биккерт.

- Происки врага! Впрочем, мой час еще настанет, не сомневайтесь, - ответил месье Констан и отправился в свою комнату.


* * *


Открыв дверь, мадам де Ларивьер посмотрела на Дезире, тихо спавшую в своей кроватке.

- Бедное дитя! - вздохнула она, - Скоро ли ты увидишь своего отца? Скоро ли он прижмет тебя к своему сердцу? Что пользы говорить о любви, если не можешь обнять того, кто тебе по-настоящему дорог? Не шипов следует бояться, а штыков...

И мадам де Ларивьер села за стол и продолжила писать письмо мужу. Это письмо за последние дни достигло уже внушительного объема, но мадам де Ларивьер и не собиралась отсылать его, потому что надеялась, что адресат прибудет в Гамбург быстрее, чем ее послание достигнет столицы Франции.


Глава пятая.

Философская беседа в кабинете тайного советника. Неземное существо. Благородный поступок месье Констана.

Прошло несколько дней, не принесших нашим друзьям ничего, достойного упоминания. И вот настало еще одно утро. Мадам Биккерт встретила его на ногах, поскольку хлопот у нее всегда было предостаточно. Месье Констан, напротив, позволил себе подольше поваляться в постели. Мадам де Ларивьер с дочкой как обычно отправились в кофейню. А Роже Клермон-Тоннер, наскоро позавтракав, уже сидел за массивным столом в кабинете тайного советника Редерлейна и писал под его диктовку. Впрочем, склонность молодого человека к болтовне, а также некоторая леность, спешащая на помощь этой склонности, частенько отвлекали самого Роже, а заодно и тайного советника от работы. Так случилось и на этот раз. Поставив точку в конце абзаца, юноша поднял голову и сказал:

- А как вы думаете, г-н тайный советник, существует ли на свете абсолютное счастье?

Г-н тайный советник, удивленный столь прямым вопросом, не имеющим, к тому же, никакого отношения к письму о строительстве нового дока в порту, которое он диктовал, только пожал плечами:

- Вполне вероятно ...да, вполне вероятно.

- А не кажется ли вам, г-н тайный советник, что счастье есть всего лишь отвлеченное понятие, составившееся после нескольких приятных ощущений? - продолжил Роже.

- Ну, возможно, в глазах философа оно есть отвлеченное понятие, однако я не уверен, что человек, который переживает счастливые минуты, с этим бы согласился. Для такого человека счастье есть именно приятное ощущение. Впрочем, иногда слишком сильное, чтобы быть приятным, - ответил г-н Редерлейн.

- Вы думаете, что переживанию высшего счастья всегда примешана доля страдания?

- Я думаю, что любое сильное переживание выводит наш организм из привычного состояния, так сказать, сотрясает его. Что же касается самого определения, то мы можем принимать во внимание только настоящий момент наслаждения. И, сравнив с моментом страдания, назвать его счастьем.

- Значит, счастье - все же понятие, возникающее от сравнения с несчастьем? - не унимался Клермон-Тоннер.

- Ну да, это понятие, которое приходит к нам через ощущение. Ведь как бы человек догадался, что счастлив, не изведай он до того каких-нибудь нсчастий? Так же как понятие боли приходит к ребенку, когда он первый раз разбивает себе коленку. Вы же не назовете боль "отвлеченным понятием", если вам хоть раз довелось ее испытать?

- Разумеется. Но боль - явление физического порядка, тогда как счастье, скорее, категория философская. Ведь люди не бывают счастливы одинаково: одному доставляет наслаждение чтение книги, а другому - хорошая порция жареного мяса...

- Нет, нет, ваше сравнение неправильно. Я бы скорее сравнил человека, всякой пище предпочитающего мясо, и убежденного вегетарианца, которому тошно даже смотреть на кусок говядины. Однако оба испытывают одинаковое наслаждение, вкушая любимые блюда. И оба равно могут быть счастливы, хотя черпают удовольствие из различных источников.

- Но не поставите же вы на одну доску Архимеда, испытывающего счастье от сделанного им открытия, и матроса, счастливого тем, что он напился пива в портовом кабаке?

- Именно что поставлю на одну доску. Не Архимеда и матроса, но наслаждение, которое они оба испытали. Пусть это наслаждение и происходит от разных причин. Вся разница между философом и матросом состоит лишь в том, что, возможно, философ сумеет быть счастливым, испытывая нужду, лишения и физические страдания, тогда как матрос, мающийся от колик в животе, не найдет вне самого себя этого счастья. Впрочем, нельзя сравнивать одного человека с другим - у нас нет весов для взвешивания желаний и ощущений.

- Говорят, что здоровый нищий счастливее больного короля.

- Возможно. Однако же, если этот король может с удовольствием и гордостью вспоминать о былых победах и деяниях, кто назовет его несчастным?

- Значит ли это, что все люди обладают равной долей счастья?

- Вполне вероятно. Однако способность испытывать счастье во многом зависит от характера.

- И только? Неужели же не найдется примера, когда бы один человек мог быть назван счастливым по сравнению с другим?

- Отчего же? Это - случай соперничества и момент победы.


В эту минуту дверь резко распахнулась, и мужчины услышали нежный серебристый голосок:

- Ах, вот ты где, гадкий, мерзкий, любимый мой Фауст!

Клермон-Тоннер вздрогнул и обернулся. Одного взгляда было ему достаточно, чтобы узнать в молодой девушке, так бесцеремонно вторгшейся в кабинет, прекрасную амазонку, пригрезившуюся ему в саду барона Ансельма. Правда, сейчас на ней было не золотисто-зеленое одеяние, а простое домашнее платье голубого цвета, но и в нем она была восхитительна. Глубокий вздох вырвался из груди молодого человека, и он невольно прижал руку к сердцу. Да, это была она - лесная красавица, неземное существо.

Неземное существо, однако, не обратило на юношу никакого внимания. Оно ловко опустилось на четвереньки и проворно поползло под кресло барона, а через мгновение вынырнуло оттуда, прижимая к груди маленького черного пуделька. Тайный советник, несколько сконфуженный этой сценой, произнес:

- М-м-м-да, Фредерика, позволь представить тебе месье Клермон-Тоннера, моего нового секретаря.

Раскрасневшаяся Фредерика, заправив за ушко выбившуюся из прически прядь золотистых волос, сделала книксен. Тайный советник обратился к Роже: - Месье, барышня, прервавшая нашу глубокомысленную беседу - моя дочь Фредерика.

Клермон-Тоннер поклонился.

- Прости, папа, что я тебя напугала, но я с ног сбилась из-за этого глупого Фауста! Весь дом обыскала, а он, представь, пробрался в твой кабинет, - Фредерика поцеловала пуделя в макушку, а затем тайного советника - в щеку. - Не буду вам мешать, - сказала она и направилась к двери. - А вы, месье, француз, да? - внезапно обратилась она к Роже.

Он только успел поклониться и открыть рот, как Фредерика, не дожидаясь ответа, покинула комнату.

- Ну что же, ну что же, вернемся к нашим делам, - и тайный советник продолжил диктовать. Количество ошибок, сделанных Клермон-Тоннером на последующих десяти листах, явно превышало допустимые возможности. Убирая рукопись в ящик стола, Роже поклялся, что завтра же придет пораньше и все перепишет начисто.


* * *


В то время как Клермон-Тоннер предавался романтическим переживаниям, месье Констан сидел в кресле и читал вчерашнюю газету. Впрочем, он частенько отвлекался от новостей и тогда взгляд его скользил по стенам, украшенным дешевыми гравюрами, и останавливался на остывших угольях в камине. Гражданин Ури - вот кто занимал его мысли. За все годы, что провел он в Гамбурге, никогда месье Констану не приходило в голову, что и здесь его соотечественников может подстерегать опасность. Тем более, не мог он представить, что революция станет посылать сюда своих шпионов. Для месье Констана жизнь в этом городе представлялась чем-то не совсем реальным, не настоящей жизнью, а сумеречным существованием, полусном-полуявью. Настоящая жизнь осталась там, во Франции, да и то давно закончилась, ибо пережитый ужас последних лет навсегда проложил в сердце границу между тем, что было, и тем, что стало. О том, что было, месье Констан старался вспоминать пореже. А о том, что стало, ему теперь напомнил Гийом Ури. Однако дело было даже не в этом: много можно было найти среди эмигрантов Гамбурга досадных болтунов и нескладных заговорщиков, но чтобы кто-то вздумал протестовать всерьез? Чтобы кто-нибудь посылал в Комитет не слезные жалобы и прошения о помиловании, а гневные воззвания? Да такие, что этот самый Комитет был ими уязвлен. Значит, не все смирились? Значит, и здесь кипит кровь и бьется мысль. Надо бы узнать, где живет этот человек, поговорить с ним, предупредить его... И нечего сидеть тут возле холодного камина! Надо что-то делать! Надо действовать!


Стукнула входная дверь, это пришли с прогулки мадам де Ларивьер и Дезире. Девочка впорхнула в гостиную - глаза ее блестели, на щеках розовел свежий румянец. Мадам де Ларивьер, напротив, была очень бледна.

- Дезире, быстро отправляйся в комнату! Перемени туфли и чулки!

На шум выглянула из кухни мадам Биккерт.

- Представьте, Дезире сегодня едва не свалилась в реку, - пояснила ей встревоженная мать. - Вздумала пускать кораблик, да так и вошла с ним в воду. Как бы теперь не заболела...

Тут мадам де Ларивьер пошатнулась, словно бы оступилась, и оперлась о дверной косяк. Месье Констан и хозяйка бросились к ней.

- Бедняжка! Это все от переживаний, - прошептал месье Констан, под руку провожая мадам де Ларивьер к удобному креслу в гостиной.

Усадив ее, он с минуту неловко топтался рядом, готовясь исполнить любое пожелание красавицы. Но поскольку молодая женщина ни о чем его не попросила, дядюшка Эрве вернулся к мадам Биккерт.

- Какая, однако, у мадам де Ларивьер тонкая нервная организация, - сказал он, - Так обеспокоилась из-за девочки...

- Не думаю, - заметила мадам Биккерт, - сдается мне, что это у нее от голода.

- Но как же так?

- А так, что заплатила она мне только за комнаты, и думаю, на то, чтобы столоваться, у нее уже не хватало. Видно, девчушку свою она кое-как кормит, а на себя не тратится - вот он и обморок! Возьмите-ка соль, - хозяйка протянула месье Констану флакон, который обычно носила при себе, - приведите мадам в чувство, а потом помогите ей подняться наверх. А я сейчас приготовлю крепкий бульон.


После того, как все было сделано, и мадам де Ларивьер, подкрепленная бульоном, лежала в постели, месье Констан и хозяйка вновь сошлись у камина.

- Да она же могла уморить себя, - сокрушался месье Констан.

- Что-то такое я предчувствовала, - вздохнула мадам Биккерт, - Мадам де Ларивьер сказала мне, что со дня на день ожидает денег от мужа. Он должен был послать им некоторую сумму, а затем прибыть сам. Бог знает, что с ним стряслось. Прошло ведь больше недели, а от него нет известий. Не хочу накликать беду, но боюсь, что дела господина де Ларивьера не блестящи.

- Но что же делать?

- Попробуйте предложить ей помощь. Да ведь она откажется! А все гордость!

Месье Констан задумался. То, что было так просто в отношении Клермон-Тоннера, могло не получиться с мадам де Ларивьер. Внезапно его осенило.

- А не найдется ли у вас оберточной бумаги, мадам Биккерт? Не слишком новой?

- Пожалуй, что и найдется. Что это вы задумали, месье Констан?

- Поищите-ка такую бумагу, мадам Биккерт. А я пойду к мяснику. Его мальчишка Ганс довольно шустрый паренек.

С этими словами месье Констан взял шляпу и вышел.


* * *


Вечером того же дня шустрый Ганс позвонил в колокольчик у двери мадам Биккерт, а когда ему открыли, важно заявил, что он доставил послание для французской дамы. Мадам де Ларивьер спустилась вниз и приняла из рук мальчишки немного потрепанный сверток, на котором незнакомым почерком был написан адрес. В уголке другим почерком было помечено "из Франции". Для мадам де Ларивьер этого было достаточно.

Месье Констан, исподтишка наблюдавший за этой сценой, видел, как увлажнились глаза мадам де Ларивьер, как румянец залил ее щеки. Он и сам расчувствовался.

Дав Гансу монетку за услуги, мадам де Ларивьер, не сказав ни слова, поднялась к себе.

Стоит ли говорить, что, открыв сверток, она нашла там деньги, уплаченные бароном Оффенштиммером учителю своего сына.


Глава шестая.

Страдания молодого Клермон-Тоннера. Месье Констан наносит визиты.

"Фредерика-Редерлейн-Фредерика-Редерлейн", - шелестели листья над головой Клермон-Тоннера. "Фредерика-Редерлейн-Фредерика-Редерлейн", - шептали воды Эльбы, устремляясь к Северному морю. "Фредерика Редерлейн!" пело сердце.

Выйдя из дому пораньше с твердым намерением провести лишний час за работой в кабинете тайного советника, Клермон-Тоннер, однако, никак не мог заставить себя двигаться в нужном направлении. Ноги уносили его все дальше по улицам города, пока, наконец, не достиг он знаменитого гамбургского рыбного рынка.

Рыночная площадь гудела. Рыбаки только привезли свой улов и теперь раскладывали его на прилавках, а то и прямо на мостовой. Плоские селедки лежали в ряд, как отполированные дощечки; красная чешуя окуней отбрасывала блики на спины и бока зеркальных карпов; черные угри, словно змеи, сплетясь клубком, шевелились в глубоких корзинах. Были тут и огромные туши глубоководных рыб, а возможно, и более таинственных морских животных, чьи имена не были известны Клермон-Тоннеру.

Хозяйки и служанки деловито сновали среди рядов. Женщины ощупывали рыбу, подносили ее к носу, клали обратно или торговались, желая купить. Запах морской воды смешивался с запахом свежей рыбы, зазывные крики сталкивались в воздухе с приветствиями и крепкой бранью, но ничего этого Роже не чувствовал и не слышал, ибо все затмевало для него сияние синих глаз Фредерики. И только башенные часы, звонко отбившие половину одиннадцатого, напомнили ему, что через тридцать минут его будет ждать у себя тайный советник.


Раскрасневшись от быстрой ходьбы, Клермон-Тоннер влетел в приемную тайного советника Редерлейна, сообщавшуюся с кабинетом. Не глядя по сторонам, он уже протянул руку, чтобы открыть дверь, как услышал за спиной ангельский голосок.

- Доброе утро, месье Клермон. Куда вы так спешите?

Роже обернулся. Перед ним стояла Фредерика с газетой в руках.

- Доброе утро, мадемуазель Редерлейн. Как поживаете? - ответил Клермон-Тоннер вопросом на вопрос и покраснел от собственной неловкости.

- Благодарю вас, прекрасно. Не уделите ли вы мне несколько минут, месье? - спросила Фредерика и указала на кресла, стоявшие у окна. - Мне бы хотелось кое-что у вас узнать.

Отцепив пальцы от дверной ручки, за которую он успел схватиться, Клермон-Тоннер последовал за Фредерикой. Быстро усевшись, она сразу же задала первый вопрос.

- Много ли в Гамбурге французов, месье Клермон?

- Э-э-э, думаю, что много, мадемуазель. Хотя знаком я лишь с некоторыми.

- Чем же они тут занимаются?

- Э-э-э, ...живут, - отвечал Клермон-Тоннер, чувствуя, что не в силах живописать перед Фредерикой картину бедствий французских аристократов в немецких землях. Не потому, что молодому художнику не хватало красок, а потому, что эта многофигурная композиция рисовалась ему довольно смутно.

- Вы совсем не интересуетесь политикой, месье Клермон? - на лице Фредерики появилась гримаска неудовольствия.

- Нет, мадемуазель. Я...

- И вас не волнует судьба вашей родины?

- Но, мадемуазель, я француз и люблю Францию, - Клермон-Тоннер поднялся.

Фредерика подала ему газету. - Здесь написано о герое, который носит то же имя, что и вы. Роже Дама, вы не слыхали о нем?

- Нет, мадемуазель. Что он совершил?

- Во время сражения, которое, увы, было проиграно роялистами, его могли взять в плен, но он предпочел смерть. Роже Дама накрыл голову своей лошади плащом и заставил ее прыгнуть в море. Он погиб...

- Я сожалею...

- Всего лишь сожалеете?

- Я не военный. Мой старший брат обучался в Сен-Сире, но я...

- А вы, молодой и здоровый человек, прозябаете здесь, в Гамбурге, среди эмигрантов, в то время как ваши сверстники героически гибнут за отчизну, - в голосе Фредерики звенело открытое презрение, - Почему не вступили вы в армию принцев? Почему вы не с теми, кто с оружием в руках отстаивает свободу? На ваших ладонях чернила, а должна быть кровь врагов!

Клермон-Тоннер невольно посмотрел на свои ладони.

- Мадемуазель, война, которую теперь ведет Франция...

- Не стоит вашего внимания?

Роже вздрогнул. Он посмотрел на пылающее лицо Фредерики, и в голове у него помутилось. Шатаясь, вышел он из приемной, ступени лестницы показались ему бесконечными. Столкнувшись внизу с тайным советником, Роже лишь глянул на него и, ничего не сказав, покинул дом.


Выйдя на улицу, Клермон-Тоннер, не отдавая себе ни в чем отчета, направился к реке. Он шел, а в груди его меж тем бушевало пламя. Пусть и не прямо, но та, о которой Роже грезил последние дни и ночи, назвала его трусом. Трус! Что мог он на это ответить? Что ему никогда и в голову не приходила мысль вступить в революционную армию, а тем более, в ряды роялистов? Что ему нечего и некого было защищать на родине ни от своего народа, ни от его врагов?

Если бы только Фредерика дала ему время, если бы она захотела его выслушать, он мог бы рассказать, как шесть лет назад, после смерти отца старший брат, не желая делить наследство, отправил его, тринадцатилетнего юнца, учиться живописи в Италию. О годах, проведенных в Риме и Флоренции под надзором престарелого камердинера. О том, как он перебивался с воды на хлеб, когда после начала волнений брат перестал высылать ему содержание. О том, как верный старик-камердинер скончался у него на руках по дороге в Милан. Как познакомился он, прибыв в этот город, с Оттомаром Шпрингером, учеником живописца, а тот увлек его за собой в странствие по Австрии и Германии. О полном опасностей путешествии через заснеженные Альпы, о скитаниях по деревням и городам, пока, наконец, не нашел он приюта в вольном Гамбурге, который наводнили к этому времени его соотечественники, лишенные на родине прав и состояния.

Роже припомнил, как в гамбургском кабаке, уписывая картофельную похлебку и косясь на ожидавший его кусок свинины, слышал, что сказал хозяин своему повару: - Клянусь, этому парню обед обойдется в один талер!

- С чего это? - запротестовал повар.

- Он первый француз, который ест черный хлеб!

Роже знакомился с гордыми аристократами, которые пытались расплатиться за стол векселями, выписанными на имя Людовика ХVI. С пьяными монахами, призывавшими к крестовому походу. С оборванными офицерами, ведшими себя так, будто Гамбург был отдан им на разграбление. С дрожащими над больными детьми матерями, с бывшими содержанками, продававшими свои кружева и покупавшими румяна.

Он мог бы рассказать Фредерике о страстном желании вернуться в родной Тоннер к отчему дому, а, быть может, к его руинам. И о том, как его убедили, что появись во Франции родственник одного из двенадцати маршалов, то не избегнуть ему Аббатства и гильотины. Он рассказал бы о хлопотливой мадам Биккерт и добром дядюшке Эрве, ставшими его семьей. Он рассказал бы о своей любви ...если бы только Фредерика захотела его выслушать! Если бы дала ему время!


Остановившись на мосту и глядя на светлую воду, Клермон-Тоннер подумал, что скорее его муки найдут успокоение на дне Эльбы, чем в сердце жестокой Фредерики. Чем дольше всматривался он в глубину реки, тем нежнее манила она его к себе. Как хорошо лежать там, на песке и слушать, как шумит тростник, как сладко спать под шелковым одеялом бегущих волн... "Трус!" - услышал он явственно голос Фредерики и, озаренный внезапно пришедшей к нему мыслью, отвернулся от реки и пошел по направлению к городским воротам.


***


Дядюшка Эрве, разумеется, никоим образом не догадывался о страданиях своего подопечного. С самого утра он был занят непривычным для себя делом - расхаживал по городу с визитами. Сколько домов ему пришлось обойти, по скольким лестницам подняться и спуститься, прежде чем он раздобыл желаемые сведения! Трудность состояла в том, что месье Шарон не был желанным гостем для французских беженцев - в приличных домах г-на Шарона не принимали. Добропорядочные эмигранты в один голос называли его "предателем", однако их мнения расходились относительно того, что именно он предал - монархию или революцию.

Много жалоб и глупостей довелось выслушать месье Констану, и он с грустью подумал, что бывший его друг, а ныне гражданин Ури без труда отыщет себе помощника среди этих людей.

Наконец перед ним открылась еще одна дверь, и разжиревший от безделья бывший генеральный откупщик, на котором едва сходился красный шелковый халат с золотыми кистями, смерил г-на Констана презрительным взглядом.

- Зачем вам этот низкий человек? Он революционер. Конвент ему платит.

- Позвольте, месье, я ищу его именно для того, чтобы уберечь от революционного трибунала.

Щеки и подбородки бывшего откупщика затряслись от хохота, - Значит, он их тоже надул? Каков пройдоха! Ловкач!

Отсмеявшись, толстый откупщик сделался серьезным. Он выбрался из кресла, подошел к столу и достал из ящика какие-то листки бумаги.

- Хорошо, вот вам его адрес. Если он, конечно, никуда оттуда не съехал... Жуткая дыра. Но держите с ним ухо в остро - мой вам совет. Он человек опасный!

Месье Констан пожал плечами.


* * *


Адрес, который он получил, лежал явно за пределами города. Ну да, конечно, ведь Ури говорил о предместье, - припомнил месье Констан. Ах, если бы он мог отправиться туда в карете - пускай не в собственной, а хотя бы в наемной - вместо того, чтобы плестись на своих двоих!

- Проклятая бедность, - проворчал месье Констан, отправляясь в путь.

Понадобилось часа два для того, чтобы найти ничем не примечательный дом, стоявший на отшибе. Дверной молоток отсутствовал, поэтому месье Констан вынужден был минуты полторы дубасить в рассохшуюся дверь кулаком, прежде чем ему открыли. Женщина в грязном переднике, вышедшая на порог, хмуро поглядела на незваного гостя.

- Чего вам надо?

- Я желал бы видеть господина Шарона.

- Его нету.

- Не знаете ли вы, когда он вернется?

- Не знаю. Если хотите, можете обождать в его комнате, - предложила нелюбезная хозяйка, и посторонилась, пропуская месье Констана.

- А где его комната?

- Ступайте на чердак, - последовал ответ.

Чердачная каморка, в которой очутился месье Констан, преодолев скрипучие ступени, была обставлена скудно. Вот жилище бедняка! - удивленно воскликнул он, оглядывая грубо сколоченную мебель: узкую кровать, стул и стол, стоящий под тусклым окном. Проеденная молью бархатная занавеска прикрывала одежду, висевшую на вбитых в стену крюках. На столе в треснувшей миске, используемой как пресс-папье, лежал кусок хлеба.

- Э-эх, - в который уж раз за сегодняшний день вздохнул месье Констан и сел на продавленный стул. Немудрено, что хозяйка пускает сюда первого встречного - ворам здесь делать нечего, - думал месье Констан, - Однако, если предположить, что обитателю этого угла угрожает опасность быть арестованным и даже убитым, не мешало бы ей быть поосторожнее.

На полу возле стола громоздились стопки исписанной бумаги, перевязанной шпагатом. Месье Констан прочитал написанное на верхнем листе.

"...испытать на себе все злоупотребления древних республик при самом зарождении нашей? Да пусть погибнет все мое добро! Пусть погибну я сам, но я не стану ползать на брюхе перед этим наглым деспотизмом! Нация тогда только воистину свободна, когда подчиняется законам!".

Взволнованный месье Констан отогнул край листа, чтобы прочесть дальше, но, не развязывая шпагат, смог разобрать лишь несколько слов. "...французы! Какой толк в том, что вы повергли в прах бастилии, если на их развалинах отплясывают теперь бандиты, убивая всех нас? Истинные...". Писать такое в этой крысиной дыре! Если депутаты получали подобные опусы из гамбургского предместья, неудивительно, что они забеспокоились.

Наступали сумерки, где-то вдалеке послышался раскат грома, а господин Шарон все не возвращался. Месье Констан решил, что пора и ему уходить. Выбрав среди чистой бумаги обрывок в четверть листа, он, не зажигая свечи (господину Шарону свечи нужнее!), обмакнул перо в чернила и написал коротенькую записку, в которой сообщил о депутате Лекуантре, гражданине Ури и той цели, с которой он прибыл в Гамбург. После чего крикнул хозяйке, что уходит, и, не дождавшись ответа, пустился в обратный путь.


***


Собиралась гроза. Спеша попасть домой до наступления ночи, месье Констан шел быстрым шагом, как вдруг мужская фигура отделилась от темноты и приблизилась к нему. Месье Констан, который на этот раз решил дорого продать свою шляпу, а то и жизнь, выставил вперед свою палку, собираясь оказать сопротивление грабителю, но неизвестный тихо произнес:

- Добрый господин, окажите милость бедняку, купите морскую свинью.

- Свинью? Но я не занимаюсь разведением свиней! Что вам нужно, сударь?

- Не свинью, а морскую свинью, мой добрый господин!

Тут его собеседник распахнул полы своего драного кафтана, и оттуда выглянула лохматая мордочка.

- Ах, индийскую свинку! Но, Бог мой, что я буду с ней делать?

- Она очень понравится вашим детишкам, мой добрый господин! Купите, я недорого возьму.

Месье Констан хотел было ответить, что у него нет детей, но тут вспомнил о маленькой Дезире. Недолго думая, он достал из кармана несколько монет, а вместо них положил туда индийскую свинку, которая сразу почувствовала себя в безопасности и захрюкала, приветствуя нового хозяина.

- Это ей на ужин, мой добрый господин, - сказал с поклоном ночной продавец, и протянул месье Констану несколько увядших листиков салата.


Глава седьмая.

Туанетта. Клермон-Тоннер встречает привидение.

Индийская (или морская - кому как больше нравится) свинка провела ночь в комнате месье Констана в старой шляпной коробке, невесть откуда там взявшейся.

Наутро месье Констан первым спустился в столовую и уселся в кресло, повернув его так, чтобы можно было видеть лестницу. Позавчерашняя газета служила ему прикрытием. Хлопотливая мадам Биккерт кидала на него неодобрительные взгляды, но не проронила ни слова. Спустя полчаса он оставил свой наблюдательный пункт, чтобы поприветствовать мадам де Ларивьер и малютку Дезире. Церемонно раскланявшись, он обратился к даме:

- Не позволите ли преподнести вашей очаровательной дочери скромный подарок?

- Только не сласти, месье Констан! Дезире каждое утро отдает им должное в кофейне. Боюсь, что она испортит себе зубы...

- Нет, нет, мадам де Ларивьер, ни в коем случае. Это подарок совсем другого сорта.

С этими словами месье Констан торжественно извлек из своего кармана индийскую свинку и подал ее Дезире. Девочка и свинка смотрели друг на друга оценивающе.

- А где у этой крысы хвост?

- Но ...у нее нет хвоста, - смущенно ответил месье Констан.

- Нет хвоста?! Почему же?

- Дело в том, милое дитя, что это не крыса, а индийская свинка. Ее привезли к нам из Америки.

- Из Америки? - удивленно протянула Дезире. - Но тогда почему она индийская?

- Видишь ли, Америку иногда называют Индией.

- Почему?

- Потому что Колумб, который открыл этот континент, думал, что он нашел Индию, а приплыл к берегам Америки, - ответил месье Констан, замирая в ожидании нового "почему", на которое он был уже не в силах дать обстоятельный ответ. Однако Дезире была поглощена разглядыванием зверька. Она осторожно погладила его между ушами, потом провела пальчиком по мохнатой спинке. "Oui, oui, oui", - захрюкала свинка от удовольствия.

- Ой, мама, она говорит по-французски! - в восторге вскричала Дезире и недоверчиво посмотрела на месье Констана, - И вовсе она не индийская и не американская! Разве вы не видите, что это настоящая французская свинка?! - Мама, можно я назову ее Туанеттой?

Теперь настал черед месье Констана хрюкнуть, сдерживая смех. Свинка ничем не напоминала покойную королеву.

- Она будет жить в моем кукольном дворце, и спать в кроватке. Мама, а можно мне взять ее с собой в кофейню?

- Да, только посади ее в корзинку. А тебе не кажется, что нам следует пригласить и месье Констана? - и, подарив смутившемуся месье одну из самых очаровательных своих улыбок, мадам де Ларивьер спросила, - Вы ведь не откажетесь позавтракать с нами?


* * *


Завтрак проходил не слишком оживленно. Мадам де Ларивьер углубилась в свои мысли, а Дезире занялась Туанеттой. Месье Констан, уже долгое время не посещавший заведений более приличных, нежели "Свинья и сосиска", поначалу чувствовал себя несколько неловко в зале со светлыми стенами, увешанными картинами и большими зеркалами, по которым он скользил взглядом, боясь увидеть в них свое отражение. Едва он вошел, ему показалось, что все заметили потрепанные обшлага его камзола и чиненые кружева. Впрочем, никто не обращал на него внимания, и месье Констан совершенно успокоился.

Дамы заказали шоколад, он же предпочел кофе с корицей, и теперь, смакуя, пил его маленькими глотками, поглядывая по сторонам.

Посетителей было немного: женщины с детьми и несколько студентов, занявшие столик в углу. Рановато, наверное, - решил месье Констан, вспоминая, что кофейни Пале-Рояля заполнялись только после полудня. Он посмотрел в окно, на небольшую площадь и деревья, над которыми возвышалась башня новой церкви Святого Михаила, заметная из любого конца города.

Дезире посадила Туанетту на стол, и свинка быстро пробралась между чашек к блюдцу с печеньем. Обнюхав каждое, она облюбовала одно и стала его грызть.

- Она огурцы жрет? Простите... Огурцы кушает? - раздался голос молодого человека в фартуке, склонившегося над их столиком.

- Да, - ответил месье Констан, - огурцы, салат, капусту, морковь. Вот, даже печенье.

- Обождите минутку, - сказал слуга и удалился.

- Ах, Дезире, не надо было пускать ее на стол! - воскликнула мадам де Ларивьер, очнувшись от раздумий, - Теперь нам придется отдать ей все печенье.

- Но, мама, она ведь только его понюхала! Посмотри, какая она аккуратная!

- Но девочка моя...

Если мадам де Ларивьер и хотела сказать дочери что-то нравоучительное, то не успела, ибо вернулся слуга, пряча в салфетке огурцы и охапку зелени. В мгновение корзинка Туанетты была заполнена гостинцами так, что для самой свинки там уже почти не осталось места.

- Она думает, что попала в райский сад! - Дезире захлопала в ладоши.

Мадам де Ларивьер с нежностью посмотрела на дочь, потом - так же - на месье Констана. Он вдруг ощутил себя в непривычной роли главы семейства и, стесняясь присутствия слуги, сунул ему в руку монету за труды и кивком головы отослал прочь. Несколько минут дядюшка Эрве придумывал, что бы такое сказать, чтобы поддержать беседу, но на ум ничего не пришло, поэтому молчание продолжалось, пока мадам де Ларивьер, отвергнув предложенные месье Констаном деньги, не расплатилась и не поднялась из-за стола. Кляня в душе свою медлительность, месье Констан поблагодарил ее и попрощался.


* * *


Мадам Биккерт в шали и с зонтом встретила его в дверях.

- Ах, вот и вы наконец-то! - воскликнула она.

- Что-то случилось, мадам Биккерт?

- Боюсь, что случилось, месье Констан! Прибежал мясников Ганс и сказал, что Клермон-Тоннер...

- Господи, я и позабыл совсем о Клермон-Тоннере!

- А все потому, месье Констан, что голова ваша занята не тем, чем надо. Бедный Клермон-Тоннер в больнице, и я сейчас иду туда, чтобы узнать, в чем дело.

- Я иду с вами, мадам Биккерт. Только прежде надо послать кого-нибудь к господину тайному советнику предупредить, что Роже сегодня не придет на службу.

- Ваша правда. Ганс, поди-ка сюда!

Мальчишка, который, усевшись на чугунной тумбе, грыз пряник, поднялся и подошел к ним. Наморщив нос, он выслушал поручение мадам Биккерт, потом вытащил из кармана кусок тряпки, видимо, заменявшей ему носовой платок, и завернул в нее пряник. Спрятав свое сокровище, он припустил по улице к дому тайного советника Редерлейна.


* * *


Больница Святого Николая находилась рядом с почерневшей готической церковью его же имени. Молчаливая монахиня проводила их по длинному широкому коридору, вдоль стен которого стояли койки, к постели Роже. Когда она отдернула занавеску, месье Констан и мадам Биккерт разом вздрогнули - никогда им не приходилось видеть своего молодого друга таким бледным и осунувшимся.

- Что с ним случилось? - шепотом спросил месье Констан.

- Доктор говорит, что у него нервная горячка.

- Как он сюда попал?

- Его нашли утром рыбаки.

- Где?

- На берегу реки.

- Он не ...?

- Нет, одежда на нем была сухая, если вы это имеете в виду. Жизнь его вне опасности, но он еще очень слаб. Вы можете поговорить с ним. Если он захочет пить, то вот вода, - и монахиня указала на жестяную кружку, стоявшую у кровати. Затем она удалилась, и месье Констан приблизился к Роже. Глаза больного были закрыты, побелевшие губы сжаты, прядь темных волос спадала на лоб. Месье Констан коснулся его руки, лежавшей на грубом одеяле, и Роже открыл глаза.

- Дядюшка Эрве, - еле слышно произнес он, - Я видел её.

- Кого видел, мой милый?

- Её. Горничную барона Ансельма.

- Ну не хватало нам только неприятностей из-за горничных!

При этих словах мадам Биккерт глубоко вздохнула и поднесла к глазам платок.

- Я же рассказывал вам... про замок с привидением. Я пошел туда вчера, фрау Паульман угостила меня обедом...

История дома с привидениями живо возникла в памяти месье Констана. Так вот в чем дело, - подумал он.


- Не продолжай, мой милый, тебе нельзя волноваться, - ласково перебил своего друга месье Констан, - потом расскажешь, завтра.

- Ах, дядюшка Эрве, я не могу ждать до завтра. Мне не пережить эту ночь, если я не расскажу кому-нибудь обо всем, что видел. Умоляю вас, выслушайте меня!

- Ну, хорошо, хорошо, только попей немного, - месье Констан подал Роже жестяную кружку, - Вот так. Как жаль, что здесь нет молока!

- Я принесу, - откликнулась мадам Биккерт, - и еще свежих булочек. Я только их испекла, как прибежал Ганс. Не могу я смотреть на нашего дорогого Роже, такого бледного! Небось, он со вчерашнего дня ничего не ел.

С этими словами мадам Биккерт торопливо покинула их, а месье Констан остался, дабы выслушать, что же произошло с его другом.


* * *


- Фрау Паульман угостила меня чудесным обедом, и долго мы еще болтали с ней о том о сем, пока не стемнело. Я попрощался с доброй старушкой и вышел из дому, но только она отошла от двери, как я прокрался обратно. Я спрятался в чулане и дождался, пока фрау Паульман со своим супругом отправятся спать. Как только все затихло, я стал разыскивать лестницу, ведущую на второй этаж. Конечно, мне показывали господские покои, но одно дело осматривать их при свете дня, а другое - искать дорогу в темноте. Я осторожно поднялся по лестнице, замирая на каждой ступеньке, которая скрипнула под моей ногой. Ох, и скрипучие же там ступени, месье Констан! Но вот я нащупал, наконец, дверь. Войдя в большой зал, я понял, что дверь эта окрашена в тон стенам и днем я бы не обратил на нее внимания. Притворив за собой створку, я поставил возле нее стул, чтобы в случае необходимости быстро найти выход. Прошел по залу - все комнаты, выходящие в него, были заперты. Темнота была почти полной, лишь через высокое стрельчатое окно в торце проникал сумеречный свет. Надвигалась гроза, и я подумал, что теперь самое подходящее время для встречи с призраком.

- Я только слушаю тебя, а мороз по коже дерет! И с чего это тебя потянуло в такое место на ночь глядя?

- О, не спрашивайте меня об этом, дядюшка Эрве! Но позвольте мне продолжить.

- Продолжай, продолжай, только спокойней, ведь все уже позади.

- И вот поднялся ветер, дождь ударил в стекло. Тучи носились по небу, охваченному грозой, между ними сверкали молнии. Я съежился в углу и стал ждать. Не знаю, пробили часы полночь или нет. ...Ведь призракам полагается являться в полночь, не так ли? Может быть, я проспал... Но очнулся я от холода и мне показалось, будто под напором ветра растворилось окно. Однако близкая вспышка молнии показала мне, что все окна закрыты. Холод волной двигался откуда-то из середины зала. Послышался явственный стон, тихий плач измученной беспокойной души. Женская фигура, неопределенная, смутно-серая, возникла передо мной, отделившись от стены. Черты лица были неразличимы, но мне почудилось, что я уловил ее взгляд, устремленный в пространство зала. Она стояла, не двигаясь, не шевелясь; и я не шевелился, будучи парализован ужасом. Стоны прекратились, мне показалось, что фигура повернула голову и теперь смотрит прямо на меня. Клянусь, я сердцем чувствовал ее взгляд - страх ледяными иглами пронзал мои раскаленные нервы! Наши взгляды встретились, и я лишился сознания...

- Бог мой! Врагу не пожелаешь пережить такое! Как же ты оказался на берегу реки?

- Не знаю... Я очнулся только здесь и попросил послать за вами. Я ведь знал, что вы будете беспокоиться обо мне.

Месье Констан ощутил, что краснеет от стыда - ни утром, ни во время завтрака он ни разу не вспомнил о своем товарище. "Все-таки права мадам Биккерт, - подумал он, - голова моя занята совсем не тем, чем нужно. Черт дернул меня на старости лет влюбиться, да еще и в замужнюю женщину, которой нет до меня никакого дела!".

Тут вернулась и сама мадам Биккерт с кувшином теплого молока и ароматными булочками в корзинке. Она потеснила сидящего на краешке кровати месье Констана и принялась потчевать больного. Минут через десять она удовлетворенно произнесла, - Вот и румянец к нему вернулся. Чего только не придумают эти доктора - одной водой поить! Ну, давайте-давайте, еще глоточек. Другое дело! Полежите здесь до утра, а завтра вернетесь домой. Я вот еще настой из трав принесла - его на ночь выпьете, медленно, по глоточку - спать будете, как младенец. Придумают же - "нервная горячка". Хорошо поесть да выспаться всласть - вот лучшее лекарство от нервов!


* * *


Покидая больницу Святого Николая, месье Констан и мадам Биккерт почти столкнулись с молодой девушкой, входившей в коридор в сопровождении служанки и уже знакомой им монахини. Имя Клермон-Тоннера, произнесенное девушкой и взволнованный взгляд ее синих глаз подсказали дядюшке Эрве, что сегодняшнюю ночь молодой человек проспит спокойно и без помощи травяного настоя.


Глава восьмая.

Радости и огорчения в доме мадам Биккерт. Несколько слов о г-не де Сен-Пьере.


Вопреки всеобщим ожиданиям Клермон-Тоннер провел в больнице Святого Николая и следующий день. Зато его посетили все, включая мадам де Ларивьер с дочерью и, разумеется, с Туанеттой в корзинке. Поскольку знакомые Клермон-Тоннера известны нам наперечет, не составит большого труда сосчитать, сколько раз была пересказана история о встрече с привидением. Выслушав ее, мадам Биккерт покачала головой, мадам де Ларивьер пришла в ужас, Дезире - в восторг, Туанетта - в возбуждение. О реакции месье Констана мы уже знаем.

Но самым важным, самым дорогим для Роже было волнение прекрасной Фредерики Редерлейн, которая слушала его, затаив дыхание и приоткрыв вишневый ротик. А когда с ее ресниц скользнули вниз две хрустальные слезинки, Клермон-Тоннер был готов встречаться с призраками хоть каждый день.


* * *


Не теряя драгоценного времени, месье Констан предпринял вторую попытку встретиться с господином Шароном. Выйдя из больницы, он отправился прямиком в предместье, благо на этот раз погода для прогулки была превосходная.

- Будь благословен Господь за то, что создал осень и за то, что в этой стране она начинается рано и заканчивается поздно! - воскликнул месье Констан, всей грудью вдыхая прохладный воздух.

Сегодня дорога показалась ему вдвое короче и, когда он достиг порога неприветливого дома, где проживал господин Шарон, месье Констан был уверен, что на сей раз предприятие увенчается успехом. Однако ему даже не предложили войти.

- Нету. Уехал с утра, - проворчала хозяйка и захлопнула дверь перед носом месье Констана.

Но даже это не расстроило сегодня дядюшку Эрве - в запасе у него была пара булочек мадам Биккерт и фляга вина. Не говоря уже о трубке и кисете с табаком! Он удобно устроился под деревом так, чтобы видеть дорожку, ведущую к дому, набил свою трубочку и стал ждать.

Ожидание располагает к размышлениям - право, что же еще делать, сидя под деревом, как не размышлять? Месье Констан размышлял о мадам де Ларивьер. Однако, мысли его никак не хотели выстраиваться в единую линию, которая должна была привести месье Констана из точки "А" (мадам де Ларивьер прекрасная женщина; я от нее без ума и готов жизнь за нее отдать!) в точку "Б" (ни о какой любви не может быть и речи!). Этому мешали образы, поминутно терзавшие воображение месье Констана - круглое колено мадам де Ларивьер, обтянутое шелковой материей; ее прелестная ручка, держащая кофейную чашечку; бледность ее лица, когда месье Констан нес ее на руках в комнату; блеск ее глаз, когда она отстаивала правдивость своей повести, рассказанной у камина. "Этот рассказ послужит к пользе тем, кто еще верит в святость брачных обетов", - сказала она тогда.

- Брачные обеты! В этом все дело! - вскричал месье Констан, вскакивая с места.

Прошло уже не менее трех часов. Булочки были съедены, вино выпито, а господина Шарона все не было. Месье Констан осмелился еще раз постучать в дверь.

Хозяйка посмотрела на него мутным взглядом.

- И что вы тут делаете? Сказала же, в Любек он уехал, завтра только вернется.

- В Любек?

- Да, в Любек. Какой вы непонятливый! Говорю же, в Любек. Завтра будет.


* * *

И месье Констан потащился в обратный путь. Конечно, он не считал время потерянным, даже не слишком огорчился своей неудачей, и все же на душе было неспокойно. Услышав за спиной шум нагонявшей его кареты, он не повернул головы, только отошел к обочине, чтобы ее пропустить. Но, поравнявшись с ним, карета остановилась, и месье Констан услышал знакомый голос.

- А-а, дружище Эрве! Рад встрече! Садись, я подвезу тебя до города, - дверца распахнулась, и гражданин Ури предстал перед месье Констаном. "Вот принесла нелегкая" подумал месье Констан, а вслух сказал:

- Благодарю покорно, я предпочитаю пешую прогулку.

- Ты все такой же гордый, дружище! Ну что ж, я никуда не тороплюсь, - ответил Гийом Ури и приказал кучеру двигаться шагом.

- Что, опять не удалось застать? Не слишком-то ты усердствуешь! Ха-ха-ха! Не удивляйся, я многое о тебе знаю. Мне известно, что ты разыскал его адрес. Я же предупреждал тебя, что мы здесь хорошо осведомлены.

- Если ты думаешь, что я выполнял твою просьбу, ты здорово ошибаешься!

- Ха-ха-ха! Знаю, знаю! Ты ведь даже оставил ему записку. Предупредил об опасности. Как это благородно!

- Откуда тебе известно о записке?

- Да он мне сам про нее сказал.

- Сам? Ты был у него?

- Нет, это он ко мне приходил. Вот так-то, дружище, господин Шарон утром приходил ко мне, удостоил, так сказать, своим посещением.

- И показал тебе мою записку? - спросил дядюшка Эрве самым равнодушным тоном.

- Ха-ха-ха! Как ты наивен, мой бедный Эрве! Я бы смог сделать с тобой все, что угодно! Вот я бы сказал сейчас, что столь уважаемый тобой господин Шарон выдал мне тебя со всеми потрохами. И ты бы мне поверил. Правда же, поверил бы? Но я буду честен с тобой, поскольку мы старые друзья. Нет, он не показывал мне твоей записки, даже не упомянул твоего имени. ...Но ты ведь поставил свою подпись, не так ли? Ха-ха, я прав - ты подписался! Честный Эрве Констан!

- Перестань болтать! Это несносно! - вскричал месье Констан, теряя терпение.

- Ладно, ладно, не горячись! Я сам обо всем догадался. Кто же еще мог предупредить его таким образом? Только ты, мой друг Эрве. ...Странный человек этот Шарон! Другой бы на его месте спрятался поглубже, а он пришел прямо ко мне. Наговорил много неприятных вещей. Впрочем, он знал, что ничем не рискует. Что бы я стал делать с трупом? Ха-ха! Такие люди выставляют себя храбрецами, а на самом деле они расчетливы и осторожны.

- Ты судишь по себе.

- Эти низкие и корыстолюбивые люди низвергли отчизну в пропасть! Они разорили ее, обокрали, да еще оспаривали друг у друга честь сорвать с нее последние лохмотья!

- Это твои слова или депутата Лекуантра?

- Ты мне не веришь? Этот Шарон - негодяй, порочный по натуре, прогнивший от ненависти к революции! Ты только вспомни, что о нем говорили в Париже. Жалкий отравитель - двух жен отравил! Развратник! Безнравственность он возвел в принцип, а злодейство в систему. И ты не хочешь помочь нам с ним разделаться?

- Я уже говорил тебе, что не хочу иметь с вами никаких дел.

- Подумай о себе и своих друзьях! - воззвал гражданин Ури.

- Что ты хочешь сказать? - сердце месье Констана сжалось.

- Ведь есть люди, которые тебе дороги. Подумай, как будет огорчительно, если с ними что-нибудь случится.

- Я здесь ни с кем не связан, семьи у меня нет...

- А как же мадам де Ларивьер и ее дочь?

- Они для меня чужие люди, - твердо сказал месье Констан.

- Неужели? А мне говорили, что ты к ним очень внимателен, даже не прочь, кажется, жениться на мадам. Или я ошибаюсь?

- Ошибаешься! Я не могу на ней жениться, поскольку она замужем. Или тебе это неизвестно?

- Мне известно, что она теперь вдова, а значит, совершенно свободна.

- Вдова? О чем ты говоришь? Ее муж...

- Казнен в Аббатстве месяц назад. Не веришь? Вот посмотри, - с этими словами Гийом Ури протянул месье Констану сложенную вчетверо бумагу.

Одного взгляда на копию протокола было достаточно, чтобы убедиться, что на этот раз гражданин говорил правду. Месье Констан вздрогнул.

- Это прислали по моей просьбе из Парижа. Не надо возвращать, лучше отдай ей. Вот видишь, теперь тебе и карты в руки. Еще будешь меня благодарить! Пройдет месяца два, и она с радостью вручит тебе свое сердце. Да и куда ей деваться? Так что подумай, подумай!

- Ты мне угрожаешь?!

- Ну что ты! Я тебя предупреждаю. Девочка такая маленькая, такая беззащитная. Мадам де Ларивьер не переживет, если с ней произойдет несчастье.

С этими словами гражданин Ури подал знак кучеру, и лошади понеслись по направлению к городу.


Месье Констан долго стоял на дороге в задумчивости. Новость его ошеломила. Он провел беглый смотр своим чувствам, и с удовлетворением убедился, что радости не испытывает. Он волновался только об одном: как сообщить мадам де Ларивьер страшное известие?


* * *


Не заходя к себе, месье Констан направился прямо к двери мадам де Ларивьер. Немного постоял, потом поднял руку и тихонько постучал.

Мадам де Ларивьер открыла не сразу. Она собиралась на вечернюю прогулку, но не успела еще завершить свой туалет, поэтому платье ее было немного в беспорядке. Эта небрежность придавала ей еще больше очарования. Она с любопытством посмотрела на месье Констана. Он покраснел.

- Сударыня, простите меня за вторжение. Я бы скорее дал себя повесить, чем нарушил ваш покой. Но волею обстоятельств я должен вручить вам то, что...

- Что же это такое?

- Прочтите, сударыня. И простите меня за то, что я принес вам такие вести.

Месье Констан отдал ей бумагу. Она развернула ее и прочла. Месье Констан наблюдал за каждым ее движением, готовый придти на помощь, как только силы ей изменят. Заметив его невольный жест, мадам де Ларивьер слабо улыбнулась.

- Не беспокойтесь, месье Констан, мне теперь не до обмороков. Я это предчувствовала. Боже мой! Никому пока не говорите об этом - я сама расскажу позже. Бедная моя Дезире, бедная девочка! Что с нею теперь будет?

- Сударыня, вы можете располагать мною. Поверьте, ни я, ни мадам Биккерт, вас не покинем.

- Я ни минуты не сомневалась в ваших добрых чувствах к нам, месье Констан. Но теперь прошу вас оставить меня.


* * *


Возвращение Клермон-Тоннера стало поводом к тому, чтобы устроить маленький праздник. Мадам Биккерт приготовила к обеду любимые блюда Роже - говядину под бургундским соусом, запеченные овощи и миндальный торт. А к этому превосходное вино и лимбургский сыр. Все было подано на лучшей посуде, хранившейся в буфетной мадам Биккерт для особо торжественных случаев. Изящная сервировка удваивала удовольствие от изысканных блюд.

Клермон-Тоннер чувствовал себя героем, только отсутствие на обеде прекрасной Фредерики немного огорчало его. Впрочем, он сознавал, что при ней не мог бы позволить себе так распушить перья. Мадам де Ларивьер держалась с полным самообладанием. Видно, Дезире она ничего не сказала, потому что девочка была очень весела и потребовала от Роже повторения его истории. Он с большой охотой исполнил ее просьбу.

Когда все было съедено, а Дезире вышла во двор со своей Туанеттой, за столом воцарилось напряженное молчание. Мадам де Ларивьер первая нарушила его.

- Месье Констан, расскажите что-нибудь о себе. Наверняка и в вашей жизни случалось много необыкновенного.

- О нет, сударыня, моя жизнь вполне заурядна. Не о чем рассказывать.

- Я вам не верю. Вы просто не хотите раскрывать свои тайны.

- Ах, мадам де Ларивьер, нет у меня от вас никаких тайн. И поверьте, я не столь занимательный собеседник, как наш Клермон-Тоннер. Приключения всегда обходили меня стороной. Впрочем, был у меня друг, который буквально притягивал к себе всякие происшествия.

- Так расскажите же о нем! Что это был за человек?

- Его звали Шарль де Сен-Пьер. Он был старше меня, умнее, опытнее, и я находился под сильным его влиянием. Оно распространялось на все мои суждения - о религии, политике и женщинах. ...Может быть, поэтому я так и не обзавелся семьей.

- Но как же так? И вы никогда об этом не жалели? - спросила мадам де Ларивьер, глядя прямо в глаза месье Констану.

- Никогда. ...До последнего времени. Видите ли, сударыня, мой друг пользовался большим успехом у вашего пола, да и сам не отказывал ему во внимании, а потому дорожил своей свободой. И мне, хотя я был не столь удачлив по этой части, привил он свои убеждения.

Это был человек незаурядный - редких достоинств, сильного ума и возвышенной души! Многого о нем я не знал, потому что он не посвящал меня во все свои дела - по большей части приходилось догадываться, чем в настоящий момент он занят. Знаком он был со всем светом, предприятия его охватывали всю Европу. Он был богат, но состояние свое составил сам, не будучи никому им обязанным.

- Вы говорите "был". Что же с ним случилось?

Месье Констан опустил голову, - Он был казнен, сударыня, в первые дни революции. Поэтому я и уехал из Парижа - этот город стал мне отвратителен. Сен-Пьер меня предупреждал... Он предвидел все события с такой точностью, будто они были ему известны заранее. Он уговорил меня перевести мои небольшие капиталы в два разных немецких банка, он указал мне Гамбург как лучшее место эмиграции, он познакомил меня с нужными людьми и добыл рекомендательные письма. Благодаря его заботам я могу назвать мою жизнь здесь вполне сносной.

- Но почему же он не уехал сам? - спросил Клермон-Тоннер.

- Из любопытства. Он хотел своими глазами увидеть то, о чем рассказывал мне - толпы вооруженного народа, мятежи, бунты, заговоры. Он хотел во всем участвовать, быть в самой гуще событий, в самом пекле! Но ему не дали на это времени. К своей судьбе он отнесся спокойно; можно сказать, что он хорошо подготовился к такому исходу. Сжег часть своих бумаг, часть отдал мне, в основном письма. Я до сих пор храню их.

Когда я навестил его в тюрьме, он был даже весел. Сказал, чтобы после его казни я немедленно покинул Францию - одно знакомство с ним могло меня погубить. Он просил меня присутствовать на этой, как он выразился, "церемонии".

- Какая странная просьба!

- Да, пожалуй. Но потом я понял ее значение. После этого я не смог оставаться в Париже. Сен-Пьер хорошо знал меня и понимал, что это будет для меня самым сильным аргументом в пользу отъезда. Этим он спас меня. Я был там, на площади, я все видел - ужасно! Столько людей рассталось в этот день с жизнью... И среди них мой друг Сен-Пьер.

Месье Констан провел рукой по глазам, чтобы смахнуть набежавшие слезы. Затем он попросил собравшихся немного подождать и отправился в комнату, откуда вернулся, неся объемистую связку писем. Сев в свое кресло, он развязал бечевку и несколько раз нежно погладил пожелтевшие листы.

- Эти письма были написаны моим другом давно, когда оба мы были молоды. Некоторые адресованы мне, но большая часть - другим людям. Вкупе они составляют довольно занятную историю, поэтому Сен-Пьер и сделал копии. Надеюсь, что чтение вас развлечет, и вы полюбите моего друга так же, как и я любил его.


( - Приложение 2)


Глава девятая.

Невеста Клермон-Тоннера. Раздумья тайного советника. Месье Констан сдается.

После чтения писем разошлись довольно поздно, и месье Констану едва удалось заснуть, как его разбудил громкий крик, донесшийся с первого этажа. Месье Констан натянул халат быстрее, чем успел испугаться или нафантазировать себе разных ужасов, которые могли случиться в доме. В четыре прыжка он одолел оба лестничных пролета и едва оказался внизу, как крик повторился. Теперь это был скорее не крик, а стон, и раздавался он из комнаты Клермон-Тоннера. Месье Констан отворил незапертую дверь и увидел своего друга, сидящего в кровати с широко открытыми глазами. Роже судорожно хватал ртом воздух и был бледнее, чем в больнице Святого Николая.

Схватив со стола стакан с водой, месье Констан влил его содержимое в Роже. Тот поперхнулся и покраснел. Следующим делом было выдворить из комнаты перепуганных женщин, заверив их, что виной переполоха был просто кошмарный сон. Да и сам месье Констан пришел к такому мнению. Мадам Биккерт, опасаясь, не случился ли у Клермон-Тоннера рецидив, отказывалась вернуться к себе, и дядюшке Эрве пришлось чуть ли не силой ее выпроводить. Уходя, она сказала, что завтра непременно зайдет в церковь Святого Николая помолиться о больном и поставить свечку. Это обещание ее саму несколько успокоило, и она покинула обоих мужчин с твердым намерением безотлагательно исполнить задуманное.

- Ну, что это с тобой? - спросил месье Констан, оставшись, наконец, вдвоем с Роже.

- Она приходила ко мне, - еле слышно ответил молодой человек.

- Кто? Кто приходил?

- Она. Катерина, - Клермон-Тоннер снова побледнел, произнеся это имя.

- Куда приходила? Сюда, в твою комнату?

- Да.

- Прости, я никого не видел, - растерянно сказал месье Констан. - А кто такая эта Катерина?

- Горничная барона Ансельма.

- Что ей тут понадобилось? Ее барон к тебе прислал?

- Ах, дядюшка Эрве! Как же вы не помните? Это призрак. Тот самый призрак, который я видел в старом замке. Та бедная девушка, которая умерла из-за жестокости барона.

- Господь с тобой, мой милый! Тебе просто страшный сон приснился, - месье Констан хотел было засмеяться, но, взглянув на Роже, подавил смешок.

- Нет, нет, дядюшка Эрве, это был не сон, я уверен. Я еще и не засыпал, как она вошла. Ох, я знаю, что в это невозможно поверить. Я и сам не поверил бы, если бы не увидел.

- Подожди-ка! Откуда ты узнал ее имя? Раньше ты его не называл.

- Она говорила со мной.

- И что же она тебе говорила?

- О-ох! - простонал Клермон-Тоннер, - Она называла меня "своим Карлом", "своим возлюбленным женихом"! Она молила меня не забывать "бедняжку Катерину, которая носит под сердцем дитя любви". Боже, как она смотрела на меня! С какой печалью, с какой любовью!

- А ты-то? Что ты ей сказал?!

Клермон-Тоннер не отвечал.

- Да говори же!

- Я ...я обещал ей ...обещал, что не забуду ее.

- И только?

- Да. Но она, кажется, решила, что теперь я связан с ней клятвой. Ну как такое могло произойти? Она сказала, что не оставит меня, что скоро со мной соединится. Спасите меня, дядюшка Эрве! Я погиб! - воскликнул Роже со слезами.

Месье Констан молчал, подыскивая слова утешения. Сам того не ожидая, он поверил всему, что рассказал Роже. "Ах, если бы это был только сон", - подумал он.

- А Фредерика! Боже мой! Фредерика! - Клермон-Тоннер залился слезами, - Я все погубил!

- Ну-ну, не отчаивайся, - очнулся месье Констан. - Не знаю, что тебе посоветовать... Да и возможна ли такая чертовщина?! Во всяком случае, я попрошу, чтобы мою кровать перенесли в твою комнату. Или наоборот... переселяйся ко мне, если хочешь. Ты меня не потеснишь. К тому же мы немного и сэкономим...

Клермон-Тоннер в порыве благодарности сжал руку месье Констана.


* * *


Полагая, что его секретарь будет отсутствовать еще пару дней, тайный советник Редерлейн сидел без дела у себя в кабинете. Предметом его размышлений была Фредерика. Тайный советник не без оснований полагал, что дал своей единственной дочери слишком много свободы, и теперь обдумывал последствия такого воспитания. После смерти тайной советницы он решил не вводить чужих женщин в дом, не нанимать Фредерике гувернанток и воспитательниц, оставив ее на попечение старой няни, которая была сильно привязана к девочке. Старушка до сих пор жила в доме и Фредерика по нескольку раз в день навещала ее. Когда девочка подросла, Редерлейн нанял превосходных учителей; кроме того в полном распоряжении Фредерики была обширная библиотека, и она могла брать из шкафа любую книгу, никого не спрашиваясь. Чтению она уделяла много времени, не меньше, чем одиноким прогулкам верхом. "Чтение и одиночество! Вот прекрасная почва для ростков фантазии", - подумал тайный советник. В который раз он спрашивал себя, не способствовал ли он сам развитию в дочери излишнего, по его мнению, романтизма. Но тайному советнику не в чем было себя упрекнуть. "Значит, таково свойство ее натуры", - решил он.

Далее его мысли обратились на Клермон-Тоннера. Разумеется, это был не первый молодой человек, встреченный Фредерикой. Тайный советник тщательно следил за тем, чтобы Фредерика не пропускала ни одного бала, ни одного празднества, устраиваемого мэрией, ни одного музыкального вечера, где бы она могла познакомиться с достойными юношами своего круга. Он с удовольствием отмечал, что его дочь пользуется вниманием, что ее красота пленяет мужчин, что у нее не остается свободным ни один танец, а вазы в доме всегда заняты свежими букетами, из которых горничная вытаскивала карточки, не замеченные Фредерикой. И никогда Фредерика не прочитала ни одну из них. Но вот Клермон-Тоннер, несомненно, поразил ее воображение. Когда дочь со слезами на глазах каялась тайному советнику, что жестоко оскорбила его секретаря, тот весьма удивился. Он знал, конечно, что Фредерика очень щепетильна и строго корит себя за малейший проступок, но такой всплеск чувств его обескуражил. Тогда тайный советник легкомысленно отнес эти эмоции на счет особенностей женского организма, но теперь все рисовалось ему в других красках. Да и сам молодой француз был явно неравнодушен к Фредерике: как теперь припоминал Редерлейн, об этом свидетельствовало многое.

Фредерика не поверяла отцу своих чувств и намерений, но он слишком хорошо знал свою дочь, чтобы ошибаться.

"Несомненно, она хочет за него замуж... Фредерика замужем за моим секретарем! Глупости! Впрочем, почему бы и нет? Он красив, образован, хорошего рода. Он сирота - так же, как Фредерика. Изгнанник - это романтично! Правда, он частенько витает в облаках... Ну это с годами пройдет. Беден?".

Тайный советник попытался представить, как он внушает Фредерике, что она не может стать женой Клермон-Тоннера, потому что ее избранник беден. Он словно увидел перед собой ее широко открытые изумленные глаза. Вот так причина! Нет, следует признать, что это не причина. Так что же, ответить согласием, когда молодой человек придет к нему просить руки его дочери?

Тайный советник тяжело вздохнул. Он знал, что в глубине души уже принял решение. Стоило ли так долго размышлять, чтобы найти ему оправдание?


* * *


После разговора с Роже месье Констан вернулся к себе и еще немного поспал. Ему даже снились сны. Яркий утренний свет, пробившийся сквозь ветхую занавеску, разбудил его. Выбираться из постели месье Констану очень не хотелось, однако и спать уже охоты не было. Поворочавшись с боку на бок, он со вздохом откинул одеяло и стал нащупывать домашние туфли. Как только обе его ноги заняли место в потертом бархате, месье Констан по привычке направился к окну. Он всегда первым делом смотрел по утрам в окно - золотой крендель расположившейся напротив лавки булочника и коровья морда вывески мясника чуть правее действовали на месье Констана успокоительно.

Взгляд его скользнул вниз, к воротам дома мадам Биккерт. И то, что увидел там месье Констан, стряхнуло с него всякие остатки сна. У ворот стоял гражданин Ури и беседовал о чем-то с Дезире, которая прижимала к груди корзинку с Туанеттой.

Наспех одевшись, месье Констан сбежал по лестнице вниз. "Черт побери, сегодня я ношусь по лестницам, как школьник!", - подумал он, выбегая на улицу.

Гийом Ури потрепал Дезире по румяной щечке, и девочка поспешила вернуться в дом - подоспевший месье Констан едва не сбил ее с ног. Дезире еще крепче прижала к себе корзинку и, поздоровавшись с дядюшкой Эрве, скрылась за дверью.

Гийом Ури улыбался, глядя на запыхавшегося месье Констана.

- Испугался? Видишь, как все просто!

- Да что ты себе позволяешь? - месье Констан едва не задохнулся от ярости, - Что ты тут делаешь?

- Ничего. Разговаривал с малышкой - девочка любит поболтать.

- Я запрещаю тебе даже близко подходить к этому дому!

- Ты запрещаешь мне? Прекрасно! - лицо Гийома Ури стало жестким. - Так вот, послушай меня, дружище Эрве. Как ты понимаешь, я не случайно проходил мимо твоего дома. И ты не запретишь мне придти сюда еще раз, если мне это потребуется. Но я вовсе не хочу сюда приходить, поверь мне. Лучше было бы, чтобы ты сам навестил меня и доставил нужные мне сведения. И сделал это столько раз, сколько я тебя об этом попрошу. И ты сейчас согласишься, иначе через пару дней мадам де Ларивьер выплачет свои прекрасные глаза. Она будет рыдать и звать свою дочку, а ты будешь стоять рядом, опустив руки и не находя для нее слов утешения. Потому что виноватым будешь ты! Ты и твое проклятое упрямство! Я прошу тебя о пустяке - выяснить, сколько заплатили англичане месье Шарону за голландские ружья и принести мне несколько бумажек с его стола. Вот и все. Никто не станет тебя подсылать к нему с кинжалом - для этого у нас есть более подходящие люди, уж поверь мне. Ну что?

Месье Констан молчал, поэтому гражданин Ури продолжил свою речь.

- Спрятать ее от меня тебе не удастся. Как ты объяснишь все это матери? Короче говоря, выбора у тебя нет, мой друг Эрве. Дядюшка Эрве! Не так ли зовет тебя это милое дитя? Ну, решайся! Это последний наш разговор.

- Я согласен, - медленно произнес месье Констан.

- Вот и хорошо, - Гийом Ури протянул ему руку. Месье Констан отстранился.

- Когда-нибудь мы скрепим наш союз рукопожатием, - убежденно сказал гражданин Ури и направился прочь.

"Скорее я себе руку отрежу", - подумал месье Констан.


Глава десятая.

Свежие новости. Этьен Лавинь. Суэцкий перешеек и река Сан-Хуан.

Новейшая гадательная книга.

В те дни две новости занимали французскую колонию в Гамбурге. Обе они, так или иначе, касались месье Констана, который, впрочем, пребывал в полнейшем обо всем неведении.

Первая новость была громкая: в Гамбург из Американских штатов прибыл князь Талейран-Перигор. По собственному его выражению он приехал, чтобы узнать "что тут происходит". Многие, однако, полагали, что этот хитрый лис просто старается всеми средствами оттянуть свое возвращение во Францию, хотя и получил на него разрешение. В местных газетах о сиятельном князе выразились настолько непринужденно, что наиболее красочные эпитеты пришлось обозначить лишь первой буквой и несколькими точками. Г-жа Флаго отказалась принять его у себя. Причина ее отказа тоже была в своем роде замечательна: г-жа Флаго опасалась, как бы князь не расстроил ее помолвку с португальским посланником Суза. Графиня де Жанлис, однако, не постеснялась возобновить с ним знакомство. Впрочем, общество охотно простило ей этот грех, ибо нельзя много требовать от женщины, пишущей романы.

Итак, приезд Талейрана заметно всколыхнул застоявшуюся эмигрантскую жизнь - ожидали событий, ловили сплетни, строили предположения.


Вторая новость, точнее, даже не новость, а анекдот, проникла через маркиза де П., который имел счастье присутствовать на праздновании дня рождения княгини М*. Барон Оффенштиммер в тот день представил обществу своего сына Генриха. Сказать, что общество заметило юного отпрыска знатного рода, было бы явно недостаточным. Генрих фон Оффенштиммер произвел на собравшихся незабываемое впечатление. Он заставил говорить о себе!

Первым делом, войдя в переднюю, молодой человек стянул с себя парик и почесал голову (разумеется, этого никто не видел, кроме лакеев). Шляпу свою он оставил в одной комнате, шпагу - в другой и непременно оставил бы свои башмаки в третьей, если бы пряжки, хоть и застегнутые косо-накосо, его от этого не спасли.

Войдя в гостиную, молодое чудовище, не дожидаясь приглашения, опустилось в кресло и принялось с остервенением ковырять в носу, рискуя вывихнуть палец. Маркиз де П. - как он уверял, из сочувствия к юноше, но злые языки утверждали, что он сделал это из желания посмеяться, - задал Генриху какой-то вопрос. Молодой человек вышел на время из глубокомысленного раздумья, но ответил так невнятно, что дальнейшую беседу никто поддержать не решился.

За обедом Генрих фон Оффенштиммер для начала уронил хлеб, затем тарелку, а после целых полчаса тыкал ножом в крылышко цыпленка, так и не сумев его отрезать. За это время он несколько раз угодил рукавом в тарелку соседа, отчего тот вскочил со стула и покинул столовую княгини, сославшись на нездоровье.

Тотчас же после обеда красный, как рак, барон поспешил откланяться и увел своего сынка, не потрудившись разыскать ни его шляпу, ни шпагу. Маркиз утверждал, что видел собственными глазами, как, выйдя на улицу, барон отвесил Генриху подзатыльник с такой силой, что бедный юноша кубарем вкатился в карету. Впрочем, последнему многие верить отказывались.


* * *


Клермон-Тоннер чувствовал, что душа его жаждет уединения. Поэтому он отправился на одну из тех длительных прогулок, в которой лучшим попутчиком и собеседником для гуляющего является он сам.

Ноги привели его к ограде старинного полузаброшенного гамбургского кладбища. Следуя вдоль поросшей плющом низкой кирпичной стены, Роже достиг заржавевших кованых ворот, выполненных в готическом стиле и, войдя в них, отправился бродить вдоль могил. Высокие деревья, смыкаясь в вышине голыми ветвями, образовали своего рода галереи, под которыми вились едва заметные в траве тропки. Кладбище было довольно обширным, а молодой человек довольно рассеянным, поэтому вскоре Роже понял, что заблудился. С того места, где он стоял, не было видно ни стены, ни ворот, а черные кресты и обвалившиеся склепы, видневшиеся там и сям, не могли служить ориентиром. Всюду царила тишина, не нарушаемая даже пением птиц. Эта тишина сообщалась воздуху, будто застывшему, намертво застрявшему между крестами могил и ветвями деревьев.

Клермон-Тоннер присел на могильный холмик, ожидая сам не зная чего. Он бы еще долго оставался в том же положении, как вдруг услышал неподалеку чьи-то размеренные шаги. Тогда он поспешил на звук этих шагов и увидел худую спину незнакомца, удалявшегося медленной походкой. Клермон-Тоннер устремился за ним и, нагнав, спросил, как пройти к воротам.

Незнакомец обернулся и ответил с тем милым сердцу Клермон-Тоннера акцентом, по которому тот сразу распознал соотечественника.

- Так вы француз! - воскликнул в восторге Роже, переходя на родной язык.

- Этьен Лавинь к вашим услугам, месье, - отвечал худощавый молодой человек, немногим старше Роже.

- Меня зовут Роже Клермон-Тоннер. Чертовски рад встретить вас здесь. Вы тоже прогуливаетесь?

- Я здесь живу, - последовал ответ.

- Как, здесь на кладбище?

- Ах, конечно, нет, - молодой человек улыбнулся, - Видите тот дом, вон там, за деревьями? Я живу в комнатке под самой крышей. Там только одно окно и выходит оно на это кладбище. Я здесь часто бываю. Если хотите, могу показать вам много интересного.

Роже охотно согласился и в обществе нового приятеля, оказавшегося замечательным проводником, обошел самые укромные уголки кладбища и осмотрел замшелые памятники со стертыми временем и непогодой датами и именами.

- Давно ли вы в Гамбурге? - спросил Клермон-Тоннер.

- Около полугода. Я воевал в армии принцев, а потом меня свалила лихорадка, так что мой поход окончился в Трире, куда я был отправлен после осады Тионвиля. Я собирался вернуться во Францию, чтобы присоединиться к войскам. Мне этого не удалось, так что пришлось осесть здесь.

- Вы служили в армии роялистов?

- Да. Но те, кто остались во Франции, подвергались, пожалуй, большей опасности, чем мы, солдаты. Мы проливали кровь по капле, а там она текла бурными реками! Да и сейчас... И все же... Странная это была армия. Туда вступали целыми семьями - отец сражался рядом с сыном, дядя - рядом с племянником. Вместе сражались и вместе умирали... Высокий боевой дух и строжайшая дисциплина! Меня наказали назначением во внеочередной караул за то, что я сорвал в саду какого-то замка две груши. И при том нищета страшная. Жалованья нам не платили... Впрочем, мы обнажали клинки и искали победы не ради себя.

- Чем вы здесь живете?

Этьен не удивился этому вопросу, при других обстоятельствах прозвучавшему бы бестактно.

- Кое-что пересылали мне родные. Теперь живу переводами, которые дает издатель. Но он порядочная бестия - скорее рад сам склевать мелкие крошки, нежели ими делиться! Впрочем, мне хватает. Скоро за мной приедут родственники, чтобы следовать вместе в Англию. Там, говорят, эмигрантам платят по шиллингу в день. То-то будет жизнь, - прибавил он с усмешкой.

Клермон-Тоннер, душа которого все еще пребывала во власти видений минувшей ночи, и который поддался меланхолическому очарованию старинного кладбища, спросил своего нового знакомца, не встречали ли он здесь привидения.

- Привидения? Я бы скорее назвал их духами. Если верить Сведенборгу, которому, впрочем, я верю, то такое общение вполне возможно. А что, вам случалось беседовать с духами?

И Клермон-Тоннер рассказал Этьену свою историю.


* * *

Следуя в предместье хорошо знакомой дорогой, месье Констан старался выбросить из головы всякую мысль о привидениях и революционерах. Вот славно было бы вообще ни о чем не думать. Тем более, когда не в силах придти ни к какому выводу. Но поскольку человеческая голова так устроена, что мысли лезут в нее постоянно, а сердце непостижимым образом на них откликается, месье Констан пребывал в полнейшем смятении.

Смятение переросло в решимость: "Сколько бы не понадобилось ждать, сегодня я встречусь с г-ном Шароном" - сказал он себе. И тут же подумал, что врать в глаза этому человеку не сможет. Так что же? Вести двойную игру? Информировать г-на Шарона и гражданина Ури - обоих сразу? Признаться с порога, что слабость вынудила его согласиться на подобную низость? Да и поверит ли г-н Шарон?

Месье Констан замедлил шаг. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал.

"Уж лучше бы моя бедная голова оказалась в одной корзине с головой моего друга Шарля де Сен-Пьера", - совершенно искренне подумал месье Констан.


Возле дома никого не было. В доме, по всей видимости, тоже, потому что на громкий и долгий стук месье Констана никто не ответил. Однако дверь не была заперта. Поколебавшись с полсекунды, месье Констан вошел и поднялся по лестнице на чердак. У двери каморки г-на Шарона он снова помедлил. Тайная надежда, что на этот раз хозяин позаботился о том, чтобы к нему не вторглись незваные гости, недолго тешила месье Констана. К своему ужасу он убедился, что замка вовсе не было.

Месье Констан робко отворил растрескавшуюся скрипучую дверь. Теперь он входил сюда не как друг, а как вор.

Стопки рукописей так и лежали возле стола. Верхняя, та, которую месье Констан пытался прочесть в свой первый визит, покрылась толстым слоем пыли.

"Наверное, она ему больше не нужна", - решил месье Констан, - "Возьму, пожалуй, ее. Дома посмотрю, что это такое".

На темном покрывале кровати белели четыре прямоугольника - нераспечатанные письма. Месье Констан даже не притронулся к ним.

Он быстро оглядел бумаги на столе. Сверху лежала большая карта обоих полушарий, испещренная какими-то пометками. Суэцкий перешеек пересекала жирная черта, соединявшая Средиземное море с Красным. В обе стороны от черты шли стрелки к Атлантическому и Индийскому океанам. Левее такая же черта соединяла Карибское море через реку Сан-Хуан и озеро Никарагуа с Тихим океаном. "Судоходные каналы" было написано поперек меридианов.

- Однако! - воскликнул, не сдержавшись, месье Констан, - Вот так штука!

Под картой обнаружился томик Вольтера. Между страницами торчало куриное перо. Месье Констан придержал его пальцем и, открыв книгу, прочел:


"Коль вы любви моей хотите,

Верните молодость мою,

Первоначальную зарю

С закатом дня соедините.

Два раза умираем мы;

Но не любить, не быть любимым -

С таким концом невыносимым

Сравнится ль холод вечной тьмы?

В моей печали неизбежной

На помощь дружба мне пришла

И, как любовь, казалась нежной,

Но только сдержанней была

Пленен ее красой и взглядом,

Я отдал ей всего себя

И рядом с нею шел, скорбя,

Что лишь она со мною рядом"

Месье Констан горестно вздохнул и захлопнул книгу. Но тут же снова открыл ее - на этот раз наугад, не глядя. Попавшиеся ему строки гласили: "Уж поздно мне чего-то ждать напрасно и слишком рано ничего не ждать".

И еще один тяжкий вздох сотряс стены немецкого чердака.


Глава одиннадцатая.

Фредерика выбирает подарок. Месье Констан читает. Гражданин Ури недоволен.

Фредерика Редерлейн провела в лавке антиквара уже добрых три четверти часа. Ее пальцы выпачкались в пыли, перебирая всевозможные вещицы, стоявшие в беспорядке на темных полках. Но Фредерика все не находила того, что нужно. Правда, она не знала, что именно ищет - будет ли это статуэтка или старинная кукла или же табакерка, инкрустированная янтарем. Дело в том, что Фредерика искала подарок для Клермон-Тоннера. Как и многие влюбленные, она хотела подарить ему на память о себе какую-нибудь вещицу. Конечно, Фредерика опасалась, что Роже рассердится, поскольку ему будет досадно, что не он первый преподнесет сувенир. Однако желание доставить удовольствие возлюбленному овладело Фредерикой, и она продолжала изучать содержимое антикварной лавки. Наконец ее симпатии разделились между деревянным мавром-курилкой с трубкой в зубах и хрустальным ангелочком, украшавшим когда-то вычурную люстру. Мавр был страшен и свиреп, ангелочек уж слишком невинен.

Тут краем глаза она приметила коробку, куда еще ни разу не заглянула. Отложив свои безделушки, она нагнулась и принялась рыться в коробке - там среди всякого изуродованного временем хлама она нашла чудесную шкатулку, на крышке которой была изображена красавица, бросающая зерна голубям через отворенное стрельчатое окно. Ее темные волосы струились вниз, доставая почти до самой земли. Белые голуби летали вокруг, создавая обрамление прелестной картины. Шкатулочка оказалась с репетицией - мелодия, которую она играла, Фредерике была знакома с детства: няня частенько пела ей колыбельную на этот простой трогательный мотив. Конечно, Фредерика предпочла бы, чтоб волосы красавицы были не темными, а золотистыми, а глаза синими, но все равно она была уверена, что лучшего найти ей не удастся. Она быстро заплатила за покупку и поспешила домой, поскольку знала, что папенька вот-вот закончит свои занятия и Клермон-Тоннер выйдет из кабинета тайного советника.


Три дня разлуки стали для влюбленных тяжелым испытанием. Клермон-Тоннер чувствовал себя виноватым перед Фредерикой из-за невольного ночного свидания с призраком Катерины. А мадемуазель Редерлейн тосковала, не видя любимого. Теперь она сидела в приемной, ожидая, когда отворится дверь кабинета. Вот послышались шаги, тайный советник распахнул обе створки дверей и неодобрительно посмотрел на дочь, нетерпеливо соскочившую с дивана. Впрочем, советник поспешил оставить влюбленных наедине.

Клермон-Тоннер бросился к Фредерике и поцеловал кончики ее пальцев. Затем он вынул из кармана маленький сверточек и протянул ей. Фредерика развернула хрустящую бумажку и нашла изящную записную книжечку в переплете из змеиной кожи с золотым замочком. Она даже покраснела от удовольствия, разглядывая подарок.

Поблагодарив, она отдала Роже выбранную для него шкатулку. Юноша поднес ее к глазам, чтобы рассмотреть миниатюрный рисунок. Внезапно он оказался будто бы внутри картинки. Голуби вспорхнули, оглушительно захлопав крыльями. Ветер качнул ветки кустарника. Красотка на шкатулке ожила, подняла голову и глянула прямо в лицо Клермон-Тоннеру. Вскрикнув, он выронил шкатулку - на него смотрели глаза Катерины.

Фредерика испугалась, увидев, как смертельная бледность покрыла лицо Роже. Но молодой человек уже овладел собой. Он подобрал с пола шкатулочку и положил ее в карман. Никакие силы не заставили бы его взглянуть на нее еще раз!

- Вы еще нездоровы, Роже?

- Боюсь, что так. Не знаю, что со мной творится... Наверное, что-то с глазами. Все принимает какие-то странные формы... Но это скоро пройдет.

Фредерика несколько успокоилась. - Знаете, что? - сказала она, немного подумав, - Пойдемте-ка в сад. Говорят, что созерцание природы действует благотворно на расстроенные нервы.


* * *


Разобрав листы рукописи, унесенной из каморки г-на Шарона, по порядку, месье Констан, наконец, прочел ее название. Рукопись была озаглавлена "Шесть этапов девяти самых тягостных месяцев моей жизни", и речь в ней шла как раз про те самые голландские ружья, которые так интересовали гражданина Ури.

Месье Констан уселся на кровать и погрузился в чтение:

"Мне было назначено явиться на заседание Совета через сутки, вечером 12 сентября. Я сказал себе: "Вот наконец настал час для последнего объяснения! Я должен их убедить".

Двое из моих добрых друзей, понимая, в какой я опасности, захотели пойти вместе со мной. Я сказал слуге:

- Спрячь под сюртук мой черный портфель и оставайся в передней; если случится беда, не говори, что ты со мной, и немедленно уноси портфель. У тебя под мышкой моя честь и мое отмщение".

Месье Констан перевел дыхание. Он разволновался, словно опасность быть осужденным революционным судом угрожала ему самому. Нет, в отличие от г-на Шарона, он не предстал бы добровольно перед этими убийцами! Однако слова "честь и отмщение" несколько поколебали эту уверенность. К ним следовало бы прибавить "мужество". Неужели он бы струсил, сдался, оставив на себе тень позорного подозрения? Ну уж нет!

Он поправил подушку, на которую опирался, заговорщицки подмигнул золотому кренделю булочника и продолжил читать о том, как этот странный человек в одиночку пытался снабдить оружием окруженную врагами Францию:

"В этом деле национального значения только министры-роялисты выполнили свой долг, тогда как все препятствия исходили от народных министров. Утеснения, чинимые мне первыми, были детскими шалостями по сравнению с ужасами, которые творили последние. Бьюсь об заклад, что сам дьявол не сдвинет с места никакого дела в наше ужасающее время всеобщего беспорядка, коий именуется свободой".

И далее невероятная погоня за ружьями, которые уже были куплены - через Портсмут, Лондон, Амстердам. Арест и тюремное заключение в Лондоне. Наемные убийцы в Амстердаме. А после - смелое до безрассудства возвращение в Париж и защитительная речь перед судьями, жаждавшими крови.

Еще часа три следил месье Констан за перипетиями этого, возможно, самого безумного судебного процесса. Мадам Биккерт не раз стучала ему в дверь, давая понять, что обед на столе. Но даже удовольствие видеть пленительные глаза красавицы Ларивьер не могло заставить его отложить рукопись. Наконец мадам Биккерт принесла наверх остывшую баранью котлету с картошкой и укоризненно покачала головой.

- Надо вам найти себе работу, месье Констан. А то вы совсем сумасшедшим сделались! То пропадаете где-то по целым дням, то сидите в комнате, будто под арестом. Да и дружок ваш Клермон-Тоннер явно не в себе. Ну, с ним-то понятно: лихорадка мучает; а вас что гнетет? Мой вам совет: выкиньте вы дурь из головы! Да поешьте, а то виданное ли дело, чтобы мои бараньи котлеты простывали.

С этими словами мадам Биккерт покинула месье Констана. Он встал, чтобы плотнее закрыть дверь. Потом снова сел. Оставалось еще несколько страниц до конца повествования. Их месье Констан прочел, утирая слезы.

Взгляд его скользнул в правый нижний угол последнего листа. После подписи там стояло: "закончено в Париже, сего 6 марта 1793 года, 2-го года Республики".

У месье Констана стало легче на душе.


* * *


Гражданин Гийом Ури мерил шагами пустынный кабинет. За все время он так и не удосужился хоть сколько-нибудь его обставить. Он был слишком занят. Да, он был занят, но дела стояли на месте. Гражданин сокрушался, думая, что принес бы гораздо больше пользы Родине, пребывая в Париже, а вынужден теперь торчать в Гамбурге из-за г-на Шарона, чтоб его черти забрали! Конечно, надо бы выяснить, что он затевает, на какие средства живет, с кем встречается. Сплетен ходит много, но толку от них мало - все сведения ненадежны. Подослать к г-ну Шарону шпиона нельзя - он раскусит его сразу. Вот простак Эрве Констан подходит на эту роль как нельзя лучше. Но и он не оправдывает надежд.

- О эти эмигранты, эти тигры, раздирающие чрево Родины! - воскликнул гражданин Ури и приказал слуге подать себе шампанского.

Через пару минут вместе со слугой и шампанским явился месье Констан. Под мышкой он нес внушительный сверток.

- Наконец-то! Ну, что там у тебя? Давай сюда, - потребовал гражданин Ури.

- Это показалось мне интересным. Кажется, тут много сказано о вождях революции. Посмотри, - месье Констан протянул гражданину сверток.

Гийом Ури пробежал глазами рукопись.

- Ты что, за дурака меня принимаешь?! - вскричал он. - Что ты мне притащил? Ты хоть сам это читал?

- Читал, - скромно ответил месье Констан.

- Вы тут спите, что ли, в своем Гамбурге? Это было напечатано в Париже два года назад! Это уже все читали, кроме тебя, мой сонный друг Эрве. Моя спящая красавица! Открой глаза! Посмотри вокруг! Ты проспал революцию, Родину, свободу! Но я тебя разбужу! Я воскрешу тебя для новой жизни! - переменив тон, он спросил, - Ты хоть знаешь, что Талейран в Гамбурге?

- Нет.

- Ну, конечно, откуда ты можешь знать! Так вот, я уверен, что г-н Талейран непременно увидится с г-ном Шароном. У них могут быть общие интересы в Америке. А Талейран только что оттуда. Я даже знаю, что это произойдет завтра у мадам де Жанлис. Ты, друг мой, будешь рядом с ними. Так близко, как только возможно, понимаешь меня?

- Но я едва знаком с графиней...

- А это уже моя забота. Вот тебе рекомендательное письмо к мадам де Жанлис. Обратишься к ней, будто ищешь место. Ты ведь и правда сейчас без средств, не так ли? Словом, главное, чтобы ты пришел туда вовремя - к трем часам пополудни. Иначе я перестану тебе доверять, мой друг Эрве. А ты сам знаешь, сколь опасным может быть мое недоверие. Теперь ступай. Да, и не забудь это, - Гийом Ури щелкнул пальцами по рукописи, - Уж не знаю, смеяться или плакать, глядя на тебя, мой друг Эрве!

Но после ухода месье Констана гражданин Ури не стал ни смеяться, ни плакать. Он налил себе бокал шампанского и медленно, смакуя каждый глоток, выпил вино.


Глава двенадцатая.

Портрет. Графиня де Жанлис. Мнения князя Талейрана об Американских штатах.

Наслушавшись от своего нового приятеля довольно о месмеризме, магнетизме и о том, что месье Констан неуважительно назвал Сведенборговой галиматьей, Клермон-Тоннер, однако, не почувствовал себя лучше. Ни пылкая проповедь Этьена, ни скептическая отповедь дядюшки Эрве не могли объяснить, что происходит и почему все это происходит именно с ним, с Роже Клермон-Тоннером.

Зловредную шкатулку молодой человек засунул глубоко в ящик комода. Он охотнее утопил бы ее в водах Эльбы, если бы не боязнь обидеть Фредерику. После занятий в кабинете тайного советника Роже, счастливо избегнув встречи с возлюбленной, устремился к замку барона Ансельма. Фрау Паульман была как всегда ему рада. На этот раз она поставила на стол перед Роже ароматный сливовый пирог.

- Ох, сколько слив уродилось в этом году! - радостно поведала фрау Паульман молодому человеку. - Не знаю, что и делать с ними. Мой муженек заготовил уже два бочонка сливовой наливки, я варенья наварила, а их еще полно! Вот придет зима, так заходите к нам, попотчуем вас наливкой. ...Давненько мы вас не видали. Оно, конечно, молодым со стариками не очень-то весело. Но вы уж нас не забывайте.

Клермон-Тоннер отдал должное сливовому пирогу, запив его двумя чашками кофе, и выслушал все новости фрау Паульман, прежде чем спросил ее, не сохранились ли в замке фамильные портреты.

- Портреты? Да они на чердаке! Старый барон, как только ссорился с кем-то из своих домочадцев, так сразу же велел нести его портрет на чердак. На лестнице остались только предки барона, и то те, с которыми он не встречался. А после смерти самого барона, мой муж отнес туда и его портрет - больно страшно было на него глядеть. Все должны быть целехоньки, если только мыши их не изгрызли.

Роже попросил добрую старушку проводить его на чердак.

- Я туда не пойду - уж очень лестница крутая, а вы возьмите ключ, да ступайте сами. Вот уж не думала, что вы за этим ко мне пришли. Но, вправду сказать, я и не удивляюсь, что эта история вас разволновала. Я сама, как вспоминаю обо всем этом, так даже всплакну иногда. Какой дом был богатый, сколько гостей съезжалось в праздники! А теперь тихо, будто в могиле, только мы, старики, здесь век коротаем. Да ступайте, ступайте, только осторожней, не споткнитесь, - напутствовала Роже фрау Паульман.

Вооружившись тяжелым ключом, Клермон-Тоннер отправился штурмовать чердачную лестницу. Она и впрямь была крута, со ступенями разной ширины, сложенными из грубо сколоченных досок. Достигнув заветной двери, Роже не без труда отпер ее и вошел. Понадобилось открыть окно, ибо в спертом воздухе невозможно было находиться. Шпингалет заржавел и не поддавался, но когда наконец Клермон-Тоннер справился с ним, то долго смотрел сквозь это окно на шпили и кресты Гамбурга, прежде чем заставил себя заняться поисками портретов. Обнаружились они почти сразу - у стены, накрытые серым от пыли полотнищем. Роже медленно стащил тряпку, стараясь уберечь глаза от разлетевшихся хлопьев. Разумеется, первым попался ему портрет барона Ансельма - жестокий взгляд сверкнул из-под кустистых бровей. Массивный квадратный подбородок барона упирался в жесткий голландский воротник, туго перетянутый галстуком. Но удивительнее всего были руки - непропорционально тонкие пальцы, унизанные золотыми перстнями. Роже поскорее отставил барона в сторонку, а вслед за ним и портрет баронессы. Вдруг он понял, что напрасно пришел сюда - ведь среди изображений членов благородного семейства не может затесаться портрет горничной! Какая глупая надежда - удостовериться, что девушка, явившаяся к нему во сне, не имеет ничего общего с бедной самоубийцей. Роже даже засмеялся: как бы там ни было, но теперь он перебирал портреты без страха, а только с любопытством. Вот это, должно быть, дочь барона - тот же упрямый подбородок, та же решительность в глазах. А это, наверное, какой-то родственник - одного возраста с бароном, но выглядит далеко не так внушительно, как хозяин замка. Небольшой портрет юноши без парика, с завитыми светлыми волосами; маленькая черная мушка приклеена к верхней губе. Клермон-Тоннер невольно дотронулся до своего лица - там, где у молодого человека красовалась мушка, у Роже имелась темная родинка.

Роже схватил портрет и поставил его ближе к окну. В лучах заходящего солнца он увидел свое собственное лицо, нарисованное живописцем. Только у юноши на портрете глаза были серые, а у Роже - карие. Молодой человек был блондин, а Роже - брюнет. На портретируемом был кафтан старинного покроя - Роже был одет в соответствие с модой нынешней. Но на этом отличия заканчивались.

В голове у Клермон-Тоннера словно зазвенел колокол, когда он прочел на резной раме имя Карла.

Карл, любовник Катерины, отец ее неродившегося ребенка! Но отчего не встретился он на том свете со своей невестой? Отчего смерть не соединила их?

Роже отбросил в сторону злополучный портрет. Он понял, что погиб безвозвратно. Прощай, Фредерика! Прощайте, дядюшка Эрве! Никто на свете не сможет спасти его, несчастного, от мрачной бездны, разверзшейся у его ног!

Словно в полусне спустился Роже с чердака и выслушал бесконечную болтовню фрау Паульман о том, какие необыкновенные тыквы уродились в этом году на ее огороде. Едва нашел он минутку, чтобы попрощаться со старушкой, как сразу бросился к дому Этьена, надеясь обрести поддержку в его туманной философии.


Этьена Лавиня он увидел возле лавки, где продавались сушеные фрукты и копченое мясо. Этьен стоял столбом перед витриной и что-то медленно пережевывал. Заметив приятеля, он выплюнул на мостовую комок серой бумаги.

- Каков подлец этот лавочник! - засмеялся Этьен. - Продал мне кусок колбасы вместе с бумагой. Я уже собирался потребовать с него деньги назад, но, вижу, у вас ко мне неотложное дело. Да ладно, потом с ним рассчитаюсь. А у вас такой вид, будто вы снова встретили привидение.


* * *


Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен, маркиза Силлери, графиня де Жанлис в пятьдесят лет была еще хороша собой. Выражение ее лица по-прежнему можно было назвать пикантным, а при должном воспитании и одаренности умение располагать к себе людей с годами не утрачивается. Словом, месье Констан нашел ее мало изменившейся по сравнению с тем, какой он однажды видел ее в Силлери.

Графиня приняла его радушно, даже не спросив о цели визита, и проводила в гостиную, где уже находилось несколько человек. Месье Констан расположился в кресле настолько комфортно, насколько это позволил его тесный камзол. Он оглядел присутствующих - г-на Шарона среди них не было. Зато заметен был князь Талейран. Привыкший быть в центре событий, самоуверенный, снисходительный, он завладел вниманием публики своими рассказами об Америке.

- Я был поражен: менее чем в пятидесяти лье от столицы - ни следа человеческой деятельности. Природа совершенно необработанная, совершенно дикая. Леса древние, как мир. Всюду следы прошедших ураганов, снесших все на своем пути. Воображение разыгрывается в таких местах - я строил там мысленно города, деревни; заселял их; пускал стада на бескрайние луга. В этом-то и прелесть подобных путешествий!

- Говорят, вы там довольно-таки удачно спекулировали земельными участками, - вставил кто-то.

- Именно с сельского хозяйства должны начинать все государства, - не моргнув глазом, продолжал князь. - Это оно образует первую основу всякого общественного развития. Оно заставляет понять необходимость разделения труда. Оно источник благосостояния. И вместе с тем, друзья мои, оно учит и смирению. Оно одно может противодействовать революции.

- О как вы правы! - воскликнула графиня. - Возрождение Франции непременно начнется тоже с сельского хозяйства! А какие шляпки носят американские дамы?

- Самые разнообразные. Я помню в доме мадам Роббер-Моррис шляпу, которая лежала на изящном столике севрского фарфора. Едва ли какой-нибудь французский крестьянин захотел бы надеть ее себе на голову. Кстати, в Бостоне шляпы из флорентийской соломки покупались за двадцать пять луидоров. А шесть тысяч футов досок обменивались на одного быка.

- Какая своеобразная коммерция!

- Такая же дикая, как и все в этой стране. Роскошь развивается там слишком быстро и кажется неприличной. И всюду такой грубый восторг перед деньгами! Слишком много сил направлено на торговлю и слишком мало на обработку земли.

Тут дверь отворилась, и лакей доложил о приходе г-на Шарона. Месье Констан с любопытством оглядел вошедшего - полноватого румяного человека лет шестидесяти, высокого роста, с темными глазами и едва заметным шрамом на подбородке. "Похож на свой портрет, только несколько расплылся", - подумал месье Констан.


Появление в гостиной г-на Шарона не позволило князю вновь оседлать своего любимого конька. А г-н Шарон принес плохие известия.

- Республиканцы перебили роялистов, взятых в плен на Кибероне, - сказал он и посмотрел на присутствующих. - Расстреляли восемьсот человек - всех, кто был старше шестнадцати лет. Я этого боялся, я им писал, просил помиловать побежденных. Ведь нет француза, который устыдился бы, что его победили соотечественники! Нет француза, который бы не видел врага в англичанах, хотя бы сам был у них на службе.

- Без англичан наше дело было бы безнадежно, - возразил худой, возможно чахоточный, маркиз де Бьевр. - Без их помощи мы не могли бы вести войну.

- Англичане помогают только себе, - покачал головой г-н Шарон. - Но там, в Комитете, - г-н Шарон кивнул в сторону окна, - не понимают, что лишь чтобы выжить, не подохнуть с голоду наши несчастные аристократы стали наемниками. ...Мое письмо опоздало на месяц. Да я и писал его, когда все уже было кончено. А узнал об этом только сейчас...

Для многих гостей графини это новостью не являлось. Месье Констан в который уж раз подивился, как разобщены между собой эмигранты, как неравномерно распространяются между ними вести с родины.

- Гуманность принесла бы нам больше пользы и больше славы, - заключил среди равнодушной тишины г-н Шарон.

Тут раздалось невнятное бурчание, из которого вырывались призывы отомстить, но сочувственных голосов месье Констан не услышал. Да и хозяйка не была расположена говорить о грустном, поэтому дальше разговор пошел опять-таки об Америке.

Г-н Шарон, приставив к уху слуховой рожок, старался не пропустить ни одного слова, сказанного Талейраном. Но тот уже утратил прежний пыл и уступил пальму первенства вновь прибывшему. В отличие от бывшего епископа, описывавшего нравы и быт поселенцев, г-н Шарон говорил больше о войне за независимость американских колоний и о тех добровольцах-французах, которые отправились туда защищать чужую свободу. Оказалось, что г-н Шарон лично знал многих героев этой войны, в том числе и маркиза де Лафайета.

При упоминании этого имени по гостиной пронесся тихий ропот - эмигранты не могли простить Лафайету введение национальной гвардии в Версаль, и то, что сейчас маркиз томился в Ольмюце, не искупало в их глазах его вину. А когда г-н Шарон назвал свободу Америки "предвестницей нашей свободы", на личике графини да Жанлис появилось выражение гадливости. Графиня тут же нашла способ перевести беседу в безопасное русло, где она быстро обмелела и засохла. Воспользовавшись паузой, хозяйка представила г-ну Шарону тех гостей, с кем он был незнаком. Когда очередь дошла до месье Констана, тому пришлось представляться самому, ибо графиня успела позабыть его имя. Г-н Шарон улыбнулся и крепко пожал ему руку.

- У вас прекрасный почерк, сударь, - сказал он, - За последнее время ни одно письмо не доставило мне столько удовольствия, как ваше. Жаль, что не довелось познакомиться с вами раньше, но теперь-то мы найдем случай поболтать о друзьях депутата Лекуантра.

- Рад был оказаться вам полезным, - смущенно пробормотал месье Констан, с ужасом подумав о последствиях такой "болтовни". - Разыскивая вас, я многого наслушался, разного... А теперь и сам не могу понять, кого вы поддерживаете: республиканцев или роялистов.

- Французов, - ответил г-н Шарон.

За спиной г-на Шарона возникла плотная фигура князя.

Г-н Шарон обернулся, - Я немного завидую вам, мой дорогой Талейран. Как я бы хотел побывать в Америке и увидеть все своими глазами!

- Американцы! Надменные свиньи, свиньи, полные гордости, - прошипел Талейран с такой злобой, что месье Констан вздрогнул.

- Эти люди оказали вам гостеприимство, а теперь вы их поносите, - сдержанно заметил г-н Шарон, - У меня, пожалуй, больше прав на них сердиться, но я не жалею ни о едином су, ни о единой минуте, потраченных мною на их войну.

На Талейрана эта отповедь, казалось, не произвела ни малейшего впечатления. Он что-то шепнул собеседнику прямо в ухо, после чего г-н Шарон извинился и проследовал за князем в другую комнату.


* * *


Из дома графини месье Констан, не медля ни минуты, отправился с донесением к гражданину Ури. Тот ждал его.

- По глазам вижу, сегодня ты принес что-то стоящее. Рассказывай! - приказал он, наполняя вином свой бокал.

- Графиня де Жанлис по-прежнему очаровательна, - начал месье Констан.

- Несомненно. Устойчивость ее натуры объясняется чрезвычайной гибкостью - не сумев понравиться Господу Богу, она начнет кокетничать с дьяволом. Но к делу! Ты видел г-на Шарона?

- Да.

- Ты был ему представлен?

- Да.

- О чем он говорил?

- Говорили об Американских штатах, - ответил месье Констан, решив не упоминать о Кибероне. - Тему начал князь, а г-н Шарон решил, что имеет не меньше прав, чем он, говорить об Америке, поскольку в свое время многое сделал для ее свободы.

- Знаю. Впрочем, ничего особенного он не сделал. Как всегда искал своей выгоды.

- Ну, здесь ты не прав. Всем известно, что он снаряжал туда корабли за свой счет, и действовал на свой страх и риск. Он снабжал американскую армию порохом, обмундированием и оружием.

- Знаю я, как он снабжает оружием...

- Перестань! Если б не он, Америка осталась бы в руках англичан. И Франции пришлось бы признать свое поражение в войне за колонии. Подумай, сколько усилий ему потребовалось, чтобы убедить Людовика поддержать Америку в ее борьбе за независимость.

- Как тебе известно, нам удалось убедить Людовика самым радикальным способом, - гражданин Ури провел ребром ладони по своему горлу и засмеялся. - Переходи к подробностям.

- Г-н Шарон сказал, что американцы должны ему большие деньги, и он надеется...

- Напрасно надеется: американцы не вернут ему ни единого франка. Дальше!

- Однако г-н Шарон сказал, что один из них, как раз тот, который ничего ему не должен, присылает деньги из своих личных средств.

- Теперь понятно, на что он здесь живет. Это хорошо, это ты молодец... Что еще он говорил?

- Затем они с князем удалились. Как ты понимаешь, я не мог следовать за ними.

- Ну что ж, начало положено. Надеюсь, ты теперь будешь бывать у графини как можно чаще. Дала она тебе работу?

- Об этом мы не говорили. Я могу вернуть тебе рекомендательное письмо, оно мне не понадобилось.

- Оставь его себе. Удивительные люди! Пускают в дом каждого проходимца, не спрашивая, кто он и откуда! Ладно, сегодня ты честно заработал небольшой гонорар, - и гражданин Ури вынул из кармана купюру.

Месье Констан покачал головой. - Ты знаешь, что я делаю это не ради денег. Ты меня вынудил...

- Как тебе будет угодно, мой друг Эрве. Бескорыстное служение Революции почетно и заслуживает уважения. Впрочем, ты можешь всегда ко мне обратиться. Иди же и возвращайся скорее.

И месье Констан вышел, ясно сознавая, что вернуть тридцать сребреников невозможно.


Глава тринадцатая.

Сватовство. Неприличное предложение. Изысканный десерт и скудный ужин.


Тайный советник, погрузившись в глубокое кресло, читал "Вечерний листок" и удивлялся количеству глупостей, на этом листке уместившихся. Впрочем, одно сообщение его заинтересовало. "Значит, Талейран в Гамбурге! Надо бы с ним познакомиться, пока он не отбыл во Францию - это может пригодиться на будущее. Если в Париже ему не отрубят голову сразу по приезде, этот субъект далеко пойдет! А для того, чтобы с ним познакомиться, надо, чтобы г-жа Жанлис меня пригласила...", - размышлял тайный советник. В тот момент, когда он обдумывал, написать ли г-же Жанлис любезное письмо или попросту явиться в ее дом незваным, когда у нее будет Талейран, в комнату вошла Фредерика.

- Папа, - сказала она, усаживаясь на ручку кресла, - Я выйду замуж только за Клермон-Тоннера и больше ни за кого!

Тайный советник глубоко вздохнул. - Дитя мое, уж если ты так решила...

- Но, папа, ты ведь знаешь, что он никогда не попросит у тебя моей руки! А я сама не могу сделать ему такое предложение.

- Однако...

- Поэтому ты должен поговорить с ним, - заключила Фредерика.


* * *


На следующий день, едва Клермон-Тоннер поставил точку в важном документе, тайный советник Редерлейн спросил его:

- Молодой человек, не соблаговолите ли вы объяснить мне, каковы ваши намерения относительно моей дочери?

Молодой человек опустил очи долу и промолчал.

- Полагаю все же, вам есть, что мне сказать, - настаивал г-н Редерлейн.

- Я люблю Фредерику! - выпалил Роже.

Тайный советник покачал головой: - Ну, этого бы только слепой не заметил.

Клермон-Тоннер вскочил со стула. - Г-н Редерлейн, я не могу просить руки вашей дочери, поскольку имею только то, что вы мне платите за работу.

- Значит, мне придется подыскать себе другого секретаря. Полагаю, что сумею найти вам замену.

- Как вам будет угодно, г-н тайный советник, - отвечал Роже, схватившись в поисках опоры за спинку стула.

- Да, ...так по какой же части вас определить? Для политики вы решительно не годитесь. Для финансов тоже. ...Впрочем, есть одно местечко, которое бы вам подошло - князю Ф* нужен советник по делам его галереи. Он вам будет платить неплохо, а вы тем временем составите себе кое-какую репутацию в художественных кругах. К вам станут обращаться за советом друзья князя - это, чаще всего, бесплатно. Вы познакомитесь с людьми...

- Но...

- Да, познакомитесь, станете бывать в хорошем обществе. А мой дом будете посещать как частное лицо. О помолвке, думаю, мы объявим месяца через три, не раньше.

Клермон-Тоннер готов был пасть перед тайным советником на колени. Заметив его движение, г-н Редерлейн быстро произнес: "Ну будет, будет! Каждый отец желает счастья для своей дочери. Надеюсь, вы окажетесь достойны Фредерики. А мне ко дню вашей помолвки вы напишите ее портрет. Вы ведь художник, мой мальчик, не так ли?"


* * *


Мадам де Ларивьер сидела на скамейке в парке, где обычно гуляла с Дезире перед обедом. На лужайке паслись две хорошенькие овечки, аккуратно поедая траву. Эта маленькая хитрость, перенятая у англичан, позволяла без всяких усилий создать то, что в Британии называется "lawn", во Франции "gazon", а в Германии... "Как бы это могло быть по-немецки?", - лениво думала мадам де Ларивьер.

Тем временем Дезире вознамерилась познакомить Туанетту с овцами. Решительным шагом она направилась к ним, на ходу объясняя свинке, что не стоит бояться: "Они едят траву, так же как и ты. А потом из их молока делают вкусный сыр, который ем я. Мы немножко поиграем с ними перед тем, как пойти домой". Но пугливые животные повели себя невежливо и, отойдя на расстояние, дозволенное длиной веревки, предупреждающе заблеяли.

- Ах! Никто не хочет с нами играть, - воскликнула Дезире. - Бедная моя Туанетта! - и девочка побежала к матери, чтобы пожаловаться ей на глупых трусливых овец.

Тут Дезире увидела, что ее мать занята разговором с незнакомым пожилым господином, одетым во все черное. Этот господин поместился на скамейке рядом с мадам де Ларивьер и застыл, выпрямив спину и положив обе руки на набалдашник своей трости. Он смотрел прямо перед собой, хотя слова его были обращены к сидевшей рядом с ним женщине.

- Нет, мадам, вы неправильно меня поняли: я человек семейный. Но по вторникам и четвергам я располагаю некоторым досугом, который желал бы разделить с вами. Я вижу, вы женщина одинокая. Не возражайте. У меня глаз наметанный. Так что же?

- Кто дал вам право оскорблять меня? - вспыхнула мадам де Ларивьер.

- Оскорблять вас? Отнюдь. Я делаю вам выгодное предложение. Вы поступите очень разумно, если примете его, - продолжил незнакомец самым спокойным тоном.

- Подите прочь! - мадам де Ларивьер хотела встать, но господин в черном удержал ее.

- Не стоит так волноваться. Ну, раз не желаете, то и я не настаиваю. Смотрите, потом жалеть будете.

С этими словами он оставил мадам де Ларивьер и стал неспешно удаляться по усыпанной опавшими листьями аллее.

Дезире подбежала к матери. - Мама! А кто этот господин? Что он тебе сказал?

Мадам де Ларивьер, сердце которой так сильно билось в груди от негодования, что она с трудом могла говорить, обняла дочь. - Ничего... Он просто говорил о погоде.

- Он противный!

- Да, да, очень противный! Но теперь он ушел. Пойди нарви травы для Туанетты, нам скоро возвращаться.

Отослав Дезире, мадам де Ларивьер задумалась. Какова наглость! Да, несомненно, она поступила правильно... Но не придется ли ей рано или поздно принять подобное предложение? Как жить, когда кончатся деньги, которых осталось совсем немного? Сделаться белошвейкой или прачкой? Она взглянула на свои красивые нежные руки. Нет, от нищеты это не спасет! Да и не все ли теперь равно? Кого стыдиться, чьего презрения бояться? Разве не готова она пойти на все ради дочери?

Мадам де Ларивьер представила себе, что ее дочь играет в одной комнате, тогда как в другой... Невозможно! Стыдно! И ведь месье Констан...

Тут мадам де Ларивьер удивилась самой себе: почему в подобных обстоятельствах ей пришел на ум месье Констан? Эта случайная мысль ее развеселила. К тому времени, как Дезире вернулась с корзинкой, полной травы, молодая женщина уже совершенно успокоилась.


* * *


А месье Констан отбывал повинность в гостиной графини де Жанлис. Он ждал и боялся разговора с г-ном Шароном. Слава Богу, пока ему не представилось возможности даже парой слов с ним перекинуться - Талейран не отпускал от себя г-на Шарона и, казалось, именно ему адресовал свои рассказы. При этом г-н Шарон вел себя странно: на этот раз он не воспользовался слуховым рожком, а слушал князя с вежливой улыбкой и полнейшим безразличием. "Наверное, у них что-то не заладилось при первой встрече", - подумал месье Констан, - "И немудрено, ведь г-н Шарон всегда выражается ясно, а Талейран говорит так, будто хочет скрыть от собеседника свои мысли".

На десерт были поданы апельсины и шоколад. Госпожа Жанлис порхала от одного гостя к другому. Особенно усердно кружила она возле кресла тайного советника Редерлейна. Глядя на нее, тайный советник не мог не удивляться: никакие жизненные перипетии не оставили следа на хорошеньком личике этой женщины.

Ей было что порассказать, если бы она того захотела! Впрочем, то, о чем она умалчивала, становилось известно благодаря многочисленным сплетникам, которые старались за себя и за нее. Когда она была молода, красива и одинока, то нашла себе мужа, отважившись на несколько утренних визитов к мужчинам. Выйдя с грехом пополам замуж за графа Жанлиса, она добилась благосклонности его чопорной семьи. Этот первый успех был графине очень полезен; перед ней открылись двери некоторых домов, и она сумела приблизиться к герцогине Шартрской. Герцог Шартрский находил ее очаровательной. Он ей об этом сказал, а она его внимательно выслушала. Она всегда слушала мужчин очень внимательно.

И сегодня графиня легко поддерживала беседу с мужчинами, явившимися в ее салон. Все - и самодовольный князь, и г-н Шарон, инкогнито которого остальные не раскрывали только из вежливости, и сам тайный советник - поощрительно улыбались ей. Тайный советник, однако, был недоволен: Талейран охотнее говорил о лесах Америки, чем о политике Франции. "До чего же увертлив этот хромой черт!", - возмущался про себя г-н Редерлейн.

Рассказы князя Талейрана его не занимали: в них, несомненно, были плоды наблюдательности, но не было чувства, которое бы их одушевляло. Князь говорил лишь для того, чтобы его слушали, но не спрашивали. Редерлейн от скуки стал разглядывать собравшихся. Вот г-н Шарон мог быть по-настоящему забавным, если бы удалось заткнуть князя. Но г-н Шарон с улыбкой слушает наглеца, не прерывая ни единым словом нескончаемый монолог. Почему? А почему он сам, тайный советник Редерлейн, не встанет и не откланяется, чтобы избавиться от этой трескотни?

Редерлейн перевел взгляд на сидевшего рядом г-на Констана, единственного из присутствующих, о котором ему не было ничего известно. Этот человек, доброжелательный и воспитанный, сразу вызвал у тайного советника симпатию. Редерлейн слегка наклонился к нему и шепотом произнес: - Хотелось бы знать, так ли долог путь до Америки, как рассказ о ней!

- Бесспорно он дольше, зато менее утомителен, - так же тихо ответил собеседник.

- Не улизнуть ли нам после десерта?

Г-н Констан кивком подтвердил свое согласие. Когда слуги вошли, чтобы унести фрукты и поставить на столы бутылки портвейна, тайный советник, а за ним месье Констан выскользнули из комнаты. Редерлейн заметил, что его новый знакомец перед тем, как покинуть салон, украдкой опустил в карман несколько апельсинов.

- Я оставил вас без портвейна, - сказал Редерлейн, как только они оказались на улице, - не позволите ли загладить мой проступок приглашением на пару рюмок коньяку?

- Охотно, - согласился месье Констан.


* * *


Радость распирала грудь Клермон-Тоннера! Он готов был, словно железный Генрих, сковать сердце стальными обручами, чтобы оно не лопнуло, переполнившись восторгом. Ему необходимо было разделить свои чувства с другом - такова потребность молодости, достойная снисхождения и участия.

Не застав дома дядюшку Эрве, Клермон-Тоннер устремился к Этьену Лавиню. По счастью тот оказался у себя.

Этьен сидел перед обеденным столом и, казалось, внимательно к чему-то прислушивался. Появление друга он встретил хохотом, отчего Роже застыл в дверях, как громом пораженный.

- Вы нездоровы, Этьен? - спросил он.

- Простите, мой дорогой, если напугал вас. Это был ответ на мои собственные мысли - до того они показались мне смехотворными! Проходите, сейчас мы выпьем чаю, а потом вы расскажете мне о своих привидениях.

На столе стояли чайник и сахарница. Этьен налил в чашки кипятку, не позаботившись насыпать прежде чай. Роже заглянул в сахарницу и, найдя там лишь несколько уцелевших крупиц, снова закрыл ее крышкой. Его друг, однако, тщательно выскреб оттуда все, что еще оставалось.

Пока Этьен осторожно прихлебывал слегка подслащенный кипяток, Клермон-Тоннер успел выложить ему все, что случилось.

- Ваш тайный советник достоин высших похвал, - Этьен отставил от себя пустую чашку. - Отрадно узнать, что подобные благородные отцы встречаются не только на драматической сцене. Ну вот, теперь вы счастливы! Чего же вам еще?

- Да, друг мой, я самый счастливый и в то же время самый несчастный из всех людей! Нелепая судьба заставляет меня трепетать от радости и страха. Предрассудки и гордость могли бы встать непреодолимой стеной между Фредерикой и мною. И эта стена рухнула! Я вот-вот заключу в объятия свою возлюбленную! Но между нами другое препятствие, другая стена, воздвигнутая невидимым строителем. Как одолеть ее?

- О! Этого я не знаю. Даже мудрый тайный советник не подскажет вам. Старайтесь умилостивить духов. Закажите заупокойные мессы в церквях, исповедуйтесь. Обратитесь к ведьме, наконец!

- К ведьме? Да где же найти ведьму?

- Ах, это не составит труда. В Гамбурге каждая третья старуха ведьма! - воскликнул Этьен Лавинь и снова громко рассмеялся.


Глава четырнадцатая.

Запоздавшая помощь. Гражданин Ури в ярости. Ганса одолевают мысли.

Наутро, припомнив пустой кипяток и не менее пустую сахарницу, Клермон-Тоннер обругал себя бесчувственным идиотом. Из-за переживаний последних дней он не увидел того, что само бросалось в глаза. Голод! Пока он терзал друга собственными радостями и страхами, требуя совета, тот страдал от голода, не жалуясь на свое положение ни единым стоном. А он, Клермон-Тоннер, даже не предложил ему помощи.

И ведь Роже хорошо знал, как помочь Этьену Лавиню. Наспех одевшись, он помчался по гамбургским улицам к дому тайного советника. Тот встретил его очень радушно.

- Ну, мой мальчик, что сказал вам Ф.?

- Я не имел еще времени увидеться с ним.

- Поторопитесь. ...А я вчера имел счастье познакомиться с человеком, который очень дорожит вами. Это еще более укрепило мое высокое мнение о ваших достоинствах, - начал г-н Редерлейн.

Не понимая, о ком говорит тайный советник, Роже стоял перед ним молча.

- Я также разделяю его суждение о ваших пылких романтических устремлениях. Как и он, я уверен, что подобные движения свойственны благородной, но незрелой душе, - продолжил Редерлейн. - Чтобы вывести вас из томительного недоумения, поясню, что я говорю о г-не Констане, - добавил он.

- О! Вы познакомились с дядюшкой Эрве! - воскликнул обрадованный Роже.

- С дядюшкой Эрве? Однако г-н Констан позволяет вам излишнюю фамильярность. Впрочем, вы не могли бы найти лучшего наставника. Пока вы рядом с ним, я за вас спокоен. Но я вижу, что вы пришли по делу. Говорите.

- Нашли ли вы себе нового секретаря, г-н тайный советник?

- Нет. Я так недавно расстался с последним, что еще не успел найти ему замену, - улыбнулся Редерлейн.

- Вы сделали для меня столь много, что я осмелюсь просить вас еще об одной милости. Мой друг, достойный молодой человек, философ и воин, бедствует, не имея никакого занятия. Если бы вы соблаговолили принять его в секретари, вы оказали бы ему большую услугу.

- Что ж, поскольку у меня всего одна дочь, я, кажется, ничем уже не рискую. Ведите сюда вашего друга. И если воинственный философ справится с обязанностями секретаря не хуже художника, он получит место.


* * *


Гийом Ури проснулся в дурном расположении духа. В последние дни все утра начинались для него одинаково - сухость во рту и боль в пояснице. Гражданин подошел к зеркалу и с отвращением глянул на серое лицо и покрасневшие глаза своего двойника. Он бы с удовольствием плюнул в эту гадкую физиономию, если бы во рту не пересохло так, что губы едва двигались.

Выругавшись, Ури потянулся к графину с водой, но тот оказался пустым - ночью гражданин выпил все до последней капли. Позвав хриплым голосом лакея, он тяжело рухнул на кровать. Слуга, прекрасно осведомленный о нуждах хозяина, не заставил ждать себя - он принес стакан воды и письмо. Письмо от Эрве Констана было доставлено минуту назад каким-то мальчишкой. Гражданин развернул его и прочел несколько строк, сообщавших, что вчера у графини де Жанлис князь Талейран говорил исключительно об американских лесах, а г-н Шарон в продолжение всего вечера молчал.

Одним глотком осушив стакан, Ури с такой силой швырнул его об стену, что осколки разлетелись по всей комнате.

- Чертов эмигрант! Дурачить меня вздумал? Так я и поверю, что этот Шарон за весь вечер ни разу рта не открыл. Нет, мой любезный друг Эрве, ты заплатишь сполна за свои шутки! Прислать мне эту писульку с каким-то грязным мальчишкой!

И скомканное письмо полетело вслед за стаканом, наделав при этом, однако, гораздо меньше шума.


* * *


Не медля, Роже кинулся сообщить другу спасительную новость. Он постучал, но никто не отпер дверь. Тогда он позвал и, хотя не сразу, услышал шаги Этьена, который открыл ему. Несмотря на ранний час, Этьен был одет в редингот, застегнутый на все пуговицы. На вопрос Клермон-Тоннера, не простудился ли он, Этьен Лавинь буркнул: "Сквозняки!", и направился вглубь комнаты. "Завтрак сейчас подадут", - сказал он и сел за стол.

Роже еще подыскивал эффектные слова, когда ему показалось, что на одежде Лавиня проступили темные пятна. Но лицо молодого человека было, хоть и бледно, однако совершенно спокойно. Не отводя глаз от расплывающегося пятна, Роже начал было говорить, но тут же оборвал сам себя, вскочил и, подойдя к Лавиню, стал торопливо расстегивать его редингот. Это удалось с трудом, поскольку Этьен пытался помешать ему из последних сил. Его рубашка была мокра от крови. Разорвав ее, Роже обнаружил на левой стороне груди рану глубиной дюйма в два.

- Что же вы наделали! Вам надо лечь в постель. Обопритесь на меня, я помогу вам добраться до кровати.

На кровати лежал окровавленный перочинный нож и листок бумаги. Беглого взгляда было достаточно; Клермон-Тоннер схватил записку и сунул ее в карман. Секунду подумав, спрятал туда и нож. Укладывая Этьена на истертое покрывало, он увидел, что его друг почти лишился сознания.

Клермон-Тоннер позвал на помощь. На крик прибежала служанка, и Роже отослал испуганную девушку за хирургом.

Склонившись над Этьеном, Роже прислушивался к его хриплому дыханию, боясь, что каждый судорожный вздох может оказаться последним. Вошедший в комнату хирург - толстячок самого прозаического вида - показался Роже ангелом милосердия.

Рана была опасная. Хирург качал головой, цокал языком и, делая перевязку, твердил про сумасшедший дом. Несколько золотых, которые всучил ему Клермон-Тоннер, заставили его наконец замолчать.

Пришлось дать денег служанке и хозяйке, которая всем своим видом давала понять, что не прочь избавиться от постояльца. Роже задобрил ее, пообещав оплатить и все долги Этьена.

- Что ж он не попросил вас об этом раньше? - процедила сквозь зубы хозяйка.

- Он слишком горд, мадам, а я был слеп, - смиренно ответил Клермон-Тоннер.

- Кто же теперь будет ухаживать за ним? У меня и так хлопот полно.

Тут Клермон-Тоннер не знал, что ответить. Немного поколебавшись, он заявил, что, пожалуй, смог бы взять на себя эту обязанность.

- Вы? - хозяйка смерила молодого человека презрительным взглядом, - Да вы ничего в этом не смыслите!

- Но я...

- Я бы могла попросить об этом одну добрую женщину, - перебила его хозяйка, - За известное вознаграждение, конечно.

- Я сделаю все, что в моих силах, - сказал Клермон-Тоннер, вновь открывая свой кошелек.


Через пару часов все было улажено. Этьен Лавинь лежал в постели, а рядом на низенькой скамейке сидела добрая женщина, приглашенная хозяйкой. Из кухни доносился запах крепкого куриного бульона, который служанка варила для Этьена. Тишина соседствующего с домом кладбища, гнетущая здорового человека, была целительна для больного.

Клермон-Тоннер, понимая, что теперь в его присутствии уже нет необходимости, поцеловал бледный лоб своего друга и оставил его на попечение женщин.


* * *


Младший и шестой по счету сын мясника, шустрый Ганс, сидел на тумбе возле отцовской лавки. Он размышлял. Если бы юный Ганс был столь же образован, как депутат Лекуантр или другие депутаты, ему стало бы ясно, что предмет его раздумий составляют сословные различия. Но когда бы вы спросили самого Ганса, о чем он думает, мальчик бы ответил просто: о Дезире. Впрочем, весьма сомнительно, чтобы он пустился с вами в разговоры.

Итак, он думал о Дезире, французской девочке, которая каждое утро - вы только представьте! - ходила со своей мамашей в кофейню. Когда они проходили мимо мясной лавки, Ганс почему-то всегда оказывался возле двери. Отец строго-настрого наказал мальчику снимать перед благородными дамами шапку, но Ганс считал, что если уж перед мадам Биккерт шапку снимать не нужно, то уж остальные женщины ничем ее не лучше. Ведь у мадам Биккерт собственный дом. А ее постояльцы, хоть и важные господа, а все-таки жилье нанимают. И вечно с ними что-нибудь случается! Вот Ганс живет в своем доме: пусть этот дом - всего лишь две комнаты позади лавки, зато они принадлежат семье мясника. А значит, и ему, Гансу. А у Дезире ничего нету. Правда, она каждый день ест пирожные... Но разве Ганс предпочтет пирожное кровяной колбасе на завтрак? Ну уж нет!

Что-то тревожило его. Если бы Дезире была, к примеру, дочкой булочника, он мог бы познакомиться с ней поближе, придумывать для нее новые игры, показать ей дюжину укромных мест, где так здорово прятаться. Он научил бы ее отдавать команды большой сторожевой собаке и заставил бы эту собаку слушаться девочку.

И в то же время Ганс не мог себе представить Дезире в ее чистом платьице посреди их грязного, заставленного потрескавшимися бочками, двора. Осмелился бы он дернуть ее за волосы, как дергал своих сестер, чтобы услышать, как они завизжат? И хотелось бы ему этого?

- Долго ты будешь там прохлаждаться, бездельник?! - раздался окрик отца из полумрака лавки. Ганс почесал в затылке, медленно поднялся и, сохраняя степенную неторопливость погруженного в раздумья человека, отправился на зов.


Глава пятнадцатая.

Парадный выход Туанетты. Арест и чудесное избавление.

Поскольку с утра накрапывал дождь, мадам де Ларивьер решила отказаться от прогулки. Она сидела в кресле возле серого, выходящего во двор, окна и подправляла кружевной воротник на платье Дезире.

Девочка, расположившись рядом на ковре, была занята важным делом - репетицией парадного выхода Туанетты из королевского дворца. Сложность предприятия заключалась в том, что Туанетта то вовсе не желала покидать дворец, то оказывала сопротивление, когда ее снова туда водворяли. Большой кукольный дом с колоннами и открывающимися окнами и впрямь выглядел как настоящий дворец. По обеим сторонам от входа Дезире выстроила в шеренгу оловянных солдатиков. Несколько кукол, усаженных на подушки, изображали "народ". Полинявший, но все равно любимый, деревянный Петрушка был назначен на роль то ли короля, то ли главы кабинета министров - этого Дезире еще не решила - и готовился произнести пышную приветственную речь.

Осторожно выдвигаясь из дверей, Туанетта оглядела "площадь" и немножко пощелкала зубами, словно предупреждая, что иметь с ней дело не безопасно. Затем, покинув свои покои, она устремилась вправо, опрокинув по пути строй солдатиков. Добравшись до Петрушки, свинка тут же попыталась отгрызть ему нос.

- Ой, мама! Туанетта совершенно безнадежна! - в отчаянии воскликнула Дезире, хватая свинку обеими руками.

- Наверное, ей больше нравится сидеть в своей корзинке, - ответила мадам де Ларивьер, не поднимая головы от работы.

- Ты думаешь, что ее нельзя ничему научить?

- Боюсь, что нет, детка.

- Но ведь такие свинки как Туанетта жили во дворце, ты же сама мне рассказывала.

- Да, конечно. Раньше они были в большой моде. Но, наверное, твоя Туанетта не привыкла к королевскому этикету.

- А папа смог бы ее научить?

Мадам де Ларивьер помедлила с ответом. - Наверное, детка.

- Папа к нам не приедет? Никогда?

Мадам де Ларивьер вздрогнула. - Почему ты так думаешь?

- Не знаю. Папа к нам не приедет, потому что он умер во Франции, да?

- Кто тебе сказал?

- Мне никто не говорил. Но ведь это правда, да?

Мадам де Ларивьер отложила в сторону платье Дезире и, подойдя к девочке, обняла ее и прижала к груди. Дезире отстранилась.

- Ты теперь выйдешь замуж за Клермон-Тоннера?

Мадам де Ларивьер улыбнулась сквозь слезы: - Ну о чем ты только думаешь! Он же сам почти ребенок. К тому же у него есть невеста.

- Значит, за месье Констана?

- А он тебе нравится?

Дезире отрицательно мотнула головой: - Папа лучше.

- Да, да, конечно, папа лучше! - воскликнула мадам де Ларивьер, - Я обещаю тебе, что никогда не выйду ни за кого замуж без твоего согласия.


* * *


И все же Клермон-Тоннер не мог далеко уйти от дома своего друга. Он чувствовал, что должен быть рядом, а вместе с тем его смятение было не ко времени и не к месту. Поплутав немного по дорожкам кладбища, Роже остановился, оперся на потускневший гранит высокого памятника и глубоко вздохнул. Пахло сыростью. Короткие, но сильные порывы ветра сулили скорое наступление непогоды: грозу, ливень, быть может, град или еще какие-либо бедствия. Впрочем, Роже не было до природы никакого дела.

Конечно, во всем происшедшем с Этьеном он винил себя. Роже достал из кармана записку, найденную на кровати друга, развернул листок, и стал читать.

Это были слова, написанные полусумасшедшим, доведенным до последней крайности человеком. Этьен не указывал никакой определенной причины своего поступка, и в то же время текст послания сам по себе объяснял все.

Подобное письмо не делало чести Лавиню, поэтому, едва прочтя его, Роже разорвал листок на мелкие кусочки и отпустил на волю ветра. Ветер тут же подхватил клочки бумаги, понес их, разбросал на могильных плитах. Печальное это было зрелище: развеянное ветром письмо, невозвратимо ускользающее, смешиваясь с травой, опавшими листьями и пылью, уходящее в небытие, словно отзвучавшая песня.


Роже не мог отвести глаз от исчезающих обрывков и словно прилип к граниту. Даже голоса, раздавшиеся совсем рядом, не заставили его повернуть голову.

- Это он?

- Похоже на то. Подойдем-ка поближе.

- Тихо! Не спугни его.

- Брось! Он и не собирается убегать.

Так переговариваясь, к неподвижно стоящему Роже осторожно подходили двое рослых мужчин, одетых в мундиры. Они приблизились.

- Вы знакомец г-на Лавиня? - спросил наиболее рослый из двух.

В ответ Роже кивнул. Так же, кивком головы, он выразил согласие отправиться с господами в мундирах к их капитану.

Короткое путешествие в тряском казенном экипаже не возвратило молодого человека к реальности. Странное оцепенение сковало его, и капитан задавал свои вопросы впустую, потому что Роже сидел перед ним, уставясь в одну точку и молчал, как воды в рот набрав. Он не назвал ни своего имени, ни адреса, и сам не мог бы объяснить, почему. Когда его спросили об Этьене Лавине, Роже вдруг вспыхнул и разразился сбивчивой речью о несравненных достоинствах своего друга. Он даже попытался рассказать, зачем приходил к Этьену, и о чем собирался с ним беседовать. Он выражал живейшую благодарность доктору, хозяйке и той доброй женщине, которую хозяйка пригласила ухаживать за Этьеном. Когда же вопросы капитана вновь вернулись к нему самому, Роже опять замолчал.

Наконец уставший капитан попросил Роже вывернуть карманы. Клермон-Тоннер повиновался и стал извлекать из карманов их содержимое: носовой платок, ключ, непонятно откуда взявшийся обрывок веревки, горсть мелких монет, почти пустой кошелек и листок бумаги с наброском профиля прекрасной Фредерики. Последним он достал из кармана окровавленный нож и с глупой улыбкой протянул его капитану.

У капитана, довольно повидавшего на своем веку, от изумления вытянулось лицо. Не было сомнений, что перед ним сумасшедший, зарезавший приятеля не по злобе, а из интереса, и теперь пытающийся изобразить раскаяние.

- Этим ножом вы убили г-на Лавиня? - спросил капитан, чтобы что-то спросить.

- Разве он умер? - вскричал в ответ Роже, да так громко, что капитан отступил на шаг.

- Нет, - поспешил он успокоить нервного юношу, - Нет, г-н Лавинь не умер. Он жив, хотя ранен тяжело. Я понимаю, все это для вас крайне неприятно. ...Однако я уверен, вам есть, что сказать. Не таитесь от меня. Хирург вас видел у г-на Лавиня.

"Так это доктор донес", - вяло подумал Роже, - "и хозяйка наверняка наговорила Бог знает что".

- И хозяйка вас тоже видела, - эхом откликнулся капитан.

Казалось бы, в эту минуту Клермон-Тоннер должен был проявить чудеса красноречия, назвать себя, сослаться на влиятельных друзей, послать к мадам Биккерт за бумагами. Отнюдь! Он по-прежнему молчал, чувствуя себя виноватым. И если бы его в эту минуту спросили, он ли виновен, он дал бы утвердительный ответ. К счастью, капитан, которому все казалось и без того ясным, не стал задавать вопросов. Он лишь распорядился препроводить арестованного в камеру - авось к утру странный молодой человек придет в себя и все расскажет.

Однако Роже пришел в себя гораздо раньше.


* * *


Луна уже взошла на небо, и бледный луч проник в камеру узника. Роже не ведал, сколько времени он уже пробыл в отведенной ему камере - никто бы не поручился, что он вообще заметил перемену обстановки вокруг себя. Он был один в узком тесном каземате, темном и длинном, как нора. На окне решетка, на двери решетка. Прежде чем привести его сюда, у молодого человека отобрали галстук, но он так и не понял зачем. Ощущение реальности происходящего пришло к нему вместе с лучом лунного света. И тут Клермон-Тоннер с совершенной ясностью все понял.

Значит, они решили, что он пытался убить Этьена! Нелепость этого предположения, собственное поведение во время допроса (дурацкое донельзя), водворение в камеру - все события последних часов нарисовались перед Роже неумолимо четко.

Роже охватил ужас. Его будут судить. Он не сможет оправдаться - все против него. Его повесят. Его закуют в кандалы и отправят в каменоломню вместе с сотней отъявленных негодяев. Фредерика! Дядюшка Эрве! Боже! Боже!

Он стал колотить в железную дверь, но никто не спешил к нему. Слышал ли кто-нибудь его вопли, его требования, его угрозы? Да и было ли кому дело до несчастного молодого человека?

Когда Роже устал кричать, в коридоре послышались шаги. Он возобновил было свои усилия, но шаги вскоре затихли. Темнота, страх и одиночество - вот что осталось Клермон-Тоннеру. Забившись в угол, он уже переживал судилище и скорую над собой расправу; ему уже представлялось, как он бредет по каменистой тропе, бряцая оковами, и даже руки его заныли от тяжести этих воображаемых оков. Словом, Роже невольно предался своему любимому занятию - он погрузился в мечты. В этих мечтах перед ним явилась прекрасная Фредерика. Она отерла пот с его чела, напоила его прохладной водой, шепнула нежные слова. В волнении он прижал ее маленькую ручку к своим арестантским отрепьям, под которыми встревоженно билось сердце. Он поднес эту ручку к губам, поцеловал розовые кончики пальцев. Он глядел в синие глаза Фредерики и не мог наглядеться. Золотистый завиток ее волос пах лавандой, и этот аромат волной накрыл его, оттеснив запах дорожной пыли, прогретой безжалостным солнцем. Ему уже не было стыдно стоять перед ней вот так - грязным и оборванным, небритым, уставшим до изнеможения. Любовь Фредерики вливала в него новые силы, давала ему надежду. Со слезами Роже обнял любимую девушку...

Иными словами, он был счастлив! Слезы лились из его глаз, но на губах сияла улыбка. Так он погрузился в сон, самый прекрасный сон из всех, которые он видел за свою недолгую жизнь.


Разбудил его поток холодного воздуха, ворвавшийся в камеру. Роже подумал, что настало утро, однако за окном было совершенно темно - луна скрылась в тучах, ни единой звезды не было видно на черном небе. Он еще пребывал в очаровании своего сна, когда дверь камеры неслышно отворилась, и перед Роже возник женский силуэт. Клермон-Тоннер вскочил - он ни секунды не сомневался в том, что его возлюбленная Фредерика пришла, дабы снять с него оковы.

Однако это была вовсе не Фредерика.

Едва ли земная женщина может войти так неслышно, отворить тяжелую дверь так бесшумно, да еще не проронить ни слова, увидев своего избранника.

Перед пораженным Клермон-Тоннером стоял призрак Катерины.

Она поманила его бледной рукой, и Роже пошел к ней, стараясь не думать, что делает. Ведь дверь была открыта, а за ней его ждала свобода. Катерина медленно отступала, а Клермон-Тоннер следовал за ней, глядя в ее лицо, как терпящий крушение мореход глядит, не отрывая глаз, на спасительный свет маяка. Они вышли в коридор, тут отворилась следующая дверь, за ней другая - и вот уже узник очутился на воле.

Ветер шумел, тучи плыли по темному беззвездному небу, улицы были погружены в сон. Клермон-Тоннер оглянулся и не увидел больше своей избавительницы - призрак растаял в ночи. Охваченный благодарностью - к Фредерике или Катерине - он бросился прочь, не разбирая пути. Едва оказался он на знакомой улице, откуда уже знал дорогу, Роже поспешил к дому. С ловкостью кошки молодой человек перемахнул через невысокий забор, в три прыжка преодолел грядки мадам Биккерт, и оказался на заднем дворе. Тут ему пришлось изрядно повозиться, придвигая лестницу к окну - ключа-то ведь у Роже не было. Однако все преграды были преодолены, и вскоре он уже влезал в окно комнаты, которую делил с месье Констаном.

- И где тебя черти носят по ночам? - раздалось ворчание дядюшки Эрве, не подозревающего, как близок к истине его вопрос.

Не ответив, Клермон-Тоннер тихонько разделся, и спустя минуту заснул сном праведника.


Глава шестнадцатая.

Благоразумные поступки Клермон-Тоннера. Исчезновение Дезире.

Ночное приключение подействовало на Клермон-Тоннера самым благоприятным образом: он немного утратил былое легкомыслие. Нет, разумеется, он не оставил мечтаний, не спустился со своих облаков, но последние события поселили в нем два новых чувства: ответственность и страх. До этого времени Роже, жизнь которого была вовсе не безоблачной, а подчас и опасной, всегда без раздумий полагался на милость Небес и людскую доброту. Он знал, что все будет хорошо: он не сорвется на горном перевале, не заблудится в лесу, не вызовет интерес уличных воров. Всегда находился человек, который выручал его, давал миску горячего супа или платил несколько грошей за его рисунки. Искренность и приветливость Роже служили ему надежной защитой. Но тут к нему явилась мысль о том, что всякий поступок может потянуть за собою цепочку последствий. Он вдруг понял, что иногда требуется быть осторожным; что прежде чем сказать, иной раз неплохо было бы подумать; что не каждый человек в Гамбурге желает ему добра - словом, Роже наконец приобрел жизненный опыт.

Сердце его рвалось в комнату больного друга, но Роже знал, что появляться там ему небезопасно. Поэтому шустрый Ганс каждый день отправлялся в дом возле кладбища, чтобы доставить туда кое-что из провизии, деньги, записки, испещренные по полям рисунками, а также устные пожелания скорейшего выздоровления.

- Никому не говори, что это я тебя послал, - внушал Клермон-Тоннер, - Если хозяйка спросит, от кого ты пришел, то скажи, что от фрау ...Мюллер.

- А если спросят, кто она такая? - полюбопытствовал Ганс.

- Тогда скажи, что она очень уважаемая женщина, весьма состоятельная.

- А если спросят, откуда она узнала, что этот человек заболел?

- Тогда скажи, что слуги разнесли новость по всему кварталу.

- А если...

- Тогда ничего не говори! Вот тебе две монетки - одну дашь хозяйке, скажешь, что фрау Мюллер ей послала, чтобы она позаботилась о больном. Вторую возьмешь себе. Ну, беги поскорее!


Этьен был еще слишком слаб, чтобы писать, поэтому Ганс на словах передавал сердечную благодарность больного. Клермон-Тоннер радовался, что его друг потихоньку выздоравливает, что он ни в чем не нуждается и пребывает в добром расположении духа.


Каждый день Ганс получал по две монетки и оставлял одну себе. У него уже скопился солидный в глазах мальчишки капитал, и Ганс, как положено состоятельному человеку, начал строить планы. Сначала он хотел сделаться банкиром и давать приятелям деньги под проценты, но потом передумал. Куда благороднее открыть свою мясную лавку. Но опасность конкуренции со стороны собственного папаши заставила Ганса отбросить и эту мысль. Когда же он спросил себя, чего бы ему хотелось больше всего на свете, и честно сам себе ответил, то решил, что станет копить деньги на свадьбу - настоящую свадьбу с каретой, цветами и музыкантами.


Обретенное благоразумие заставило Клермон-Тоннера нанести визит вельможе, рекомендательное письмо к которому, подписанное тайным советником, уже с неделю пылилось на комоде. Роже даже забеспокоился, не нашлось ли на это место другого претендента. Было недопустимо обмануть ожидания г-на Редерлейна, тем более, если надеешься видеть его своим тестем. Да и Фредерика не выйдет замуж за неизвестно кого! Что смог бы ответить Клермон-Тоннер, если бы вдруг его спросили: "А вы, молодой человек, кто такой?". Гордое имя годилось только для Парижа, да и то для скорого суда и гильотины, здесь же, в Гамбурге, до его благородных предков никому не было дела.

К счастью, князь Ф*, тучный и добродушный гедонист, густо обсыпанный пудрой, не нашел еще себе помощника, а потому принял Клермон-Тоннера с распростертыми объятиями. Он так ждал молодого человека! Он столько слышал от г-на Редерлейна об его необыкновенных талантах! Только у француза можно встретить такое тонкое художественное чутье! Ах, Версаль! Он бывал там когда-то! Дворец, парк, оранжерея! Клермон-Тоннер был несколько сбит с толку чрезмерной восторженностью князя. Впрочем, это не помешало молодому человеку пустить в ход все отпущенное ему Богом обаяние, и через пару часов князь уже показывал ему свое собрание картин.


* * *


Пока Роже с любопытством осматривал художественную коллекцию князя, а сам князь мелкими шажками двигался впереди и громкими восклицаниями предупреждал все вопросы своего юного гостя, в доме г-жи Биккерт царило смятение.

Пропала Дезире. Еще до обеда она вышла во двор, чтобы нарвать Туанетте траву - добрая девочка не могла есть суп, зная, что ее подруга голодна. Но, когда мадам де Ларивьер и месье Констан уже уселись за стол, а мадам Биккерт водрузила на середину огромную супницу, из которой тянуло аппетитным запахом, Дезире все еще не было. Мадам де Ларивьер, извинившись, покинула сотрапезников, чтобы позвать дочь. Двор был пуст. Мадам вернулась в дом и поднялась в свои комнаты, но и там никого не было. Тогда она вновь спустилась в общую комнату, где все сидели в молчании, не смея отправить в рот первую ложку. Взглянув на встревоженное лицо мадам де Ларивьер, месье Констан вскочил из-за стола. Мадам Биккерт тоже поднялась.

- Что случилось, душечка? - спросила она.

- Нигде не могу найти Дезире. Моя девочка пропала... - дрожащим голосом ответила мадам де Ларивьер.

- Найдется, найдется ваша красавица! - утешила ее мадам Биккерт, хотя сама переполошилась не на шутку. - Небось опять болтает с Гансом, мальчишка каждую свободную минуту крутится возле наших ворот.


Суп остался простывать на столе, а мадам Биккерт, мадам де Ларивьер и месье Констан учинили мясникову Гансу строжайший допрос. Мальчик едва ли мог им помочь - он признался, что видел Дезире у ворот с четверть часа назад, но даже не успел с ней парой слов перекинуться, потому что отец велел ему идти в лавку.

- А больше ты никого здесь не видел? - спросил месье Констан.

- Никого, - уверил его мальчишка, для пущей убедительности мотнув головой.

- И ничего не слышал?

- Ничего. Разве что экипаж тут проехал.

- Какой экипаж?

- Да я не видел, только слышал, как он громыхнул на выбоине. Туда поехал, - и Ганс указал направо.

- Да что нам этот экипаж! - нетерпеливо перебила беседу двух мужчин мадам Биккерт, - Надо хорошенько осмотреть двор, все сараи, курятник... И нечего здесь стоять, давайте приниматься за дело!


Поиски заняли не меньше часа. Однако ни в курятнике, ни в сарае, где хранились инструменты, тряпки и старая посуда, ни в сарае, где сушилось сено, ни между аккуратными поленницами - нигде не было Дезире. Затем стали искать в доме. Обыскали все чуланы, отперли все двери, даже те, которые мадам Биккерт не открывала со смерти мужа. Пусто. Не нашлись ни Дезире, ни корзинка, ни Туанетта. Мадам де Ларивьер, у которой разболелась голова, поднялась к себе, чтобы молиться и ждать дочь, мадам Биккерт поспешила в полицию, а месье Констан отправился к гражданину Ури.


* * *


Пламенный революционер встретил месье Констана молчанием. Он сидел за столом, не сняв дорожный сюртук и шляпу, из чего месье Констан заключил, что гражданин Ури лишь недавно вернулся домой.

- Послушай, - начал месье Констан, глядя в красные немигающие глаза гражданина, - Мы ведь были с тобой друзьями. Я сделаю для тебя все, что хочешь, только верни девочку матери.

- Все, что я хочу? - переспросил гражданин Ури.

- Да, все. Только скажи, чего тебе от меня нужно.

Гражданин Ури устало покачал головой. - Ты все так же глуп, мой бедный Эрве! Все так же глуп! Ты не оправдал моих надежд. Ты не захотел послужить Революции. Мне больше от тебя ничего не нужно.

- Перестань! Вот я сам пришел к тебе - распоряжайся, приказывай! Дай мне поручение! Я принесу тебе любую бумагу с чердака месье Шарона.

- Бумагу с его чердака? Мои люди там уже побывали и не нашли ничего стоящего. Только плаксивые письма к жене, которые он не отправил, потому что не знает ее теперешнего адреса. Старые письма и новые дурацкие проекты, которыми он хочет расположить к себе Комитет. Хитрый лис, он где-то все припрятал. Найди мне его тайник, Эрве! Найди его тайник!

- Тогда ты вернешь Дезире?

- Дезире? Ах, эту малышку... - гражданин Ури как будто выпустил из себя весь воздух. Его плечи вновь устало опустились. - Так ты о ней хлопочешь?

- Она у тебя? Говори! Где она?

- Где она? Там, где тебе ее не найти. Ничего, немного поголодает. Впрочем, она может съесть своего кролика...

- Это не кролик, - мрачно возразил месье Констан.

- Не кролик, нет? А что же? Белка? Или хорек? Впрочем, неважно... Ты все норовишь болтать по пустякам, друг мой Эрве...

- Так что я должен сделать? Что узнать?

- Найди мне его бумаги. Важные бумаги, где сказано, сколько он получил от англичан за свои ружья. За те ружья, которые он купил у голландцев. Найди доказательства его измены. Войди к нему в доверие и выпытай у него все. Хитростью или силой выжми из него признание. И если у тебя не будет этой бумаги - с датой продажи, суммой отступного - то больше ко мне не приходи. Не хочу я больше тебя видеть, мой друг Эрве! - тут голос гражданина повысился до крика.

На шум вошел слуга и, взяв месье Констана под локоть, выпроводил его из комнаты.


* * *

Обед у князя был настолько хорош, что Клермон-Тоннер перестал сожалеть о том, что ему вновь пришлось взвалить на себя тяготы службы. В отличном настроении он вернулся домой и сильно удивился, никого там не застав. На столе стоял остывший суп, покрывшийся пленкой жира, стулья были отодвинуты, огонь в камине потух. Не найдя себе более достойного занятия, Роже растянулся в кресле и в ожидании дальнейших событий принялся полировать ногти.


Пока месье Констан беседовал с гражданином Ури, обе дамы находились в полиции. Мадам Биккерт привела туда мадам де Ларивьер чуть не силой, поскольку несчастная женщина еще надеялась на скорое возвращение дочери и собиралась ждать ее. Заливаясь слезами, она отдала полицейскому миниатюрный портрет Дезире, лишив себя этим последнего утешения.


Глава семнадцатая.

Напрасные поиски. Разговор с Туанеттой. Потасовка в "Свинье и сосиске".

Следующий день все провели на ногах. Забыв про завтрак, обед и ужин, мадам Биккерт бегала по соседям, расспрашивая, не видел ли кто Дезире. Месье Констан и Роже, ведомые пронырливым Гансом, лазили по закуткам и подворотням, проникая в такие места, о существовании которых раньше и не догадывались. Месье Констан рад был тому, что поиски удерживают его вдали от мадам де Ларивьер. Он избегал смотреть ей в глаза, считая себя во всем виноватым. Сама мадам де Ларивьер оставалась в доме и переходила из одной комнаты в другую в сумасшедшей надежде вдруг обнаружить свою дочь. Примерно каждый час кто-нибудь из постояльцев мадам Биккерт заглядывал в полицейский участок, спрашивая, нет ли новостей. Новостей не было.

Месье Констан злился. На гражданина Ури, на самого себя, но прежде всего на г-на Шарона. Оставался бы он в Любеке! Нечего было ему перебираться в Гамбург, если из-за него здесь страдают честные люди. Тут месье Констан припомнил и свою отставку с должности домашнего учителя. Да, этот г-н Шарон обходится ему слишком дорого. Спокойная жизнь, хорошее место, деньги, честь, а теперь еще и дочка обожаемой женщины - все было принесено в жертву г-ну Шарону. А кто он, собственно, такой, чтобы портить людям жизнь? И месье Констан так задумался, что застыл на ступеньке чердачной лестницы, которую он штурмовал с Клермон-Тоннером. А вправду, кто такой г-н Шарон? Удачливый торговец, сочинитель пьес, несостоявшийся министр. Не то революционер, не то роялист. Доподлинно о нем известно лишь то, что он повсюду сует свой нос. "И портит людям жизнь", - пробурчал месье Констан.

- Эй, дядюшка Эрве, поднимайтесь живее, - раздался за спиной месье Констана недовольный голос Роже, - Не век же нам торчать на этой лестнице!

И, выругавшись про себя, месье Констан залез через слуховое окно на чердак. Там он потревожил пару крыс, но больше никого не обнаружил.


* * *


Дезире вытащила Туанетту из корзинки и прижала свинку к своей груди.

- Хотела бы я знать, для чего нас тут заперли, - обратилась девочка к своей подружке, - Тот господин сказал, что скоро сюда придет мой папа. Но разве надо было нас запирать? Ах, Туанетта! Ты еще не знакома с моим папой, но он тебе понравится, я уверена.

- Oui, oui, oui, - подтвердила Туанетта.

- Здесь темно, но ведь нам совсем не страшно, правда?

- Oui, oui, oui, - согласилась свинка.

- Хорошо, что я успела нарвать тебе травки, ты не проголодаешься. Интересно, долго ли нам еще ждать...

Дезире оглядела помещение, куда ее привели - темные стены, ни одного окна. Ей оставили единственную свечу, но и та уже догорала. По углам таился мрак, на потолке плясали густые тени. "Наверное, здесь живут пауки", - подумала Дезире, - "А может, даже крысы!". Она еще сильнее прижала к себе Туанетту.

- Тут сыро и холодно, но мы должны дождаться папу. Он приплыл из Франции на большом корабле, на огромном корабле с белыми парусами. Он стоял на мостике рядом с капитаном, и все матросы смотрели на него с уважением, потому что папа носит красивый мундир, и у него есть даже лента - широкая красная лента с мраморными разводами. Может быть, он привезет мне новую куклу. А маме - платье, расшитое жемчужинами. У нее было такое во Франции, но нам пришлось его там оставить. И тебе он тоже что-нибудь подарит, Туанетта! Я множество раз писала ему о тебе, ты ведь знаешь.

- Oui, oui, oui!

- Папа придет за нами, а потом мы все вместе пойдем к маме. Или нет! Мы поедем в карете! Мама будет сидеть у окна и смотреть на улицу, и вдруг увидит карету. "Чья это такая красивая карета?", - спросит она. И тут кучер откроет дверь, и мы выйдем из кареты, а мама побежит нам навстречу. Она будет плакать и смеяться сразу, потому что женщины всегда так делают, если чему-то очень обрадуются. Представляешь, Туанетта?

- Oui, oui, oui!

Дезире еще долго говорила что-то Туанетте, а та отвечала ей. Потом, утомившись, девочка заснула. И вовремя - едва она закрыла глаза, как свеча потухла, погрузив холодную комнату в непроглядную тьму.


* * *


Утомившись бесплодными поисками и муками совести, месье Констан к вечеру дошел до такого отчаянного состояния, что, ускользнув от друзей, отправился прямиком в "Свинью и сосиску". Там было светло и людно, под потолком клубился ароматный дым трубок, шипела пивная пена и разносился приятный запах жареных колбасок. "Рай на земле! Тихая пристань для истерзанной души!", - подумалось месье Констану. Впрочем, эту пристань едва ли можно было назвать тихой - гул голосов сливался с веселым стуком кружек, кто-то затянул лихую песню, отбивая такт тяжелыми ударами башмаков. Месье Констан с трудом нашел себе место в углу, протиснулся на лавку и, подозвав слугу, потребовал шнапса. Одного стаканчика ему показалось недостаточно, понадобилось три, прежде чем немного унялась душевная боль. Опрокинув в себя последний стаканчик, месье Констан облокотился о дощатый стол, набил свою трубочку и присоединил кольца пользительного дыма к плотному туману, висевшему в воздухе.

Поющего поддержали его товарищи. После каждого куплета они высоко поднимали свои кружки, а потом с уханьем обрушивали их на стол, отчего пиво выплескивалось прямо на пол. Месье Констан даже позавидовал веселью этих плотных краснолицых гамбуржцев. Подпевать им он, конечно, не стал, однако заказал себе темного пива. Вялая мысль, что надо бы немного поесть, и лучше чего-нибудь горячего, проползла в его голове и скрылась, не оставив следа. Тревоги этого дня напрочь отбили ему аппетит, и сочные, лоснящиеся жиром колбаски соблазняли не больше, чем вчерашний суп мадам Биккерт.

За первой кружкой последовала вторая, а за ней и третья. Дымный туман заволакивал месье Констану глаза, пощипывал ноздри и расслаблял разум до такой степени, что он уже готов был опустить на стол отяжелевшую голову и немного поспать. В последний раз обвел он зал рассеянным взглядом, скользя по расплывающимся лицам и свиным харям, украшавшим стены кабачка. Но тут всякая сонливость покинула его, потому что за дальним столиком у стены месье Констан увидел г-на Шарона.

Все пережитое за последние полтора дня волной поднялось со дна души и наполнило сердце праведным гневом.

Выбравшись из-за столика, месье Констан нетвердой походкой приблизился к г-ну Шарону. Тот посмотрел на него с радостной улыбкой.

- Друг мой! Счастлив видеть вас в этом дыму, - г-н Шарон собирался сказать еще что-то, но, взглянув в остановившиеся глаза месье Констана, закрыл рот.

Оба молчали. Наконец г-н Шарон стал приподниматься. Месье Констан поколебался секунду и отвесил г-ну Шарону звонкую пощечину.

- Чем обязан? - вопросил г-н Шарон.

- Это тебе за ружья, - проговорил месье Констан слегка заплетающимся языком.

- Какие ружья? Что вам известно о ружьях? - видно было, что г-н Шарон хочет уяснить себе суть претензий.

- Это тебе за голландские, ...английские, ...то есть ...французские ружья, - с расстановкой повторил месье Констан, и занес было руку для следующего удара.

- К черту ружья! - г-н Шарон не стал дожидаться продолжения - его кулак врезался прямехонько в челюсть месье Констана. Однако при этом г-н Шарон потерял равновесие и снова оказался на лавке, что дало возможность месье Констану наградить его еще парой оплеух. Сделано это было с таким размахом, что три кружки, стоявшие на краю стола, полетели на пол. Г-н Шарон, зажатый между столом и стеной, всеми силами старался выкарабкаться, отмахиваясь от разошедшегося месье Констана. Ему это удалось прежде, чем месье Констан успел заметить, что диспозиция изменилась. Воспользовавшись замешательством противника, г-н Шарон обеими руками отпихнул месье Констана от стола. Однако месье Констан преисполнился боевого духа и не намеревался отступать.

Веселая песня смолкла, завсегдатаи "Свиньи и сосиски" были поглощены новым развлечением. Разделившись на два лагеря, они делали ставки кто на "старикана", а кто на "того, что помоложе".

Подбадриваемый свистом и выкриками, месье Констан попытался дать г-ну Шарону пинка, но тот не собирался открывать врагу свой тыл, поэтому удар пришелся ему в бок. Переняв тактику, г-н Шарон ответил тем же. Так они некоторое время увлеченно пинали друг друга, пока месье Констан не поскользнулся на пивной луже и не грохнулся на пол, увлекая за собой уцелевшие кружки и г-на Шарона. Соперники одновременным движением вцепились друг другу в лацканы. Месье Констан барахтался под тяжестью тела г-на Шарона, пытаясь его скинуть, но "старикан" держался молодцом. Наконец, устав от затянувшийся борьбы, г-н Шарон отпустил сюртук месье Констана и ловко нанес врагу удар в переносицу. Перед месье Констаном проплыли и погрузились в темноту искры, звезды и золотые шары.


* * *


- Поднимайтесь же, сударь. Мне вас не дотащить, - слова г-на Шарона словно сквозь туман донеслись до месье Констана. Он сделал вид, что их не услышал - так уютно ему было лежать, уткнувшись разгоряченным лицом в мокрую после дождя мостовую.

- Вставайте же! Нам пора убираться отсюда, не то хозяин заставит платить за разбитую посуду.

Этот аргумент возымел свое действие, и месье Констан тяжело поднялся сначала на четвереньки, а потом и во весь рост.

- Куда мы пойдем? - спросил он.

- Хотелось бы мне знать! До моего чердака не добраться - уже совсем стемнело. А там, куда я собирался идти до встречи с вами, теперь показываться нельзя.

- К женщине? - спросил месье Констан, сам удивляясь своей развязности. Но после того, как он обменялся с г-ном Шароном пинками и затрещинами, ему стало казаться, что они знакомы целую вечность. Г-н Шарон расхохотался:

- К женщине! Мой дорогой, если женщина вас любит, так примет в каком угодно виде. Да еще обрадуется, что представилась возможность за вами поухаживать.

"Что касается женщин, он, кажется, большой знаток", - подумал месье Констан, - "Надо бы поговорить с ним о мадам де Ларивьер". Тут он вспомнил о Дезире, и его сердце сжалось от боли.

- Пойдемте ко мне, - предложил он.

- Мы там никого не потревожим?

- Боюсь, что там никто не спит, - ответил месье Констан, - Пойдемте, я все расскажу по дороге.

- С этого вам следовало начать, - проворчал г-н Шарон, и вскоре две мужские фигуры скрылись в темноте сырых гамбургских улиц.


Глава восемнадцатая.

Сомнения Фредерики. 60000 ружей. Ганс делает открытие.

Всю последнюю неделю Фредерика Редерлейн не видала своего жениха, зато получала от него записки, в которых он уведомлял, что не сможет придти. Первая записка ее не обеспокоила. Прочтя вторую, Фредерика стала волноваться. Третья записка ее разозлила. А теперь, держа в руках четвертую, Фредерика не знала, что ей делать, и поэтому отправилась в кабинет отца.

- Папа, что ж это такое?! - воскликнула Фредерика, отодвигая документы, лежавшие на столе тайного советника, и раскладывая перед ним послания Роже. Г-н Редерлейн, надев очки, внимательно изучил их, после чего ответил дочери:

- Полагаю, что это записки с извинениями ...от Клермон-Тоннера.

- Папа, я спрашиваю вовсе не об этом. Он не был у нас целую неделю!

- Видишь ли, бывают обстоятельства...

- Какие могут быть обстоятельства, если он меня любит?!

- Ты уверена в этом, дитя мое?

- Да, - Фредерика задумалась, - Правда, сегодня я подумала...

- Постой! То, что ты подумала сегодня, не имеет никакого значения.

- Но папа!

- Да, Фредерика. Конечно, у твоего избранника в голове иногда ветер гуляет ...порывистый. Но более искреннего молодого человека, чем Клермон-Тоннер, я в жизни не встречал. Он не станет тебе лгать, Фредерика. А если ты наберешься терпения, то вскоре услышишь от него прелюбопытнейшую историю.

Тайный советник еще раз оглядел лежавшие перед ним бумажки: - Скорее всего, даже не одну историю, а три или четыре, - заключил он и с нежностью посмотрел на дочь.


* * *


Стараясь не шуметь, месье Констан тихонько отворил дверь и ввел месье Шарона в прихожую. Однако предосторожность оказалась тщетной - перед ними тут же возникла мадам Биккерт.

- Есть новости? - шепотом спросил ее месье Констан.

Мадам Биккерт только покачала головой и окинула неодобрительным взглядом выпачканную одежду месье Констана и его спутника.

- Позвольте вам представить г-на Шарона, - спохватился месье Констан.

Г-н Шарон учтиво поклонился. Мадам Биккерт кивнула.

- Как самочувствие мадам де Ларивьер? Она спит? - продолжал расспросы месье Констан.

- То спит, то плачет ...все зовет свою девочку. Я от нее ни на шаг не отхожу. Боюсь, как бы не началась горячка, - со вздохом ответила Жозефина Биккерт.

- Вы не позволите г-ну Шарону провести эту ночь здесь?

Мадам Биккерт только рукой махнула. - Делайте, что хотите, месье Констан, - сказала она и уже собралась вернуться в комнату мадам де Ларивьер, но тут дверь вновь отворилась, и возник Клермон-Тоннер, платье которого было не в лучшем состоянии, чем у месье Констана и г-на Шарона.

- Есть новости? - спросил Роже, едва переступив порог.

- Нет. А вы что-нибудь узнали? - с надеждой спросили остальные.

- Ничего. Мы с Гансом облазили все подвалы и сараи в округе - без толку! Ганс, кажется, вернулся домой, и я тоже собираюсь поспать часа два, - с этими словами Роже стал подниматься по лестнице.

- Не возражаете, если мы с г-ном Шароном займем вашу комнату? - поспешно осведомился месье Констан.

- Нисколько. Я так устал, что сегодня мне не страшны никакие призраки, - громко ответил, не оборачиваясь, Клермон-Тоннер, и удалился, провожаемый заинтересованным взглядом г-на Шарона.


Устроившись в бывшей комнате Клермон-Тоннера, месье Констан и г-н Шарон выжидательно посмотрели друг на друга. Г-н Шарон достал из кармана слуховой рожок и первым нарушил молчание.

- Прошу прощения, - сказал он, улыбнувшись, - Я глух, как погребальная урна. В народе говорят "глух, как горшок". Но это неправда - горшок никогда не бывает глухим.

- Что ж вы, совсем ничего не слышите? - постарался выказать сочувствие месье Констан.

- Отчего же, кое-что слышу, - ответил г-н Шарон и покосился на дверь. - Эти печальные события как-то связаны с тем, о чем вы мне писали? - спросил он.

- Да. Я уверен, что это Гийом Ури, то есть гражданин Ури, похитил девочку.

- И чего он хочет?

- Расписку, которую дали вам англичане, когда вы продали им ружья, - твердо ответил месье Констан и тут же, устыдившись своего тона, умолк. Г-н Шарон внимательно посмотрел на него.

- Такой расписки не существует. Да, англичане наложили арест на мои ружья. Да, они предлагали мне отступного. Но я не согласился. Сами понимаете, я не мог на это пойти.

На лице месье Констана отразилось сожаление, что г-н Шарон проявил такую щепетильность. Тот поспешил его утешить:

- Впрочем, у меня есть один документ... Пытаясь спасти эти проклятые ружья, я заключил фиктивную сделку - продал их одному надежному американцу. Я хотел ввезти всю партию во Францию через Соединенные Штаты. Из этого ничего не вышло, но бумага сохранилась. Завтра же я вам ее доставлю.

- Но...

- Не беспокойтесь, хуже не будет. Они уже объявили меня предателем, так пусть получат доказательства.

- Но у вас в Париже семья. Что будет с ней? - не унимался месье Констан.

- Жену заставили со мной развестись, - усмехнулся г-н Шарон, - она больше не жена предателя и эмигранта. Я не знаю даже, куда ей писать... На какое имя? Где она живет? Кто ее друзья? Иногда я думаю, что сошел с ума. Гильотина кажется мне слаще, чем мое нынешнее положение. Если бы только не надежда спасти дочь...

Словно задохнувшись, г-н Шарон ослабил галстук. Пальцы его при этом дрожали.

- Что они делают с нашими детьми? - прошептал он.

Месье Констан сидел, боясь пошевелиться.

- Я убью его! - вдруг выкрикнул он, вскакивая со стула - Заставлю вернуть Дезире, а потом убью!

Запальчивость месье Констана неожиданно возвратила г-ну Шарону прежнее расположение духа.

- Не стоит. Давайте принесем в жертву только мою репутацию. Точнее, то, что от нее осталось... А это немного. Вы хотели еще что-нибудь узнать? Спрашивайте, до утра у нас много времени.

Месье Констан снова сел: - А где сейчас эти ружья? У вас?

- У меня? Вот так вопрос! Что ж мне, застрелиться, что ли, из всех шестидесяти тысяч стволов?! - расхохотался г-н Шарон. - Они по-прежнему в Англии. Только англичане не могут ими воспользоваться, поскольку их хозяином числится американец. Другими словами, ружья не достались никому. И, пожалуй, я могу поставить это себе в заслугу. ...А не сварить ли нам кофе, если уж суждено провести бессонную ночь? - спросил он.


* * *


Дезире проснулась, но, открыв глаза, ничего не смогла рассмотреть в кромешной тьме. Пару минут она припоминала, как оказалась здесь, как высокий господин, с которым она один раз уже беседовала возле ворот дома мадам Биккерт, привел ее в это сырое и мрачное место. Господин обещал, что скоро придет папа, и девочка всем сердцем поверила ему. Но сейчас Дезире вдруг ясно поняла, что она обманута - папа не придет сюда, никогда не придет. Она испугалась. Что делать? Как выбраться отсюда? Как вернуться домой? Бедная мама, наверное, уже давно ждет ее дома. Ее ищут! Найдут ли ее?

Дезире вскочила на ноги. И тут вспомнила, что когда засыпала, Туанетта сидела у нее на руках. Теперь свинки не было. Дезире сунула руку в корзинку, но она оказалась пуста. На глаза девочки навернулись слезы - этот последний удар оказался самым жестоким.

- Туанетта! Туанетта! - позвала Дезире, но не услышала в ответ знакомого "оui, oui, oui".

Дезире лихорадочно переворошила охапку отсыревшего сена, на котором уснула, обнимая Туанетту. Ничего. Тогда, опустившись на колени, девочка стала ощупью двигаться вдоль стены, натыкаясь на какие-то тряпки и обломки мебели. Она осторожно отодвигала каждый предмет, надеясь найти за ним свинку. Тщетно.

Обхватив голову руками, Дезире зарыдала. Надежды не было: подруга покинула ее.

Вдруг прямо рядом с Дезире раздался шорох. Она вздрогнула - шум доносился откуда-то снизу. Девочка замерла, и тут скорее почувствовала, чем увидела, как возле ее колен немного приподнялся кусок пола. Щель увеличилась, и сквозь нее проник слабый свет. Через мгновение Дезире уже смогла разглядеть худенькую руку, державшую свечу. Еще мгновение, и в отверстии показалась растрепанная голова Ганса.

- Дезире? - неуверенно произнес мальчик, придерживая крышку погреба.

- Да. Это ты, Ганс?

- Я. Кто ж еще? Да подвинься немножко, а то я не пролезу.

Ганс протиснулся в люк: - Ты бы еще села прямо на погреб, так я бы тебя никогда не нашел.

- Ты меня искал?

- Все искали. Пойдем домой.

- Но я не могу.

- Чего это? Заболела, что ли? - спросил Ганс с тревогой.

- Нет. Нужно сначала найти Туанетту.

- Кого? А, свинку. Куда она подевалась?

- Ах, если бы я знала! Я проснулась, а ее нигде нет.

- Тогда пойдем домой. Завтра я вернусь сюда и поищу.

- Нет. Мы должны найти ее сейчас. Ее могут съесть крысы.

- Да ведь темно, как мы ее найдем?

- У нас есть свечка. Ганс, миленький, давай поищем Туанетту, - взмолилась Дезире, и ее глаза наполнились слезами.

Этого мальчик не смог выдержать: - Ладно. Ты держи свечу, а я буду искать. Но ты тоже смотри, а то вдруг я ее не замечу. Если свеча догорит, скажи, у меня есть еще.

Встав на четвереньки, дети стали осматривать углы.

- А вдруг она пролезла в какую-нибудь дырку? - дрожащим голосом спросила Дезире.

- Вряд ли, она ведь такая толстая.

- Вовсе не толстая! Она, знаешь, как умеет вытягиваться.

- Ну, раз так, то она уже дома. И нас там ждут. Мне от отца влетит по первое число. Пошли, а?

- Нет. Хочешь, иди. ...Только оставь мне свечку.

- Без тебя я не пойду.

- А я не пойду без Туанетты.

- Скоро рассветет, вдруг сюда вернутся те, кто тебя запер?

- Все равно...

- Какая же ты упрямая! Ты в сене смотрела?

- Смотрела.

Ганс стал аккуратно откладывать из угла пучки сена в сторону. Он отложил уже половину охапки, как раздался пронзительный визг. Ганс тоже вскрикнул и сунул в рот палец.

- Меня кто-то укусил! Наверное, крыса.

- Нет, это моя Туанетта! - ликуя, вскричала Дезире.

Ганс вынул палец изо рта и, запустив в сено обе руки, извлек оттуда взлохмаченную Туанетту.

- Держи. Надо было предупредить, что она кусается.

- Прости, я не подумала... Она редко кусается, очень редко, - рассеянно ответила девочка, прижимая к себе свинку, - Бедная малышка Туанетта!

- Ну теперь-то мы можем идти? Или ты будешь обниматься с ней до утра?

- Да, пойдем скорее.

Дети спустились в погреб и, пройдя через низкий подвал, оказались перед лесенкой, ведущей на улицу. Ганс взобрался первым и подал Дезире руку. Ночь уже отступила, и улицу заволок серебристый туман.

- Ой, какое у меня грязное платье! - вскричала Дезире, осмотрев себя.

- Дома почистишь. Пойдем!

- Подожди минуточку. Ганс, миленький, только одну минуточку.

И Ганс покорно стоял минут десять, пока девочка приводила в порядок свое платье. Сам того не подозревая, он совершил открытие, которое рано или поздно делает каждый мужчина: женщину не переспоришь.


Глава девятнадцатая.

Ганс получает награду. Судьба гражданина Ури. Княгиня Ф* и ее театр.

Радостный шум наполнил прихожую мадам Биккерт при появлении Дезире и Ганса. Мадам де Ларивьер беспрерывно целовала свое дитя, остальные же в умилении глядели на это. Бледные лица французов, измученных бессонной ночью, озарились улыбками, каждому казалось, что такого счастливого момента в их жизни еще никогда не было.

- Так это ты нашел ее, Ганс? - обратилась мадам Биккерт к перепачканному мальчику, который скромно стоял в сторонке, ожидая пока кто-нибудь обратит на него внимание.

- Ганс нашел Туанетту! - возвестила Дезире, вырвавшись из объятий матери, - Ганс может найти всех на свете!

- Где же ты нашел их? - ревниво спросил Клермон-Тоннер, недоумевая, как в Гамбурге мог остаться уголок, не осмотренный полицейскими или же им самим.

- Да есть одно место. Я о нем позабыл, а потом вспомнил. Это пустой дом возле пожарной колокольни.

Месье Констан и г-н Шарон переглянулись: пожарная колокольня была им хорошо знакома, поскольку неподалеку от нее квартировался гражданин Ури.

- Дверь никто не сторожил? - спросил месье Констан.

- Вроде как нет. Да я к двери и не подходил - туда можно попасть через подвал.

- Ты смелый мальчик и заслуживаешь награды, - сказал г-н Шарон и извлек из кармана плоские часы, крышку которых украшал большой топаз. Он протянул часы Гансу.

- Они со звоном? - недоверчиво спросил тот.

- Со всем, что полагается, можешь мне поверить. Только не забывай их заводить.

Ганс взял часы и долго вертел их в руке.

- Тебе хочется чего-то еще? - спросила мадам Биккерт.

Ганс покраснел, но не ответил. Тогда Дезире, словно догадавшись, чего именно хотелось Гансу больше всего, подошла к нему и от души чмокнула мальчика в щеку. Не теряя времени, Ганс тут же вернул поцелуй. Г-н Шарон улыбнулся:

- Ничто так не наполняет очарованием нашу жизнь, как друг иного пола!

- Ну-ну, пожалуй, достаточно, - заметила мадам Биккерт и сурово посмотрела на г-на Шарона. Потом, взяв Ганса за руку, повела его к двери. - Провожу-ка я домой нашего героя, а то отец еще выдерет его за испорченное платье.


Едва дверь за ними закрылась, как мадам де Ларивьер, утирая слезы радости, распрощалась с мужчинами и увела Дезире наверх. Клермон-Тоннер, невзирая на ранний час, вдруг спохватился, что его ждет князь Ф*, и, не дожидаясь завтрака, выбежал из дома. Месье Констан проводил его завистливым взглядом: - Так я и поверил, что его ждет князь! Небось помчался к своей Фредерике. Сейчас перебудит весь дом, а ему только обрадуются. Какое ж это счастье - быть молодым и влюбленным.

- Бесспорно, - отозвался г-н Шарон, - впрочем, у старости есть свои преимущества. Когда-нибудь я вам про них расскажу. А теперь не нанести ли нам визит гражданину Ури?

- Нет ничего, что я желал бы сейчас больше этого! - с жаром воскликнул месье Констан.

- Однако помните, что дом этого негодяя все же не кабак, - охладил его пыл г-н Шарон.


* * *

Подойдя к двери дома гражданина Ури, месье Констан и г-н Шарон нашли ее запертой. Звон молотка и удары кулаков, обрушенные ими на ни в чем не повинное крашенное дерево, не принесли результатов.

- Боюсь, что сегодня нам не добиться правды, - вздохнул г-н Шарон, мрачно оглядывая окна второго этажа. Месье Констан в ответ только пнул дверь ногой.

- Эй, господа, если вы пришли к своему другу... - раздался за их спинами дребезжащий голос.

- К другу! - вырвалось у месье Констана. Он обернулся и увидел старичка, высунувшегося в окно дома напротив. Г-н Шарон тут же полез в карман за слуховым рожком.

- Ну, я хотел сказать, что если вы ищете того французского месье, который здесь жил, то его увезли как раз сегодня утром, едва рассвело, - сообщил старичок.

- Увезли? - удивился г-н Шарон.

- Ну да. Я плохо сплю, зато зрение у меня отличное - сижу ночами у окна и многое замечаю. Да! Было на что посмотреть. Его вынесли слуги. Французский месье был весь желтый, даже глаза у него были желтыми. А уж трясся он, будто в пляске святого Витта. Я спросил, не в больницу ли его везут. Так мне сказали, что нет, не в больницу, а в Париж. Будто тамошние доктора лучше наших!

- В некотором смысле, - пробурчал себе под нос г-н Шарон, - в некотором смысле...

Поблагодарив сведущего старичка, мужчины отошли от дома гражданина Ури и свернули в переулок.

- В Париже нам его не достать, - простонал месье Констан, и без всякой связи добавил, - Бедная мадам де Ларивьер!

- В Париже, дорогой мой месье Констан, наша помощь не потребуется. Если гражданин Ури переживет плавание через Ла-Манш, то лишь для того, чтобы попасть в руки палача.

- Вы так думаете?

- Более того, совершенно в этом уверен. Что он делал здесь, в Гамбурге? Запугивал детей и пропивал народные деньги. Этого ему не спустят, не беспокойтесь.

- Да, да, теперь беспокоиться не о чем.

Г-н Шарон продолжал: - Что же касается очаровательной мадам де Ларивьер, - услышав это имя, месье Констан вздрогнул, - то она, без сомнения, нуждается в отдыхе. В Любеке у меня есть друзья; они живут в большом доме, который стоит прямо посреди парка, и всегда рады гостям. Я напишу им, и они пришлют за мадам и ее дочкой экипаж.

- Я провожу их туда.

- Нет, друг мой, провожу их туда я. А то вы всю дорогу будете терзаться и каяться, будто виноваты в том, что случилось с девочкой. Вам тоже надо перевести дух. Лучше будет, если вы привезете их назад в Гамбург. В золоченой карете, чтоб мне провалиться!

- Где ж я возьму золоченую карету? - оторопело спросил месье Констан.

- Об этом уж я позабочусь. А теперь ступайте домой, а я отправлюсь на свой чердак.


* * *


К чести Клермон-Тоннера следует сказать, что он провел у Фредерики только половину дня, другую же половину он посвятил галерее князя Ф*.

Между удовольствием и обязанностью Роже успел втиснуть и визит к своему другу Этьену Лавиню, о котором в последние дни не было никаких известий. Обеспокоенный Роже долго молотил в дверь дома возле кладбища, пока ему не открыли. Его проводили к Этьену, и тот, еще не вполне выздоровевший, но уже ободрившийся, сообщил Роже, что родственники прислали ему деньги.

Этьен немного суетливо отыскал письмо от этих родственников, письмо, полное вздохов и упреков, что Лавинь так долго не давал о себе знать. В конце же была приписка, что скоро кто-нибудь из них приедет и заберет Этьена в Лондон.

Роже вышел из дома опечаленным. Конечно, ему следовало бы радоваться за Этьена, который теперь будет есть досыта и жить в более радостном месте. Но скорое расставание с другом его огорчило. Единственным положительным следствием печального визита было решение немедленно заняться коллекцией князя.

Картины, которые князь Ф* собирал с усердием и вдохновением, Роже разделил на три категории: очень плохие, плохие и неплохие. Шедевров не было, зато нашлось с десяток закопченных полотен, где под слоем грязи могло таиться нечто любопытное. Им-то Клермон-Тоннер решил уделить внимание в первую очередь. Облачившись в полотняную блузу и уставив столик различными жидкостями, кистями и тампонами, он осторожно стал снимать копоть. Тусклый свет осеннего солнца еще проникал через огромные окна мастерской, освещая работу Роже, но вскоре ему понадобились свечи. Подняв голову, Клермон-Тоннер поискал глазами светильник, но увидел перед собой княгиню Ф*, которая неслышно пройдя в мастерскую, уже довольно долго наблюдала за работой молодого художника. Роже поклонился. До этого он видел княгиню лишь мельком, и абсолютная невыразительность ее лица его чрезвычайно удивила.

Действительно, мало найдется лиц, по которым столь затруднительно судить о человеческом характере. Очень светлые брови и ресницы, вялая линия рта, нечеткие черты лица княгини напомнили Роже лица актеров, в компании которых он и его друг Оттомар Шпрингер некоторое время кочевали по Австрии. Когда грим был снят, под ним обнаруживались такие же бледные расплывчатые физиономии.

Клермон-Тоннер представил лицо княгини написанным графитом на холсте, и его рука потянулась за карандашом прежде, чем он заметил свое невольное движение. Княгиня проследила за его рукой и улыбнулась бесцветными губами.

- Простите, что помешала. Мне было интересно наблюдать за вами. Я люблю смотреть на людей, когда они чем-то заняты и забывают себя. Тогда, пожалуй, они и становятся собой по-настоящему.

Пораженный оригинальным замечанием, Роже сразу проникся к этой женщине уважением.

- Какая верная мысль! - сказал он, - Мне сразу припомнились полотна Вермеера.

- Да! У него я не раз заимствовала сюжеты для своих картин. Они не получались удачными - его свет почти невозможно воссоздать.

- Вы пишете картины? - спросил удивленный Роже.

- Ах, нет, - княгиня засмеялась, - Я не пишу картин, я говорю о живых картинах.

- Вот как!

Роже почувствовал облегчение: с него вполне хватало художественных вкусов князя, чтобы потакать еще и пристрастиям княгини. Между тем она продолжала:

- Иногда мы ставим и домашние спектакли. Но, признаться, я все же предпочитаю живые картины. Вы не поверите, как интересно придумывать историю персонажей, которых изобразил художник! Сначала вы видите лишь застывшие фигуры. Смотрите достаточно долго, чтобы составить мнение о каждой из них. Потом они оживают: поднимаются, действуют, точнее, взаимодействуют. Разыгрывается комедия или драма. Потом все возвращаются на свои места, и вы снова видите картину. Самое трудное заставить участников в конце представления принять первоначальные позы и сделать это естественно.

- Значит, вы копируете старых мастеров?

- Да, когда сюжет меня захватывает. Но теперь я чаще обращаюсь к гравюрам. Особенно хороши для этого сценки Вемелиха или Хогарта.

- Где же вы раздобываете костюмы?

- О, у меня есть небольшой запас. Не хотите ли взглянуть?

Не дожидаясь ответа Роже, княгиня взяла его под руку и повела через галерею в одну из комнат, служившую своеобразной гардеробной.


Комната была обита панелями на старинный лад. Их не сменили, как не сменили и желтый штоф, которыми были обтянуты стены. Ткань потемнела от времени и почти слилась с панелями, отчего все помещение казалось довольно мрачным.

Княгиня с гордостью показывала свою коллекцию: здесь были одежды последних двух веков - голландские, французские, английские. Были и восточные платья из переливчатых шелков, а также туники и тоги для аллегорических картин. На полках вдоль стены стояли болванки, увенчанные всевозможными головными уборами и париками.

- Да тут просто мастерская художника-жанриста! - воскликнул Клермон-Тоннер.

- А вот это мое любимое, - сказала княгиня Ф*, показывая простое белое платье конца ХVII века, - я никому еще не позволяла надеть его. Оно замечательно подходит к одной гравюре, которую я недавно нашла у антиквара. Вы непременно должны посмотреть. Она у меня здесь.

Княгиня быстро подошла к бюро, стоявшему у окна этой странной комнаты и, открыв один из ящичков, извлекла пожелтевшую гравюру.

- Художник неизвестен, - сказала она, протягивая листок Клермон-Тоннеру.

Бедному юноше достаточно было бросить взгляд на рисунок, чтобы из его груди вырвался тяжелый вздох. Однако княгиня истолковала этот вздох по-своему.

- Как драматично, не правда ли? Сколько напряжения в позах. Взгляните на руки!

Под гравюрой стояло название - "Отмщение". Что же касается самой сцены, изображенной неизвестным художником, то она не могла не вызвать у Роже тягостного чувства.

На переднем плане спиной к зрителю был нарисован молодой человек, сидевший у стола, на котором лежали костяные счеты и бумаги. Теперь он силился подняться, опираясь дрожащей рукой на край этого стола. Перед ним в круге бледного света стояла столь же бледная женская фигура в белом платье и фате. Несомненно, это было видение брошенной бессердечным франтом невесты, возможно, самоубийцы. Другая девушка, одетая в богатое платье, с ожерельем на шее, лежала в обмороке на руках пожилого господина, взгляд которого также был устремлен на незваную гостью с того света.

- Мне представляется такая история, - увлеченно говорила княгиня, - Вот этот молодой человек отказался от девушки, которая всем сердцем любила его, и которую, возможно, любил он сам, ради богатой невесты. Он уже заключил с ее отцом брачный договор, о чем говорят бумаги на столе, - княгиня указала пальцем, - как вдруг перед ним предстал призрак покинутой возлюбленной. Бедняжка не перенесла измены, сошла с ума и утопилась. А теперь пришла, чтобы наказать неверного. Она возьмет его за руку и уведет за собой прямо в ад!

Лицо Клермон-Тоннера передернулось.

- Без сомнения, вы правы, - проговорил он, - Но мне это напомнило нечто другое.

- Что же? - княгиня с любопытством глянула ему в глаза.

- Вам не случалось бывать в замке барона Ансельма? - спросил ее Роже, и - в который уж раз! - рассказал историю дома с привидениями.


Глава двадцатая.

Луковый суп. Раненое сердце. Первый сеанс портретиста. Беседа о любви.

После отъезда мадам де Ларивьер и Дезире месье Констан вдруг осознал, что ему решительно нечем заняться. И вправду, что делать отставному учителю, холостяку без гроша в кармане? Как это бывает в таких случаях, книги его совершенно не занимали, а прогулки по улицам тяготили своей бесцельностью. Мысль о том, чтобы нанести кому-нибудь визит, тут же рождала другую мысль - о необходимости обзавестись гардеробом. Но, увы! Даже в лучшие времена гамбургского сидения месье Констан не мог себе этого позволить, а уж теперь, когда на дне шкатулки одиноко поблескивали жалкие медяки, об этом не было и речи.

Исчезновение гражданина Ури, разумеется, принесло спокойствие и избавило от многих неприятностей. Однако пока он находился в Гамбурге, месье Констан был принужден действовать, а теперь лишился и этого. Он скучал и маялся, пока в сотый раз обходя дом, не забрел на кухню. Блеск сверкающих кастрюль мадам Биккерт отразился в его потухших глазах и высек искру вдохновения. Луковый суп! Единственное, что умел сотворить месье Констан, был именно луковый суп, зато готовил он его превосходно.

Разумеется, луковый суп не слишком сложное блюдо, но не верьте тем, кто утверждает, будто для его приготовления нужны только одна луковица и ведро воды. Ложь! Лука требуется гораздо больше. Бедняки, конечно, обойдутся и водой, но люди побогаче готовят суп на бульоне. Кроме того, надобно сливочное масло, сыр и хлеб.

Найдя все необходимое, месье Констан нарезал лук кольцами и, смахнув слезы, стал обжаривать его в масле. К тому времени, как лук приобрел приятный золотистый цвет, вода в кастрюле уже забулькала, и лук был переправлен туда вместе с щепоткой перца и мускатного ореха. На оставшемся масле месье Констан поджарил ломтики хлеба и отложил их на доску, чтобы немного подсохли. Подумав, он добавил в суп немного белого вина. Затем он натер сыр, разлил суп по горшочкам, выложил сверху хлеб и присыпал сыром. Тут в кухне появилась мадам Биккерт и замерла на пороге, пораженная невиданным доселе зрелищем. Месье Констан задорно подмигнул ей и один за другим отправил в плиту три горшочка с супом.

Ужин удался на славу. Простая сытная еда и дешевое вино вызвали румянец на щеках сотрапезников. Даже Клермон-Тоннер, явившийся бледным и печальным, порозовел и развеселился. Завтра ему предстояло писать портрет Фредерики, а это значило, что несколько часов мадемуазель Редерлейн будет сидеть неподвижно, давая возможность наслаждаться ее красотой без всякого опасения.


* * *


Утром следующего дня Ганс раскладывал отбивные на прилавке. Это занятие его не радовало, но мысль о том, чтобы улизнуть из лавки, даже не приходила ему в голову. Сам того не ведая, он страдал тем же недугом, что и месье Констан, - скукой. И причина была та же, что и у месье Констана. Различие состояло лишь в том, что папаша Ганса не оставлял своему отпрыску свободного времени; что же касается чувства, то оба влюбленных были равны в своих страданиях.

Ганс однажды бывал в Любеке, поэтому в сотый раз рисовал себе дорогу, по которой катил экипаж, увозящий мадам де Ларивьер и ее дочку. Он представлял Дезире, с любопытством глядящую из окошка на пустые поля с островками дубовых рощ и крестьянские домики вдалеке. Вот экипаж миновал городскую заставу и по гулкой мостовой въехал в Любек. Свернул к большой городской усадьбе с белыми колоннами. Лошади остановились, и Дезире вышла, прижимая к груди неизменную корзинку с Туанеттой. Следом вышла ее мать и остановилась, обняв девочку. Вот лакей поспешил к ним, чтобы проводить в дом. Их встречают, ведут завтракать. Шум, радостное оживление нового знакомства. Наверное, в доме есть девочки, а может быть, и мальчики. При мысли об этом Ганс ощутил холодок чуть пониже груди и повыше живота. Ему захотелось пешком побежать в Любек, чтобы удостовериться, что мальчиков там нет! Но он понимал всю тщетность этого желания, и только глубоко вздохнул.

Вошедший в лавку мясник, выкатив глаза, уставился на отбивные, выложенные в форме огромного сочащегося кровью сердца.


* * *


Клермон-Тоннер решил изобразить прекрасную Фредерику сидящей в гостиной возле французского окна, выходящего в парк. По его просьбе она надела ту самую золотисто-зеленую амазонку, в которой предстала впервые перед глазами художника. Изящный хлыстик, небрежно брошенный на ковер, должен был указывать, что девица Редерлейн только что вернулась с верховой прогулки. За окном были видны деревья, и медно-желтые листья прелестно гармонировали с цветом волос Фредерики. Золотистый свет осеннего утра придавал всей сцене очарование мимолетности.

Довольный собой, Роже стал делать наброски. Листы, покрытые изображениями головки Фредерики, ее рук, складок ее платья, один за другим слетали на пол гостиной. Увлеченному работой Роже было не до разговоров, а вот мадемуазель Редерлейн недоставало сил молчать. Сначала она теребила пуговицы своей амазонки, потом поиграла золотым шнуром. Затем спросила, нельзя ли ей взять книгу и, получив решительный отказ, надула губки. Вошедший в комнату тайный советник, уловив напряжение между влюбленными, расположился напротив Фредерики так, чтобы не заслонять ее от Клермон-Тоннера и короткое время развлекал дочь разговорами. Но вскоре он ушел, ибо его призывали дела, и вновь воцарилось тягостное молчание. Наконец Фредерика не выдержала.

- Вы еще не закончили? - капризно спросила она.

- Моя дорогая! Можно сказать, что я еще и не начинал.

- Чем же вы занимались так долго?

На это Роже не нашел, что ответить. Он встал и, подойдя к Фредерике, протянул ей набросок ее головки, особенно ему удавшийся.

- Это все? - разочарованно протянула она.

- Нет, есть еще десятка два. Вам не нравится?

- Нравится, - Фредерика взглянула на Роже своими волшебными синими глазами, - Очень нравится. Но я думала, вы будете рисовать меня красками.

- Неужели никто никогда не писал вашего портрета?! - воскликнул Роже.

- Один раз в детстве, но я совершенно этого не помню.

Клермон-Тоннер от души пожалел того портретиста: вероятно, ему пришлось по всему дому гоняться за Фредерикой с мольбертом и кистями, если, конечно, за последние десять-двенадцать лет в девушке не произошли разительные перемены.

- Вы этого не помните, потому что все время поворачивались к художнику спиной, - сказал он. Фредерика рассмеялась:

- Простите меня! Но, думаю, на сегодня довольно. Пойдемте, погуляем немного.

Она растворила французское окно, и холодный воздух струей ворвался в гостиную. Фредерика вдохнула его полной грудью.

- Как освежает! Фауст! Фауст! Где ты, гадкий песик?!

Гадкий песик, виляя хвостом, прибежал на зов своей хозяйки и, не дожидаясь приглашения, мячиком скакнул в сад. Фредерика и Роже последовали за ним.


Пронзительное обаяние умирающей, точнее, засыпающей природы чувствовалось в каждом трепещущем листе, в траве, ставшей мягкой и матовой, в немного печальном пении птиц. Зеленели только кусты жасмина, да темнела хвоя ели, стоявшей у тропинки. Розы, утратившие свой аромат, как перезревшие красавицы, выглядели гордыми и немного вульгарными. Напрасно выставляли они свои колючки - садовник уже давно не приближался к ним, готовясь к обрезке. Одинокий, некстати расцветший одуванчик желтел в лучах холодного солнца.

Вдоволь набегавшись за своим Фаустом, Фредерика вернулась к Клермон-Тоннеру.

- Ко дню нашей свадьбы у меня будет белое платье! - сказала она с восторгом.

Тут Роже припомнил гравюру, бледную призрачную невесту, и грусть осени захлестнула его. Он едва мог вымолвить:

- Господь знает, как сильно я люблю вас, Фредерика.


* * *


Простившись с невестой, Клермон-Тоннер поспешил к князю Ф*. Впрочем, князь и не ждал его к себе рано, поскольку был предупрежден, что по утрам Роже занят. То, что молодой художник пишет портрет дочери тайного советника, лишь поднимало в глазах князя и без того высокий авторитет Клермон-Тоннера.

Счастливо избегнув встречи с князем и княгиней, Роже отправился в мастерскую и занялся прежней работой. Он поставил перед собой старую картину, на которой уже проступали очертания предметов.

Копоть и грязь под его рукой сходили слой за слоем, открывая изображенные предметы: витая корочка очищенного лимона, спускавшаяся на складки мятой скатерти, свидетельствовала, что это голландский или фламандский "завтрак". Слева от лимона стала видна толстая ножка стеклянного бокала. Нетерпеливой рукой Роже освободил от черноты угол картины. Так оно и есть! Кто-то из малых голландцев. Возможно, Хеда, Клас или Виллем Калф.

Роже усмехнулся, вспомнив, как осматривая одно из собраний картин во Флоренции , впервые увидел такие натюрморты с неизменным лимоном и бокалом. Тогда он спросил у своего наставника, почему мастера прошлого века передавали друг другу один и тот же бокал. Неужели им не хватало посуды?

В эту минуту в мастерскую вошла княгиня. Раздраженный художник бросил на нее взгляд, полный досады. Во-первых, ему не хотелось отрываться от дела, а во-вторых, княгиня и ее гравюра внесли в душу Роже беспокойство и даже некоторый страх. Он предчувствовал, что разговор зайдет на эту тему, и не ошибся.

* * *


Прихватив бутылку вина и свежеиспеченный хлеб, месье Констан отправился к г-ну Шарону. Он вспомнил, что так и не вернул ему рукопись, и это показалось дядюшке Эрве подходящим предлогом для визита.

Г-на Шарона он нашел лежащим на кровати поверх драного покрывала.

- Разве вы не пишете? - воскликнул месье Констан, в глубине души удивляясь, что в общении с этим человеком обычная вежливость покидает его.

- Браться за перо нужно, если только голова полна скотских идей. А у меня теперь ни одной.

- Каких это ...скотских идей?

- Шучу, - ответил г-н Шарон, подымаясь, - И почему это от писателя требуют, чтобы он непрестанно писал? Хотя, по правде сказать, никакой я не писатель...

Месье Констан водрузил на стол свои припасы.

- А-а, надолго, значит, пришли! - Предусмотрительно было с вашей стороны запастись провиантом. Благодарю, - г-н Шарон достал свой слуховой рожок, - Что ж, будем развлекаться беседой, если уж другие развлечения нам не по карману.

- Вот ваша рукопись, которую я тут позаимствовал, - смущенно признался месье Констан, кладя стопку бумаги рядом с бутылкой.

- Понравилось?

- Очень! - с жаром ответил месье Констан, - Когда я читал, мне казалось, я обрел надежду.

- А когда кончили, надежда вас покинула? - г-н Шарон рассмеялся, - Это моя вина, но я постараюсь ее загладить. Г-н Шарон извлек из стопки бумаг письмо, - Вот, прочтите. Это от моих друзей из Любека. Полагаю, оно возвратит вам надежду.

Месье Констан схватил бумагу с такой жадностью, что сам устыдился. Пока г-н Шарон разливал вино по стаканам, ломал хлеб и нарезал невесть откуда взявшийся окорок зазубренным ножом страшной величины, дядюшка Эрве раза три успел пробежать глазами текст письма. Любекские друзья г-на Шарона немало места уделили восторгам от знакомства с мадам де Ларивьер и ее дочерью. Говорилось там и о самом месье Констане как о добром покровителе двух несчастных женщин, заброшенных судьбой в чужую страну.

- Ну что, довольны? - спросил г-н Шарон, как только дядюшка Эрве отложил письмо.

- Благодарю вас!

- Не за что. Все ваша заслуга. А какая красавица эта мадам де Ларивьер! Немногим женщинам удается сохранить привлекательность в минуты горьких переживаний, но страдание делает прекрасное лицо еще более прекрасным... Какие глаза! Будь я помоложе, я не дал бы вам и шанса! Она любит вас?

Хотя месье Констану больше всего хотелось говорить на эту тему, он смешался.

- Она недавно потеряла мужа.

- Это печально, однако теперь она нуждается в опоре.

Месье Констан скорбно покачал головой, - Она не испытывает ко мне ничего, кроме благодарности.

- И что же? Мне, конечно, известно мнение, что между благодарностью и любовью нет ничего общего. Говорят, что благодарность это долг, а любовь - не деньги. Но благодарность не долг, а признательность. Вслушайтесь в это слово - признательность! Это чувство, а не расписка. Возможно, дама еще не готова пасть в ваши объятия, но этот день недалек, поверьте. Время ваш союзник, надежный союзник. Положитесь на него, не торопите его, и оно принесет вам золотые плоды!

- Как вы умеете утешить.

- А разве вам нужно утешение? Вам нужно немного самодовольства, оно придает уверенность.

- Да. И еще деньги. А я потерял место.

- Гражданин Ури вам нагадил? Досадно. Но здесь я вряд ли смогу вам помочь. Хотя, кто знает... - и г-н Шарон сделал большой глоток из стакана.


Глава двадцать первая.

Кулинария как средство забыться. Непозволительное поведение портрета.

Прошла еще одна неделя ожидания. Скоротать ее месье Констану помогли кулинарные опыты и беседы с г-ном Шароном. Что касается первого, то к величайшему изумлению мадам Биккерт, дядюшке Эрве удалось освоить еще немало блюд: он с гордостью приносил из кухни к столу то камбалу в суфле из сыра, то тюрбо в томатном соусе по-испански. Более того, теперь он каждое утро сам ходил на рыбный рынок и возвращался с морской форелью и свежайшими гребешками, заплатив за них такую малость, что мадам Биккерт начала чувствовать уколы зависти. Однако она еще в пору замужества убедилась, что если уж мужчина взялся за хозяйство, то мешать ему не следует - он со всем превосходно справится, если только не стоять у него над душой. Венцом же кулинарных творений месье Констана стала фаршированная курица по-парижски. Правда, рубить голову курице пришлось самой мадам Биккерт, ибо месье Констан заявил, что эта процедура будит в нем пренеприятные воспоминания.

Что же касается второго, а именно бесед с г-ном Шароном, то теперь месье Констан получил право без всякого предлога взбираться на чердак и развлекать его обитателя довольно пространными разговорами о любви. Однако если месье Констан предавался в основном излияниям своих чувств и весьма туманным предположениям, то г-н Шарон не любил теоретизировать на сей предмет и давал советы столь недвусмысленные, что они заставляли краснеть его более целомудренного собеседника. Месье Констан охотно прощал своему приятелю такую распущенность, полагая, что все пикантные истории остались у него в далеком прошлом. Но однажды, отворив чердачную дверь, месье Констан нашел в комнате г-на Шарона некую девицу, чья внешность не оставляла сомнений в источнике ее доходов. Месье Констан было попятился, но его остановил голос хозяина.

- Да входите же! Ленхен, крошка, ты уже собралась? - обратился г-н Шарон к девице. Наспех заправляя рубаху в штаны, он сунул гризетке пару монет и выпроводил, одарив вместо поцелуя игривым шлепком. - Девчонка мила! Однако я, быть может, из ложного патриотизма, предпочитаю парижанок. Да и вы тоже!

- Но я...

- Вы влюблены, а это совсем другое дело. Но ведь Ленхен не может оскорбить ваших чувств? И вы не переменитесь ко мне из-за моей слабости? Слабости! Кажется, я становлюсь ханжой, чтобы удержать вас! Это все одиночество и отсутствие настоящего дела. Не заставляйте меня притворяться, дружище: я таков, каков есть. Примите уж меня или пошлите к черту. Кстати о черте. У меня письмо от него. Глядите-ка!

Г-н Шарон достал из-под матраса смятую бумагу, - Побоялся оставлять на столе, хотя вполне доверяю Ленхен, - объяснил он. - Так вот, председатель Комитета Робер Ленде - он и посылал меня за этими треклятыми ружьями! - призвал граждан-соратников поставить в первую же повестку дня вопрос об исключении меня из списка эмигрантов. Слушайте! "Всякая проволочка в этом деле наносит ущерб интересам Республики"! Вот его слова. Это ведь надежда, друг мой! Надежда для всех нас! Письмо недельной давности... Черт знает, когда была у них эта первая повестка... Вы только подумайте: вернуться домой! Три дня радости за три года страданий, и я готов умереть!

- Но...

- Вы правы - торопиться не будем. Ленхен немного позаботилась обо мне, принесла бутылочку рейнского. Давайте-ка разопьем ее.

* * *


Клермон-Тоннер был доволен собою: невзирая на всю непоседливость Фредерики, на ее долгие прогулки с Фаустом и короткие капризы, портрет был почти готов. Любуясь, Роже отмечал, как удались ему золотистый завиток волос возле прозрачного розового ушка, нежный румянец щек и глубокая синева глаз. Тайный советник и его дочь, глядя на портрет, тихо перешептывались, дабы не смутить художника изъявлениями восторга. По всему судя, они были довольны не меньше, чем Роже. Возможно, именно благодаря тому, что лицо Фредерики ни на минуту не сохраняло одно выражение, оно вышло на полотне совершенно живым.

- Этот портрет будет мне наградой, когда вы похитите мою дочь, - со вздохом сказал художнику тайный советник Редерлейн.

- Он меня похитит? - с надеждой спросила Фредерика.

- Ну, не в том смысле... - г-н Редерлейн улыбнулся. - В наше прозаическое время ковер-самолет можно раздобыть разве что на рыбном рынке.

Тайный советник привлек к себе Фредерику и поцеловал ее в лоб. Роже опустил глаза, взгляд его скользнул на портрет. О ужас! Вместо золотых кудрей Фредерики, он увидел пряди черных волос! Вместо синих глаз на него смотрели черные глаза Катерины!

Одной рукою Роже провел по лбу, другой оттолкнул портрет. Подрамник с грохотом обрушился на пол, а Роже, не помня себя, выбежал из комнаты.

Поддавшись укоренившейся с некоторых пор привычке, он бросился не домой, а ко дворцу князя Ф*. Вбежав в вестибюль мимо оторопевшего слуги, он увидел гостей князя, разодетых в костюмы прошлого столетия. Все обернулись, затем расступились. И тут навстречу бедному Роже вышла сама княгиня. Белое платье невесты, то самое платье, которое предназначалось для живых картин, делало ее фигуру почти бестелесной, вуаль закрывала лицо. Медленно она двинулась навстречу Роже, протягивая ему руку.

- Ах, месье Клермон-Тоннер, вы как раз вовремя...

Роже, испустив душераздирающий крик, рухнул на паркет.


* * *


Клермон-Тоннер, несомненно, в горячке, был доставлен в дом мадам Биккерт. Ни о какой больнице она и слышать не хотела.

- Разве ему там хоть чем-нибудь помогли? - вопрошала она месье Констана, - Только голодом морят, а пользы никакой. Вот сейчас сварю ему отвар, а вечером дам крепкого бульону - все как рукой снимет. Бульон и отвар - лучшие лекарства. Эх, вот ведь нервные создания теперешние молодые люди! И не стойте столбом, месье Констан, пошлите-ка лучше Ганса к травнице. Да куда же вы? Сейчас я напишу, что следует у нее взять. Одна морока мне с вами.

Едва месье Констан успел передать Гансу записку, как столкнулся с г-ном тайным советником. Тот стоял у ворот, с сомнением разглядывая номер дома.

- Ах, месье Констан! Значит, я не ошибся, - Редерлейн сделал знак кучеру, чтобы он обождал его.

- Что случилось? - спросил месье Констан.

- Хотел бы я знать! - раздраженно ответил тайный советник. - Этот молодой человек своими выходками уморит Фредерику.

Взглянув на расстроенное лицо месье Констана, Редерлейн осекся, - Войдемте, - предложил он, - я вам покажу, и вы поймете.

Только тут месье Констан заметил, что тайный советник что-то держит подмышкой.

Зайдя в дом, Редерлейн развернул рулон.

- Ну и что это такое? - спросил он, показывая месье Констану портрет черноокой красавицы.

- Катерина! - воскликнул дядюшка Эрве, взглянув на портрет.

- Кто?! Если бы я вас не знал раньше, то подумал бы...

- Подумали бы, что здесь дом умалишенных, - вяло продолжил месье Констан.

- Но моя дочь... Это немыслимо!..

Месье Констан взял себя в руки. - Г-н тайный советник, - сказал он твердо, - не знаю, с какими тайнами приходится вам иметь дело по долгу службы, но то, что происходит с нашим Роже, кажется, не поддается доводам рассудка. Одно могу вам сказать: любит он Фредерику и только ее. Г-н Клермон-Тоннер человек порядочный, всякое подозрение с вашей стороны для него было бы оскорбительно. Я готов, если понадобится...

- Этого не понадобится, - оборвал его тайный советник. - Да если бы я собственными глазами не видел портрет моей Фредерики!.. Если бы я не наблюдал, как он кладет мазки на холст!.. Боже мой! Если уж тут замешана ваша французская дьявольщина...

- Скорее ваша немецкая, - перебил г-на Редерлейна месье Констан. - Лучше присядьте. Вы, конечно, можете не верить ни единому моему слову, но ничего другого я вам сказать не смогу. Выслушайте меня, а там уж поступайте, как вам совесть велит.

История дома с привидениями была вновь рассказана, теперь устами месье Констана.


* * *


На чердак г-на Шарона месье Констан явился с портретом, уже натянутым на подрамник.

- Э-э, так вы озаботились украсить мою скромную обстановку, - обрадовался г-н Шарон. - Право, работа недурна!

- У нас никто глядеть на нее не хочет, - мрачно пояснил месье Констан.

- И напрасно - это, пожалуй, итальянская школа... Впрочем, я не знаток. Что за красотка здесь изображена?

- Мой юный друг писал портрет барышни Редерлейн.

- Мне казалось, что у тайного советника только одна дочь... Или я ошибаюсь?

- Вот именно, только одна.

- Ничуть не похожа!

- В том-то и дело.

- Вы сегодня говорите загадками. А кажется, могли бы рассказать нечто забавное.

- Не уверен, что эта история вас позабавит, - осторожно начал месье Констан.

- Почему нет? - г-н Шарон приставил свой рожок к уху. - Начинайте.

Месье Констан начал, продолжил и закончил при удручающем молчании г-на Шарона.

- Такие сказки мне обычно не рискуют рассказывать, - заявил г-н Шарон, опуская рожок. - Впрочем, нет! Как-то в лондонском кабаке мне поведали, что один ирландец, пивший свое пиво ровно на том месте, где я сидел, исчез на глазах нескольких вполне заслуживающих доверие джентльменов. От него остались только трубка и недопитая кружка. Согласитесь, что тут нельзя верить ни единому слову.

- Отчего же? - сухо спросил месье Констан.

- Да разве ирландец исчезнет, не допив пиво?

- Возможно, - ответил месье Констан таким ледяным тоном, что г-н Шарон проглотил смешок.

- Простите, - сказал он, - Вижу, вас это взяло за живое. Мне жаль несчастного молодого человека - он, вероятно, помешался...

- Г-н Клермон-Тоннер в полном рассудке, - возразил месье Констан.

- Вы так думаете? Что ж, не стану противоречить.

Г-н Шарон встал и прошелся по тесному пространству между столом и кроватью.

- Скажите, что я должен сделать, и я сделаю все, что в моих силах. Но того, что сам не понимаю, я вам не объясню.

- Могу ли я оставить у вас этот портрет?

- Разумеется.

- Поставьте его в уголок, он вам не помешает.

- Зачем? - искренне удивился г-н Шарон. - Я, пожалуй, повешу его на стену - приятно смотреть.

- Не боитесь?

- Я не боюсь никого из мужчин, стану ли бояться женщин! - с апломбом заявил г-н Шарон.

- Как знаете, - пожал плечами месье Констан. - Прощайте.

- Не торопитесь, - остановил его г-н Шарон, - иначе я подумаю, что обидел вас.

- Нет, нет, но я так расстроен...

- Понимаю. Не прислать ли к вам Ленхен?

Месье Констан дернул плечом и вышел, оставив своего приятеля в растерянности.


Глава двадцать вторая.

Этьен Лавинь объясняет. Долгожданное возвращение. Сказка о двух друзьях.

Близилась середина октября. Ветер становился все холоднее, деревья все чаще роняли листья, оба мужчины в доме мадам Биккерт изнывали от любви. Клермон-Тоннер уже вставал и ходил по дому с осторожностью, свойственной выздоравливающим. Он вздрагивал от каждого звука, подолгу сидел у камина и говорил очень мало, а это больше всего беспокоило месье Констана. Наконец здоровая натура взяла верх, и Роже потянуло на улицы города.

Конечно же, он пошел к Этьену. Обойдя стороной кладбище, Роже вошел в дом и, ни секунды не задерживаясь, отворил дверь в комнаты друга.

Прямо за дверью стояла корзина, обмотанная сверху какой-то тряпкой, к ней были прислонены походный солдатский мешок и щегольская трость - единственная вещь, с которой вопреки нужде Этьен не расстался в Гамбурге.

- Я еду завтра! - раздался бодрый голос Этьена.

- Поздравляю, - чуть слышно отозвался Клермон-Тоннер.

Этьен встретил друга радостно, но как только взглянул на его бледное лицо, помрачнел.

- Опять?! ...Поедемте со мной. Говорят, в Англии приведения встречаются на каждом шагу, но кажется, они совсем ручные. По крайней мере, там нет вашего.

- Не могу, - сказал Роже, глядя в пол. - Боюсь, что здесь для меня все кончено, но ехать я не могу.

- Я бы уговорил вас против вашей воли, ...но не против чести.

- Объясните мне! У меня просто голова идет кругом. Вы здесь единственный человек, который не станет смеяться надо мной.

Этьен улыбнулся и провел Роже в комнату.

- Садитесь. Тут холодно... Хозяйка, узнав, что я съезжаю, не дает мне дров. Закутайтесь в одеяло, а то вы стали таким бледным и тонким, что сквозняки проберут вас насквозь.

Этьен принес Роже одеяло, а сам набросил на плечи толстый шерстяной платок, невесть откуда у него взявшийся. После минутного молчания, Этьен Лавинь начал:

- Я не сообщу вам ничего нового, сказав, что вы стали объектом любви, любви, которая ...пережила и любящую и возлюбленного. Подобная любовь очень редка, но она может быть на свете! Она становится самим существованием человека, завладевает всей его душой. Нетленная и неугасимая, она продолжает жить, жить в спиритуальном мире, пока не повстречает предмет своей любви в новом воплощении. А когда это случается, она вся устремляется к нему. Она собирает вокруг себя все, что могло остаться от души любившего, принимает некий облик... Она снова окружает собой любимое существо и...

- Но почему я?! - вскинулся Клермон-Тоннер.

- Почему? А почему вы оказались в парке барона Ансельма? Что заставило вас постучаться в дверь? Какого черта вы отправились выслеживать призрак? Что, наконец, повело вас на пыльный чердак в поисках неведомого портрета? Знали вы, что хотели найти? Ответьте мне.

Клермон-Тоннер молчал.

- Вот видите! Вы, сделавший столько усилий, чтобы вмешаться в дела, которые вас совершенно не касались, теперь сами не можете ничего объяснить.

- Значит, во всем виновато мое проклятое любопытство?

- Да не у всякого же появится любопытство! Иной, только прослышав, что в доме водится привидение, унес бы оттуда ноги, не медля ни полминуты. Но не все смотрят на вещи одинаково. Вы так упорно добивались встречи с призраком... Я мог бы снова спросить вас, почему, но вы ведь опять не ответите.

- И поэтому я должен погибнуть? Отказаться от Фредерики, от самой жизни ради любви давно умершей женщины, которую я знать не знаю?! - возопил Клермон-Тоннер, вскакивая и освобождаясь от одеяла.

- Тут холодно, - снова предупредил Этьен Лавинь, и Роже покорно вернулся на место.

- Конечно, если болезнь запущена, лечить ее труднее, - продолжал Этьен. - Вам бы разузнать, нет ли в городе какой-нибудь старухи с репутацией ведьмы, да и пойти к ней за советом.

- Меня запрут в сумасшедший дом и станут лить на голову холодную воду. Уж лучше я убью себя!..

- И попадете прямо в объятия своей Катерины! Вы, кажется, предпочитали другую невесту. Или передумали?

- Она повсюду. Повсюду подстерегает меня... Может быть, я уже сошел с ума? Скажите мне ради Бога - я сумасшедший?!

- Отнюдь. Сумасшедший - тот, кто старается сделать вид, что с ним ничего не происходит. Тот, кто обманывает себя, отрицая мир духов, и есть настоящий сумасшедший. В этом смысле вы образец здоровья. Но послушайтесь меня, - Лавинь встал и, обойдя стол, приблизился к Роже. - Послушайтесь меня, идите к ведьме!


* * *


Настал долгожданный день, и месье Констан отправился в Любек, чтобы привезти оттуда мадам де Ларивьер и Дезире. Карета, которую раздобыл г-н Шарон, когда-то и вправду была золоченной: в некоторых местах позолота еще не стерлась. Лошади резво цокали копытами, кучер хриплым голосом покрикивал на них, а расстояние от Гамбурга до Любека становилось все короче.

И вот карета остановилась у ворот усадьбы. Месье Констан не без трепета увидел красавицу Ларивьер и ее дочку, которые вместе с хозяевами ожидали на ступенях дома. Месье Констан с тревогой следил, не бросит ли мадам де Ларивьер особенно нежный взгляд на кого-нибудь из мужчин, не покраснеет ли она, подавая руку для прощания. Но нет: она была спокойна, а единственный взгляд, в котором светилась нежность, был обращен на девочку.

Завидев месье Констана, Дезире бросилась к нему.

- Дядюшка Эрве! Смотрите! Туанетта еще выросла! - в подтверждение своих слов Дезире вытащила Туанетту из корзинки.

- И вправду, - удивился месье Констан, разглядывая свинку.

- Мы сделали для нее загончик, и она целыми днями паслась на травке. Ей очень нравится гулять! Давайте сделаем для нее загончик во дворе мадам Биккерт. Такой, чтобы куры не могли до нее добраться.

- Пожалуй, можно попробовать, - согласился месье Констан.

Погрузив в карету вещи и бесчисленные свертки и коробочки с подарками, женщины наконец уселись.

Лошади тронулись в обратный путь. Мадам де Ларивьер рассеянно улыбалась, а Дезире взахлеб рассказывала дядюшке Эрве, как они ходили в Мариенкирхе - красную снаружи и белую внутри - какая это большая церковь! Даже в Гамбурге такой нет! Но в Париже, конечно, есть церкви больше и гораздо красивее. Месье Констан слушал девочку, боясь лишний раз взглянуть на ее мать. Вдруг он решился.

- Что поделывали в Любеке, мадам де Ларивьер? - спросил он, сердясь на себя за это "поделывали". И что за простонародные обороты лезут на язык!

- Отдыхала, месье Констан. Друзья вашего друга, г-на Шарона, очаровательные люди - такие добрые и любезные. И Дезире было у них хорошо, хотя сверстниц ее в доме нет. Но ведь ты не скучала, милая моя?

- Нет, мама, - отвечала Дезире, которой не терпелось продолжить болтовню.

- Я очень довольна. Передайте мою благодарность г-ну Шарону.

- Непременно, мадам.

- Кстати, почему он не живет под собственным именем? Оно ведь всем известно...

- Полагаю, что собственное имя он оставил для Франции, а здесь пользуется тем, под которым ее покинул. Это имя для немцев...

- Вот уж кто из него не получится, так это немец! - рассмеялась мадам де Ларивьер.

Сердце месье Констана наполнилось радостью, когда он услышал ее смех. Но радость тут же сменилась грустью оттого, что не он рассмешил ее. Какое везение, что г-н Шарон уже в летах.

Воспользовавшись заминкой, Дезире вновь принялась рассказывать о Любеке, но скоро запуталась в его достопримечательностях и замолчала.

- Расскажите мне сказку, дядюшка Эрве! - попросила она.

- Сказку! Я помню только одну сказку, но она очень грустная.

- Почему грустная? - спросила Дезире.

- Потому что ее сочинил человек, разочаровавшийся в людях.

- А почему он разочаровался в людях?

- Потому что люди, которые его окружали при дворе, были очень нехорошими людьми, а с другими он не имел времени встречаться.

- А почему?

- Потому что он был занят на государственной службе.

- Даже вечером?

- Нет. Но вечера он был вынужден проводить с теми же людьми.

- У него не было жены и дочки?

Месье Констан покачал головой.

- Почему?

- Потому что он не встретил такую красавицу, как твоя мама.

- И он был очень несчастным?

- Да, очень несчастным.

- Но все-таки расскажите мне эту сказку, пожалуйста!

- Хорошо. Случилось это не так давно - при короле, который был прадедом последнего короля...

- Которому отрубили голову?

- Да.

- Это больно?

- Неприятно. Но это быстро проходит.

- Ну ладно. Дальше!

- Жили тогда неподалеку от Невера два друга...


( - Приложение 3)

* * *


Дезире уснула, не дослушав печальной сказки. Ее мать, однако, потребовала продолжения столь же нетерпеливо, как раньше девочка.

- Дальше! Месье Констан, что было дальше?

- Увы, ничего хорошего. Напрасно я начал рассказывать. Позвольте не продолжать, это ...это разбудит такие грустные воспоминания!

Мадам де Ларивьер посмотрела на смущенного месье Констана. Затем она обеими руками сжала его руку.

- Дорогой месье Констан! Сочините другой конец для вашей сказки! Я видела счастливых людей и теперь тоже хочу быть счастливой.

- Я постараюсь, мадам...

- Вы славный человек, месье Констан, вы друг, вы...

Тут мадам де Ларивьер выпустила руку месье Констана и замолчала.

До самого конца пути никто не проронил больше ни слова. Дядюшка Эрве боялся, как бы мадам де Ларивьер не услышала громкий стук его сердца, выбивавшего в груди барабанную дробь.


Глава двадцать третья.

Начало переговоров. Восстановленная справедливость. Ведьма.

Солнце в то утро своей бледностью напоминало луну. Тайный советник фон Редерлейн тоскливо глядел на него сквозь окно кабинета. Бумаги лежали на столе, но он даже не притронулся к ним, хотя уверял себя, что подняться с постели в такую рань его заставили неотложные дела. "Скоро настанет зима", - подумал г-н Редерлейн и вздохнул. Последние дни ему не хотелось работать, не хотелось встречаться со служащими канцелярии, не хотелось даже двигаться. Он, правда, заставлял себя обедать, но не мог заставить себя заснуть. О, если бы ему удалось возненавидеть этих французов и, в первую очередь, Роже Клермон-Тоннера!

Фредерика избегала с ним встреч, вот что мучило тайного советника больше всего. Возможно, она чувствовала себя виноватой перед отцом, а может, так же, как и он, предпочитала страдать в одиночестве. Целые дни она проводила, запершись в своих комнатах, а бедный Фауст лежал под дверью, ожидая, когда хозяйка отправится с ним на прогулку.

Тайный советник снова взглянул на скучное солнце и пододвинул к себе стопку листов. Но едва он заглянул в бумаги, как в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошел перепуганный дворецкий Шварц.

- Ваше сиятельство! К вам посетитель.

- Так рано? Что ж, зови. Это, наверное, курьер из канцелярии, заждались там моего отчета... Курьер, да?

- Никак нет, ваше сиятельство, - по-военному ответил Шварц и растерянно добавил, - Это месье де Клермон-Тоннер.

- Клермон-Тоннер!.. - тайный советник отвернулся к окну и сжал кулаки. - Пусть войдет.

Он услышал шаги Клермон-Тоннера, но не сразу заставил себя обернуться к гостю. Когда же, наконец, нашел в себе силы посмотреть на молодого человека, то словно взглянул в зеркало - то же бледное лицо, глаза, обведенные синевой, сжатые в полоску губы.

- Не спали?

Клермон-Тоннер мотнул головой.

- Я не стану требовать у вас объяснений. Моя дочь больна...

- Позвольте мне увидеться с Фредерикой. Может быть, это в последний раз.

- Почему же в последний? - спросил Редерлейн, - Вы уезжаете?

- Я никуда отсюда не уеду. Но я не знаю, сколько мне осталось времени, чтобы...

- Умирать вздумали? - усмехнулся тайный советник. - Ну, не будете спать, так непременно скоро умрете. И я с вами, от той же болезни. И что же будет с Фредерикой, по-вашему?

- Г-н тайный советник!..

- Вы будете говорить с Фредерикой здесь, в моем кабинете, и в моем присутствии. В противном случае я вынужден буду просить вас покинуть дом. Согласны?

- Я согласен, но...

- Шварц! - позвал Редерлейн.


* * *


Месье Констан сидел за кухонным столом и старательно изготовлял из ивовых прутьев загончик для Туанетты. По замыслу месье Констана это сооружение должно было представлять собой нечто вроде квадратной корзины с крышкой, но без дна. Крышка была потребна для защиты Туанетты от воинственных кур мадам Биккерт, а отсутствие дна позволяло свинке поедать в свое удовольствие сочную травку. Ивовые прутья сгибались не так легко, как того бы хотелось месье Констану, для которого плетение корзин было делом абсолютно новым, а потому действовал он не слишком умело.

Он был так поглощен своим занятием, что не сразу обратил внимание на появление в кухне мадам Биккерт, которая сообщила, что в гостиной его ожидает посетитель. Не выпуская из рук свое произведение, месье Констан с неохотой отправился в гостиную и к своему удивлению увидел там никого другого, как барона Оффенштиммера.

Увидев его, барон поднялся с кресла и залился румянцем.

- Дражайший месье Констан, - начал он застенчиво, комкая свою шляпу. - Я пришел, чтобы принести вам свои извинения и осмелиться просить вас... Тот человек, который пытался опозорить вас в моих глазах, сам оказался подлым якобинцем, но об этом я узнал совсем недавно, уже после его отъезда из Гамбурга... Я ... Он убедил меня, ...обманул. Ах, как я мог проявить такую неосторожность, поверить ему! Но теперь...

- Ну и ну! - воскликнул ошеломленный месье Констан.

- Теперь, - продолжал барон, опустив очи долу, - я пришел просить вас вернуться к занятиям с моим сыном. Никто не может справиться с Генрихом так, как вы. Он совсем от рук отбился. Я нанимал лучших учителей ...не таких хороших, как вы, месье Констан, - они ничего не могли с ним поделать! Если вы теперь не слишком заняты...

Месье Констан при этих словах постарался запихнуть шедевр корзиноплетения в угол между буфетом и напольными часами.

- Если вы не слишком заняты, то я почел бы за честь... Чтобы исправить допущенную несправедливость, я положу вам жалование вдвое больше прежнего! - в отчаянии добавил барон Оффенштиммер.

Месье Констан был так огорошен этим капризом Фортуны, что не сразу отозвался. Его молчание барон воспринял как колебание, поэтому придал своему лицу умоляющее выражение, которое должно было тронуть сердце строптивого учителя. Однако месье Констан и не думал ломаться.

- Да, - сказал он, глядя в глаза Оффенштиммеру, - признание моих скромных заслуг позволяет мне принять ваше предложение. Возможно, на следующей неделе...

- Как вам будет угодно, - поспешно согласился барон. - Чтобы мои извинения были вами приняты самым благожелательным образом, я позволил себе... - и тут Оффенштиммер достал из кармана пакет, перевязанный бечевкой, - позволил себе принести вам небольшой задаток.

Месье Констан неспешно, что стоило ему некоторых усилий, протянул руку и сразу ощутил под слоем бумаги довольно пухлую пачку денег.

- Генрих будет очень рад, будет просто счастлив... - заверил барон месье Констана, откланиваясь и ретируясь.

Едва дождавшись, пока за Оффенштиммером закроется дверь, месье Констан издал вопль радости, потрясший стены гостиной и несколько раз подпрыгнул, сотрясая ее пол.

- Что это вы так разошлись, месье Констан? - раздался голос мадам Биккерт.

- Ах, мадам Биккерт! - месье Констан бросился к хозяйке и от души расцеловал ее, - Я снова получил утраченную должность! Теперь у меня есть деньги! Теперь я смогу... - тут он осекся.

- Надеюсь, ваши занятия не лишат нас чудесных обедов, которыми вы нас баловали, - с улыбкой сказала мадам Биккерт.

- Нет, нет! Разве что они станут немного разнообразнее, - заверил ее месье Констан.


* * *


Когда долгий разговор окончился, и несчастный Клермон-Тоннер покинул дом тайного советника фон Редерлейна, Фредерика решила поразмыслить обо всем в одиночестве. Она направилась в гостиную, где еще стоял мольберт, и лежала на полу тряпка, выпачканная краской - Фредерика не позволяла убрать эти предметы, хотя они портили вид комнаты и изрядно раздражали тайного советника.

Фауст, почувствовав оживление в доме, вбежал в гостиную вслед за девушкой и вспрыгнул к ней на колени.

- Что ж нам теперь делать, мой гадкий песик? - спросила Фредерика, потрепав пуделя между ушами.

Фауст, казалось, не мог предложить ничего нового.

- А ведь ты должен бы знать! - упрекнула его Фредерика. - Ну, давай подумаем вместе. Перво-наперво надо избавить милого Роже от этой ужасной Катерины. Пустяки! Остается только понять, как это сделать. Он говорит, что тут нужна ведьма. И кого же я должна спросить, где найти ведьму? Баронессу фон Геерен? "Ах, простите мою нескромность, г-жа баронесса! Не найдется ли среди ваших знакомых ведьмы?". После этого какая угодно женщина превратится если не в ведьму, так в фурию. Нет, это нам не подходит. Можно, конечно, отправиться на рыбный рынок и приглядеть там старуху поуродливей, но ведь она или обманет или оскорбится. Ох, что-то не хочется, чтобы в меня запустили тухлой селедкой.

Пудель недовольно заворчал.

- Все так странно, мой милый Фауст! - продолжала Фредерика, - Но мы должны найти ведьму. Может, стоит посоветоваться с Бальбиной? Она много пожила и многих знает...

Фауст выбежал в коридор и помчался вверх по лестнице, но не в комнаты хозяйки, а выше - туда, где когда-то была детская, и где до сих пор жила старая няня Фредерики.

- И откуда ты знаешь, куда я собралась! - удивилась девушка, едва поспевая по ступенькам за своим пуделем.


- Няня Бальбина! - обрадовалась Фредерика, когда увидела старушку, сидящую в глубоком кресле возле зажженного камина. Девушка сжала ее морщинистые руки. - Ты не мерзнешь здесь? Позволь мне подбросить дров, - фрекен Редерлейн положила в огонь еще два поленца и укутала колени няни теплым пледом, потом сама устроилась на подушке возле ее ног. Та погладила свою воспитанницу по волосам и продолжала, улыбаясь, глядеть на огонь.

Фрау Бальбина уже оставила свою службу - почтенный возраст и любовь г-на фон Редерлейна и его дочери обеспечили ей приличный пенсион - но уехать в деревню, где жили ее дети, не захотела. На улицу она давно не выходила, впрочем, Фредерика и тайный советник не раз имели случай убедиться, что няня Бальбина знала обо всем, что происходит не только в доме, но и в городе. Источник ее осведомленности никто так и не смог раскрыть, хотя у каждого были свои догадки. Слуги упорно отрицали, что делятся с фрау Бальбиной сплетнями, читать старушка не умела, однако же, по ее верным, а подчас язвительным замечаниям можно было решить, будто она получает ежедневные сводки столь же своевременно, как и тайный советник.

- Ах, няня, если бы ты только знала... - прошептала Фредерика, - Но может быть, ты сумеешь мне помочь, - девушка подняла голову и с надеждой посмотрела в лицо старушке. - Не знаешь ли ты в Гамбурге какую-нибудь колдунью? Только чтобы это была настоящая колдунья. Чтобы она умела варить травы и прогонять злых духов.

Бальбина не торопилась с ответом, продолжая смотреть на горящие поленья. Фредерика уже забеспокоилась, не заснула ли она, когда старушка попросила:

- Принеси-ка мне деревянную коробку, что стоит на столике для рукоделия.

Фредерика поднялась и тут же возвратилась с большой резной шкатулкой, выкрашенной красным лаком. Няня положила ее себе на колени и открыла. Чего там только не было! Пожелтевшие клочки бумаги, исписанные непонятными знаками, мешочки с пахучими травами, кусочки сургуча, засушенные цветы и даже огромный железный гвоздь. Фредерика с улыбкой смотрела, как няня перебирает свои сокровища. Ее пальцы проворно перекладывали предметы с места на место, пока не извлекли со дна листок синей бумаги, сложенный вчетверо. Развернув листок и поднеся его к самым глазам, Бальбина долго шевелила губами, словно читая каракули, которые Фредерика, у которой зрение было куда более острое, не смогла бы разобрать даже под страхом самого ужасного наказания.

Изучив сию криптограмму, няня, казалось, успокоилась.

- Я тебе помогу, дитя мое, - сказала она. - Только вот придется нам добыть еще травок. Я тебе помогу, - повторила фрау Бальбина, - но и ты должна мне помочь. Если в твоем сердечке нет страха, то вместе мы сумеем одолеть злого духа.

Ошеломленная Фредерика смогла только заверить свою нянюшку, что она ничего не боится и готова на все. Неужели в заветной коробке фрау Бальбины хранилось чудесное заклинание, которое освободит ее любимого от власти Катерины?

- Тогда завтра отведешь меня в лес, там я поищу то, что нам нужно. А в полночь, в канун дня Святого Луки-евангелиста, мы пойдем на висельное поле, что за городом. Прихвати с собой из кухни медный котелок да трут, а уж огниво я возьму свое, заговоренное. Иди теперь спать. Только ни слова не пророни о нашем уговоре!

И без этого напутствия Фредерика никому не сказала бы о том, что услышала в комнате няни Бальбины. С замирающим сердцем отправилась она в свою спальню, даже не заметив, что Фауст, ее гадкий песик, остался возле камина, свернувшись клубочком подле старой колдуньи.


Глава двадцать четвертая.

Ярмарка. Луи. Чудачество княгини Ф*. Ночь на висельном поле.


Следующим воскресным утром, довольно рано (хотя самому Гансу казалось, что уже довольно поздно) он подергал колокольчик у двери мадам Биккерт, и был немедленно допущен внутрь. Все только что встали из-за стола, поэтому явление Ганса, крепко сжимающего в обеих руках букетик поздней гвоздики, было встречено общим одобрением. Мальчик уже давно был принят всеми как друг дома, хотя напускная суровость мадам Биккерт не давала ему ощутить это в полной мере. Ганс поздоровался и смутился, не зная, как половчее вручить Дезире букетик, поэтому остальным пришлось сделать вид, будто у них нашлось много неотложных дел. Роже особенно тщательно поправлял галстук перед зеркалом, мадам Биккерт начала собирать посуду, в чем ей помог дядюшка Эрве, мадам де Ларивьер заинтересовалась горшком с геранью - но каждый исподтишка поглядывал на Ганса. Одна лишь Дезире не стала стесняться, а подошла к нему, уверенно взяла из его рук цветы и звонко чмокнула в щеку. Это ободрило Ганса, и он объявил, что сегодня ярмарка, может быть, последняя в этом году: перед ратушей установлена большая карусель, а посему он имеет честь пригласить мадам де Ларивьер и ее дочь прогуляться с ним по площади.

Мадам де Ларивьер в свою очередь пригласила месье Констана, а Дезире не забыла о Туанетте - она же никогда не была на ярмарке! - таким образом составилась небольшая компания, смахивающая на вполне солидное бюргерское семейство.


Ярмарка кипела уже вовсю. Первым делом Ганс купил у торговки два больших расписных пряника в форме сердца для Дезире и себя. К каждому прянику прилагалась свернутая бумажка, содержащая весьма туманное предсказание судьбы. Ганс сначала развернул свою и прочел:

"Рыцарь на лихом коне

Скачет по лесной дороге.

Свечка зажжена в окне -

Дама ждет его в тревоге".


Потом он заглянул в предсказание, выпавшее Дезире. Оно гласило следующее:


"Прекрасная свинарка, внимательнее будь:

Откормленную свинку поглаживай по спинке,

Но песнь рожка да пастушка приметить не забудь".


Грызя пряники, дети обошли всю площадь, с любопытством осматривая товары, которые свезли сюда крестьяне и ремесленники. Рядом с полной румяной фрау, торговавшей ажурными вязаными шалями, устроился горшечник, расставивший свои плошки и кувшины чуть ли не под ногами гуляющих. Травница предлагала всевозможные благоухающие смеси, не ленясь рассказывать каждому, кто совал нос в ее полотняные мешочки, от каких болезней излечивает то или иное снадобье. Высокий тощий господин с мохнатыми черными бровями, внушавшими ужас детям помладше, развесил на перекладине тряпичных кукол. Малыши толпились в трех шагах от Петрушек и Арлекинов, ведьм на метлах и Коломбин с веерами, которых ветерок заставлял отплясывать странный порывистый танец, но не решались подойти ближе, робея при виде хозяина этого балагана.

Ганс, чувствовавший себя уверенно, поскольку карманы его были набиты честно заработанными медяками, решительно провел Дезире мимо стайки малышей, и предложил ей выбрать игрушку. Немного поколебавшись, Дезире оказала предпочтение носатому Арлекину в черной полумаске и пестрой треуголке. Арлекин немедленно был куплен и посажен в корзинку Туанетты. Покончив с покупками, дети направились к карусели.

Пока они катались, мадам де Ларивьер и месье Констан рассматривали плоды крестьянского труда. На булыжной мостовой громоздились пирамиды кабачков и патиссонов всех форм и оттенков: белые, зеленые, оранжевые, полосатые, круглые, грушевидные, вытянутые и сплющенные - они сверкали на осеннем солнце блестящими твердыми боками. Рядом чинно расположились тыквы - иные вполне сгодились бы для кареты Золушки и без всяких превращений, настолько были велики.

Месье Констан нес за мадам де Ларивьер корзину купленных фруктов: анисовых яблок и мелких сладких груш. Мадам де Ларивьер только успела уложить сверху связку жгучего перца, как возле нее возникли Дезире и Ганс.

- Мама! Ганс целых три раза прокатил меня на карусели! - возвестила Дезире.

- У тебя не закружилась голова, детка? - обеспокоилась мадам де Ларивьер.

- Нет! И у Туанетты тоже не закружилась. Сначала я сидела на черной лошадке, потом на лебеде, а потом на роге изобилия!

- На чем? - удивился месье Констан.

- Да на роге изобилия же! - подтвердила Дезире. - Это такой большой рог, из которого вываливаются фрукты, овощи и цветы.

- И хорошо тебе было на роге изобилия?

- Отлично!

Тут над площадью разнесся дух жареных колбасок, и компания устремилась на этот чудесный аромат. Нагуляв завидный аппетит, все отдали должное и колбаскам и пиву, а месье Констан даже позволили себе выкурить трубочку пользительного табака после трапезы.

Перевалило за полдень, и крестьяне принялись грузить в телеги нераспроданный товар. Усилились зазывные крики торговцев и, словно подгоняемые ими, месье Констан сотоварищи поспешили покинуть ярмарку, не дожидаясь конца праздника, поскольку конец всякого праздника отзывается в сердце ноткой печали. Не успели они свернуть на улицу, как наткнулись на продавца птиц. В клетках у него сидели попугаи и канарейки, но в одной - самой маленькой - на сене разместилась морская свинка.

Почуяв присутствие товарки, незнакомая морская свинка призывно свистнула. Туанетта отозвалась из своей корзинки. Ах, какую нежную песню спели они дуэтом!

- Мама! - воскликнула Дезире. - Туанетте нужна подружка!

- Действительно, - подхватил месье Констан, - Арлекин для нее неподходящая компания.

Тут продавец объяснил, что свинка у него мужского пола.

- Тем лучше, - заявил месье Констан и, оспорив у Ганса право порадовать девочку, тут же расплатился за свинку.

- Я назову его Луи! - объявила Дезире. - Теперь у Туанетты есть жених. Оглашение будет сегодня вечером, а в следующее воскресенье устроим свадьбу. Мы всех приглашаем!


* * *


Едва Клермон-Тоннер открыл книгу, как мадам Биккерт оторвала его от чтения, сообщив, что к нему пришла дама. Дамой оказалась княгиня Ф*. Предложив княгине единственное кресло в гостиной, Роже переместился на стул.

- Знаете ли вы, зачем я пришла? - с загадочной улыбкой спросила княгиня.

Роже уверил, что не подозревает о цели ее визита.

- Я хочу, чтобы вы написали мой портрет.

- Как вам будет угодно, княгиня.

- Я буду в том самом белом платье. А рядом со мной супруг в костюме молодого человека с гравюры.

Роже, который несколько успокоился после разговора с тайным советником и Фредерикой, опять встревожился.

- Но, может быть, вы соблаговолите одеться как-нибудь иначе? - осторожно спросил он.

- О нет! Только белое платье, - упорствовала княгиня. - Я просто вижу перед собой эту картину. Мы с князем в моей мастерской, на фоне обоев из желтого штофа.

- Да, их темный цвет выделит фигуры, - подхватил Роже, невольно увлекшись идеями княгини.

- И рассеянный свет из окна.

- Нет! Свет яркий, но прозрачный. Холодный осенний свет. Четкие тени на стенах.

- Вы художник, вам и решать. Я всецело доверяюсь вашему таланту, - оставила свои претензии княгиня. Она еще раз улыбнулась Клермон-Тоннеру, уже не так загадочно, как прежде, и, сказав, что ей предстоит множество визитов, покинула гостиную мадам Биккерт.

Роже опять пересел в кресло. Кроме белого платья княгини его теперь заботило, как превратить толстого князя в хрупкого молодого человека, изображенного на гравюре.


* * *


После погожего дня ночь неожиданно выдалась бурная. Ветер завывал в печных трубах и безжалостно срывал с деревьев листья; низкие плотные тучи заволокли небо, так что не видно было ни единой звездочки; луна то выглядывала из-за туч, то снова скрывалась в них, словно пыталась вырваться и не могла. Трава пригибалась к земле, ища на ее груди защиты; откуда-то издалека доносилось ржание испуганной лошади; на дорогу, ведущую из города к висельному полю, принесло обрывок газеты, и теперь он белел и метался в темноте, словно неприкаянный дух.

Фредерика, неся похищенный из кухни котелок, следовала за няней Бальбиной и думала о том, что всего несколько часов назад они гуляли по лесу, и солнце, пробиваясь сквозь ветви, яркими пятнами освещало красные гроздья рябин и бархатистый мох у подножия сосен. Няня, беспрестанно шевеля губами, разыскивала нужные ей травы, а Фредерика складывала их в ее расшитый платок. Пение птиц, остающихся зимовать, звучало так мирно.

Теперь узел с травами был у старушки в руках, а вместо птичьих трелей слышался стон ветра. Сердце Фредерики трепетало.

Вот наконец показались черные силуэты старых гнилых виселиц, и женщины ускорили шаг.

- Слаба я стала, - услышала Фредерика голос няни, - да и погода ненастная. Успеть бы все приготовить к полуночи.

- Лишь бы дождь не пошел, - прокричала ей в ответ Фредерика.

- Тс-с! Молчи, не то дьявол тебя услышит! Это он, старый потаскун, собрался нам помешать.

Фредерика испуганно замолчала и не открывала рта, пока они не подошли к самым виселицам. Тут фрау Бальбина остановилась, взяла у девушки котелок и, оставив ее сторожить узел с травами, скрылась в темноте. Бедная Фредерика стояла, боясь пошевелиться, боясь обернуться, чтобы не увидеть рядом чего-нибудь ужасного. Но вскоре она устала и присела на траву. Подбирая под себя юбку, Фредерика рукой наткнулась на что-то твердое.

- А-а, вот и косточка нашлась, - раздался голос няни у нее над ухом. Бальбина с проворством, неожиданным для ее возраста, наклонилась и подняла с земли кость, дочиста обглоданную собакой или, быть может, волком. Фредерика тут же вскочила.

- Собери-ка немного хвороста, - сказала ей фрау Бальбина и положила кость в котелок, который она наполнила водой из ручья.

Девушка ощупью набрала сучьев и веток, занесенных ветром на это проклятое поле, где только смерть собирала свой урожай, да и та давно забыла сюда дорогу. Няня сложила ветки крестом, набросала сверху сухой травы и, шепча заговор, высекла огнивом искру. Когда костер достаточно разгорелся, она положила в центр плоский камень, а на него поставила котелок.

- Поищи нам еще дров, этих надолго не хватит, - вновь распорядилась Бальбина, колдуя над огнем.

Фредерика снова отправилась на поиски, но ей попадались только мелкие веточки, которые, будучи брошены в костер, мгновенно обращались в пепел.

- Принеси еще, а то огонь потухнет. Помни, что нам нужно успеть сварить зелье к полуночи! - подгоняла Бальбина.

Отчаянье придало Фредерике смелость - она решительно подошла к ближней виселице и, стараясь не смотреть на свисающий сверху обрывок веревки, ударом ноги отломала одну из опор.

- То, что надо! То, что надо! - обрадовалась Бальбина, подкладывая в пламя обломки дерева.

Вода в котелке уже забулькала, и няня осторожно развязала узел платка, в котором лежали собранные ею травы. Она извлекла оттуда длинный корень и швырнула его в котел.

- Следи, чтобы ни одну травинку не унесло, - предупредила колдунья, и Фредерика почти легла на платок, защищая его содержимое от ветра. Это оказалось нелегко - ураган запускал свою лапу, стараясь вытащить из платка то стебель дикого лука, то резной лист падуба. Девушка чувствовала холод чьего-то невидимого присутствия, а может, и собственного страха, но она лишь сильнее прижимала к груди платок, не давая разъяренному ветру украсть у нее последнюю надежду спасти возлюбленного.

Бальбина поочередно бросала в воду травы и коренья; попав в котелок, они начинали кружиться в нем, опускаясь на дно. Фредерика заметила, что вслед за травами колдунья отправила в котел и черный завиток шерсти, который она перед уходом из дому безжалостно выдернула у пуделя.

Зелье шипело и пузырилось, грозя вылиться из котелка, ветер носился вокруг костра, становясь все сильнее. Он собирал с поля пыль сухой травы и мелкие щепки, сбивая их в плотную массу и кружа с невиданной быстротой. Спустя несколько минут женщины у костра оказались в центре огромной воронки, поднимавшейся к небу. Бальбина выкрикивала свои заклинания, помешивая в котелке длинной палкой, а ветер завывал все яростней. В этом вое Фредерике чудились стоны и смех, женский плач и клекот зловещей птицы, угрозы и мольбы раскаяния.

Огромная белая тень пробежала по колдовскому кругу. Девушка различила ее очертания - то была Катерина. Ее темные очи пылали, как угли, рот был искривлен в крике, пряди черных волос развевались. Она протягивала руки, пытаясь дотронуться до Фредерики, но бледные пальцы только хватали пустоту. Магическая сила не позволяла Катерине приблизиться к огню, отбрасывала ее в кольца пыли, заставляла вертеться, то поднимая, то вновь опуская по стене воронки. Так, круг за кругом, неслась она, стеная и вопя, приближаясь и удаляясь, извиваясь и корчась в бессильной злобе.

Колдунья начертила в воздухе крест, и зелье, вскипев пеной, выплеснулось из котла на четыре стороны. Тут же донесся звон колокола дальней церкви, бивший полночь, а потом стало тихо. Ветер улегся, словно его и не было; луна вышла из-за туч, осветив печальное висельное поле; смолкли таинственные голоса и духи убрались к себе в преисподнюю.

Старая колдунья выглядела измученной, да и Фредерика была бледна, как мел. Почти час отдыхали они, прежде чем отправиться в обратный путь. Только дойдя до дома, Фредерика осмелилась взглянуть в лицо няни, пытаясь угадать исход ночной ворожбы.

Фрау Бальбина лишь улыбнулась, но по тому, как молодо сияли ее глаза, Фредерика поняла, что Роже спасен.


Глава двадцать пятая.

Г-н Шарон возвращает портрет. Юный Генрих страдает. Месье Констан решается.

Колокольчик у ворот дома мадам Биккерт настойчиво брякнул, и через минуту в гостиной стоял г-н Шарон, держа подмышкой завернутую в тряпку картину.

- Ну и шутку вы со мной сыграли, месье Констан! - воскликнул он.

- Что случилось?

- Смотрите сами! - г-н Шарон развернул тряпку, и месье Констан увидел портрет Фредерики. Это была, несомненно, Фредерика - ее синие глаза и золотистые волосы, ее улыбка и милый овал лица. Ошибиться было невозможно.

- И как это вы сумели проникнуть на мой чердак незамеченным! - все удивлялся г-н Шарон, и непонятно было, сердится он или забавляется.

Месье Констан хотел ему возразить, что уже не раз проникал на пресловутый чердак абсолютно беспрепятственно, однако промолчал. Да и какая разница теперь? Он все смотрел на портрет барышни Редерлейн, восхищаясь талантом и мастерством Клермон-Тоннера.

- Как живая!

- Вполне разделяю ваши восторги, - согласился г-н Шарон, доставая на всякий случай свой рожок, - Какие глаза! Эта мадемуазель, пожалуй, посимпатичнее своей предшественницы. И гораздо больше похожа на фрекен Редерлейн. Ваш юный друг отличный художник, а люди с талантом везде пробьются.

- Надеюсь, вы не откажетесь от чашечки кофе?

- Придется отказаться: спешу. Меня ждет экипаж - уезжаю на несколько дней в Любек. Моим друзьям пришли какие-то важные вести из Парижа, надо бы узнать, в чем дело.

- В Париже сейчас неспокойно?

- Там все время неспокойно. Пора бы уже французам перестать рубить головы друг другу и заняться мирными делами. Что ж, прощайте. Навестите меня через неделю, и я поделюсь новостями.

Месье Констан проводил г-на Шарона до ворот.

- А ваша шутка удалась! - крикнул г-н Шарон, садясь в экипаж. - И как ловко вы подвели к ней свою историю о привидениях.

Он засмеялся, махнул шляпой и захлопнул дверцу кареты.


* * *


Вопреки заверениям барона Оффенштиммера, юный Генрих вовсе не сиял от счастья, увидев своего учителя: на его лице застыло угрюмое выражение, не сулившее ничего хорошего. Однако и месье Констан не ожидал, что ученик встретит его хотя бы вежливо. Сдерживая раздражение, Генрих махнул рукой в сторону кабинета, где обычно проходили их занятия, что, несомненно, означало приглашение. Воспользовавшись оказанной любезностью, месье Констан прошествовал туда с твердой решимостью отработать каждый фартинг полученного задатка.

На столе Генриха стопками громоздились французские книги, дабы подтвердить серьезность намерений ученика. Месье Констан заподозрил, что, скорее, они свидетельствуют о твердом намерении барона вытрясти дурь из головы своего сына. Книги были положены без всякой системы, как попало. Пробежав глазами по корешкам, месье Констан приметил затесавшуюся между Буало и Монтенем "Фелисию" - фривольный романчик, первое издание которого вышло лет двадцать назад. Месье Констан когда-то не без удовольствия прочел его, и подумал, что стоит, пожалуй, незаметно одолжиться у барона этой книжечкой и перечитать ее тихим вечером у камелька.

- Я наслышан о вашем выходе в свет, - твердо начал месье Констан, когда Генрих наконец уселся, - Хочу вам заметить, что люди ценят учтивость, приветливость и деликатное обхождение. Обладай вы хоть тысячью талантов, вас не станут превозносить, если вы не научитесь себя вести. Деликатность! - запомните это слово - вот основа успеха в обществе. Хорошие манеры диктуются здравым смыслом. Если вы хотите снискать расположение людей, будьте к ним внимательны - это к вашей же выгоде. Поупражняйтесь хотя бы на мне, - добавил месье Констан, заметив, что Генрих отвернулся к окну. - Вы меня слушаете?

- Да, - ответил Генрих с неохотой.

- Тогда учтите, что очень грубо звучат ответы "да" или "нет", если за ними не следуют слова "сэр", "месье" или "г-н такой-то".

Генрих засмеялся.

- Что я сказал смешного, барон?

- Г-н такой-то-сякой-то! - продолжал радоваться Генрих.

- С момента нашей последней встречи, барон, вы хоть строчку прочитали по-французски? - переменил тему месье Констан. Ответа он не дождался. - А по-немецки?

- Как?

- На вашем родном языке вы прочли что-нибудь?

- Да, ...месье.

- Чудесно, дружочек! Что же вы прочли?

- "La folle journee ou...".

- Ou?..

- Чего?

- Что "или"?

- "Или" что? ...месье?

Месье Констан бессильно опустился на стул.


Барон Оффенштиммер в это время подписывал счета в соседней комнате. Колонки цифр не слишком отвлекали его внимание от происходящего в кабинете сына: барон изо всех сил прислушивался к голосам за стеной. Мерная речь месье Констана его успокаивала, и он вновь погружался в бумаги; редкие реплики Генриха заставляли его поднимать голову и отрываться от документов. Услышав смех своего сына, барон подумал, что француз, пожалуй, умеет быть естественными и непринужденными, как ни один представитель другой нации; услышав протяжный стон учителя, Оффенштиммер смирился с тем, что трудности французского произношения влетят ему в кругленькую сумму.


* * *


Устав мучить юного Генриха, месье Констан вернулся домой. Мадам Биккерт сказала, что Клермон-Тоннер был вне себя от радости, найдя в гостиной портрет Фредерики, и тотчас поспешил с ним к тайному советнику. "Да уж, теперь все уладится", - подумал месье Констан.

Ему стало грустно. Он прекрасно понимал, что после свадьбы Роже покинет дом мадам Биккерт, а он, дядюшка Эрве, останется один. Нет, конечно, не один! Конечно, теперь он будет заботиться о мадам де Ларивьер и Дезире. И все же нельзя доверяться прихотям судьбы - мадам де Ларивьер красивая женщина, невозможно, чтобы на нее в скором времени не обратил внимания какой-нибудь вельможа или другой господин с толстым кошельком. И тогда прощайте, мечты! Придется только принести поздравления и побывать гостем на пышной свадьбе. А ведь мадам де Ларивьер сама сказала ему, что хочет быть счастливой. Думала ли она тогда о нем, о месье Констане? Нет, наверное, нет.

- Но, в конце концов, это можно проверить, - сказал себе дядюшка Эрве. - Отчего бы и не спросить ее? Что изменится, если она откажет? Для меня ничего не изменится, это уж точно, - решил он и направился в комнаты мадам де Ларивьер.


Дезире сидела на ковре и задумчиво смотрела на Туанетту и Луи. Толстощекий Луи без устали пел серенады, а Туанетта, кокетливо глядя на дружка, поедала капустный лист.

- Мама! - обратилась девочка к мадам де Ларивьер, сидящей у окна за пяльцами, - По-моему, они уже сами поженились. Это не очень-то прилично, правда?

- Не очень, - согласилась мадам де Ларивьер. - Но нельзя слишком много от них требовать: зов природы...

На этих словах, коротко постучав, вошел месье Констан. Мадам де Ларивьер поднялась ему навстречу.

- Как хорошо, что вы зашли, - сказала она. - Посмотрите, как радуется Дезире, а ведь это ваша заслуга. Сколько добра вы для нас сделали!

- Я был бы счастлив и впредь... - начал месье Констан и покраснел. Затем он заговорил снова. - Мадам де Ларивьер, - сказал он, - я, конечно, не знатен и не богат, ...впрочем, теперь обеспечен... Я...

Тут он вновь запнулся. Дезире посмотрела на мать, потом на месье Констана, и неожиданно пришла ему на выручку.

- Дядюшка Эрве, а скажите мне то, что вы хотите сказать маме, - предложила она. Месье Констан повернулся к ней и отвесил церемонный поклон.

- Мадемуазель де Ларивьер, я прошу у вас руки вашей матушки!

- Не вижу для этого никаких препятствий, - важно ответила девочка, состроив очаровательную гримаску. - Впрочем, надо бы спросить и Туанетту, хотя она ведет себя не слишком примерно. Туанетта, что ты об этом думаешь?

- Oui, oui, oui! - ответила согласием свинка.

- Oui, oui, oui! - поддакнул Луи.

- Значит, решено! - подтвердила Дезире.

- А маму мы не спросим? - спохватился возликовавший месье Констан.

- Ах, месье Констан, я тоже согласна! - воскликнула мадам де Ларивьер, и дядюшка Эрве припал к ее руке долгим благодарным поцелуем.

- А я выйду замуж за Ганса, - заявила Дезире о своем праве на счастье.

Мадам де Ларивьер беспокойно обернулась к дочери: - Разумеется, моя дорогая, ...лет через пять.


Глава двадцать шестая.

Две свадьбы и одна помолвка. Пропущенное свидание и полученная рукопись.

В то утро на окнах дома тайного советника Редерлейна долго не раздвигались шторы. Казалось, даже сад был еще погружен в сон, хотя птицы уже завели свою утреннюю песню. Обитатели дома мадам Биккерт, напротив, поднялись как обычно. После вчерашнего празднества все выглядели несколько утомленными и, вяло позавтракав, разошлись по своим комнатам. Но, не успел месье Констан как следует устроиться в кресле с газетой и раскурить порцию пользительного табачка, как появилась Дезире и протянула ему листочек розовой бумаги. Развернув его, дядюшка Эрве узнал, что "девица Туанетта и шевалье Луи имеют честь пригласить месье Констана на церемонию бракосочетания, которая состоится в верхних покоях немедленно". Написано все это было довольно корявым почерком, да еще с ошибками, и месье Констан подумал, что надо бы ему вскорости заняться с Дезире правописанием. Он поднялся, выбил трубку о каминную решетку и последовал за девочкой в "верхние покои".


Между круглыми мохнатыми ушами Туанетты красовалась фата, больше похожая на плюмаж. Луи решительно отказался наряжаться, и Дезире только повязала ему на лапку белую ленточку. Да и от этого скромного украшения Луи нетерпеливо пытался отделаться, а потому свадебная процессия то и дело останавливалась. Сама невеста не смущалась заминками жениха и твердо шествовала к намеченной цели - праздничному угощению, состоявшему из печенья и веточек укропа, разложенных на тарелке китайского фарфора. Дезире приходилось ловить свинку и возвращать ее на место подле Луи, отчего всякий раз нарушалась торжественность церемонии. Наконец пара достигла тарелки и под хруст печенья получила благословение месье Констана.

- А теперь будет фейерверк! - возвестила Дезире, заряжая игрушечную пушечку.

- Может быть, обойдемся без фейерверка? - с надеждой спросила мадам де Ларивьер, - Ведь вчера никакого фейерверка не было.

- А сегодня будет! Не волнуйся, мама, мы ведь и так сэкономили на шампанском.

- Ну хорошо, хорошо, - уступила мадам де Ларивьер.

Грянул залп, и разноцветные конфетти дождем осыпали молодоженов, ковер и укроп. Все захлопали в ладоши и закричали "Ура!" - не слишком громко, чтобы не испугать новобрачных и не испортить им аппетит.


Перед глазами месье Констана всплыли картины вчерашней свадебной церемонии, куда более пышной, чем бракосочетание морских свинок. Роже, затянутый в модный фрак, был поначалу довольно бледен, но, поцеловав у алтаря свою невесту, оживился и залился счастливым румянцем. Красота прекрасной Фредерики была ослепительна и вызывала у присутствующих умильные вздохи, а у некоторых, более чувствительных, даже слезы.

Гостей было множество. Женщины позвякивали браслетами, а мужчины орденами. Бриллианты и хрусталь слепили глаза. Месье Констана постоянно представляли кому-то, или ему кого-то представляли, и, кажется, он в своем новом костюме выглядел вполне достойно рядом с нарядной мадам де Ларивьер. Он с удовольствием отметил, что ее шелковое палевое платье простого покроя гораздо элегантнее вычурных нарядов гамбургских дам. А уж что говорить о манерах! В каждом движении мадам де Ларивьер было столько непринужденного достоинства, столько обаяния и грации, что мужчины вились возле нее, как осы над вареньем. Когда же тайный советник объявил собравшимся о помолвке между ней и месье Констаном, дядюшка Эрве преисполнился гордости за свою решительность и даже ощутил себя лицом значительным - чувство, совершенно забытое им на чужой земле.

Мадам Биккерт взяла на себя труд опекать Дезире и Ганса во все время праздника. Мальчик пробовал держаться непринужденно, и все же он робел и каждые десять минут доставал из кармана плоские часы с репетицией, чтобы придать себе побольше важности. Дезире же чувствовала себя как рыба в воде и успела перезнакомиться за детским столом со всеми. Она сумела завладеть общим вниманием - мальчики и девочки смотрели на нее не отрываясь, и хотя говорила Дезире немного, каждое слово ее падало на благодарную почву. Ганс не особенно вникал в содержание ее рассказов, но слова "Версаль", "Булонский лес", "Опера" и "королевский выезд", произнесенные с кокетливым растягиванием гласных, произвели и на него должное впечатление.

Настал черед танцев и мороженого, и месье Констан так ловко провел мадам де Ларивьер через все фигуры менуэта, что сам себе удивился. Вальс был ему почти внове, но он и тут не оплошал. Когда они с мадам де Ларивьер случайно оказались возле Роже и Фредерики, дядюшка Эрве поймал на себе восхищенные взгляды юной пары. Счастье! Вокруг было столько счастья, что его можно было черпать пригоршнями, его можно было вдыхать, упиваться им, можно было унести с собой и припрятать до завтра, чтобы утром, едва открыв глаза, почувствовать его теплый свет, льющийся сквозь оконный переплет.


* * *


Г-н Шарон сидел за столом; перед ним лежала пухлая рукопись, которую он прикрыл ладонью, едва скрипнула дверь. Дядюшка Эрве пришел сюда, чтобы поделиться радостью, но когда г-н Шарон поднял на него покрасневшие глаза, устыдился своего счастья.

- Дурные вести? - громко спросил месье Констан.

- Да уж, невеселые, - медленно ответил г-н Шарон, ища среди бумаг свой слуховой рожок, - Мне сказали, что в Париже подавлен роялистский мятеж. И как жестоко - в толпу стреляли из пушек с близкого расстояния. Вся паперть Святого Роха была покрыта кровавой слизью...

- Ужасно, - выдавил из себя месье Констан. - Кто это сделал?

- Говорят, Баррас. Вернее, тот, кого он нанял. Какой-то артиллерийский офицер, не знаю, кто.

- Чудовище!

- Армейские люди говорят, что стрелять в толпу картечью - это новое в военном деле... Бог мой, и это теперь зовется у нас военным делом! А еще я узнал, что Конвент был распущен 26 октября, - продолжил г-н Шарон. - Конечно, это правильно, нельзя продолжать террор... Но теперь мне придется начинать все сначала с Директорией. Знать бы, что эта дама из себя представляет! - воскликнул он, шаря по столу.

- Может, оно и к лучшему, - предположил месье Констан.

- Что ж, может быть... А, вот и он! - г-н Шарон выловил слуховой рожок в море листов бумаги. - Но я-то уже собирался паковать чемоданы...

- Вы хотите вернуться? После всего...

- Да, я твердо знаю, что этого хочу. А вы?

- Нет, я не знаю, - потряс головой месье Констан.

- Да, понимаю, ...конечно. Странная, однако, у меня судьба: сам не могу понять, где победил, а где проиграл. Всего приходится добиваться. Все перемешано, перепутано, все наваливается сразу!

- Такой судьбе многие бы позавидовали.

- Вы думаете? Придется, значит, завидовать самому себе, - ухмыльнулся г-н Шарон и сунул под нос месье Констану свой перстень с печаткой, - Видите девиз? "Моя жизнь - борьба". Вот так оно и есть, сколь ни печально. Ладно, оставим это. Вы-то как? Женились?

- Нет, но помолвлен.

- Чудесно! Мои поздравления! Выкладывайте подробности: постучались, вошли в комнату и...

Месье Констан рассмеялся и продолжил рассказ с момента, указанного г-ном Шароном.

- Чертовски рад за вас, - подвел итог слушатель, как только месье Констан кончил. - А я вот, пока был в Любеке, пропустил свидание. Беда никогда не приходит одна!

- Кто же эта дама? - осторожно спросил месье Констан.

- Г-жа де... Ну, этого будет достаточно. Десять лет назад, нет, немногим больше, мы познакомились в Париже. Она любила меня...

- А вы?

- Я? ...Кажется, что и сейчас люблю. Достаточно самой малости, вот этого, - г-н Шарон хлопнул рукой по рукописи, - и снова кровь закипает. Она была в Гамбурге проездом, не застала, оставила записку... Подумайте только! И откуда она только узнала, что я здесь?

- Да кто ж этого не знает, - удивился месье Констан.

- Действительно, - засмеялся г-н Шарон, - Все моя проклятая наивность!

- Записка не слишком короткая, - месье Констан скосил глаза на рукопись.

- Это другое. Но тоже от нее. Как-нибудь дам вам почитать. Не сейчас. Сейчас не могу расстаться - все равно, что ребенка отдать в чужие руки. Ничего, время есть: неизвестно, сколько придется торчать на этом чердаке...

- Надеюсь, недолго.

- Дай-то Бог! ...Она написала, что, может быть, еще навестит меня. Как вы думаете, навестит? Я увижу ее?

- Непременно, - поспешил ответить месье Констан.


* * *


Уже смеркалось, и вечерние тени выбирались из закоулков, стелясь по булыжным мостовым. Ганс стоял, прислонясь к стене своего дома, и смотрел на ярко освещенное окошко комнаты Дезире. Над его головой поскрипывала на ветру вывеска - рогатая коровья морда, символ преуспевающего торговца мясом. Ганс вздохнул и достал из кармана часы с большим топазом на крышке. Он завел репетицию, и легкий мелодичный звон поплыл над темными улицами вольного города Гамбурга.


часть вторая

Глава первая.

Хорошая новость. Месье Констан предается сомнениям и воспоминаниям. Семейный совет.

Открывая дверь чердачной каморки, месье Констан чуть было не ввалился вместе с ней в комнату.

- Эй, дружище, осторожней, не прибейте меня! - приветствовал его г-н Шарон, отскакивая в сторону.

- Совсем рассохлась, - проворчал месье Констан и постарался приладить дверь на место.

- Да, и петли не держат, - подтвердил г-н Шарон, - А впрочем, все равно! Пора открывать собственные двери.

- Это вы о чем? - спросил месье Констан. И тут только заметил, что до его прихода г-н Шарон учинил ревизию своего скудного имущества. Одна половина комнаты была завалена ненужными бумагами и старым платьем, вторая половина - бумагами более ценными, поверх которых лежали два еще приличных сюртука, шляпа, плащ и трость. На столе красовался бритвенный прибор.

- Возвращаюсь в Париж. Директория дрогнула - я вычеркнут из списка эмигрантов.

- Хорошая новость! Когда едете? - месье Констан постарался, чтобы голос звучал бодро.

- Через два дня, - г-н Шарон оглядел комнату, - Завтра вечером устроим костер. Придете проститься? Выпьем рейнского и спляшем фарандолу. Прыгать через огонь, пожалуй, не будем - поджаренная задница не годится для долгого путешествия.

- Непременно приду.

- Вот и славно. ...Хотя мне жаль с вами расставаться.

- А мне как жаль! - отозвался месье Констан. - Без вас моя жизнь сделается совсем скучной.

- Так почему бы вам не поехать со мной? Вдвоем дорога покажется вдвое короче. Наболтаемся всласть.

- Но как я поеду? Да ведь я и жениться собрался, - засомневался месье Констан.

- Начнем со второго вопроса, - ответил г-н Шарон, расчищая себе место на кровати, заваленной всяким хламом. - Срок траура, как я понимаю, еще не истек. Жениться вам дозволяется, э-э-э, месяца через три. Так?

- Так.

- Значит, вполне можете съездить и вернуться, если пожелаете. Возьмете отпуск на пару месяцев. Этот барон, сыночка которого вы тщетно обучаете хорошим манерам, вам не откажет. ...Снимите со стула книги и садитесь, - пригласил г-н Шарон, подождал, пока его гость усядется, и продолжил, - Теперь первое. Насколько я понимаю, вы не аристократ, не контрреволюционер и не владелец дюжины фабрик. Покинули Францию тихо и добровольно, так?

- Так.

- Значит, скорее всего, в эмигрантских списках не числились. Народ на вас ни за что не гневается и гильотина вам не грозит. На всякий случай у меня есть и поддельный паспорт, очень хорошо сработанный, не придерешься. Можете воспользоваться им.

- А вы сами почему им не воспользовались?

- Я? Да я бы так и сделал, если бы не надежда спасти близких. Ну пересек бы границу, возможно, доехал бы до Парижа... А там меня каждая собака знает. И при первом же крике "Это он! Это Бомарше!" меня бы поволокли под нож без суда и следствия. А за мной - дочь, жену, сестру и того несчастного, у кого бы я остановился. Но теперь я могу вернуться под собственным именем, и абсолютно счастлив этим обстоятельством. Кстати, пора и вам перестать звать меня г-ном Шароном. Сбросим маски!

Месье Констан просиял, - Да, г-н де Бомарше! ...Но мне даже переночевать будет негде.

- Как это негде? В моем доме комнат хватит на сотню гостей. Его почему-то не посчитали собственностью нации и любезно оставили за мной. Мои женщины заботливо хранили его от воров все эти годы. Кстати, у вас какое-то имущество осталось?

- Только дом в Лионе и кое-какие сбережения в банке. Большую часть денег я перевел сюда еще до того, как все это началось. По совету друга.

- Да, вы мне о нем рассказывали. Замечательный человек.

Месье Констан вздохнул.

- Насчет дома разберемся на месте, попробуем похлопотать. В крайнем случае, пущу в ход старые связи и мы с вами займемся коммерцией. Мне ведь тоже надо на что-то жить. Да и дочь нужно выдать замуж - я нашел ей тут жениха. Точнее, это он меня нашел. Шевалье де Вернинак, один из друзей барона Луи, финансиста, ну, вы знаете. Представляете, парень был влюблен в Эжени еще в Париже, пять лет назад писал мне, просил ее руки. Но я отказал - право слово, какая жена из четырнадцатилетней девчонки! А познакомился я с этим кавалером только здесь, в Гамбурге. И он до сих пор влюблен, ну невозможно же не оценить такую привязанность... Так что в преддверии шумных свадеб нам с вами надо подгрести деньжат. Соглашайтесь.

- Мне нужно посоветоваться...

- Хорошо, время еще есть. Завтра жду вас на церемонии сожжения мостов, - Бомарше кивнул в сторону кучи бумаг и одежды. - Ведь вам хочется в Париж, признайтесь?


* * *


Всю дорогу до дома мадам Биккерт месье Констан решал, хочется ли ему в Париж. Да, конечно, хотелось, когда он вспоминал кофейни Пале-Рояля и прогулки в Тюильри. ...Толчея на Новом мосту, воскресные службы в Сен-Сюльпис. А балы в Опере! Премьеры во Французском или Итальянском театре! Поездки в Версаль или Шантийи! Даже ночные приключения вместе с Сен-Пьером, которые раньше немного тревожили совесть месье Констана, навевали ему теперь лишь приятные воспоминания.

Но эти отрадные картины сменялись другими - улицы, запруженные вооруженными оборванцами; Консьержери, где в камере размером в четыре шага на гнилой вонючей соломе дожидался смерти его друг Сен-Пьер; вопящий народ на площади, запах крови, прощальный поклон...

Нет, в такой Париж месье Констану не хотелось. Да и что сейчас представляет собой этот город? Что уцелело, что исчезло бесследно?

Когда отец месье Констана продал свою мануфактуру в Лионе и переехал в столицу, двадцатилетнему Эрве открылась новая жизнь. И Лион-то город немаленький, но теперь он показался самым что ни на есть провинциальным. Примерно полгода Эрве наслаждался всеми удовольствиями Парижа, пока отец не заявил ему решительно, что больше не даст ни су на театры, кофейни и выезды. Сын пробовал возражать, но Констан-отец был непреклонен. Не испытывая никакого влечения к коммерции и политике, отпрыск фабриканта занял скромную должность библиотекаря в доме г-на де Сен-Пьера. Там он и сдружился с сыном хозяина Шарлем, который, будучи на пять лет старше, взял молодого библиотекаря под свое покровительство. Шарль де Сен-Пьер был личностью незаурядной: умный, образованный, красивый, непременный участник больших балов и больших обедов, музыкант, дуэлянт, предмет городских сплетен. Он знал, как делать деньги и как их тратить, как сплести интригу и как выпутаться из нее, как покорить красотку и как от нее отделаться. В глазах Эрве он был совершенством, и нет ничего удивительного, что Шарль абсолютно завладел умом и сердцем библиотекаря. Просвещенный аристократ познакомил его с философами и поэтами, актерами и, что важнее, актрисами. Ввел в высшее общество и привил любовь к гастрономии. Кроме того, он сделал Эрве непременным спутником своих ночных похождений. Чаще всего это были попойки в тавернах с дурной репутацией, но иногда молодым людям удавалось совершать более благородные поступки. Однажды они отбили припозднившегося прохожего у окруживших его бродяг, другой раз воспрепятствовали ограблению монастыря. А как-то, проходя мимо церкви Святого Жиля, они услышали разговор двух женщин:

- Ну, милочка, не стоит упрямиться - дело минутное, а денежки в кармане!

- Нет, я, право, не смогу...

- Да кто ж этого не может! От вас не убудет, зато долг сумеете отдать. Вам ведь деньги нужны?

- Нужны, но...

- Никто ничего не заметит, а своей семье поможете... - продолжал уговаривать хрипловатый голос, а другой, юный, все пытался сопротивляться.

- Сводня, - шепнул Шарль другу. - Если девчонка уступит, то пиши пропало: коготок увяз - всей птичке пропасть.

- Давай спугнем старуху.

- На этот раз спугнем, а завтра все начнется сначала. Нет, сделаем по-другому... Пошли!

Шарль и Эрве, не таясь, подошли прямо к женщинам. Сен-Пьер оттолкнул сводню и приобнял девицу.

- Сколько можно тебя искать! - развязно начал он. - И с кем ты путаешься? Тебе денег мало? Эй! - крикнул он Эрве, - отколоти-ка эту ведьму, чтоб не зарилась на чужое!

Эрве хлопнул своей палкой по тощему заду старухи. Второго раза не понадобилось, ибо та, заверещав "Вечно обманывают, прикидываются невинными овечками, а сами...", быстро скрылась в темноте. Спасенная девица думала, что попала из огня да в полымя, потребовалось время, чтобы она разрешила проводить ее до дома. Жила она тут же, на Сен-Дени, занималась починкой кружев и, разумеется, была без гроша. Шарль сунул ей два луидора, и Эрве стоило немалого труда оторвать друга от хорошенькой белошвейки, не дав ему совершить то, от чего он ее только что спас.

Вот так и получалось, что после ночи, проведенной с Сен-Пьером-сыном, Эрве Констан засыпал, подложив под голову книгу из библиотеки Сен-Пьера-отца или же молитвенник, если следующий день был праздничным.

...Входя в дом мадам Биккерт, месье Констан так и не решил, хочется ли ему в Париж.


* * *


Утром был созван семейный совет. Поскольку первой, с кем месье Констан поделился своими сомнениями, была мадам Биккерт, она и подняла переполох. Не слушая доводов дядюшки Эрве, она заявила, что он обременен обязанностями и над собой не властен, а посему решать его судьбу следует всем сообща. Немедленно послан был мясников Ганс, чтобы привести Роже Клермон-Тоннера, а сама мадам Биккерт сходила наверх за мадам де Ларивьер, прихватив в качестве последнего аргумента и Дезире.

Дамы уселись, месье Констан нервно шагал вокруг стола, сжимая в руке свою трубку и не решаясь набить ее пользительным табаком. Тут примчался взъерошенный Клермон-Тоннер и заседание началось.

- Вот у нас месье Констан ехать собрался! - возвестила мадам Биккерт.

- Куда? - заинтересовался Клермон-Тоннер.

- В Париж. Голова ему, видите ли, надоела - решил подарить ее республиканцам!

- Зачем? - глаза Клермон-Тоннера заблестели.

- Ну... - начал месье Констан.

- Да ни за чем! - отчеканила мадам Биккерт. - Что у него там есть, кто у него там остался? Ни денег, ни родной души! Все здесь, - хозяйка обвела рукой свою столовую. Месье Констан понял, что она права и ехать ему незачем. И все-таки...

- Дорогая мадам Биккерт, - нерешительно начал он, - ваш дом действительно стал мне родным... Но, черт возьми! Пять лет я торчу в Гамбурге, учу этого идиота, юного Оффенштиммера, тому, чему он никогда не научится! Любезничаю с его папашей, пью кофе с кнедликами у тайного советника фон Редерлейна, зная, что не могу угостить его в ответ. Ем, сплю и читаю позавчерашние газеты. За пять лет здесь я постарел уже на пятьдесят. Я не знаю, что ждет меня в Париже, но что бы это ни было - это жизнь! К тому же я еду не один, а вместе с г-ном де Бомарше...

- Ах, вот как, - снова вступила мадам Биккерт. - Так я и знала, что от него будут неприятности! С чего это вы за ним увязались? У него своя жизнь, у вас - своя. Не устраивает вас место учителя? А кем вы хотите быть? Членом Конвента?

- Там сейчас Директория, - фыркнул месье Констан.

- Хрен редьки не слаще.

- Террор закончился... почти.

- Я еще понимаю, если б Людовик XVIII вернулся, да он сидит в Митаве и носа не кажет. Ну, для вас, конечно, г-н де Бомарше важнее... Война идет, разбой кругом!

- Все это так, но... - начал было месье Констан, и тут мадам де Ларивьер, до сих пор молчавшая, встала с кресла.

- Я понимаю тебя, - сказала она и ласково взяла за руку месье Констана. - Поезжай. Если ты не поедешь, будешь до конца жизни мучиться, что этого не сделал.

- Я оставлю деньги для тебя и Дезире, выпишу доверенность, а если что, мадам Биккерт и Роже вам помогут. Надо узнать, сохранился ли мой дом в Лионе, надо что-то делать...

- О, я бы поехал с вами! - воскликнул Клермон-Тоннер. - Я ведь почти забыл, что у меня есть родина.

- Э, нет, вы уж останьтесь, - осадила порыв молодого человека мадам Биккерт. - Где это видано - молодую жену бросать!

- Я напишу вам, - заверил его месье Констан, - как только разберусь, что происходит в Париже. Я поеду ненадолго, - обратился он к мадам де Ларивьер, - вернусь и мы поженимся. Останемся здесь или будем жить во Франции, как получится.

- Когда ты едешь?

- Завтра.

- Уже завтра!.. Мы будем тебя ждать, - ответила мадам де Ларивьер так нежно, что месье Констан испустил глубокий вздох.

- Дядюшка Эрве, привезете мне новое платье из Парижа? - спросила Дезире, воспользовавшись паузой.

- Непременно, моя милая, - обещал месье Констан и поцеловал девочку в щеку.

- Привезу всем подарки.

- Да, ежели вернетесь, - саркастически добавила мадам Биккерт и утерла набежавшие слезы.


Глава вторая.

Серьезный разговор. Разбойники. Неожиданный подарок и планы на будущее.

В одной из комнат дома тайного советника фон Редерлейна, в той, где французское окно выходило в сад, царило молчание. Фредерика, полулежа на козетке, занималась вышиванием. Золотистый локон упал на ее розовую щечку, пушистые ресницы скрыли блеск синих глаз. Мысок изящнейшей домашней туфельки выглядывал из-под оборки голубого платья. Роже рисовал свою жену. Поскольку Фредерику трудно было застать в состоянии покоя, Роже воспользовался счастливым обстоятельством, чтобы сделать набросок. Три дюжины подобных набросков валялись по всему дому, случалось, что кто-нибудь из гостей прихватывал рисунок с собой или черный пудель Фауст, любимец Фредерики, лежа в углу, пожевывал лист бумаги с изображением хозяйки. Но Роже был неутомим. Он чувствовал, что молчание Фредерики предвещает серьезный разговор, поэтому следовало поторопиться. Роже добавил еще пару штрихов.

- Сколько ехать до Парижа? - Фредерика воткнула иголку в ткань и отбросила вышивку. Клермон-Тоннер вздрогнул и уронил карандаш.

- Дядюшка Эрве уверял, что за две недели они доберутся. Если их ничто не задержит. Им ведь придется пересечь всю Германию и половину Франции...

- Две недели - не так уж и долго. А можно отправиться морем, сесть на корабль в Бременхафене, тогда мы сразу очутимся в Дьеппе или в Гавре. Так даже лучше, тебе не кажется?

- Пожалуй, если ветер будет попутный. Только боюсь, с моими документами нам не удастся увидеть в прекрасной Франции ничего, кроме поста таможни. И это в лучшем случае.

Тайный советник стоял за портьерой, отделяющей комнату от небольшого коридора. Он не хотел прерывать разговор, но и боялся услышать продолжение. Он видел, как Фредерика вскочила с козетки и подошла к мужу.

- Но ты же не эмигрант!

- Нет, конечно. Я... непонятно кто. Может, громкая фамилия Клермон-Тоннер и вызовет энтузиазм у офицера таможенной службы, но...

- Думаешь, и пробовать не стоит? - разочарованно протянула Фредерика.

- Не знаю. Будь я один, попробовал бы... - Роже устало опустил голову, но тут же вскинул ее и испуганно посмотрел на Фредерику. - Я не хотел сказать, что...

- Понимаю, - Фредерика обняла мужа. - Давай дождемся письма от месье Констана.

Тайный советник тихо выдохнул и вошел в комнату.

- Дорогая моя, - обратился он к дочери, и Фредерика сразу догадалась, что он слышал ее слова. - Прости, я пришел сюда не вовремя. Но раз уж пришел, хочу похвалить твое здравомыслие. Не стоит торопиться, надо подождать. Это правильное решение.

- Да, но оно такое...

- Скучное? Ох, Фредерика!.. Да оба вы хороши! - в сердцах воскликнул тайный советник. - Не пройдет и дня, как вы начнете чертить маршрут до Парижа. И вот что я скажу: есть люди, которых темперамент... или судьба помещает в самую гущу событий, в самый центр. Без них не обойдется...

- Ты говоришь о г-не де Бомарше?

- И о нем тоже. Не знаю, как он, сидя здесь, в Гамбурге, не сошел с ума, чем он себя развлекал и с чем боролся. Знаю одно - у него своя дорога и не бегите по его следам, сломя голову. ...А то и вправду сломите.

Фредерика молчала, отыскивая аргумент, - Но я никогда не была в Париже, - заявила она, - И революции тоже не видела.

- Бог миловал, - подтвердил тайный советник. - Уверяю тебя: издалека это выглядит лучше, чем при ближайшем рассмотрении. А Париж никуда не денется.

- Ну да... - Фредерика была разочарована.

- Да, - тайный советник вложил в это короткое слово всю силу убеждения. - И постарайся, дружочек, чтобы здравые суждения улетучивались из твоей головки не так быстро. Обещаешь?

- Да, папа.

Г-н Редерлейн кивнул и вышел из комнаты. Он не обманывал себя и знал, что разговор еще не окончен. И он желал, чтобы таких разговоров было как можно больше, прежде чем... Но пока тайному советнику не хотелось думать об этом.


* * *

Дорога шла через сосновый лес, и почтовую карету всякий раз встряхивало, когда колеса прокатывались по выпирающим из земли кривым корням. Месье Констан сидел у окна. Однообразный пейзаж и мелькание деревьев - словно едешь вдоль бесконечной изгороди - нагоняли на него сон. Он совсем уже клевал носом, как вдруг карета остановилась и кучер, спрыгнув с козел, отворил дверцу.

- Господа, - обратился он к путешественникам, - сейчас мы переедем мост, за ним лес станет гуще... Так я бы попросил вас быть наготове.

- А что такое? - удивился месье Констан.

- Разбойники, - кучер скорбно вскинул брови и возвел очи горе. - Их, правда, уже полгода как не видели, но береженого Бог бережет, - наставительно сказал он и захлопнул дверцу. Карета тронулась.

- Что он сказал? - спросил Бомарше, доставая свой слуховой рожок.

- Разбойники!

- А! Ну какой же лес без этой публики!

Месье Констан подивился такому легкомыслию. - Вас, кажется, это ничуть не взволновало, - проворчал он.

- Говорят, молния не бьет два раза в одно дерево, - ответил его спутник, ухмыльнувшись.

- Впрочем, у меня все не как у людей. Вы захватили пистолеты?

- Я? Да у меня их и нет.

- Ничего, я взял пару, - успокоил его Бомарше.

- Вот черт! А что, на вас нападали разбойники?

- Было дело. Давно. И, между прочим, в Германии, в пяти лье от Нюренберга.

- Расскажите.

- С удовольствием. Но прежде давайте-ка по глоточку...

Бомарше извлек из кармана флягу и протянул ее месье Констану. Тот не стал отказываться. Бомарше тоже приложился и начал рассказ. - После того, как меня лишили гражданских прав, я вынужден был исполнить несколько мелких поручений его величества. И так оказался в Нейштатском лесу - гнался за пасквилянтом, который сбежал от меня, прихватив последний экземпляр своего опуса. Остальные я накануне всю ночь жег в камине... Так вот, я вышел по нужде, а карета продолжала ехать шагом. Только я застегнул пуговицы и собрался ее догнать, какой-то всадник перерезал мне дорогу и спешился. Он что-то сказал по-немецки, я ничего не понял, но тут он достал длинный нож, и все стало ясно. Я полез в карман, но вместо кошелька вынул пистолет. Да еще поднял палку, чтобы отбить удар. Он струсил и позволил мне отступить к дороге. Я уже понадеялся, что меня оставят в покое, как услышал шаги сзади. Ко мне приближался еще один грабитель.

- Не проще ли было отдать им кошелек?

- Ну уж нет. Покушаться на жизнь человека ради нескольких дукатов! Да и какого черта! Я ведь был вооружен.

- И что, стреляли?

- Нажал на курок. Проклятый пистолет дал осечку.

- Я бы, наверно, попробовал удрать. Или позвать на помощь, - признался месье Констан.

- Кричать - только силы тратить. Да и отступать было поздно. Я прислонился к сосне, но второй бандит, в синей жилетке, подкрался сзади и повалил меня. А первый ударил ножом в грудь...

- Э!.. - месье Констан аж подпрыгнул на жестком сиденье, - Да как же?..

- Что это вы? Я ведь сижу рядом с вами, - с укором сказал Бомарше, но было видно, что реакция слушателя доставила ему удовольствие. - На груди у меня висел довольно большой медальон, где хранилась некая важная бумага... Удар пришелся по нему. Клинок скользнул, вошел в подбородок и проткнул мне левую щеку. Тут я вскочил...

- О!

- И вырвал у разбойника нож. Правда, при этом порезал ладонь левой руки до кости. Я опрокинул его на землю и готов был прикончить...

- А второй?

- Второй сбежал. Я уже занес над разбойником нож, но тут он стал вопить "Mein Got! Mein Got!", и я понял, что он просит пощады. Тогда я перерезал его пояс его же собственным ножом и хотел связать ему руки, чтобы с триумфом доставить в префектуру. Он не сопротивлялся и я отбросил нож в сторону. Но тут я увидел, что возвращается второй бандит и ведет за собой всю шайку. Как я пожалел о ноже! Но у меня оставался еще пистолет. С досады я ударил своего пленника рукояткой по лицу и, кажется, сломал ему челюсть. Пожалуй, в ту минуту я бы убил его без зазрения совести - одним врагом стало бы меньше. Я приготовился к худшему, но вдруг раздался звук рожка, в который трубил мой кучер. Разбойники скрылись. Первым делом я по...

- Помолились?

- Помочился. После сильных волнений это лучшее успокоительное средство.

- А-а... А потом?

- Потом мы прибыли в Нейштат и я отправился в префектуру. Но префект не понимал по-французски, я не понимал по-немецки, а кучер заявил, что я пошел в лес бриться и сделал это так удачно, что проткнул щеку и порезал руку. И мне никто не поверил. Все как всегда, одним словом... А потом я отправился в лодке до Вены, любовался пейзажами и харкал кровью в воды прекрасного голубого Дуная, поскольку в пылу драки получил удар в живот, чего даже не заметил.

- Сильно же вас отделали!

- Да уж. Но когда боль приходит неожиданно, не успеваешь испугаться.

Месье Констан перевел дыхание. - Вы можете собою гордиться!

- Больше всего я горжусь тем, что не убил того парня. Он стоял на коленях, молил о пощаде, а я был хуже дикого зверя. Тут все сплелось - жажда мести, ярость, гордость победителя. ...Я даже наслаждался ощущением, что сейчас убью его. Но как только понял, что могу сделать это безнаказанно, сразу опомнился. Да и ударил я его из мальчишеского тщеславия - ведь уже представлял, как привезу преступника в Нейштат и отдам на суд народный. И тут триумф от меня ускользнул.

- Вы судите себя слишком строго.

- Но это правда. Да я тогда большего и не стоил. И все-таки я его не убил. Знаете, что еще я тогда понял? Что быть честным человеком очень выгодно. Нет, подумайте сами: хотя я был ранен и страдал, но был спокоен. А этот несчастный с раздробленной челюстью прятался, боясь, что его схватят и колесуют. Нет уж, лучше быть ограбленным, чем грабителем. Лучше быть недорезанным...

Оба путешественника замолчали. Бомарше, видимо, устав от вновь пережитой истории, месье Констан - обдумывая слова своего спутника. Сколько же намешано всего в человеке!

- Будем уповать, что молния не бьет дважды в одно дерево, - сказал наконец месье Констан. Бомарше улыбнулся в ответ.


* * *


- Нет, нет! Да, я хозяйка этого дома. Ну и что? Нам этого не нужно. Куда вы? - донесся из прихожей возмущенный голос мадам Биккерт. Затем раздался грохот, и проскрипели торопливые шаги по ступеням. Мадам де Ларивьер едва успела подняться, как в дверь быстро постучали и отворили ее, не дождавшись ответа. Двое мужчин, беспокойно оглядываясь, внесли в комнату нечто, завернутое в серую холстину, и поставили предмет на пол. Испугавшись шума, Туанетта и Луи скрылись в своем домике, а Дезире так и осталась сидеть на полу, приоткрыв рот. Она даже забыла захлопнуть за свинками дверцу клетки.

- На ваше имя, госпожа, доставлен заказ, - быстро доложил один из посыльных, стягивая засаленную шляпу. - Все оплачено, соизвольте поставить крестик, - закончил он, вынимая из кармана огрызок карандаша и протягивая его мадам де Ларивьер вместе с какой-то бумагой. Она послушно начертила требуемый крестик в углу листа, и посыльные исчезли так же внезапно, как появились. На лестнице они, видимо, опять столкнулись с мадам Биккерт, о чем свидетельствовали невнятные восклицания и вполне отчетливая ругань.

- Надо же! - возопила мадам Биккерт, влетая в комнату. - Наверняка какая-то ошибка, а мне потом ходить в контору, будто других дел нет! Ну и что это такое? - переведя дух, поинтересовалась она.

- Не имею понятия. Я ничего не ждала. ...Но давайте все-таки посмотрим, - приняла решение мадам де Ларивьер и осторожно развернула холстину. Под ней оказалась арфа - небогато украшенный, но изящно сработанный инструмент, между струн которого была всунута записка. Имя отправителя заставило мадам де Ларивьер улыбнуться.

- Думаю, нам не о чем беспокоиться, мадам Биккерт. Это подарок, и какой славный подарок!

- Главное, чтобы вы были довольны, - пожимая плечами, ответила мадам Биккерт. - Ох, пойду выпью чаю, а то я разволновалась. Хотите присоединиться, так спускайтесь - пирогов сегодня не будет, зато есть крендельки и мед.

С этими словами хозяйка удалилась, а мадам де Ларивьер распечатала послание.


"Сударыня,

случилось так, что я похитил вашего жениха и, чувствуя себя виноватым, спешу хоть отчасти загладить свой проступок, посылая вам этот инструмент. Узнав от месье Констана, достойнейшего моего друга, что вы любите музицировать и страдаете от того, что лишены возможности упражняться, я решился преподнести вам такой подарок.

Я всегда любил музыку, со времен моей бурной юности она приносила мне утешение. Играя на многих инструментах, я отдавал предпочтение арфе и даже немного усовершенствовал ее. Теперь, нажимая своей прелестной ножкой на педаль, возможно, вы не станете более упрекать меня.

Искренне преданный вам,

Карон де Бомарше"


Мадам де Ларивьер тронула рукой струны, и они отозвались нежным плеском.

- Мама, спой мне песенку, - попросила Дезире, - Как раньше, помнишь?

- Песенку? Какую?

- Ту, немецкую, про цветочек.

- Почему тебе хочется немецкую?

- Не знаю. Наверное, потому, что я соскучилась по Гансу - я не видела его с самого утра.

- Да, разлука - тяжкое испытание, - вздохнула мадам де Ларивьер и придвинула к инструменту табурет. Она взяла несколько аккордов, после чего сыграла вступление и запела:


Фиалка на лугу одна

Росла, невзрачна и скромна,

То был цветочек кроткий.

Пастушка по тропинке шла,

Стройна, легка, лицом бела,

Шажком, лужком

С веселой песней шла.


"Ах! - вздумал цветик наш мечтать, -

Когда бы мне всех краше стать

Хотя б на срок короткий!

Тогда она меня сорвет

И к сердцу невзначай прижмет!

На миг, на миг,

Хоть на единый миг".


Но девушка цветка - увы! -

Не углядела средь травы,

Поник наш цветик кроткий.

Но, увядая, все твердил:

"Как счастлив я, что смерть испил

У ног, у ног,

У милых ног ее".


- Oui! Oui! - подхватили свинки, высунув носы из домика.

- Ой, мама, Туанетта любит музыку! - обрадовалась Дезире. - И Луи тоже!

- Да, у них множество скрытых талантов, - согласилась мадам де Ларивьер. - А теперь пойдем-ка, выпьем чаю, а после - спать.

- Ну вот, всегда так! - Дезире встала на четвереньки и подбросила свинкам укропа. - Как только что-то интересное, так сразу спать. Нам бы всем хотелось послушать еще одну песенку - пусть самую короткую!

- Завтра будут вам песенки, - пообещала мадам де Ларивьер. - И кстати, пора бы тебе научиться играть на арфе.

- Я уже умею на клавесине.

- Клавесин нам вряд ли пришлют. Ты освоишь арфу, а потом мы научим Ганса играть на флейте - какой дуэт будет, представь только!

- А Ганс согласится?

- Думаю, да. Он же умеет насвистывать мелодии, значит, составит тебе компанию.

- Туанетта и Луи тоже!

- Тогда у нас будет квартет, - мадам де Ларивьер обняла дочь, - Идем же, милая.


Глава третья.

Граница.

Мобеж - Сен-Контен - Компьень - Париж.

Через Минден, Билефельд и Дортмунд путешественники пронеслись, останавливаясь лишь сменить лошадей да перекусить. Задержались только в Кельне, где по настоянию месье Констана потратили полдня на осмотр знаменитого собора. Всю дорогу до границы Бомарше развлекал приятеля историями из своей бурной юности, а месье Констан больше помалкивал, раздумывая, каким паспортом лучше будет воспользоваться - собственным или поддельным. То ему казалось, что правильнее будет так, то - эдак. Наконец он рассудил, что, предъявив таможеннику подлинный документ, сразу поймет, в каком он положении и чего ему следует ждать.

Решение оказалось верным. Да и то, что, выезжая из Франции, месье Констан заявил, будто отправляется по наследственным делам, сыграло ему на руку. Пожилой усатый инвалид несколько удивился, что "наследственные дела" задержали месье аж на пять лет, но особенно въедаться не стал. Ни в каких страшных списках поданный Франции не числился, да и при досмотре его багажа ничего подозрительного обнаружено не было. Месье Констан мысленно возблагодарил Бога - за удачу на таможне и за шампанское, которое, видимо, доконало его бывшего друга и бывшего врага Гийома Ури. Тайный посланник Республики в Гамбурге, гражданин Ури, несомненно, потратил на этот благородный напиток все народные деньги, которые ему были выданы. Вследствие чего он в плачевном состоянии был препровожден во Францию, где, независимо от того, какая судьба его постигла, не смог навредить месье Констану.

Бумаги г-на де Бомарше были изучены вдоль и поперек. Здесь инвалид на себя не понадеялся, а собрал всех своих товарищей. Единственный чемодан был просмотрен три раза, но поскольку шестидесяти тысяч ружей в нем не нашлось, а в присланной на границу депеше было черным по белому написано, что гражданин Бомарше больше не эмигрант, подозрительного путника все же пропустили.

Ожидая, когда будет готов экипаж, месье Констан, у которого отлегло от сердца, решил отблагодарить своего друга историей.


* * *


- У нас в Лионе очень любили рассказывать этот анекдот, - начал он. - Как-то в город приехал персидский шах, которого страшно интересовала работа шелковых мануфактур. Но, видно, климат наш ему не подходил, и шах занемог. Он уже не полагался на своего врача и потребовал, чтобы к нему прислали лучшего доктора в Лионе. Лучшим в то время был месье Мопертюи, но слуга ослышался и пошел в дом месье Бопертюи, банкира. Тот, разбуженный среди ночи, очень удивился, зачем он вдруг понадобился шаху. Но высокое самомнение, а также убежденность, что люди в любое время суток способны думать о деньгах, заставили его одеться и выйти вместе со слугой на темную улицу. Он прибыл в особняк, который арендовал восточный властитель и поднялся в его апартаменты. Шах лежал на диване в халате немыслимой расцветки, а над ним веял опахалом из зеленых перьев полуобнаженный негр. Месье Бопертюи так поразила эта картина, что он, вместо того, чтобы приветствовать шаха, застыл неподвижно. Шах же, вскочив, направился к банкиру и первым делом показал ему язык. Месье Бопертюи решил, что так принято здороваться на Востоке, и в свою очередь вежливо показал язык шаху. Настал черед шаха удивляться, но он справился со своими чувствами и подал банкиру руку, знаками объясняя, что надо пощупать пульс. Месье Бопертюи радостно схватил руку шаха и начал ее трясти изо всех сил. Это продолжалось довольно долго, пока вдруг один из рабов не вынес вазу, назначение которой не оставляло сомнений. Он сунул сосуд прямо под нос гостю, чтобы тот смог на основании содержимого сделать заключение о причинах болезни повелителя правоверных. Тут банкир возопил не своим голосом, неодобрительно высказался в адрес всех восточных царств, и бросился вон.

Надо сказать, что довольно долгое время упоминание имени месье Бопертюи вызывало в обществе оживление. А месье Мопертюи, доктор, еще больше укрепил свою репутацию отличного врача.

- История, достойная Мольера, - заключил г-н де Бомарше, отсмеявшись. - Ну, друг мой, пора в путь. Я вижу, что лошади готовы, поспешим же - я хочу увидеть мою несчастную родину.

* * *


Пейзаж на протяжении всей дороги от Мобежа до Сен-Контена свидетельствовал об ужасающей бедности. Деревни стояли, как после пожара, нищие и полуразвалившиеся, всюду грязь, навоз и мусор. Заброшенные церкви; колокольни, лишенные колоколов; кладбища, где ни на одной могиле нельзя было заметить креста; статуи святых, которым восставший народ снес головы. Господские дома с выбитыми стеклами, со стенами, изуродованными градом камней. На фронтоне одного читалась надпись "Свобода, равенство, братство или смерть". Слово "смерть" было замазано, но красные буквы проступали.

На холмах торчали разрушенные замки, среди их обломков играли дети. Стоило юным оборванцам заметить карету, как они бросали свои занятия и бежали за ней, выпрашивая у проезжающих мелочь. Кошельки г-на де Бомарше и месье Констана изрядно похудели на этом отрезке пути.

Мужчин почти не было видно. Только женщины, с платками на головах, дочерна загоревшие, обрабатывали мотыгами поля, а над ними вилась пыль, сквозь которую пробивалось солнце. Эти несчастные были похожи на рабынь где-нибудь на Сан-Доминго, разве что не оглашали окрестности заунывными песнями.

Одна из них махнула рукой, прося кучера остановиться. Он придержал лошадей и спросил, что ей нужно.

- В Сен-Контен? В Париж? - прокричала она, спеша подойти поближе, пока экипаж не успел тронуться.

- В Париж, - рыкнул в ответ кучер, готовясь хлестнуть лошадей. Но тут г-н де Бомарше отворил дверцу и вышел на дорогу. Кучер опустил хлыст и развалился на козлах, давая понять, что ему нет никакого дела до этой крестьянки и ее просьб. Месье Констан тоже вышел и тут только заметил крохотного ребенка, примотанного грязной тряпкой к тощей груди женщины.

- Как тебя зовут? - спросил Бомарше.

- Жоржетта, - ответила она.

- Чего ты хочешь, Жоржетта?

- Муж ушел в Париж, - она стала загибать пальцы правой руки, считая про себя, - восемь месяцев назад. Он пошел к Неподкупному, чтобы рассказать, как нам худо. И его до сих пор нет.

Бомарше и месье Констан переглянулись: Робеспьер уже давно лишился головы, а здесь, в окрестностях Сен-Контена, об этом ничего не знали.

- Он ушел, и нет его, - продолжала Жоржетта. На ее лице не мелькнуло ни надежды, ни любопытства, оно выражало лишь застаревшую усталость. - Будете в Париже, скажите, что мы его ждем назад.

- Как зовут твоего мужа?

- Мишель Гро-Калло. Так вы его сыщете? Скажите, что корова наша сдохла, а лошадь забрали на войну.

- Я его найду, я тебе обещаю, - твердо сказал Бомарше, и месье Констан уловил в его тоне торжественные нотки. - Он знает, твой Мишель, что у него есть сын?

- Это дочка, - сказала Жоржетта, и улыбка чуть раздвинула ее потрескавшиеся, серые от пыли губы. - Он ее не видел.

- Возьми, - Бомарше протянул ей луидор, и она быстро сунула его за щеку. - Позаботься о себе и о дочке, а мужа твоего я найду, чего бы это ни стоило!

Жоржета поклонилась и почтительно коснулась манжета своего благодетеля, оставив на нем две грязных полосы. Проводив ее взглядом, Бомарше повернулся к своему товарищу и выругался.

- Я его найду, чтоб мне провалиться! - добавил он.


* * *

Карета тронулась. Месье Констан думал, что, пожалуй, его спутник взял на себя невыполнимое обязательство. Где в огромном Париже сыщешь какого-то Гро-Калло? Если этот Гро-Калло вообще дошел до Парижа, а не застрял где-нибудь в Сент-Контене или не умер по дороге. А если Гро-Калло все-таки прибыл в Париж, то не был ли он послан на гильотину, едва спросив, где найти Неподкупного?

Крак! - колесо наскочило на камень, и карета опрокинулась. Выбравшись из-под г-на де Бомарше и корзины с провизией, месье Констан вылез из кареты, а затем помог и своему другу выйти на волю. Он огляделся - крушение произошло возле деревушки, откуда к потерпевшим уже стремились женщины и дети. Они окружили перевернутую карету и на все лады выражали сожаление и стремление помочь. Мальчик постарше сказал, что в старой конюшне валяется много колес и наверняка можно подобрать подходящее. И он, конечно, возьмет на себя эти хлопоты, если граждане что-нибудь ему заплатят.

- Сразу видно, что мы в цивилизованной стране! - заметил г-н де Бомарше, извлекая из кармана монету, - Все тебе сочувствуют и все требуют денег.

Кучер, сопровождаемый мальчиком, отправился в конюшню, а путешественники решили осмотреть деревню. Поселение украшали руины монастыря. Крыша была разрушена, стены изгажены, вся мебель вынесена, цветники вытоптаны. Глядя на ряд гильотинированных святых, стоявших вдоль галереи, месье Констан заметил, что одному из них все же удалось сохранить голову.

- Кто это? - спросил он, подходя к статуе.

- А, это Святой Антоний! - радостно подсказала девчушка, увязавшаяся за ними.

- Как же ему посчастливилось?..

Тут к ним подошла мать девчушки, обеспокоенная отсутствием дочери. Она и ответила месье Констану.

- А когда наши революционеры уже к нему подобрались, кузнец, мэтр Жано, вдруг сказал: "Стойте!". Все остановились, потому что мэтра Жано у нас очень уважают. Тогда мэтр Жано оперся на свой большой молот и спросил: - Есть ли среди вас человек, который никогда ни о чем не просил Святого Антония? Все стояли и молчали, потому что такого человека не нашлось. Тогда мэтр Жано спросил: - А есть ли среди вас кто, чью просьбу святой Антоний выполнил? - Я просил, чтоб моя малышка выздоровела, - неуверенно начал дядюшка Барро. - Ну да, вот она стоит рядом с тобой, твоя Лизетта, дылда этакая! - заметил мэтр Жано. Тут все стали рассказывать, чем помог им Святой Антоний, но мэтр Жано опять их прервал: - А есть ли кто, чью просьбу Святой Антоний не уважил? - Мою! - воскликнула тетка Марго. - Ну-ка расскажи, - приказал кузнец. - А и расскажу! - тетка Марго уперла руки в толстые бока, - Вот, еще до свободы, осталась я должна хозяину за козу двенадцать су. Пришел срок платить. Десять у меня было, а двух недоставало. И взять неоткуда. Ну, поплелась я к хозяину, а по пути все молила Святого Антония, чтоб он позволил мне найти на дороге эти проклятущие два су! Ну и дудки! - Дальше! - потребовал мэтр Жано. - А что дальше? На пороге еще просила, даже в щель между плитами заглянула - все надеялась. Ан нет, видно, счел меня недостойной! - Ну а дальше-то? Чем дело кончилось? - А ничем, - невозмутимо отвечала тетка Марго, - Простил мне хозяин эти два су, вот и все. Тут все засмеялись и разошлись.

- Очень поучительно, - кивнул Бомарше, вынимая из кармана очередную монетку и вручая ее девочке. Месье Констан прибавил монетку и от себя. Потом внимательно посмотрел на Святого Антония, на его лилию, на маленького Иисуса, и улыбнулся.


* * *


В полутора лье от Парижа уцелели вязы - прекрасные проезжие аллеи. Солнечные лучи едва проходили сквозь их густые кроны, бросая пятна света на белый песок дороги. Стояла тишина, только птицы пели где-то высоко, и все было так мирно между стенами старых бугристых стволов. Вдалеке показались Сент-Антуанские ворота.

- Погоняй! Погоняй! - воскликнул Бомарше, - Три дня в Париже и я готов умереть!


Глава четвертая.

Возвращение домой. Oh, matrimonia! Зачарованный сад.


В сад они проникли не через главные ворота, а через неприметную дверь, слившуюся с каменной стеной. Бомарше долго скрежетал ключом в заржавленной замочной скважине, прежде чем калитка отворилась наполовину и позволила путникам протиснуться. И вдруг шум Сент-Антуанского предместья остался где-то там, пропал, и перед месье Констаном открылся зачарованный сад. Огромный, разросшийся, запущенный, недвижный, словно сад Спящей Красавицы. Ветер не шевелил длинные ветви деревьев, летняя пыль густо покрыла листья, высокая трава, смявшись под ногами, выпрямлялась вновь. Но этот сад не спал: в густых кронах чирикали, щебетали, заливались, выкидывали коленца птицы, тяжелое жужжание шмелей слышалось у самого уха, мотыльки вспархивали и растворялись в листве.

Месье Констан хотел было выразить восхищение, но взглянув на хозяина сада, понял, что говорить ничего не следует. На лице Бомарше попеременно отражались радость, предвкушение, тревога, нетерпение, боязнь, сомнение, решимость. Он даже не глядел по сторонам. Месье Констан подумал, что при первом удобном случае совершит экскурсию и подробно изучит каждый закоулок этих обширных владений. Теперь было не до того - обогнув большой заросший пруд, они оказались перед фасадом дворца, полукруг здания которого смыкался с полукругом колоннады, образующей вход.

Они вошли в огромный, гулкий, отделанный мрамором вестибюль. Здесь стояла статуя Вольтера, копия работы Гудона. Едкий взгляд философа встретил прибывших. И едва эхо повторило звук их шагов, едва их чемоданы шлепнулись на узорчатый пол, как к ужасу месье Констана, Бомарше загорланил:


Все тот же он - его дела неплохи,

Доволен он житьем-бытьем,

Пасхальным днем

Или постом,-

Все нипочем веселому пройдохе!

Пусть будет солнце или мгла,

От вас - хула иль похвала,

Все тот же он - его дела неплохи!


Раздались быстрые шаги по лестнице. На площадку спустилась и на секунду замерла красивая женщина. Еще секунда - и она оказалась рядом с Бомарше. Она не назвала его по имени, даже не вскрикнула, только подошла и обняла, прижавшись всем телом. Ни звука не донеслось, но по тому, как вздрагивали их плечи, месье Констан догадался, что они плачут. Месье Констан отвел глаза.

По ступеням сбежала девушка, одетая в легкое белое платье, похожая на нимфу или на дриаду. - Папа, - воскликнула она и бросилась в объятия отца. За ней появился и встал, не смея приблизиться, молодой человек в военном мундире. Слезы, смех, поцелуи. "Картина, достойная кисти Греза", - подумал месье Констан не без зависти. И снова шаги.

- Жюли! - Бомарше, увлекая за собой жену и дочь, бросился к сестре. - Черт подери! Господи! Дорогие мои! Боже ты мой, я больше не могу! Любимые!

Тут уж пошли рыдания в голос и поцелуи без счета, вопросы без ответов... да и нужны ли были ответы?

- Подождите, подождите, - Бомарше высвободился из объятий женщин. - Дайте-ка, я вам представлю своего друга. Это месье Эрве Констан, он делил со мной тяготы изгнания. Достойнейший человек, а впрочем, других и не бывало в нашем доме. Он остановится у нас. Господи! "У нас" - что может быть сладостнее этих слов! У нас, в нашем доме, с нами!

Три женщины оборотились к месье Констану. В их глазах была благодарность и часть той любви, которую питали они к своему мужу, отцу и брату. Месье Констан смущенно поклонился.

- А это кто? - спросил Бомарше, наконец заметив молодого военного. Тот щелкнул каблуками и сделал шаг вперед.

- Это мой жених, папа, - Эжени подошла к офицеру и положила руку ему на плечо. - Луи-Андре Туссен Деларю, может, ты его помнишь? Он был адъютантом Лафайета, он плыл на твоем корабле в Америку, он сражался...

- Жених? Быть женихом дочери эмигранта в наши дни - гражданский подвиг! - Бомарше с горячностью обнял молодого человека. - Я, правда, уже подыскал тебе жениха в Гамбурге, - обернулся он к Эжени, - Но Бог с ним, главное, чтобы ты была счастлива. Что ж, через неделю сыграем свадьбу, а?

- Сначала нашу, - улыбнулась Мария-Тереза.

- Ну да, сперва под венец мать и отец. Завтра же отправимся в мэрию... или где это теперь все происходит? Жениться на своей жене - прямо верх добродетели!

- Обычное дело. Надеюсь, верха тебе никогда не достичь.

- Боишься, я скачусь вниз? Да о чем мы?! Нет, сегодня никакой морали - только радость! И вообще, найдется ли здесь чарка вина для усталых путников?

- И не одна! Пойдемте, месье Констан, - Мария-Тереза взяла под руку дядюшку Эрве, Жюли обняла Бомарше, Эжени - Андре, и так, парами, они поднялись в столовую, роскошней которой дядюшка Эрве не видал даже в доме своего друга и покровителя Сен-Пьера.


* * *


Следующие три дня месье Констан был предоставлен самому себе. Не то, чтобы им не занимались, напротив, каждый старался угодить, делая его пребывание в доме самым наиприятнейшим. Особенно ухаживала за ним мадам де Бомарше, и месье Констану порой даже становилось неловко, что он отнимает у нее время, которое должно было принадлежать исключительно супругу. "Моя хозяйка", так по-простонародному звал ее муж. В этом дворце, среди мрамора, позолоты, картин, скульптур, изящной мебели и дорогих безделушек были в ходу острые словечки улицы Сен-Дени и царили вполне буржуазные нравы.

Бомарше с утра до ночи сочинял письма, строил планы, встречался с нужными людьми, подсчитывал, подписывал, затевал авантюры и взыскивал долги. Свадьба Эжени и Андре была назначена на 11 июля, и следовало поторопиться с приготовлениями. Все были заняты, а месье Констан свободен как никогда - он гулял в саду.

Владение занимало, наверно, около гектара земли, но границы его были скрыты искусством архитектора и садовника, так что сад казался бесконечным. Аллеи продолжались рощицами, рощицы - террасами, а обогнув кущу деревьев, месье Констан наткнулся на храм, окруженный дорической колоннадой. Это было святилище Бахуса, что удостоверялось надписью на фронтоне: "Я воздвиг храм Бахусу и друзьям, любителям попировать". Приглашение к трапезе было сделано на кухонной латыни, и месье Констан ухмыльнулся, прочитав ее. В траве валялись, верно, уже не один год, пробки от бутылок, и по их количеству можно было судить о частоте возлияний в честь бога попоек. Месье Констан покатал одну носком башмака, другую метким ударом забросил в кусты. Китайский мостик был перекинут через узкую речку от храма ко входу в туннель, где в более спокойные времена были устроены ледник и маленький склад провианта. Неподалеку небольшое озерцо спряталось в тени ив, а на его берегу стояла полусгнившая лодка. Беседка, часовня, солнечные часы; обнаружился даже водопад, низвергающийся со скалы, а в зеленом гроте месье Констан просидел не меньше часа, предаваясь то фантазиям, то размышлениям.

- Вот бы рядом оказалась мадам де Ларивьер! А заодно и бутылочка славного бордо, а не какого-то там рейнского, которое даже и не почувствуешь, настолько оно легкое. Можно было бы весь день не вылезать из грота... И Дезире бы здесь понравилось, а уж ее свинкам - и подавно. И Роже... Он мог бы запечатлеть свою прекрасную Фредерику на фоне водопада или храма. Забавная штука жизнь: еще две недели назад я не чаял расстаться с юным Оффенштиммером, а сегодня сижу в саду господина де Бомарше и считаю пробки от бутылок, опорожненных до революции. Да, господина де Бомарше, который, между прочим, те же две недели назад грыз черствую корку на гамбургском чердаке, а теперь живет в собственном роскошном дворце. Эх, что еще нас ожидает, грешных?!

Не найдя ответа на свой вопрос, месье Констан поднялся, отряхнул штаны и продолжил прогулку. В этом доморощенном Пантеоне боги соседствовали с писателями, судьями и финансистами - статуи, бюсты, цоколи, снабженные надписями, памятные колонны - владелец парка собрал здесь и помянул всех, кто, на его взгляд, был того достоин. "Да это не прогулка, а целое приключение!", - подумал месье Констан. "Наверняка под землей прорыты потайные ходы, а может, тут есть и пещера со сталактитами и сталагмитами, освещенная огнем факелов..." Сворачивая с дорожки на тропинку, с тропинки - на аллею, месье Констан дошел до укромного уголка, где под железной решеткой в форме свода лежал обвитый зеленью простой камень, наполовину врытый в землю. Раздвинув ветки, месье Констан наклонился над камнем и прочел выбитые на нем стихи:

"Прощай, былое, - сновиденье,

Что утром тает, как туман!

Прощайте, страсть и наслажденье,

Любви губительный дурман!

Куда ведет слепец могучий

Наш мир - мне это все равно;

Удача, Провиденье, Случай -

Я в них изверился давно.

Устал вершить я беспрестанно

Свой бег бесплодный наугад,

Смирен, и чужд самообмана,

И, как Мартин, покою рад,

Здесь, как Кандид в конце романа,

Я свой возделываю сад".

Месье Констан не знал, кто такой Мартин, и не был уверен, что автору этого печального послания удастся вкусить покой даже сейчас, вернувшись на родину. И в расставании с "любви губительным дурманом" месье Констан усомнился.


* * *


Дом также стоил продолжительной экскурсии. Кухни в цокольном этаже, огромные сводчатые подвалы, центральное отопление посредством горячего воздуха и "удобства на английский манер" - это все была механика, скрытая в роскошно украшенном корпусе. Центральный большой зал, куда свет проникал через прозрачный купол высотой в тридцать футов, и где стены были увешаны полотнами Робера и Верне, был сердцем дома. От него по кругу располагались просторные покои с лепными потолками и наборным паркетом. Спиральные лестницы с перилами из красного дерева, опирающимися на медные стойки, соединяли этажи. Прекрасная библиотека, мебель, о цене которой было даже страшно гадать - каждая вещь в этом доме свидетельствовала о вкусе и пристрастиях хозяина.

Месье Констан вроде бы хорошо изучил все закоулки дворца, но биллиардная, куда вечером Бомарше пригласил всех своих домочадцев, стала для него сюрпризом. Трибуны для зрителей и каминные доски из настоящего каррарского (месье Констан был готов в этом поклясться!) мрамора поражали воображение.

- Что ж, молодой человек, - обратился Бомарше к Туссену Деларю, - Вы твердо решили жениться на Эжени, хотя прекрасно знаете, что у нее ничего нет за душой... Мы с ее матерью, да и она вместе с нами, просто обязаны вознаградить такое бескорыстное чувство... Вы получите этот прекрасный подарок!

Эжени и Андре обнялись. - Да будет вам! - рассмеялся Бомарше, - Оставьте часть поцелуев на будущее, а то чем вы займетесь у алтаря? Вот еще что: хоть я и числюсь в должниках, мне тоже должны немало. Старый свет - миллион франков, а Новый - все три. И я из кожи вон вылезу, лишь бы эти должники не остались недобросовестными. У нас есть три доходных дома, которые Директория обязана вернуть, хотя бы из уважения к праву собственности. Еще у нас есть руки и головы, словом, все не так плохо.

- Пьер, не забудь о списке гостей, - прервала мужа Мария-Тереза.

- Да ты его уже составила, - возразил тот.

- Все-таки тебе не мешало бы глянуть... Месье Констан, вы же поживете у нас, не уедете в свой Лион так быстро? - ласково спросила она гостя.

Но Бомарше не дал дядюшке Эрве и рта раскрыть.

- Ну нет! Никаких разъездов и отъездов до свадьбы! И после не торопитесь: вы еще Парижа не видели, да и я тоже толком не видел. У меня-то хоть есть оправдание - дел по горло, а вы что ж носа не высунули за стену сада?

- Боюсь, - сказал месье Констан, удивляясь собственной откровенности.

- Стоит ли? -Бомарше посерьезнел, - Мы живы, Париж стоит, Сена течет... Давайте-ка завтра отправимся на прогулку, вы в одну сторону, я - в другую, а после обменяемся впечатлениями. Согласны?

Конечно, месье Констан был согласен, ему даже показалось, что страх ушел. "Действительно, стоит ли бояться?", - подумал он, и спустя минуту уже принял деятельное участие в обсуждении предстоящей свадьбы.


Глава пятая.

Тень гильотины. Столик с секретом. Экспонат музея естественной истории.

Стараясь держаться в стороне от центральных улиц, месье Констан ранним утром отправился в Сен-Дени, это средоточие национального величия, пред которым он неизменно испытывал трепет. Несмотря на морось, часть пути он проделал пешком и только на окраине осмелился нанять экипаж. Он добрался до цели, но ощутил лишь боль и одиночество. Собор, как и другие церкви, стоял без крыши и без крестов, его позеленевшие нефы заливал дождь, могил в нем не осталось.

Поскальзываясь на грязных ступенях, месье Констан вышел и сел в дожидавшийся его экипаж. Скучающий возница поднял воротник намокшей рубашки и дернул поводья. Мерный стук лошадиных копыт не успокаивал, наоборот, раздражал и наконец стал невыносим. Месье Констан дал знак остановиться, вышел, заплатил сполна и побрел без цели, плутая по улицам, нигде не задерживаясь, ни во что не вглядываясь. Дождь прекратился, но солнце не появилось, серая грязь неба отражалась в мокрой мостовой.

Ноги сами вынесли его на площадь Людовика ХV. Обнаружив, где находится, месье Констан ужаснулся, он словно вернулся в тот день... Нет, об этом невозможно думать, нельзя вспоминать. Крик распаленной толпы ударил в уши. Свист падающего лезвия заставил зажмуриться. Он пошатнулся, чуть было не упал и только поэтому снова открыл глаза. Толпы не было. Редкие прохожие ускоряли шаг, пересекая площадь. Месье Констан двинулся, держась поближе к домам, и все боялся наступить в лужу крови, хотя кровь давно уже высохла.


Небо темнело. Он свернул на Елисейские Поля. На улице царило судорожное веселье, кабачки были открыты; в одном под удары барабана и визг флейты плясали мужчины и женщины. Все показалось чужим. Зачем он тут? Что он здесь делает? "Надо было остаться в Гамбурге", - подумал месье Констан и тут же понял, что не надо было там оставаться. Была еще надежда на Лион, родной город, способный, быть может, вернуть его самому себе. Месье Констан повернулся и, прикидывая кратчайшую дорогу назад, к воротам зачарованного сада, срезал путь по какому-то замусоренному проулку.

- Эрве! Дру-ужище! - услышал он дребезжащий голос и увидел, как жилистые пальцы, похожие на куриную лапу, ухватили полу его летнего сюртука. Он вздрогнул и резко повернулся - перед месье Констаном оказался гражданин Гийом Ури, а точнее, то, что от него осталось. Желтый, сморщенный, высохший, с потухшими, подернутыми пленкой глазами и кривой ухмылкой, открывавшей поломанные зубы, он сидел, прислонясь к стене. Призрак, исчадие ада!

- И ты в Париже, друг! Я не в обиде на тебя за то шампанское. Эх, шампанское!.. Куда ты? Остановись, поговорим...

Но месье Констан, отцепив себя от гражданина Ури, припустил сквозь проулок как ошпаренный. Добежав до угла, он остановился - сердце стучало, ноги вдруг сделались ватными. Месье Констан не двигался и, как ему казалось, даже не дышал. Проходившая по улице женщина с тревогой взглянула на него, чуть замедлила шаг, но не решилась предложить помощь. Месье Констан, который не любил, чтобы о нем беспокоились, поклонился ей и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Месье Констан одернул сюртук, поправил манжеты и пару раз глубоко вдохнул воздух. Потом он рассмеялся. Он смеялся до слез, долго, с наслаждением. Он оглянулся по сторонам. Мимо шли люди. На одном из домов, при входе в каморку консьержа, он прочитал надпись: "Здесь гордятся званием гражданина и зовут друг друга на "ты". Закрой, пожалуйста, за собой дверь".

Он увидел улыбки на лицах, прислушался к разговорам. Легкий, быстрый обмен мнениями, фривольные шутки, веселое кокетство, одним словом, жизнь - и месье Констан подумал, что не сможет жить нигде, кроме Парижа.


* * *


Вечером, как и было договорено, он пришел в кабинет Бомарше. Хозяин, сдвинув ворох бумаг на край стола и отложив перо, встал, чтобы приветствовать гостя.

- Вот, досаждаю министрам просьбами, - сказал Бомарше, кивнув на бумаги. - Они так тянут, словно дожидаются моей смерти, чтобы не платить долги. Я только и слышу - подождите, повремените, и ничего не получаю. Все это попахивает старым режимом: какая-то пытка раба, а вовсе не жизнь, достойная французского гражданина!

- Не понимаю, как у вас хватает энергии...

- Да я бы навел порядок во всем мире, отдав этому силы, потраченные на письма! Нет, я поставлю койку на чердаке особняка министра финансов - пусть ему каждое утро докладывают: "Он еще здесь". Может, тогда я наконец что-то получу.

- Но все это... - месье Констан обвел взглядом роскошную обстановку кабинета.

- Все это годится только на дрова! - воскликнул Бомарше. - Вот через пару лет, когда Франция придет в себя, это будет пользоваться спросом, а пока... - он махнул рукой. - Сейчас главное - победить нищету. Народ ведь не разбогател, совершив революцию. Равенство провозглашено, а что дальше? Если бы у людей не было никаких потребностей, это сразу сделало бы всех равными. Нищета подчиняет одного человека другому.

- Да, настоящее зло - в зависимости.

- Вот! Что за беда для человека среднего достатка, что есть люди богаче его? Тяжко быть ими порабощенным. А достижения цивилизации только узаконивают нищету. Посмотрите на Англию - промышленность развивается там бурно, а нищих становится все больше. Если б наша революция позволила Франции этого избежать - какое было бы благо для всех! Но вместо того, чтобы думать о будущем и вводить разумные законы, мы начали рубить головы. Нет, я уверен, что революции во всем ее величии достаточно четверика чернил! Она не нуждается в кровопролитии.

- Кто ж тогда нуждается? - жадно спросил месье Констан.

- Остолопы, - разочаровал его Бомарше краткостью ответа. - Ведь натравить на аристократов толпу легче, чем ее накормить, - явно расстроенный, Бомарше опустился в кресло. - Директории теперь придется несладко - столько всего надо сделать. Но, - он весело подмигнул месье Констану, - я уже нашел единомышленников среди всех этих директоров и старейшин.

- О! - месье Констан тоже было сел, но тут Бомарше вскочил и, не дав ему устроиться, поманил пальцем. - Хотите, я вам кое-что покажу?

Месье Констан обошел вокруг стола.

- Ну, чтобы вы не подумали, будто я переписываюсь только с министром финансов. Вот речь для одного из старейшин, Бодена дез Арденна, - Бомарше потряс пачкой бумаги. - А это проект договора с Испанией, - указал он на сафьяновую папку. - Директор Ревбель просил меня приложить к нему руку. Директория выказывает доверие к моим ничтожным познаниям, а я пытаюсь соответствовать. И абсолютно gratis, между прочим.

Месье Констан присвистнул, - Да вы фокусник! В каждом рукаве полно сюрпризов!

- А то! Хотите еще один?

Разумеется, месье Констан хотел. Для того чтобы увидеть "сюрприз", достаточно было сделать несколько шагов в сторону окна. Здесь стоял скромный одноногий столик. На его темной поверхности даже не было инкрустации, только золотистая полоска по окружности - месье Констан нашел это творение краснодеревщика ничем не примечательным. Пожалуй, столик даже был чужд прочей, довольно претенциозной, мебели.

- И что? - нетерпеливо спросил месье Констан, надеясь, что в центре круга вдруг появится белый кролик.

- Смотрите, - Бомарше отодвинул столешницу, под ней оказалась еще одна. Да уж! Здесь мастер поработал искусно, возможно, даже увлеченно. Изображена была молодая женщина в легком домашнем платье, томно полулежащая на подушках в глубоком кресле. Ее крохотные ножки опирались на пуфик, а левая рука... Не оставалось никаких сомнений, что именно манипуляции, производимые левой рукой, заставляли красотку блаженно улыбаться.

- Ну как?

- Э, изящная работа, - вяло отозвался месье Констан, разочарованно глядя на эротическую картинку.


Тут они услышали, как дверь кабинета за их спинами отворилась. Бомарше, словно школьник, пойманный в момент разглядывания анатомического атласа, быстро вернул маскировку на место. В кабинет вошла Мария-Тереза, неся в руках поднос с дымящимся кофейником и чашками.

- Не помешала? - спросила она, не глядя на столик, от которого мужчины чуть ли не отпрыгнули. Бомарше сразу успокоился, и месье Констан сделал вывод, что тот скорее опасался вторжения дочери, чем жены. А для нее, видимо, тайны двойного дна уже давно не существовало.

- Андре удалось раздобыть хороший кофе, уж не знаю где, - объяснила Мария-Тереза, расставляя чашки. - Вы успели обменяться впечатлениями от прогулки?

- Нет, болтали о том, о сем. Ты как раз вовремя, - ответил Бомарше, принимая из рук жены салфетку. - Что касается меня, то я сегодня посетил Музей естественной истории. И представьте, кого обнаружил в самом большом зале!

- Неужто Гро-Калло?! - воскликнул месье Констан, не успев донести до рта чашку.

- Увы! Поиски Гро-Калло пока идут через пень-колоду, вот после свадьбы я займусь этим всерьез. Нет, я нашел там останки маршала Тюренна.

- Что ж, войны - тоже естественная история, - улыбнулась Мария-Тереза.

- Пожалуй. Но согласись, что герою Франции все же не место среди "животных со всего света". Я разыскал хранителя музея, гражданина Ленуара, и попытался объяснить, что не стоит пополнять коллекцию подобным образом.

- Убедил?

- Нет. Он мне рассказывал, с каким хитроумием, с какими предосторожностями, с какой опасностью для собственной жизни мудрецы и ученые спасали от каннибалов, спущенных с цепи революцией, останки великого человека! И вот они нашли для него приют, пусть и странный, но надежный. По крайней мере, теперь тело маршала среди самых редкостных творений природы.

- И что было дальше? - Мария-Тереза, пряча смешок, пригубила кофе.

- Он только укрепил мою решимость. Завтра же напишу открытое письмо министру внутренних дел Нефшато, благо мы с ним друзья.

- Думаешь, парижане тебя поддержат? У них есть дела и поважнее. Помяни мое слово, все кончится скандалом.

- Но я же не могу это так оставить!

- Конечно, - согласилась жена. - Однако и у тебя есть дела поважнее. Потерянный миллион не нашелся?

Месье Констан удивленно взглянул на Марию-Терезу. Она ответила на незаданный вопрос: - Потерянный миллион, да. Так мы называем долг американцев со времен войны за независимость.

- Они тоже остались мне должны, а сейчас эти деньги пришлись бы кстати, - пояснил Бомарше. - Я подбираю крохи. Вся надежда на посредничество Талейрана - он установил в Америке связи с приличными людьми. С честными людьми, я надеюсь. Некоторым я писал еще из Гамбурга. С тем же успехом, что и нашим министрам, однако. Дурацкое положение!

- Не кипятись, ты делаешь все что можешь.

- Но я не хочу оставить дочь нищей, да и тебя, свою вдову...

- Пока еще жену, - рассмеялась Мария-Тереза. - А вы как погуляли? - обратилась она к месье Констану.

- Хм... Я тоже нашел останки.

- Бог мой! Да чьи же?

- Нашего приятеля Гийома Ури, - месье Констан глянул на Бомарше.

- Это один негодяй, который в Гамбурге попортил нам немало крови, - объяснил тот и вдруг подмигнул месье Констану. - Однако, дружище, ему я обязан знакомством с вами. Так что с ним случилось?

- Сидит на какой-то улице возле Елисейских полей, подаяние просит.

- Это ему повезло! Я думал, товарищи обойдутся с ним более сурово. Но радостно видеть, что их сердца смягчились.

- Ему-то повезло, а нам?

- Полагаете, он еще не успокоился? - удивился Бомарше. - Что ж, поживем - увидим. На всякий случай стоит на него посмотреть.


Глава шестая.

Письмо из Парижа. Родной дом. Рыжая собачка и рыжий оборванец.

"Моя дорогая мадам де Ларивьер...", - прочла мадам де Ларивьер первые строки и улыбнулась. Все-таки ее жених в некоторых вопросах был страшно старомоден. Но, во всяком случае, как следовало из письма, месье Констан благополучно добрался до Парижа, поселился в доме г-на де Бомарше и имел удовольствие присутствовать на свадьбе его дочери. Невеста была очаровательна, жених - выше всяких похвал. Описание свадьбы занимало добрых четыре страницы, да оно того и стоило: множество приглашенных, среди которых были весьма известные люди, обильный стол и даже фейерверк. Месье Констан особенно восхищался тем, как мадам де Бомарше ухаживала за гостями: каждый пребывал в уверенности, что она потчует исключительно его. "Умная женщина", - подумала мадам де Ларивьер.

"Звучала музыка: небольшой оркестр сыграл произведения Рамо, Глюка и самого хозяина дома. Я понял, моя дорогая, как я соскучился по музыке. Когда я наслаждался ею последний раз? Кажется, в Гамбурге ее не было вовсе. Однако, какое волшебство! Бывает, что присутствуя в салоне среди истинных ценителей, ты ждешь чуда, и ничего не происходит - звуки льются, но сердце остается пустым. А здесь, в свадебной суете, хлопотах, спешке, ты вдруг натыкаешься на смычок, и он пронзает тебе душу".

Теперь месье Констан собирался отправиться в Лион. "Г-н де Бомарше все разведал и все устроил. По прибытии в Лион я встречусь с его посредником, который поможет мне продать дом. Если ему верить, он уже нашел покупателя. Г-н де Бомарше был так заботлив, что даже спросил, имеются ли у меня ключи. Вместо ответа я показал ему внушительную связку, которая проделала со мной долгое путешествие из Парижа в Гамбург и обратно. Г-н де Бомарше сказал, что на банковский счет и акции моего отца можно наплевать, то есть, забыть о них, а вот дом точно остался за мной. Так что я намерен его продать и тут же купить небольшой домик на окраине Парижа, который г-н де Бомарше любезно присмотрел для нас и даже внес залог. Он уверяет, что деньги, вырученные за дом в Лионе, следует немедленно вложить, поскольку "эти бумажки", как он выразился, обесцениваются с каждым днем. Ей-Богу, если бы не г-н де Бомарше, я бы всюду оплошал. Вы даже не представляете, сколько дел этот человек умудряется переделать за день! Еще недавно он был без гроша, а сегодня уже располагает некоторыми средствами - он не пренебрегает ни одним из своих талантов. Жаль, что в Гамбурге вам не удалось узнать его ближе, но я уверен, что в Париже, куда вы непременно приедете, мы будем видеться очень часто. Возможно, моя дорогая, я гляжу в наше будущее сквозь розовые очки, но ничего не могу с собой поделать - жизнь представляется мне прекрасной!

Я напишу вам снова, как только закончу свои дела в Лионе, и как только мне представится случай еще раз отослать вам письмо с оказией.

Неизменно преданный вам и нашей милой Дезире,

Эрве Констан"


Мадам де Ларивьер сложила письмо. Бедный счастливый месье Констан! Любит ли она его? Готова ли она последовать за ним в Париж, откуда так недавно бежала? Когда он избавил ее и Дезире от голодной смерти, когда она видела его каждый день, мадам де Ларивьер в этом не сомневалась. Но сейчас... Не обманывает ли она себя, цепляясь за месье Констана, как за спасательный канат? Не обманывает ли она его, такого щедрого, доверчивого, любящего? Что, кроме горестных обстоятельств, способствовало их сближению? Она вдруг вспомнила, как спросила Дезире, что та думает о месье Констане, и девочка, немного поразмыслив, ответила: "Он хороший".

Хороший! Этим было все сказано. Все ли?


* * *


Месье Констан прибыл в Лион только ночью, поскольку в Маконе не смог достать лошадей, и ему пришлось отправиться на лодке по Соне. В полной темноте он нашел свой дом и подверг критике утверждение, которое слышал, будто люди каждый раз вспоминают путь, а не отыскивают его инстинктивно. Будучи мальчишкой, он часто пробирался в потемках от реки домой и влезал в окно флигеля, стараясь, чтобы его не заметили. Впрочем, его всегда замечали, а порванные штаны и синяки во всей красе являли миру его прегрешения - вечернюю рыбалку и лазанье по заросшему кустами берегу. За исследованием улик шли строгая проповедь, лишение десерта и чтение скорбных тайн розария на коленях в углу. Сегодня месье Констан чувствовал себя тем самым мальчишкой; подходя к воротам, он даже испугался, что вот сейчас его окликнут. Конечно, никто его не окликнул.

Он открыл ворота и не стал их за собой запирать. Прошел к двери, открыл и ее. Месье Констан захватил с собой полдюжины свечей, и на пороге зажег одну, но едва прошел вглубь коридора, как свеча погасла. Он бросился к окну - серому прямоугольнику в кромешной тьме - и попытался его отворить. Шпингалет все не поддавался, затхлость давила горло, месье Констан в отчаянии был готов разбить стекло, как вдруг проклятая железка дрогнула и пошла вверх. Жадно хватая ртом воздух, месье Констан высунулся на улицу. Там было тихо: ни голосов, ни дребезжания экипажа он не услышал, редко в каком окне можно было заметить свет. Месье Констан взглянул на небо - крупные августовские звезды смотрели на него.

Другие окна не упорствовали, открывались сразу. Проходя по дому, месье Констан наполнял его ночной прохладой; ветер выбивал пыль из портьер, вдыхал жизнь в нежилые комнаты. Зачехленная, будто чужая, мебель ловила лунный свет, портреты забытых родственников смягчали свою надменность, выцветший шелк на стенах приобретал серебристый оттенок. Столовая и гостиная показались месье Констану пустыми, но, когда он вошел в спальню и увидел огромное темное распятие над дубовой кроватью, у него перехватило дыхание. Как давно эта комната была для него запретной! Он почти и не знал ее, не знал, что возле матушкиной подушки лежит белоснежный, отороченный кружевом платок. А возле отцовской - медальон с изображением матушки, еще молодой, изящной, улыбающейся девицы. Он вдруг задумался, почему, вопреки обыкновению, парадный портрет отца висит не в зале, а в гардеробной? Он помнил, как слуги вносили этот портрет, завешанный белой холстиной, в дом, как несли его по лестнице, как тряпка, зацепившись за перила, сползла и открыла строгое лицо, колючий взгляд и поджатые губы. Неужели это был портрет фабриканта, а не отца, не мужа, не человека?

Месье Констан опустился на колени перед распятием, перед кроватью, перед своим детством. Он не знал, что говорить, а только повторял: "Господи, Господи, Господи!". Потом он заполз под шелковое покрывало и заснул.


* * *


На теплых камнях ступеней церкви Сен-Сюльпис лежала рыжая остроносая собачка. До революции она была пушистой и носила голубой бант, но теперь шерсть свалялась, в ней застряли колючки, а определить цвет банта было уже невозможно. Неподалеку спал худой рыжий оборванец. Он иногда стонал во сне, и тогда собачка поворачивала к нему правое ухо.

Оборванец вдруг почувствовал, как что-то твердое ткнулось ему под ребра. Просыпаться он не хотел, и перевернулся на другой бок, но тут же ощутил толчок в спину, на этот раз более сильный и требовательный. Оборванец еще раз перевернулся и приоткрыл глаза. В зрачки ударил полуденный свет, но не успел он зажмуриться, как голова наклонившегося над ним пожилого гражданина закрыла солнце. Лицо гражданина было оборванцу незнакомо, а потому он не собирался вставать и приветствовать грубияна.

- Теперь свобода, дайте поспать честному человеку!

- Значит, ты честный человек? - сурово спросил гражданин, убирая в карман слуховой рожок, которым воспользовался. - А я вот так не думаю. Ну, вставай, Жако, потолкуем.

Жако хотел было заявить протест, но передумал и сел. Пожилой гражданин стоял перед ним, уперев правую ногу в груду камней и выставив перед собой массивную палку. Жако расценил шансы на побег как мизерные и потер шею.

- Вы мне не представлены, - заявил он.

- Эких ты слов набрался: не представлены! Но, как ты справедливо заметил, теперь свобода, и все французы - братья. Так что обойдемся без церемоний, брат. Меня зовут Бомарше, а ты, значит, Жако.

Оборванец подрастерял наглость: как удалось этому Бомарше, за домом которого он наблюдал последнюю неделю, выследить его самого? Он оглянулся, нет ли поблизости еще незнакомцев, но никого, кроме собачки, не заметил.

- Я выполнял задание Комитета общественного спасения, - севшим голосом сообщил он.

Если Бомарше и был удивлен, то никак этого не выразил. - Брось! Тоже мне, дипломатический курьер! Дрыхнешь тут на солнышке...

- Да я ж ночью... - Жако постеснялся сказать, что четыре последних ночи провел на дереве в саду своего собеседника, - ...а днем сплю.

- Должен разочаровать тебя, Жако, Комитет распустили уже давно. Тебя обманывают, гражданин.

- Да ладно заливать! Если Комитет мне платит, значит, он существует.

- Платит тебе не Комитет, а пьяница Гийом Ури.

- А, так вы тоже с ним знакомы, - облегченно вздохнул Жако. - Это он меня к делу пристроил.

- К делу, значит? Ну да, я тебя с ним видел.

- Это важное дело, особенное, - Жако не почувствовал сарказма.

Рыжая собачка вдруг принялась яростно чесаться.

- Что, блохи заели, приятель? - посочувствовал Бомарше.

- Кусают, сволочи, - ответил ему оборванец и тоже почесался.

- Собака твоя?

- Эта? - кивнул Жако в сторону собачки.

- Ты здесь другую видишь, брат?

- Нет, - покрутил головой Жако. - А эта не моя.

- Ладно, сейчас пойдем ко мне, там помоешься и поешь. Заодно обсудим дела Комитета. ...Эй, - Бомарше свистнул собачке, - пойдем тоже, что ли?


Пока они шли до площади Бастилии, Жако не раз испытывал искушение задать стрекача, но всякий раз удерживался. Слишком много мыслей толкалось в его голове, и он не знал, за которой последовать. Внезапно Жако метнулся и, дернув за рукав прохожего с трехцветной кокардой на шляпе, спросил, - Скажи, гражданин, правда, что Комитета уже нет?

Прохожий брезгливо отряхнул рукав, а потом расхохотался и, сдвинув шляпу на затылок, постучал себе по лбу, - Спятил ты, что ли, гражданин? Уже почти год как нет!


Оказавшись в саду на улице Сент-Антуан, Жако так уверенно направился к дому, скрытому за деревьями, что Бомарше схватил его за плечо.

- Сдается, ты тут не в первый раз!

Рыжая собачка испуганно отскочила в кусты. Жако побледнел и почувствовал себя дураком. Он рванулся было, но рука Бомарше крепко сжимала его плечо, а конец тяжелой палки уперся ему в горло.

- Что вы меня хватаете?!

- Я б тебя так хватил!.. Кто тебе поручил за мной шпионить? Ури? Да отвечай, чтоб тебя!..

- Не за вами, за эмигрантом, которого вы прятали. Он поехал в Лион продавать народную собственность. Вчера уехал...

- Это я и без тебя знаю, что вчера. Кто тебя нанял следить?

- Гражданин Ури, вы же с ним знакомы. ... Да я не понимаю!..- Жако безуспешно постарался высвободить плечо.

- Ничего, я тебе скоро объясню.

- Эмигрант - враг народа. Гражданин Ури на него письмо составил, а я это письмо на почту отнес.

- Куда письмо было?

- Да в Лион же!

Бомарше отпустил плечо оборванца и перевел дух, - Знаешь, Жако, ты большой дурак. И благодари Бога ...или кого хочешь, что ты мне попался, а то таких бы дел наделал...

- Так я...

- Заткнись! Не зли меня и отправляйся мыться. ...И ты тоже, - кивнул он собаке.


Глава седьмая.

Арест и судебный процесс.


Утром месье Констан встал рано и долго бродил по комнатам, поджидая поверенного. Человек, пришедший от г-на Бомарше, вел себя деловито. Он сразу осведомился, будет ли месье Констан продавать дом с обстановкой, или он намерен вывозить мебель. Месье Констан ответил, что ему понадобится день, чтоб разобраться с бумагами и вещами. Нет, он продаст все, но некоторые милые сердцу мелочи оставит за собой.

"О портретах и безделушках речь не идет", - согласился поверенный, и месье Констан подумал о том, что матушкин маленький портрет скорее относится к "безделушкам". Очень скоро были подписаны все бумаги, поставлены все печати. Месье Констану, будто солдату, были даны сутки на разграбление жилища. Впрочем, он и не желал задерживаться здесь дольше.

Довольно быстро, едва спровадив поверенного, месье Констан положил в небольшой сундук миниатюру, несколько книг и пачку писем. Остальные письма, по большей части делового характера, он сжег во дворе, поскольку каминная труба отказывалась тянуть. Зачем-то он сунул в сундук и тряпичную куклу с фарфоровым личиком, которую помнил с малых лет. Это была кукла его матери, жившая в доме с незапамятных времен, к которой он не смел прикасаться и оттого испытывал к ней некоторую враждебность. Личико ее теперь поблекло и как будто смягчилось, кружева на аккуратно сшитом по моде прошлого века платьице пожелтели. Может быть, эта строгая барышня понравится Дезире? "Черт знает что!", - проворчал месье Констан, взвешивая на руке сундучок.


* * *


Следующее утро, последнее, как он полагал, в Лионе, выдалось очень нервным. Вместе с поверенным явился офицер в сопровождении солдат, и заявил, что месье Констан арестован.

Арестант предъявил свои бумаги, которые тут же были отобраны. Его заставили положить на стол ключи от дома, порылись в сундучке и одарили таким взглядом, что бедняге впору было сквозь землю провалиться.

- На каком основании?.. - по привычке начал было поверенный, но офицер толкнул его в кресло.

- Без оснований приказы не подписывают, - заявил он.

Поверенный растерялся, а месье Констан с сумкой и сундучком был препровожден в тюремную камеру, где, если он садился на сундучок, колени упирались в стену. Целый день он промаялся, то стоя, то сидя, разминаясь по пути в отхожее место, в котором по известным причинам тоже нельзя было задержаться. Месье Констан проклинал свой оптимизм, проклинал Лион, с сожалением вспоминал письмо, отосланное мадам де Ларивьер. Зачем он обнадежил ее? Кой черт понес его в Париж, а потом в Лион! Хорошо господину де Бомарше, он человек известный, даже лишившись приставки "де" к своему имени, он всегда на виду. А кто вспомнит о месье Констане, уроженце Лиона, жителе Парижа, пять лет проведшем в Гамбурге? "Сам виноват! - ругал себя месье Констан, - Пошел бы за Сен-Пьером на гильотину, не пришлось бы доказывать, что ты честный гражданин".

Колени болели, уснуть не получалось. Почему-то посреди ночи какой-то чиновник принес ему обвинительный документ, в котором было прописано, что гражданин Констан виновен в попытке продать народную собственность с целью извлечения прибыли и последующей передачи денег восставшей Вандее. Тут месье Констана прорвало, он яростно стал доказывать, что никогда в Вандее не был и никого там не знает. В конце концов, он потребовал доказательства своей виновности. Тогда ему предъявили письмо, составленное в самых ругательных выражениях, и подписанное гражданином Ури. Выяснилось, что месье Констана уже с неделю разыскивают, подозревая в шпионаже в пользу Англии и связях с роялистами.

- Меня повесят или отрубят голову? - мрачно спросил месье Констан.

- Это решит суд, - ответил чиновник, стараясь не смотреть ему в глаза.

- Будет суд? - удивился месье Констан.

- А то как же! - приободрился чиновник, - Сейчас равенство, каждый может доказать свою невиновность.

- А свидетели? Разве я успею вызвать кого-нибудь до завтра?

- Этого уж я не знаю, гражданин. Поверенный ваш даст показания, но сами понимаете...

- Понимаю. А между приговором и его исполнением сколько времени проходит?

- Это как придется. Как настроение у публики будет.

- У публики?

- У народа. А народ нынче возмущенный...

- С чего бы это? Ведь равенство, как вы говорите...

- Равенство-то равенством, только жрать нечего, - заключил чиновник и, не простившись, вышел из камеры. Лязгнул засов, месье Констан остался в темноте.


* * *


В зале суда стояла невыносимая духота. Месье Констан подумал, что если его повесят сразу после заседания, он не почувствует разницы. Пока судья, бывший городской нотариус, ровным голосом зачитывал материалы, месье Констан прикидывал, хочется ли ему жить. Он так обстоятельно взвешивал все "за" и "против", что и не заметил, как был вызван первый свидетель. Это был поверенный, человек г-на де Бомарше, который, избегая называть имена, уверял, что ему рекомендовали Эрве Констана как честного гражданина, имеющего намерение продать наследственное владение. Далее он углубился в детали, глуша собравшихся цифрами: площадью двора и высотой потолков, количеством стойл в конюшне и примерной ценой мебели. Месье Констан снова отвлекся, а народ завопил.

- К делу!

- Долой аристократов!

- Эмигранта на гильотину!

Тут поверенному сказали, что его доказательства судом приняты и запротоколированы. Сутулясь и прижимаясь к перилам, ограждающим судейскую трибуну от зала, он покинул сцену. Воцарилась тишина.

- Гражданин Бомарше! - словно поперхнувшись, возвестил судья, и на трибуну взлетел неизвестно откуда взявшийся Бомарше. Несмотря на жару и вопреки обыкновению, Бомарше надел черный шелковый костюм и его строгий вид сразу придал собранию некую солидность. Месье Констан широко открыл глаза.

- Вы сохранили свое аристократическое имя... - неуверенно начал судья.

- Это имя, которое знают во Франции. Воинское звание, а не псевдоним, - быстро ответил Бомарше.

- Так вы дворянин? - не унимался судья.

- А как же! Мое дворянство самое настоящее - у меня и бумага имеется с указанием суммы, которую я за него честно заплатил.

Зал загоготал, и, не дав судье опомниться, Бомарше воззвал: - Граждане! Мы ведь теперь граждане республики, а не рабы монарха. А значит, имеем право разобраться, кого и за что судим, а после - свободно вынести свой приговор. Я знаю, что судья имеет весьма поверхностное представление о деле, хотя и не очень трудном...

Судью передернуло, но он промолчал. А Бомарше, казалось, ничто на свете не заставило бы молчать, поэтому он продолжил.

- Приговор, вынесенный второпях, это насмешка над вашей свободой, над вашим патриотизмом и вашей собственностью, над жизнью частного лица, наконец.

Посему никто не может вынести решение, не давая отчета французской нации, которая готова нас допросить.

- Ну и допросим, - от лица нации ответил мужчина в красном колпаке.

- Так задавайте вопросы, - поддержал его Бомарше и достал слуховой рожок.

- Какие вопросы? - пожал плечами Красный Колпак. - Если уж вы сюда заявились, так говорите, что хотели сказать.

- По рукам! Итак, что вы слышали? Только заявление поверенного, что гражданин Констан собирался продать дом, полученный им в наследство от отца. Права наследования революция, кажется, не отменила. Если это не так, какая польза была бы от вашего труда? Кто продолжил бы ваши начинания? Кому бы вы передали свои знания и свои сбережения? Или вы лишили своих сыновей возможности распоряжаться всем этим?

- Ну нет, мое поле достанется Франсуа! - раздался голос с задних рядов.

- Так ведь дело не о наследстве, а о шпионаже, - гневно заявил худой старик, сидевший на полу. - Нечего нам голову морочить!

- О шпионаже? - переспросил Бомарше. - Но кто сказал вам, что гражданин Констан шпион?

- Донос был зачитан, - не унимался старик.

- Донос! Ну конечно! Мы так привыкли верить доносам, что не дадим заржаветь нашей гильотине. Знаете ли вы того, кто состряпал этот донос? Вы должны знать этого человека, Гийома Ури. Гражданина Ури, как он любит себя называть. Он родился здесь, в Лионе, он окончил здесь коллеж, сидя на одной скамье с Эрве Констаном, своим другом, на которого спустя тридцать лет написал кляузу. Он известен как убежденный революционер, и эти убеждения помогли ему сделать неплохую карьеру. Долго ли он боролся за свободу в Лионе? Нет, он предпочел бороться за нее в Париже. А потом и в Гамбурге, где в интересах французского народа похитил десятилетнюю девочку и запер ее на чердаке. В интересах французского народа он чуть не свел с ума мать этой девочки, заставил ее домочадцев день и ночь рыскать по городу, осматривая все закоулки. И как вы думаете, зачем? Чтобы вынудить гражданина Констана шпионить за мной. Несомненно, тоже в интересах французского народа. Но вот я здесь перед вами. И гражданин Констан, которого вы сейчас судите, тоже перед вами. А где гражданин Ури? Сказать вам? Он сидит на улице Колизея с протянутой рукой и желтым лицом. Почему у него желтое лицо? Да потому что он тратил деньги французского народа на шампанское, которое потреблял в столь неумеренном количестве, что был вывезен из Гамбурга на носилках. Местные жители очень удивились такому отбытию французского патриота.

По залу пошел гул - граждане Лиона обсуждали услышанное.

- Не хотите ли на него посмотреть? - обратился Бомарше к старику, сидящему на полу, - Я оплачу ваш проезд до Парижа и обратно.

- А что мне на него смотреть, - угрюмо возразил старик. - Этот Гийом, чтоб ему провалиться, тридцать лет назад стащил из моего амбара свиную ногу. Встретите его, так скажите, чтоб вернул.

В зале раздался хохот.

- Непременно, - откликнулся Бомарше. - Ну, автора доноса вы знаете, как облупленного. Подсудимого, кажется, тоже.

- Его отец был фабрикантом! - крикнула женщина, стоящая в дверях.

- Да ладно, он фабрику продал в семидесятом году, - ответил Красный Колпак. - И, между прочим, он мне деньги ссудил без процентов. Чего уж тут, старик Констан всегда поступал с нами по-честному.

- Была бы фабрика, была бы и работа, - заявил худой мужчина из второго ряда.

- Ага, забыл, как спину гнул за гроши? - не унималась женщина.

- На гроши можно было хлеб купить, - возразил худой. - И мне плевать, кто деньги платит, фабрикант или комиссар, только их никто не платит. Мы кучу народу здесь перевешали, а кому и головы посносили, и что из того? Фабрики стоят, детей кормить нечем...

- А ты бы брал с Республики луидор за каждую голову, разбогател бы! - посоветовал Колпак.

- Много она даст, твоя Республика, - проворчал худой.

- Ну что, больше свидетелей нет? - спросил судья, которому сегодняшнее заседание уже до тошноты напоминало прежние жаркие революционные трибуналы.

- Ваша честь, надо вызвать еще одного свидетеля, - словно назло ему, заявил Бомарше.

- Это еще кого? - удивился судья. - Вы что, половину Парижа с собой привезли?

- Только одного человека. Но гражданина Ури он знает и может дать исчерпывающие показания по делу. Это гражданин Жако.

- Вызывается гражданин Жако, - обреченно согласился судья.

Месье Констан, в глаза не видавший Жако, не смог оценить, как преобразился гражданин. Его рыжие лохмы были подстрижены и блестели, да и одет он был во все почти новое. Самому Жако было немножко неудобно в "городской" одежде, кроме того, он боялся что-нибудь напутать, хотя всю дорогу до Лиона учил свою речь назубок.

- Граждане Лиона, - начал он довольно бодро. - Все это дело затеял гражданин Ури. Он мне сказал, что он член Комитета общественной безопасности. А я не сориентировался в обстановке. Это потому, граждане, что газеты в Париже выходят нерегулярно, да я и читать не умею. Переворот за переворотом, поди разберись! Я задание выполнял - следил за гражданином Констаном, который жил во дворце гражданина Бомарше.

- Так ты, гражданин, во дворце, значит, живешь? - насмешливо спросил Красный Колпак, показывая пальцем на Бомарше.

- Да, и не знаю, как от него отделаться, - ответил тот. - Если хочешь, гражданин, я его тебе подарю, потому что денег, чтоб его содержать, у меня нет. Сильно обяжешь! - воскликнул Бомарше с такой неподдельной горечью, что в зале снова засмеялись.

- К делу! - призвал судья. - Ты, гражданин, давай-ка покороче, - обратился он к Жако.

- Короче так короче, - не стал упорствовать Жако. - Если короче, я по ночам пробирался в сад... ну, этого дома и сидел там на дереве, глядел. И днем следил, куда гражданин Констан ходит. Он все по улицам ходил и ни с кем не встречался. А потом я услышал, что гражданин Констан собирается продать в Лионе отцовский дом. Сказал об этом гражданину Ури. Гражданин письмо написал и велел его отнести на почту. Письмо в Лион было. Ну и все, если покороче.

- Это что-то дело получается совсем не про то, - резюмировал Красный Колпак.

- Думаю, здесь дело скорее частного характера, чем общественного, - подал голос судья, и обвел собравшихся, надоевших ему до черта, строгим взглядом. - Давайте оправдаем подсудимого, а если что, с ним в Париже разберутся. Сами не могут решить, так на нас сваливают.


* * *


Так месье Констан был оправдан. Не успев подняться со стула, не успев понять, что произошло, он попал в объятия Бомарше.

- Ну что, дружище, как вы?

- Да черт его знает, - рассеянно ответил месье Констан.

- Послушайте, - Бомарше потряс его за плечи. - Неужели вы дали бы себя повесить за просто так?

- Да черт его знает, - повторил месье Констан. Если бы его попросили пересказать события последних полутора часов, он не смог бы их вспомнить.

- Этак дело не пойдет, - Бомарше подхватил месье Констана и выволок его на улицу. - В Париж, и немедленно! Родной город действует на вас расслабляюще.

До кареты им дойти не дали.

- Да здравствует гражданин Констан! - раздались крики у здания суда.

- Да здравствует Фигаро!- крикнул Красный Колпак.

Бомарше, не отпуская месье Констана, поклонился. Он посмотрел на лионца с благодарностью и был, пожалуй, даже растроган.

- Друзья!.. - помедлив и явно наслаждаясь моментом, ответил он, - а не отпраздновать ли нам это событие? Неужели в славном городе Лионе не найдется кабачок, где подают хорошее вино?

- Найдется, куда ж ему деться! - весело откликнулся Колпак.

- И я с вами? - спросил Жако, ослабляя тесемку, служившую ему галстуком.

- Э нет, гражданин, - осадил его Бомарше. - Ты и так чуть все дело не испортил. Я тебя лучше отправлю в Париж. ...Кстати, послушай, ты не знаешь гражданина Гро-Калло?

- Нет, вроде, - поразмыслив, ответил Жако.

- Ну, может, он крутится у вас рядом с гражданином Ури?

- Да нет, не видал такого. ...Если только он не взял себе кличку.

- Кличку?

- Ну, прозвище. Я ведь тоже не Жако, Жако - это кличка.

- Значит, я по твоей милости соврал перед судом? Вот черт! - засмеялся Бомарше. - И судья тоже хорош... Давай-ка я провожу тебя до дилижанса, чтобы ты не застрял по дороге. Помни: теперь я должен знать обо всем, что затевает Ури. И еще помни, что Комитета больше нет, а значит, он тебе не платит. Зато есть я, который будет тебе платить.

- Ну я уж постараюсь.

- Валяй. Сообщать мне все - твой долг перед Отчизной.

Бомарше извинился перед собравшимися, сгреб в охапку Жако и исчез.


Красный Колпак хлопнул месье Констана по плечу.

- Не обижайся, гражданин! Видишь, мы с радостью тебя оправдали.

- Ну да, повесили бы тоже с радостью, - буркнул месье Констан, и тут же осекся.

Колпак посмотрел на него внимательно, - А вот сомневаюсь, - сказал он. - Устали мы уже от таких радостей.

Месье Констан проглотил подступивший к горлу комок и крепко пожал руку Красному Колпаку.

Через полчаса, когда Бомарше вернулся, влекомые толпой, они с месье Констаном отправились в ближайший табль-дот. Хозяин, признав после кратких объяснений Красного Колпака "малыша Эрве", для начала налил ему виноградной водки. Месье Констан быстро опьянел. Волнения дня, фантастичность всего с ним произошедшего неожиданно воодушевили его - Лион вернул ему сторицей живительное детство. Оно не исчезло, от него не надо было отказываться, оно осталось в месье Констане. Вновь ощутив себя малышом Эрве, он провозглашал тост за тостом. В экипаж сели уже под утро и, сопровождаемые клятвами поверенного, что сделку он завершит сам и сам же привезет деньги, поехали в Париж.


Глава восьмая.

Короткий прощальный визит. Новые герои Франции.


Хотя в городе стояла удушающая жара, мадам Биккерт уже предчувствовала надвигающуюся зиму. Из пестрых ниток она вязала шарф, предназначенный для Ганса, но теперь настолько длинный, что он мог бы обернуть шею великана. Спицы в руках мадам Биккерт не замирали ни на секунду, и было ясно, что через два часа шарф подойдет только трехголовому великану, если такие сохранились в природе после подвигов маленького Джека.

Мадам Биккерт испытывала томительное беспокойство. Из ее многочисленных жильцов в доме остались только мадам де Ларивьер и Дезире. Не то чтобы отсутствие постояльцев наносило урон финансам, нет - рыночные торговцы охотно брали у мадам Биккерт утиные и куриные яйца, овощи и фрукты. Хлопот стало меньше, свободного времени больше, и, возможно, это тяготило хозяйку. Как бы она ни сердилась на легкомыслие Клермон-Тоннера, как бы ни волновалась о месье Констане, все их выходки и неурядицы поглощали ее целиком, а теперь... Конечно, мадам де Ларивьер тоже требовала внимания и заботы, но мадам Биккерт прекрасно чувствовала границу, за которую ее привязанность не осмеливалась переступить. Искать новых жильцов? Но как поселить чужого человека в комнату Клермон-Тоннера, где все еще валялись рулоны бумаги, краски, наброски и даже кое-что из одежды? При всей своей любви к порядку, хозяйка осмеливалась только нежно смахнуть с этих вещей пыль. Месье Констан же и вовсе оставил комнату за собой, и она была неприкосновенна. Провязав очередные двадцать рядов, мадам Биккерт решила, что если в ее дверь не постучится голодный и оборванный француз, нуждающийся в тепле, еде и сочувствии, стол будет по-прежнему накрыт на троих.

Раздался громкий стук, и в комнату влетел Клермон-Тоннер под руку с Фредерикой.

- Мадам Биккерт! Я пришел проститься, через два дня мы уезжаем, - радостно возвестил он.

Спицы опустились, мадам Биккерт вжалась в кресло и не смогла вымолвить ни слова.

- Тайный советник сделал мне отличные документы, так что теперь я могу ехать, - продолжал Клермон-Тоннер, не смущаясь молчанием собеседницы.

- Месье Констан написал нам, что в Париже довольно спокойно, - сообщила Фредерика, высвободившись из объятий мужа. - Мадам Биккерт, вы не рады? - Фредерика взглянула в лицо хозяйки. - Мы вас напугали?

- Мадам де Ларивьер! - в отчаянии воззвала мадам Биккерт. - Спуститесь, Бога ради!

- Да зачем вы так, мадам Биккерт! - удивился Роже. - Стоит ли беспокоиться? Сейчас многие возвращаются домой, а некоторые даже должности получают. Во Франции жить можно, пусть и не шикарно, но все-таки... Остановимся мы у господина Бомарше...

Это имя привело мадам Биккерт в бешенство. - Вот это все он, ваш Бомарше! - не смогла она сдержаться. - Сманивает вас, как крысолов из Гаммельна, одного за другим, одного за другим. Что вы все за ним увязались? Будто я не знаю, что это за город, Париж! Добро вы хоть в провинцию какую поехали, а то в Париж! И раньше там по улицам кровь текла - из каждой мясной лавки, с каждого рынка - а теперь кровь человечья течет, так вам надо в этой крови замараться. Нет, не могу понять, что за охота...

Слезы закапали из глаз мадам Биккерт. Она торопливо промокнула их платком, как раз вовремя, потому что мадам де Ларивьер наконец-то прибыла на зов, и теперь стояла, обнимая испуганную Дезире.

- Что случилось? - медленно спросила она. - Что-то с месье Констаном?

- Ах, нет, ваш месье Констан целехонек, слава тебе, Господи! - ответила мадам Биккерт, сматывая шарф в толстенный рулон. - Да я не знаю, что со мной... Только сердце щемит.

- Мы просто сообщили мадам Биккерт о нашем отъезде, - пояснила Фредерика.

- Как, и вы в Париж? - мадам де Ларивьер покрепче прижала к себе Дезире.

- Ну да, мы ведь давно собирались... ну, не так чтобы давно, но после того, как дядюшка Эрве уехал, мы тоже подумывали... - заговорил Роже. - Словом, у меня теперь есть паспорт, да и заработал я кое-что.

- Немецкий паспорт?

- Нет, французский. С немецким ехать опасно - не может быть, чтобы наши не распознали своих.

- Наверно, - согласилась мадам де Ларивьер.

- Уверен, что в скором времени и вы с малюткой приедете к дядюшке Эрве. Представляю, как он скучает без вас! - добавил Клермон-Тоннер, не замечая знаков, которые подавала ему Фредерика, и совершенно не щадя чувства мадам Биккерт.

Мадам де Ларивьер оказалась куда более внимательной.

- Не печальтесь, - обеими руками она сжала руку пожилой женщины. - Милая, дорогая наша хозяйка, наш друг, мы ведь не бросим вас, как и вы нас не бросили. Мы ведь без вас не уедем.

- С чего это вы взяли, что я поеду в ваш Париж? - встрепенулась мадам Биккерт. -Уж сколько лет я здесь прожила! Да и хозяйство я на кого оставлю? ...Ну, разве что месье Констану экономка понадобится.

Все кинулись обнимать и целовать мадам Биккерт.


* * *


Вернувшись с очередной прогулки по улицам примирившегося с ним Парижа, месье Констан едва вошел в дом, как сестра г-на Бомарше Жюли подхватила его за локоть и с криком "Скорее! Скорее! К нам пришел генерал Дезе!" потащила вверх по лестнице.

В гостиной и вправду был полный сбор: мадам де Бомарше, сам хозяин дома, вооруженный слуховым рожком, Эжени и Андре внимательно слушали человека в мундире бригадного генерала. Смуглый, длиннолицый, черноволосый, похожий на цыгана, воин пылко возражал кому-то:

- ...Нет, не согласен. Ранение может остановить солдата, только когда оно смертельно, ну, или очень серьезно. Бывает, и не замечаешь, что в тебя попали. Да и вообще об этом не думаешь.

- Однако зевать не следует, - заметил Деларю.

- Когда как. Иногда стоит разевать рот пошире. Вот под Лотебургом, если бы я не орал во все горло, то лишился бы зубов.

- Какая странная связь! - воскликнула мадам де Бомарше.

- Никак нет, мадам. Пуля прошла через обе щеки, - и Дезе резко ткнул пальцами в щеки. - Навылет. Было бы гораздо хуже, если б на ее пути встали зубы.

Воспользовавшись паузой в рассказе, Бомарше представил генералу месье Констана как своего друга по томлению в Гамбурге. Месье Констан, которого всякое упоминание об эмиграции вгоняло в краску, смущенно пробормотал, что счастлив познакомиться с гражданином Дезе.

- Вы как будто смущены, - ответил Дезе. - Да ладно, какие могут быть теперь между нами счеты! Революция разбросала французов по всему свету, прежде чем они успели опомниться. Моя семья тоже эмигрировала - отец, мать, старший брат и сестра. На самом деле мое имя дез Э де Вегу, и я был вынужден его сократить.

- Лучше укоротить имя, чем самому стать короче на целую голову, - ухмыльнулся Бомарше. - Хотя вас знали, и вы все равно были на подозрении.

- Точно, - согласился генерал. - Меня сочли роялистом. И не только из-за происхождения, я ведь еще выступил против казни Людовика ХVI. Это обошлось мне в два месяца тюрьмы. Во время террора я тоже протестовал, и Конвент отдал приказ о моем аресте. Но тут вступились солдаты, они не пустили комиссаров в лагерь. Раны, заслуги, любовь солдат - это наконец убедило Конвент оставить меня в покое.

- Вы ведь служили в армии, которую Пишегрю вел на Голландию?

- Да, в Рейнской армии, сначала под командованием Брольи, потом уже под командованием Пишегрю. Потом был Журдан, а после - Моро.

- С Пишегрю я знаком.

- Знаю. О! Как он веселился, получив ваше письмо! Мы тогда стояли в ста километрах от Тервера, адски скучали, ждали приказов, а вы призывали его ускорить наступление - Пишегрю это чертовски забавляло.

- Забавляло, значит? - Бомарше вскинул голову. - Ну да, он забавлялся, а я торчал в Роттердаме и спасал свои ружья. Все правительства по очереди хотели их конфисковать, голландское тоже, и я, зная, что армия близко, пригрозил министрам военными репрессиями.

- Вы? Военными репрессиями? Это уж... - генерал расхохотался.

- А что такого? Я был комиссаром Французской республики, между прочим. И если бы Пишегрю поторопился, то пополнил бы свой арсенал на шестьдесят тысяч стволов.

- Продвижение частей приостановили, ничего нельзя было сделать, - пожал плечами Дезе. - Не нарушать же приказ. Конечно, все эти остановки и проволочки развращают солдат. Как удержать их от грабежа, если у них много времени и мало еды? Пишегрю муштровал их нещадно, так чтоб они думать не могли ни о чем, кроме сна.

- Пишегрю талантливый военный? - спросил Бомарше.

- Да, но Моро еще лучше, а Бонапарте лучше их обоих.

- Действительно? Я о нем кое-что слышал.

Месье Констан, который, по обыкновению, не слышал ничего, поинтересовался:

- Бонапарте? Итальянец?

- Корсиканец. О его семье я толком не знаю. До знакомства с ним знал о его успехах в Тулоне и в Италии. Это меня взбодрило, и я добился командировки в Итальянскую армию. Приехал, Бонапарте принял меня как друга. То, что он сделал в Италии, удивительно. Сочетать дух свободы с жесточайшей дисциплиной - кому это когда удавалось? Ему достались голодные оборванцы, а не солдаты, привыкшие к дисциплине. У них была только любовь к республике, а из нее штаны не сошьешь. Он создал из них армию, да какую! С ними он, первым после Ганнибала, перешел Альпы и заставил австрийцев бежать.

- Вы так о нем говорите... - улыбнулась Мария-Тереза.

- Если хотите, я им очарован. А теперь собираюсь отделаться от назначения командующим мифической Английской армией и поехать вместе с ним в Египет.

- В Египет?! - восхищенным дуэтом откликнулись Бомарше и Деларю.

- Да, если он убедит Директорию, что этот поход необходим.

- Черт побери, Египет! - подался вперед Деларю. Но Эжени, положив руку на плечо мужа, заставила его вновь откинуться в кресле.

- Немцы и пруссаки еще не успокоились, - сказала она так уверенно, что никто не посмел опровергнуть это утверждение.

- Великая идея, - не унимался Бомарше, избегая укоризненных взглядов дочери. - Завоевание Египта сбило бы спесь с англичан. Нет, подумайте, - он схватил месье Констана за руку, - Средиземное и Красное моря - наши! Мы бы оспорили господство над Вест-Индией и мировую торговлю.

- Именно этого хочет генерал, - кивнул Дезе.

- Этого хотят все французы.

- Талейран сказал: одного только имени Бонапарте достаточно, чтобы покончить со всеми трудностями в стране, - вставила мадам де Бомарше.

- Как всегда, выражается туманно, - поморщился ее муж. - Потрясающий человек! Может говорить часами и не сказать ничего. Если вы задаете ему вопрос, он превращается в сейф, из него слова не вытянешь. Но если вы ни о чем не спрашиваете, то не сможете заткнуть ему рот, - он становится самым вдохновенным сплетником.

- В армии ходила шутка: если разговариваешь с ним, а в это время кто-то сзади даст ему пинка, по его лицу ни за что не догадаешься.

- Что ж, в этом его талант. И, клянусь, он угадал Бонапарте.

- Он просто ищет покровителя, - предположил Дезе.

- Вполне вероятно, - согласился Бомарше. - Но Бонапарте!.. Дайте слово, что познакомите нас, - попросил он Дезе.

- Сделаю все, что смогу, - обещал генерал.


* * *


- Бонапарте в Париже, - как-то вечером продолжил тему Бомарше, когда они с месье Констаном пили портвейн в кабинете. - Он принимает, так что советую вам пойти посмотреть. Народ от него в восторге, ведь он вернул Франции военную славу.

- Кстати, о славе, - спохватился месье Констан. - Чем закончилась история с прахом Тюренна?

- Скандалом, как и обещала моя мудрая хозяйка. Письмо к Нефшато было опубликовано и посему наделало шума. Кое-кто заявил даже, что Тюренну самое место среди хищников. В итоге дебатов Директория издала декрет, и г-н Ленуар перенес останки маршала в сад Элизиум. Самое смешное, что этот Элизиум является филиалом Музея естественной истории.

- Ну, все-таки звучит гораздо приличнее...

- Хоть что-то, - вздохнул Бомарше.

В кабинет вбежала рыжая остроносая собачка. - Фолетта! - подозвал ее Бомарше. - Вот, месье Констан, еще одна женщина завелась в моем доме. Странным образом я ею увлекся.

Месье Констан осторожно погладил собачку между кудрявыми ушами.

- Очаровательная. И какой ошейник!.. "Я - Фолетта, мне принадлежит Бомарше. Живем мы на бульваре", - прочитал он выгравированную надпись.

- Боюсь потерять свое сокровище, - улыбнулся Бомарше. - Я ведь туг на ухо, могу и не услышать ее лая. ...Иди ко мне, девочка.

Он поднял собачку и усадил ее к себе на колени. - ...Ладно, будем надеяться, что со временем все окончательно решится в пользу Тюренна. Между прочим, Бонапарте мог бы поспособствовать...

- Он вас очень занимает, - проницательно заметил месье Констан.

- А то! - не стал отрицать Бомарше. - Если он подчинит нам Египет и выберется оттуда живым, его влияние на политику будет колоссальным. Он прав - надо выбить англичан с их позиций. В конце концов, именно они проплачивают антифранцузскую коалицию. В борьбе с Англией, если Людовика приходилось тянуть за уши, то этого придется хватать за руки.

- Вы сравниваете...

- Думаете, ошибаюсь? Увидим. А пока вот вам песенка:


Вернулся в Париж со славой

Бонапарте наш бравый.

Трофеи войны кровавой

Республике он принес.


Республике он принес,

Растрогал народ до слез.


За храбрым своим героем

Красотки бегут гурьбою,

А парни готовы строем

С ним в новый поход шагать.


С ним в новый поход шагать,

Британцам ...уши надрать.


Мы с ними еще поспорим,

Кто завладеет морем.

Пускай завидуют нам

И шлют Бонапарта к чертям!


Тарам-пам-пам,

К чертям! К чертям!


- Вы и песенки успеваете сочинять! - восхитился месье Констан. Но Бомарше, который только что был воодушевлен, вдруг сник, и восторгов друга будто не заметил.

- Тарам-пам-пам... к чертям, к чертям, - повторил он рассеянно, и непонятно было, кого или что он мысленно посылает к чертям. Его рука тяжело легла на рыжую спинку Фолетты. - Пора, однако, спать, мой милый месье Констан. До завтра! - вдруг сказал он.

- Доброй ночи! - ответил месье Констан.

Бомарше свистнул собачке и, опираясь на перила, стал спускаться по лестнице.


Глава девятая.

Победитель. Письмо мадам де Ларивьер.


Плотная масса людей, с утра толкавшихся возле особняка на улице Шантарен, переименованной теперь в улицу Победы, испугала месье Констана. Это слишком было похоже на толпу на площади Людовика XV, и дядюшка Эрве чуть было не сдал назад. Но, отступив, он заметил бреши в кольце осады. Ввинчиваясь в свободное пространство, ему удалось добраться до порога, а там уже было недалеко и до двери. На каждой ступеньке укрепились по два-три человека, которых приходилось по возможности вежливо отодвигать локтями, чтобы протиснуться на второй этаж. Месье Констан припомнил взгляд, которым его напутствовал Бомарше: таким взглядом он, наверное, проводил бы своего сына на первое любовное свидание. Он не пожелал знакомиться с Бонапарте в такой обстановке, и, разумеется, был прав. Сам же месье Констан извинял свое любопытство вынужденным бездельем и желанием порадовать друга интересным рассказом за ужином.

Продвижение к апартаментам генерала было равносильно участию в атаке на неприятеля. Отступить было невозможно: тычки в спину гнали месье Констана вперед сквозь строй тех, кто спешил назад. В конце концов ему удалось занять позицию у стены, откуда, если встать на цыпочки, было видно три четверти фигуры великого человека. О чем генерал, сидящий в кресле, беседовал с людьми, стоявшими рядом с ним, месье Констан не слышал, зато вполне отчетливо разобрал дребезжание изысканного господина в пудреном парике.

- Я участвовал в кампаниях маршала де Сакса, - ворчал тот, ухватив своего несчастного собеседника, кавалерийского капитана, за пуговицу. - Вот это были чудеса войны! Несомненно тогда война была искусством, но теперь! - он дернул плечами. - В наше время мы вели войну, придерживаясь правил хорошего тона. У нас были свои мулы, за ними следовали повозки маркитанток, у нас были свои палатки, мы жили прекрасно! Нам даже давали театральные представления. Армии двигались навстречу друг другу, мы занимали чудесные позиции, мы проводили сражения. Проводили сражения! Иногда мы занимались осадой крепости, а затем отправлялись на зимние квартиры, чтобы возобновить операции следующей весной. Именно это, - воскликнул он торжествующе, - можно назвать ведением войны! А теперь целая армия исчезает в одном сражении с другой армией, монархов свергают с трона, сотню лье проходят маршем в течение одного дня... Что касается сна и еды, об этом не может быть и речи! Истинно, если вы называете этого человека гением, - он кивнул в сторону Бонапарте, - то я, со своей стороны, обязан подтвердить: мне об этом ничего не известно. Вы вызываете у меня сожаление, когда так говорите.

Месье Констана толкнули, и он очутился в объятиях кавалерийского капитана. Капитан, перегнувшись через месье Констана, ткнул пальцем в жабо изысканного господина: - Согласен. Ей-богу, невозможно что-либо понять! Этот человек победоносно преодолевает все препятствия, сама судьба ведет его за руку, и, кроме того... эти австрийцы просто ужасны - они такие дураки!

Месье Констан засопел, напоминая о своем присутствии, и капитан с легкостью отбросил его на грудь входившей в комнату дамы.

- Вы тоже военный? - спросила дама, пытаясь отлепиться от нежданного кавалера. - Ах, нет!

Но, утратив интерес, она никак не могла утратить самого месье Констана. Так, словно паштет на хлебе, он был доставлен к креслу генерала.

- Какие войска надо считать лучшими? - быстро спросила дама, очутившись рядом с Бонапарте.

- Те, которые одерживают победы, сударыня. Но солдаты так же своенравны и непостоянны, как вы, женщины.

- А какое сражение было лучшим?

- Мои сражения нельзя судить по отдельности, они несравнимы по топографии, маневрам и целям. Они составляли часть генерального плана, поэтому их можно судить только по общему результату.

- Ах! - выдохнула дама и гордо направилась к выходу.

Бонапарте встал, толпа расступилась, и месье Констан оказался прямо перед ним. Дядюшка Эрве уподобился Иову: "дух прошел надо мною, дыбом встали волосы на мне. Он стал - но я не распознал вида его - только облик был пред глазами моими, тихое веяние - и я слышу голос".

- Как ваше имя?


Когда из серой пустоты, вдруг образовавшейся в голове месье Констана, всплыло собственное имя, он представился. Бонапарте улыбнулся ослепительно и ласково. Быстро, без любезностей и предисловий, он задал вопрос, словно продолжая начатый разговор, словно месье Констан был одним из его недавних собеседников.

- Меня поражают рассказы, будто шейхи падают на колени среди пустыни, лицом к Востоку, и утыкаются лбом в песок. Что у них за неведомая святыня на Востоке, которой они поклоняются?

- Мекка, - ответствовал месье Констан, - когда мусульманин молится, он обращается лицом к Мекке.

- Почему же христиане не смотрят в сторону Иерусалима, когда молятся?

Будь у месье Констана ответ и на этот вопрос, он все равно не успел бы сказать ни слова: генерал повернулся к нему спиной и тут же дядюшку Эрве оттерли к стене. Через несколько минут, выходя из комнаты, Бонапарте бросил на месье Констана взгляд более пристальный, чем во время их короткой беседы.


* * *


Между тем деньги из Лиона были доставлены. Двухэтажный розовый домик, за который Бомарше внес залог, был наконец выкуплен и принадлежал месье Констану вместе с тесной конюшней, амбаром и маленьким прелестным садом. Достоинства домика, довольно-таки скромного, заключались в его добротности и близости к Сент-Антуанскому предместью. Бомарше настоятельно советовал немедля отремонтировать все, что в этом нуждалось, и приобрести обстановку, но месье Констану было не до того. Даже совершая сделку, он целиком положился на своего друга, позволив себе не вникать в подробности.


В спальне месье Констана ждало письмо от мадам де Ларивьер. Он сразу же его распечатал и пробежал глазами, но сосредоточиться не смог. Если бы голова дядюшки Эрве не была так занята сражениями и большой политикой, к которым он не имел ни малейшего отношения, то послание бы его встревожило. А так он убедился, что его возлюбленная и Дезире обе пребывают в добром здравии, не без гордости отметил, что о нем волнуются, умилился маленьким новостям и обрадовался большой - скорому приезду Клермон-Тоннера. После чего сложил письмо и сунул его под пресс-папье.

Между тем мадам де Ларивьер писала следующее:


"Мой дорогой месье Констан,

надеюсь, вы не беспокоитесь о нас так, как мы здесь о вас беспокоимся. Мы живем тихо и совсем как прежде, а вы, кажется, подвергаетесь каждодневной опасности. Вы будете протестовать и скажете, что женщины вечно все преувеличивают. Может быть, и так. Может быть, издалека большое нам видится маленьким, а мелкое - огромным. Но эти метаморфозы рождаются в любящих вас сердцах, и вы не должны судить их слишком строго.


Мадам Биккерт после отъезда г-на де Клермон-Тоннера все ворчит, но по-прежнему готовит превосходно и огород ее в полном порядке. Вот кто не хочет перемен и удовлетворяется тем, что имеет! В дом стал захаживать господин тайный советник, он очень скучает по дочери, а потому выслушивает сетования нашей хозяйки, болтовню Дезире и мои рассказы. Редерлейн держится молодцом, но я чувствую, что он места себе не находит. При упоминании вашего приятеля г-на де Бомарше тонкие губы тайного советника сжимаются в ниточку, а мадам Биккерт начинает шипеть, словно кипящий чайник. Итак, химическая реакция, катализатором которой стал ваш гений, все еще идет: в реторте бурлит вещество, и раскаленные капли прожигают скатерть.


Что до остального, то наша жизнь течет размеренно. Питаемся мы слухами, и вот вам тому пример. Три дня назад, когда мы с Дезире гуляли в парке, я стала свидетельницей разговора между неким человеком, вернувшимся из Парижа и его собеседником. Путешественник рассказывал что-то про храм свободы франков, но я так и не поняла, присутствовал ли он на какой-то церемонии или это был просто экскурс в нашу печальную историю. Зато он невольно успокоил меня, говоря, что в Париже нынче все едят досыта, что хотя выпекают один сорт хлеба, но его вдосталь, а устрицы и камбала лежат на прилавках горами и стали жирнее, чем прежде. Что вина Лангедока, Шампани и Бургони теперь увлажняют республиканские глотки и никогда средний парижанин не жил так хорошо как сейчас.

Скажите, милый Эрве, вы - средний парижанин? Если так, то я больше не буду мучить себя выдумками о нищете и голоде. Скажите, не собираются ли комиссары республики арестовать вас? Не ввязались ли вы вслед за г-ном де Бомарше в какую-нибудь сомнительную политическую аферу? Умоляю, скажите мне правду! Я ведь вас знаю, вы не станете огорчать нас истинным положением дел, но не ждать же нам новостей из газет, которым тоже верить невозможно!


Я понимаю, что Париж - единственное мерило совершенства, только в нем движение и жизнь, новшества и сила общественного мнения. Я бы добавила, что законы изысканного вкуса и мод сочинялись и издавались в Париже, но нынешняя мода так... простонародна. Словом, я понимаю, что Париж вновь захватил вас, вдохнул в вас жизнь, но не отнимет ли он ее, как отнял у меня? И вы ведь потеряли друга в дни этого ужаса.

Мне трудно говорить с Дезире о нашем предполагаемом возвращении - она и слышать ничего не хочет, ведь ей придется расстаться с Гансом. Он уже бойко лопочет по-французски и намерен в случае нашего отъезда отправиться вместе с нами. Его отец смотрит на меня волком. Что ж, мы отрываем его сына, на которого он возлагает такие надежды, от работы в лавке. Ужасно! Однако мясо он приносит нам преотменное, и честь торговца блюдет строго.


Клермон-Тоннер и его очаровательная жена теперь на пути в Париж. Молю Бога, чтобы они благополучно пересекли границу и добрались до вашего дворца.

Тысяча поцелуев вам от меня, Дезире и мадам Биккерт. Жду вашего письма, которое вернет мне силы и уверенность.

Любящая вас непременно,

Габриэль"


Глава десятая.

Большая война и большая политика. Незнакомка. Американцы.


Теперь месье Констан бывал на улице Победы каждый день. Он уже научился прокладывать кратчайший путь в комнаты генерала и ухитрялся встать к нему поближе, чтобы ловить каждое слово. Однажды мимо него прошла красивая женщина с мягкими темными глазами - это была супруга Бонапарте. Если генерал отсутствовал, месье Констан проводил часа два в толпе, обсуждавшей новости, чертившей в уличной пыли планы сражений и расстановки сил. Он узнал много новых для себя слов и понятий, ему было приятно "быть в курсе", он чувствовал вкус большой войны и большой политики. Дома он подробно рассказывал Бомарше о том, что увидел и услышал. Он повторял "Никогда мы еще не добивались столь большого и прочного успеха, как при Монтебелло. Австрийскому императору придется создать новую армию, ведь мы захватили всю его артиллерию, экипажи и обозы" так, словно лично он, месье Констан, захватил артиллерию и наблюдал расстроенного императора, оплакивающего свои пушки.

Бомарше выслушивал все это с неизменной полуулыбкой и редко задавал вопросы, желая что-нибудь уточнить. Неменяющееся выражение его лица заставляло месье Констана иногда осекаться и прерывать бурные речи. Он не мог понять, в чем дело. Куда подевался энтузиазм? Что произошло? Как-то Бомарше обмолвился, что потерял много денег на спекуляции солью - закупив сто центнеров, он из-за биржевых колебаний был вынужден перепродать все за треть стоимости. Но, изучив немного характер своего друга, месье Констан понимал, что это не могло сильно испортить ему настроение. К тому же, помня поведение отца, который распространялся вслух только о своих коммерческих неудачах, месье Констан не придавал такой потери большого значения.


Вернувшись с улицы Победы, где не застал генерала, но - как ему казалось - получил важные сведения, месье Констан прямиком направился к кабинету Бомарше. Не доходя, он увидел, что двери приоткрыты и понял, что там происходит важный разговор. Поскольку слушать чужие разговоры с недавних пор стало привычкой месье Констана, он застыл у стены.

- Нет, это ерунда, что между двумя республиками такие отвратительные отношения! Это противоестественно. Вы знаете, сколько сил и средств я отдал американской свободе. Отправьте меня туда, я с ними договорюсь - в конце концов, они должны мне доверять. Что вы теряете, выдав мне паспорт?

- Нет, паспорт выдан быть не может, - ответил сонный голос.

- Но почему? Должна же быть причина... Я предлагаю свои услуги, они ничего не будут стоить - я не хочу ни должности, ни вознаграждения.

- Причина в вашей глухоте, мой дорогой Бомарше.

- Неужели переговоры должны вестись шепотом? Англия старается сделать Америку нашим врагом, а мы тут занимаемся любимым делом - теряем время!

- По моим сведениям, Америка сама присылает сюда делегацию. Они на днях приедут.

- И мы будем их ждать, не делая шага навстречу? Мы совершаем ошибку! Глупость! Вы министр иностранных дел, как вы этого не видите? Я готов провести переговоры здесь, в Париже. Поручите это мне, и...

- Вас облапошат, как младенца.

- Облапошат! Быть облапошенным теми, кому оказал услугу, значит стать жертвой, а не простофилей. Вы считаете, что цель переговоров - обман? А почему не вести их честно? Черт! Даже чтобы вернуть свои деньги, я не стал бы действовать иначе!

- Ну что вы кипятитесь? Все образуется и без вас. Простите, я ничуть не хочу вас обижать, но поймите... Вы бы лучше позаботились о себе... В наши дни каждый заботится о себе самом - это очень мудро.

- Какая безнадежность, будь это так! И это ваше "в наши дни"... Да пока мы говорим о настоящем, оно уже далеко, очень далеко... Будущее - единственное, что для нас важно.

- Дорогой мой...

- Да, я старик, который злится, что его не используют. Но я бы не настаивал, если б не знал, что могу помочь.

- Дорогой мой, беседа с вами истинное счастье, но у меня важная встреча.

- Аудиенция окончена? Что ж... Вы знаете, как я к вам привязан. В Гамбурге я делился с вами хлебом... Что ж... Нет, вы сюда еще вернетесь, вернетесь с другими мыслями.

- Буду рад.


Раздался скрип отодвигаемых кресел. Месье Констан вжался в стену. По коридору прошел, хромая, высокий человек с изящной, богато украшенной тростью. Месье Констан узнал в нем Талейрана.

- Это был он? - спросил на ходу месье Констан, вбегая в кабинет.

- Ну да. Он, хромой бес! - опершись на подлокотники кресла, Бомарше подтянул тело к спинке.

- В Гамбурге мне казалось, что вы едва знакомы.

- Я помог ему вернуться во Францию. Что не мог сделать для себя, сделал для него. Кажется, зря...

- Вам плохо?.. - едва успел спросить месье Констан, как его оттеснила от кресла мадам де Бомарше, державшая в руках кружку с пахучим отваром.

- Пьер! Пьер! - закричала она, отставив кружку и ухватив мужа за плечи.

Месье Констан вдруг увидел, как глаза Бомарше закатились, как он обмяк в кресле, растекся по нему. Мария-Тереза стала щупать ему пульс. Затем она коснулась ладонью его лба, покрывшегося потом.

- Слава Богу! Месье Констан, подайте кружку. - Мария-Тереза влила несколько капель отвара в щель между бледными губами. - Пьер!

Бомарше открыл глаза: - Ничего... Ну что ты?.. - дрожащей рукой он погладил голову Марии-Терезы. - Ты же знаешь, это бывает.

- Тебе нельзя...

- Жить? - Пьер-Огюстен усмехнулся. - Ничего... Какая гадость!

- Отвар боярышника.

- А-а, лучше бы коньяк, - пробормотал он и, оглядев присутствующих, спросил - Что это вы такие зеленые?

- Не хочешь ли посмотреть на себя? - Мария-Тереза наконец улыбнулась.

- Нет, пожалуй. ...Проводи меня, - и, стараясь не наваливаться на обнявшую его жену, Бомарше пошел к двери. Он обернулся: - Завтра вы мне все расскажете, да?

Месье Констан кивнул.


Ему не хотелось думать о том, что случилось, но этой ночью месье Констан долго не мог заснуть. Дивные глаза Бонапарте, постукивание золоченой трости Талейрана, испуганные руки Марии-Терезы, бледное лицо Бомарше - все мешалось в голове, кружилось, прыгало, доводя до тошноты.


* * *


Утром, получив сперва разрешение мадам Бомарше, месье Констан осторожно постучал в дверь кабинета. Для предстоящей беседы он избрал тему самую успокоительную - обустройство розового домика. Будоражить Бомарше, которому вчера было так плохо, рассказами о сражениях казалось ему преступлением.


Месье Констан вошел и скорее услышал, как захлопнулся ящик стола, чем увидел, как покрасневший Бомарше спрятал в него письмо. Невольно дядюшка Эрве взглянул на другой стол, тот самый столик с фривольным секретом, и тоже покраснел.

- Ладно вам, - усмехнулся Бомарше. - Да и я хорош! А впрочем, вы угадали, это любовное письмо. От незнакомки, вполне возможно, до сих пор прекрасной. И как написано!

- Вам пишут незнакомки?

- Ну, она не совсем незнакомка... Нинон. Первое письмо от нее я получил двадцать лет назад в Экс-ан-Провансе, ей было тогда пятнадцать. Через десять лет мы увиделись... Это было восхитительно. У нее самая маленькая ножка в мире, а грудь... божественная!

Воодушевление больного удивило месье Констана. - Вы что же, опять будете с ней встречаться? - спросил он.

- А почему нет?

- Но ваше здоровье...

- Ах, это, - Бомарше посмотрел на свой халат, в который был облачен, как и положено занемогшему человеку. - Между прочим, я ей обязан жизнью.

- Неужто?

- Мне не нравится ваша улыбка... В 92-м, в разгар эпопеи с ружьями, меня арестовали и засунули в Аббатство. Я провел там время в аристократическом обществе, но в таких условиях, что даже рассказывать не стану. Со мной на соломе были бывший граф, бывший министр, бывший аббат и еще с полдюжины несчастных обоего пола. И все в крохотной камере... Выход оттуда один - под нож. Через шесть дней мучений мне сообщают, что меня ждет важная особа. Я решил, что настал мой час; я спросил об этом солдата, но он промолчал. Меня ведут по коридору, и я ни минуты не сомневался, куда именно ведут. Но пришли мы в комнату для посетителей, тут же генеральный прокурор Парижской коммуны зовет меня в кабинет и приносит извинения... И, черт возьми, я обнимаю его со слезами благодарности, хотя раньше отношения между нами были препаршивые.

- А причем тут ваша Нинон?

- Она побывала у прокурора до меня. Убедила его в моей невиновности самым проверенным способом. Об этом я узнал год спустя и, к ее большому удивлению, крепко отругал.

- Значит, она вас любила?

- И любит, если верить этому письму.

- Но Мария-Тереза...

- Мария-Тереза... Ох, месье Констан, вы просто моя обнаженная совесть! Знаете что, я вам сейчас прочту первое письмо Нинон.

- Стоит ли? Оно вам душу разбередит, - встревожился месье Констан.

- Не только душу, - Бомарше отпер ящик письменного стола, - Сами напросились. Теперь сидите и слушайте. Что еще делать больному старику, как не вспоминать о своих победах, а?

Месье Констан пожал плечами.

Бомарше достал из бездонного ящика объемистый сверток, озаглавленный "Письма Нинон, или Дело юной незнакомки", развязал шнурок, вынул лежавшее сверху пожелтевшее письмо и начал читать:


"Сударь,

юная особа, изнемогающая от тяжести своего горя, ищет вашего участия. Ваши душевные качества, известные ей, служат ей порукой в том, что вы не осудите ее шаг, на который она осмелилась, и который показался бы безрассудным, обратись она к кому-то другому, а не к вам. Я чувствую к вам какое-то необыкновенное доверие. Вам не стоит на это обижаться, мое сердце велит мне поступить так, как оно мне подсказывает. Оно говорит, что вы не откажете мне в помощи. Меня оставил мужчина, ради которого я пожертвовала своей честью. Увы! Я чувствую, что он еще дорог мне. Я не могу без него жить. Он должен стать моим супругом, и он им станет.

Сударь! Помогите мне, протяните великодушно мне вашу руку, дайте надежду и утешение моей страдающей душе! Если вы соблаговолите помочь мне, я отдам вам все... Не покидайте меня, вручаю вам свою судьбу... Лишь вы один можете скрасить мое существование, которое опостылело мне из-за моих страданий. Если вы окажете мне милость и ответите на мое письмо, будьте любезны направить его г-ну Виталису, проживающему в Эксе на улице Гранд-Орлож, с пометкой: для мадемуазель Нинон".


Выдержав некоторую паузу, месье Констан сказал: - Если честно, я ничего не понял из этой романтической галиматьи.

- Признаюсь, и я не понимал, чем могу скрасить существование юной особы. И что значит это "все", которое она может мне отдать. Не удочерить же ее в самом деле! Я не знал ни ее настоящего имени, ни ее общественного положения, ни того, почему любовник на ней не женился.

- И как же вы ей ответили?

- О, в самом нравоучительном стиле. Сейчас процитирую, - и Бомарше извлек еще одно письмо. - Хм... "...Добродетель заключается не в том, чтобы расточать любовь на недостойный объект, а в том, чтобы победить в себе любовь к недостойному объекту".

- Возвышенно!

- Еще как!.. "Возможно, что именно ваша неосмотрительность станет залогом вашего будущего счастья. Забудьте вашего недостойного возлюбленного, моя прекрасная клиентка, и пусть этот горький опыт позволит вам избежать других подобных соблазнов. Но если ваше сердечко, остающееся в плену столь притягательного для вас прошлого, не готово последовать моему жестокому совету, откройте мне его до конца, и тогда, обдумав все детали, я посмотрю, смогу ли я чем-нибудь утешить вас и посоветовать что-то полезное и приятное для вас..."

- Ага, не удержались и закинули удочку!

- Она меня заинтриговала. Помочь я ей, правда, смог лишь советами, зато давал их регулярно. Кстати, будучи проездом в Гамбурге, она оставила мне свой дневник. Тот самый, который вела в пору безумной влюбленности. Занятное было чтение!

- Та кипа бумаги, которая лежала у вас на столе?

- Именно. Потрясающая смесь невинности и чувственности! В юные годы она уже была выдающейся особой.

- Зачем же она пришла к вам десять лет спустя?

- Как и многие, за деньгами, за протекцией. Она к тому времени успела выйти замуж. Я ее увидел и потерял голову. Она тоже не осталась равнодушной... Хотя... Черт! Я ее встретил в таком виде, что скорее напугал, чем очаровал - растрепанный, с красными глазами, с трехдневной щетиной, в грязной рубашке, лицо и пальцы в чернилах... Я тогда начал "Преступную мать" и был страшно зол, что меня оторвали.

- Ну а сейчас-то?

- Боюсь, я вышел из того возраста, когда нравишься женщинам, - Бомарше хлопнул ладонями по коленям. - Повидаемся и поболтаем, в конце концов, нам есть, что рассказать друг другу.

Что бы ни думал месье Констан о прекрасной Нинон, он был рад, что больной явно чувствовал себя лучше.


* * *


- Некогда, некогда! - прокричал Бомарше, отстраняя месье Констана, попытавшегося остановить его на пути к кабинету. Но, пролетев мимо, он вдруг развернулся, схватил дядюшку Эрве за плечи и сильно встряхнул.

- Дружище! Победа! Ах вы мой милый!.. Вы даже не понимаете, что это для меня значит.

- Я рад, ей-богу... - месье Констан недоумевал, как человек, два дня назад на его глазах чуть не отдавший концы, сегодня носится по дому, сияя от счастья.

- Рады? А я-то как рад! Нет, вы не представляете... Талейран... - Бомарше захохотал, - Талейран потребовал с американцев взятку - вот кто верен себе! Да черт с ним! Словом, они выбрали меня.

- Вас?! Переговоры? Вы...

- Да! Я, кому отказали в дипломатическом паспорте. Через пять часов они будут здесь.

- Вам надо подготовиться, - заволновался месье Констан.

- Уже давно все готово. Или вы думаете, что я бездельничал? Кем бы меня ни считал наш хромой министр, я уж точно не лентяй. Хотя, конечно, лентяй... Но время дорого!


И Бомарше умчался. Месье Констану стало стыдно. Сам-то он чем занят? Каждодневными хождениями на улицу Победы, разговорами о реляциях и капитуляциях, атаках и отступлениях, в которых он ни черта не смыслит? Пока он никчемным зрителем присутствует в апартаментах генерала, в этом доме творится история. И он еще отнимал у Бомарше драгоценное время своими рассказами о Бонапарте! Он взвалил на занятого человека все хлопоты о своем новом жилище, хотя кто как не месье Констан должен обустраивать гнездышко в ожидании прибытия мадам де Ларивьер? А мадам де Ларивьер! Он так и не ответил на ее письмо. Наваждение, морок, дурь!


Вечером в доме царило торжественное молчание. Все его обитатели, исключая, разумеется, Бомарше, почему-то собрались в кухне. Не считая позвякивания чашечек с кофе на бесчисленных подносах, которые Мария-Тереза самолично относила в кабинет, ничто не нарушало тишины. Даже Фолетта, крутившаяся под ногами, наконец успокоилась, пристроившись на коленях Жюли. Месье Констан, твердо решив, что отныне не потратит даром и минуты, пытался сосредоточиться на счетах. ...Получалось не слишком дорого. Штукатуры и обойщики, уставшие от политики, спешили наверстать упущенное: нуворишей не хватало на всю ремесленную братию, так что курочкам приходилось клевать по зернышку.

Последний поднос - с ужином для Пьера-Огюстена - мадам де Бомарше отнесла в кабинет уже далеко за полночь. Месье Констан даже не заметил, как убрались американцы, а самого хозяина дома после переговоров никто, кроме жены, не видел в течение трех суток. Мария-Тереза охраняла покой супруга, допуская к нему только Фолетту. Но, судя по всему, дело было сделано. И сделано успешно.


Глава одиннадцатая.

Важное поручение. Ночной переполох.

"Схожу-ка я туда последний раз" сказал себе месье Констан после завтрака. Совесть его успокоилась: в розовом домике вовсю кипела работа, подрядчик был надежный и присутствие хозяина не требовалось. "Да, это будет последний раз" - произнес месье Констан уже вслух, сделал вид, что не заметил, как удивилась служанка, принявшая его тарелку, и встал из-за стола.

Знакомой дорогой он вышел к дому на улице Победы, где, лавируя между кучками болтающих, достиг дверей и взлетел на второй этаж. Бонапарте, заложив руки за спину, прогуливался по проходу, образованному разошедшейся по сторонам публикой. Заметив месье Констана, он сразу подошел к нему.

- Вы, кажется, знаток Востока, месье Констан? - спросил он быстро.

- Нет, я только библиотекарь, - мотнул головой дядюшка Эрве и почувствовал, как запылали его уши.

- Еще лучше. Не окажете ли мне любезность?

- Конечно, генерал.

- Мне нужны краткие сведения о Египте - история, обычаи, религия и нынешнее государственное устройство. Без лишних подробностей, только самое необходимое, - и Бонапарте устремил на месье Констана свой чарующий взгляд.

- Буду рад... - ответил тот, отступив на шаг.

- Тогда жду вас через три дня.


Месье Констан бежал домой чуть ли не вприпрыжку. Он испытывал радостное удивление: Бонапарте помнил его имя и их краткий разговор. Он, месье Констан, может быть полезен генералу. И потом, это было дело, настоящее дело, наконец. Перед месье Констаном уже вставали пирамиды, и песочный сфинкс улыбался ему загадочно.

В огромной библиотеке Бомарше нашлось кое-что из того, что было нужно месье Констану для составления короткой записки. Более того, он обнаружил несколько книг, собранных в стопку словно специально для него. Хуже всего дело обстояло с данными о современном положении - тут месье Констан терялся в догадках, из какого источника почерпнуть необходимые знания. Но на сегодня было чем заняться. Дядюшка Эрве разложил на столе книги, приготовил бумагу, и успел лишь обмакнуть перо в чернила, как в комнату вошел Деларю.

- Вам тоже они понадобились? - спросил он, ревниво оглядывая корешки томов.

- Так это вы отложили книги!

- Да, хотел просмотреть.

- Мне нужно собрать материал для генерала Бонапарте, - объяснил месье Констан, досадуя, что его намерения раскрыли. - Он дал мне три дня...

- О! В таком случае не смею вам мешать.

- Но мы могли бы поработать вместе. Это было бы даже лучше. Я не силен в политике, а вы, наверное, осведомлены...

- Отчасти. Времени у нас немного, давайте приступим. Что хотел знать генерал?

Месье Констан объяснил. Пятью минутами позже он и Деларю, голова к голове, склонились над книгами. Шорох страниц, бурчание, восклицания, скрип перьев...

"Ну, ей-богу, как в коллеже!" услыхали они и разом обернулись к двери.

Бомарше стоял, опираясь на палку, и смотрел на них. - "Вернулся в Париж со славой Бонапарте наш бравый...", - пропел он довольно громко. - Нет, ну что еще могло вас объединить за письменным столом? Я прав?

- Да, отец, - подтвердил Андре, поднимаясь.

- Вольно, дружище! - Бомарше взмахнул палкой. - Хотя погодите, достаньте-ка мне вон тот томик - третий шкаф от окна, пятая полка снизу. В буром переплете, да. Я тоже хочу обратиться к прошлому ради настоящего, и узнать, облагались ли когда-нибудь парижские окна налогом. Додумались же ввести налог на окна и двери! У меня двести окон по фасаду и ни одного лишнего су.

- Решили оспорить налог?

- Дохлое дело. Просто любопытство разобрало.

Бомарше принял от Деларю книгу и, поблагодарив, вышел.

- Он не расскажет Эжени? - забеспокоился лейтенант, заметив смущение месье Констана.

- Не думаю. Но мне неловко, что я от него скрыл...

- Бросьте. Вы просто не успели сказать.

- Да, конечно, - согласился месье Констан. Но что-то его тревожило, и он продолжил дело уже не так рьяно, как начал. Потом работа снова увлекла его, он забыл обо всем и до часу ночи дышал сухим зноем пустыни.


* * *


Когда в дверь коротко и требовательно постучали, стрелки почти подобрались к четырем. Месье Констан шепотом выругался, громко пригласил стучавшего войти, и совсем проснулся, когда понял, что перед ним со свечой в руке стоит Мария-Тереза.

- Что случилось? Как г-н Бомарше?.. - спросил он, стараясь скрыть испуг.

- Он спит, слава Богу. Месье Констан, вам надо сойти вниз, слуга привел какого-то человека, которого мы не знаем... Тот назвал ваше имя. Словом, без вас не разобраться. Я подожду на лестнице.

Как только Мария-Тереза вышла, месье Констан наскоро оделся и последовал за ней. К ним присоединились Эжени и Андре, тоже разбуженные шумом. Внизу кто-то скандалил приглушенными голосами.

- Роже! - воскликнул месье Констан, увидев своего юного друга, локоть которого крепко держал лакей.

- О! Дядюшка Эрве, какое счастье!

На щеке Роже краснела царапина, у лакея под глазом наливался цветом синяк, и оба они были порядком взвинчены. Месье Констану пришлось силой отцепить слугу от рукава художника. Лакей явно чувствовал себя победителем и не хотел уступать добычу.

- Я знаю этого человека, это месье Клермон-Тоннер, родственник маршала, он не сделает ничего дурного, - увещевал месье Констан лакея и одновременно пытался успокоить всех остальных. - Но что произошло? Как ты тут оказался? - спросил он Роже. - Ты не ранен? Это он тебя так?

- Нет, это я наткнулся на ветку. Глупо вышло... Мадам, - обратился Роже к Марии-Терезе. - Клянусь, я не хотел никого будить! Прошу прощения.

- Ты один? Где Фредерика?

- Она в экипаже возле ворот. Проклятый кучер заблудился, мы потеряли пять часов, приехали и не знали, то ли искать гостиницу, то ли прямо сюда... Ворота были заперты, я решил перелезть через ограду, посмотреть, может, тут не спят... Ну и...

- Я обхожу сад каждые два часа, - нетерпеливо подхватил слуга. - Смотрю, кто-то лезет, я его и... Шпионов полно, сами знаете. А он мне в глаз заехал...

- В темноте не разобрал, - извиняющимся тоном ответил Роже, судя по всему, очень довольный собой.

- Так вы Клермон-Тоннер! - воскликнула Эжени. - Дени, - попросила она слугу, - сходите за дамой, которая ждет в экипаже. Попросите ее прийти сюда и помогите принести багаж. Ваша любезность не останется без награды.

- Я не за награды здесь служу, - проворчал Дени, не двигаясь с места.

- Дени, дорогой, вы сделали все правильно. Гораздо лучше, что нас разбудили вы, а не месье Клермон-Тоннер, - ласково сказала Мария-Тереза, и слуге ничего не оставалось, как выполнить просьбу.

Роже с интересом разглядывал хозяев дома. Он словно делал наброски, слегка наклонив голову и точным взглядом перенося на воображаемый лист бумаги черты Эжени, Андре и Марии-Терезы. Андре показалось, что сеанс слишком затянулся, он сошел с лестницы и протянул руку Клермон-Тоннеру.

- Луи-Андре Туссен Деларю, лейтенант, - представился он.

- Роже Клермон-Тоннер, художник, нарушивший ваш покой, - Роже ответил крепким рукопожатием. - Еще раз приношу свои извинения.

- Позвольте представить вам месье Клермон-Тоннера, - продолжил церемониал месье Констан. - Наша радушная хозяйка, мадам де Бомарше, и ее дочь Эжени, супруга лейтенанта. ... Как я рад видеть тебя, мой милый!

Двери снова открылись, и вошла Фредерика.

- О Боже, мы всех перебудили! - вскрикнула она, обняв Роже. - Простите нас, сударыни, и вы, сударь! Простите, месье Констан!

- Поставьте под лестницей, - распорядилась Мария-Тереза, увидев, что Дени и кучер вносят саквояжи и тюки. Она улыбнулась гостям: - Я провожу вас в ваши комнаты, а знакомство продолжим завтра.

Мадам де Бомарше коснулась плеча Фредерики. - Поймите, я не могу сейчас тревожить мужа. Надеюсь, вы не очень голодны? Я принесу вам вина и печенья. Завтрак у нас в восемь часов, осталось совсем недолго. Утром вы все расскажете.

Как ни хотелось домочадцам и вновь прибывшим обменяться новостями, пришлось разойтись.


Глава двенадцатая.

Дождь и яйца всмятку. Ретирада. Фортюне против генерала.

Месье Констан вернулся в свою спальню, разделся и лег в постель. Начинался день, и пятна света шевелились на полу под занавесями. Утренний ветер вдруг зашелестел листьями в саду, в ответ ему хрипло вскрикнула разбуженная птица. Месье Констан повернулся на другой бок, надеясь заснуть, но тут в стекло шлепнули капли дождя. Пришлось встать и посмотреть на мокнущие деревья, ведь это был первый летний дождь в Париже после долгой разлуки. Месье Констан открыл окно, новый порыв ветра кинул влагу ему в лицо, бодря и освежая.

Солнце, поднимаясь, осушило маленькую тучу, утишило нарождающуюся суматоху - буря кончилась, так и не разыгравшись. Месье Констан снова оделся и вышел в мокрый сад. Ветви, склоняясь, стряхивали с себя сверкающую воду - вышивка прозрачным стеклярусом на золотой парче, белое вино в хрустальном бокале, желтое стеклышко витража в Нотр-Дам - юный день украшал себя блестками.


Месье Констан так загулялся, что когда пришел к завтраку, хозяева и гости уже сидели за столом. Мадам де Бомарше, которая в любых обстоятельствах умудрялась выглядеть свежей и отдохнувшей, сам Бомарше и Жюли, которые благополучно проспали ночное вторжение, были румяны и веселы. Лица остальных были бледны, а движения беспокойны. С приходом месье Констана звон ложечек о блюдца замер, и семь пар глаз устремились на него.

- Вы промочили ноги? - спросила мадам де Бомарше.

- Ах, дядюшка Эрве, наконец-то! - дуэтом воскликнули Роже и Фредерика.

- Дождь еще идет? - поинтересовалась Эжени.

- Нет, кончился, - ответил ей Андре.

- Кофе почти остыл, - возвестила Жюли.

Месье Констан только мотал головой в знак согласия или отрицания и улыбался.

- Да садитесь же, - пригласил Бомарше, поправляя салфетку. - Очередное романтическое путешествие по саду?

Месье Констан снова кивнул, - Но я бы хотел послушать о другом романтическом путешествии - из Гамбурга в Париж.

- Ничего романтического, - фыркнула Фредерика.

- Конечно, моя дорогая! Вы ведь ожидали на море бурю и пиратов, на суше - солдат и бандитов, в Париже... Что вы ждали от Парижа?

- Что мы приедем еще засветло. И чего никак не ждала, так это потасовки моего мужа с лакеем.

- Я ведь уже извинился, - запротестовал Роже.

- Полно, полно! Теперь всеобщий мир и яйца всмятку, - Бомарше указал на кастрюльку, греющуюся на спиртовке. - Но вам, дружище, наверное, уже достанутся вкрутую.

Месье Констан послушно выловил из булькающей воды яйцо и приступил к завтраку. Все ели и украдкой рассматривали друг друга. Месье Констан отметил оценивающие взгляды, которыми обменивались Эжени и Фредерика. Деларю снисходительно поглядывал на Клермон-Тоннера, как, видимо, и положено смотреть военному человеку на штатского. Роже заинтересовался мадам де Бомарше. Г-н Бомарше изучал Фредерику, а его жена и сестра в свою очередь приглядывали за ним.

- Ваш доклад генералу готов? - спросил Бомарше, допивая кофе.

- Осталось совсем немного, - ответил месье Констан.

- Особенно не распространяйтесь, - посоветовал Бомарше. - И будьте довольны, если он прочтет хотя бы пару страниц. Этим людям вечно некогда, они хотят ухватить самую суть за три минуты и любое промедление их только раздражает.

- Вы будете работать? - удивился Клермон-Тоннер. - Тогда нам придется осмотреть город одним.

- Я составлю вам компанию, - откликнулся Андре.

- И я! - подхватила Эжени.

- Месье Констан, вас ведь не затруднит закончить доклад без меня? - спросил Андре. - Писать я не мастер, вы уже убедились...

- Нисколько, - заверил месье Констан. - И я буду вам благодарен, если вы возьмете на себя обязанности чичероне.

- Итак, старики - в библиотеку, молодежь - на улицу, - одобрил Бомарше.


Месье Констану удалось перехватить Роже и Фредерику на лестнице.

- Как поживает мадам де Ларивьер? Как Дезире? Как мадам Биккерт? - торопливо спросил он.

- Все было в порядке, когда мы уезжали. Можно даже сказать, ничего не изменилось,

- ответила Фредерика. - Да и если что случится, мой отец их не оставит.

- Кажется, мадам де Ларивьер совсем привыкла, - добавил Роже. - А уж про Дезире и говорить нечего. Вы хотите, чтобы они приехали сюда или сами вернетесь в Гамбург?

- Я купил здесь дом, надеюсь, он им понравится. Уютный и места всем хватит, даже сад есть, правда, небольшой, - сказал месье Констан и сердцем почувствовал каждое лье, отделяющее его от Гамбурга. - Как жаль, что нельзя оказаться в двух местах одновременно!

- О да! - Фредерика сжала руку мужа. - Зачем только совершаются эти революции!

- Но милая, тогда бы дядюшка Эрве не встретил мадам де Ларивьер!

- Ну, разве что для этого, - рассмеялась Фредерика.


* * *


Воспользовавшись тишиной в доме, месье Констан добросовестно погрузился в работу. Он еще раз перечитал написанное накануне и повычеркивал слова, показавшиеся ему лишними. В результате текст сократился почти вполовину и теперь больше смахивал на донесение, чем на доклад. Современное устройство Египта месье Констан обрисовал со слов Андре, и это немного тяготило его совесть. "Ладно, - подумал дядюшка Эрве, - наверняка в Александрии уже действуют шпионы Бонапарте. Не будет же он затевать такую экспедицию, положившись только на доклад библиотекаря. Вот если бы увидеть все своими глазами - желтые пустыни, желтых арабов, желтых верблюдов и желтые пирамиды! Может, стоит намекнуть ему? Но это военный поход, я буду ему обузой... Впрочем, сначала нужно, чтобы он остался доволен моей работой". И месье Констан вычеркнул еще пару слов.

Через четыре часа ему оставалось только составить заключение. Не длиннее десяти строк, это месье Констану было абсолютно ясно. Откинувшись в кресле и заложив руки за голову, он устремил взгляд в потолок и задумался.

Тут появился Бомарше, бесшумно проскользнув в дверь и осторожно закрыв ее за собой. Он был одет для прогулки. Одет, пожалуй, щегольски.

- Не смею отрывать вас, но, дружище, если кто-нибудь спросит, куда я подевался, скажите, что у меня есть дело и...

Месье Констан выпрямился: - Вот что значит "старики - в библиотеку!"

- Ну да, вы правы, правы. У дела есть имя - Нинон. Да черт! В старости мы зависим от женщин гораздо сильнее, чем в молодости. Не в том смысле... Но и в том тоже. Могу я на вас положиться?

- Я постараюсь...

- Постарайтесь, дружище.

Бомарше исчез. Потрясенный месье Констан обрел абсолютную ясность мысли и в десять минут написал свои десять строк. Ему так не хотелось объяснять Марии-Терезе исчезновение ее супруга, что он решил немедля отправиться к Бонапарте. "Даже если не застану его, хоть пройдусь", - подумал он и, свернув рукопись, покинул библиотеку.


* * *


На этот раз его приняли в кабинете. Бонапарте с жадностью выхватил из руки месье Констана бумаги и тут же пробежал их глазами.

- Хорошо, - сказал он, складывая, точнее, сминая листы.

- Я уложился в срок, - библиотекарь попытался напроситься на комплимент и встретил насмешливый взгляд генерала.

- Иначе я бы вам этого не поручил, - Бонапарте сделал несколько больших шагов по комнате и вдруг заговорил скоро и отрывисто. - Мы не можем разгромить Англию на море - у нас нет флота. Мы нанесем ей удар на суше, с востока. Там у них нет армии. Франции нужна победа, и моя Индийская кампания затмит Итальянскую!

Тут в кабинет вошла та самая красавица, жена генерала, которую месье Констан уже один раз имел счастье видеть, и еще какая-то дама. За ними с визгом вбежала собачка и, дрожа всем телом от злости, бросилась к Бонапарте.

- Фортюне! Фортюне, отстань от папы! - крикнула хозяйка.

Бонапарте, стараясь, чтобы никто этого не заметил, носком сапога быстро пнул Фортюне в бок. Собачка отскочила, но тут же приготовилась к новой атаке.

- Ты поедешь со мной в Египет, Жозефина? - спросил генерал, в то время как его жена, грациозно изогнувшись, ухватила Фортюне и закутала его в свою шаль. - Там много шелка, который ты так любишь.

Жозефина вскинула голову и с ужасом взглянула на мужа.

- Возьмем с собой Фортюне, он распугает львов пустыни, - не унимался Бонапарте. - А золотые украшения, которые мы найдем в пирамидах! Ведь не все золото я буду отсылать Директории...

- Я провожу тебя до... до Тулона.

- Ну да, сначала тебе надо подлечиться на водах. Потом ты окрепнешь и приедешь ко мне.

Месье Констан понимал, что он лишний персонаж в этой семейной сцене. Пока Жозефина, прижавшая к груди захлебывающегося лаем Фортюне, и ее спутница не удалились, он чувствовал себя не в своей тарелке.

- Эта чертова собака кусает меня за ляжки, когда я сплю с женой, - объяснил Бонапарте. - У женщин бывают странные причуды, вы не находите?

- Нет... Не знаю, - месье Констан был ошарашен откровенностью генерала.

- Вы не женаты?

- Я помолвлен.

- Помолвлены? В молодости я тоже пару раз был женихом. Помолвка не помешает вам отправиться в Египет?

- О нет! Но... Я буду вам нужен?

- Я не так глуп, чтобы отказываться от умных людей. К тому же у вас хороший почерк, займетесь там писаниной. Будете моим секретарем. Согласны?

- Я не смел мечтать... - месье Констан тут же разозлился на себя за эту фразу старого режима.

- Завтра я познакомлю вас с месье Бурьеном, это мой первый секретарь, вы станете ему помогать. Жду к двум часам.

- Да, непременно.

- Тогда до завтра.

- До завтра, - ответил месье Констан и неожиданно поклонился.


Глава тринадцатая.

Беседа на исторические темы. Задачка с тремя платками. Решение принято.

После завтрака, который прошел несколько сумбурно из-за того, что за столом Роже показывал свои парижские зарисовки, макая углы листов то в кофе, то в варенье. Зарисовки, кстати, удачные и очень точные - оставалось только удивляться, когда он успел их сделать. Все были поглощены разглядыванием, все живо обсуждали рисунки, и даже мадам де Бомарше настолько увлеклась, что забыла предложить молоко.

Итак, после завтрака месье Констан бросился в библиотеку, чтобы найти сведения о пребывании Цезаря в Египте. Цицерон, Светоний, а также "Commentarii de bellum Alexandrinum" и "Bellum Africanum"стали его добычей. Но едва он успел углубиться в подробности африканской войны, как в библиотеку вошел Бомарше в сопровождении Дезе.

- Ага, вот кто нам одолжит карту Египта, - воскликнул Бомарше, не дав дядюшке Эрве даже поздороваться с генералом.

- Пожалуйста, - месье Констан раскрыл один из фолиантов на странице, заложенной карандашом.

- Суэцкий перешеек, - Бомарше ткнул пальцем в карту. - Эта часть суши от Суэца до Порт-Саида мешает Красному морю соединиться со Средиземным. Смотрите, - он взял карандаш и провел им твердую линию. - Если прорыть тут канал, больше не придется волочить товары по земле, чтобы погрузить их на борт в порту. Сколько бы это ни стоило, выгода несомненна. Англичане не додумались, значит, нам и карты в руки, если, конечно, Египет будет нашим...

- Будет, - кивнул Дезе, и черная прядь упала ему на лоб.

- Ну, тогда у нас будет и флот. Кстати, древние египтяне кое-что смыслили в навигации. Заметьте, при полном отсутствии строевого леса они все-таки делали лодки. В Средиземное море они на своих мисках из глины и тростника выйти не рискнули, но по Нилу кое-как ходили. Наверное, римские корабли стали для них потрясением, - добавил Бомарше, подмигнув месье Констану. - Вы занялись историей?

- Тема интересная... - нехотя согласился месье Констан, чувствовавший себя донельзя неловко.

- Только будьте осторожны. Историки имеют привычку врать, но, слава Богу, у них нет возможности сговориться и дружно солгать об одном предмете. Сравните их выдумки, и у вас будет здравый взгляд на историю.

- Я всегда больше доверял первоисточникам, - и месье Констан дружески похлопал по переплету Цезаря.

- Думаете, он ничего не преувеличил и не приукрасил? Вот не поручусь! Он ведь наверняка писал для потомков, а не для сограждан. Вы читали Цезаря? - обратился Бомарше к Дезе.

- Конечно. Кто хочет стать полководцем, должен изучить походы Цезаря.

- И как он вам?

- Меня больше интересовала его тактика, чем бытовые подробности, - пожал плечами генерал.

Бомарше решительно поставил точку в приятном разговоре, вручив Дезе пару листов бумаги.

- Словом, я тут кое-что набросал, посмотрите на досуге. И был бы очень обязан, если бы вы показали это Бонапарте. Кажется, он способен видеть дальше, чем Директория.

- Передам, - пообещал Дезе.

- И еще одна просьба, генерал, можно сказать, личная. Прикажите, чтобы проглядели списки солдат, нет ли среди них Мишеля Гро-Калло. Если есть, постарайтесь его уволить со службы и пришлите ко мне.

- Гро-Калло? - удивился месье Констан.

- Помните Жоржетту? Я дал слово вернуть ей мужа, так что придется нам всем постараться.


* * *


Бурьен, собственно, еще не был секретарем генерала. Должность ему только обещали, а пока он выполнял кое-какие обязанности и получал кое-какие деньги. Бурьен оголодал за время революции и был рад оказаться под крылом своего резвого однокашника по военной школе. Развалясь на стуле, глядя на пустой письменный стол, он решил, что кабинетная работа его вполне устроила бы. Но впереди маячил загадочный египетский поход, о котором все только и говорили, и в который он сам не верил. Нет, Бурьен не боялся ввязаться в такое предприятие, в сущности, ему было все равно.

Поэтому он приветливо и равнодушно встретил месье Констана, который явился с пачкой бумаги в руке и горячо, хотя поначалу несколько смущенно, объяснил, что Бонапарте нет дома, что он сделал для него выписки, что генерал определил его в помощники месье Бурьена, и что теперь он, месье Констан, рад познакомиться с ним, месье Бурьеном.

Будущий первый секретарь пожал руку своему будущему помощнику. - Что ж, судя по всему, понадобится много чернил, - улыбнулся он, приподняв уголки губ.

- Не иначе, - согласился месье Констан, раскладывая перед собеседником принесенные листы. - Много любопытного я нашел у Цезаря. Кое-что перевел, но дал ссылки - фрагментов тут недостаточно. Когда вы увидите генерала?

Бурьен пожал плечами, - Возможно, завтра.

- Тогда передайте ему все это. Если что-то его особенно заинтересует, я напишу подробнее.

- Конечно, передам.

- А вы сами не дадите мне поручений?

- Поручений? Ну, право... Хотя, если вас не затруднит, сходите на улицу Святой Анны, это совсем рядом.

"Ага, рядом. Как же!" подумал месье Констан, мысленно проделав путь от улицы Победы до Святой Анны, пока Бурьен продолжал говорить полунамеками, впрочем абсолютно ясными.

- Поручение не совсем... Очень обяжете... Мадам Бонапарте купила в долг три шелковых платка, но сейчас у нее нет... Словом, их надо вернуть в лавку.


Удивленный месье Констан принял от Бурьена маленький мягкий сверток и бумажку с адресом. Уже через четверть часа он был на улице Святой Анны, где тощая хозяйка шелков и кружев обнаружила в свертке только два платка и потребовала денег. Месье Констан, украдкой ощупывая содержимое своих карманов, пытался протестовать. Ему пришлось выслушать мнение дамы о нуворишах, ее соображения об экономии, советы по ведению хозяйства, сетования на новый режим и рекомендации господам Баррасу и Гойе. По мере того, как лавочница распалялась, он обретал уверенность и после недолгих препирательств оплатил недостающий третий платок.

Пересчитав монеты, перебрав, перетерев каждую, она спрятала деньги в ящик и долго копалась в нем, шурша и позвякивая чем-то. Месье Констан постукивал каблуками, дожидаясь, когда она вынырнет оттуда, отсчитав законную сдачу, но лавочница прямо-таки наслаждалась его муками. Наконец она распрямилась и резко вдвинула ящик на место. При этом губы ее сжались, исчезнув под носом и скулами, а глаза сверкнули такой яростью, что месье Констан вылетел из лавки, как ядро из пушки.

Поправляя ставший влажным воротник рубашки, он быстрыми шагами устремился обратно к Бурьену. Но, не дойдя до угла, остановился. Знал ли секретарь, что в свертке было два платка? Он говорил о трех... Хорошенькое начало службы! Однако платить за удовольствия мадам Бонапарте было весьма накладно... Вот мадам де Ларивьер никогда бы не выкинула такой штуки. Месье Констану вдруг показалось, что именно сегодня доставят письмо из Гамбурга. И, дав себе зарок не напрашиваться на новые поручения, он повернул к дому.

* * *


Клермон-Тоннер и Фредерика прогуливались по улицам острова Сен-Луи. Здесь можно было наконец побыть в тени: прямые ряды зданий заслоняли солнце. Фредерика, охотно сопровождая мужа в его вылазках, держалась в городе с несвойственной ей робостью. Ей, привыкшей к гамбургским каналам и ветру с моря, в Париже не хватало воды и воздуха. Ее пугали плохо одетые люди с осунувшимися лицами и мрачными взглядами, появляющиеся внезапно из-под каменных арок дворов, кареты, с грохотом несущиеся сквозь толпу, непонятно куда и зачем марширующие колонны солдат или патрульных. Она с готовностью разделяла любопытство Роже, чувствовала обаяние странного и, быть может, опасного приключения, но Париж был для нее как сон, от которого приятно очнуться в мягкой постели, среди знакомых предметов.

Они дошли до оконечности острова, заросшей кустами и деревьями.

- Мне нравится здесь, тут так мало людей, - сказала Фредерика, прижавшись щекой к плечу мужа.

- Да, Сен-Луи - лодка, плывущая по реке, - ответил Роже, проведя рукой линию от правого до левого берега Сены. - Если сильно ударить веслами и обогнуть Сите, а потом плыть и плыть, можно достичь Ла-Манша.

- Выйти в море и повернуть к Гамбургу...

- Скучаешь по дому?

- Еще нет. Я и не подозревала, что такая тихоня - дома мне казалось, что я смелая.

- Ты смелая, иначе разве ты отправилась бы со мной сюда? Тихоня не вышла бы за меня замуж, - сказав это, Роже прикоснулся губами к нежному ушку Фредерики. Воды Сены, разбиваясь о нос острова, катились в неизвестность.

Фредерика рассмеялась, - Да, пожалуй, это было геройством. Бедный папа!

Немного помолчав, она добавила, - А ты заметил, как легко мадам де Бомарше умеет создать для всех домашнюю обстановку?

- Замечательная женщина!

- Если бы не она, мне было бы здесь гораздо хуже. Тебе не кажется, что муж ее чем-то сильно обидел?

- Нет, он ее любит. И потом, с чего ты взяла?..

- Не знаю, но мне так кажется. Последние несколько дней. Но, может, она грустит из-за чего-то другого.

- Он ее любит, я это вижу.

- Дай Бог! ...Ты хотел посмотреть сегодня еще что-нибудь?

- Церковь Сен-Северен. Мне сказали, что там необычные колонны. Пойдем?

- Давай еще немного постоим. Поцелуй меня.

Уединение средь обуреваемого страстями города было недолгим, его прервала компания пестро одетых ремесленников. Фредерика поначалу смутилась, но тут же рассмеялась вместе с теми, кому ей пришлось уступить место.


Сен-Северен оказалась заперта. Роже не успокоился, пока не нашел неподалеку пустую бочку и не поставил ее у стены. Взобравшись, через выбитое стекло витража он заглянул внутрь. Там было серо от пыли и вечернего света; колонны, тоже серые, уходя в высоту, пальмовыми листьями поддерживали свод. На галерее в проеме стрельчатой арки торчали ножки сваленных в кучу стульев. Заброшенность, поэтичность, легкость и прозрачность интерьера церкви Роже в тот же день перенес на бумагу.


* * *


Войдя в дом, месье Констан сразу спросил лакея о письмах. Тот ответил, что письма были, и все он отнес в кабинет хозяина. Месье Констан взлетел по лестнице, стукнул костяшками пальцев в дверь кабинета и вошел. Он увидел письма, пасьянсом разложенные на столике "с секретом", еще одно Бомарше держал в руках.

- Я получил ответ, - сообщил он. - И взгляните, что здесь написано!

Месье Констан взял письмо. С трудом разбирая почерк, он прочел:

"Генерал Дезе мне передал, Гражданин, Ваше любезное письмо. Благодарю Вас. Я с удовольствием воспользуюсь первым же представившимся случаем, чтобы познакомиться с автором "Преступной матери"

Приветствую Вас.

Бонапарт"

- Но почему "Преступной матери", почему не "Женитьбы Фигаро"? - удивился он, возвращая бумагу.

- Возможно, у нашего генерала чувствительное сердце. Но он ничего не сказал про Суэц! Хитрец этакий, небось, припрятал мои заметки до лучших времен.

- Разрешение от Директории на поход еще не получено, так что он не стал вас обнадеживать.

- Возможно. А может быть, я сам все испортил.

- Как это?

- Предложил ему купить дом, - Бомарше хохотнул.

- Этот?

- Ну да. Сейчас он мне не по карману, а у Бонапарте должны быть деньги.

- Вы написали ему о доме в том же письме?

- Здесь и была ошибка. Однако, оба дела чисто коммерческие.

- Но первое касается благополучия Франции, а второе - вашего благополучия...

- Да, я не отделил одно от другого. Никогда не отделял, - Бомарше подмигнул месье Констану. - Ладно, если Бонапарте умен, а он умен, то как-нибудь разберется. Главное - доплыть до Египта.

- Если поход состоится, я отправлюсь вместе с ним, с Бонапарте, - вырвалось вдруг у месье Констана, хоть он и дал себе слово хранить все в тайне до решительного часа.

- В самом деле? - Бомарше сел в кресло и посмотрел на месье Констана снизу вверх.

- Я получил приглашение.

- Как будто это приглашение на маскарад! Нет, это изнурительное плавание, изматывающая жара, стычки с арабами, убожество лагерной жизни...

- Но другого шанса может и не быть.

- Да, я понимаю. Ну а мадам де Ларивьер? Ваш дом, наконец?..

- Дом готов, в нем можно жить.

- Что же она будет делать в Париже одна, без денег, без поддержки? Ну, допустим, я ей помогу... Кстати, я отправил вам кое-что из мебели.

- Вы очень добры, но это...

- Куда мне столько? - Бомарше обвел рукой кабинет. - Но речь не о том. Вы хотите ехать?

- А вы не хотите, чтоб я ехал?

- Не хочу. Один мой друг, герцог де Шон, провел некоторое время в Египте...

- И что, не вернулся оттуда?

- Почему же? Вернулся. Но, мне кажется, ему напекло в затылок.

- Я буду беречь голову, - улыбнулся месье Констан.

Бомарше не стал улыбаться в ответ: - Не знаю, не знаю... Вы увлечены общим порывом...

- Я хочу послужить Франции.

- И Бонапарте?

- И Бонапарте, да. По-вашему, это тщеславие?

- Есть немного, - Бомарше пожал плечами. - Но оно так естественно, что даже необходимо.

- Конечно, мне надо подумать, как устроить мадам де Ларивьер ...надо вообще все продумать.

- Что ж, подумать - это не лишнее. - Бомарше помолчал немного, потом кивнул на столик с письмами. - Вам послание из Гамбурга.


Глава четырнадцатая.

Короткое письмо из Гамбурга. Классическая голова в три четверти.

Преданность и неверность.


"Милый мой месье Констан,

небрежность почты или ваша занятость тому виной, но письма от вас мы получаем теперь очень редко. Слава Богу, что г-н тайный советник навещает нас и читает нам письма Фредерики - хоть так сюда доходят вести из Парижа. Фредерика уверяет, что вы погружены в дела: сидите, зарывшись в бумаги, или уходите куда-то на целый день. Могу сказать, что рада этому, ибо мужчина должен быть деятельным, иначе он становится скучным.

Мы тоже не теряем времени даром. Мадам Биккерт хлопочет по дому, попутно обучая Дезире вести хозяйство. Мне же улыбнулась удача, и я получила место воспитательницы. Хотите ли знать, у кого? У барона Оффенштиммера, сына которого вы столь упорно и безуспешно обучали французскому языку и хорошим манерам. Признаю, что молодой человек едва ли нуждается в воспитательнице. Скорее, ему будет полезен офицер, привыкший муштровать солдат, однако г-н барон не теряет надежды ввести сына в высшее общество. Что же я делаю? Я прихожу в комнату своего воспитанника и сажусь в кресло. В одной руке у меня хлыстик, каким пользуются наездники, чтобы укротить лошадь, в другой - книга. Хлыстик я приобрела после первого же урока, поскольку юный барон не сразу уяснил себе цель нашего знакомства. Отец его в таких случаях употребляет розги, но я сочла это вульгарным. Итак, я сажусь в кресло и два часа читаю вслух Мольера, Руссо или старшего Кребийона, пока мой воспитанник пожирает меня взглядом. Пойдут ли ему во благо эти уроки, не знаю, но вреда, во всяком случае, они не принесут.

Барон щедр, учтив, он кланяется вам и надеется на ваше возвращение. Как и мы все, впрочем.

Шлю вам нежнейший привет от мадам Биккерт, поцелуй от Дезире, которая стала уже вас забывать, и мою преданную любовь,

Ваша Габриэль."


Месье Констан сложил письмо и провел пальцами по сгибам бумаги. То, как мадам де Ларивьер подчеркивала свою независимость, его уязвило. "Что ж, поделом!" подумал он. Ему стало горько, припомнились эти глупые платки, а заодно и разговор с Бомарше.

"Я словно деревце, которое ветер гнет то в одну, то в другую сторону, пока не сломает. Париж, Гамбург, Александрия... Где же я должен быть?"

Подумать не получалось. Вместо этого месье Констан чувствовал совершенно ненужное сожаление об ушедшей молодости. Ему хотелось действовать, а не думать.


* * *

Поэтому при первом же удобном случае он привел Роже Клермон-Тоннера к генералу Бонапарте.

Роже глядел во все глаза на снующих по залу адъютантов, нарядных женщин и видавших виды военных. Месье Констан отметил, что женщин в приемной генерала становилось все больше - они совсем вытеснили отставников и инвалидов, приходивших сюда обсуждать баталии. Поле боя превращалось в променад. Дамы посматривали на молодого человека с интересом, офицеры, напротив, его не замечали. Роже наслаждался зрелищем общего движения.

- Бог ты мой, у него же совершенно классическая голова, - прошептал он месье Констану, увидев генерала.

- В каком смысле?

- В смысле пропорций.

- А!

- Я хочу его рисовать. Можно это устроить?

- Кто ж знает! Но попытаться можно.

Бонапарте в это время рассказывал о битве при Арколе.

- Надо было взять эту чертову деревню, чтобы выйти австрийцам в тыл, взять во что бы то ни стало! Но из-за огня мы не могли подойти вплотную. Пришлось залечь возле моста, в вонючем болоте. Мы вдыхали отвратительные испарения, носа не могли высунуть из этой грязи. Стоило приподняться, как на нас обрушивался град пуль, и не нашлось никого, кто бы повел солдат в атаку. Никого, кроме меня. Я выхватил из чьих-то рук знамя и бросился вперед. Я был один против австрийских полков, сидевших за каменными стенами - какое странное чувство охватило меня! Все замерло: до меня не доносилось ни хлопка выстрела, ни шума реки. Вдруг мост задрожал под ногами бегущих ко мне солдат. Внизу кипела река, перед нами были враги. Мы успели добежать до середины моста, и тут противник дал залп. Минута шквального огня - и я оказался в куче убитых и раненых. Солдаты кричали: "На помощь генералу!". Меня вытащили и штурм продолжился. Понадобилось два дня, чтобы овладеть Арколе...

- Темный фон, голова в три четверти, знамя в руках, - вдруг громко сказал Роже. Бонапарте замолк и бросил на собравшихся гневный взгляд. Месье Констану захотелось раствориться в воздухе, зато Клермон-Тоннер выступил из толпы, вскинул голову и представился генералу.

- Вы родственник маршала Франции? - удивился Бонапарте.

- Я художник.

- И мой друг, - добавил месье Констан из-за спины Роже.

- Вот как, - улыбнулся генерал. - И что же вы хотите, гражданин?

- Написать ваш портрет, с вашего позволения, гражданин.

- Позировать? На это у меня нет времени.

- Мы его найдем, - раздался нежный голос. Мадам Бонапарте обняла мужа и ласково посмотрела на Роже. - Разве ты не хочешь, чтобы у меня остался твой портрет, когда ты уедешь в Египет? Ну, на те месяцы, пока я буду на водах... Приходите к нам завтра к полудню и оставайтесь на обед, - обратилась она к художнику.

К ужасу месье Констана, генерал ущипнул жену. К радости Роже, генерал согласился позировать.


Через несколько минут Бонапарте покинул своих почитателей. Месье Констан, оставив Роже в зале и строго наказав ему никуда не уходить, заглянул ненадолго к Бурьену.

Едва месье Констан отворил тугую дверь, первый секретарь принял загадочный вид. Ему нечего было сказать своему помощнику, но он добился желаемого - посетитель с порога уловил атмосферу таинственности, ожидания значительного события, важности готовящихся свершений. Стараясь пройти так, чтобы ни одна половица не скрипнула, месье Констан подошел к столу и тихо приветствовал Бурьена. Тот рассеянно, словно мысли его были далеко, кивнул головой.

- Видели генерала? - медленно спросил Бурьен.

- Да, но, можно сказать, мельком, - ответил месье Констан.

- Вы ничего ему не говорили о моей просьбе?

- Как можно! Разумеется, ничего. Собственно, я пришел, чтобы отдать вам деньги.

- Это хорошо, мадам Бонапарте будет вам признательна.

- Рад был услужить ей, - слукавил месье Констан. Он вынул из кармана сверток с монетами и положил на стол секретаря. Бурьен тут же убрал деньги в ящик.

- Не хотите пересчитать?

- Зачем? У вас на лице написано, что вы честный человек. Да я бы иначе к вам не обратился...

- Польщен, - сказал месье Констан, хотя чувствовал себя так, будто его оскорбили.

- Если вам потребуется моя помощь, только намекните...

- Не премину, - заверил месье Констан. И подумал: "Да никогда в жизни!".

Поговорив еще немного - исключительно из вежливости или же неловкости - месье Констан откланялся. Все-таки за последние годы он отвык от людей с двойным дном.


Клермон-Тоннера он нашел на том же месте, где оставил - точнее, его телесную оболочку, потому что душа художника последовала за его моделью.

- Если бы я был скульптором, я изваял бы его в римской тоге. На голове лавровый венок, в правой руке - короткий меч. Трибун, воитель, завоеватель - говорил Роже, выходя на улицу. - Но рисовать его так... Не знаю, может быть, еще не время. В момент атаки он весь - порыв, волнение, воодушевление... Он вдохновлен, он сжимает в руках знамя, натянутое ветром, он призывает за собой солдат. Фигура устремлена вперед, но взгляд обращен назад - к солдатам. Таким я вижу его при Арколе.

- Это будет шедевр, мой милый!

- Да, надо только его создать, - пожал плечами Роже. - Мне бы теперь хотелось прогуляться... одному, - попросил он.

- Конечно, сынок, понимаю. Постараюсь занять чем-нибудь Фредерику до твоего возвращения.

- О, в доме Бомарше ей не будет одиноко!


* * *


Месье Констан разыскивал Фредерику, но нашел мадам де Бомарше. Она стояла у окна, выходящего в сад, стояла недвижно, будто боялась, что ее заметят. Месье Констан подумал, что Роже счел бы эту композицию красивой: дневной свет очерчивал стройный силуэт; серо-голубое домашнее платье, белая косынка и белый чепец - в самой простой одежде Мария-Тереза была изящнее всех нарядных дам в салоне Бонапарте - на фоне голубых квадратов оконного стекла. Пожалуй, это была бы акварель. Постояв немного и полюбовавшись картиной, месье Констан подошел к хозяйке дома.

- Сад с каждым днем становится роскошнее, а на пруду все больше уток, - заметил он. Мария-Тереза вздрогнула и обернулась. Она была бледна и выглядела утомленной.

- Вы так быстро вернулись, - сказала она. - Обычно вы дольше задерживаетесь у Бонапарте.

- Сегодня ему не удалось закончить историю о своей славной победе, - рассмеялся месье Констан. - Наш друг Клермон-Тоннер прервал генерала на полуслове.

- И был разжалован в солдаты? - тихо спросила мадам де Бомарше.

- Напротив, получил разрешение писать портрет героя.

- Вот как... Что ж, это хорошо.

- Вы устали, - сказал месье Констан и коснулся руки Марии-Терезы. - Если вы ничего не имеете против, я готов помочь. Не смейтесь! В Гамбурге я вполне успешно занимался хозяйством...

Но Мария-Тереза не думала смеяться, по ее щекам вдруг покатились слезы. Месье Констан поначалу растерялся - женщина плачет, ну что тут скажешь, что сделаешь? - а потом привлек Марию-Терезу к себе и обнял ее. И она прильнула к его груди, спрятав лицо в складках его сюртука. Ее плечи дрожали под его ладонями, лацкан неумолимо промокал. Она рыдала, как ребенок, искренне и безутешно, но потом вдруг совладала с собой и отстранилась от месье Констана.

- Простите, - сказала она, вытирая лицо концом косынки.

- Но что случилось?

- Нет, ничего. Вы правы, месье Констан, я устала. Я устала от его шлюх. Все эти годы, а ведь я с ним уже двадцать лет, постоянно... Даже когда родилась Эжени... Я никогда ему не говорила, и вам не должна говорить такое, простите меня. Но сил больше нет, а он... Вот он вернулся, я думала, что теперь-то успокоился. Неужели он не понимает? Ведь вы его друг, скажите мне, неужели он не понимает?

- Боюсь, что понимает, - месье Констану было трудно глядеть в заплаканные глаза Марии-Терезы, а уж врать было совсем невозможно. - Он понимает, он страдает, поверьте мне, но отказаться от этого... ну, это выше его сил. Не знаю, как сказать... Они - часть его жизни, что ли. А в таком возрасте, когда старость заставляет сомневаться в себе...

- Как это унизительно - не только для меня, но и для него. Мне говорили, эта девица хвастается своей победой, показывает его письма...

- Зачем же в таком деле огласка? - удивился месье Констан.

- Не знаю. Я никогда не шпионила за мужем... Я знаю только, ему стыдно передо мной, может, даже перед самим собою. И он так неловко скрывает эту связь... - Мария-Тереза покачала головой. - Что же мне делать, месье Констан?

- Подождать немного, это скоро кончится. Еще немного подождать... Вы же знаете, он вас любит.

- Знаю, - Мария-Тереза вздохнула. - Любит, но не щадит.

- Нет! Если бы он видел ваши слезы, он бы...

- Но я не хочу, чтобы он их видел.

- Да. ...Мы, мужчины, жестоки к вам, мы знаем это. Но мы гоним подобные мысли, утешая себя тем, что вы не замечаете наших слабостей. Мы хотим всего, нам трудно отказаться от своих желаний... Вы думаете, я лучше, чем месье де Бомарше? Нет. Потому что сейчас я готов предать женщину, которую люблю, ради которой умер бы с радостью.

Мария-Тереза удивленно взглянула на него: - Но почему?

- Потому что мне кажется, что я могу чего-то достичь, стать более значительным, чем я есть. Возможно, это лишь химера, но я на что-то надеюсь. Видите, я откровенен с вами даже больше, чем с собой. И я тоже не знаю, что мне делать, хотя я уже решился.

Мария-Тереза протянула ему руку. - Мне казалось, что ваша жизнь - простая и ясная, месье Констан, что сомнения вас не тревожат. Я была глупа, не сердитесь на меня.

- Сердиться на вас?! - месье Констан взял руку Марии-Терезы и поцеловал ее.

- Что ж, будем уповать на Господа, и он разрешит наши сомнения. Вы помогли мне, месье Констан, надеюсь, что и я смогу помочь вам.

- Вы и месье де Бомарше - вы оба столько сделали для меня... А знаете, как началось наше знакомство? С драки в кабаке "Свинья и сосиска".

- Великий Боже! Пьер подрался в кабаке? С кем же?

- Со мной, мадам. Точнее, я с ним.

- Ах, месье Констан! - Мария-Тереза недоверчиво засмеялась. - Как это случилось?

Месье Констан хотел было пуститься в подробный рассказ, но тут раздался зычный голос Бомарше: "Тереза, Тереза! У нас гость! Попроси подать кофе в кабинет!".

Мария-Тереза улыбнулась и поспешила навстречу мужу.


* * *


Пока месье Констан думал, идти ли ему прямо в библиотеку или совершить небольшую прогулку по саду, вернулась мадам де Бомарше.

- Он ждет вас, - сказала она, - кофе хватит на всех.

- Кто у него?

- Не знаю. Какой-то солдат. Кого только не увидишь в нашем доме! - прибавила Мария-Тереза, и в голосе ее слышались усталость и восхищение.


Дверь кабинета была распахнута. Бомарше мерил шагами паркетные квадраты, а его гость поворачивал голову вправо и влево, не сводя глаз с туфель хозяина дома.

- А, месье Констан! - Бомарше остановился. - Позвольте представить вам бравого солдата национальной гвардии Мишеля Гро-Калло.

- Быть не может! - обрадовался месье Констан, заглядывая в грубое неподвижное лицо гостя. - Как вам удалось?!

- Генерал Дезе помог. Вот, месье, - обратился Бомарше к солдату, - вы сами убедились, как мы жаждали вас видеть. Мы с моим другом, которого я призываю в свидетели, на пути в Париж проезжали деревню, где живут ваши жена и дочь...

- Дочь? - с сомнением переспросил Гро-Калло, - Да это вы что-то напутали, мой господин. Нет у меня дочки.

- Есть, очень худенькая и очень маленькая. Ей надо расти, но твоя Жоржетта не знает, как ее накормить.

Гро-Калло хмыкнул: - С коровой-то и не знает!

- Сдохла корова. В деревне нечего есть и некому работать - мужчины воюют, а женщины уже обессилели. И Жоржетта просила нас найти ее мужа и передать ему, что она его очень ждет. Осмелюсь подать вам совет: возвращайтесь к ней.

Гро-Калло не возразил. Видимо, он подумал о Жоржетте, потому что черты его лица смягчились. Но тут же брови вновь сурово сошлись к переносице, а губы сжались.

- Никак не могу, месье, через неделю нас отправляют в Вандею.

- Ну да, вы пойдете наводить порядок в чужих деревнях... Несчастная Франция! Мужчины оставляют свои дома, чтобы убивать друг друга, женщины и дети умирают с голоду - и это плоды нашей свободы!

- Будет вам, месье. Никто бы не бросил свою семью, кабы не роялисты.

- Роялисты! Конечно, роялисты...

- Если вернется старый режим, нас всех повесят. И поэтому каждый, кто может держать ружье, должен идти воевать.

- Послушай... - Бомарше глянул в глаза солдата. - Ты, конечно, прав. Но есть и другая правда - правда Жоржетты. Правда высохшей земли, правда голодного ребенка. И как примирить эти две правды, я не знаю. Долг мужчины... Разве картофельное поле - не такое же поле брани? Тысячи солдат с ружьями, и ни одного человека, взявшегося за плуг. А ведь цель одна у всех - мир и достаток. И я не могу поверить, что ты вернешься в казарму без горечи в сердце. Хотя понимаю, как может манить слава, как хочется войти в свой дом победителем. Неужели глаза Жоржетты будут меньше сиять, если ты войдешь без лаврового венка на голове? Ей нужен ты, живой и невредимый, способный работать, чтобы накормить ребенка. Ты ведь за нее отправляешься умирать в Вандею? Не лучше ли жить ради нее? Я не говорил бы всего этого, если бы не знал, как ей тяжело, если бы мог забыть ее глаза, полные надежды. Она будет работать, пока не упадет в эту пыль, которая когда-то была плодородной землей. И к кому ты тогда вернешься?


Бомарше замолчал. Было видно, что каждое произнесенное слово обошлось ему дорого. Месье Констан хотел бы поддержать его, но сам чувствовал себя не лучше, чем Гро-Калло. Ему казалось, что речь Бомарше была обращена и к нему. Слава и лавры - а что еще отдаляло его от мадам де Ларивьер? Общее тяжелое замешательство нарушил Гро-Калло.

- Кой черт мне приказали сюда явиться!

- Ну да, ведь лучше не знать? - отозвался Бомарше. - Но теперь-то ты знаешь. Не горюй, солдат, ты не станешь дезертиром! Попросишь отпуск - тебе его дадут - поедешь к Жоржетте, посмотришь на дочку. Позаботишься, чтобы у них была еда, а потом, что ж, возвращайся в свой полк, войны на твой век хватит.

- Послушайте, раз уж так сложилось, что мы встретили вашу жену, нашли вас всего за неделю до отправки полка - все это не может быть напрасным. Значит, так надо, - подвел итог месье Констан.

Бомарше открыл ящик стола и вынул оттуда несколько банкнот. - Возьмите, - сказал он, протягивая деньги Гро-Калло. Тот отшатнулся и махнул рукой.

- Нет уж, а то как будто вы меня перевербовали!

- Ерунда! Ты что думаешь, я тебе дарю эти деньги? Я спрошу с тебя за каждый грош, вложенный в землю. Через полгода пустыня должна превратиться в зеленое поле, Жоржетта должна улыбаться, баюкая свою девочку. И не дай Бог, чтобы было по-другому!

Гро-Калло колебался. С минуту он стоял, словно деревянный, но потом его рука потянулась к деньгам. Лицо при этом не изменило выражения - он выбрал одну вандею из двух.

- Не будет. Приезжайте через полгода, увидите. Черт знает, как у вас получилось это сделать, но я попрошу отпуск. Не знаю, благодарить ли вас, месье...

- Не стоит, - заверил его Бомарше.


Гро-Калло ушел. Бомарше сел в кресло, месье Констан - в другое.

- Действительно, черт знает, как у вас это получилось! - сказал он.

- Ну вот пусть он вам и ответит, - Бомарше вытер лоб платком. - Напрасно беспокоил Терезу: кофе уже остыл. Хотите? - он потянулся за кофейником.

- Не откажусь, - месье Констан ощутил жажду. - Вы намерены через полгода поехать в деревню?

- Ну да, посмотрим в феврале на его цветущие поля, - усмехнулся Бомарше. - Нет, с большим удовольствием я бы посмотрел на цветущую Жоржетту.

- Она станет на вас молиться.

- Пусть лучше помолится за меня - в наши времена хватаешься за соломинку. ...Что ж, я ведь ей обещал.

- А если бы не смогли сдержать слово?..

Бомарше удивленно посмотрел на месье Констана.


Глава пятнадцатая.

Первый сеанс. Отцы и дочери. Враг у стен крепости.

Из-за суеты вокруг генерала Роже никак не мог сосредоточиться. Люди постоянно входили в кабинет, задавали вопросы, записывали ответы, приносили бумаги, уносили письма, что-то сообщали, что-то восклицали, уходили... Впрочем, Бонапарте был не только центром этого движения, но и производящей его силой - он не сидел на месте долее минуты даже тогда, когда его не беспокоили. В отсутствие посетителей генерал делал десять дел сразу и вел себя так, будто художника не существовало. Он раздражал Роже еще и тем, что часто и без нужды то задергивал шторы, то вновь раздвигал, то зажигал свечи, то гасил их. Можно ли рисовать, если источник света меняется постоянно? Когда отблеск свечи ложился на лицо генерала, портретисту представлялись столбы пламени и клубы дыма, горящая деревня и раскаленные пушки. Когда Бонапарте позволял дню отразиться в оконном стекле, на будущей картине голубела река и сквозь пороховые залпы виднелись синие куски неба.

Роже сделал с десяток набросков и каждый следующий был язвительнее предыдущего, так что последний можно было уже назвать карикатурой. Он проголодался, ему надоело марать бумагу, он отчаялся увидеть свою модель в состоянии покоя, как вдруг боги смилостивились над ним. В распахнувшуюся дверь, тявкая, вбежал Фортюне, а за ним вплыла Жозефина, кокетливо поправляя наброшенную на плечи шелковую шаль. "Вот кого надо рисовать", подумал Роже, отметив прелестную грациозность движений этой женщины, тонкость выбора прически, платья и украшений, мягкость и негу во взгляде южных глаз. Вот кто сидел бы спокойно часами и ублажал художника как только можно!

Этой женщине было достаточно одного взгляда, чтобы оценить расстановку сил на поле боя. Собаку немедленно выдворили из комнаты. Жозефина подошла к мужу и ласковым движением отвела его руку от карты, по которой он водил пальцем. Шепнув что-то генералу на ухо, она повела его к креслу, уселась сама и посадила завоевателя к себе на колени. Не дожидаясь приглашения, Роже схватил карандаш и принялся за работу. Конечно, ракурс и выражение лица портретируемого не соответствовали замыслу портретиста, но пришлось действовать по обстановке.

Потихоньку Роже переместился за спину Жозефины - с этой точки лучше было видно лицо Бонапарте. "Эх, изобразить бы эту сцену как она есть, - усмехнулся Роже, - и назвать картину "Генерал на коленях".

Бонапарте, казалось, забыл о художнике.

- Мы приглашены к Талейрану, - сказал он жене. - Будет бал, и я хочу, чтобы ты была одета богато и ослепляла своим нарядом - слышишь ли?

- Да, а после ты устроишь сцену, раскричишься и порвешь мои счета, - отвечала Жозефина с капризной, но милой улыбкой. Она боялась рассердить мужа сейчас, пока шел сеанс, и потому в ее голосе было такое желание нравиться, в наклоне головы - такая роскошная нега, что только человек с каменным сердцем мог противиться ей. Бонапарте поцеловал жену.


Примерно через два часа, волшебных два часа, в течение которых ни единый посетитель не дернул ручку двери, Жозефина, страшно уставшая от своей нелегкой ноши, выскользнула из-под генерала.

- Надеюсь, вы останетесь с нами обедать, - утвердительно спросила она Роже.

- По правде говоря, если сеанс окончен, я ничего так не желаю, как составить вам компанию за столом, - честно ответил он.

Бонапарте было заупрямился, попросив, чтобы еду принесли прямо в кабинет, но жена его и тут настояла на своем. Увидев изящно убранную маленькую столовую, художник догадался, что Жозефина рассчитывает на комплимент своему вкусу. Роже не затруднился похвалить его, тем более что он того заслуживал. Блюда тоже удались. Сначала всецело занятый поглощением пищи, Роже почти не смотрел на своих заказчиков, но утолив первый голод, с удивлением заметил, что генерал, мундир которого был обсыпан хлебными крошками и даже немного полит соусом, уже покончил с обедом. Однако стрелка часов едва успела отщелкать десяти минут с тех пор, как все сели за стол. Жозефина неторопливо разрезала серебряным ножом ломтик телятины на крошечные кусочки, скармливая часть их Фортюне, а генерал отчаянно скучал. Он зевал, постукивал костяшками пальцев по кувшину с водой, возил подошвами сапог по паркету, а затем быстро поднялся и, буркнув слова извинения, ушел. Жозефина улыбнулась Роже и принялась болтать о шелковых шалях, которых у нее была целая уйма. С улицы доносился шум, казалось, что у входа в дом собираются люди. Но потом все стихло, кроме надрывного мяуканья кошки где-то во дворе. Фортюне с тявканьем бросился к окну.

- Хотите, я покажу вам свою коллекцию шелков? Они прекрасны, - предложила Жозефина.

- С удовольствием посмотрю на них, - согласился Роже, с сожалением отодвигая тарелку.

Но едва хозяйка дома направилась к своим комнатам, едва художник последовал за ней, как кто-то с улицы швырнул камень в окно. Оно не разбилось, только капли света пробежали по трещинам стекла. Фортюне зашелся визгливым лаем. Жозефина вскрикнула и хотела спрятаться в свою шаль, но передумала и прижалась к Роже. Ощутив прильнувшее к нему тело красавицы, художник сжал ее в своих объятиях. Аромат сладких духов, исходивший от ее кожи, тонкая ткань белого платья, завиток ее темных волос, пощекотавший его подбородок... Роже невольно коснулся губами этого завитка, но тут в столовую ворвался генерал и, гневно оглядев пространство, разразился грубой бранью. При виде мужа Жозефина вздрогнула и трепещущей рукой указала на поврежденное стекло.

- Смотри, вот твои враги, - объявила она. И вдруг заплакала, и, как ни силилась сдержать слезы, ручейки текли по ее бледным щекам.

Генерал добавил еще пару сильных выражений.

- Это дураки, - ответил он. - Неблагодарные парижане, всегда недовольны!.. Пойдем, нечего тут оставаться.

Бонапарте кивнул Роже, дав понять, что он может покинуть пост, и повлек жену в комнаты, чтобы должным образом утешить ее.


* * *


Эжени и Фредерика стояли на ажурном мостике, соединяющем два густо поросших травой холма. Внизу, среди спутанных стеблей горошка и одичавшего колокольчика, проглядывал ручей, в ленивую воду которого Эжени носком туфельки сталкивала высохшие домики улиток - ими был плотно облеплен край моста. Это хрупкое сооружение, на которое никто не ступал уже несколько лет, могло выдержать только таких воздушных созданий, как юные дамы. С моста открывался чудесный вид на сад, залитый предвечерним золотисто-зеленым светом.

- Какая ты счастливая! - не удержалась Фредерика.

- Почему ты так сказала? Разве ты сама не счастлива? - Эжени была удивлена.

- Сад... Представляю, что в детстве он был для тебя целым миром - волшебным, таинственным. Уверена, где-нибудь в кроне огромного дерева для тебя соорудили домик, чтобы можно было забираться туда и мечтать. Может, он и сейчас есть? Давай на него посмотрим!

Эжени покачала головой: - Я родилась не здесь, и детство прошло не здесь, а на улице Вьей дю Тампль. Папа снимал огромный дом, очень красивый, но сада при нем не было. В предместье мы поселились прямо перед революцией, а через три года меня отправили в Гавр, подальше от безумного Парижа. Мы с мамой довольно долго там жили. Потом вернулись, но тут отца объявили эмигрантом и нас всех арестовали. Дом на несколько месяцев стал национальной собственностью... Нет, даже вспоминать не хочу! Так что в этом дворце я провела немного времени, да и не очень-то счастливого времени.

- Но ты ведь любишь дом и сад?

- Не знаю, - пожала плечами Эжени. - Вот тетя Жюли его по-настоящему любит, потому что больше всех она любит своего брата, и все, что он ни делает, для нее дороже жизни. Натерпелась она, живя тут, пока папа гонялся за своими ружьями, - она и старый наш слуга, больше никого. Подумай только, вдвоем в таком большом пустом доме! Так тревожно, так неуютно... Мы с мамой уговаривали тетю Жюли приехать к нам, но она считала, что ее долг остаться сторожить дом и ждать брата.

- Я думаю, месье де Бомарше огорчился бы, услышав, что ты говоришь, он ведь построил все это для тебя.

- Но он не слышит, - Эжени отправила в ручей следующую улитку. - Нет, не считай меня неблагодарной - он лучший отец на свете. Он и баловал меня, и учил уму-разуму, а главное, всегда был со мной откровенен. Когда я жила в Гавре, папа прислал мне удивительное письмо. Писал, как после кошмарного обыска в нашем доме, где побывала огромная толпа, - они искали эти ружья - он решил провести ночь спокойно у своего друга. И вот туда тоже пришли с обыском. Отец был убежден, что ищут именно его, ищут, чтобы убить. Он спрятался в чулане за створкой шкафа и четыре часа ждал, что его обнаружат. Писал мне о страхе, который испытал, о желании покончить с собой, об отупении, наступившем от напряжения. Он дотошно разбирал свои чувства, делал выводы... Мне, пятнадцатилетней девочке, он исповедался во всем. Я, конечно, понимала, что папа жив, раз он мне пишет, но он рассказывал эту историю так, что я боялась перевернуть листок. Я помню наизусть: "Через окна, выходящие во двор, я видел, что свечи бегут, поднимаются по лестнице, спускаются, заполняют комнаты...". Тогда он подумал о нас с мамой, о том, что мы в безопасности, и это придало ему сил.

Эжени взглянула в округлившиеся от напряжения глаза своей подруги: - Ну вот, ты тоже напугана, хотя утром видела его за завтраком. Но знаешь, что самое удивительное в этом удивительном письме? Посреди рассказа обо всех ужасах папа непременно вставлял похвальное слово французскому народу, который честен и справедлив. Да, те, кто охотились за ним и едва не убили, были честны и справедливы! Те, кто приходили к нам в камеру и наслаждались нашим страхом, были честны и справедливы... - Эжени внимательно посмотрела на воду ручья, потом вскинула голову. - Никогда не забывал подпустить немного морали, если она подвертывалась под перо. Это его слова, не мои...

Фредерика помолчала, переживая услышанное. В этом саду, пусть и запущенном, странно было думать о войнах и революциях - деревья своей стеной, казалось, ограждали обитателей дома от всех невзгод.

- Мне кажется, мой отец никогда бы так не написал. Скрыл бы все подробности, все переживания. Он всегда оберегал меня после смерти мамы. И был так деликатен, ничего не запрещал, все понимал, был строг по необходимости, но уступал, когда надо было. Вот как с Роже. Конечно, он хотел, чтобы я вышла замуж за кого-нибудь более респектабельного, но как только понял, что мы любим друг друга, благословил нас. И во Францию не хотел нас отпускать, но отпустил. Ах, вот теперь я почувствовала, как скучаю по нему! И по Фаусту.

- По Фаусту?

- Это мой пудель, черный пудель. Он умный и забавный, совсем маленький, но мне иногда кажется, что он знает о жизни гораздо больше, чем я. Может быть, и стоило взять его с собой, он бы подружился с Фолеттой.

- Интересно, какие бы у них получились щенки...

Тут обе смутились и рассмеялись. - Пойдем, я покажу тебе левкои, - предложила Эжени. - Они растут еще с дореволюционной поры - как-то сами о себе заботятся.


* * *


Подходя в сумерках к калитке, ведущей в сад г-на Бомарше, месье Констан заметил, что возле нее сидят двое оборванцев. Ему не хотелось привлекать их внимание к этому, нет, не потайному, а заветному входу, и он, приняв равнодушный вид, уже собирался пройти к воротам. Но голос, столь же знакомый, сколь и неприятный, заставил его обернуться.

- Куда ты спешишь, Эрве? Не поболтаешь со старым другом?

- Откуда ты здесь? - спросил месье Констан гражданина Ури.

- Я пришел тебя навестить, - Гийом Ури широко разинул рот, что должно было обозначить улыбку. - Надеюсь, твой хозяин позволит мне войти в свой мраморный дворец?

- Не понимаю, о чем ты, - месье Констану было отвратительно присутствие этого человека здесь, рядом с маленькой калиткой в райский сад, казавшийся надежным убежищем.

- Да брось! Думаешь, я не знаю, у кого ты прячешься? - Ури посмотрел на своего спутника, горбуна с изъеденным оспой лицом, и тот захохотал на всю улицу.

Если бы не этот горбун, наверняка обладавший недюжинной силой, месье Констан сгреб бы иссохшего гражданина Ури в охапку и перенес его к Елисейским полям, на место прежнего обитания. Но он только сказал:

- Оставь свои шутки! И заметь, в этом квартале плохо подают.

- Тебе-то подают хорошо, да? Паштет к завтраку, куропаток к обеду? Это когда народ голодает!

- Мы едим более чем скромно.

- Проговорился! Проговорился! - возликовал Гийом Ури, и горбун снова захохотал.

- Вот мне рассказывали, что до революции сюда многие приходили за помощью, а выходили с деньгами в карманах. Может, мы тоже зайдем? - подмигнул он приятелю.

Месье Констану захотелось зажать уши, чтобы не услышать нового раската хохота. Он удержался, не желая демонстрировать противнику свою слабость.

- Здесь принимают только порядочных людей. И кстати, разве тебе плохо платят за твою работу? Или ты занялся благотворительностью?

Удар достиг цели. Горбун недоверчиво глянул на того, кого считал то ли начальником, то ли соратником. Гражданин Ури парировал грубо, но тоже метко.

- А та девочка? Маленькая милая девочка с морской свинкой? Ее тут нет?

Месье Констана передернуло. - Нет, - ответил он. - Тебе ее не достать. Ты храбр, когда воюешь с детьми. Пожалуй, я пойду - с души воротит смотреть на тебя.

- Зачем идти так далеко, когда калитка рядом? Не хочешь ее отпереть? - взвизгнул Гийом Ури, увидев, что месье Констан повернулся к нему спиной. Тот не удостоил его ответом.

- Не хочешь говорить со мной? - не унимался Ури. - Тогда передай своему Бомарше, что ему придется держать ответ! Жить ему не больше недели! Повесим негодяя! - неслись вслед месье Констану злобные выкрики.


* * *


Мадам Бомарше вошла в кабинет мужа, не постучав, и сразу же пожалела об этом. Он вздрогнул и бросил письмо, которое читал, под стол.

- У тебя упала бумага, - заметила Мария-Тереза.

Бомарше покраснел, наклонился, чтобы поднять письмо, и сунул его в тетрадь с деловыми записями. - Ты напугала меня. Я же просил не входить в кабинет, когда я работаю.

Он встал и зашагал по комнате, пытаясь скрыть бросившуюся в лицо краску.

- Отдохни, ты изнуряешь себя.

- Я должен работать, чтобы обеспечить тебя, Евгению и Жюли. И как-то содержать этот дом, который невозможно продать. Я собираю по крохам, клюю по зернышку, надеюсь восстановить хотя бы четверть былого состояния... Да, в моем возрасте порядочный человек наслаждается покоем, но я лишен этого удовольствия.

- Что у тебя на сердце?

- О чем ты спрашиваешь?

- Друг мой, ты не умеешь лгать. А раз не отвечаешь, значит, виноват.

- Но я...

- Скажи, ты любишь меня? Любишь по-прежнему?

- Да разве я могу не любить тебя? Ты родила мне дочь, помогала мне, ты всегда рядом... Я знаю, ты защищала мое доброе имя, когда я был в изгнании... Я всем обязан тебе.

- Не больше, чем я обязана тебе, - прервала его Мария-Тереза. - Но я хочу услышать другие слова.

- Я люблю тебя.

- Тогда больше не встречайся с ней.

- С кем?

- Я не знаю ее имени, и прошу тебя, не встречайся с ней больше. Обещай мне это.

- Я...

Тут раздался стук в дверь и, не дожидаясь приглашения, в кабинет ворвался месье Констан.

- Я видел Гийома Ури! Он знает, где я живу, он угрожает вам, - сообщил Эрве, задыхаясь.

Бомарше благодарно посмотрел на месье Констана и обнял Марию-Терезу. Она тихонько высвободилась и, не глядя на мужчин, вышла.

- Дайте мне минуту, чтобы найти мой рожок, а пока возьмите бутылку и налейте нам по стакану вина, - распорядился Бомарше, шаря по столу. - Прежде чем начинать разговор, надо успокоиться.


Глава шестнадцатая.

Любовь к врагам и женщинам. Приглашение в оперу. Второй сеанс. Награда за мучения.

Бомарше поставил на стол второй подсвечник, и бургундское в бокалах заиграло красными искрами. Месье Констан еще не успел пригубить вино, как уже почувствовал себя спокойнее.

- Так что случилось? - спросил Бомарше деловым тоном.

Месье Констан коротко пересказал свой разговор с гражданином Ури. Бомарше задумался.

- Но ведь ему давно известно, где вы живете... Он следил за вами, а может, и за мной, с самого нашего приезда в Париж. В моем саду побывал его шпион, вероятно даже, что не один. Иначе как вы объясните арест в Лионе? Помните Жако? Это его человек. С тех пор я регулярно получаю от него сведения о замыслах вашего приятеля.

Месье Констан успел выбросить из головы все лионские неприятности и, счастливо отделавшись, не вспоминал больше ни о суде, ни о свидетеле. Сейчас все это живо встало перед его глазами. Конечно! Жако сам признался, что следил за ним. Теперь его место занял горбун.

- Но ведь меня тогда оправдали!

- Для гражданина Ури это не имеет значения. Он не оставит своих попыток навредить вам.

- Почему? Собственно, я же не сделал ему ничего плохого...

- Вы ускользнули от него, отказались выполнять его приказы, расстроили его планы. Этого достаточно, чтобы он стал вашим врагом. Поверьте, из-за гораздо меньшего люди...

- Значит, он не даст мне покоя никогда. И что я могу предпринять теперь?..

- Да ничего. Он ваш враг. Этот человек страдает из-за вас, вы должны быть к нему снисходительны.

- Снисходителен? - месье Констан решил, что Бомарше с ним шутит.

- Ну да.

- Это было бы нетрудно, если бы не его угрозы, - месье Констан сделал большой глоток. - Он грозится вас повесить, между прочим.

- Ну, чтобы повесить меня, у него кишка тонка. А с вашим арестом ничего бы не получилось, если бы дело было не в провинции. И то весь поднятый шум потонул в опилках. Нет, я уверен, этот человек - сумасшедший. Науськивает на нас толпу бездельников, пишет кляузы, измышляет преступления... И все же он нам не опасен.

- Однако из-за него я не могу привезти в Париж мадам де Ларивьер.

- Вы и так не торопитесь, - усмехнулся Бомарше.

Месье Констан застыдился. - Вы правы, но вы ведь знаете...

- Ах, дело не в этом, - вздохнул Бомарше. - Мы виноваты перед нашими женщинами.

- Неужели Мария-Тереза?.. - догадался месье Констан.

- За минуту до вашего прихода она вошла сюда, когда я читал письмо Нинон. Сам черт наводит ее на след! Мне вообще редко удается прочесть эти письма так, чтобы никто не помешал. Господи, во что я превратился! Разве я думал о чем-то подобном, когда возвращался домой? В моем возрасте семейные узы должны держать крепче, чем самая страстная любовь... Но... Это как будто вопрос жизни и смерти. Я испытываю то, чего никогда не испытывал. У нее такая маленькая ножка... Я люблю Нинон, так люблю, что сам удивляюсь! Разве она красивее, умнее всех женщин, которых я знал? Не понимаю. И хуже всего то, что она меня любит. Я несчастен...

Месье Констан не нашелся, что ответить на эту короткую исповедь. Не читать же, в самом деле, мораль человеку, знающему жизнь гораздо лучше, чем он сам.

- Это все, конечно, нехорошо... - наконец пробормотал месье Констан. - Но несчастье... Вы не должны, не можете быть несчастным! Но что же делать?.. Что делать?.. Вы любите, вас любят, а вы несчастны!

Месье Констан чувствовал себя так, будто его осыпали раскаленными углями. Недавно Мария-Тереза рыдала на его груди, теперь ее муж поверяет ему сердечные тайны.

- Но вы же отсюда никуда не уйдете, - сказал, подумав, месье Констан. - Это невозможно.

- Невозможно, - согласился Бомарше. Он вновь наполнил бокалы. - Простите меня, месье Констан. Старость! И слишком много всего.

- У вас всегда было слишком много всего, - улыбнулся месье Констан.

- Пожалуй, - Бомарше повеселел. - Уж такова моя жизнь. Выпьем!

Поднятые бокалы сверкнули, отразившись в темном оконном стекле, за которым уставший сад погружался в ночь.


* * *


Мадам де Ларивьер больше не беспокоилась так, как раньше, о судьбе Дезире и своей собственной. Зарабатывать деньги было для нее внове, но это ей нравилось. К тому же хождение по урокам могло называться хоть каким-то делом, хоть какой-то общественной жизнью. Немецкий язык теперь не стеснял ее, за что нужно было благодарить господина тайного советника, охотно и подолгу беседовавшего с ней. Он стал частым гостем в доме мадам Биккерт, приходил, чтобы читать письма Фредерики, пить чай и говорить о Франции. Париж для него был воспоминанием молодости, легким и пестрым, как все подобные воспоминания. Теперь он хотел узнать о нем то, что нельзя было выудить из газет и бумаг канцелярии.

- Ваш дом был в Сен-Жерменском предместье? - спросил он мадам де Ларивьер. - Это ведь довольно тихое место?

- До всех волнений и бунтов, да, это было тихое место, - согласилась она. - Но дом принадлежал не нам, а тетке моего мужа. Мы жили замкнутым мирком, по правилам, не нами установленным. Соседи ездили друг к другу утром или вечером, часто без приглашения, запросто. Войти в этот круг постороннему было почти невозможно. Если новый гость не нравился, его принимали радушно, но больше никогда не звали. Мой муж, человек военный, смотрел на этот уклад равнодушно и вынужден был ему подчиняться, хотя бы внешне.

- Скучаете по той жизни?

- Не знаю. Если бы можно было ее вернуть, скучала бы. Но все переменилось. Я скучаю по удовольствиям, которых мне не хватает здесь. Думаю, что и к этому привыкну со временем.

- Какой же я осел! - Редерлейн выпрямился в кресле - а сидел он в кресле, которое обычно занимал месье Констан - и добавил, - Ведь я абонирую ложу в Опере, и завтра дают "Ифигению в Тавриде" Глюка. Если бы вы согласились...

Мадам де Ларивьер сжала руки, пытаясь унять быстро забившееся сердце.

- Это было бы прекрасным подарком, сказочным подарком для меня и Дезире! О, господин Редерлейн, вы так добры!

Тайный советник смутился еще больше. - Мне надо было предложить вам раньше... С тех пор как Фредерика уехала, я ни разу не был в Опере - я бы чувствовал себя там одиноко. Вы можете пользоваться моим абонементом свободно, когда захотите. Правда, не знаю, понравится ли вам наша немецкая опера. Ведь вы будете сравнивать ее с французской...

- Ах, господин Редерлейн, мне все равно! - воскликнула мадам де Ларивьер и рассмеялась.

В гостиную вошла мадам Биккерт.

- Чему вы так обрадовались, мадам де Ларивьер? - спросила она, вытирая руки о фартук.

- Завтра мы едем в Оперу, это ли не счастье!

- Счастье? Ну не знаю. Не представляю, как можно высидеть четыре часа на одном месте, да еще когда кругом такой шум, - фыркнула мадам Биккерт. - Вот вы учите сынка Оффенштиммера, пытаетесь втолковать ему изящную словесность, а что ваша дочка? Ну понятно, когда вы с ней, она занимается музыкой там или арифметикой. А в остальное время? Болтается с мясниковым Гансом. Хорошее занятие для барышни!

- Я думала об этом, мадам Биккерт, поверьте. Но что же я могу? Отослать ее в монастырь или пансион было бы жестоко, да и мне не хочется с ней расставаться.

- Хоть бы месье Констан на что-то решился, - проворчала мадам Биккерт вполголоса.

Мадам де Ларивьер вспыхнула.

- Я не знаю нынешних обстоятельств месье Констана, - ответила она. - Он пишет, что все хорошо, что в Париже безопасно... Но правда ли это? И потом, не так уж много времени прошло...

- Достаточно, - отрезала мадам Биккерт. - Осень уже на носу, дрова покупать надо.

Тайный советник улыбнулся. - Надеюсь, вы не забудете обращаться ко мне при всяком затруднении, - сказал он, вставая. - Мне уже пора. До завтра, мадам де Ларивьер! Я заеду за вами. Мадам Биккерт, мое почтение!

Господин Редерлейн взял шляпу и, откланявшись, покинул дам. Мадам Биккерт, проводив его до дверей, вернулась в комнату.

- Опера! - воскликнула она, берясь за вязание. - Эх, мадам де Ларивьер, кто только не ходит в Оперу. Найдете вы там себе кавалера, помяните мое слово. А может, и искать не надо. Вот тайный советник - чем не кавалер?

- Мадам Биккерт, я не думаю ни о ком, кроме месье Констана. К тому же мы связаны словом.

- Ну, дай-то Бог, чтобы все так и оставалось, - мадам Биккерт перекусила нитку.


* * *


Жозефина отсутствовала, и работа продвигалась с трудом. Генерал едва скрывал раздражение, Роже старался не замечать этого. Он уже решил, что сегодняшний сеанс будет последним - даже сделанного в первый раз было вполне достаточно, чтобы перейти к построению композиции. Он уже знал наизусть лицо Бонапарте: гневное, чарующее, капризное, вдохновенное. Теперь художника занимали руки, у них тоже было свое выражение в каждый момент, и они могли рассказать о полководце не меньше, чем его физиономия. Тут стоило проявить терпение, и Роже терпел из последних сил. Руки и впрямь были хороши, даже по-женски изящны, что вызывало в памяти изображения изнеженных римских патрициев, картины империи периода упадка и что-то еще из академического набора.

Тут Бонапарте, которому до чёрта надоело быть предметом искусства, нанес точно рассчитанный удар, затронув тему, неприятную для Роже.

- Почему вы не военный? - спросил он со строгостью.

- Но почему я должен им быть? - ответил Роже вопросом на вопрос, не отрывая карандаша от бумаги и угадывая следующий ход генерала.

- Вы ведь родственник маршала. Разве военное дело - не наследственное занятие вашей семьи?

- Мой брат служил некоторое время, но скоро вышел в отставку. Я же никогда не чувствовал влечения к военному делу. Может, я недостаточно храбр, - бросил Роже вызов.

Бонапарте вдруг сделался важным, а через мгновение ласковым. - Храбрость - не первое качество, необходимое для генерала, - сказал он. - Почему солдат уважает своего командира? Потому что уверен в его призвании. Он доверчиво идет за ним через горы и пустыни, не известные ему, но известные - и в этом он уверен - его командиру. Храбрость и познания - вот что образует военного человека. Но еще надобно, чтобы храбрость не была дерзостью, чтобы жизнь людей не подвергалась опасности из-за простого желания дать или получить сабельный удар. Генерал не должен вести себя, как сумасшедший. Среди моих друзей есть те, кто, несмотря на все свое искусство, не любит порохового дыма.

- Я его тоже не люблю, - согласился Роже. - Мое искусство в том, чтобы зритель почувствовал запах пороха без всякой для себя опасности. Быть может, кто-нибудь, глядя на портрет храброго генерала, решится последовать его примеру, но это уж не моя забота и не моя цель.

- Зачем же вы пишете?

- Чтобы дать зрителю переживание, которое будет для него внове или же всколыхнет его воспоминания. Возможно, наведет на мысль, возможно, вызовет гнев или отвращение. Показывая величие, жертву или мирный деревенский пейзаж, я показываю лишь то, что есть на самом деле. Все существует всюду, надо только увидеть и почувствовать, но природа не имеет рамы, чтобы выделить фрагмент: я даю ей эту раму, задерживая внимание на одном объекте. А взамен беру ее дыхание. Словом, мы с природой одалживаемся друг у друга.

- Как понюшкой табаку, - улыбнулся генерал. - У вас есть жена и дети?

Роже, не ожидавший такого поворота беседы, с удивлением взглянул на Бонапарте, который, кажется, придавал своему вопросу большое значение. - Жена есть, но мы обвенчались недавно...

- Обвенчались? Во Франции?

- В Германии.

- Вы эмигрант? Я не люблю эмигрантов.

- Нет, в Германию я пришел из Италии, где учился живописи. Но все это длинная история...

- Не длиннее вашей жизни, полагаю. Между прочим, почему вы не привели сюда свою жену?

- Я же прихожу работать... Но Фредерика с удовольствием познакомится с вами.

- А я с удовольствием познакомлюсь с вашей женой,- генерал вдруг пребольно ущипнул Роже за ухо. - Думаю, Жозефине не составит труда прислать приглашение на обед. Где вы остановились?

Роже замялся. Сказать Бонапарте, не жаловавшему эмигрантов, что он остановился в доме Бомарше, было бы неразумно при желании продолжить работу и получить гонорар. Художник отчаянно пытался найти выход, как вдруг на помощь ему пришла Жозефина, отворившая дверь, в которую, опережая хозяйку, вбежал Фортюне.

- А вот и ты! - приветствовал генерал жену, неприязненно следя за передвижениями собаки. - Не скажешь ли, когда у тебя назначен ближайший обед? Я бы хотел видеть у нас гражданина Клермон-Тоннера с супругой.

- С супругой? - протянула Жозефина, окидывая Роже оценивающим взглядом. - Обед в следующий четверг, но это не прием, будут лишь несколько друзей...

- Оно и к лучшему. Итак, господин художник, ждем вас в четверг. Без карандашей и бумаги - плодам природы, которые будут поданы к столу, рама не нужна.

- Рамой послужит блюдо, - парировал Роже, отмечая благосклонную улыбку Жозефины.


* * *


О приглашении на обед Клермон-Тоннер вспомнил только за завтраком. Но уж когда вспомнил, поспешил поделиться новостью с сотрапезниками. Фредерика обрадовалась, поскольку не единожды писала отцу о Бонапарте с чужих слов, а тайный советник требовал все больше и больше подробностей о характере и планах героя республиканской Франции. К тому же в обществе превозносили умение Жозефины носить шали и украшения, а это занимало Фредерику.

Месье Констан поздравил художника, стараясь, чтобы голос не выдал кольнувшей его зависти. Но, видимо, она все-таки прозвучала, потому что Бомарше бросил на приятеля хитрый взгляд.

- Что за несправедливость! - воскликнул он. - Все мои друзья вхожи в дом генерала, но только не я - не я, кому он так нужен.

- Попроси их замолвить за тебя словечко, - посоветовала Мария-Тереза.

- Нет уж, или Бонапарте придет ко мне сам, или мы встретимся в кругу его соратников. Я не хочу выглядеть просителем перед этим человеком.

- Смотри, ты его упустишь.

- Положимся на счастливый случай, - ответил Бомарше.

- Всегда, когда ты на него полагался, дело принимало дурной оборот, - мрачно заметила Жюли. Бомарше подмигнул сестре и занялся кофе, маленькими глотками отпивая раскаленный напиток из хрупкой фарфоровой чашки.


Месье Констан в это время с негодованием исследовал свои чувства. "Боже мой, я ревную, - признался он себе, - ревную генерала так, как не ревновал ни одну женщину". Ему было стыдно. И в то же время он испытывал потребность увидеть Бонапарте немедленно. Но он поборол себя и после завтрака остался, чтобы помочь Марии-Терезе прибрать со стола и поболтать с ней.

- Раньше в доме было много слуг? - спросил он хозяйку.

- О да, больше, чем мне бы хотелось, - ответила она, ставя на поднос сливочник, чашки и блюдца, которые подавал месье Констан. - Сейчас у нас почти никого нет, а раньше... Огромный дом и огромный сад: повар, поварята, горничные, лакеи, конюшие, прачки, садовники, да еще всюду бегали курьеры мужа - бумаги, бумаги, бумаги... Приходили кондитеры, музыканты и... все остальные. Даже побывав на свадьбе Эжени, вы не можете вообразить, какие грандиозные праздники тут устраивал Пьер Огюстен. Все эти затеи скорее подходят принцам крови, а не таким буржуа, как мы. Хорошо, что нет леса и егерей - к счастью, Пьер не любит охоту.

- Он все делает с размахом.

- Да, этого не отнять, - засмеялась Мария-Тереза. - И вокруг него всегда толпа людей самого разного положения и звания.

- Теперь наибольший вес имеют люди военные.

- Среди них много достойных и много тех, кого муж называет друзьями. Он говорит "благороднейшее из всех ужасных занятий". Мне жаль Эжени - она будет тревожиться за Андре и сыновей, если они пойдут по его стопам. Хорошо бы у них рождались девочки, а то Бог знает, сколько еще Франции придется воевать.

- Разговоры о войне! Так-то вы развлекаете мою жену, месье Констан? - вопросил с порога Бомарше, вернувшийся в столовую. - Сейчас я вам объясню, что входит в обязанности искреннего друга дома. Первое, поддерживать мир между супругами. Второе, утешать одного из них в отсутствие другого. Третье, выслушивать признания обеих сторон и хранить их в тайне. Четвертое, восхвалять достоинства и добродетели...

- О, перестань, перестань! - взмолилась Мария-Тереза. - Месье Констан выполняет все эти обязанности прекрасно, даже лучше, чем ты можешь предположить.

- Как это "лучше"? - Бомарше развеселился. - Тут важно не переусердствовать, не то...

- Месье Констан - награда за все наши мучения: твои - в Гамбурге, и мои - здесь, - мадам Бомарше была настроена серьезно. - Я столько вытерпела, пока тебя не было, что не знаю, как бы вытерпела сейчас, когда ты вернулся, если бы не месье Констан.

Неожиданная отповедь обескуражила мужа и смутила друга дома. Бомарше произнес, глядя на пряжки своих башмаков: - Должен сказать тебе, что ухожу на весь день и буду поздно - Ревбель позвал меня на заседание, чтобы обсудить договор с Испанией, который хочет предложить. Там соберутся только мужчины, и довольно скучные.

- Погода портится, - заметила Мария-Тереза. - Если пойдешь пешком, возьми зонт.


Глава семнадцатая.

Новый Александр. Трудности договора.

Месье Констан все-таки отправился на улицу Победы, хоть и не был уверен, что этот поступок достоин искреннего друга дома - звания, которое он теперь носил. Уходить было неловко, но и оставаться было неловко, и он надеялся, что все же выбрал меньшую из двух бестактностей.


Бонапарте встретил улыбкой месье Констана, будто нарочно, чтобы он снова ощутил волшебное могущество и очарование его ласкового взгляда. Но генерал тут же отвернулся и, подойдя к окну, стал смотреть на улицу.

- Париж тяготит меня, как свинцовый плащ, - произнес он медленно. - Мне нужно уехать.

- Парижане любят вас, генерал, - возразил месье Констан. - На площадях, в театрах все кричат "Да здравствует Бонапарте!".

- Да, моя Итальянская армия загордилась бы, увидев, как чествуют ее командующего, - согласился Бонапарте, не оборачиваясь. - Директория умеет награждать. Такая роскошь!..

Он заходил по комнате с задумчивым видом. - Но я представляю армию... Да, я представляю армию!.. А директоры понимают, что сейчас она могущественнее их. - Ваше мнение о Востоке? - вдруг спросил он громко.

- Я мало о нем знаю, только по книгам, - пожал плечами месье Констан.

- Ваши выписки я читал, потому и спрашиваю, - подтвердил Бонапарте. - Должны же вы были составить свое мнение, пролистав столько страниц.

- Деньги в карманах, лесть на устах... Осторожность и хитрость, сила и твердая воля - тогда Египет будет нашим. Но удержать его так же трудно, как песок в горсти.

- Значит, вы сомневаетесь в успехе?

- Я не сомневаюсь в вас, - сказал месье Констан, и его ответ понравился Бонапарту.

- Так вы не раздумали ехать со мной?

- Нет, я готов отправиться когда вам будет угодно, - заверил генерала месье Констан. - Вы говорили, что экспедиция направлена против Англии...

- Англия!.. Так в Париже думают, что мы наконец нападем на нее? И не ошибаются: точно, мы отправляемся в Египет, чтобы унизить эту бесстыжую Англию. Мы не дадим ей ни одного часа перемирия. Да, да!.. Смертельная война с Англией... всегда... до ее истребления. Если вы хотите, я беру вас с собой. Да, я хочу взять вас с собой.

Тут Бонапарте подошел и ущипнул месье Констана за ухо.

- Я только приведу в порядок свои дела, - тихо проговорил месье Констан, мысленно уже отправляясь за новым Александром на берега Нила.


***


Бомарше не обманывал жену, сказав, что у Ревбеля будет скучно. Собравшиеся старейшины и члены Директории ленились или боялись принять решение. Их предложения касались лишь нынешнего положения дел, их судорожные и неловкие усилия были направлены лишь на исправление мелких недостатков. Хуже того, они не хотели видеть, что эти мелкие недостатки проистекают из больших нелепостей.

Бомарше устал им втолковывать, что политика, не заглядывающая дальше сегодняшнего дня, редко имеет будущее.

- В конце концов, Испания никогда не диктовала нам правила поведения, - сказал он, хлопнув рукой по столу. - Пока Испания решает свои проблемы, ей не до нас, но как только она их решит, все может измениться. После версальского договора между Испанией и Англией нет почти никаких сношений. Испанцы не любят англичан и любой союз с ними им противен. Но монархия всегда боится республики и... И если Англия купит Годоя, у нее появится огромная территория - тогда ей будет удобно атаковать нас не только на море, но и на суше. Мы можем и должны сохранить Испанию. Следовательно, необходимо успокоить ее, признать границы, обеспечить торговые связи. Надо быть любезными и настойчивыми, не торопить события, но и не терять даром времени.

- Как будто мы красотку обольщаем, - недовольно заявил один из старейшин.

Бомарше улыбнулся: - Даже в личных отношениях есть эта двойственность, - ответил он. - И не так трудно завоевать, как удержать...

- Особенно если дама лет на тридцать моложе, - раздался голос откуда-то сзади и Бомарше не успел заметить, кому он принадлежит.

Ехидная реплика сама по себе была противна, но еще противнее была необходимость сегодня молча проглотить то, на что раньше Бомарше ответил бы убийственной колкостью. Он сдержался, утешив себя тем, что делает это ради Франции.

- Все же речь идет не о частных лицах, а о государствах, - спокойно сказал он. - Англия хочет ослабить и Францию и Испанию, которой никак не простит возврат Менорки, - это ей выгодно. Почему же нам не заботиться о своей выгоде, ослабляя Англию? Надо составить такой договор, по которому Испания будет привязана к нам торговыми интересами больше, чем политическими. Все, что сейчас производит Франция, должна покупать Испания. И наоборот. Она должна открыть нам все свои порты. А мы будем выращивать наш торговый флот. Да, выращивать! - повторил он с напором, - Потому что этот несчастный зародыш никак не разовьется. Без торгового флота не может быть флота военного - и нам нечего противопоставить Англии.

- Вы говорите о торговле или о войне? - осторожно спросил молодой человек с трехцветной кокардой на лацкане.

- О торговой войне, если хотите. Она предпочтительнее, - Бомарше трудно было сбить с мысли. - Таким образом мы сократим товарообмен Англии с Испанией. Более того, можно перенести туда некоторые наши мануфактуры. Сырье дешевле, рабочая сила дешевле, перевозка по суше обойдется недорого - вот вам и дружба, основанная на взаимной выгоде.

Ревбель слушал внимательно, поскольку высоко ценил советы Бомарше. Его нисколько не удивляло, что Людовик перед самой революцией собирался сделать этого человека, никогда не занимавшего никакого государственного поста, министром; скорее, удивляло то, что Бомарше хватило ума отказаться. Ревбель не хотел вмешиваться в дискуссию, пока не выскажутся те, кто не доверяет Бомарше - если их не удастся переспорить, он, Ревбель, на следующем заседании подаст те же идеи под другим соусом. Возражения не заставили себя ждать.

- Вы предлагаете вывезти из страны мануфактуры и лишить французов работы, отдав ее испанцам? Это разграбление!

- Не в таком масштабе, чтобы это разорило нас, - мотнул головой Бомарше. - Во Франции достаточно предприимчивых людей, жаждущих найти себе применение - если мы экспортируем три десятка из них в Испанию, большого ущерба не будет. Нам сейчас многое придется восстанавливать, а то и начинать заново. А как раз рабочих рук мало - мужчины воюют...

- Вы хотите включить все это в договор?

- Не впрямую, но так, чтобы соответствующие пункты обеспечили бы нам прочные отношения. Сейчас у Директории есть средства - Бонапарте доставил их из Италии. В случае удачи доставит их из Египта, но, надеюсь, Франция не будет вечно пребывать в состоянии войны, пусть даже победоносной. Торговля - вот на чем основывается богатство страны. И если прекратить чудовищную растрату народных денег, то мы...

Договорить ему не дал поднявшийся шум. Бомарше нетерпеливо оттолкнул только что положенный им на стол слуховой рожок и теперь смотрел на открывающиеся и закрывающиеся рты своих оппонентов. Вскочивший с места член Совета старейшин Боден дез Арденн, для которого Бомарше написал несколько речей и которого считал другом, остановил возмущенный поток.

- Гражданин Бомарше говорит нам о будущих выгодах договора с Испанией. А мы должны учитывать эти выгоды как следствие, как развитие наших отношений. Они не прибавят дополнительных пунктов, только расширят значение некоторых из них. Что мы теряем, включив их в договор? Ничего. Это возможность, а не обязательство.

Слово "возможность" подействовало, и Бомарше взглядом поблагодарил Арденна.

- Следует учитывать, что переговоры могут затянуться, - продолжил Бомарше, переходя к коде. - В Испании все делается poco a poco, потихоньку-помаленьку. Никакие выгоды не заставят гранда прервать сиесту, поэтому основная и самая трудная часть работы сведется к тому, чтобы будоражить наших соседей, не давая им провалиться в глубокий сон.

Раздались смешки. Глядя на этих вполне взрослых людей, Бомарше и сам усмехнулся: на заседании совета или в театре, повсюду то же - публику надо развлекать, чтобы заронить в головы хоть одно горчичное зерно здравого смысла.


Когда старейшины начали расходиться, фыркая и обмениваясь репликами, Арденн приблизился к Бомарше.

- Они до сих пор не могут понять, на чьей вы стороне, - сказал он. - Вам не доверяют.

- В делах внешней политики я всегда на стороне правительства, что бы оно ни вытворяло, - ответил Бомарше твердо. - Только правительство может представлять государство. Однако... - он взглянул на часы. - Сколько времени потрачено! Дай Бог, не впустую.

- Уверен, что не впустую, - откликнулся Боден. - Ваше время стоит дорого.

- Вы даже не представляете, насколько.


О тех часах, которые Бомарше провел после заседания, он не собирался рассказывать Марии-Терезе.


***


И все-таки он выглядел расстроенным, когда поздно вечером месье Констан заглянул в кабинет.

- Как идут дела? - спросил он.

- Дела? - Бомарше отложил в сторону письмо, которое писал. - Без особого успеха, если честно. Вот, - он указал на листок бумаги, - Снова прошение. Пишу адвокату Гамильтону в Соединенные Штаты. Его мне рекомендовал Талейран как человека честного и справедливого. Я уже обращался к нему из Гамбурга, да только американские министры так же нерасторопны, как и наши. Что им стоит сесть, посчитать и дать мне ответ? Но этого ответа я жду почти год, а трудно подстегивать лошадь, когда она плетется на другом континенте. Потерянный миллион не найден, долги не возвращены, а нынешние чиновники мало чем отличаются от прежних... Женщины, впрочем, тоже.

- Ну, женщины...

- Они всегда недовольны, всегда хотят чего-то еще вместо того, чтобы наслаждаться тем, что есть. Только ты, Фолетта, - обратился Бомарше к собачке, которую посадил к себе на колени, - только ты довольна своим положением. Ты не желаешь большего или меньшего, тебе достаточно того, что тебя любят.

- Нинон требует денег?

- Денег! Если бы только это, - Бомарше погладил собаку между рыжих кудрявых ушей. - Да, она мне дорого обходится, учитывая нынешние обстоятельства... но тут уж ничего не попишешь - не заставлять же ее плести кружева. Ах, месье Констан, я не турецкий султан и не могу жениться на всех. Хотя это было бы соблазнительно... Того и гляди, отовсюду вежливо выпроводят метлой...

- Нет, не из этого дома, - с уверенностью возразил месье Констан. - И все же вам надо на что-то решиться.

- Решиться! О, мне знаком ваш язык, месье Констан! Ваше "на что-то решиться" означает "отказаться от Нинон". Или я не прав? Но, черт возьми, я способен на все, кроме как отказаться от нее.

- Тогда...

- Что тогда? Вы мечетесь между Бонапарте и мадам де Ларивьер, я - между Нинон и Терезой. Между долгом и долгом, любовью и любовью. И что между ними? Пустота, не так ли? Но природа избегает пустот. ...Вы-то решились?

- Я? Разве я сомневался?

- Нет? Счастливец!

Это было произнесено таким тоном, что месье Констан готов был сквозь землю провалиться.


***


За стенами дворца Бомарше, этой ненадежной крепости, осаждаемой то просителями, то революционными толпами - людьми, сжимавшими в руках папки с бумагами или оружие - Сент-Антуанское предместье затихало, утомленное бурным днем. Над камнями поверженной Бастилии вечерний ветер вздымал пыль. Шум листвы заглушал стук припозднившейся повозки угольщика и крики ребятни. В воздухе уже чувствовалось приближение осени, он стал острее, прозрачнее, пронзительнее, проникал вглубь сердца и отворял двери, казалось бы, запертые наглухо. Листья каштанов побурели по краям, пока еще незаметно, но все же их контур стал отчетливее. Хрупкие тени покрывали паутиной стены домов. Осторожно ударил колокол дальней церкви.

Все перемешалось и перепуталось в этом городе со вздыбленными мостовыми и пустующими особняками, кипящими днем и ночью улицами Иль-де-Франс и брошенными монастырями. Свет факелов возмущал его спокойствие, плеск волны будил уснувших уток. Сена еще помнила холодную зиму, сковавшую ее льдом. Люди помнили жажду и голод. Кто-то замер в ожидании, кто-то боялся потерять и минуту. И башня Сен-Жак, остов средневековья, поглядывала свысока на эту новую жизнь.


Глава восемнадцатая.

Обед у Бонапарте.

Гостиная освещалась только двумя жирандолями на камине, и другие части комнаты оставались темными - разглядеть, много ли собралось тут народу, не говоря уж о том, чтобы узнать кого-то в лицо, было трудновато. В полусумраке из углов доносилось шуршание разговора. Генерал стоял у камина, заложив руку за спину. Жозефина расположилась перед пяльцами и вышивала или делала вид, что вышивает. Как только Клермон-Тоннер и Фредерика вошли, хозяйка дома поднялась им навстречу. Взяв Фредерику за обе руки, она сказала: - Я так признательна нашему художнику за терпение, что могу испытывать к его жене только дружеские чувства.

- Ого, Жозефина! - воскликнул Бонапарте. - Ты быстро приступаешь к делу! Откуда ты знаешь, что эта малютка стоит того, чтобы с ней подружиться?

Он подошел к Фредерике и осмотрел с таким вниманием, что она опустила глаза.

- Генерал, - почти беззвучно произнесла она, - не мне говорить с вами первой.

- Славный, меткий ответ... Да, умная головка, очень умная, - сказал Бонапарте, нахмурив бровь, и, сразу же улыбнувшись, отошел к другим гостям.

- Такое начало не ободряет, - шепнула Фредерика мужу, когда Жозефина нагнулась, чтобы взять на руки Фортюне.

- Не бойся. Генерал - человек со странностями, и все-таки доброжелательный, - быстро и тихо ответил Роже.


За столом среди приглашенных оказались генералы Дезе и Дюма с женами, а также Бурьен: одним словом, это был обыкновенный обед, а не официальный прием, на что надеялась Фредерика. Мадам Бонапарте, предмет ее любопытства, была одета и причесана с большим вкусом. Фредерика отметила, как умело Жозефина скрывала то, что возраст делает некрасивым в женщине, и постаралась запомнить на будущее все хитроумные приемы.

Справа от Фредерики сидел Бурьен и, желая занять юную даму, не принимавшую участие в общем разговоре, - точнее, в разговоре генералов между собой - развлекал ее анекдотами, смысл которых ей был понятен не всегда. Она не знала ни их героев, ни словечек, употребляемых Бурьеном, чтобы украсить свою речь. Фредерика подозревала, что секретарь говорит скабрезности, но не была в этом совершенно уверена, а потому лишь сдержанно улыбалась собеседнику или кивала, когда он того ждал.

Роже, сидевший напротив супруги, беседовал с мадам Дюма и, судя по всему, получал куда больше удовольствия. Она даже залюбовалась мужем - его оживленным лицом и непринужденными жестами, когда он поднимал бокал или поправлял салфетку. И вдруг заметила, что не одна любуется им - Жозефина тоже не спускала глаз с Роже. Фредерика подумала, что вместе они смотрелись бы красиво: обоим природа дала изящество и грацию, которым невозможно научиться и которые нельзя перенять.

Фредерика пропустила мимо ушей очередной шедевр Бурьена, и только по возникшей паузе поняла, что пора улыбнуться и кивнуть. Чтобы загладить оплошность, она даже вежливо хихикнула. Бурьен уставился на нее.

- Вас это забавляет? - спросил он.

- Что именно? - рассеянно поинтересовалась Фредерика.

- Смерть генеральской кобылы.

- Смерть кобылы?.. Простите, месье, вероятно, мой французский язык подвел меня, и я не поняла сути рассказа.

- Вы не француженка?

- Нет, я уроженка Гамбурга. Так отчего же умерла кобыла?..

На физиономии Бурьена было написано, что он чувствует себя изрядным дураком, и Фредерике это понравилось.


Перед подачей десерта Бонапарте принялся маневрировать вокруг стола. Обходя собравшихся, он нависал, ухватившись руками за спинку стула, над каждым из гостей и произносил несколько слов. Подойдя к Роже, генерал ничего не сказал, но сжал плечо художника так, что тот поморщился. Фредерика с ужасом ждала своей очереди и вздрогнула, увидев перед собой на белой скатерти тень круглой головы. Принесенное блюдо с вишнями выручило: Фредерика захватила несколько ягод и стала есть их одну за другой, имея достаточно самообладания, чтобы удивиться, откуда взялись вишни в такое время года.

Некоторое время Бонапарте молчал, стоя у нее за спиной, потом спросил: - Значит, путешествие из Гамбурга в Париж не заставило вас разлюбить ягоды?

- Напротив, - промедлив несколько секунд, вымолвила Фредерика, - я их полюбила еще больше.

Бонапарте засмеялся: - Вот каковы женщины!.. Опасности привязывают их к себе. Потом он бросил взгляд на Роже. - У вас красивая и храбрая жена, гражданин, к тому же свежая, как альпийский цветок, - сказал он довольно развязно. - И манеры у нее прекрасные, видно, что воспитывалась в строгости.

Роже и Фредерика ничем не ответили на комплимент генерала, а тот вдруг обратился к своей жене: - Жозефина, не пытайся подражать мадам Клермон-Тоннер - она неподражаема во всем.

Жозефина улыбалась, сдерживая гнев. В наступившей тишине Бонапарте так сильно дернул за ухо Бурьена, что Фредерика услышала, как под ним скрипнул стул.


По окончании обеда, когда Фредерика уже устала ворошить ложечкой десерт, не в силах проглотить ни кусочка, хозяева и гости вернулись в гостиную, теперь достаточно ярко освещенную, и расселись на диванах. Жозефина дружески обняла Фредерику и, усадив ее подле себя, принялась болтать о модах - ей хотелось знать, какие ткани привозят купцы в гамбургский порт. К ним присоединилась мадам Дюма.

Дезе учил Роже курить трубку, и художник, выпустив в потолок несколько колец белоснежного дыма, завел с ним разговор об Италии. Генерал Матье Дюма что-то втолковывал Бурьену. Бонапарте прохаживался по комнате, не обращая ни на кого внимания. Внезапно он остановился.

- Давайте рассказывать истории, - предложил генерал. - Истории о привидениях. Я люблю их страстно, и в молодости не мог без душевного трепета видеть одинокий силуэт женщины в белом платье или слышать звон колоколов вечером...

Фредерика с беспокойством посмотрела на Клермон-Тоннера, который стал бледен. Бонапарте перехватил ее взгляд. - О, думаю, вам есть что рассказать, - заметил он.

- Увольте нас от этой обязанности, генерал, - попросила Фредерика.

- Воля ваша, - смилостивился Бонапарте, уловив в голосе молодой женщины твердую непреклонность. - Но если бы каждый видевший привидение хранил молчание, откуда бы мы знали эти страшные истории? Ну, кто же начнет?

Дезе ответил на призыв: - Я могу. Правда, эта байка досталась мне из вторых рук, но другой в запасе нет.

- Делись тем, что есть.

- Ну, значит, дело было так... Некто капитан Робер, служивший в конном полку и отличавшийся изрядной смелостью, стал мишенью для шуток своего товарища, гасконца. Не помню, как того звали, но его имя ничего нам не добавит. Словом, гасконец, хвастливый, как все гасконцы, и к тому же болтливый, как все гасконцы, часто задирал капитана. Наконец Робер не выдержал и, прервав очередной поток гасконской бравады, заметил, что храбрость на словах совсем не то, что храбрость в бою. И, мол, он бы кое-что порассказал, если бы скромность не заставила его промолчать. Видно, капитан попал в цель, потому что гасконец вспылил, и дело чуть не кончилось дуэлью. Короче говоря, их разняли, но хвастун, прежде чем его увели, пообещал напугать Робера так, что всем станет ясно, кто из них прав, а кто - нет. Робер пропустил мимо ушей все угрозы и отправился спать.

Ночевали они в каком-то замке, владельцы которого заблаговременно сбежали, не дожидаясь, пока пушки выбьют стекла, так что каждому офицеру полагалась отдельная спальня. Робер, едва войдя в комнату, повалился на кровать и заснул мертвым сном. Средь ночи его вдруг разбудил внезапный холод. Он повернулся и увидел сидящего в кресле гасконца, одетого почему-то во все белое. Капитан посмотрел на него вполглаза и, пробормотав "Сиди сколько хочешь, только не болтай", вознамерился снова заснуть. Но все же его насторожила неподвижность гасконца. Робер сел на кровати. Гасконец пялился на него, не мигая, и молчал. Робер добавил несколько резких слов. Гасконец не сделал ни одного движения. Робер вскочил и, выхватив саблю из ножен, махнул ею перед лицом гасконца. Тот даже не вздрогнул. Еще с час они смотрели друг на друга, пока капитану не надоело. Он снова послал гасконца ко всем чертям и, не услышав ответа, ударил его саблей плашмя по плечу. Сталь прошила кавалериста насквозь, но позы он не изменил. Тут уж Робер испугался. Сжимая в руке бесполезную саблю, он просидел до рассвета напротив недвижного гасконца. Он не мог поручиться, что совсем не спал, потому что когда очнулся, гостя уже не было. Растворил ли он дверь, затворил ли ее за собой, капитан не помнил, но к утру посетитель исчез. Робер, кляня бесполезно проведенное время, спустился к товарищам и тут услышал от них, что ночью гасконец был послан в разведку и имел несчастье утонуть, переправляясь через неглубокую, но бурную речушку.

- Недурная история, - похвалил Бонапарте рассказ Дезе. - А теперь ты, Жозефина, поведай нам о своей гадалке.

- Но в ее хижине не было привидений, - попыталась отвертеться Жозефина. - Она даже не вызывала духов, а просто гадала по руке.

- Все равно расскажи. Это ведь было на Мартинике?

- Да, я родилась там.

- Ты такая же островитянка, как и я, - рассмеялся Бонапарте. - Ну же, рассказывай.

- Ее называли "ирландским питоном", она была рабыней, эта огромная рыжая мулатка, - объяснила Жозефина. - Мы с подругами пришли к ней в ее хижину, чтобы погадать на женихов. Она предсказала нам все...

- Все? Что же? - нетерпеливо спросил генерал.

- Все. И все сбылось, - Жозефина взглянула на мужа с трепетом. - Не стоит продолжать.

- Ты плохая рассказчица, Жозефина, - Бонапарте был недоволен. - Ну, больше никто не хочет развлечь нас? Нет? А я вот знаю одну такую историю и охотно перескажу ее, если дамы не возражают.

- Начинайте, генерал, - поощрил его Бурьен от имени всех присутствовавших в гостиной дам.

Фредерика оставила свое место возле Жозефины и села рядом с Роже, все еще сжимавшим в руке остывающую трубку. Бонапарте опустился в кресло и начал издалека:

- Это не вымышленная история, я слышал ее давно в своем доме на Корсике, когда еще был совсем мальчишкой. И буду рассказывать ее так, как услышал.

Склонность к военному поприщу была у Флоримона в крови, он был рожден для ратных дел. Еще ребенком он изучал жизнь великих полководцев и мечтал лишь о сражениях. Он слушал рассказы своего деда о штурмах и походах с той же жадностью, с какой братья слушали сказки старой няньки. Во всех играх он верховодил своими сверстниками и добивался от них безропотного подчинения. Достигнув возраста, когда мужчина берет в руки оружие, он покинул родной дом и вступил в армию...


( - Приложение 4)


Рассказ генерала, который он будто заучил наизусть и теперь декламировал, подходил к концу. Пальцы Роже дрожали, и чубук трубки выбивал дробь, ударяясь о подлокотник дивана. Фредерика крепко прижалась к мужу, стараясь, чтобы никто не заметил его смятения, и всем сердцем ненавидела Бонапарте.

- Флоримон ускорил шаг, потом побежал, - перешел генерал к коде. - Он приблизился, и тут она обернулась и протянула к нему руки, словно моля о помощи. Он бросился к ней, готовый подхватить ее, защитить... Но взглянув в ее лицо, лицо мертвеца с пустым ртом и черными провалами глазниц, застыл на месте. Вдруг голова ее отделилась от тела и покатилась к его ногам. Корона со звоном ударилась о камень. На мгновение он закрыл глаза, а когда вновь открыл их, ужасное видение исчезло. Впрочем, корона все еще лежала у его ног. Повинуясь непреодолимому влечению, он поднял ее и надел себе на голову...


Эти последние слова были произнесены важным тоном и с таким расчетом, чтобы каждый мог оценить их значение.

- Великолепно! - подвел итог Бурьен. - Ты превосходный сочинитель; я помню твои литературные опыты в Бриенне - уже тогда они были недурны.

- Все это правда, - строго ответил ему Бонапарте.

Бурьен развел руками, Дюма достал из табакерки понюшку, Дезе пожал плечами, Жозефина плотнее укуталась в свою шаль, обе генеральши комкали платки.

Никто больше не хотел рассказывать страшные истории.

Фредерика налила в рюмку немного коньяку и заставила Роже выпить.

- Не стоило курить трубку, Клермон-Тоннер, - вы теперь бледны и вам нехорошо, - обронил Бонапарте.

В этот момент Фредерика поняла, что больше не может оставаться здесь ни минуты. Никто никогда не принуждал ее так долго выносить присутствие человека, столь ей неприятного.

- Позвольте нам уйти, генерал, - сказала она, вскакивая с места. - Как вы подметили, меня воспитывали в строгости, и я привыкла ложиться рано. Надеюсь, вы не рассердитесь на нас.

Жозефина грациозно встала с дивана и, подойдя к Фредерике, слегка прикоснулась губами к ее щеке. Роже из последних сил учтиво поцеловал руку хозяйки дома. Бонапарте не шевельнулся.


- Ужасный, отвратительный человек! - неистовствовала Фредерика, сидя в карете, одолженной им Бомарше. - Ни у кого я не видала таких пошлых манер. И этот напыщенный слог... Бедняжка Жозефина... Говорить при всех гадости своей жене!.. Кстати, ты не думаешь, что Бонапарте ревнует ее к тебе?

- Нет, с чего бы ему, - возразил Роже, который полулежал на подушках, постепенно приходя в себя. - Хотя...

- Ты дал повод? Да ему и повода не надо, этому дикарю. Умоляю, держись от него подальше.

- Но какой характер! Какое лицо! Фредерика, он великолепен, в нем - все.

- Сумасшедший, ты просто сумасшедший. И дядюшка Эрве тоже, - вздохнула Фредерика и обняла мужа.


Глава девятнадцатая.

Сицилиец. Еще одно письмо из Гамбурга. Итальянская комедия.


Месье Констан штудировал Жуанвиля, и карта Египта, лежащая перед ним, покрывалась все новыми знаками и линиями. Вот здесь, в дельте Нила, войско короля Людовика Святого, прибывшее на 120 больших и полутора тысячах мелких судов, высадилось на берег. Вот Дамиетта, павшая под мечами христианского воинства. Вот путь крестоносцев в сторону Каира и канал, ставший препятствием их продвижению к Мансуре.

Наконец канал перейден, отряд Робера Артуа врывается в город, не дождавшись подкрепления, и оказывается в ловушке. Мамелюки нападают на другой отряд с Людовиком во главе, и оттесняют рыцарей обратно к воде. Король в опасности, но оставшиеся в лагере люди наводят наплавной мост и спасают своего властелина. Корабли сожжены. Голод, мор, отступление, плен... Договор с султаном, восстание мамелюков, союз с сирийцами...

Месье Констан почесал подбородок острым концом карандаша. Он представил себе Бонапарте хоронящим убитых солдат, ворочающим огромные камни, чтобы восстановить разрушенные стены... Впрочем, Людовик Святой после своего крайне неудачного похода был встречен на родине с восторгом... Как встретят Бонапарте, если он не добьется победы в Египте, еще большой вопрос.


Гонимый жаждой видеть генерала, месье Констан поспешил представить ему свежие плоды своих изысканий. На ходу то застегивая, то расстегивая легкий летний сюртук, он зашагал на улицу Победы. Прохладный ветерок, предвестник осени, и яркое солнце, не устающее прогревать мостовые, боролись между собой. Пятна света метались под ногами так же быстро, как облака пробегали в вышине; на углах взвивались спирали песка и пыли. Из кабака, ничем не примечательного, даже вывеской, вдруг вырвались звуки надрывно-печальной песни, дикой и нежной. Незнакомый язык, пронзительная мелодия - месье Констан остановился. Любопытство потянуло его войти внутрь. Попав с яркой улицы в полутьму, он не сразу разглядел певца: это был молодой мужчина небольшого роста, коренастый, плотно сбитый. Он сидел, сжимая в руке стакан, подперев другой рукой голову, не пил, но пел. Немытые светлые волосы крупными волнами падали на плечи, глаза - зеленые от слез или пьянства - были неподвижны. Голос поразительно точно доносил до слушателей всю глубину отчаяния - томительного, безысходного и совершенно не французского. Кончив песню, парень залпом опорожнил стакан и с грустью глянул в его пустоту.

- Кто это? - спросил месье Констан хозяина.

- Сицилиец. Ему платят раз в неделю, так он приходит сюда, чтобы спустить часть денег на выпивку и жалобы.

- Сицилиец? Откуда он взялся?

- Наши солдаты, первые, кто возвращался из Италии, прихватили его с собой. Заставили тащить поклажу, как осла. Может, посулили чего. А потом тут и бросили. Он работает, старается скопить на дорогу домой. Да черта с два ему это удастся!

- Говорит по-французски?

- Немного. Больше понимает, чем говорит. Стесняется, почти всегда молчит. Над ним смеются, а он насмешки не терпит. Гордый. И всегда при ноже... Да видели б вы этот нож! Тесак, таким мясо рубить! Я пытался его отобрать, чтоб он мне посетителей не порезал, да черта с два! Ну ладно, авось обойдется. Все здешние к нему привыкли уже, не дразнят. Поэтому он и ходит сюда.

- У него есть друзья?

- Да черта с два! С таким характером друзей не заведешь. Придут, послушают его, угостят стаканчиком и уходят. По мне так пусть поет, лишь бы платил да пореже хватался за нож.

Сицилиец, понимая, что говорят о нем, поднял голову. Его лицо странным образом сочетало в себе те же мягкость и необузданность, как и голос. Чтобы не вызвать раздражения этого человека, дядюшка Эрве попросил себе рюмочку анисового ликера и сел за столик в углу. Теперь он знал, что придет к Бонапарте не только с новой и довольно-таки скромной порцией выписок. Обдумывая, как правильнее будет представить свою просьбу, месье Констан краем глаза наблюдал за сицилийцем. Судя по всему, набраться тот успел изрядно - новая песня его все больше походила на стон, на сдавленный вопль, а локоть все чаще соскальзывал с края стола.


***


- Что я буду с ним делать? Снаряжать ради него транспорт в Италию? Как прикажете объяснить Директории этот расход? - Бонапарте раздраженно шагал по кабинету, не глядя на месье Констана.

- А если отослать его вместе с посольскими людьми? Ну, кто-то же возит в Италию дипломатическую почту...

- Я бы с удовольствием завернул вашего сицилийца в бумагу, обмотал бечевкой, залил сургучом и доставил в Неаполь. Но едва ли это возможно.

Месье Констан был растерян. То, что казалось ему таким простым делом, требующим лишь одного распоряжения, сейчас предстало в совершенно ином свете. Он использовал последний аргумент.

- Хотя бы отвести его в посольство... Там должны найтись люди, сердце которых отзовется.

Генерал остановился и повернулся на каблуках: - Сердце? Вот и вы, как все, с вашей глупой мечтательностью. Сердце!.. Много ли вы знаете о своем сердце? Что оно такое? Часть вашего тела, где проходит большая вена, и кровь бежит по ней быстрее, когда вы бежите. Однако что это такое?..

Он снова зашагал по комнате, а месье Констан не знал, уйти ему или остаться. Генерал вдруг устремил на него свой тяжелый взгляд. Месье Констан потупился. Просьба его показалась мелкой, пустячной, не заслуживающей внимания великого человека. Когда он посмотрел на Бонапарте снова, тот все еще не сводил с него глаз, но выражение их переменилось. И, правду сказать, трудно было перенести это выражение, а еще труднее - понять, что оно значило.

- Эта карта мне очень пригодится, я оставлю ее у себя. Приходите ко мне, нам еще надо будет обсудить ваши обязанности в предстоящем походе.

- Может, стоит написать в Неаполь?..

Бонапарте не ответил.

Месье Констан еще несколько минут мялся, ожидая продолжения разговора, но генерал молчал, и он откланялся.


***


- Сицилийцы, корсиканцы... - пропел Бомарше, барабаня пальцами по столу. - Есть у меня один старинный приятель, если он еще торгует с Неаполем, то, верно, не откажется взять с собой вашего головореза. Ну, я разузнаю, как обстоят дела, а вы уже сведете вашего подопечного с месье Жеромом. С гражданином Жеромом, - поправил себя Бомарше. - Он на каждом из сицилийских диалектов выучил по десятку слов, так что напишет ему записку.

Бомарше углубился в свои бумаги, казалось, позабыв и о месье Констане, и о сицилийце. Прошло несколько минут, прежде чем он встряхнулся и, хитро глядя на месье Констана, спросил: - Ну, как там воинственный Бонапарте?

- Полон замыслов, - проворчал месье Констан.

- Эй, эй! Вы теряете энтузиазм, мой милый. А я был неправ, отговаривая вас от этого похода. Время летит, только успевай ловить его за хвост. Кто знает, может, ваше место рядом с ним, с Бонапарте... Не унывайте, вас ждет Египет!

Месье Констан засомневался в искренности друга. Он чуял подвох, но еще не догадывался, какую шпильку приготовился всадить в него Бомарше.

- Думаете, я потешаюсь над вами? - мгновенно отреагировал собеседник. - Нисколько. Нынче на двух чашах весов - общей и частной - груза не поровну. Общая перевешивает. Если хотите, я пытаюсь восстановить баланс, - и Бомарше протянул месье Констану письмо из Гамбурга.


***


"Мой дорогой месье Констан!

Я счастлива! И ведь немного надо женщине, чтобы чувствовать себя счастливой: слава редко кого из нас заботит, опасности редко кого вдохновляют.

Г-н Редерлейн, наш истинный друг, доставил Дезире и мне удовольствие, пригласив нас в оперу. Выйти в свет после стольких месяцев затворничества (вы же не считаете визиты к отцу и сыну Оффенштиммерам выходом в свет?), принарядиться и даже прилепить мушку (да, да, я вспомнила прежние привычки) было наслаждением. Я говорю "выйти в свет" и в буквальном смысле, поскольку яркие фонари у подъезда Оперы, ослепительный хрусталь в фойе и свечи рампы - о, это волшебство, это блаженство!

Давали Глюкову "Ифигению в Тавриде". С каким тщанием, однако, судьба распределяет свои милости. Пропущенная мною парижская премьера этой оперы словно была отложена до того часа, когда музыка сделалась не развлечением, а необходимостью. При поднятии занавеса раздались удары грома и шум бури, и я пожалела, что вы не рядом со мной в ложе, что вы не сожмете мою руку в своей, чтобы успокоить меня. Но скоро действие так меня захватило, что я забыла обо всем. Нет, не обо всем, ибо слова о любви и долге, участь чужестранцев, обреченных быть принесенными в жертву, не могли не тронуть мою душу, возвращая ее в нынешние дни. Ах, если бы наконец во Франции настало примирение, как настало оно в последней картине оперы! Впрочем, для этого потребовалось убить тирана. Но кого же нам убивать теперь?

Дезире совсем привыкла к г-ну Редерлейну, а раньше он казался ей таким строгим. Она тоже была рада попасть в театр, подозреваю, в большой степени потому, что ей будет о чем порассказать Гансу. Дружба этих детей меня умиляет и тревожит. Предстоит ли им разлука? Каково их будущее? Но следует во всем положиться на волю Божию, ибо на людей полагаться трудно.

Что вы поделываете в Париже? Все ли вас манит ратная слава? В последнем своем письме вы много рассказывали о Египте, но ведь он так далеко от Франции! Что вас влечет к нему? Знаю, есть люди, которым не дают покоя загадки сфинксов, пирамид и мумий, которых повергают в священную дрожь непонятные письмена и фрески с изображением в профиль верениц полуголых жрецов. Но что вам до них? Я, словно Эдип, теряюсь в догадках.

Неизменно любящая вас,

Габриэль"


Месье Констан улыбнулся, снова пробегая листок глазами. "Ей бы впору романы писать, моей милой Габриэль", - подумал он, испытывая удовольствие при мысли, что женщина, избранная им, умна и талантлива. Он хотел было сразу же написать ответ, однако странная неуверенность заставила его помедлить. Было в письме нечто, нуждающееся в обдумывании, словно второй план повествования, где персонажи вроде бы и не заметны, но важны для понимания замысла писателя. Месье Констан отложил перо и стал перечитывать письмо, стараясь понять, что в нем его так взволновало.


***


Записку от гражданина Жерома месье Констан получил уже на следующий день. Бомарше действовал быстро: дело шло тем скорее, чем больше оно зависело от него самого и меньше - от других.

Месье Констан тоже не стал терять время и полетел в кабак, словно почтовый голубь. Парень был там и даже не был пьян. Месье Констан подсел к нему и, мягко отстранив руку несчастного от стакана с вином, протянул записку. Сицилиец полоснул нежданного соседа гневным взглядом, однако взял бумагу и развернул. Его лицо прояснилось, едва он прочел знакомые слова; они, будто вести с родины, пробудили в нем нежность и надежду. Он поднял взгляд на месье Констана, тот кивнул ему.

- Venite, - пригласил месье Констан, в голове которого тотчас зазвучал церковный гимн.

Сицилиец молча опорожнил стакан, бросил на стойку монету и встал, изъявив тем самым желание следовать за своим провожатым.

Они вышли на улицу. Ясное парижское небо вдруг удивило сицилийца, и он с минуту смотрел в него, прикрыв ладонью глаза, быть может, вспоминая синеву над Палермо, Сиракузой или Рагузой. Шум и толчея вокруг, однако, не дали ему размечтаться.

- Venite, - повторил месье Констан, увлекая за собой подопечного. На всякий случай он придерживал сицилийца за полу обтрепанного сюртука и тем самым направлял его движение, как лоцман тянет к порту шхуну с порванными ветром парусами.

Какое-то время они шли спокойно, и месье Констан даже отвлекся мыслями на более важный для него предмет - сочинение ответа на письмо мадам де Ларивьер. Внезапно справа от сицилийца промелькнул смуглый мужчина в одежде мастерового.

- Lo scemo! - раздался презрительный голос, и в тот же миг незнакомец, а за ним и сицилиец, взбив столб пыли, исчезли за углом.

Месье Констан, из пальцев которого выскользнули сицилийские обноски, застыл на месте, подобно слепцу, утратившему путеводную нить. Но почти тут же он услышал вопль, который помог ему сориентироваться.

- To! To! A te!

Затем послышались удары, вскрик боли и "La pagherai!". Месье Констан кинулся за угол и увидел сицилийца, который оседлал противника и занес тесак для окончательного удара.

- Per Dio! - проорал месье Констан, схватив парня за шиворот и пытаясь стащить его с поверженного обидчика. Раненный принялся отчаянно лягаться, сицилиец не остался в долгу, а месье Констан, которому выпала роль миротворца, свободной рукой влепил своему подопечному подзатыльник, и сделал это от души.

Сицилиец отцепился от врага, и месье Констан волоком потащил его по улицам. Какое-то время они петляли, чтобы сбить со следа погоню, ежели таковая случится, и, наконец, остановились, чтобы отдышаться.

Месье Констан крепко держал локоть сицилийца. Сицилиец крепко держал окровавленный нож. Немного успокоившись, месье Констан стал соображать, как быть дальше. Идти в дом купца было бы теперь непростительной глупостью - достойного человека могут обвинить в укрывательстве преступника. Оставалось преподнести этот подарок Бомарше.

Закоулками они пробрались к улице Сент-Антуан и вошли в сад через заветную калитку, благо рядом никто не патрулировал. Поколебавшись, не оставить ли сицилийца на пару минут одного, чтобы сходить предупредить обитателей дома о новом беспокойном госте, месье Констан отверг эту мысль. По лестнице, которая вела прямо в кабинет Пьера-Огюстена, они поднялись тихо, и мрамор ступеней, словно вняв мольбам месье Констана, глушил их шаги, как персидский ковер.


Бомарше не удивился, а если и удивился, то никак этого не показал. Он неторопливо отложил перо и поднялся навстречу вошедшим. Объяснять ему тоже ничего не надо было - облик сицилийца был достаточно красноречив.

- Располагайтесь, - Бомарше указал на кресла и диван, стоявший у стены. Потом кивнул месье Констану и сел первым.

Сицилиец вдруг выхватил нож. Месье Констан заслонил собой Бомарше. Но нет, несчастный и не думал пускать в ход оружие. Пав на колени, он с самым отчаянным видом протянул тесак тому, в ком безошибочно угадал властелина своей судьбы.

- Не пугайтесь, месье Констан, этот разбойник всего лишь предлагает мне свои услуги, - Бомарше встал и быстро зашагал по комнате. - Ха! Если бы я был чуть большим ревнивцем, то, пожалуй, попросил бы его приколоть молодого любовника моей молодой любовницы.

- Как! У Нинон есть другой любовник?

- Да. Но нет милосердия, чтобы скрывать это. Она еще смеет писать мне о страсти к наслаждениям, которую природа, видите ли, милостиво ей дозволяет. Дрянь этакая! Не дозволяет, а дарит! Дарит, чтобы вознаградить нас за все тяготы этого мира. Разве я хоть однажды дал повод подумать, что презираю любовь к наслаждениям? Или она считает, что теперь они мне не дозволены? Нет, я не жалуюсь: я слишком старый и невезучий, чтобы быть любимым...

- Она вас бросила! - горестно всплеснул руками месье Констан.

Бомарше резко повернулся к нему. - Нет, - ответил он. - Она изводит меня своими письмами, но там нет ни слова о разрыве. Более того, она...


Тут оба спохватились и вспомнили о сицилийце, который стал свидетелем этой внезапной и сильной вспышки. Бедняга так и стоял на коленях, инстинктивно понимая, что не он был ее причиной, и недоуменно крутя головой. Повисло неловкое молчание, причем Бомарше едва удерживался, чтобы не расхохотаться. Он подавил бурливший в нем смех и жестом попросил парня подняться.

- Пусть уж лучше итальянские комедии с поножовщиной разыгрываются на театре, - заключил Бомарше. - Сейчас я пошлю за господином... гражданином Жеромом, и мы все вместе обсудим, что делать дальше.


Глава двадцатая.

Ненаписанное письмо. Добрый разбойник. Друг.

Месье Констан глядел на чистый лист бумаги, над которым уже несколько раз заносил острое перо. Он злился, что ответить любимой женщине для него труднее, чем написать Бонапарте доклад. Но что отвечать? Если бы хоть была определена дата отплытия кораблей в Египет или Директория запретила бы поход; если бы он сам не обустраивал одной рукой розовой домик, а другой не листал бы Цезаря; если бы его желания не устремлялись в столь разных направлениях...

Вызвать Габриэль в Париж, жениться и уехать в Египет, оставив ее на произвол судьбы, да еще и без денег, было невозможно. Позволить ей жить в Гамбурге, самой зарабатывая на хлеб в ожидании его возвращения, - да вернется ли он? - было также невозможно. Расторгнуть помолвку? Месье Констан и мысли об этом не допускал. Отказаться от Египта? Сейчас это все равно что назваться трусом. Месье Констан издал тихий стон и опустил перо.

Он вспомнил слова Бомарше о том, что письмо из Гамбурга восстановит баланс. Что ж, Бомарше оказался прав: чаши весов замерли в мертвом равновесии.

Месье Констан походил по комнате, полежал на кровати, посидел за столом, глядя на лежащую перед ним отвратительно белую бумагу, и снова начал отсчитывать шагами квадраты узорного паркета.

Через четверть часа он с несчастным видом постучался в дверь кабинета. Бомарше не задал ни единого вопроса, он сам пребывал в мрачном настроении и признался, что дела сегодня не идут.

- Чем бы нам заняться? - спросил Бомарше, оглядываясь вокруг. - Может быть, сыграем в шахматы?

- С удовольствием! Не уверен, что буду вам достойным партнером.

- Ничего, я тоже давно не играл. Во всяком случае, это лучше, чем карты и лучше, чем скука.

До самого обеда они, склонив головы над доской, переставляли фигуры, не отвлекаясь и почти не обмениваясь замечаниями.


***


Молодые женщины прогуливались по саду, греющемуся под солнцем. День выдался просто таки летним, даже припекало. Резкий сладкий запах невидимых в гуще травы поздних цветов висел в воздухе. В тенистых местах земля была влажной и липкой, но тропинки уже совсем просохли, и легкие ножки, ступавшие по ним, не оставляли за собой следов.

- Я написала отцу все, что думаю об этом Бонапарте, - сказала Фредерика, возмущенно дернув плечом. - Он очень опасный человек, влюбляет в себя всех, кого захочет, а потом позволяет себе дурно с ними обходиться. Люди страдают и смотрят на него с восхищением. Не могу понять!

- Значит, он умеет дать людям нечто, чего они ни от кого другого получить не могут, - возразила Эжени. - Генерал не женщина, вздор которой терпят ради ее красоты. Андре мне рассказывал, что среди военачальников встречаются такие, кто на самом деле не блещет талантами, но заставляет солдат с охотой идти за ним в самое пекло. Им солдаты прощают ошибки, которых не простили бы гениальному полководцу, а все потому, что они в нужную минуту пошутят или вспомнят, как зовут старого канонира. Для людей, каждодневно рискующих жизнью, это важно.

- Если бы Бонапарте окружали одни только военные... Разве месье Констан отличит мортиру от пищали? А весь полон мыслями о генерале и египетском походе, готов забыть мадам де Ларивьер, да и вообще всех на свете! Роже тоже очарован Бонапарте, правда, надеюсь, что как художник - моделью. Он работает над портретом, словно одержимый, даже поесть забывает... Но я с ума схожу от беспокойства. Может, генерал и не женщина, но он умеет разбивать сердца.

- Роже влюбляется во все прекрасное, что видит. Мне кажется, что он и в маму влюбился при первой же встрече...

- Но Бонапарте - не прекрасное! - разгневалась Фредерика. - Бонапарте - это ужасное... Ай!..

Фредерика отпрыгнула от кустов, мимо которых проходила. Эжени повернула голову и тоже вскрикнула. Из зарослей давно уже не цветшего рододендрона показался незнакомый мужчина с ножом в руке.


Какое-то время сицилийца удавалось удерживать в доме, втайне от большинства его обитателей. До отправления торгового транспорта оставалось всего три дня, но стало ясно, что кроме еды, вина и необходимых удобств, гостю требуется простор. Парень метался по своей комнате или сидел в углу, нахохлившись, словно больная птичка. К тому же ему строго настрого запретили вопить и стонать, иначе говоря, петь, и это делало его мучения невыносимыми. Из сострадания к узнику пришлось выпускать его в сад на несколько часов днем и на несколько - ночью, взяв с него клятву не попадаться никому на глаза.

К чести сицилийца надо сказать, что он совершенно не хотел пугать дам.

Он постарался проявить галантность, спрятал тесак и поклонился до земли. Потом жестами объяснил, что ему дали приют в доме и скоро он уезжает. Эжени сделала реверанс. Фредерика, не совсем оправившаяся от испуга, последовала ее примеру.

Отойдя в сторонку, Эжени дала возможность сицилийцу выбраться из крепких ветвей кустарника. Она задала ему вопрос по-французски, на который он не ответил, потом на кухонной латыни спросила, один ли он в Париже.

- Uno, - уныло подтвердил сицилиец.

Тут женщины стали наперебой расспрашивать его о семье, матери, детях...

- Bambini, bambini, - оживился парень. С самым нежным выражением лица он стал водить по воздуху рукой, словно поглаживая детей по головам и отмечая рост каждого.

- Roberto, Davide, Carlo, Umberto, Salvatore, Pippinu, Turiddu, Carmelo...

Фредерика удивленно посмотрела на Эжени.

- Наверно, это его братья, - догадалась Эжени. - Fratelli? - спросила она сицилийца.

- Fratelli, si, si, - на глазах парня показались слезы. - Mamma, duci mamma...

Тут уж зарыдали все трое. Не утирая бегущих по щекам слез, сицилиец запел. Тихая печальная мелодия шла из глубины его сердца, быть может, это была колыбельная для братьев, которых он не видел так давно, что самый младший из них теперь не узнал бы его.

- Пусть он хоть самый отъявленный разбойник в своей Италии, но такой добрый, - всхлипывая, сказала Фредерика.

- Да, - вздохнула Эжени. - И где только папа его нашел!


***


Решив отправиться на вечернюю прогулку, месье Констан выскользнул в заветную калитку и, не успев еще оглядеться, наткнулся прямо на горбуна.

- Пойдемте со мной, сударь, пойдемте к гражданину Гийому, - как мог вежливо попросил он.

- Он что, решил вызвать меня на допрос? - усмехнулся месье Констан. - И прислал для этого вас? И что будет, если я не пойду?

- Он в больнице, сударь, дела у него неважные.

- Вы хотите, чтобы я пошел туда?

- Он хочет, просил вас позвать...

- Зачем мне туда идти?

- Поговорите с ним, сударь.

- О чем? - Месье Констан колебался.

- Он вас хочет видеть, вас только и поминает, - в голосе горбуна звучала ревность.

- Хорошо, я пойду с вами. Это далеко?

- Нет, я вас проведу короткой дорогой.

Горбун взял месье Констана за рукав и легонько потянул за собой. Шли они дворами и закоулками, ни разу не выходя на большую улицу, поэтому месье Констан быстро перестал понимать, где находится. Когда же они уткнулись в полинявший фасад, скорее всего, задний фасад какого-то очень старого здания, провожатый незаметно отпустил обшлаг рукава и исчез. Пригнувшись, чтобы не стукнуться лбом о низкую притолоку, месье Констан скользнул под романский свод длинного коридора. Это и была больница. Здесь оказалось все не так, как в гамбургской больнице Святого Михаила: гораздо меньше света и больше коек, часто даже не скрытых пологом. Возле запотевшего окна грелся на углях огромный бак, наполняя нездоровый воздух теплой сыростью пара. Вместо монахинь за больными ухаживали женщины, по-видимому, разных сословий и по-разному одетые. Только белые платки, покрывавшие их волосы, уравнивали их. Месье Констан спросил одного из этих ангелов, где можно найти гражданина Гийома Ури, и ангел, не раскрывая рта, указал пальцем на дальний конец коридора. Стараясь не слушать стоны и ругань, позвякивание жестяных тазов и отвратительное бульканье льющейся где-то невидимой воды, месье Констан направился в темный угол.

Это была даже не койка, а сбитый из досок лежак, на котором в буграх матраса просматривались очертания вытянутого тела.

- Гийом, - позвал месье Констан, не надеясь, что ему ответят.

Но гражданин Ури приподнялся, узнав его голос. - Эрве? И ты здесь? А ведь ты меня не слушал, не верил... Но ты пришел, дружище, все-таки пришел. Ты больше не бежишь от революции.

- Ты очень болен, - не спросил, а скорее подтвердил самому себе месье Констан.

- Мне трудно говорить, да... я отдал ей все силы. Остался только дух. Революция вознесла мой дух, он стал крепким. Ты думаешь, мне было тебя жалко тогда, в Гамбурге? Нет, нисколько. И ту девочку тоже... Это революция, которой вы должны были подчиниться, как ты сейчас подчинился мне. Я тебя позвал и ты пришел. Ты подчинился. Смотри, - и гражданин Ури сел, опершись рукой на край своей постели. Месье Констану показалось, что это рука мумии, вынырнувшая из истлевших пелен. - Смотри! - Гийом беззвучно щелкнул пальцами и улыбнулся. - Видишь?

- Что? Что я должен увидеть?

- Толстуха в платке - я приказал ей пойти влево, и она подчинилась мне. - А теперь я хочу, чтобы вон та дылда сняла свой фартук.

Месье Констан вгляделся в затуманенную паром часть коридора и заметил высокую молодую женщину, поправлявшую фартук.

- Видишь? - торжествующе спросил гражданин Ури.

- Да.

- Это просто - заставить людей делать то, что ты хочешь. Садись! - вдруг громко приказал он месье Констану. Месье Констан придвинул ящик, служивший, видимо, и стулом, и столом, смотря по надобности, и сел на него.

- Встань! - крикнул Гийом. - Вставай же!

Месье Констан не успел даже привстать, как женщина в фартуке подошла к ним.

- Тише, - она коснулась своей узкой белой ладонью лба гражданина Ури. - Вам не нужно кричать, я здесь.

Она взяла больного за плечи и почти нежным движением уложила его в холмы матраса. Гийом прикрыл глаза и замер. Женщина была совсем молодая, с таким же узким и длинным, как ее ладонь, лицом.

- Вы его друг? - спросила она.

Месье Констан покачал головой. Он припомнил унижение и страх, испытанные им в Гамбурге, вспомнил Лион - детские игры и детские ссоры. Нет, никогда они не были друзьями с Гийомом...

- Друг, - ответил месье Констан.

- Думаю, вам больше незачем приходить. Похороны будут за счет Республики.

- Он называл себя гражданином, - тихо сказал месье Констан. Когда девушка отошла, он взял в свои руки худую желтую руку Гийома Ури. Пульс бился совсем слабо, но спокойно - гражданин спал. Месье Констан посидел так еще с четверть часа, ни о чем не думая, а потом попросил одну из женщин проводить его до выхода.

Месье Констан еще долго бродил по городу, пытаясь уравновесить в душе увиденное и пережитое сегодня. Ему казалось, будто надо что-то решить для себя, но он не понимал, что именно, и неопределенность гнала его сквозь тускневшие в вечернем свете улицы. Совсем стемнело, когда он вышел к набережной Сены. Месье Констан остановился и, опершись спиной о ствол платана, бросил взгляд на другой берег: огни фонарей, отраженные в воде, сверкали, словно бриллиантовое ожерелье в две нитки. Красота ночной картины подействовала на него благотворно, и смятение уступило место печали - печали без сожалений.


Глава двадцать первая.

Клермон-Тоннер попался. Визит Нинон. Радость.


Позаимствовав у Бомарше экипаж, Роже доставил сверкающий недавно высохшей краской портрет на улицу Победы. Он хотел показать его генералу без свидетелей и даже в отсутствие Жозефины. Нет, не из скромности, а потому что ждал непосредственной реакции - реакции, не рассчитанной на публику. Роже знал, что его работа хороша, что он добился желаемого. Восторг друзей, самого Бомарше и членов его семьи, конечно, стоил многого, но первый взгляд Бонапарте должен был назначить картине истинную цену. Роже не обольщался и не считал полководца знатоком искусства: важнее было, отразят ли глаза генерала, словно зеркало, то воодушевление, которое ясно читалось в лице, изображенном на портрете.

Клермон-Тоннер не спеша поднялся по лестнице и попросил доложить о себе. Не прошло и десяти минут, как Бонапарте принял его. Небо вняло мольбам художника - в кабинете не было посетителей. Роже освободил картину от скрывающей ее ткани и поставил на широкое кресло так, чтобы свет с улицы не отбрасывал блики, затем повернулся к генералу.

Бонапарте сделал шаг к картине. Он наклонил голову и стал рассматривать портрет исподлобья, сведя брови. Потом лицо его расправилось, взгляд прояснился. Генерал выпрямился и сжал кулаки.

Роже улыбнулся. Заметив его улыбку, Бонапарте, казалось, растерялся. Некоторое время оба молчали.

Человек на картине продолжал сжимать в руках древко знамени; израненное в бою полотнище развевалось над его головой. Фигура была устремлена вперед, а взор обращен назад - к солдатам, невидимым зрителю, к солдатам, идущим за своим генералом в последнюю атаку.

Сменив объект созерцания, генерал теперь разглядывал портретиста. Наконец он сказал:

- Вы хороший художник, Клермон-Тоннер.

- Благодарю, - ответил Роже.

- Вы хотите выставить картину, прежде чем Жозефина украсит ею интерьер?

- Я писал этот портрет для вас и по вашему заказу, - пожал плечами Роже. - Конечно, мне бы хотелось, чтобы картину видела публика - ведь в Париже у меня еще нет имени.

- Оно у вас будет, - заверил его Бонапарте.

- К вам ходят разные люди, много людей, - пояснил художник. - Если портрет некоторое время повисит в гостиной, думаю, он поработает на мою репутацию.

- Значит, вы хотите стать модным портретистом?

- Надо чем-то зарабатывать на жизнь, - усмехнулся Роже. - Сейчас для этого самый подходящий момент: появилось столько новых лиц, совсем не похожих на прежние, вылепленных революцией и войной. И если задача художника - представить свое время, оставить для потомков его облик...

- Я могу предложить вам нечто лучшее, чем запечатлевать для будущих поколений физиономии нынешних счастливцев и нуворишей. Нечто лучшее, но более опасное, - Бонапарте взял паузу.

- И что же это, генерал?

- Что вы думаете о Востоке, Клермон-Тоннер? О Египте, куда я скоро отплываю? Французские солдаты, французские пушки под взглядами вековых сфинксов пустыни - разве это не достойный сюжет? Вы превосходный рисовальщик, вам будет чем заняться. Я хочу воспользоваться в своей экспедиции всем, что могут дать науки и искусства, а вы окажетесь в жерле истории.

- Это... это очень заманчиво, генерал, - Роже загорелся свежей идеей. - Но я не могу дать вам ответ немедленно.

- Почему же?

- Вы знаете, что я женат...

- Так вы собираетесь попросить позволения у вашей жены? - губы Бонапарте презрительно сжались в линию.

- Разумеется, поскольку Фредерика находится в Париже вместе со мной и на моем попечении, - нисколько не смутившись, дал ответ Роже.

Бонапарте это понравилось и он продолжил: - К тому же у вас, насколько я могу судить, недурное образование. Вы говорите по-гречески?

- По-новогречески я не говорю, но, конечно, классический язык мне знаком. Кроме французского, я владею немецким и итальянским.

- Вы говорите по-немецки, по-итальянски и немного по-гречески... Да, я хочу взять вас с собою.

Едва генерал успел договорить, как в кабинет вошла Жозефина. Она жадно кинулась к портрету и оторвалась от него не раньше, чем изучила каждую деталь и каждый мазок на полотне. С восхищением глядя на Роже, она повисла на шее художника и расцеловала его в обе щеки.

Затем г-жа Бонапарте подошла к генералу и взяла его под руку. Тот осторожно вывернулся и сказал ей без гнева, но довольно решительно:

- Сделай милость, Жозефина, оставь меня в покое, когда я говорю о важных делах.

Жозефина смутилась и тихонько вышла, не имея и мысли отвечать ему. Бонапарте посмотрел на Роже, и в глазах генерала художник подметил окрепшую решимость увезти его в Египет.


Клермон-Тоннер рассказал о полученном им приглашении за обедом при всех. Фредерика побледнела: - Я это предчувствовала, предчувствовала, - пробормотала она. - Месье Констан!..

Фредерика не закончила, но дядюшка Эрве понял ее укор. Он посмотрел на Клермон-Тоннера. Его восхищало, с какой открытостью, с какой легкостью Роже объявил присутствующим, что вошел в число избранных.

- Вы уже дали согласие? - спросил Бомарше художника.

- Нет, но я бы хотел поехать. Сейчас объясню... Стать летописцем грандиозного предприятия, родоначальником бесконечной серии гравюр и эстампов, свидетелем небывалых событий - значит оставить свое имя в истории живописи. Другого случая может и не быть. Однако, Фредерика, - обратился Клермон-Тоннер к жене, - если ты думаешь иначе, то я откажусь.

Фредерика взяла Роже за руку: - Нет, я не думаю иначе. Но мне страшно. Пообещай, что ты вернешься.

- Я вернусь.

- Пообещайте и вы, дядюшка Эрве, - Фредерика обернулась к месье Констану.

- И правда, вы ведь тоже едете, - обрадовалась мадам де Бомарше. - Милая Фредерика, месье Констан присмотрит за Роже.

- Я обещаю, - подтвердил месье Констан. - К тому же мой друг Роже обладает способностью выходить сухим из воды. Нет, я, конечно же, сказал неверно. Скажу по-другому: из всех передряг он выбирается с неизменно чистым сердцем.

- Как и долженствует человеку, - заключил Бомарше.

- Ты поедешь в Гамбург или останешься здесь? - обратился Роже к Фредерике.

- Мы будем рады, если ты останешься, - Эжени обняла подругу. - Отпуск Андре скоро закончится, будем вместе ждать вестей.

- Прекрасное предложение! - поддержал месье Констан, возликовав при мысли, что мадам де Ларивьер найдется с кем разделить время ожидания. Но Фредерика мотнула головой:

- Нет, я вернусь к отцу. Он тоскует без меня так же, как я буду тосковать без тебя. Зачем множить одиночество?

- Но письма будут отсылать во Францию... - уныло возразил Роже.

- Значит, мне их перешлют. Наверно, папа сможет устроить, чтобы их отправляли с дипломатической почтой. И как только ты напишешь, что твой корабль отплывает от берегов Египта, мы немедленно примчимся в Париж.

Эти слова, казалось, утешили Роже. Да и все остальные немного повеселели.

- Я провожу вас до границы, - сказал Андре, которому понравилось самообладание Фредерики. Молодая женщина благодарно кивнула ему в ответ.


***


Когда домочадцы разбрелись - у всех нашлись дела в городе - а мадам де Бомарше закончила хлопотать и взяла в руки любимый роман Стерна, Дени сообщил, что пришла дама, которая желает ее видеть. Мария-Тереза, слегка раздосадованная, что ее оторвали от чтения, спросила: - Она хоть назвалась, эта дама?

- Да, мадам, ее зовут Нинон, - ответил слуга.

- Нинон? - Мария-Тереза нехотя отложила книгу. - Она внизу?

- Да, я не стал провожать ее в гостиную.

- Пожалуй, ты сделал правильно, Дени. Скажи, что я спущусь, пусть подождет.

Слуга вышел, и Мария-Тереза пожалела о своем решении. Она не привыкла отступать перед трудностями, но предстоящая встреча казалась ей совершенным абсурдом. Никогда ей не доводилось беседовать с глазу на глаз с любовницами мужа, хотя в театрах и гостиных приходилось их видеть. О чем говорить с этой женщиной?

Мария-Тереза подошла к зеркалу. В свои сорок с небольшим она еще производила впечатление на мужчин и замечала, как они смотрят ей вслед на улице. Мария-Тереза подобрала локон, выбившийся из прически, и слегка похлопала себя по щекам. Нет, она не станет переодеваться ради встречи с Нинон, ведь она у себя в доме, здесь она хозяйка, да и глупо спорить красотой с более молодой женщиной.


Нинон прохаживалась по гулкому вестибюлю возле статуи Вольтера. Мария-Тереза задержалась на площадке лестницы, чтобы посмотреть на посетительницу сверху вниз, и неторопливо спустилась. Женщины оглядели друг друга.

Мария-Тереза молчала, предоставляя Нинон возможность высказаться первой.

- Мадам, - начала та, - вам, наверное, известно, какого рода и сколь давние отношения связывают Пьера-Огюстена со мною.

Мария-Тереза ничего не ответила, и Нинон продолжила: - Он говорил, что больше не делит с вами супружеское ложе...

Мадам де Бомарше вздрогнула, но лицо ее не изменилось.

- Поймите, что в вашей семье никогда не будет мира и покоя, если он не вернется ко мне. В течение стольких лет я была неотъемлемой частью его жизни и счастья... Он любит меня, а вы делаете его несчастным, препятствуя нашим встречам.

Нинон нельзя было назвать красавицей, но волнение и легкая небрежность в одежде делали ее обворожительной.

- Я вовсе не считаю, что счастье человека, которого я люблю и уважаю, зависит от столь экстравагантной связи, - наконец ответила Мария-Тереза, обрадованная известием, что ее муж давно не видался с любовницей. - А сейчас эта связь более экстравагантна, чем когда бы то ни было. ...Ваша странная привязанность выше моего понимания, и я могу лишь удивляться и молчать по этому поводу.

- Вас удивляет, что я полюбила того, кого и вы когда-то полюбили? - серые глаза Нинон посветлели. - Но, мадам, разве можно было не влюбиться в него! Я помню тот день... Сразу, с первого взгляда мы почувствовали влечение... Мы подходим друг другу совершенно - ему легко со мной, он молодеет, когда я рядом с ним...

- Увы, он уже не станет молодым, какие бы усилия вы не прилагали. Я вижу, что эта связь приносит ему не удовольствия, а мучения. Нравственные - потому что его гложет совесть, и физические - потому что он пренебрегает своим здоровьем, пытаясь угодить вам. И уж чего я совсем не понимаю, так это, какое удовольствие получаете вы.

- Мне нравится доставлять удовольствие ему, мадам. Не думайте, что я не пыталась порвать с ним. Но всякий раз оказывалось, что никто не может заменить его мне. Да, кажется странным, что тридцатилетняя женщина нуждается в шестидесятилетнем любовнике, но я нуждаюсь еще и в друге.

- Ну, если так, - Мария-Тереза удержалась от улыбки, видя, как горячится Нинон. - Если так, я поняла бы, когда бы вы, прислушавшись к голосу разума... или просто из чувства привязанности к своему старому другу, перестали позорить его. Вы не можете не отдавать себе отчета, что ваша связь производит самое неблагоприятное впечатление.

- На кого? На тех, кому нет до нас дела? Я не жалею, что пожертвовала своей репутацией...

- На множество людей, которые теперь нужны Бомарше, и которые, зная о вашей победе, смеются над ним. Из-за вас его не воспринимают всерьез.

- Разве кто-то отказал ему от дома из-за меня? Разве к нему перестали обращаться за советами? Разве я мешаю его финансовым делам? Мадам, я не обуза для него, напротив, среди моих знакомых есть те, кто ему полезен.

- Но подумайте о том, что годы изгнания отняли у него много сил, сейчас ему нужен покой, хоть немного покоя.

- Покой!.. Что может быть хуже для него? Вы хотите запереть его в четырех стенах, лишить его необходимого - наслаждения. И... моей любви!

Мария-Тереза сделала шаг назад: в голосе Нинон слышалось такое отчаяние, что она невольно почувствовала жалость.

- Вы еще молоды, - произнесла мадам де Бомарше. - Сохраните об этом романе приятные воспоминания, не следует портить их унылой концовкой. И вы знаете, что он... всегда будет вам благодарен.

Говоря это, Мария-Тереза заметила, что взгляд Нинон устремился куда-то вверх, мимо нее. Пожалуй, в этом взгляде читалось удивление, но Мария-Тереза не позволила себе отвернуться от собеседницы и продолжала: - Поверьте, я ничего не запрещаю человеку, которому доверяю, и раз он сам избегает встреч с вами...

Взгляд Нинон снова остановился на мадам де Бомарше: - Вы не запрещаете ему? - спросила она с усмешкой. - Да, в этом нет необходимости, если вы его так надежно стережете.

Не прощаясь, Нинон направилась к дверям. Хозяйка дома, недоумевая, смотрела ей вслед. Когда же шаги странной посетительницы затихли, и Мария-Тереза повернулась к лестнице, желая подняться к себе, она увидела стоящего на площадке сицилийца. В руке у него был огромный нож, а в лице - непреклонная решимость защитить своих покровителей. Мария-Тереза ахнула и села на ступеньку.


***


Бомарше, вернувшегося домой поздно, распирало от счастья. Как бывало в подобных случаях, он потребовал вина и присутствия всех, кто находился в доме, включая челядь. Его радостный вид не оставлял сомнений, что книги, кастрюли, перья и постели покинуты не зря. Жюли, глядевшая на брата с обожанием, нетерпеливее других ждала его слов. Однако пока вино не было разлито по бокалам, Пьер-Огюстен не проронил ни звука. Наконец, одарив всех сияющим взглядом, он провозгласил: - Сегодня... сегодня актеры Французского театра решили возобновить представления "Преступной матери"!

На несколько мгновений воцарилась тишина, какая бывает в театре после закрытия занавеса, если спектакль произвел на публику глубокое впечатление. Потом, поскольку руки у всех были заняты, не аплодисменты, но крики ликования и звон бокалов наполнили гостиную. Посыпались вопросы, и Бомарше едва успевал отвечать на них. В этом сумбуре месье Констан уловил, что всего за две недели актеры берутся восстановить спектакль.

- Декорации и костюмы чудом уцелели, исполнители главных ролей помнят свой текст... Конечно, придется много потрудиться, но ведь оно того стоит. Если мою преступницу снова ждет успех, то, клянусь, я превращу трилогию в тетралогию!..

- Ты будешь писать продолжение? - обрадовалась Мария-Тереза. - О, пиши что хочешь, лишь бы это отвлекало тебя от забот!

- Как она будет называться, твоя новая пьеса? - спросила Эжени, целуя отца.

- Как-нибудь в стиле старого режима, - отвечал он, обнимая дочь, - к примеру, "Женитьба Леона, или Месть Бежеарса".

- Великолепно! - захлопала в ладоши Жюли. - Что ни говори, театр веселее политики.

- Театр... Шекспир был прав, называя наш мир театром. И правда, что такое жизнь? Драма, где каждый играет свою роль. Приходит время, занавес падает... Занавес падает, и все - господин, слуга, узурпатор, добрый король, страдающая принцесса, зарезанный герой - вместе отдыхают и ужинают после спектакля.

Бомарше привлек к себе Марию-Терезу и поцеловал ее, осушая слезы, которые она пыталась скрыть от него.


Глава двадцать вторая и последняя.

Больше недели Бомарше целыми днями пропадал в театре, а месье Констан корпел над выписками и картами. Один готовился к премьере, другой - к походу.


Наконец месье Констан перевязал бечевкой пачку бумаги, подготовленную для Бонапарте, и понес ее на улицу Победы. Он знал, что корабли уже готовят к отплытию, что скоро генерал отбудет в порт, чтобы проследить лично за погрузкой оружия и провианта. Письмо мадам де Ларивьер так и не было написано, и дядюшка Эрве чувствовал, как его счастье летит в тартарары. Он решил, что отправит с Фредерикой в Гамбург все наличные деньги, а розовый домик, если Габриэль не захочет его занять, можно будет отдать внаем: небольшой, но постоянный доход позволит ей не зависеть от обстоятельств. Все это вкупе с написанным завещанием не облегчало совести месье Констана - он сделал все что мог, но не то, что должен.

Париж гудел переполненным ульем, прохожие спешили, не зевая по сторонам, словно каждый из них был занят чем-то важным. Неторопливые прогулки, встречи в колоннадах, верховая езда для моциона или поездки в Булонский лес совершенно вышли из моды. Казалось, само слово "досуг" забыто. Любой старался успеть занять свое место или не потерять его, не упустить случай, поймать удачу. И если раньше дела вели за чашкой шоколада или бокалом вина, между свиданиями, приемами, оперой и маскарадом, под изящным прикрытием забав, под флером пудры и духов, то ныне трудились и сколачивали капитал открыто, гордо и без всякого стеснения.


Генерал, когда месье Констан вошел к нему, видимо, только что расстался с женой, поскольку, небрежно приветствовав секретаря, проворчал себе под нос: "Вечно эти женщины или больны или бранятся". Затем он посмотрел записи, поразмышлял над картами, прошелся из угла в угол и уселся в кресло, вытянув ноги.

- Всякие мелочи держат меня в Париже, где мне нечего делать, - с досадой заговорил он. - Директоры наносят моему предприятию больше вреда, чем могли бы причинить англичане. Бумаги, бумаги... Бурьен совершенно обленился или ничего в них не смыслит. Когда мы вернемся из Египта, назначу вас на его место. ...Вы молчите? Это правильно. Вместо "когда" я должен был сказать "если".

- Без веры в успех незачем и начинать, - ответил месье Констан.

Бонапарте улыбнулся: - Несомненно.

Тут в кабинет один за другим стали входить военные, и Бонапарте на время позабыл о месье Констане. А тот, пожалуй, был рад, что о нем забыли. Вместо Египта его мысли унеслись в Гамбург - в парки, на Ратушную площадь, на каналы, на берег Эльбы, в дом мадам Биккерт...

- Я вышлю вам предписание. Где вы теперь остановились? - задал вопрос Бонапарте, возвращая месье Констана к реальности.

- Где и прежде, у гражданина Бомарше, - ответил он, еще не вполне отрешившись от раздумий.

- У гражданина Бомарше? - удивился генерал, нависнув над сидящим месье Констаном. - Мне говорили о нем и его проектах касательно Египта. Нет, я не хочу иметь с ним дела - да, я признаю, что у него острый ум, но всегда порицал его за дурной характер и непристойную безнравственность.

Все это было сказано спокойным тоном, но с месье Констаном вдруг что-то сделалось. Он вскочил с таким видом, будто получил удар по голове, и выпрямился перед генералом во весь рост. Теперь он навис над маленьким корсиканцем, хватая ртом воздух.

- Вы не смеете оскорблять его, - отчеканил месье Констан, едва перевел дыхание. - Я не знаю человека добрее и благороднее Бомарше.

Все повернулись к ним. Бонапарте насупился; нижняя губа его крепко прижалась к верхней, и он, сложив руки за спиной, сделал несколько шагов, не говоря ни слова. Но все это было едва заметно, и скоро он опять принял спокойный вид.

- Вы понимаете, что теперь... - начал генерал.

- Да, - прервал его месье Констан, после чего откланялся и вышел.


Монотонно жужжащие парижские улицы месье Констан пересекал одну за другой, в голове у него стучало, во рту пересохло. Перед его глазами, застилая дома и прохожих, корабли выходили из порта в море, пушки палили по пирамидам, солдаты преследовали отступающих арабов... Стоило лишь генералу взмахнуть рукой, падали стены крепостей, вставали мосты, двигались полки... "И я не с ним!" восклицал месье Констан всем нутром, "И я не с ним!" билось в висках, "И я не с ним!" отдавалось в сердце. Египет, на землю которого он не вступил, был потерян уже безвозвратно - древний сфинкс не улыбнется ему, пустыня не сольется с небом, солнце не зажжет купола каирского дворца.

- И я не с ним! - воскликнул месье Констан, останавливаясь на углу. Испуганный разносчик шарахнулся от него. Надо было что-то предпринять, надо было хотя бы выговориться. Месье Констан повернул к Французскому театру.


***


Бомарше, казалось, перелетал из-за кулис на сцену, со сцены - в зал, из зала - в ложу, взмывал под колосники и нырял в трюм - он был во всех местах сразу, отдавая указания рабочим, поправляя актеров, налаживая машинерию. Заржавевший за годы революции механизм театра со скрипом приходил в движение.


Месье Констану не сразу удалось поймать Бомарше, который, будучи в своей стихии, с упоением погрузился в работу. Выслушав сбивчивый рассказ дядюшки Эрве, Пьер-Огюстен задумался.

- Следует предупредить Клермон-Тоннера, - наконец произнес он. - А я переговорю с Дезе, чтобы указания шли прямо из штаба. Или можно дать адрес Жерома... Кстати, он забрал от нас сицилийца и завтра повезет его домой. Тереза так щедро снабдила парня в дорогу, что он обалдел. Видели бы вы эти тюки!..

Немного помолчав, Бомарше внимательно посмотрел на месье Констана.

- Я не стану благодарить за ваш поступок, чтобы вы после не сожалели о нем. Но я рад, что вы остаетесь. Напишите поскорее в Гамбург, обрадуйте всех, пусть готовятся к отъезду. Провожая Фредерику, Андре может встретить Габриэль, а если вы составите ему компанию, будет и вовсе прекрасно.

Бомарше положил руку на плечо друга. - А теперь я вернусь к своим штанкетам и падугам, - сказал он.


***


Французский театр был набит битком. Зрители стояли в проходах и даже между кресел, хотя это мешало остальным, заслоняя от них сцену. Нынешняя публика уступала прежней пышностью, но не энтузиазмом. Актеры страшно нервничали, то и дело поглядывая через дырочку в занавесе на бурлящий зал. Возникла даже очередь, поскольку каждому хотелось отыскать взглядом знакомых или покровителей. Флери, известный своей железной выдержкой, томился в ожидании. Бомарше был в каком-то опьянении восторга и бегал взад-вперед, не в силах устоять на одном месте. Лишь когда занавес взвился и прозвучали первые реплики, он через фойе прошел в ложу.


В ней сидели Мария-Тереза, Жюли, Эжени и месье Констан, остальные не поместились и заняли соседнюю. Бомарше здесь долго не задержался: обняв своих женщин, он поспешил обратно за кулисы.

Месье Констан смотрел на сцену, не узнавая ни Фигаро, ни Сюзанну - они постарели и сделались скучны, их остроумие и веселость потускнели с возрастом. Актеры играли прекрасно, вкладывая все умение и душу, но это не спасало спектакль. Интриги Бежеарса, равно как и неурядицы графского семейства, месье Констана не увлекали и не трогали. Ему было досадно, что вместо блистательных комедий решили сыграть унылую нравоучительную драму. Если Бомарше действительно сочинит "Женитьбу Леона" и ее поставят, это будет катастрофой.

Женщины, однако, переживали всерьез. Жюли покраснела от волнения и духоты, Эжени, наоборот, побледнела. Месье Констан услышал, как Мария-Тереза шепнула дочери, предлагая ей выйти. Он различил слова "Тебе сейчас вредно сильное волнение" и сразу поняв, что за ними кроется, обрадовался. Эжени осталась в ложе, а месье Констан приоткрыл узкую дверь, чтобы впустить немного воздуха.

Он задумался над тем, каким нелегким оказалось супружество для Марии-Терезы, и над тем, что ее подвиг не из тех, которыми можно похвастать, тогда как заслуги Пьера-Огюстена всегда на виду. Монолог графа, расхаживающего по сцене, вдруг заставил месье Констана вслушаться:

Наши измены не отнимают у женщин почти ничего. Во всяком случае они не могут лишить их уверенности в том, что они - матери, лишить их высшей радости - радости материнства! Между тем малейшая их причуда, прихоть, легкое увлечение разрушают счастье мужчины...

"Это несправедливо, но это правда", - решил месье Констан и стал внимательнее смотреть представление. Постепенно действие увлекло его, он сострадал и негодовал, а когда ощутил, как по его щеке сползает слеза, то почти испугался своей чувствительности. "Черт знает что!", - возмутился он, боясь достать платок, чтобы вытереть лицо. "Нет, пьеса совсем недурна, совсем недурна!"


Публика разделяла мнение месье Констана, о чем свидетельствовали покрасневшие веки и носы дам. Зрители, стоя, аплодировали драме и желали видеть ее автора. Моле, Флери и гражданка Конта кланялись бесконечно, но хлопки не стихали. Когда Бомарше все-таки появился на сцене, театр сотрясли восторженные крики.

Стараясь перекрыть шум, Бомарше обратился к залу: - Я всю жизнь отказывался уступить требованию публики, а на этот раз пришлось сдаться... И теперь... теперь вы заставляете меня испытать неведомые до сегодняшнего дня чувства...

Крики наконец смолкли, зрители приготовились слушать речь Бомарше, и во внезапно наступившей тишине отчетливо прозвучал его полушепот, предназначенный Флери: "Меня тут просто изнасиловали, как юную девицу..."

Мария-Тереза вскрикнула, Бомарше покраснел, зал грохнул хохотом. Это был триумф.


***


Под утро месье Констан закончил описание премьеры и осторожно подул на бумагу, чтобы чернила поскорее высохли. Он надеялся, что письмо уже не застанет мадам де Ларивьер в Гамбурге, теперь он торопил ее приезд всем сердцем, и не верил, что совсем недавно хотел его отсрочить. В окно розового домика, где он обосновался в ожидании Габриэль и Дезире, ударили капли осеннего дождя, смывая потухающий отсвет уличного фонаря. Незаметно наступила пора между волком и собакой, странное время суток, пауза, туманное затишье, невесть что предвещающее. Все звуки смолкли, лишь дождь по-прежнему настойчиво барабанил по стеклу. Месье Констан потянулся, взял со стола свечу и отправился спать.


( P.S. Письмо Роже.)