Клеандрова Ирина Александровна: другие произведения.

Чайка над морем

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Приквел/сайд-стори к книге "Закатные витражи": девочка, которую звали Чайка
    [in progress, обновление 31.01.2016]




ЧАЙКА НАД МОРЕМ

  
  
  
  
  
       ПРОЛОГ
  
       ЧАСТЬ 1. ДЕТИ МОРЯ
           Глава 1
           Глава 2
           Глава 3
  
       ...
  
  
  
  
  
   
  

ПРОЛОГ

  
  
   ...Я никогда не желала такой судьбы: судьбы избалованного ребенка, игрушки, украшения для балов, банкетов и праздников. Многие завидуют моему богатству и положению - а я завидую маленькой девочке, живущей в рыбацкой деревне и не имеющей ничего, кроме рваной одежды, моря и пригоршни золотого песка...
   Той девочки больше нет. Она умерла, не оставив мне даже имени. Я воспитана, образована, умна и, по слухам, необычайно красива - мой наставник с полным правом может мною гордиться. Жаль, что самой мне гордиться нечем. У меня ни детей, ни родни, ни подруг. Мой господин, если так пожелает, может прилюдно меня оскорбить, унизить, ударить, посадить в звериную клетку, а может приласкать и подарить безделушку стоимостью в карету вместе с возницей и лошадью. У меня нет ничего своего: я сама - вещь, принадлежащая последнему из рода Вальего.
   Вельможи и их жены меня сторонятся. Гости в открытую потешаются, слуги - предпочитают не замечать. Замку, как и его хозяину, я безразлична - просто предмет обстановки, ходящая и говорящая мебель, статуя, которую можно поставить у всех на виду и хвастаться, а как надоест - запереть в чулан. Они уверены: я у них надолго не задержусь. По правде, я и сама в этом уверена...
   Я стою в комнате, перед огромным, от пола до потолка, зеркалом... кого я там вижу? Девочку, когда-то похищенную с далеких морских островов? Пленницу? Ночную рабыню? Дерзкую охотницу на мужчин? Утонченную светскую леди, нелюбимую жену родовитого мужа? Всех разом - и никого: амальгама отражает лишь оболочку, щедро украшенную позолотой и элегантно задрапированную в зеленый, шелестящий как волны шелк. Если бы зеркалу было по силам показывать души, в нем отразилась бы пустота, холод, ничто, не имеющее собственных чувств и желаний. Надо мной на совесть поработали время, волны, плетка первого господина и приглашенный вторым хозяином маг. Жалкие крохи того, что еще осталось во мне своего, накрепко запечатаны и не в силах вырваться на свободу. Я - голем, ведомый заклятием... меч, направленный против того, кто видит во мне только красивую куклу. Мне дан приказ погубить человека, с которым я делю кров и постель: только смерть - его ли, моя - избавит меня от этого рабства.
   Говорят, моя прабабка путалась с демоном. Гадалка пообещала мне, что я никогда не умру - наверное, это был первый раз, когда она не солгала клиенту. Дело даже не в том, что обе мы были заперты в трюме рабовладельческого судна, спешащего в Данге на весеннюю ярмарку, и я могла отплатить ей за труд лишь звоном своих кандалов. Не в том, что она была тоже в цепях, как и я, и страшно кашляла кровью. Просто в лице измученной пленницы, немногим старше меня, на миг промелькнуло то, что люди тщетно ищут в башнях у магов и в богатых шатрах предсказателей: сила, покой, тайное знание, немыслимый свет сошедшего в смертную плоть божества. Больная, голодная, грязная - она была твердо уверена в том, что сейчас говорит, и я ей тоже поверила. Я и сама знала, что впереди меня ждет нечто такое, что будет стократ чуднее и горше всего, что могут выдумать для меня соплеменники, жирный надсмотрщик и капитан корабля.
   Родичи стремились исполнить то, что завещали им вековые традиции. Окажись кто-то из них в моем положении - он бы принял как должное все, что ему уготовано. Кастратом владели злость и неутоленная похоть, но он не желал смерти кому-то из своих подопечных. Капитан просто хотел сбыть пленниц на ярмарке, прокутить свою часть барыша и отправиться за новым товаром - ни разу не вспомнив о тех, кто сейчас гнил в его трюме. Мы для него были уже все равно, что мертвецы - только пока еще дышащие и чего-то желающие. Век рабыни недолог: особенно - постельной рабыни, принадлежащей кому-то из знати Трех Островов. Рабынь насилуют, избивают и мучают, пока они еще на что-то годятся, а потом отправляют умирать на плантации.
   Капитан, по-своему неплохой человек, не мог даже предположить, что своим появлением позволил мне избежать еще худшей судьбы. Что я попаду в дом не к кому-то, а к самому Королю Островов, и вопреки всем издевательствам - выживу. Что я однажды все получу - и стократ больше, чем все, потеряю...
  
  
   
  

ЧАСТЬ 1. ДЕТИ МОРЯ

  
  
  Глава 1
  Глава 2
  Глава 3
  
  
   
  

Глава 1

  
   Если на свете есть что-то, ради чего стоит пораньше вставать по утрам - без сомнения, это туман и морская гладь на рассвете. Белый шелковый шлейф, радужные облака, волны цвета топаза, индиго и ультрамарина. Рассветное море похоже на огромную раковину, раскрывшую свои голубоватые створки: темный перламутр - вода, немного светлее - небо. Жемчужина-солнце катается между створок, то выплывая перед глазами во всем своем неистовом блеске, то снова скрываясь в тень.
   - Авил! Ивил! - несется над водой крик. - Идите домой, пора завтракать!
   - Да! Уже идем, мама! - хором отвечаем мы с братом, отчаянно желая продолжить игру. Мокриц и крабов мы наловим потом, но замок... замок нужно достроить. Сосредоточенно пыхтя, брат таскает в руках песок, а я ношу воду, леплю стены, возвожу высокие стройные башни. Когда работа закончена, мы с братом молча сидим у замка, любуясь своими трудами, и мечтаем, что однажды будем жить вместе в таком - только настоящем, выше деревьев и облаков, построенном не из песка, а из камня. Мы играем в званый обед и бал, катая изображающие карету и всадников камешки, двигаем по песку обломки коры, обозначающие челядь и стражу. Мама зовет снова, и мы убегаем, в последний раз взглянув на волшебный замок, слепленный из золотого песка. Пока мы завтракаем, песок подсыхает и осыпается, волны подбираются ближе, лижут подножия стен прохладными шершавыми языками. Миг - и высокие стены рушатся, стройные башни оплывают намокшей грудой: море не любит, когда на берегу есть что-то еще, кроме выглаженных ветром дюн, жесткой синеватой травы и чаек. Нас и ушедших на промысел рыбаков оно готово терпеть: ведь мы - дети моря.
   На побережье редко рождаются близнецы. Но если они все-таки появились на свет, старейшины придирчиво осматривают новорожденных: нет ли какой болезни или изъяна. Уродливых, хилых и хворых детей убивают сразу, здоровых и сильных - таких, как мы с братом - оставляют жить до совершеннолетия, после чего приносят в жертву Морскому Богу. В день, когда мне и Авилу будет шестнадцать, нас связанными сбросят со священной скалы, и волны унесут нас на дно, чтобы мы вечно служили своему господину - подавали ему лучшие блюда, ходили в свите, услаждали пением и танцами. А до той поры никто и пальцем не смеет нас тронуть - ни наказать, ни ударить, ни даже крикнуть... Если станет известно, что кто-то поднял руку на собственность бога, старейшины изгонят его из деревни вместе с семьей, жилище сожгут, а имя и пепел развеет над морем ветер. Не останется ни былинки, ни памяти - потому что нужно чтить установленные веками законы, поклоняться тому, кто поит и кормит нас от своих щедрот. Двое детей за десять или двенадцать лет - небольшая цена за то, чтобы все остальные не болели и не тонули, чтобы шторма стороной обходили наш берег, а рыбаки всегда возвращались с уловом.
   Нам с братом уже по двенадцать, четыре года - и мы исполним то, ради чего появились на свет. Мы избранные, и потому нас не учат грамоте, не заставляют трудиться вместе со всеми, ни за что не ругают и исполняют любые капризы. Другие дети нас сторонятся - не обижают, но никогда не берут в свои игры. Зато мы гуляем везде, где хотим, знаем сто сорок морских песнопений, лучше всех танцуем ритуальные танцы и можем поименно назвать всех советников Морского Царя. Авил, когда умрет, станет его пажом, я - младшей супругой. Не такая уж плохая судьба, если сравнить с судьбой жены рыбака.
  
   Наш остров зовется Кай-Амиль, Остров Морского Змея. Он совсем крохотный - хватит и дня, чтобы обойти берег по кромке прибоя и вернуться туда, откуда когда-то начал. Можно успеть раньше - если вырастить крылья, как у крикливой чайки, и облететь зыбучий песок Гнилого Залива, заросли колючего стланика и северный мыс, грозящий небу черными скалами. В деревне нет смельчаков, готовых рискнуть и подняться до самых вершин: у подножия омываемой морем гряды нет уступов и трещин, в которые можно вогнать нож, на камнях не растет ни кустов, ни трав - не за что уцепиться руками. Мы с братом пробовали влезть на скалу - тщетно, выше, чем на свой рост, ни разу не получилось взобраться. Авил сказал, что теперь у него есть мечта - покорить эти неприступные пики. Я верю, что он сможет исполнить ее до того, как придет его время отправляться на встречу к Морскому Богу.
   Мне хочется быть рядом в этот момент, чтобы разделить с братом радость от восхождения - так же, как мы на двоих делим лепешки, найденных в расщелинах мидий и сладкие корни - но сама по себе вершина мне не нужна. Я хочу хоть раз взглянуть на огромный мир... узнать, какие земли лежат за пределами нашего острова, какие народы, птицы и звери их населяют. На Кай-Амиль нет ничего, кроме колючих кустов и погнутых ветрами деревьев, песка, диких свиней, ящериц, змей и чаек - а приплывающие торговать моряки рассказывают о бескрайних лесах, о лугах с мягкой травой и цветами, о лисах, волках, кроликах, и полевках, о птицах, поющих в зарослях. Моя мечта - однажды увидеть те чудесные страны, откуда к нам приплывают огромные, увенчанные белопенной громадой парусов корабли, услышать игру настоящего менестреля, попробовать кушанья, про которые у нас на острове даже не слышали. Мне нравится размышлять обо всем этом - но я знаю, что мое желание никогда не исполнится, поэтому немного завидую Авилу.
   О чем втайне от всех думает остальная родня, соседи? Не знаю. Не похоже, чтобы их когда-то занимало хоть что-то, помимо повседневных забот. На Кай-Амиль живут бедно и просто: строят дома из принесенного волной плавника, рожают детей, собирают то, что дает нам для пропитания море. Почти у каждого есть делянка, где растят маис и скудные овощи - лук, бобы, зелень... Мяса у нас вдоволь лишь дважды в год, когда над островами летят дикие утки, зато даже ребенок может показать сельдь, сардину и краснохвостку в общей шевелящейся груде. Едва научившись ходить, малыш уже в силах добыть себе немного еды - коренья, водоросли, выброшенных на берег моллюсков, - и крепко-накрепко запомнил запрет: нельзя охотиться на свиней, крохотных зеленых попугаев и чаек. Попугаи принадлежат Морском Богу, это его посланцы на суше, свиней мы все бережем на случай штормов и голода, а чайки - это души наших умерших родичей, которых на время отпустили к живым. Полные жалости и тоски, они с криками носятся над волнами, оплакивая все, что когда-то здесь потеряли, бесстрашно заглядывают в глаза рыбаков умными черно-вишневыми бусинами. Говорят, чайки способны передать весточку умершему, предупредить об опасности... но, как и о чем бы я их ни просила, они никогда не желали мне помогать. Быть может, потому, что мое имя - Ивил, "чайка" на диалекте Трех Островов. Или все дело в том, что я предназначена богу и с рождения ближе к ним, чем к миру живых...
  
   Наши родители - очень уважаемые в селении люди. Немногим достается такая честь - отдать детей в свиту подводного бога. Наш дом самый красивый и крепкий, в кладовой никогда не переводятся лук, мука и связки источающей пряный дух краснохвостки: соседи заглядывают проведать нас с братом и всегда приносят с собой угощение. Вернувшийся с лова отец чинит сеть, мать хлопочет у очага, допекая лепешки для наших сестры и брата - Сайрэ старше на три года, она готовится выйти замуж, а младшему, Юми, еще и четырех не исполнилось, он только недавно выучился разговаривать.
   Юми - наш с братом любимец. Он сидит на скамье, болтая ногами, и крошит лепешку на стол. Я хочу подойти, тихонько напомнить ему, что нельзя так делать, а то мама будет ругаться, но Сайрэ опять успевает первой.
   - Тебе говорили, чтобы не портил еду? - сестра со злостью отвешивает Юми затрещину, малыш с ревом выпускает лепешку, и та катится по полу, собирая на себя клочки пыли и мусор. Мама вздыхает, отставляет миску с мукой и наказывает обоих:
   - Юми, сегодня ты без обеда - нельзя играть с хлебом! А ты, Сайрэ, хорошенько здесь приберешься, когда все позавтракают. Понимаешь, за что?
   - Да, мама, - цедит сестрица сквозь зубы. Готова поспорить: "вот выйду замуж, и ты уже не посмеешь меня отчитывать!" - вот о чем она думает. Юми с посветлевшим лицом потихоньку подбирает с пола лепешку и прячет в одежду. Он рад, что противную сестру наказали, и уже почти забыл об обиде. Я незаметно грожу ему пальцем и делаю страшное лицо, кивая на маму, поглощенную воспитанием Сайрэ. Братишка кивает и выскальзывает из дома, на прощание одарив меня благодарной улыбкой. Мы с Авилом моем руки, поливая друг другу из большого кувшина, и устраиваемся за столом в ожидании завтрака.
   Мать посылает Сайрэ сходить за водой, а сама принимается печь лепешки. Я заворожено слежу, как она расправляет тесто, обваливает в муке с измельченными травами и кладет на горячий камень. Лепешка вздувается и трещит, аромат специй щекочет ноздри. Вскоре мы с братом получаем по кружке травяного отвара и блюдо вчерашней рыбы. Авил разламывает еще горячую лепешку, отдает мне половину, и мы принимаемся за еду. На камне уже шипит следующая: мама знает, что мы любим делиться, и берет теста больше обычного - чтобы двоим хватило.
   Завтрак проходит в молчании. Брат сосредоточенно жует, я отщипываю маленькие кусочки, рассеянно скользя взглядом по стенам. По выглаженной водой древесине бегут туманные завитки - это соль, пропитавшая каждую жилку, выступила наружу, защищая волокна от тления. Куски подогнаны так, что игра цвета образует узор, похожий на волны - можно часами смотреть, не надоест. Над очагом подвешен рыбацкий нож, ухват, щербатый горшок для воды и большая медная сковорода, на которой по вечерам жарится рыба. Эта сковорода - гордость матери: во всей деревне только у нас и у старосты есть такая, отец выменял ее у торговца на связку вяленой рыбы, резной черепаховый гребень и горсть мелкого жемчуга. У нас с братом тоже есть, что предложить морякам - красивые перья, раковины, несколько отшлифованных морем камней, солнечно-ярких, прозрачных и легких, - но родители нам запрещают. Они говорят, что когда приплывают чужие, мы с Авилом ни за что не должны им показываться, чтобы не вызвать гнева Морского Бога.
   Но я не понимаю, что в этом плохого. Почему бог обязательно должен разгневаться? Он же не сердится, когда на нас с Авилом смотрят соседи, важный суровый жрец, исполняющий для бога обряды, и уродливая морская ведьма - беззубая высохшая старуха, у которой все щеки в морщинах и бородавках, а руки покрыты пятнами? И ему нет никакого дела, что мальчишки постарше все время пытаются чем-то меня угостить, будто бы невзначай коснуться, пригласить на прогулку по берегу - с тех самых пор, когда мое тело начало неуловимо меняться, все больше отдаляя меня от брата. Нас с ним уже сложно спутать, как это часто случалось в детстве. Теперь Авил худее, сильнее и выше меня на ладонь, у него по плечи срезаны волосы, а мои по-прежнему мягкими волнами спускаются ниже талии. Даже одежда не в силах скрыть, что у меня уже округлились бедра, а грудь набухла и выпирает двумя острыми холмиками. Но мы все еще с ним похожи - как похожи мальки в стае, как выросшие на одной ветке ягоды: у нас одинаковые лица с тонкими носами, высокими скулами и острыми подбородками, коричневые с золотым отблеском волосы и яркие, широко распахнутые глаза - зеленые, как волны, играющие в полдень на мелководье.
   Я смотрю в глаза Авила и вижу в них свое отражение. Он - вторая моя половинка, что бы с ним и со мной ни случилось, как бы мы оба ни выросли. Только это помогает мне быть спокойной, когда в зыбком зеркале моря я вижу происходящие день за днем перемены, превращающие меня из девочки в девушку.
   Когда я пытаюсь сказать матери обо всем, что меня мучает - она смеется и говорит, что я расту настоящей красавицей. Быть может, она права: мне нравится мое отражение, на меня засматриваются многие сыновья рыбаков. Но мне не нужен никто, кроме брата.
  
  
   
  

Глава 2

  
   Сестра, сердито пыхтя, заканчивает уборку. Отец после завтрака спит в гамаке, растрепанная сливовая крона бросает на него пеструю тень. Авила зачем-то увел жрец, и мне одиноко, несмотря на присутствие Сайрэ и матери.
   Перебираюсь к окну, чтобы видеть дорогу, ведущую к дому. Брат вернется по ней, когда они с Манлу закончат, и мы снова пойдем играть. Будем опять строить замок, побегаем по воде, может, отправимся к скалам... Неважно. Лишь бы рядом снова были море и Авил. Далекий прибой рокочет в ушах, обещая смех и забавы. Стоит зажмурить глаза, под веками движутся волны - прохладные, шелковисто-зеленые, расцвеченные клочьями пены и солнцем. Я люблю море - почти так же сильно, как брата.
   Сестра подметает пол. В воздухе кружится пыль, поблескивая в ярких лучах, ветер треплет рассыпавшиеся по плечам волосы. В окне помещается старая, утоптанная до твердости камня дорога, проложенная среди заросших кустарником дюн, полоска моря и двор: лодка, навес, плетеная изгородь, скатанная валиком сеть и подвешенный к ветке гамак. За изгородью - нескладная мальчишеская фигура, прислонившаяся к обвитому плетью вьюнка столбику. По-паучьи тонкие руки и ноги, темные штаны до колен, выгоревшие до соломенной белизны волосы... Хайту!
   - Смотрите-ка! Жених Ивил пришел, - выглядывая во двор, злорадно усмехается Сайрэ. - Опять будет торчать под забором до темноты!
   Сестра улыбается, но я знаю, что внутри она вся кипит. К ней никогда никто не приходит. Даже Омир, жених, который посватался в самом начале лета, не спешит по вечерам к нареченной, чтобы принести ей подарок или позвать гулять.
   - И пусть, - спокойно отвечаю я Сайрэ, стараясь не злиться. - Пусть стоит, если ему так хочется. А что тебе до того? Завидуешь?
   - С чего бы? - мстительно тянет сестра, окидывая меня полным презрительной жалости взглядом. - Постоит, да и женится на ком-то другом. А ты умрешь, и тебя съедят рыбы.
   В ее глазах - холод. Тот самый холод морского дна, в котором ждут скользкие пальцы течений, дряблые плети травы и пустые глаза ко всему равнодушных рыб. Вздрагиваю, и Сайрэ торжествующе улыбается: наконец-то ей удалось задеть меня за живое. Мне дурно от взгляда, полного ничем не прикрытой ненависти. Ей хочется, чтобы я поскорей умерла - читаю это в глазах, в ядовитой змеиной улыбке.
   За что? За что она так меня ненавидит? Я же ничего ей не сделала! Из глаз брызгают слезы, я хлопаю дверью и выбегаю из дома, моля богов моря о том, чтобы ни на кого не наткнуться по дороге до берега.
   "Я не умру, а отправлюсь к Морскому Царю и стану его любимой женой! - хочется мне ей ответить. - А ты постареешь в работе и родах, так и не узнав ничего из того, чему так завидуешь!"
   Меня учили этому с детства. Я верю. Мы с братом особенные, не может такого быть, чтобы мы просто умерли, как остальные. Но это не та правда, которую можно высказать Сайрэ в лицо, иначе она меня заклюет, несмотря на заступничество мамы и Авила.
   Бегу - напрямик, не разбирая дороги. Под ногами осыпаются дюны, бриз треплет одежду, бросает в лицо горячую солоноватую пыль. Икры исколоты жесткой песчаной травой, ступни ноют - но я едва замечаю. Передо мной расстилается море: холодное, бирюзово-серебряное, бесконечно далекое от любви, смерти и человеческих дрязг.
   - Я не умру! - кричу я целому свету: скудной, изрезанной когтями прибоя земле и синему, словно вода, небу, где тоже живут боги. - Я буду жить, а ты и сейчас - все равно, что мертва!
   Меня слышат лишь чайки и море. Эхо, подхватив тонкий дрожащий голос, рассеивает его по пескам. Я решаю остаться и немного поплавать, чтобы никто не заметил, что мои глаза покраснели, а на щеках блестят дорожки от слез.
   Одежда летит на камни. Рубашка хлопает крыльями, будто подбитая чайка, короткая юбка распускается ало-лазурным цветком. Ветер гладит обнаженную кожу, прохладными пальцами скользит по лицу, едва различимой груди, бедрам... Я вздрагиваю от непривычного, пронзительно-сладкого чувства, когда ладонь касается островка темного пуха, ненадолго задерживается, а потом разом спускается вниз, до ступней. Плотнее сжимаю ноги, стараясь унять настойчивый зуд тронуть едва отросшие завитки, срываюсь с места и в ореоле сияющих брызг вбегаю в прозрачные волны.
   Сомкнувшаяся над макушкой вода выдавливает горчащий воздух, уносит ненужные мысли. Море обнимает крепко и нежно, как любимую дочь, смывает слезы, проносит мимо стайку медуз и серебристых мальков, заставляя губы сложиться в улыбку, а глаза вновь заблестеть. Я отталкиваюсь от скользящего в волнах песка и плыву по дорожке, расстеленной солнцем: спокойная, свободная, сильная, будто большая рыба. Течения несут меня в океан, под ногами нет дна, над головой щебечут зеленые попугаи - они даже на крыльях не в силах за мной угнаться. Отплыв подальше от берега, ложусь на спину и целую вечность парю в блаженстве и невесомости, а потом поворачиваю обратно.
   Море, шелестя, расступается, покоряясь моей воле вернуться на землю. Солнце гладит напряженные плечи, волны из темных, упругих становятся слабыми и прозрачными. Чем ближе к берегу, тем теплее вода, оттенок - уже не глубокая зелень, а нежный, просвеченный солнцем топаз - сияющий, чистый, синевато-желтый на сколах. Я выхожу из воды, отжимаю намокшие волосы и растягиваюсь на теплом песке, не заботясь о том, чтобы перенести ближе одежду: вокруг никого - только ветер, море и чайки. Рыбаки недавно вернулись, а другие дети здесь не появятся: по нашему уговору, это только моя бухта - моя и брата...
   Солнце уже высоко, свет пробивается даже через закрытые веки. Дремотно шипит прибой, по животу и ногам текут капли воды, стягивая кожу полосками соли. Ладони, ступни, бока, спина - в налипшей корке песка, будто в шершавом панцире.
   Потягиваюсь - и подсохший песок осыпается, будто старая змеиная кожа. Я чувствую, что сегодня что-то во мне изменилось, и пока не знаю, радоваться этому или огорчаться. Наверное, это детство отступило еще на шаг, уступая место тому, что так властно торопится его заменить. Но я не хочу взрослеть... не хочу, чтобы мои мечты растворились, уснули, а тело и мысли налились неповоротливой тяжестью, как у жен рыбаков.
   Солнце гладит теплой ладонью, обводя выступы и заостряя каждую косточку. Кажется, стоит пролежать тут до вечера, и кожа станет совсем прозрачной и тонкой, как слюдяная пластинка, мышцы ссохнутся, а ребра станут трубчато-невесомыми, словно у птиц. И тогда ветер подхватит меня, будто пожухший листок, понесет над островами и морем - далеко-далеко, на восток и на север, в те благословенные страны, где стоят золотые дворцы, деревья касаются облаков, а дети не умирают, чтобы исполнить обычай. И пусть до конца я не умру, просто стану другой - прекрасной, сильной, неуязвимой, достойной войти в свиту бога - какое это имеет значение? В мой шестнадцатый день рождения все закончится... все, что меня окружает... все, чем я восхищаюсь, страшусь, люблю, ненавижу. Больше не будет точно такого же моря, ветра, хлеба и солнца... даже Авил - и тот станет другим.
   "Так не теряй времени, - вкрадчиво шепчет мне внутренний голос. - Бери от жизни все, что тебе сейчас хочется. Потом будет поздно: ведь у тебя не будет никакого "потом".
   Этот голос мне незнаком - он не похож на тот, что нашептывает мне мечты и странные сказки. Наверное, он родился только сегодня, в споре с Сайрэ и в пламени новых чувств, в неге и холоде моря... Я мысленно с ним соглашаюсь: все верно, у меня с братом не будет далекого "завтра", как у прочих. У нас есть лишь сияющее "здесь и сейчас" - и надо успеть взять от него все, что получится. Пусть день обряда все ближе - у нас с братом еще долгих четыре года... за это время я могу всласть набегаться и наиграться, влюбиться, если так захочу...
   Лениво потягиваюсь, удобнее устраиваюсь на песке и принимаюсь думать, в кого из ребят я могла бы влюбиться. Омир - противный и толстый, пусть Сайрэ сама с ним возится, у Анну не хватает двух пальцев: он потерял их, собирая моллюсков, и теперь рука у него похожа на птичью лапку. Лури еще мал, вдобавок все время болеет, Никс - наоборот, слишком серьезный и взрослый. Хайту... не красавец, конечно, но в принципе подойдет. Он загорелый, легкий и светлый, будто облитый солнцем, и так чудесно смеется... и я уже знаю, что ему нравлюсь. Ведь в любви самое главное - это взаимность, так поется во всех наших песнях.
   За любовь нам ничего не будет - ни мне, ни моему избраннику. Наоборот, это честь для семьи, если один из посвященных богам близнецов захочет кого-то из их детей для себя. Если я забеременею, мне даже позволят выносить первенца - но убьют его сразу после рождения: по нашим законам, он уже целиком принадлежит богу. То же ожидает и всех детей, которые могут родиться от Авила.
   Так объяснила мне Ведьма. Мать отвела меня к ней, когда заметила, что у меня начались лунные дни.
   " - Избранникам моря не нужно хранить невинность, - сказала тогда старуха, придирчиво оглядывая мое естество и припухшую грудь. - Богу нет дела до ваших игр. Но если родишь, тебе не дадут оставить дитя. Хорошенько подумай, девочка, и постарайся не делать глупостей. Если захочешь с кем-нибудь лечь, сначала приди ко мне, я дам тебе зелье..."
   А слово Морской Ведьмы - закон, так же, как и слово жреца.
   Я еще не совсем понимаю, от каких глупостей меня остерегает старуха, но очень хочу попробовать. Хотя бы - в мечтах, по чужим рассказам... достаточно еще раз ее навестить, и она мне все объяснит. Интересно, каково это - отдаться кому-то? Так же волнующе-сладко, как поцелуи солнца на коже, как объятия моря? Или - еще слаще?
   Решившись, я поднимаю ладонь и медленно веду по бедру, стараясь понять, чем разнится тепло от солнца и пальцев. По существу, ничем... а если представить, что ладонь не моя, а Авила или Хайту?
   Это действует. Как будто искра прокатывает по позвоночнику, и по коже начинают порхать тысячи бабочек - щекоча, покалывая, лаская, заставляя желать, чтобы дразнящий сладким обещанием танец не кончался как можно дольше. Меня словно качает волна - тягучая, жаркая, пробуждающая все, что ждало этого дня где-то внутри. Мысли, страхи, мечты - все это забыто: осталась только скользящая по коже ладонь и кипящее солнце, затекающее в каждую ложбинку и складку. Тело как будто горит. Мне хочется выгнуться и тронуть себя там же, где раньше старуха. Мне хочется...
   На лицо падает тень. Бабочки замирают, теперь я отчетливо слышу шаги по песку, дыхание, шелест ткани... Острота нового чувства уходит, огонь гаснет, продолжая тлеть угольками под кожей. Откатившаяся волна оставляет меня беспокойной и злой - будто кто-то вырвал из рук лепешку, а другой до вечера не предвидится.
   Открываю глаза. Надо мной - худое улыбающееся лицо, качающийся на шнурке амулет и светлый растрепанный чуб. Хайту! Понимаю, что лежу перед ним голая. Надо найти юбку, одеться, но мне неохота вставать. И потом... он все уже видел. Смысл теперь закрываться?
   - И что тебе надо? - говорю я ему, недовольная, что мне помешали.
   - Ты такая расстроенная выбежала из дома... Я испугался.
   Голос у него виноватый и чуточку хриплый. Хайту старательно отводит глаза, стараясь не смотреть никуда ниже плеч. На щеках легкий румянец - то ли от солнца, то ли не только от солнца.
   - Я в порядке. Просто поругалась с сестрой. Спасибо, что так заботишься, но мне нужно побыть одной. Уходи. Обещаю, что не стану топиться.
   Хайту еще больше краснеет, напрягается и выпаливает:
   - Ивил... А можно я тут с тобой посижу?
   Вот и тихоня! Не знаю, чего во мне больше - удивления или злости. Переживает, ну надо же... будто есть какая-то разница, утонуть сейчас или годом позже. Или он всерьез намерен за мной ухаживать? Раньше на "привет" - и то не всегда мог отважиться...
   Лень его прогонять, поэтому я просто переворачиваюсь на живот и прикрываю глаза, в надежде, что ему надоест стоять, и он сам уйдет. Но Хайту - упрямец, каких поискать: вместо того, чтобы сказать "пока" и уйти, он садится рядом со мной и начинает разглядывать море. Песок возмущенно скрипит, когда он ерзает по нему, пытаясь удобней устроиться. Хорошо еще, у него хватает ума не болтать: его присутствие свербит во мне, как заноза, одно слово - и я его стукну!
   Мы с Хайту молчим. Мерно шумит прибой, чайки ныряют в волны за рыбой, крича от удач и промахов. Солнце становится жарче. Лучи скользят по ногам и прикрытой еще не просохшими прядями шее: неторопливо, мягко, бесплотно - но теперь я уже знаю, на что способна их ласка... Ветер гоняет песок, теплые струйки летят на плечи, текут по спине и бокам, кружатся, падают... Кожа горит от шелковистых касаний, медленной, обманчиво-робкой волной накатывает удовольствие - тягучее, жаркое, заставляющее вздрагивать и чаще дышать. Я напрягаюсь, плотнее вжимаюсь в песок, надеясь погасить этот жар, вновь раствориться в волнах и сиянии - но делаю только хуже. Коснувшись шершавой поверхности, грудь каменеет и начинает пульсировать. Бедра вспыхивают огнем, рождая желание развести ноги и еще немного поерзать и потереться. Я сметена потоком новых оглушающих чувств и едва замечаю, как на плечо ложится чужая рука.
   - У тебя песок, - хрипло шепчет мне в ухо Хайту. - Дай, смахну...
   Не дожидаясь ответа, он начинает стряхивать прилипший песок со спины. Хочу возмутиться, приказать ему, чтобы он немедленно прекратил - но в панике обнаруживаю, что не в силах издать ни звука. Эти медленные, осторожные прикосновения разжигают во мне пожар: хочется потянуться следом за пальцами, скользящими по покрытой испариной коже, попросить его двинуться набок и ниже, тронуть ноющую от нетерпения точку под ребрами... Но мне не нужно просить. Осмелев, Хайту ведет ладонью вдоль позвоночника, рождая во мне сладкую дрожь, гладит напрягшиеся ягодицы и спускается к бедрам.
   - Повернись, - едва улавливаю я через стену огня, охватившего все мироздание. - Тебе понравится, я обещаю...
   Нет силы спорить. Я подчиняюсь рукам, перекатывающим меня на спину, нежно ласкающим грудь, с настойчивой робостью скользящим все ниже и ниже - по тонким полукружиям ребер, впалому животу и едва заметному холмику, налитому тянущим жаром. Чувствую, как под ним становится тесно и влажно - а потом в эту влагу ныряют горячие нетерпеливые пальцы, скользят до самого низа и медленно, мучительно медленно поднимаются вверх. Я уже не чувствую тела: осталась только сеть невесомых касаний, кипящая кровь и бедра, налитые сладкой истомой. Где-то внутри пульсирует точка, от которой расходятся волны темного жара - мучительно хочется тронуть ее, потереть: сначала осторожно и медленно, потом с нажимом, быстрее...
   Хайту ловит мою ладонь, прижимает к песку.
   - Я сам... Сейчас, Ивил...
   Палец обводит костер по дуге, невесомо касается - мягче волны, легче крыла мотылька. Забыв обо всем, я подаюсь навстречу, желая продлить эту ласку: плоть словно горит, перед глазами мелькают искры. Но ладонь ускользает. А потом возвращается - решительная, неистово-жадная... Пальцы порхают внутри, каждым движением приближая к слепящему омуту. Тело натянуто, словно струна, ноги скребут по песку, силясь раздвинуться шире, чтобы как можно полнее ощутить это безумие - и нырнуть в него с головой...
   Пара быстрых движений - и меня прошивает судорога. Выгибаюсь дугой, утопая в жаре и сладости. Мне кажется - я сама стала огнем. Эхо несет над песком длинный протяжный крик.
   Сознание проясняется. Я снова чувствую солнце, ветер, шум моря, впившийся в ребра камень... Худые руки обнимают за плечи, крепко прижимают к песку. Что-то горячее, влажное мягко касается губ, смыкается, дразнит, прикусывает, отчего в голове вновь начинают плясать искры...
   Хайту меня целует - нежно, яростно, неумело. Мычание, сдавленный стон - его или мой? Сайрэ рассказывала, как они целовались с Омиром... теперь я знаю: врала. Ничего даже близко похожего... и даже намека на то, что было до поцелуя. Хочется, чтобы мгновение длилось и длилось - но это только мечты. Нам не хватает воздуха, Хайту с силой прижимает меня к себе - и отстраняется. Его бьет крупная дрожь: кажется, он тоже напуган нашими новыми играми.
   Поднявшись на локте, я смотрю в глаза своего приятеля. Никогда раньше не замечала, какие они красивые - прозрачные, серые и голубые, как рассветное море. В них сияет едва взошедшее солнце и то, чему я пока не могу подобрать название: нежность, горечь, испуг, радость ребенка, нашедшего в иле жемчужину... Хайту ловит мой взгляд, вымученно улыбается и спрашивает с явной опаской:
   - Эй! Ты не сердишься?
   Мотаю головой, силясь решить, не эти ли "глупости" имела в виду старуха, и не пора ли бежать к ней за советом и зельем. Вроде бы, дети рождаются от другого - но тут мне трудно судить: не могу связно вспомнить, что было. Даже сейчас внутри бродят отголоски минувшей неги, а голова легкая и пустая, как высушенная солнцем раковина.
   Мне было так хорошо. И я не прочь повторить это с Хайту. Но я не могу сказать этого вслух, поэтому просто молчу, надеясь, что он сам догадается.
   Хайту приободряется, когда понимает, что я не собираюсь ругаться. Нерешительно берет меня за руку, сплетает пальцы и сбивчиво шепчет, обжигая щеку дыханием:
   - Ивил, станешь моей женой? Манлу нас не найдет... я украду лодку, и мы уплывем далеко от острова!
   Его голос дрожит. В серых глазах - мое отражение: лицо, силуэт на белом песке. Не думала, что мне доведется хоть раз такое услышать... Наверное, мы бы стали отличной парой - если бы не законы нашей общины... не брат, которого мать родила за пару минут до меня.
   - Я не могу быть твоей женой, - говорю ему с сожалением. - И вообще ничьей... Ты же знаешь: я принадлежу богу и должна пройти посвящение.
   Хайту вспыхивает, руки сжимаются в кулаки:
   - Посвящение?! Тебя убьют - понимаешь ты или нет? Ну как ты можешь не понимать?
   - Я понимаю, - медленно говорю ему, как наяву ощущая на себе крупные жемчужные бусы и тяжесть ритуальных одежд, в которых меня бросят в волны. - Если так нужно - пусть... я рождена для этого. А какое дело тебе?
   Хайту смотрит мне прямо в глаза, долго и страшно. Притягивает к себе, обнимает так, что ребра хрустят:
   - Ты такая красивая, Ивил! Я не хочу, чтобы ты умерла!
   Щека прижата к моей, по ней бегут горячие капли. Он верит, что меня убьют по обычаю, и говорит мне то же, что раньше Сайрэ. Поэтому я отстраняюсь и отвечаю ему так же, как утром сестре:
   - Я не умру.
   Он вскидывается, неверяще глядит мне в лицо, вздыхает, гладит меня по щеке и уходит. Молча. Штаны и руки в песке, но он даже не думает их отряхивать. Ссутулившаяся, будто от тяжелой работы, спина исчезает в зарослях, и вместе с ним с берега уходит что-то настоящее, нужное, важное...
   Я встряхиваю головой. Из волос летит мусор, кожа ноет от песка и въевшейся соли. Приношу ближе одежду, еще мгновение смотрю ему вслед, а потом снова ныряю в волны.
  
  
   
  

Глава 3

  
   Когда я возвращаюсь домой, Авила все еще нет. А я так надеялась поговорить с ним обо всем, прижаться, ощутить потерянное на пляже спокойствие... Сайрэ тоже не видно, но это меня только радует: не хватало, чтобы сестрица вновь принялась за старое. Не веря своему счастью, оглядываю дом: кухню, скрытую ширмой лежанку, место у изгороди, где она очень любит сидеть...
   - Сайрэ ушла, - негромко говорит мать, заметив мое беспокойство. - Я отослала ее помогать отцу. Не сердись на нее, Ивил. Она просто завидует.
   - Я знаю. Это все потому, что я избранная, да, мама?
   - Да, - теплая, пропахшая рыбой ладонь приглаживает мне волосы, совсем как в детстве. - Тебе досталась непростая судьба, дочка... непростая и очень почетная. Жаль, мне не удастся понянчить ваших с Авилом деток - но зато вы оба отправитесь к богу, сможете жить в его заботе и милости, просить за друзей и родных... Вся деревня вами гордится. Прости Сайрэ - глупышка сама не знает, что говорит.
   Подумав, я согласно киваю. Не собираюсь прощать сестру, но кто мешает промолчать и уйти, если она снова примется меня доводить?
   Юми, тихонько сидящий в углу, с интересом слушает разговор, морщит лоб и неуверенно спрашивает:
   - Ивил, когда тебя заберет бог - ты же будешь к нам прилетать?
   У меня перехватывает дыхание. Юми! Как же я сама не подумала? Брат-близнец будет жить со мной в море, а младший - навсегда останется на берегу. Неважно, какой будет цена - я сохраню эту память... обернусь чайкой, только чтобы увидеть тебя взрослым. Но как я могу обещать, что у меня получится? Охваченная сомнениями, я молчу, а Юми смотрит мне прямо в глаза и ждет - серьезно, терпеливо, как взрослый.
   - Я тебе буду сниться, - наконец совладав с голосом, отвечаю я младшему. - Утешать, рассказывать чудесные сказки... Но только если ты будешь себя хорошо вести!
   - Буду, - важно говорит Юми и обнимает меня ручонками - крепко-крепко, будто не желает никуда отпускать. Я смотрю на маму поверх его головы - она улыбается, но в глазах слезы. И гордость.
   - Все хорошо, - шепчет она. - Все так и будет, дети - Морской Бог позаботится... Но Авила уже долго нет... Ивил, сходи-ка за ним, поторопи к ужину!
   - Конечно, мама! Я мигом!
   Торопливо киваю, на губах сама собой расцветает улыбка: я скоро увижу брата! Не дожидаясь просьбы, Юми разжимает вцепившиеся в юбку пальчики. Я целую его в макушку и отстраняюсь, чтобы сменить одежду: Авил и правда задерживается, Манлу уже давно должен был его отпустить. Но не идти же к жрецу как есть - растрепанной, грязной, в слезах и налипшем песке? Я умываюсь, расчесываю еще не просохшие волосы и наскоро заплетаю в косу. Мятая юбка и рубашка, пропахшая потом, отправляются на скамью. Взамен мать подает мне выходной наряд: голубое с желтым и синим узором платье из плотной, расшитой жемчугом ткани, блестящее ожерелье, плетеные из крашеной кожи сандалии.
   Натягиваю пестрый, пропахший солнцем и травами кокон - платье уже тесновато в груди, - расправляю широкую юбку. Обертываю вокруг щиколоток ремешки, украшенные свернутыми из кожи цветами и раковинами. Мать хмурится, когда я отказываюсь от красивой жемчужной подвески и оставляю на себе медальон - перламутровый круг, на котором вырезана летящая над пенными волнами чайка - но не решается меня отругать. Она знает, что это самое любимое мое украшение, мой символ, мой талисман... Влекомая ей одной ведомой целью, моя чайка мчится над морем - наперекор усталости, окаменевшему воздуху и стремительному, беспощадному времени. Мне хочется быть такой, как она, лететь, не замечая угроз и преград... Бережно поправляю шнурок, чтобы медальон ровно улегся на коже. Палец касается теплого, отливающего в лучах перламутра - и меня доверху наполняет спокойствие, уносящее прочь тревогу, мысли о смерти, смятение первого любовного опыта...
   Ты права, мама. Теперь я знаю: все хорошо. Все так, как и должно быть... я чайка, моя судьба - не берег, а море.
   Мать придирчиво оглядывает меня с головы до пят, расправляет завернувшийся пояс, улыбается и шутливо подталкивает в спину, чтобы не мешкала. И в мыслях нет: мне скорее хочется к брату, если бы не сандалии и нарядное платье - я бы уже со всех ног бежала к жрецу, босиком, как была. А сейчас придется идти, и на меня будут глазеть все деревенские.
   Юми прилип к окну - высовывается, машет, кричит. Мама гремит посудой. Выходя со двора, я понимаю, что во мне что-то опять изменилось: заранее передергивает от взглядов, в которых плещется что-то липкое, приторно-мутное - и одновременно хочется чувствовать их на себе. Хочется, чтобы с теплом и тоской улыбались рыбачки, чтобы вслед оборачивались все проходящие парни, а их девчонки белели от зависти. Мама сама шила мне платье - украшала, подгоняла верх по фигуре. Я в нем похожа на морскую принцессу, о которой повествуют наши легенды - вот бы Хайту меня увидел! Он бы тогда понял, что мне уготовано нечто особенное, иное, чем утонуть и быть съеденной рыбой.
  
   Дорога исходит жаром. Смешанный с глиной песок - сбитый, растрескавшийся - похож на змеиную чешую, воздух над дюнами дрожит и течет, будто над ним плывут сухие неслышные волны. С гребней осыпаются струйки песка, всюду - скрип, шелест, сухой размеренный треск... Чудится, будто сотни рыжих кузнечиков покрывают пологие склоны, рассерженно шевеля усами и лапками. Но кузнечиков нет - они все попрятались, так же, как многоножки, песчаные черви и бабочки. Сейчас - самое жаркое время, все живое забилось в укрытия - насекомые глубже зарылись в песок, мелкие, похожие на тонколапые меховые шарики грызуны попрятались в норы, птицы дремлют в прибрежной роще или ищут прохлады в редкой, ненадежной тени колючих ветвей. Кустарнику все нипочем - несмотря на пышущий пламенем склон, на огонь, льющийся с неба, он по-прежнему ярок и свеж. Медово блестит кора, длинные узкие листья, покрытые восковым сизым налетом, будто вырезаны из камня. Бриз, гоняющий струи песка, едва их шевелит - и листья гнутся, трутся со скрежетом, мерцая на солнце, как стайка серебряных рыб. На ветке, нависающей над самой дорогой, сидит зеленый морской попугай и с интересом смотрит на ящерицу, разомлевшую на плоском, темном с белыми жилками камне.
   Я кланяюсь вестнику бога и тихонько крадусь мимо, чтобы не помешать птице охотиться. Попугай и головой не ведет, он увлечен добычей, зато в шуме прибоя мне теперь слышится голос, раз за разом повторяющий имя: "Ивил... Ивил!.." Будто грозная тень вздымается над водой, нависает и пристально смотрит - так же уверенно-холодно, как птица на ящерицу.
   Жаркий порыв - и ощущение взгляда из глубины пропадает, рассеивается в пряном удушающем мареве, поднимающемся от кустов и песка. Попугай слетает на камень, хватает добычу когтями, с клекотом перебивает ей позвоночник и торопливо заглатывает. Узкая точеная голова, лапы, извивающийся в бессильной агонии хвост исчезают в распахнутом клюве, на камне остается лишь бурый, быстро подсыхающий след. Вестники бога - хищники: им недостаточно мух и плодов, как их пернатым сородичам, они охотятся на юрких песчаных червей, мелких змей, ящериц, рыб... Так требует их покровитель, который тоже берет свою долю посвященными морю детьми и телами уснувших на дне рыбаков.
   Ящерицу мне не жалко. Умерев, она возродится рыбой, будет свободно скользить среди трав и подводных течений. Берег скуден и пуст - зато море полнится жизнью: обидно было бы провести все свои дни на земле, не увидев и не узнав ничего, кроме песка, жара и камня. Интересно - каково там, на дне? Я ведь стану не рыбой... смогу плыть, идти и лететь, куда захочу, петь, танцевать, разговаривать...
   Пусть море будет похоже на берег - только без всех этих глупых обид, грусти и сложностей. Чтобы никто никого не обижал, не поучал и не звал домой в самый разгар игры. Загадываю желание, обрывая тоненькие лепестки хризантемы, выросшей на песке - узкие, желтовато-белесые, они взмывают все выше и, кружась, улетают к морю. Последний лепесток я проглатываю. Он пыльный, соленый и горький - вяжет, противно хрустит на зубах - зато теперь я спокойна: уже никогда не забуду, что сейчас пожелала.
  
   Заросли становятся реже, дорога сворачивает, и над дюнами вырастают дома: неброские, приземистые, чтобы не заносило песком и не ломало ветром. Все, как один, из плавника, белесого, серого и буро-коричневого - на острове так мало деревьев, что мы бережем их для свиней, землероек и птиц. Каждый дом огорожен, за непрочными плетеными изгородями из тростника виднеются распорки для просушки сетей, навесы летних кухонь и грядки. Рядом с навесами - лодки: рыбаки не рискуют оставлять их в бухте, чтобы не унесло налетевшим шквалом. Дом старосты темнеет на возвышении, будто сказочный замок: он вдвое выше и шире, чем дома простых рыбаков, снаружи выложен камнем и на совесть промазан желтой песчаной глиной. Король Трех Островов - и то остался доволен, когда в год восшествия на престол по обычаю объезжал острова и остался здесь ночевать.
   Жрец живет дальше - на берегу, в хижине возле пещерного храма. Поэтому я набираюсь духа и иду вперед по тропе, молясь Морскому Богу о том, чтобы меня никто не окликнул.
   Рыбаки отдыхают после лова, их жены заняты по хозяйству - всем им не до меня. Из открытых окон доносятся голоса, стук посуды и ароматы готовящейся еды. Детей уже позвали на ужин, никто не играет в пыли с ракушками и не пересказывает страшные сказки разинувшей рот малышне. Только мать Хайту, худая немолодая рыбачка, приветливо машет мне из-за ограды - она вышла во двор за зеленью и издалека заметила мое яркое платье, так не похожее на простую заношенную одежду детей рыбаков.
   - Куда идешь, Ивил? - улыбается мне добрая женщина, наверняка знающая о том, возле чьего дома ее сын проводит целые дни. - Жарко сегодня... Хочешь воды?
   Я благодарно киваю, принимая из сильных морщинистых рук долбленую чашу. Вода теплая, чуть отдает тиной - из-за жары источник почти пересох - но все-таки удивительно вкусная: Ханна добавляет туда особые травы, освежающие и придающие сил... Но даже если б не травы - мне больше нравится пить ее воду, чем сладкую, чистую и холодную, предложенную жрецом. Не люблю Манлу - сама не знаю уж, почему, и он меня тоже не любит. Но это все не имеет значения, пока он добр к Авилу.
   - За братом, - отвечаю я Ханне, возвращая опустевшую чашу. - Сегодня он долго в храме, мама просила его поискать. Спасибо за воду, пусть боги моря будут добры к вашей семье!
   Это ритуальная фраза, нас с Авилом учили ей едва не с пеленок. Но Ханна, как и все деревенские, принимает ее слишком всерьез - улыбается, вспыхивает от удовольствия. Она рада хоть чем-нибудь услужить моему покровителю и получить благословение божества.
   Ханна, конечно, права. Даже такое благословение - обыденное, не имеющей истинной силы - способно помочь, когда рыбак оказался в беде и его судьба висит на тоненькой нити. А еще ей приятно, что избранная в дар морю не отвергает сына, позволяет ему дружить, сколько угодно видеться... наша связь охранит его лучше любого заговоренного жрецом талисмана, даже когда община уже исполнит обряд. Я понимаю это и рада им помогать - они мне нравятся, оба: и рассудительная строгая Ханна, которая никогда не бранится и ни слова не скажет попусту, и солнечный мальчик Хайту...
   Стоять с ней хорошо, но нужно искать брата. Я прощаюсь, осеняю дом жестом, отвращающим зло, и иду дальше, к берегу. Там высятся скалы, выдаваясь в море зазубренным мысом, плещется от ветра листва и звучит грозная песня воды, не умолкающая ни на минуту. Течение ворочает камни, гулко шумит в пещерах, промытых в темной плоти скалы, с шелестом разбивается о ее костлявую грудь, одевая влажно зеленеющим шелком и клоками белесой пены. В самой крупной пещере устроено святилище божества. Манлу живет рядом, в доме, упрятанном среди обточенных водой валунов и редких колючих зарослей.
   Я не люблю к нему приходить. Здесь тяжко и горько дышится, воздух как будто пронизан угрозой и тайной, ощущением чего-то огромного, жуткого, до поры до времени спящего... Это чувство сильнее всего в пещерах, но и на долю жилища жреца достается - а у Морской Ведьмы, напротив, уютно, легко и светло - почти так же, как дома.
   Крыша по цвету сливается с камнем, низкую дверь скрывают кусты. Захожу без стука - чтобы не помешать обучению и хоть одним глазком подсмотреть, чем они там занимаются. Но и на этот раз мне не везет: брата нигде не видно, Манлу неподвижно сидит на циновке в позе для медитации. Развешанные по углам амулеты тихонько звенят от ветра, свободно гуляющего по мрачной, скудно обставленной комнате.
   - Авил ушел, - равнодушно говорит жрец, не дожидаясь расспросов и не утруждая себя тем, чтобы открыть глаза. - На сегодня мы с ним закончили, он сказал, что подождет тебя в храме.
   Кланяюсь - уважительно, низко, подметая пол кончиком тяжелой косы - и оставляю его одного. Мне здесь больше нечего делать: надо идти в святилище, там я встречу и бога, и брата. Не зря мне хотелось сразу свернуть к пещерам - близнецы всегда чувствуют, что происходит друг с другом, Морской Бог дарует им это знание вместе с телесным сходством и яркой, обреченной на смерть в волнах судьбой. Но люди редко верят в незримую, ничем не объяснимую связь. Из всех деревенских меня бы поняли только Согра и Манлу: когда один из морских близнецов умирает до срока, выживший становится новым Жрецом - или Ведьмой... Но старуха, почти на полсотни лет пережившая мать и умершего во младенчестве брата, давно не хочет ничего понимать. Для людей у нее остались лишь зелья, волшба и обряды, ее не волнуют судьбы живых - только слова мертвых...
   А жрецу проще без слов. Тишина укрывает дом, как волна, пропитывает воздух и стены, течет, оглушает... будто над крышей давно плещется море, будто земля никогда не всплывала из вод... Амулеты смеются во тьме, лучи оплетают порог, будто лоза. "Иди, девочка..." - шорохом сухого песка, шелестом листьев. Вдох перехватывает, вдоль позвоночника - дрожь, словно стоишь на краю провала в пещере, и под ногами ни стенок, ни дна... Порог, шаг на тропу, почти что вслепую. Дверь хлопает за спиной, будто Манлу поднялся с циновки, чтобы ее запереть - но все это только ветер.
  
   Озноб отпускает только возле пещеры. Вход в святилище украшен резьбой и мозаикой из перламутра: распростертые в волнах фигуры, лица, кракены, рыбы, сужающиеся по спирали круги. Это очень внушительно выглядит издали, но вблизи видно, что выдолбленные в камне знаки неровные, грубые, что глина в щелях мозаики крошится, а пластинки не вплотную примыкают друг к другу. Наши резчики - лучшие на Трех Островах, но здесь мастерство бессильно: камень так тверд, что даже морю не сразу удается с ним совладать. Покрывающий скалы узор рождает чувство чего-то могучего, беспощадного, древнего, пришедшего в мир задолго до того, как в высотах утвердились небесные боги, а на суше появились звери и люди. Только драконы, от песен которых из вод поднялись все земли и острова, возрастом могут поспорить с моим покровителем.
   Пещера похожа на пасть. Я пробираюсь между острых клыков, растущих из пола и потолка: длинные, сужающиеся на концах иглы тянутся навстречу друг другу, готовясь вот-вот сомкнуться. Камень покрыт кружевами засохшей соли, украшен жемчугом и самоцветами - сразу и не понять, то ли зубцы намыла вода, то ли над ними поработали руки людей, живших задолго до нас. Кай-Амиль - колыбель всего морского народа: наши предания говорят, что именно здесь из пены возникли первые люди, род нынешнего Короля Островов тоже берет свое начало отсюда. Поэтому нам позволяют жить, как мы захотим: не назначают наместника, не собирают податей, присылают купцов торговать, наказав брать за товар справедливую цену - и горе тому, кто посмеет ослушаться... Наши далекие предки - самые первые, самые любимые дети Морского Бога. Легенды и песни хранят правду о тех временах, но былое величие утекает, словно вода в отлив. Каждое новое поколение все меньше думает о богах и все больше - о том, чтобы перебраться поближе к дворцу, на Королевский Остров, или еще дальше - на материк. Но никто из уплывших ни разу не прислал нам подарков, не передал весточки родичам. Жрец говорит, что Владыка Моря разгневался на тех, кто покинул Кай-Амиль - и утопил...
   Я в это не верю. Наверное, Манлу все выдумал, чтобы дети боялись уплыть с острова. Если все отправятся на поиски счастья, кто тогда будет присматривать за святилищем, петь песни, приносить жертвы богам? Отцы постареют, матери больше не смогут рожать малышей, и деревня на берегу опустеет. Люди забудут имена Спящего В Глубине, Несущего Штиль и Укротителя Бури, перестанут кидать за борт первую рыбку, вытащенную из сети, чтобы задобрить Рыбьего Пастыря. И тогда, позабытые, наши боги уснут, и храм превратится просто в пещеру, полную мрака, эха ревущей воды и мертвого камня...
   Манлу постоянно твердит, что богов уже почитают не так, как раньше: забывают обряды, жалеют пожаловать краснохвостки и отборного жемчуга - норовят откупиться чем-то поплоше. Но по святилищу пока не заметно следов упадка: жертвенные раковины добела вытерты, у стен курятся ароматные смолы, ноги большой медной статуи, снятой с разбившегося о риф корабля, утопают в груде обточенных морем камней и шелковисто блестящего жемчуга. Отдельной горой сложены богатые иноземные платья, оружие, украшения и красивые непонятные вещи, найденные в отлив или выброшенные волнами на берег... Это все - подарки Морского Бога деревне: здесь, в прохладе и темноте, они ждут того часа, когда смогут кому-нибудь послужить. Нам с братом позволено брать, что угодно, играть, но не выносить из пещеры - иначе наш покровитель может обидеться и наслать на Кай-Амиль шторм.
   Авил здесь. Я понимаю это раньше, чем замечаю высокую худую фигуру и золотистые блики, пляшущие в волосах от светильников.
   Брат оборачивается на шаги, на лице - теплая, как солнце, улыбка. Так он улыбается только мне: девочкам, вздыхающим о его красивом лице и сильных руках, не достается даже ее тени. Я улыбаюсь в ответ, снова почувствовав, как тянущая внутри пустота заполняется мыслью, дыханием, светом, как я перестаю быть одна и превращаюсь в единое с Авилом существо - счастливое, неуязвимое и бессмертное...
   - Хотел, чтобы ты скорее пришла! - он ловит мою ладонь, привычно переплетая пальцы, и с гордостью демонстрирует мне длинную, расширяющуюся конусом палку, на концах которой что-то блестит. - Гляди, что я нашел!
   Смотрю - но никак не пойму, что в ней нравится брату. Палка на вид как из меди, крепкая - наверное, ей можно глушить рыбу или сбивать с деревьев плоды. Но для этого можно найти сколько угодно камней и не таскать с собой эту громоздкую и явно тяжелую вещь.
   - Что это - спрашиваю я, с интересом и недоумением глядя на таинственную находку. - И что с этим можно делать?
   - Это волшебная труба! - счастливо смеется Авил. - Взгляни, в ней все такое чудное!
   Металл холодит руку. Следуя указаниям брата, я направляю широкий конец трубы вверх, смотрю в узкий и с криком отшатываюсь - статуя, стоящая в дальнем углу, вдруг приближается, наклоняет жестокое слепое лицо... Можно различить каждую трещину, каждую вмятину, которую оставили на ней время и море. На лбу серебрятся тонкие нити, под бровью сидит мохнатый паук, опоясанный ожерельем черных немигающих глаз, каждая лапка - с некрупную рыбу...
   Труба катится по полу, со звоном налетает на камень и останавливается у ноги Авила. Брат поднимает ее, осматривает - вроде бы, все цело - глядит с укоризной, но не говорит мне ни слова.
   - Там паук, - виновато шепчу я, стараясь не смотреть в сторону статуи. - Огромный... Это твое волшебство - оно точно доброе?
   - Я пошутил, - ласково, немного смущенно улыбается брат. Он больше не сердится. - Эта труба - никакое не волшебство, просто предмет... инструмент, вроде иглы и ножа... Когда судно в море, капитан видит в ней земли, к которым плывет корабль.
   - Хорошо, если так, - труба все еще выглядит страшной, но уверенность Авила передается и мне. - А где ты ее взял? Тебя не будут ругать?
   Брат мнется, будто не хочет ничего говорить, но хитрющие глаза его выдают. Он в восторге от новой игрушки, а что ему будет за каверзу - нисколько его волнует.
   - Утром стащил у жреца, - наконец, признается он шепотом. В голосе - ни капли раскаяния, только веселый азарт.
   Это меняет дело. Авил - любимчик у Манлу, ему и не такое сходило с рук. Так что насчет выволочки можно не беспокоиться.
   - Что, прямо так и стащил? - я с сомнением смотрю на трубу. Она толстая, длиной в локоть - не так-то просто ее спрятать и унести, чтобы жрец ничего не заметил.
   Брат вздыхает, сразу поняв, к чему я веду.
   - Ну ладно, ты права - не стащил. Манлу сам дал мне ее поиграть. Будем играть в пиратов?
   Я загораюсь идеей, потом вспоминаю, что одета совсем не для игр, и молча показываю на свое нарядное платье. Ничего не поделаешь: придется вернуться, вдобавок - нас ждут...
   - Уже вечер. Мама звала домой.
   - Точно, - Авил кривится и с сожалением прячет трубу за статуей. - Тогда поиграем завтра?
   Бог провожает нас взглядом. Держась за руки, мы выходим из храма и делаем первый шаг по дороге домой. Это просто, главное - не смотреть в сторону моря... Еще немного задержимся - ужин остынет, и мама будет ругаться.
  
  
  
  
   
  

...to be continued...

  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  М.Боталова "Академия Равновесия. Сплетая свет и тьму" (Любовное фэнтези) | | А.Анжело "Сандарская академия магии" (Любовное фэнтези) | | В.Свободина "Изгоним, защитим, приворожим. Контора магии "Добрые дела"" (Юмористическое фэнтези) | | С.Лайм "Мой князь Хаоса" (Романтическая проза) | | Н.Романова "Летняя история" (Современный любовный роман) | | В.Лошкарёва "Хозяин волчьей стаи" (Любовная фантастика) | | А.Ардова "Мое проклятие. Книга 3" (Любовное фэнтези) | | П.Флер "Поцелуй василиска" (Попаданцы в другие миры) | | Л.Ангель "Серая мышка и стриптизер." (Современный любовный роман) | | И.Арьяр "Тирра. Невеста на удачу, или Попаданка против! Интерактивный" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"