Обед у царицы, по обычаю на Руси, был грандиозен и плотен. После первого блюда - жаренных лебедей и запивки в кубках из мальвазии, пары стряпчих выносили на широких серебряных блюдах бараньи и свиные головы с хреном и сметаной, тетеревов под шафраном, журавлей под взваром, павлинов медвяных, лососину с чесноком, зайцы с яблоком и черносливом... К "разгонному прянику", то бишь прянику, который можно было взять с собой за пазуху и отнести домашним как гостинчик с пиру, Корб и товарищи его не раз сбегали от застолья на задний двор к высоким "козлам". Под "козлами" стояли бочки. Задыхающееся от обеда гости валились в срубы животом и щекотали себе глотки фазаньим иль павлиновым пером, врученным на входе чашечным, чтобы освободив желудок, вновь до горла его набить... На некоторых бочках иль опорном бревне "козла" - в шутку ли, в намек - не угадать, были выжжены слова:
"Жри блюда' родного края,
Иль оскверни'шь вход у рая".
(Из моего романа Анна Иоанновна)
***
Из-за полога шатра вынесли поднос с высокой чашей. Под усыпанном алмазом вместо чешуи хвостом пышногрудой, обнаженной русалки светилась золотая надпись: "Его ***йшество, наместник Бахуса всевинный папа-патриарх".
Петр, расставив широко ноги, встал у стула старика и поднял чашу над его головой.
- Рукополагаю аз, старый пьяный, сего нетверозого во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, - твердо и размерено произносил бывший ученик. - Во имя всех зернщиков, во имя всех дураков, во имя всех шутов, во имя всех сумозбродов, во имя всех уродов, во имя всех лотров, во имя всех водок, во имя всех вин, во имя всех пив, во имя всех медов, во имя всех каразинов, во имя всех сулоев, во имя всех браг, во имя всех бочек, во имя всех ведр, во имя всех кружек, во имя всех стаканов, во имя всех карт, во имя всех костей, во имя всех бирюлек, во имя всех табаков, во имя всех кабаков - яко жилище отца нашего Бахуса. Пизинь.
-----
Петр улыбнулся вновь и заключил его в объятья. - Верю, что от сердца говоришь, не лизоблюдничаешь, как другие. От того у сердца и держу. - царь выпустил любимца из огромных рук и снова принялся разглядывать всеобщую мистерию. Подметив ближних из Московского двора в пикантных позах, нагишом, при деле, он ухмылялся, хмыкал, что-то занося себе на ум... Бравые кирасники аль полковые - тут их было лишь десяток, на девах ехали верхом, подкомкав под себя, придерживая спину, иль оседлав кобылок сзади, косы на запястья, намотав, хлеща зады им на скаку; ленивые и плотные бояре отдавали свой отросток хватким бабам, и, те хозяйничали им как того хотели сами, бояр была забота подоле продержаться, щедро напоить старальниц, да на ногах стоять, чтоб не свалиться в воду. Было два попа: прицепив к сенным свои кадила один сбоку, другой впереди, вперев затуманенные очи в небо, они молились, оделяя девок благодатью: "Господи, меня помилуй..." и "Отпусти мои грехи, Отец...".
(Из моего романа Анна Иоанновна)
***
Я хочу напиться,
Чтоб голова была пустой,
Обо всем забыться,
Не грешной быть и не святой;
Забыть друзей, любовь,
Что душу мне сжигала,
Чтоб равномерно била кровь,
Чтобы спокойно спала;
Чтоб запретное орать -
Кто пьяную осудит?
Подлецу по морде дать...
Утро трезвостью разбудит.
Мадама и герла
В модерной упряжке: вся в коже, в шелках,
В бренде и в злате: на шее, в ушах,
На перстах холёных - перстни, маникюр;
Из спа, в космети, будто в бра абажур,
Подходит мадама к девчонке-винтаж:
Одетой неброско - ширпотреб, трикотаж,
И енчит тоскливо: "Рубля, случьем, нет?
Вина или пива, чипсы, сигарет?.."
Девчонка подъемлет в удивленьи глаза:
Нехитрый планшетик в руках; бирюза
Исполнена грусти и тайной тоски,
И мысли по устью житейской реки
Плывут, как лебёдки: одна за другой...
Во взоре молодки - вселенский покой...
"Нет, дама, простите, вина, сигарет...
И пива не пью я, рубля тоже нет -
С собою не взяла я свой кошелек..." -
Девчонка сказала, украдкою с ног
До самой, до шляпы ее оглядев,
Невольно от вида герлы обалдев.
"Что этой-то надо, - мысль гложет ее, -
Одна лишь помада, как платье мое:
За даром что кожа, а стоит рубли...
Меня не моложе... Мадам Терлили...
Холеная тетка, а вот, знать, беда...
Вздохнула молодка. - Напасть, господа,
Приходит нежданно ко всем наравне...
Но, странно, как странно: такая - ко мне...
Ах, был бы тот рубль - и вправду б, дала...
Не пьяная ж в дупель, а вот, ведь, дела...
Беда в человеке таится, нечаясь..."
А дама к аптеке пошла, чуть шатаясь...
В мыслях девицах вопросы и точки;
И тушь на ресницах скаталась в комочки...
Пистолет у виска
Он держал пистолет у виска. Она дрожала - не от страха - от ожидания. Как опустить пистолет? Как отвезти бесчувственную руку рока от себя?.. Она не знала... Как не знала, какое действие ему сейчас подбросит промелькнувшая случайно мысль...
- Отдай мне радость! - Ухмылялось мышление.
- Отдай мне волю! - Шипел надменно случай.
- Отдай мне жизнь! - Лязгала зубами смерть.
Затвор щелкал у виска каждые пять минут. Страх сменялся раздражением. Затаившийся в мимолётной тишине тревога внимала частый стук ее сердца.
- Ты всё, ведь, сделала не так назло мне, да, стервоза?! - Брызгал он слюною на неё сквозь расщелины зубов.
- Да, дааа, назло тебе! Всё назло тебе, ублюдок!!! Чтоб ты ползал по полу - вот по этому своему тёплому дорогому, долбанному ламиниту и кровью харкал на него от боли... и катался пьяный по нему, как каталась недавно я по полу своему и белугой завывала!!!
- Ты - кошмарное создание! Отродье дьявола! Ты не женщина, ты - сука!!! Тварь!..
- А ты - жалкий, хищный потаскун! Но ты, увы, не крупный хищник - даже и не думай льстить себе! Мелкий хищник ты, крысятник! Вонючий, серый мыш в ободранной норе! - Его злоба передалась ей, и раздражение перешло в агрессию.
- Ты даже и не поняла, что меня взбесило, дура!..
- А что тут понимать?! Не подчинилась я тебе, вот на стену и полез!
- Да ты хоть пойми, чего ты хочешь, дура... Орёшь и лаешь, как шавка подзаборная, а отчего, почему - и сама не знаешь толком, чё те надо!.. Все вы бабы - суки-стервы! Все, все, все!.. - Хрипел уже безвольно он, задевая холодным, гладким стволом мочку её уха.
- А иначе тя не сдвинешь и на подвиг не подвигнешь, коль не поорёшь! - Даже не отстранилась, а наоборот, придвинулась она к когда-то смуглому, теперь - бледному, как полотно, лицу, пахнущему перегаром. - Жизнь надо бить по морде кулаком, а смерти показывать фигу - каждое мгновение! Только тогда что-то получится... Понял ты, придурок?! - Страх отступил от неё окончательно, и теперь действительно, орала уж она, заразившись его раздражённостью. - А то, видите ли, выискался кочет, под кондора косит, но топчет не орлиц, а куриц!..
- Подвиги свершают ради дам сердца, а не валькирий с ведьминским нутром!.. Эх, уйти от тебя бы вникуда, да некуда... - Махнул рукою он безвольно.
- Сейчас уйдёшь ты у меня... куда-нибудь...
Скалка просвистела возле его уха увесистою богатырской палицей...
Пуля прошла навылет сквозь решетчатую спинку стула, и, отрикошетив от стены, попала в хрустальную тарелку люстры, которая, рассыпавшись на мелкие осколки, заблестела мелкими ледышками на тёплом ламинате...
Один из них попал в бутылку на столе с Мероло, и алая, густая лужа окружила мягкий тапок на полу...