* * * (ЗИМНЯЯ ДОРОГА)

Я не жду новостей,

полуночных гостей,

трёх шестёрок на гранях игральных костей.

Ждёт меня свиристель,

и сырая постель,

и свиридовская за порогом метель.

Я не чаю огней,

не скучаю по ней,

я не чую страны под собой и вины.

Я ложусь на порог

и гляжу в потолок.

И смотрю на узоры судьбы и войны.

На пороге зима -

не острог, не сума.

И ни чёрной избы, ни чумного огня:

полосатые вёрсты,

дорога сама -

на погосте глухом наше всё ждёт меня.

* * * (КУХОННО-ПЕЙЗАЖНАЯ ЛИРИКА)

И.О.

За окошком воронежский Брейгель.

Друг московский его очень любит.

Брейгель - мастер. А мне ближе егерь.

Он, зараза, меня и погубит.

Зимний вечер течёт от полудня.

Мы на кухне, вверху; вечер - снизу,

где на блюде садового студня

за окном - жестяного карниза

уголок. Мы на кухне с чаями.

Мы гоняем их, как голубятник

голубей. Мы в друг дружке не чаем

ни души. За окошком стервятник

нарезает круги над трубою,

что чернеет на мазанке белой.

И лесок - как пушок над губою -

примерзающей и оголтелой.

Я рассказываю о пожарах

сухо, даже почти протокольно.

Друг мой слушает. Даже, пожалуй,

понимает меня... - Но довольно!..

разговор не пригубит ни грамма.

С неба хлопьями сыпется сажа.

И всё это - не больше, чем рама

неземного пейзажа.

* * * (SILENTIUM)

У меня был друг детства. Он был говорлив,

как речушка в предгорьях Большого Кавказа.

В восемнадцать с вином и ворованных слив

рюкзачком мы скрывались от порчи и сглаза

однокурсниц - товарок по сельхозтрудам -

под защитную сень векового ореха,

и из горлышка в горло журчащий Агдам

заглушало речного журчания эхо.

Мы часами болтали с ним о пустяках:

о Татьяне, о Маше, о Мэри, о Бэле...

И слюна пузырилась на юных губах

данью вяжущей рот фронтовой изабелле.

Впрочем, это не точно - я больше молчал,

это друг токовал, как глухарь под сосною.

...А под нами - далёко-далёко: - причал,

как язык, увлажнялся солёной волною.

Сорок пять уже лет разговору тому.

Друг мой умер лет десять назад без причины,

что не редкость в судьбе, если брать по всему,

одинокого по-бытовому мужчины.

Я сижу под опавшим орехом в саду,

ворошу угольки ярко-алого цвета -

костерок язычком окликает звезду...

И он с ней говорит, говорит

до рассвета

(о Татьяне, о Маше - других пустяках,

о весёлой, кроваво пирующей Мэри -

как когда-то о девочках и о стихах -

не за страх, а за совесть.)

Скрипучие двери

ветер дёрнет под утро - и необорим:

сквознячок под простынку ужонком вползает.

И зола простывает. А мы говорим,

говорим, говорим... И река замерзает.

* * * (ДОМ)

Наш дом стоит, незыблем -

беззлобен и высок.

А мы на крышу сыплем

из вёдрышек песок.

Ты сыплешь им на правый,

а я на левый скат.

И над коньком кровавый

полощется закат.

Чадит сухая дранка

под струйками дождя,

и на ладошке ранка

от ржавого гвоздя.

Над окоёмом галки -

под колокольный звон

как будто б из-под палки

их гонят на амвон.

За горизонтом остров,

окрест - поля в огне...

Он устоит как остов

назло тебе и мне.

* * * (НОЧЬ И ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ)

Позвонил старый друг,

перекинулись парой фраз.

Мол, коль завтра ему недосуг,

так уж лучше сегодня как раз.

Пошутили: не ровен час -

на Камчатке уже темно,

и полночных курантов бас

превращает воду в вино.

Пожелали удачи в

невзаимных заботах, и -

вожжи жанра - они таковы:

мы не стали читать стихи.

Завтра в чате напишет дочь.

И от сына привет сноха

передаст - там ещё ведь ночь,

не слыхавшая петуха.

И под утро вернётся жена -

в самом-самом дремучем конце:

принесёт конфет и вина,

и улыбочку на лице.

Что ж, с лица мне воду не пить -

из-под крана глотнув, в водосток

сплюну пену и щёткой нить

ото лба зачешу на восток.

Младший сын сильно подрос:

он сутулится, как интеграл,

нависает, будто вопрос -

выше на голову...

Я брал

что давалось, давал в ответ

что давалось мне без затей.

На стене - тени и свет.

Выбираю из их сетей

Рыбу - чистить её мне лень,

лень муку в ступе толочь.

На Курилах курится день.

В Porto Ruby сочится ночь.

августа 2024

* * * (О. Ш.)

Яблоки падают, падают яблоки:

облики, ялики - всё уже сказано.

Облако, облако - на зиму, за зиму...

Всё уже связано.

В облаке облики - всё уже видано,

всё уже сказано: пыльный мешок

с тмином. Но прежде, чем выйдем мы -

тяпнем на посошок.

Шило на мыло - и кто на кого:

дратвой прошилось.

Всё уже здесь - и ещё ничего -

да - не свершилось.

августа 2025

* * * РЫЦАРЬ ("...я мог бы//

Ее прогнать, но что-то мне шептало...")

С утра шёл дождь. Потом я по делам

по лужам ездил сквозь пустой бедлам

отчаянного пятничного траффика.

Теперь, как догадаться вам дано,

сижу курю, ворчу, гляжу в окно.

Жду в гости то ли Гиви, то ли Рафика.

В окне над садом блекнет синева,

но золотится облака глава

в лучах незримых сущего заката.

Дождинка в сердце брезжит горячо.

Склонённое над ясенем плечо

стай голубиных волгло и покато.

Не движется притворщица-судьба,

шлёт на арену за себя - раба...

Ему не интересно здесь с рабами.

Жил рыцарь бедный где-то, говорят.

Который день, который век подряд

об облако мы стукаемся лбами.

* * * ("Ула, Ула!..")

Душа истомилась в России во мгле.

Дождинок дрожащие дуги

стирают границы на грязном стекле -

на контурной карте фрамуги.

И рама не мыта, и пол не метён,

и угл паутиною сужен.

И опыт, что жизнию приобретён

не нужен.

Треножник похож на оружье и ржав.

Курится табачная нежить.

Усохшая пясть, оперение сжав,

бессильна век-вечное смежить.

Сквозит из прикрытого наспех окна,

знобящей волной пронимая.

Таращится газ. И вползает война

на знойные плечи Синая.

* * * (Старость - это Рим)

"Всесожжения не благоволиши..." (Пс. 50)

Ну что, брат Пушкин? - Да так всё как-то...

как от Пролога и до антракта.

Свиные рылы сидят в буфете,

а нам, брат - чаю и по конфете.

А помнишь? - степью катились дроги

и чорный пудель кидался в ноги...

Ах, наша Гретхен!.. ах, наша Маша!

Наталья Пална, пред ней параша.

В дыму табачном звенит звоночек.

Не мало девок. Не много ночек.

Стучатся в двери. Да кто ж поверит?..

Ах, моя Гретхен... - Ах, моя Мэри.

Ну что ж. Накатим, душа Тряпичкин?..

Вот, кстати, стопка. И кстати спички.

Запалим, сунем под бархат трона

и выбьем душу из-под Нерона.

На пыльном шляхе, на снежном тракте

в последней сцене в последнем акте.

* * * (В первый раз)

Октябрь уж наступил... - сказать, что долгожданный?

да нет. - Но и не вдруг. Всё просто шло к тому

по щиколотку в

листве. Хотя каштаны

на ощупь хороши, как камушки в Крыму.

А до была пора: и непонятный праздник

тянулся на дворе, как тени от плетня

соседского в лучах

закатных, где карасик

зачах... Хотя и не - не в банке у меня.

А вместо был сентябрь. Сопатый первоклашка

в начале жизни не

хотел с утра вставать.

Но ходики идут, поглажена рубашка.

И дрожкая дрожит пружинами кровать.

А после будет ночь. И будет буря мглою

дом трёхэтажный крыть. На выжженном "козле"

пружинки врастопыр.

Хотя мы под золою

на ощупь горячи, как угольки в золе.

* * * (ПОЖАРИЩА КОЖЕВЕННОГО КОРДОНА)

Я помню эти места, когда я задирал голову когда глядел на папу и маму, а особенно -

на эти сосны, что доставали до неба

над звенящей от солнца лыжнёй.

Я помню эти сосны, гудевшие над затылком,

когда я близоруко разглядывал уголки твоих губ

сквозь огромную линзу, в которую превращался

июльский зной.

Я помню эти холмы, невидимые за черным дымом,

прядки рыжего пламени и сажу - как тушь,

размазанную с опухших век.

Наверное, я доживу здесь и, задрав голову,

увижу как тихо падает с неба

снег.