Батыршин Борис Cord: другие произведения.

Дорога за горизонт. Третья часть

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!





:Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Третья часть "Дороги за горизонт". Здесь доступны только первые 5 глав третьей части. остальное - не бумаге.

  Интерлюдия 2
  
  Над скаковым полем висел неумолчный гул. Публика: праздные зеваки, упорные игроки на тотализаторе, жучки-букмекеры, - знатоки разнообразных "трио", "квартетов" и "квинтетов плюс"*; дамы в шляпках, цилиндры, военные кепи, котелки. Крики, крики - горестные, разочарованные, восторженные... и все, как один - полные неподдельного азарта высшей, 99-й пробы. Поверх этого гомона - дробная россыпь галопирующих копыт; тому, кто стоит в первом ряду, возле крашеных извёсткой жердей, ограждающих по контуру поле ипподрома, слышны еще и редкие звяканья подков друг о друга - когда группа всадников, стоя над нелепыми, размером со школьную тетрадку, жокейскими сёдлами, проносится мимо.
  
  #* Виды ставок на скачках
  
  Вот и сейчас - они вытянулись в линейку, все, как один - в белых бриджах из плотного шёлка, в двухцветных кургузых камзольчиках. Первый, с большим отрывом - в лимонном и синем - послал лошадь на препятствие из берёзовых жердей. Рыжая легко, без натуги взяла барьер, зависнув над ним в изящном прыжке. Трибуны взревели, а впереди уже замаячил финишный столб ипподрома Лоудерри - заезд закончен!
  Скаковые лошади - такой же неизменный символ Империи, как золотые кругляши соверенов, как привычка исчислять стоимость некоторых "особых" товаров - фамильных драгоценностей, скакунов, яхт, - не в фунтах, а в гинеях; такой же, как длинные силуэты лайнеров и махины броненосцев на Спитхедском рейде. Корабли, золото и... лошади. Вот оно, зримое и ощутимое великолепие ДЕРЖАВЫ, простирающей свою мощь над половиной мира.
  Паддок, как и всё скаковое поле, тонул в сентябрьском тумане - старая добрая английская погода! В это молоке всхрапывали лошади, скрипела кожа, брякало железо - служители рассёдлывали скакунов, участвовавших в только что завершившемся заезде. Двое джентльменов не торопясь шли вдоль линии паддока - где ещё наслаждаться прелестями скакового уикенда, как не здесь, где это великолепие особенно близко - только руку протяни?
  - Принцесса Индии могла прийти первой, если бы её не придержали перед последним препятствием - горячился высокий господин с благородным лицом, украшенным аккуратной седоватой бородкой. - Куда смотрят распорядители скачек? Это очевидное мошенничество, так вот и убивают спортивный дух! Кому захочется делать ставки, если игра сыграна заранее и все результаты известны?
  Его собеседник - джентльмен с простоватым круглым лицом, украшенным пышными усами, кончики которых, вытянутые "в нитку" были слегка подкручены вверх, - тонко улыбнулся.
  - Вот уж не думал, дорогой Уэскотт что вы столь азартны... на ипподроме. В конце концов, в жизни игра идёт точно так же - ходы и ставки предугаданы заранее, но в последний момент вмешивается некий фактор и все расчёты летят к черту. И тогда куш срывает тот, у кого достанет хладнокровия дождаться финала и не бросить игру, не так ли?
  Уэскотт скривился, как от зубной боли.
  - Я понимаю вашу иронию, лорд Рэндольф. Вы хотите сказать, что игра на востоке ещё не вполне проиграна и Братство слишком рано поддалось панике?
  - Игра на востоке вовсе не проиграна, Уильям. Скажу больше - мы не потерпели даже временной неудачи. Пожертвована фигура - и противник охотно принял жертву, не догадываясь, что партия просчитана на много ходов вперед.
  - Ваша страсть к шахматам хорошо известна, лорд Рэндольф. = отозвался высокий. - Хотя, не могу не заметить - в этой благородной игре нет места случайностям, а ведь именно они порой всё и определяют, когда речь идёт о человеческих страстях.
  - Вы ошибаетесь, Уильям. - усмехнулся лорд Рэндольф. Случайностям есть место везде. В конце концов, шахматисты, даже великие, всего лишь люди - они могут быть нездоровы, подвержены житейским треволнениям... да мало ли? Истинное мастерство не в том, чтобы исключить случайности, а в том, чтобы вовремя ставить их себе на службу.
  - И чем же нам послужит этот нелепый казус на Балтике? -ядовито осведомился Уильям. - насколько я понимаю, уж тут речь идёт именно о случайности -чем ещё можно объяснить то, как легко русские отыскали судно наших агентов в тумане, в этом жутком лабиринте прибрежных шхер? Меня уверяли, что это вовсе невозможно, однако - нате вам!
  - Если и случайность - то, несомненно, счастливая. - отозвался лорд Рандольф. - Теперь русская охранка не сомневается, что пресекла враждебную - нашу с вами - вылазку. Они, конечно, удвоят и даже утроят меры безопасности - но это будет уже, как говорят охотники, "в пустой след": мы своей цели добились, не так ли? Предметы, которые переправлялись на погибшей шхуне, конечно, уникальны - но привычка не класть яйца в одну корзину в который уже раз сослужила нам добрую службу. И главный приз по прежнему в наших руках - и теперь, когда русские уверят себя, что им удалось сорвать враждебные планы, вывезти его не составит особого труда. А человек, умеющий обращаться с ним, у нас имеется. В конце концов, именно это главное, не так ли?
  Высокий неохотно кивнул.
  - И вот что, Уильям. - продолжил круглолицый. - я решительно отказываюсь понимать, почему вы отменили свой визит в Петербург? Ведь какие усилия не предпринимали бы наши...хм... сотрудники - без ваших связей по линии русских последователей масонства и ордена Розенкрейцеров не обойтись. Я хотел бы получить твёрдые гарантии что вы отправитесь в русскую Пальмиру в самое ближайшее время.
  Уэскотт вздохнул.
  - Наверное, придётся, лорд Рэндольф. Признаться, я рассчитывал дождаться здесь, в Лондоне, каких-либо результатов по второй половине нашего плана... там, в Африке. Или, на крайний случай, съездить в Брюссель.
  - Сейчас сентябрь. - отозвался собеседник. - В этом году сезон дождей несколько запаздывает - так что по крайней мере до октября нечего и надеяться получить вести из Африки. Поверьте, Уильям, вы зря потеряете время.
  - И всё же - вы недавно упоминали о письме, которое сумел передать ваш человек. Почему бы ему не воспользоваться прежним каналом связи, чтобы держать нас в курсе событий?
  - Невозможно, дорогой Уильям. - покачал головой лорд Рэндольф. - Последнее письмо было переслано через евангелистскую миссию у Буганде, на озере Виктория. С тех пор экспедиция русского Департамента углубилась в совершеннейшую глушь - туда не то что миссионеры, туда даже арабские купцы с севера, из Судана не рискуют забираться. Да и в Судане сейчас до крайности неспокойно, поему и этот маршрут для связи нам недоступен. Но не отчаивайтесь - по нашим подсчётам примерно к декабрю русские доберутся до верховий Конго - а там уже можно встретить бельгийцев, и... в общем, не стоит терять времени. К декабрю вы успеете и уладить наши дела в Петербурге и вернуться.
  За паддоками медно звякнул сигнальный колокол.
  - Новый заезд. - оживился лорд Рэндольф. - Пойдёмте, Уильям, посмотрим, чем на этот раз порадует нас Принцесса Индии...
  
  
  
  Часть третья
  Право первого выстрела
  
  I.
  Из путевых записок О.И. Семёнова.
  Оправданием лишениям, которые выпадают на долю человека, обыкновенно служит целесообразность поставленной задачи - той, во имя которой и претерпевались эти лишения. Не могу сказать, что нашей экспедиции выпали какие-то уж особые лишения. Приключения - да, в том числе и весьма опасные. Но, как говорится, "они знали, на что шли" - жалоб ни от кого из спутников мне до сих пор слышать не приходилось.
  А целесообразность - вот она. Неровная дыра в земляном тупике тоннеля, пробитого в недрах странного конусообразного холма на берегу безвестной речонки, в самом сердце Африки. То, к чему я стремился последние полгода; то, что углядели в хитросплетениях ино-мирных символов Евсеин и покойный ныне Бурхардт. Земляные комья с сухим шорохом осыпаются с неровных краёв дыры; оттуда, вместо сырости и плесени, которая была вполне подошла бы такому таинственному подземелью, тянет сухой, пергаментной пылью. Невольно лезут в голову байки о "проклятии фараонов"; в бытность мою редактором закадровой озвучки в Останкино, я записал чёртову уйму фильмов для телеканала "ТВ-3" - того самого, "настоящего мистического", - и уж о чем другом, а о "проклятиях гробниц", законсервированных на тысячелетия смертоносных токсинах и прочих чупакабрах, наслушался преизряднейше. Может, с тех пор выработался у меня иронический взгляд на разного рода таинственную шелуху - причём ирония эта выставляется напоказ, для внешнего, так сказать употребления. А в глубине души сидит детская, робкая мечта о том, что рухнет однажды под ударом кирки тонкая земляная преграда - и в луче походного фонаря откроется зал, набитый сокровищами неведомой расы, самая память о которой давно уже стёрлась. Но не поздновато ли на пороге полувекового юбилея предаваться мальчишеским мечтам о том, чтобы вырывать тайны у древности с помощью кнута и револьвера?
  " - Ты не тот, кого я знала десять лет назад.
  - Дело не во времени, детка. Дело в пробеге."*
  Что ж, будем надеяться, что у меня пробег еще не успел накопиться настолько, чтобы подумывать о сдаче в утиль...
  
  #* из ф. "Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега"
  
  Похоже, смятение было ясно отразилось у меня на лице - потому что Садыков, охранявший лаз с револьвером в одной руке и с фонарём в другой, озабоченно спросил:
  - Вы здоровы, Олег Иванович? А то может отложим осмотр на завтра? Сейчас прикажу Кондрат Филимонычу сколотить деревянный щит; закупорим эту нору, приставим караул - а сами отдохнём и соберёмся с мыслями. А уж завтра, со свежими силами...
  Я усмехнулся.
  - Ну что вы, поручик... я, конечно, благодарен вам за заботу, но поверьте - за это время я так изведу себя вопросами и сомнениями, что никакой отдых не пойдёт впрок. Нет уж, чему быть, тому не миновать. Готовы? Тогда пойдёмте!
  Я извлёк из набедренной кобуры револьвер - спасибо Ваньке, который ещё в сирийской поездке приучил меня к удобному тактическому снаряжению! - и обернулся. До входа в было шагов двадцать; и солнечный свет столбом падал в полу-открытую дверь нашей импровизированной шахты. В дневном свете танцевали пылинки, мельтешила разная крылатая мелочь, а лучи мощных светодиодных фонарей бледнели и почти что исчезали. Всё, ждать больше нельзя - а то и правда, сбегу отсюда и не остановлюсь до самого океана!
  Я повернулся к лазу, широко перекрестился - наверное, в первый раз после того, как за спиной у нас обрушились стены Александрийской библиотеки - и шагнул в пролом."
  ***
  - И вот за этим мы пилили сюда за пол-Африки? - недоумённо спросил Садыков. - Нет, я ничего не имею против, Олег Иваныч, наверное, это вещи нужные, даже возможно, незаменимые. Но позвольте всё же осведомиться - что это?
  Ещё какие незаменимые, дюша мой! - усмехнулся начальник экспедиции. - Могу поклясться - ничего подобного в целом мире больше не сыщется. А вот касательно того, что это... тут, боюсь, полезен быть не смогу. Ибо - сам не знаю. точнее, знаю, но далеко не всё.
  Семёнов с офицером стояли посреди невысокой, полусферической формы залы - именно в неё привёл лаз, пробитый в конусообразном кургане. Искусственное происхождение этого элемента рельефа - как, и каверны в его недрах - не вызывали ни малейших сомнений. Зал расположился точно на уровне грунта, в основании холма, в самом его центре - и занимал, по прикидкам, от трети до половины диаметра. Ход начали бить точно с севера, как и было указано в расшифрованных Бурхардтом записях. Покойный археолог не ошибся - остается лишь удивляться, с какой точностью тоннель вывел к единственному отверстию в стене подземного помещения.
  Полусферическое, идеальной формы - его стены были, как из бетона", отлиты из мутно-фиолетовой полупрозрачной массы. Точно в северной стене имелось полукруглый, вровень с полом проход - примерно в человеческий рост. Здесь можно было воочию убедиться, что толщина стенок загадочной полусферы составляла никак не меньше двух футов - при условии, конечно, что они одинаковы по всему куполу. Семёнов, поковыряв ножом стекловидный материал усмехнулся и сказал - "Ну точно, Скитальцы... вернее "Странники". Будто нарочно, всё по "Полдню", только с цветом промашка вышла*... но пояснять своё замечание не стал. Не до того было - посреди зала, на невысоком шестигранном постаменте, отлитом из той же самой зеленоватой массы стояла - ОНА. Невысокая, не более четырёх футов в высоту, фигура - точнее, скульптура, выполненная на первый взгляд из хрусталя. Фигура была закутана в некое подобие тоги - складки её ниспадали до самого пола и были, на взгляд, такими острыми,ч то о них можно легко порезаться. Лица у фигуры не было - лишь глубокий, сливающийся с тогой капюшон, под которым притаилась прозрачная мгла. Руки разведены в стороны и слегка согнуты в локтях. А в ладонях...
  
  #* Загадочная цивилизация Странников, не раз упомянутая А.и Б. Стругацкими в эпопее "Полдень 22-й век" использовали в качестве основного материала мутно-зелёную прозрачную стекловидную массу.
  
  В левой - чаша из того же материала, что сама скульптура. Казалось, она составляет одно целое с рукой; но хрустальная, без единой царапинки и выщербинки, полусфера просто лежала в ней; прозрачные пальцы лишь охватывали сосуд, составляя, казалось, единое целое с ним.
  Чаша была наполнена тёмными, неровными зёрнышками - Семёнов их тотчас узнал. Он и сам носил одно точно такое же на шее, на крепком шёлковом шнурке. Шарик от коптских чёток, ключик, открывающий проход между мирами, волшебный "сим-сим", с которого и начались их удивительные приключения.... вот, значит, откуда он взялся? Семёнов пригляделся: возможно это был обман зрения, возможно, он просто внушил себе, что видит то, чего нет на самом деле - но поверхность массы зёрнышек как будто хранила ещё следы пальцев, которые, без излишней жадности щепотью, ухватили из хрустальной чаши несколько десятков бусин, не потревожив остальные. Да нет, это только кажется... Олег Иванович провёл пальцем по поверхности, заравнивая ямки. Но зёрнышки - наверняка те же самые, хоть вытаскивай гайтанчик и сличай. Ну да ладно, это ещё успеется, а пока...
  - Господин...гхм... господин поручик! - голос Семёнова был глух, в горле отчаянно першило - они оба изрядно наглотались в тоннеле пыли. - Будьте любезны, попросите Антипа, - вон он, у входа стоит, войти не решается, - принести мою дорожную сумку. А то, признаться, меня что-то ноги не держат...
  Садыков кивнул и поторопился к выходу из залы, косясь на хрустальную статую, будто та могла соскочить со своего постамента и броситься ему вдогонку. А Олег Иванович, подняв повыше мощный светодиодный фонарь, продолжал рассматривать находку.
  В правой руке фигуры помещалась металлическая пластина - прямоугольник, обрезанный по верхнему краю правильной дугой. Как и чаша, пластина ловко подходила к изгибам хрустальных пальцев - и, вероятно, должна была так же легко отделяться от сжимающей её руки. Олег Иванович немедленно проверил - так оно и оказалось. Что-то не так, неправильно было в этой узкой прозрачной кисти... бог ты мой, да у неведомых Скитальцев - если, конечно, статуя изображает представителя именно этой сгинувшей в незапамятные времена расы, - по четыре пальца!
  Семёнов усилием воли подавил внезапную дрожь. Вот оно, первое реальное доказательство "нечеловеческой" сущности древних хозяев порталов. Ну да, всё правильно - четыре пальца, как и на другой руке... на месте мизинца вбок и слегка к запястью торчит остроконечный отросток - не палец, а скорее шпора - ни у одной из известных рас не было ничего подобного. Да и запястья какие-то... нечеловеческие - узловатые и вместе с тем слишком тонкие, жилистые. Или - это следствие того, что существо, послужившее моделью древнему скульптору, уже старо и дряхло? Ладно, сейчас не время гадать, да и смысла пока тоже не густо - всё равно ничего не понятно.
   Материал пластины он узнал сразу - тот самый загадочным металл - титан, не титан? Из которого были сделаны пластины "картотеки Скитальцев". Кстати, и размеров находка оказалась вполне подходящих - пластины из картотеки была почти точно такого же размера. Поверхность "планшета" - так Олег Иванович решил пока именовать артефакт - оказалась шершавой. Поднеся артефакт поближе к свету, он разглядел, что он покрыт узорами из крошечных отверстий - меньше миллиметра в глубину, но не сквозные. Семёнов ощупал края; щелкнуло, верхняя кромка подалась - и выехала вверх, вытягивая за собой металлическую пластину, такую же, как и те, что отыскал когда-то Бурхардт. Только вот надписей на ней не оказалось - во всяком случае, на первый взгляд.
  Зато нашлось нечто другое - при извлечении пластины из "планшета", сквозь отверстия, которыми была испещрена его поверхность, стал виден свет - он оказались сквозными, а вставленная на место пластина перекрывала их, не давая свету пробиваться насквозь. Олег Иванович поставил лампу на постамент, рядом с ногами статуи, потом раздвинул "планшет" и, посмотрев на свет сквозь бесчисленные дырочки, начал осторожно вдвигать "вкладыш" на место. Что-то это ему напоминало... что-то до боли знакомое и совершенно здесь неуместное...
  Вернувшийся Садыков передал Семёнову экспедиционную сумку. Покосившись на дырчатую пластину, он заложил руки за спину и принялся осматривать статую. Было видно, что молодой офицер ожидал чего-то поотчётливее, попонятнее, что ли -может быть, стопки рукописей, свитки папируса, или какие-то древние золотые, украшенные драгоценными камнями изделия. А тут - тёмные, неровные зёрна, более всего похожие на прошлогодние, высохшие ягоды и некое странное приспособление!
  Поручик, конечно, знал историю путешественников во времени - ещё на пути в Александрию Семёнов посветил его в кое-какие детали готовящегося путешествия. Знал он и об особой роли коптских чёток; самолично видел загадочную "картотеку Скитальцев" - и даже помогал вытаскивать её из подземелья. Садыков знал, что цель экспедиции - поиск некрего артефакта, оставленного таинственной расой скитальцев между мирами. Но уж очень неромантично выглядели находки - горсть зёрнышек и странная дырчатая штуковина!
  Зал озарила ослепительная мертвенно-белая вспышка. Поручик поморщился от неожиданности прикрыл глаза ладонью - вспышки следовали одна за другой с секундным интервалом. Начальник экспедиции поднял на уровень лица маленькую, отливающую серебром коробочку, направил её на статую. Садыков знал что это такое - фотографическая камера будущего, немедленно показывающая сделанное цветное изображение на задней, стеклянной стенке. Семёнов уже запечатлел на неё и членов экспедиции, и много из того, что попалось им на пути. Поначалу и сам Садыков, и казачки, и попутчики - Берта с ее стюардом, - надивиться не могли на это техническое чудо. Но потом привыкли - уж очень много таких диковин имелось в закромах у начальника экспедиции.
  Вспышки беспощадными лучами пронизывали хрусталь фигуры - и та будто на мгновение преображалась в звенящий контур, одетый в слепящий ореол магниевого света. Это продолжалось, наверное, с минуту - Семёнов снимал фигуру с разных сторон - то отходя к стенке, чтобы захватить общий план, то поднося камеру ближе к руке или голове фигуры, скрытой прозрачными складками хрустального капюшона. Потом вспышки прекратились, но в глазах у поручика ещё долго плавали фиолетовые и зелёные пятна, а лучи мощных фонарей представлялись тускло-ничтожными в сравнении с ослепляющей точкой на удивительном аппарате. Семёнов, убрав фотокамеру, принялся делать пометки в блокноте, время от времени сверяясь с плоской коробочкой компаса.
  Смотрите, как интересно, поручик! - обратился он к офицеру. - Компас- то здесь - того-с... врёт.
  Садыков с интересом прингляделся. Верно - стоило подойти шагов на пять в загадочной фигуре как, стрелка принималась крутиться как сумасшедшая, показывая куда угодно, только не на север. Поручик с недоумением огляделся. Станно.. ничего похожего на массы железа или на гальванические устройства нет? И вряд ли в прозрачной массе статуи скрывается сильный магнит. Может, ниже?
  Поручик обошёл фигуру, присел, ковыряясь в основании постамента.
  - Олег Иванович! У вас не найдётся ножа? Тут щель узкая, никак подцепить на могу.
  - Да, разумеется, сейчас... - Семёнов торопливо завозился в экспедиционной сумке. Извлёк блестящий мультитул, щёлкнул лезвием:
  - Вот, прошу вас...
  Садыков засунул лезвие в узкую щель в вертикальной поверхности цоколя статуи и осторожно - не сломать бы нож! - нажал. Брусок мутно-фиолетовой стекловидной массы подался; за ним обнаружилась узкая ниша. Поручик завозился и торжествующе вскрикнул: - Есть!
  Олег Иванович наклонился поближе - офицер вытаскивал их тайника длинный узкий футляр, плотно набитый металлическими пластинами - такими же как и те, "картотеки Скитальцев".
  - Ну вот, дюша мой, - Олег Иванович широко улыбнулся. - А вы сомневались! Нет, ради такого стоило подальше и забраться...
  - Да уж куда дальше-то! - проворчал Садыков. Он по локоть засунул руку в нишу, шаря в тайнике. - И так уж забрались к людоедам и... как там у Тредиаковского? "Элефанты и леонты и лесные сраки" - мама дорогая, за что ж нам такая жисть?..
  Семёнов усмехнулся - он-то знал, что поручик в полнейшем восторге от выпавших на их долю приключений, и лишь неистребимая ирония не позволяет демонстрировать восторги. Ну ничего, господин военный топограф, то ли ещё будет...
  -Всё, пусто. - Садыков поднялся на ноги и стал отряхивать измазанные пылью колени. - Кстати, любопытно - а что находится под этой залой? Что-то не верится мне, что купол этот просто так стоит на грунте...
  - Да и мне не верится. - кивнул Олег Иванович. - Вот вытащим отсюда статую - и прикинем, как бы нам под него подкопаться. Или хоть выясним, глубоко ли это уходит сооружение в землю. А вдруг там ещё залы, только уже на подземных уровнях?
  - Сомнительно. - отозвался Садыков. - Если даже они там и есть - то запечатанные, так просто туда не попасть. Сами посудите, Олег Иванович - холмик-то стоит на берегу ручья, а значит - водоносные слои прямо у самой поверхности. Мы и трёх футов не прокопаем, как наткнёмся на воду. Нет, если тут под землёй имеются такие же залы - они давным-давно затоплены. Так что, думается мне, ничего подобного мы там не найдём. Другое дело, что покопать, конечно надо - очень уж интересно, что там внизу? Кстати, вы уверены, что стоит сего идола отсюда вытаскивать? - и он кивнул на хрустальную фигуру. - Увесистая статуэтка-то, пудов на семь потянет, не меньше...
  Уверен. - кивнул Семёнов. - Что-то мне подсказывает, поручик, что иных диковин не будет; так уж постараемся вывезти то, что есть. Может эта статуя и вовсе не играет никакой роли - так, подставка для настоящих артефактов - и он кивнул на аккуратно сложенные в стороне от статуи предметы. - А может самая суть как раз в ней! Ну не тащиться же нам снова сюда, в Африку, сами посудите?
  - Кстати, Олег Иваныч, а как мы теперь будем выбираться-то отсюда с эдаким неудобным грузом - не подумали? - поинтересовался Садыков. - если идол этот прозрачный так магнитный компас путает, то останется нам, пожалуй, только на Николу Угодника надеяться да на солнце со звездами небесными...
  Семёнов озадаченно посмотрел на фигуру.
  - А ведь вы правы, поручик! Если источник магнитного возмущения - статуя, то это может создать нам изрядные проблемы в дороге. Да и позже, на корабле - надо будет предупредить капитана и держать эту штуковину подальше от компасов. Одна надежда - что дело всё же не в ней самой, а в том, что скрыто под полом, или в основании статуи.
  
  - Мсье Семенофф, какая красота, мон дьё!
  Мужчины обернулись. В проходе - на фоне лаза, подсвеченная со спины фонарями урядника и Кондрат Филимоныча, - стояла Берта.
  "Наверное, это у неё на уровне инстинкта - подумал начальник экспедиции. - Выбрать самый выигрышный ракурс, отчётливее всего подчеркивающий ее красоту и прелесть. Даже здесь, в подземном тайнике... хотя - почему "даже"? Обстановка тайны, светящийся ореол вокруг силуэта женщины создавал ощущение неизъяснимой прелести- а отблески света со стороны хрустальной статуи лишь усиливали его. Две прекрасные фигуры, одна - из глубины веков, изваянная из хрусталя, другая - живая, из крови и плоти... из такой прекрасной и доступной плоти, стоит только руку протянуть..."
  "Да что это со мной? - тряхнул головой Олегу Иванович. - Нашёл время и, главное, место, - восхищаться женскими прелестями!"
  Берта шагнула в сторону - волшебный ореол исчез. Вместо него из лаза били, как и раньше, лучи светодиодных фонарей - да торчали любопытные физиономии забайкальцев. Отблески хрусталя метались по стенам в такт перемещениям лучей.
  - Изумительно! - Берта обошла статую. Садыков предусмотрительно отшагнул в сторону, освобождая дорогу. - Это и есть ваши гости из другого мира, мсье Олег?
  Пару недель назад, еще до того, как путешественники покинули плато Серенгети и земли Буганды, Семёнов решился открыть спутникам - и поручику и мадемуазель Берте - правду. Известие о том, что его непосредственный начальник на самом деле - пришелец из будущего, поручик принял сдержанно. Слишком уж много накопилось вокруг него загадочных неурядиц; а может и Корф перед отправлением поделился с Садыковым кое-какими соображениями - Олег Иванович не знал. Берта же наоборот, пришла в полнейший восторг и смотрела теперь на Семёнова не вежливо-свысока, как и подобало богатой аристократке и владелице роскошной яхты, замка и бог его знает чего еще, - а восторженно-наивно, как на рыцаря в сияющих латах, сошедшего со страниц приключенческого романа в гости к перелистывавшей его гимназистке. Отношение бельгийки к экспедиции с этого дня резко поменялось. Если раньше она не забывала лишний раз заметить, что её участие в путешествии - всего лишь каприз, хобби, возможно, во исполнение некоего пари, заключённого в лондонской аристократической гостиной, подобие восьмидесятидневного странствия Филеаса Фогта - то теперь не было в экспедиции большего энтузиаста чем она. Мадемуазель Берта и раньше-то не досаждала Семёнову и его спутникам жалобами на тяготы пути, подтверждая рассказы о сафари, навыках верховой езды и прочих полезных в дороге умениях; теперь же, отбросив в сторону показное высокомерие, она запросто общалась даже с казаками и кондуктором. Единственный человек, по отношению к которому она оставалась той же надменной, холодной леди из высшего общества - её стюард и камердинер; но эти отношения, сложившиеся за долгие годы службы мсье Жиля у Берты, не могли изменить никакие сторонние обьстоятельства.
  - Как интересно! - щебетала Берта, в третий раз обходя статую. - И как жаль, что лицо этого таинственного монаха скрыто капюшоном! Как вы думаете, мсье Олег, нам удастся разглядеть его черты - или хотя бы потрогать... да и есть ли там вообще лицо?- и женщина вспрыгнула на краешек постамента статуи. - Ой, а это что такое?
  И она потянулась к чаше с зёрнышками.
  - Это.... не торогайте, Берта, дорогая, я потом вам всё подробно расскажу. - Олег Иванович поспешно отвёл её руку и извлёк чашу из прозрачной ладони. Завозился, шаря в сумке, потом извлёк полиэтиленовый пакет и ссыпал туда содержимое. Освобождённая от тёмных шариков, чаша ярко блеснула. И вообще - давайте-ка подумаем, как будем извлекать это сокровище. Господин поручик, как полагаете - мы вчетвером сумеем приподнять статую с постамента?
  - Боюсь - хрупкая она очень. - отозвался Садыков. - Хотя, если обвязать верёвками, да сколотить хороший ящик...
  - Так ить ни досточки нет, вашсокородите! - подал голос их лаза хорунжий. Ни он, ни остальные забайкальцы, не решались войти в подозрительный зал, предпочитая наблюдать "с порога". - Хотя, конешное дело, можно напилить деревцев потоньше, да и сколотить из них клеть. Тяжелее, чем из досок - зато крепко. А чтобы не побилось - мы пальмовых листьев напихаем, которые в палатках под одеяла кладём - чтобы, значит, не на голой земле спать. Опять же, у ручья тростник сухой - его нарубим. И поедет ентот ваш статУй как у Христа за пазухой до самого Санкт-Петербурга...
  - Вот, братец, и займись. - кивнул Семёнов. А мы с вами, господин поручик, давайте прикинем - как бы нам под купол подкопаться? Может вы и правы насчёт водоносных слоёв - но попробовать всё-таки надо. Вы со мной согласны?
  Садыков лишь вздохнул в ответ.
  
  
  II.
  - Знаете, Евгений Петрович, в наше время в определённых кругах считается хорошим тоном презирать интеллигенцию и либерализм в любой его форме. Считается, видите ли, что именно от них исходит всё то, что разлагает государство; то, что привело к развалу сначала Российской Империи, а потом и Советского Союза... ну да я вам рассказывал. И знаете, что самое в этом любопытное? Формируют это мнение тоже представители интеллигенции - только упорно открещивающиеся от своего "сословия". Дошло до того, что слово "интеллигент" стало не то чтобы ругательным - унизительным, что ли... вроде как "недотыкомка". Или того хуже - циничный подонок, который продаёт Родину за "иностранные гранты"; это средства, выделяемые зарубежными спонсорами... простите, меценатами - на всякого рода творческую, научную, не очень научную и псевдонаучную деятельность. Или на общественную; скажем - правозащитную. Отсюда и стереотип - раз интеллигент или, паче того, либерал - то непременно предаёт Россию за зарубежные деньги.
  - Но это же нонсенс, простите меня, Андрей Макарыч! - возмутился Корф. - Подобная позиция годится для армейского офицера, или, скажем, гвардионца. Но ведь любой культурный, образованный человек должен понимать, что без интеллигенции - врачей, инженеров, учёных - невозможно развитие державы?
  Двое мужчин сидели в кабинете Корфа. Обстановка была не вполне казённой - на Петербург опустились сумерки, и по этому случаю в комнате ярко пылал камин. Зная любовь Каретникова к живому огню, Департамента Особых Проектов велел развести не жалеть дров пожарче - в сентябре под вечер было уже прохладно - и принести канделябры со свечами, прикрутив, предварительно газовые рожки. И теперь барон с доктором предавались полюбившемуся им с некоторых пор занятию - рассуждали о высоких материях за бутылочкой коньяка.
  - А вот здесь-то и кроется ещё одно явление нашего века, барон. - продолжал Каретников. - Это в ваши благословенные времена любой человек с университетским или институтским образованием - а пожалуй даже и с гимназическим - уже причисляется к интеллигенции. У нас же в некий момент граница эта стала проходить не по степени образования, а по... готовности к недовольству властями, что ли. Даже не к протесту - скорее к эдакому брюзгливому фрондерству. Другой непременный признак - упёртость и неспособность слушать кого-то кроме себя, любимого. Не поверите - даже в "Британике" в статье о русской интеллигенции, отмечается что для неё характерна "неспособность к компромиссам, признание только своей точки зрения".
  Причём считается, что это все прерогатива интеллигенции творческой, гуманитарной так сказать, а так же, с недавних пор - и так называемых "офисных работников", некоего аналога ваших приказчиков богатых купцов, только с образованием. А все, кто имеет отношение к технике, производству, наукам: техническая интеллигенция, учёные-естественники - геологи например, врачи, физики - в силу рода своих занятий свободны от подобных умонастроений.
  - Пожалуй, это можно понять. - кивнул Корф, покачивая в ладони рюмку с коньяком - барон, как и полагалось, ждал, когда благородный напиток нагреется от тепла руки, чтобы насладиться тонким ароматом.
   - В конце концов, у нас тоже отнюдь не все в восторге от господ Добролюбова, Чернышевского с Некрасовым, да и графа Толстого, если уж на то пошло. Но что делать, батенька - если та же самая, как вы изволили выразиться, "техническая интеллигенция" не может существовать в той же среде, что и, скажем, мастеровые или охотнорядские сидельцы? Им всё нужно другое - и книги, и театральные спектакли, и домашняя обстановка в конце концов! А создают, формируют это всё как раз те, кого у вас, как вы говорите, так презирают - творческие люди.
  - Если бы всё было так просто, дорогой барон. - вздохнул Каретников. - Это у вас они что-то там ещё создают и формируют. А у нас всё давным-давно уже сформировано и живёт само по себе. Ну вот, к примеру - сколько, по вашему, сейчас в этой России так называемых "властителей умов" - крупных поэтов, художников, литераторов?
  Корф наклонил голову, опустив рюмку - задумался.
  - Да не пытайтесь вы считать, Евгений Алексеевич, - усмехнулся Каретников. - я и так верю что вы, потратив минут пять-десять выдадите список из пары десятков фамилий. А я с вами соглашусь, как согласился бы любой прилично образованный человек, если спросить его о том жде самом. Нет, расхождения, конечно, будут - скажем, на четверть, - но не более того.
  - Ну так оно и неудивительно. - кивнул Корф. - Эти имена всем, в общем, известны... а к чему вы задали этот вопрос? Неужели вы хотите сказать, что у вас, в будущем, картина иная?
  - Тот-то и оно, что иная. И мои "единовременники" в такой ситуации будут либо долго и перечислять имена артистов, спортсменов и политических обозревателей - то есть тех, кого в вашем, барон, списке не найдётся вовсе. А если затесается туда пять-шесть имён писателей и кинорежиссёров - то поверьте, в списках, составленных десятком произвольно взятых людей хорошо, если совпадут пара-тройка фамилий. А большая часть вообще назовёт либо иностранцев, либо тех, кто уже вычеркнут изх списков живущих. Наш мир воистину стал глобальным, Евгений Петрович - и прежде всего, в плане культуры. Теперь считается, что народ может как бы и обойтись без своих "властителей дум". То есть - без той самой творческой интеллигенции. Прошлые авторитеты - это да, это конечно, а как же. А вот своих не воспринимаюют, увы...
  Нашим "технарям" видите ли, вполне достаточно того, что было написано, сочинено, снято раньше или вообще не у нас, а за границей. А нынешнюю российскую творческую публику - бомонд, богему, "креативов", как их там ещё называют - склонны воспринимать как паразитов; книг, которые они пишут, в массе своей не читают, фильмов "концептуальных" не смотрят, на выставки и спектакли не ходят. И большая часть того, что наши "креаклы" - появилось такое уродливое словечко, - производит в мир, воспринимается средним инженером или, скажем, школьным учителем как изначально заражённое гнилью и порчей. И знаете что? В большинстве случаев так оно и выходит! Видели бы вы "инсталляции" и "перформансы" иных наших "актуальных" художничков... - Каретникова невольно передёрнуло.
  - Именно потребление в неумеренных количествах различных интеллектуальных вывертов и есть отличительная черта российского интеллигента нашего времени. А научная и техническая "интеллигенция" - поверьте, барон, меня тоже коробит от этого определения, - кроме, конечно, редких случаев профессионально несостоятельных маргиналов - это блюдо не переваривает. А посему - в глазах его создателей настоящей интеллигенцией не является.
  - Ну, это как раз не ново. - заметил Корф. Ведь и у нас "Анну Каренину" поначалу объявили чуть ли не призывом к разврату. Меня другое занимает. "Гуманитарная интеллигенция" - тьфу ты, прямо масло масленое! - это ведь не только люди творческих профессий! Это ведь и адвокаты, юристы, те же экономисты, в конце концов! Их-то вы куда денете?
  - А с ними всё вообще плохо, Евгений Петрович. - невесело усмехнулся Каретников. - Это ведь у вас еще можно встретить энтузиастов, которые видят в суде присяжных, да и в самом институте присяжных поверенных - по-нашему говоря, адвокатов, - надежду на справедливость для всех, равенство перед законом. А у нас уже давно считается, что адвокат - это самая циничная и продажная из профессий.
  - Но как же так? - удивился барон. - Если у ваших адвокатов такая репутация - то на что они тогда живут? Кто доверит свои дела таким проходимцам?
  - Времена меняются. - развёл руками доктор. - Это у вас чуть ли не главная задача адвоката - воздействовать на эмоции присяжных. Помнится, господин Кони, юрист известнейший, ещё когда говорил, что адвокатское ремесло в России стало теперь сродни лицедейству? Главное - это выдавить слезу из коллегии присяжных и сорвать аплодисменты зала. А у нас всё давным-давно не так и эмоции зала никого не интересуют. В чести связи, умение договариваться со следствием, знание лазеек в законодательстве - чтобы, к примеру, развалить очевидное всем дело, придравшись к какому-нибудь пустяковому поводу. Но будем справедливы - следственные органы у нас порой тоже ох как не безгрешны! Что же касается экономистов - то им, после недавних потрясений, не то что у нас в стране - во всём мире веры нет.
  Барон скептически покачал головой.
  - И как-то у вас выходит, доктор, что самые простые, очевидные вещи наизнанку выворачиваются...
  - Так ведь не я их вывернул! - сокрушённо вздохнул Каретников. - Господа адвокаты и экономисты, которые ещё при Российской Империи пролезли сначала в Думу, а потом, в 17-м, и во Временное правительство, такого наворотили. А их коллеги и идейные наследники в наших 90-х продолжили - в том же духе. Так что в России людям этих профессий теперь не скоро верить начнут, если вообще такое случится когда-нибудь. К тому же, есть ведь еще так называемый "креативный класс" - разного рода рекламщики, дизайнеры, политологи, копирайтеры, журналисты, блоггеры, прости господи... Эти вообще непонятно что - для простого человека, разумеется, - полезного делают;но ведь зарабатывают и на хлеб с маслом, а кое-кто и на паюсную икорку сверх того. Что уважения и любви народной им, сами понимаете, не прибавляет... Вы и представить себе не можете, Евгений Петрович, до чего сильно расколото наше общество. По сравнению с ним у вас здесь - что в России, что по всей Европе, - царит трогательное единомыслие. И это несмотря на всех господ народовольцев с их природными антиподами. Хотя - всё это ведь не нами придумано, а заложено вот сейчас, в эти самые времена. Есть у вас такой писатель - Чехов, Антон Павлович. Весьма известен как беллетрист, рассказы у него блестящие... Вот одна из его фраз - у нас к ней частенько прибегают, когда дело доходит до спора насчёт интеллигенции. Он её, правда, у вас здесь ещё не сказал - но какая разница, верно?
  И Каретников, подняв глаза к потолку, процититровал по памяти:
  "Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже. когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верю в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям - интеллигенты они или мужики, - в них сила, хотя их и мало."
  Так что, дорогой барон, почти полтора века прошло - а, как будто, ничего не изменилось!
  Некоторое время собеседники молчали. Корф ещё раз посмотрел сквозь недопитый коньяк на просвет пламени и одним глотком прикончил рюмку - будто и не благородный напиток был там, а так, белое хлебное вино, в просторечии именуемое водкой.
  - Ладно, Андрей Макарыч, это всё лирика. Сейчас-то мы должны думать о нашей интеллигенции; и проблемы, что доставляет эта публика - наши, на постороннего дядю их не спихнёшь. Отсюда сугубо роосийский, интеллигентский вопрос - что делать? Государь требует от нас рекомендаций - сами знаете, какие разговоры ходят по столице.
  Каретников задумался. Он, безусловно, знал, что последние две недели во всех клубах, собраниях, да что там - буквально за каждым ломберным столом Петербурга только и говорили, что о "Наследии потомков". Оборот этот пошёл гулять по газетным страницам с лёгкой руки одного из петербургских журналистов. Ни Катерников, ни сам Корф, разумеется не питали иллюзий насчёт того, чтобы сохранить историю с визитёрами из будущего в тайне сколько-нибудь долго - но столь стремительной и широкой огласки они не предвидели. Конечно, прошло немало времени, почти полгода - но теперь вместо невнятных слухов, наполнявших Санкт-Петербург, называли наперебой конкретные фамили, а так же нынешние должности пришельцев из 21-го века. При том, уснащая рассказы эффектными, подробными, и, главное - вот беда! - абсолютно правдивыми деталями! Даже история с попыткой похищения аппаратуры из спецхрана Д.О.П. - и та стала предметом широкого обсуждения; только вывернута она была, в подаче столичных журналистов, совершенно наизнанку. Как раз вчера доктору попалась такая статейка - он долго потом не мог успокоиться, ходил из угла в угол кабинета, а наутро - написал Корфу, прося принять его вечером для приватной беседы по вопросу, не терпящему отлагательства.
  Автор статьи ни на минуту не подвергал сомнению факт появления "гостей из будущего" - как и то, что недавно созданный "Департамент Особых проектов" предназначен как раз для того, чтобы заниматься полученными из будущего сведениями и техническими устройствами. Но на этом автор не остановился - если бы! Нет, он с апломбом (на который давали право вполне заслуженные известность и популярность) утверждал, что на самом-то деле, главная задача новоявленного Департамента - скрыть от всего человечества полученное из будущего. Скрыть - и употребить во зло. В смысле - поставить на службу "самодержавию и царствующему дому"; автор статьи явно не видел между этими понятиями разницы. По его словам выходило, что некие авантюристы из будущего, завладев тайной путешествий во времени, решили ни много ни мало, как ограбить всё человечество - в интеллектуальном смысле. А именно - вручить всё, созданное "непосильными трудами" многих поколений учёных, инженеров, изобретателей всего мира, в безраздельное пользование властей Российской Империи - на что та, разумеется, не имела никакого права.
   По сути, автор бросал властям Империи обвинение в подготовке невиданной в истории узурпации плодов усилий разума и таланта. Он заявлял, что все это сокровище знаний должно быть отдано ни больше, не меньше, как всему человечеству - в лице представителей самых крупных свободных и демократических стран. Кого именно - нетрудно догадаться! Англия, САСШ, Франция... На полях списка были ещё Голландия, Италия, Швеция и с полдесятка иных стран, помельче. Что характерно - ни Германию, ни Австро-Венгрию автор не счёл достойными наследия предков. "Тоже несправедливость - подумал Каретников. - Уж кто-кто, а немецкие учёные сделали для развития научной мысли всего 20-го века побольше иных прочих". Так что - выбор этот недвусмысленно указывает на политические пристрастия автора, и без того очевидные...
  Статейка эта подводила итог бурной полемики, развернувшейся и в умах петербургского общества и на страницах столичных газет. Провинция, как водится, отмалчивалась - даже Москва пока никак не отозвалась на петербургские веяния. Тему, правда, подхватили несколько варшавских газетенок - куда ж без них! Ещё и выходящий в Гельсингфорсе еженедельник перепечатывает все статьи по данной тематике.... Что ж, не приходится сомневаться - это лишь отголоски надвигающейся грозы. И недаром Корф уже теперь беспокоится о том, что предпринимать - завтра может оказаться поздно.
  - А что тут посоветуешь, Евгений Петрович? - вздохнул доктор. - Ну запретите вы это издание - и что, болтать меньше станут? Наоборот, еще больше раскричатся. Это мы с вами ещё с иностранными изданиями не работали - уверен, там такой шабаш творится....
  - Пока молчат. - отозвался Корф. - Я сам удивился - как воды в рот набрали. Так, пара незаметных статеек в не самых авторитетных газетах. Но, полагаю, скоро прорвёт.
  - Да уж будьте уверены. - усмехнулся Каретников. Не сомневаюсь, этим спектаклем кто-то умело режиссирует.
  - И режиссёр этот - за границей? - закончил мысль барон. - Всё-то вы, батенька, об иностранных заговорах...
  - Уж, простите, Евгений Петрович, что отбиваю у вас хлеб, но - ничего не поделаешь. И Катерников выложил на низкий столик бювар с пачкой газетных вырезок.
  - Вот это - статьи по нашей тематике. "Петербургские ведомости"..." Слово".... "Русская мысль"... "Петербургский телеграф" А это - сообщение о прибытии в столицу разных интересных фигур иноземного подданства. Вот это - особо интересно, смотрите...
  На стол легла газетная вырезка, исчёрканная зелёным маркером.
  - Так.... "21-го августа сего, 1887-го года, в наш город прибыл проездом из Лондона, некий Уильям Уинни Уэсткотт. Доктор юриспруденции, служивший ранее коронером, известен сейчас как масон, облачённый степенью мастера Ложи, а так же Секретарь-генерал Общества Розенкрейцеров Англии и основатель "Ордена Золотой Зари" - оккультной организации, призванной поддерживать и возрождать традиции европейского гностицизма. В честь прибытия доктора Уэскотта был дан обед в купеческом собрании Санкт-Петербурга. На обеде присутствовали..." Опять масоны, дорогой доктор? Ну сколько можно, право? Вот и государь, куда не взгляни, всюду видит козни масонов - прямо как его покойный дедушка, Николай Первый.
  - Так может государь прав? - осведомился Каретников. - Вы не забывайте, дорогой барон, у династии Романовых с масонством давние счёты. Государь может и пристрастен в этом отношении, но поверьте - он знает о масонах куда больше нас вами. А тут - такое, понимаете ли, совпадение - является этот Уэскотт в солицу, и тут же начинается эта газетная шумиха! А тут ещё, как назло, история со шведской шхуной... Вспомните, вы ведь тогда старались скрыть от газетчиков английский след в том деле?
  - А что нам оставалось? - возразил Корф. - Заяви мы, что это всё происки вечно гадящей англичанки - нас тут же обвинили бы в том, что мы-де стараемся ошельмовать просочившиеся в печать сведения о пришельцах из будущего и свалить всё с больной головы н здоровую. Сами знаете, сколько в Петербурге англофилов да англоманов - причём сидят эти господа отнюдь не на мелких должностях. Да и в истории этой - что с убийством чиновника Рыгайло, что с угробленной шведской шхуной - немало тёмных мест. Да любой писака тут же спросил бы: "А с чего бы это англичанам подкидывать убитому свои фунты, да ещё и такую несуразно огромную сумму? И тем более - убивать его сразу после встречи с английским консульским помощником? Это чтобы, значит, ни у кого сомнений не осталось? Пожалуй, ещё мы с вами и виноватыми бы оказались у господ-журналистов. Цензура у нас, сами знаете, вовсе беззубая, что бы ни говорили господа либералы. Нет прямого призыва "долой царя" - так и сойдёт....
  - Вы правы, конечно. - вздохнул Каретников. - Но, согласитесь - многовато совпадений. Вспомните - вы ведь сами мне не так давно рассказывали об интересе господ из "Золотой Зари", а заодно и самого лорда Рэндольфа Черчилля к нашим делам. Вот и получается, что доктор Уэскотт явился в Петербург, чтобы мутить тут воду. А мы - что так и будем смотреть на него да кивать благосклонно? Это называется - "информационная война", барон. В наши дни - дело обычное; но мне вот интересно - кто это у наших контрагентов такой умный, что сумел позаимствовать из будущего подобные методы?
  - У вас и другие интересные методы имеются. - ответил барон. - Яша на славу их освоил. Жаль только, в отъезде он - а то как бы пригодился с этим мистером Уэскоттом...
  - Так у вас ещё Виктор есть. - припомнил Каретников. - Я понимаю, Евгений Петрович, что вы ему пока не доверяете. Но, сами рассудите - куда он денется? В конце концов, он и для Яши налаживал аппаратуру, да и и нам весьма даже помогает. Доказал, можно сказать...
  - Да с аппаратурой как раз проблем нет. - вздохнул Корф. - Аппаратуру-то и Иван с Николкой при случае наладить могут, освоили, молодцы мальчишки. Подумаешь - пара жучков и камер! А вот установить всё это толково - тут нужен виртуоз своего дела. От Виктора тут никакого проку нет - он техник, а не оперативный работник.
  "Оперативный работник? - усмехнулся про себя Каретников. - Быстро барон осваивает терминологию 20-го века... того и гляди, пойдут "крыши", "пианисты" и прочие "ошибки резидентов..."
  Я вот о чём подумал, - продолжал рассуждения барон. - А может нам этих двух... полицейских из вашего времени привлечь? Один из них в опросном листе указал, что занимался "техническими средствами обеспечения безопасности" . Это не близко к тому, что нам требуется?
  - Не просто близко, а можно сказать, попадание в десятку! - обрадовался Каретников. - Те же камеры и микрофоны, только размерами побольше. Если парень имел с ними дело - то и здесь разберётся, уж всяко получше сына Олегыча. К тому же, раз служил в полиции - то может и кой-какие навыки оперативной работы имеются? Где он у вас сейчас?
  - Мы их пока к Гвардейскому экипажу приписали. - ответил Корф. - Подальше от посторонних глаз, в Кронштадт. Пока ребята осматривались, то-сё, - а потом стали готовить группы агентов по своей особой методе рукопашного боя и задержания. Не бог весть что, конечно, я сам видел - но при нашей-то скудости.... сейчас уже с четвертой группой работают, на этот раз - из Варшавы. Насчёт тех, кто уже прошёл курсы, начальство не нахвалится - говорит, другие люди стали, только подраспустились слегка. Старший из этих двух полицейских, Сергей Астахов до полиции был контрактником в морской пехоте, снайпером. Думаю приспособить его по этой части, когда с варшавской группой закончат. Очень интересно рассказывал про методы контртеррористического обеспечения "первых лиц" - ну и я почитал кое-что из вашего....
  - Вот и приспособьте. - кивнул Каретников. - А то охрана Государя у вас всё же того... хромает. Мало ли что ещё англичане задумают, или наши, доморощенные террористы?
  - Ну, это вряд ли. - покачал головой Корф. - После мартовских событий террористы в России стали крайне непопулярны. Уж на что я был против вашего, доктор, предложения, а и то признаю: после статей господина Гиляровского об погибших в Москве гимназистах - с фотографиями и прочими подробностями, - дело чуть не закончилось погромами. Дошло до того, что в Москве, Киеве, Нижнем на рынках и трактирах попроще в студенческой шинели и не появляйся - побьют-с...
  - Оно и к лучшему - отозвался доктор. - Наших проблем это, конечно, не решит - тут другой подход нужен, причём на всех уровнях, - но хоть шушеру эту с бомбами за героев держать перестанут. Не все, конечно, но хоть кто-то. Мёртвые мальчишки и расстрелянные из пулемёта барышни на Троицкой площади Петербурга - это, знаете ли, аргумент.
  - Кстати, о террористах - припомнил барон. - Помните, вы недавно осведомлялись о судьбе Александра Ульянова? Он ёще один из всей группы первомартоввцев ухитрился улизнуть из Петербурга? Так вот, представьте - этого злодея его же единопартейцы прикончили в Женеве! Агенты доносят - был суд, на котором "товарищи" объявили Александра Ульянова провокатором и постановили казнить. На следующий день беднягу нашли повесившимся в номере пансиона. Несчастный оставил записку, что-де никого не винит и не выдержал угрызений нечистой совести. Но что-то мне подсказывает, что мму помогли...
  - Вот как? Значит, братец Саша закончил-таки жизнь в петле? - удивился Каретников. - Вот уж воистину, от судьбы не уйдешь... не забыть бы рассказать Олегычу, когда вернётся - он сию иронию ё. Да, кстати, Евгений Петрович, а что там по его младшему брату? Его зовут Володя ... я ещё просил подполковника Вершинина озаботится судьбой этого вьюноша?
  - Вершинин - служака отчётливый. Вчера только изучил его отчёт по Ульянову Владимиру Ильичу. Молодой человек впал в глубокую депрессию, отказался от мысли поступать в университет - а всё из-за позора, который навлёк на семью брат-предатель. Сами понимаете, слухи в провинциальном городке быстро расходятся... - и Корф зловеще улыбнулся.
  - Подполковник Вершинин - молодчина. - ответил понимающей усмешкой Каретников. - Надеюсь он и дальше....з-з-з.... не позволит забыть ни Володеньке ни его окружению о судьбе брата Саши? Помнится, кто-то из наших историков писал, будто бы чингизхановы монголы полагали, что склонность к вероломству передаётся по наследству. Может, познакомить симбирскую публику с этим тезисом, как вы полагаете?
  - Ох и иезуит вы, Андрей Макарыч! - рассмеялся Корф. - А то, полагаете, я забыл, в кого в вашей истории вырос Володя Ульянов? Нет уж, мы этого молодого человека теперь из поля зрения не выпустим.
  - Все это, конечно, замечательно, барон. - невесело произнёс Каретников. - Только ведь можно сколько угодно ругать или даже откровенно травить "гнилую интеллигенцию" - был у нас во времена оны эдакий эвфемизм, - а заодно и революционеров с бомбистами. Но коренных причин, что привели к революции, вы этим не устраните. А значит, непременно полыхнёт, рано или поздно - и как бы ещё не сильнее чем в нашей истории. А как их устранить? Что-то мне не верится, что землевладельцы поделятся землей с крестьянами, а промышленники откажутся от скотского обращения с рабочими. Геннадий, сами понимаете, отнюдь не дурак и в теории революции разбирается как бы не получше нас с Олегычем - все же профильное образование, историк-философ...
   Ну не вышло у него с убийством Александра - так ему те же англичане быстро разъяснять, что не те сейчас времена, чтобы в бомбами шалости устраивать. А вот если он всерьёз на пропаганду силы свои устремит?
  Каретников немного помолчал и плеснул себе ещё коньяку. Барон молча протянул собеседнику свою рюмку - тот и ему подлил янтарной жидкости.
  - Кой-какое оборудование и материалы из будущего у него наверняка имеются. - продолжил доктор. - Только и забот - подбирай да публикуй фотографические снимки из будущего, сопровождая их вопросами: "Рабочие, хотите так жить? Хотите нормальной доли для своих детей? Крестьяне хотите, что бы половина ваших детей не умирала в младенчестве? Не надоело жрать лебеду от голодухи через каждые три года?" И все, барон - больше ничего ему и делать не придётся ваши же сограждане - та же самая интеллигенция, в конце концов, - доделает всё за него! И заметьте - без всяких там братьев Ульяновых, Азефа, Савинкова, Плеханова, Троцкого, Сталина. Даже если уберёте вы вышеперечисленных персонажей, или на свою сторону сманите ещё в нежной юности - что, думаете, другие не найдутся? Еще как найдутся: чего-чего, а талантов и бунтарей в России на сто лет запасено. Как и дураков, готовых за ними идти.
  Корф кивнул, не отводя задумчивого взгяда от затухающих в камине углей.
  -Вот о чем надо думать, барон - а жандармские и сыскные дела оставьте Вершинину и нашему дорогому Яше - у них это, право же, неплохо получается...
  Он помолчал, поворошил в угольях медной витой кочергой - вверх, в темноту дымохода взлетел сноп искр, огонь запылал ярче.
  - Андрей Макарыч, вы слышали про подвиги наших молодцов? Они с царевичем Георгием целую программу по радиоделу сочинили, Государь самолично повелеть соизволил: "оказывать всяческое содействие".
  - И что, оказываете? - поинтересовался Каретников.
  - А куда бы мы делись? - хмыкнул Корф. - Да и то сказать - дело полезное, пускай стараются! Самого Попова привлекли - учёного, который у вас радио изобрёл. Вручили ему целую пачку бумаг - теперь он целыми днями просиживает в Морском Училище, а на днях потребовал устроить особую лабораторию с тремя сотрудниками и зачем-то мастером-стеклодувом. Я так думаю - будет у нас скоро своё радио...
  
  
  
  III.
  
  Из путевых записок О.И. Семёнова.
  "Следовало сразу обратить внимание на то, пальцы рук статуи сложены как-то странно. Скорее всего, дело в четырёхпалости - она сама по себе столь неестественна. Хотя, кто их, тетрадигитусов, знает? Дело ведь не только в количестве пальцев - еще и в расположении мышц и костей и прочих мелких, и не только анатомических нюансах: к примеру, привычные положения пальцев скрипача всегда будут заметно отличаться от таковых у какого-нибудь шпалоукладчика.
  Кто такие террадигитусы? Это и есть "четырёхпалые" - по латыни. В какой-то момент мне надоело всякий раз внутренне кривиться от неуместного пафоса, пользуя запущенный бедолагой Бурхардтом термин "Скитальцы" - так что сия особенность неведомых хозяев портала пришлась очень даже кстати. Учёный я или где, в конце концов? Тетрадигитусы так тетрадигитусы - почти что трицератопсы. И те и другие давно вымерли, так что - пойдёт.
  Почему я пишу о положении пальцев? А вот вы попробуйте взять в руку скажем, полную пиалу. Заметили? Пальцы получается сложить только одним, строгоопределённым образом - и никак иначе. Они сами оказываются в нужной позиции - если, конечно, не задумываться об этом специально. Нет, конечно, можно расположить их и по другому - например, сильне всести, поддерживая пиалу под самое донце, или наоборот скрючить на манер когтей - но это всё будут нарочито, неестественно.
  Так вот, прозрачный тетрадигитус держал чашу на неестественно вытянутых вверх дигитусах... то есть пальцах. "С чего бы это?" - задумался я и принялся вертеть чашу, прилаживая её и так и эдак. И, представьте - почти сразу же нашлась разгадка.
  Поначалу чаша показалась мне выполненной из единого куска с рукой - настолько точно она помещалась в пальцах? А при любом другом положении она болталась в прозрачной руке, люфтила, чуть ли не вываливалась. В любом, кроме одного - будучи развёрнутой выпуклой стороной, донцем, в сторону второй кисти, чаша снова встала на своё место, как влитая. Я сделал шаг назад - и точно, с расстояния опять создавалось впечатление, что и чаша и кисть статуи вырублены из единой глыьы.
  Как вы думаете, что я сделал? Правильно - повторил те же манипуляции с "планшетом". И сразу добился успеха - планшет устроился в четырёхпалой кисти, как влитой, будучи развёрнутым плоскостью к чаше-линзе; ось её проходила теперь через геометрический центр прямоугольника.
  Это не могло быть случайностью - тем более, что положение "планшета" в пальцах было таково, что выдвигающаяся, изогнутая часть была обращена вверх. Я подцепил пальцами пластину и осторожно вытянул её из дырчатой "обложки".
  Ничего не произошло. Я несколько раз шёлкнул пластиной, вдвигая-выдвигая туда сюда - и тут меня будто током ударило. Ну конечно! А я-то гадал, что мне напоминает это диковинное приспособление!
  "Друг! Скажите номер вашей планеты в тентуре? Или хотя бы номер галактики в Спирали... А то я перепутал контакты и теперь не могу вернуться домой..."
  Вспомнили? Правда, на планшете не было характерного спиралевидного рисунка - как в бессмертном творении режиссёра Данелии - но всё равно сходство было так велико, что я едва устоял на ногах. И тут же остро пожалел, что рядом нет кого-нибудь из наших - в экспедиции некому было оценить это открытие.
  Хотя, почему это - "некому"? Главное открытие состояло ведь не в том, что приспособление тетрадигитусов подозрительно похоже на "машинку перемещений" галактического бомжа из фильма "Кин-дза-дза" а вот в этом самом двояком положении арефактов в руках статуи, верно?
  - Поручик! - я высунулся из-под тента, где и проводил все эти эксперименты. Да, конечно, это всё происходило не в подземелье - мы убили два дня, на то чтобы сколотить клеть, тщательно упаковать прозрачного тетрадигитуса и со всеми предосторожностями вытащить его на свет божий. После чего снова водрузили вертикально - посреди большого экспедиционного шатра, служившего раньше общей столовой. Принимать пищу приходилось теперь где попало, зато прозрачный статуй придавал лагерю что-то эдакое... индиана-джонсовское.
  - Поручик! Не будете ли вы так любезны подойти на пару минут? Я тут обнаружил нечто интересное...
  Садыков выбрался из раскопа. За эти месяца полтора он сильно загорел, оброс и как будто даже раздался в плечах. Оно и неудивительно - уже две недели мы только и делаем, что машем лопатами да мотыгами. Сейчас, например, пытаемся подкопаться под "монолит" - так , на манер известной компьютерной игры", я стал называть цилиндрическую глыбу, увенчанную куполом, в котором и стояла статуя. Мы всё-таки решили докопаться до его основания - и пока убедились лишь в том, что поручик Садыков разбирается не только в картографии, но ещё немного и в геологии. Почти сразу - на глубине каких-то полутора метров - мы наткнулись на водносный слой, и раскоп стало затапливать. Пробовали отчёрпывать воду вёдрами - довольно быстро выяснилось, что тут и не помогла бы и мотопомпа, так быстро поступала вода.
  Мы оставили затею - если уж вести раскопки, то надо срывать конусообразный холмик целиком и подкапываться под монолит сразу, со всех сторон. Но за это не стоит и браться без, самое малое, полусотни землекопов - а где их взять, скажите на милость, если жители близлежащих деревень услышав "Нгеттуа-Бели-Бели" затыкают уши, крупно дрожат, а то и просто убегают? В итоге, решено было потратить ещё неделю на то, чтобы изничтожить результаты нашего труда - завалить и колодец, и горизонтальную штольню, ведущую в зал статуи, и, по возможности, замаскировать место раскопа. Конечно, сделать это не так-то легко - но неделя-другая и пара хороших дождей, и местная растительность надёжно скроет все следы.
  Садыков сразу оценил открытие и тут же согласился, что из всех четырёх возможных комбинаций положений артефактов имела смысл только одна - с вертикальным положением чаши-линзы, направленной точно в центр "тентуры" (так я теперь стал называть дырчатый планшет). Оставался вопрос - что предпринимать дальше? Что ж, форма чаши уверено подсказывала дальнейшие действия - мы с поручиком опустили полы шатра, привалив их снаружи для верности, землёй; плотно задраили полог и принялись дожидаться темноты. Благо, ждать было недолго - в экваториальных широтах ночь падает стремительно, темнота почти сразу сменяет дневной свет. Нам повезло - оставалось всего два дня до новолуния, так что мрак на улице стоял - хоть глаз выколи. Казачки, притихнув, наблюдали за этими манипуляциями; Берта, разумеется, присоединилась к нашему бдению в шатре. Да мы и не подумали возражать; в конце концов наша прелестная спутница давно уже стала полноправным членом экспедиции.
  Садыков подкрутил регулятор аккумуляторной лампы (мы берегли батарейки, расстилая днём радужные полотнища фотоэлементной плёнки). Я встал рядом со статуей - со стороны руки, в которой покоилась чаша-линза; по сигналу поручик выключил освещение. Воцарилась тьма кромешная; я слышал только взволнованное дыхание Берты и негромкие переговоры казачков снаружи. Я выждал несколько секунд, щёлкнул выключателем мощного тактического фонаря - и нашарил его узким лучом чашу.
  Нельзя сказать, что я не ожидал чтого-то подобного - но и у меня екнуло в груди, когда яркий, узкий луч фонаря, преломившись в чаше, упал на "тентуру" и развернулся за ней дрожащим фиолетовым полотнищем голограммы! Берта ахнула, тоннкие пальцы вцепились мне в ладонь. Зашевелился Садыков - я расслышал что-то вроде проклятия, произнесенного вполголоса. Рука моя, держащая фонарь, дрогнула - и изображение мгновенно рассыпалось, смазавшись в туманную полосу. Я поспешно зашарил лучом - голограмма восстановилась, и в её глубине отчётливо проступила величественная галактическая спираль..."
  ***
  Из переписки поручика Садыкова
  со своим школьным товарищем,
  мещанином города Кунгура
  Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.
  "Здравствуй до скончания земных лет, братец Картошкин! События наши пречудесны и преудивительны; оттого только и пишу, что знаю: письмо сие надёжно упокоится в моём дорожном мешке и никуда не отправится. Да и некуда - вокруг одни только звери абзьяны и прочие жирафы, а так же людоеды нямнямовы, как называют здешних обитателей казачки. Людоеды они или нет - сказать не могу, бог миловал от того, чтобы выяснить это наверняка; но ближайшая почта в тысяче с лишком вёрст, так что скоро тебе моего послания не прочесть. Надо полагать, придётся самому рассказывать историю нашего удивительного странствия - если, конечно, нам суждено выбраться из здешних гнилых чащоб, именуемых джунглями.
  А сомнения к тому есть - и преизряднейшие. Закончив раскопки - то, что отыскали мы в местечке, именуемом у нямнямов "Нгеттуа-Бели-Бели" столь удивительно, что я не решаюсь доверить описание бумаге, - мы отправились прямиком на юг, в сторону самой большой в этих краях реки Уэлле; добрались без приключений и, соорудив плоты, пустились вниз по течению. Вторую неделю идут дожди; река вздулась и несёт нас со всей возможной быстротой - знай уворачивайся от коряг да гиппопотамов, коих здесь великое множество. Судоходства на Уэлле отродясь не было; аборигены хоть и плавают от деревни к деревне на утлых челноках, да только далеко не заплывают. Всякий поворот течения или речной перекат забиты плавником, топляками - да так основательно, что на эти заломы нанесло земли да всякого мусора, и выросли настоящие деревья. То и дело мы слезаем в воду, и пока один из забайкальцев стоит на страже с винтовкою наготове (крокодилы, брат, тут зевать не приходится!) мы руками проталкиваем плоты на чистую воду. А потом осматриваем себя, отдирая с самых неподходящих мест здоровенных жирных пиявок, не подхватить которых здесь решительно невозможно.
  Гнуса над рекой неимоверное количество. Мы поначалу пробовали разводить на плотах небольшие костерки, чтобы дымом особливой местной коры защититься от летучих кровососов, но быстро поняли что дело это зряшнее - ветер, дующий над водной гладью, неизменно сносит спасительный дымок в сторону, но почему-то не оказывает такого же действия на тучи жужжащей и жалящей мерзости. Так что приходится усиленно обкуривать друг друга трубками да остервенело отмахиваться пальмовыми листьями - иного спасения от гнуса здесь не имеется.
  Мадемуазель Берта стойко переносит невыносимые, казалось бы, для молодой женщины её воспитания тяготы путешествия и совсем не жалуется. Она (как и твой покорный слуга) захвачена находкой и думать ни о чём не желает, кроме как только о горизонтах, что откроются перед нами, когда мы овладеем силами, что Господь, или воля случая, дали нам в руки.
  По словам господина Семёнова выходит, что теперь людям - всем людям! - будут доступны самые немыслимые горизонты Мироздания. Отправляйся куда хочешь - ине просто за окоём моря-окияна, как уплыл когда-по португалец Васко-да-Гама или генуэзец Колумб, а неизмеримо дальше, к чужим звёздам, в края и вовсе невиданные и неслыханные. И при том оставаясь в шаге-другом от родного дома: Олег Иванович совершенно уверен, что найденные диковины позолят нам проложить надёжное, постоянное сообщение с этими удивительными мирами - и осваивать их, не боясь потерять связь с родиной. Можешь ли представить себе это, друг мой Картошкин: наша Земля, связанная с планетами чужих звёзд - да так, что преодолеть эти дороги можно будет в два шага, любому количеству людей - и при желании вернуться назад! Ни войн, ни голода больше не будет: разговаривая как-то вечером у костра, Олег Иванович размечтался, как мы вручим по одному такому "порталу", ведущему в один из неведомых миров, каждой из великих наций Европы - и тем самым навсегда устраним соперничество за территории, плодородные земли, залежи руд, заморские владения - за всё то, из-за чего наш мир которое уже тысячелетие обагряется кровью и озаряется пламенем военных пожаров. Зачем воевать? - любая нация, даже самая непоседливая и жадная, вроде нынешних подданных королевы Виктории легко найдёт простор для расселения и развития вширь, не ущемляя при этом соседей, не соперничая с ними, не истощая силы на броненосцы и прочие орудия войны.
  Наступит ли Золотой век человечества, расселившегося по далёким звездам - или это всего лишь африканский бредовый сон, видение, пригрезившееся во мраке экваториальной ночи? Господин Семёнов истово верит, что это сбудется - надо лишь детально разобраться с находками, что везём мы на стылые берега Невы. Что ж, значит остаётся лишь приложить к этому все потребные усилия. Но что, если окажется, что всё это - лишь недостижимая утопия, достойная мечтателей и фантазёров вроде Жюля Верна или Джонатана Свифта? Но как после этого жить нам, кого утопия на мгновение поманила из своего звездного далека? Как вернуться к своим будням - с вечно недовольным начальством, ежемесячным жалованием, городовым на перекрёстке и гиппопотамами посреди гнилой реки Уэлле? Вот тоска-то неизбывная настанет тогда, братец Картошкин...
  Наверное, после этих строк ты захочешь обвинить меня в чрезмерном романтизме, друг мой? Что ж, не стану спорить - но сам посуди, как не стать неисправимым романтиком и мечтателем, когда творятся вот такие удивительные события? Время нас рассудит; И если господин Семёнов прав хотя бы наполовину, то через несколько лет мы с тобой не узнаем нашего маленького мира...
  Писано 5-го января сего, 1887-го года,
   на плоту посреди речки Уэлле, в Экваториальной Африке.
  ***
  - Так вот, до середины этого века Конго было как бы сердцем независимой Африки - рассказывал Олег Иванович. Казаки, кондуктор Кондрат Филимоныч, "ординарец" начальника экспедиции Антип - все собрались у костра и, затаив дыхание слушали. Даже Кабанга, проводник-суахеле, забравшийся вместе с экспедицией так далеко от родных краёв - завороженно слушал "Белого Мгангу", как он именовал Семёнова. По русски Кабанга, разумеется, понимал всего два-три слова - но всё равно сидел, не шевелясь и, казалось, впитывал каждый звук. В тёмных, навыкате, глазах суахеле отплясывали языки пламени - и они же играли на отростках лезвия трумбаша, метательного ножа, с которым Кабанга не расстаётся ни на мгновение.
  Садыков устроился в стороне от костерка, с винчестером на коленях. Он нарочно отпустил Проньку с караула, чтобы малый набрался ума, слушая ставшие с некоторых пор ежевечерними лекции начальника.
  - Европейцы в джунгли лезть не желали - сами видите, почему. И дело не только в жестоком сопротивлении, что оказывают белым - как, впрочем, и арабам - уже знакомые нам с вами азанде. В бассейне Конго много племен - банту, базунды, убанги, дикие людоеды бакуто, бассонго и бакуба; имеется даже раса карликов-пигмеев. Но дело не только в дикарях-людоедах - продвижение европейцев вглубь Центральной Африки сдерживают малярийные болота и сонная болезнь. Спасибо, есть хинин или иезуитская кора, как называли это средство раньше - только он и позволяет белым продвигаться вглубь экваториальной Африки и устраивать тут свои фактории.
  - А что им тут надо? - поинтересовался Кондрат Филимоныч. - Глушь ведь... али какую руду в этой земле копают?
  - Деревня! - усмехнулся урядник. - А зуб слоновий? Из его в Европах бильярдные шары делают, да набалдашники к тростям - каких, небось, деньжищ стоит! А нямнямы за горсть пороха цельный бивень отдать готовы, а то и за лоскут яркий!
  - Верно - подтвердил Семёнов. С торговли слоновьей костью всё и началось. А когда в Конго стали выращивать привезённое из Южной Америки каучуковое дерево - из его сока делают гуттаперчу, то есть резину - возник уже совсем другой интерес, куда как серьезнее. Из-за Конго тут же принялись спорить европейские державы - пока в 1876-м году, бельгийский король Леопольд 2-й основал Международную ассоциацию для исследования и цивилизации Центральной Африки - и себя же и назначил её председателем.
  - Циви... чой-та? - удивился малограмотный Пронька.
  - Цихвилизация - это по нашему обустройство жизни и порядок. - пояснил урядник - Чтоб города были или сёла, чтобы люди не корешки собирали и червяков жрали - а выращивали хлебушко. Нам господин поручик ишо на яхте разобъяснил. А ты, неуч, меньше бы на чаек тогда пялился да за Бертой ентой подгладывал, как та в срамном виде загорает!
  Сконфуженный Пронька умолк, и Олег Иванович, усмехнувшись такому объяснению, продолжил:
  - И этот бельгийский Леопольд - кстати, папаша его, первый король Бельгии, был генерал-лейтенантом на русской службе, командовал лейб-гвардии Кирасирским полком, а в наполеоновских войнах, получил за храбрость золотую шпагу - так вот, сынок этого лейб-кирасира ппривлёк к работе самых известных европейских и американских учёных и путешественников. Он посылал своих агентов - под видом миссионеров и учёных - к местным племенам, чтобы те навязывали вождям кабальные договоры. К примеру - знаменитого путешественника Генри Мортона Стэнли, да и не только его. Как раз Стэнли и привлёк внимание короля к бассейну реки Конго - раньше европейцы о нем и знать не знали.
  Хитрый король пользуясь тем, что британцы никак не могли договориться ни с французами ни с пруссаками, подгрёб под себя огромные территории. Два грда назад в Берлине европейские державы признали Леопольда II "сувереном" - ну, вроде как, единоличным правителем - захваченной территории, получившей отныне название "Свободное государство Конго". Только свободой в тех краях и поныне не пахнет - бельгийцы стали покорять местных негров, да так жестоко, что кровь полилась рекой.
  Казаки притихли - всем было интересно послушать про зверства подозрительного нерусского короля с трудным именем.
   Народу-то в бассейне рек Конго, Уэлле, Убанги и Арувими - как листьев в лесу. - рассказывал начальник экспедиции. - Миллионы и миллионы! Чтобы держать их в покорности, Леопольд создал из разного местного сброда "Общественные силы" - а командовать ими поставил наёмных европейцев. Этц свою частную армию Леопольд вооружил бельгийскими винтовками и револьверами - и принялсяграбить местное население.
  - От кровопийца! - охнул Антип, живо сочувствовавший несчастным конголезцам. - Креста на ём нет, на энтом Леопольде!
  - Насчёт креста не скажу, а вот совести точно никогда не было. - подтвердил Семёнов. - Чиновники Леопольда посылали вглубь страны вооружённые отряды, брали с племён дань бивнями, а кто сопротивлялся - жгли деревни. Дальше-больше; когда колонизаторам понадобились работники на каучуковые плантации, они стали силой брать туда местных обитателей - как рабов. Из этих мест ещё триста лет назад возили в большом количестве невольников. Чернокожие жители нынешних Североамериканских Штатов - как раз и есть потомки привезённых отсюда рабов. Правда, тогда европейцы не сами их ловили, а покупали у прибрежных племён, которые несколько веков жили оной лишь работорговлей.
  - Это что ж, своих же в неволю сдавали? - удивился урядник. - Вот уж истинно, нехристи!
  - А то у нас такого не было? - буркнул в ответ кондуктор. Вона, родитель мой рассказывал, как при запрошлом анператоре людей как собак продавали...
  - Так это у вас, в Расее - высокомерно хмыкнул казак. - А у нас, в Сибири, отродясь такого не было в заводе!
   - Так вот - продолжал Олег Иванович - Отряды "Общественной армии" опустошают огромные территории - и никто не может им сопротивляться. Условия работы на каучуковых плантациях ужасающие - негры тысячами тысяч гибнут от голода и болезней. А чтоб не бунтовали, власти берут до конца сезона работ заложников - женщин, детей, родню по деревням - и чуть что, рубят головы. А каучук пошёл в Европу потоком - Леопольд Второй богатеет на глазах. Только в этом году из Конго вывезли две тысячи пудов.
  А бельгийские плантаторы до того люты, что запрещают работникам-африканцам молиться не только своим негритянским богам, но даже и Христу.
  - Да как же это - поразился уже урядник. - Как же их после такого земля носит?
  - Да вот так и носит. - невесело усмехнулся Олег Иванович. - Зато народу перевели - не счесть! Три года назад в Конго обитало миллионов тридцать; теперь уже на четверть меньше. А дальше.... - и он безнадёжно махнул рукой.
   - В общем, на плантациях с неграми обращаются похуже чем с скотом. За малейшую провинность работников калечат и убивают а от солдат этих самых "Общественных сил" , для подтверждения того, что не зря переводят патроны, требуют отрубленные руки убитых.
   - Вот ведь изверги.... - пробормотал урядник. - А деньжищи-то куда дут? Небось, бельгийский король в казну складывает?
  - Если бы! - невесело усмехнулся Олег Иванович. - Тут вот ведь какая штука: казна Бельгии - это казна Бельгии, а Конго, как и доходы с него - личное владение короля Леопольда. Так что казне не достаётся ровным счётом ничего; на деньги, полученные кровью местных негров король, говорят, содержит любовницу, Бланш Делакруа, прозванную европейскими газетчиками "королевой Конго". А всякий раз, когда короля обвиняют в том, что его люди творят в Африке безобразные жестокости - его комиссары заявляют, что это совершенно необходимо для усмирения племен людоедов!
  Как вам не стыдно, мсье Олег - раздался из-за костра недовольный голосок Берты. - Ну сколько можно повторять эти отвратительные сплетни? Поверьте, я лично знаю короля Леопольда - это милейший и прекрасно воспитанный человек! Я уверена, что он неспособен лелать все эти ужасные вещи, о которых вы рассказываете с таким пылом.
  Семёнов смутился и запнулся; казаки недовольно загудели - рассказ начальника экспедиции произвел на них сильное впечатление. Ободрённый этой поддержкой, Олег Иванович ответил:
  - Ваш культурный Леопольд, мадемуазель Берта, ведёт себя в Конго как кровавый деспот. Ни Калигула, ни Нерон, ни иные тираны древности, вместе взятые, не сделали того, что совершил в Африке этот скромный конституционный монарх маленькой Бельгии. Да он, по сути, ввёл здесь самое лютое крепостничество - такого и при Хмельницком на Украине не было, не то что в России! У него на плантации работника за малую повинность могут не выпороть, а просто съесть - а вы мне тут рассказываете о воспитании! К тому же у вашего "короля-суверена" мания величия - он того и гляди, заставит негров молиться на свои статуи. Вон, и столицу назвал своим именем - Леопольдвиль.
  - Ваш знаменитый царь Пётр, насколько я помню, тоже назвал столицу своим именем - отпарировала, нимало не смутясь, Берта. - И вообще, господа - не забывайте всё же, что я подданная этого короля - и хотя бы из уважения ко мне не отзывайтесь о нём дурно в моём присутствии!
  ***
  На угольно-чёрном небе не было даже звёзд - чужих, но успевших уже стать такими привычными звёзд Южного полушария. Вон он, Южный Крест, сокровище экваториального неба...
  - Беркус, Аркус, Гаркус, Деркус - поручик перехватил, взгляд Семёнова, направленный на главный навигационный ориентир звёздного свода. - Забавные всё же названия... непривычные для европейского уха.
  - Ну, имена-то звёздам Южного креста дали тоже европейцы - лениво отозвался Семёнов. - И без всякоё романтической шелухи в античном стиле: греческая буква - альфа, бета, гамма, дельта плюс слово "крест" по латыни. Просто и практично.
  - Экий вы циник, Олег Иванович! - посетовал топограф. - Вот так, запросто, взяли и разбили хрустальную мечту! А вдруш я воображал, что названия эти необыкновенные происходят... ну, скажем, от языка наших Скитальцев, которых вы упорно именуете тетрадигитусами. Уж извините, по моему нет на свете ничего гнуснее латыни и греческого!
  - Это у вас гимназическая отрыжка, поручик. - с усмешкой ответил Семёнов. - но, вообще-то я вас понимаю. Мне, слава богу, латынь с греческим учить не пришлось - но о том, как гимназисты эти предметы обожают - наслушался, благодарю покорно.
  - А в вашем времени латынь не учат? - немного помолчав, спросил Садыков. Олег Иванович удивлённо посмотрел на собеседника - после того памятного дня, когда он поведал поручику о своём происхождении, тот в первый раз заговорил о будущем.
  - Ну почему же не учат? Учат - те, кому это может пригодиться в профессии. Медики, лингвисты, историки... биологи, разумеется. А в школе - нет, там английский или ещё какой-нибудь из европейских языков. Французский или немецкий, например. Иногда и два бывает - но это редко, в особых школах. У нас их с некоторых пор стали называть на старый манер, "гимназии". Или "лицеи"? Я, признаться, и сам путаюсь в этих нововведениях...
  - Главное - чтобы не латынь. - вздохнул Садыков. - Как вспомню нашего латиниста... - и снова умолк, надолго.
  Некоторое время оба стояли, задумчиво созерцая небосклон. Посмотреть было на что: Семёнов, хотя и пребывал в экваториальных широтах уже несколько месяцев, всё не мог привыкнуть к звёздному костру, в который превращалось безлунными ночами африканское небо. "Да, удивительно... - думал он. - уже скоро полгода как мы с поручиком живём бок о бок, делим кусок хлеба - а что я, в сущности, о нём знаю? Ну военный топограф, отличный учёный - несмотря на молодость. Умница, обожает своё дело. Тонок, ироничен, наводя на мысль о Козьме Пруткове, а точнее - о его американском аналоге, "простофиле Вильсоне" из повести Марка Твена. О таком собеседнике можно только мечтать - в последнее время Садыков стал напоминать Олегу Ивановичу его давнего и близкого друга, несколько лет назад умершего от сердечного приступа. К сожалению, сближению с поручиком мешали возраст и субординация - отфцер весьма корректно держал дистанцию между собой и начальником, редко пускаясь в приватные, неслужебные беседы. Но после того, как перед ними обоими вспыхнула звёздная спираль, возникшая из глубины загадочной "тентуры" - поручика словно подменили. Видно было, что загадка захватила его целиком. Интересно, насчёт названий на языке Скитальцев - это он всерьёз? Да нет, быть не может - он же картограф, а значит наверняка знаком с системой обозначений Байера*, по которой, собственно, и получили имена главные звёзды Южного креста...
  
  #* Обозначения звёзд буквами греческого алфавита, предложенные Иоганном Байером в звёздном атласе 1603-го года. Широко используются до сих пор.
  
  - Вы позволите задать вопрос, господин Семёнов? - нарушил тишину поручик. Вопрос, не был риторическим: не получив согласия, Садыков не станет продолжать, тактично промолчит, отойдёт, не делая попыток продолжить. Субординация, яти её... Олег Иванович кивнул и выжидающе посмотрел на собеседника.
  - Скажите, а зачем вы столь подробно рассказываете нашим казачкам о зверствах бельгийцев? Такое впечатление, что мы не проехать эти края насквозь собираемся, а планируем освободительную войну - и вы заранее настраиваете наших казачков против неприятеля.
  - Нет, конечно, поручик. - улыбнулся начальник экспедиции - Просто не хочу, чтобы они столкнулись с этими явлениями внезапно - нос к носу, так сказать. Конечно, забайкальцы - отнюдь не монахини и сами крови не боятся - но, судя по тому, что я читал о выкрутасах служащих Леопольда 2-го в этих краях - от такого у любого могут сдать нервы. Не пошлось бы нам с вами тогда и вправду войну устраивать...
  Садыков кивнул.
  - К тому же - продолжил Семёнов, - тут ещё один момент. Понимаете, опасаюсь я что-то... вот, наша мадемуазель Берта - нет, вы не подумайте, я не подозреваю её в шпионаже, упаси господь. Просто...
  - А вот я как раз подозреваю - сухо отозвался Садыков. - Вы уж простите, Олег Иванович, но брать с собой иностранную подданную - при том, что предмет наших поисков столь... деликатен... не понимаю я вас! Тем более, предстоит пробираться через владения их короля - а это, в сочетании с тем, что вы нам давеча изложили...
   - С одной стороны вы правы - покачал головой Семенов. Поручик слегка поднял брови - начальство изволило говорить весьма неуверенным тоном. - А с другой - ну сами посудите, как я мог отказать? Мадемуазель Берта выручила нас в Александрии, да ещё и такой крюк заложила, доставляя нас в Занзибар! С моей стороны было бы просто неучтиво...
  Поручик кивнул - хотя, было видно, что слова эти его не убедили.
  - И к тому же, - нашёлся Олег Иванович. - есть ещё одно соображение. Вот представим, к примеру, что она и правда чей то агент и следит за нами. Тогда, не возьми мы её с собой - она непременно наняла бы несколько человек из числа суахеле или арабов, которых в дар-эс-Саламе всегда хватало - и пустилась бы вдогонку. Средств для этого у неё сами понимаете, предостаточно. А нам с вами это нужно? А здесь она одна - ну, если не считать этого её стюарда - и всё время под присмотром. Может, так оно и спокойнее?
  - Ну, если только под присмотром... неопределённо протянул Садыков. - Тогда, конечно... тогда да, спокойнее.
  Он старался, чтобы в голосе не проявилось ни тени иронии - но получилось не слишком хорошо, потому что Семёнов отвернулся и нарочито закашлялся.
  "Спасибо хоть темно, как у негра в... тьфу, привязались это гнусное сравненьице! Кто его пустил? Казачки? Антип? Да нет, похоже, сам господин начальник как-то и оговорился - Пронька, помнится, ещё довольно заржал, а урядник погрозил ему кулачищем, на предмет нарушения чинопочитания... В общем - хорошо что темно, а то дражайший Олег Иванович, кажется, покраснел, как гимназистка. Он что, вообразил, что я намекаю на его роман с Бертой? А ведь и правда - намекаю..."
  Вконец смутившись, поручик поспешил сменить тему:
   - Олег Иваныч, как полагаете, сколько нам ещё добираться до реки Конго? А то сказать не могу, как мне надоело по десять раз на дню перетаскивать плоты через завалы! А по Конго, слыхал, бельгийцы даже пароход пустили - стало быть, русло свободно от препятствий?
  - Может и пустили - ответил начальник, несказанно обрадованный тем, что поручик ушёл от неудобной материи. - Только сейчас в верховьях Конго сезон дождей.... уверен, и на большой реке нас ждет масса неудобств - хотя, конечно, поменьше, чем на этой Уэлле, будь она трижды неладна. Полагаю, к концу марта доберемся и до Конго, поручик... во всяком случае, постараемся. Хотелось бы к лету уже быть на побережье, в городе Боме - это порт, в устье Конго. А там уже постараемся сесть на пароход в Европу. В любом случае, до слияния Конго и Убанги - в эту реку впадает Уэлле, на которой мы сейчас находимся - добираться по самым осторожным подсчётам никак не меньше двух месяцев.
  
  
  IV.
  - Вот, господа, прошу любить и жаловать - товарищи моего сына по училищу, Вольф Васильевия Игнациус - вы, вероятно, знакомы с его старшим братом, Васильем Васильевичем Игнациусом, минным лейтенантом с "Вестника, - и Иван... э-э-э.. Семёнов. Несмотря на молодость, все трое уже успели изрядно отличиться.
  При этих словах Воленька слегка покраснел. Он всегда чувствовал себя неловко, когда дифирамбы, предназначенные нам, доставались и ему - остро ощущал ничтожность собственных "отличий" на фоне наших медалек "за заслуги" и Николкиного креста за бой со шведами-контрабандистами. Кресты тогда получил весь экипаж миноноски Љ 141 - и в их числе, разумеется, гардемарин Морского Училища Георгий Романов, который и командовал судёнышком во время "молодецкой минной атаки" (это не я, так написано в представлении!), заменив убитого Криницкого. Мы же с Воленькой, как отсидевшиеся в безопасности на "Дожде", довольствуемся личной благодарностью Государя.
  Так что никаких видимых отличий у Воленьки ещё не имеется - и он всякий раз, услыхав похвалы в адрес нашей тёплой компании, мрачнеет и замыкается в себе.
  Этот светский приём стал нас троих совершенной неожиданностью: днём в корпус примчался вестовой с запиской от Николкиного батюшки - с категорическим требованием вчером, при полном гардемаринском параде, явиться по указанному адресу. Зачем - не уточнялось; Дмитрий Петрович лишь упоминал, что визит устраивается по настоятельной просьбе барона Корфа, который и сам намеревается присутствовать. Объяснения, таким образом, откладывались; отмыв руки от следов праведных трудов, мы втиснулись в парадное гардемаринское обмундирование (к которому, между прочим, прилагается палаш) и, взяв извозчика, покатили на Фонтанку.
  С отцом Николки я познакомился перед самой корабельной практикой, в мае. Дмитрий Петрович, старший брат Николкиного дяди, владельца дома на Гороховской улице в Москве, служил в Севастополе. Он занимал должность старшего офицера на одном из самых необычных кораблей русского флота - круглой броненосной плавучей батарее "Вице-адмирал Попов" - и страстно мечтал об океанах. Капитану второго (теперь уже первого!) ранга Овчинникову было тесно в замкнутой на замки турецких батарей акватории Черного моря - тем более, что и боевую единицу, на которой он тянул не самую лёгкую во флотском реестре должностей лямку (место старшего офицера всегда считалась собачьей), трудно было назвать "мореходной" в полном смысле этого слова. Да, "поповки" несли черепаший панцирь толстой брони и два орудия солидного калибра, но... достаточно увидеть эти творении кораблестроительного гения рядом с самой захудалой гафельной шхуной - и вопросы отпадали сами собой. Удел "поповок" - артиллерийский бой в прикрытиях береговых фортов и крепостных минных заграждений; дальние походы не для этих диковинных круглых броненосцев.
  Так что, можно сказать, Дмитрию Петровичу повезло. Нет, но честно "выплавал" свой ценз в должности старшего офицера и теперь мог получить под командование корабль второго ранга, но... 20-летняя кораблестроительная программа стартовала только в 1881-м году, и на верфях в Николаеве спешно строились паровые барбетные броненосцы "Екатерина II", "Чесма", "Синоп" и "Георгий Победоносец".
  Кораблей второго ранга тоже было немного - уж во всяком случае, куда меньше, чем тех, кому требовалось отплавать положенный на очередной чин ценз. Капитан Овчинников не раз подавал рапорта о переводе на Балтику, но они неизменно попадали в долгий ящик. И тут - о,удача! Громкая история с московскими уличными боями и наше с Николкой представление Государю сыграли немалую роль и в судьбе Дмитрия Петровича. В апреле прошлого, 1887-го года, получив производство в капитаны 1-го ранга, он заодно получил предписание сдать дела на "Вице-адмирале Попове" - и прибыть в Петербург за новым назначением. Процесс этот, правда, несколько затянулся - Дмитрий Петрович оказался в столице только к середине лета, и сразу же принял под команду клипер "Разбойник".
  Тогда я с ним и познакомился - Никол с гордостью представил меня отцу. Они оказались очень похожи: оба невысокого роста, с одинаково острыми чертами лица. В отличие от брата Василия, преподававшего словесность в женской гимназии, Дмитрий Петрович не носил пенсне, спину держал очень прямо и расточал вокруг себя уверенность и властность. При том - оказался человеком приятным и мягким в общении; в первый же вечер мы разговорились в гостиничном номере (капитан собирался снять в Санкт-Петербурге хорошую квартиру, как и подобает, морскому офицеру его ранга, но не успел) - да так и проговорили до утра.
  Узнанное поразило Дмитрия Петровича- хотя и было заметно, что его задело то, что сын почти год скрывал от него такие поразительные вещи. Подобно нашему старому знакомцу Никонову, Николкин отец оказался настоящим энтузиастом - обо всём, что так или иначе касалось моря, кораблей, морской истории он слушал, затаив дыхание, и только порой сетовал, что сын так долго скрывал это от него. Николка аж извертелся на стуле - он то краснел, то бледнел; ему было ужасно неловко перед отцом.
  Дмитрий Петрович не стал держать обиды на сына; мы получили приглашение посетить его корабль стоящий у стенки Балтийского завода в ремонте, после пятилетней службы на Дальнем Востоке, откуда он прибыл в прошлом, 1886-м году.
  Приглашение запоздало - на следующее утро нам с Николом предстояло отбыть в Кронштадт; началась наша двухмесячная эпопея, закончившаяся стрельбой и взрывами в финских шхерах. Так что на "Разбойник" мы попали только в середине сентября - и к тому же, не вдвоём. Я надолго запомнил, каким гневным взглядом прожёг Дмитрий Петрович непутёвого отпрыска, не логадавшегося предупредить, что вместе с ним и его приятелями - гардемаринами Игнациусом и Семёновым - на клипер прибудет ещё и ВИП-персона; и не кто-нибудь, а второй сын государя великий князь Георгий Александрович! И что с того, что визит носил частный характер - посещение военного корабля особой Императорской фамилии в любом случае событие особое - и готовиться к нему следует долго и вдумчиво.
  Всё это Дмитрий Петрович объяснил нам уже потом, с трудом удерживаясь от экспрессивной лекски. Николкина физиономия пошла красными пятнами - он осознал, что поставил отца в неловкое положение. Я же предпочёл отмолчаться: по моему разумению, лезть в конфликт отца с сыном - последнее дело.
  Впрочем, корабль оказался в образцовом порядке - ни капитану, ни команде не пришлось краснеть перед высоким гостем. Ремонт был завершён; зиму предстояло провести в Кронштадте, а с открытием навигации 1888-го года, отправиться привычным маршрутом на Дальний Восток. "Разбойник" - парусно-винтовой клипер, отнесённый к крейсерам 2-го ранга, был построен на Невском судостроительном заводе. Спущенный на воду в 79-м и включённый в состав флота годом спустя, клипер дважды успел сбегать на Дальний Восток; поменяв в 81-м году котлы, он во второй свой визит на Тихоокеанскую станцию, возил дипломатическую миссию в Гонолулу, нёс крейсерскую службу в китайских водах и ловил американских контрабандистов в Чукотском море. Мне сразу припомнились "Котиколовы" Киплинга - прочитанные часом позже в кают-компании стихи эти имели огромный успех, а старший офицер клипера, лейтенант Небогатов до того расчувствовался, что взял с меня слово списать слова.
  Услыхав фамилию старшего офицера, я вздрогнул, и Николка, сразу сообразивший что к чему, чувствительно саданул меня локтем в бок. В конце концов, лейтенант ещё не сделал ничего плохого - до того горестного дня, когда он приказал спустить флаг на уцелевших кораблях Второй Тихоокеанской эскадры, будущий адмирал Небогатов служил безупречно. Кто знает, как сложится его жизнь в этой реальности? Может это он будет принимать капитуляцию ошмётков флота адмирала Того... а то и самого Джеллико*? Кто знает, как поведёт себя капризная муза альтернативной истории?
  
  #* Того Хэйхатиро - командующий Объединённым флотом Японии в русско-японской войне 1904-1905 годов; адмирал Джон Рашуорт Джеллико командовал британским флотом в Ютландском морском сражении в 1916 г.
  
  За воспоминаниями о службе дальневосточных морях последовал импровизированный концерт, данный в честь высокого гостя песнниками клипера - должен признать, эти здоровенные, косая сажень в плечах, парни поют на редкость задушевно! Концерт продолжился в кают-компании: артиллерист "Разбойника" оказался классным пианистом - для него в не слишком просторное помещение втиснули стейнвеевский кабинетный инструмент.
  И угораздило меня было распустить язык! После очередного пассажа, я с глубокомысленым видом отпустил шуточку насчёт "русской пианистки" - Георгий с Воленькой Игнациусом как раз недавно посмотрели под моим чутким руководством "17 мгновений весны". И что же вы думали? Борт "Разбойника мы покинули, увозя предварительный прожект по переоборудованию клипера в испытательную площадку для первой в России - да и во всём мире! - корабельной станции беспроволочного телеграфа, которую ещё предстояло создать.
  Ну, что она будет создана, сомнений у меня не было - стартовав с учебного пособия для классов радиотелеграфистов Балтийского флота, 1907 года издания, "радиопроект" развивася невиданными темпами.
  К концу октября в его штате числились, кроме самого Попова, ещё 12 человек. На проект работали три мастерские, и Георгий проводил в лабораториях дни и ночи. Мы с Николкой и не отставали - параллельно с Особыми офицерскими классами, занятия которых снова начались в сентябре, мы волокли на своём горбу работу по переводу грандиозных залежей информации из электронного вида в бумажный. Задача оказалась нетривиальной, рассчитанной на долгие годы - по скромным подсчётам, в запасниках Д.О.П. хранились десятки терабайт важной, не очень важной и архиважной информации. Распечатать всё содержимое бесчисленных дивидишек и жёстких дисков - нечего и думать; тонера в картриджах, ресурса принтеров не хватит и на тысячную долю. Вроде, очевидный выход - переснять информацию прямо с экранов. Но... это легко только на словах; а на деле - знали бы вы, какую прорву неразрешимых на первый взгляд проблем пришлось решать, чтобы получить "скриншоты" приемлемого качества!
  На помощь снова пришли российские самородки. Не устаю удивляться, сколько всего было изобретено, придумано и впервые воплощено в России - да так и осталось диковинкой, мудрёной и увы, никому не интересной выдумкой одиночки. А потом - либо украдено, либо заново придумано в других странах, оттуда уже разошлось по всему миру. Вот и теперь: откуда мне было знать, что изобретатель фотографической плёнки, с успехом заменяющей громоздкие, архаичные стеклянные фотопластинки работает в двух шагах от нас - на Литейном проспекте, в фотографическом ателье Деньера?
  Знакомьтесь: Болдырев Иван Васильевич - фотограф, художник, изобретатель фотопленки. Донской казак, увлёкшийся только-только входящим в моду увлечением - "светописью". Сирота, пасший скотину, своим трудом и мозгами вышел в люди - и изобрел не только гибкую "смоловидную плёнку-пластинку с броможелатиновой эмульсией и высокой чувствительностью" (1878-й год, между прочим!) но и массу других полезных приспособлений - например, короткофокусный объектив и моментальный фотозатвор. Большого проку из этого, как водится, не вышло; русское фотографическое общество отказалось утвердить авторство Болдырева и не соизволило послать его новинки на промышленные выставки - в Париж и в Нижний Новгород. Зря смеетесь, между прочим; нижегородская промышленная выставка - грандиозное мероприятие, по размаху и популярности мало уступающее парижской, и никакого глумления вроже "смешенья языков французского с нижегородским", в этой фразе нет.
  Видели бы вы, какими глазами смотрел Иван Васильевич на японскую мыльницу со встроенным Же-Ка экранчиком! Но ничего, погрустил-погрустил и только злость к работе почувствовал - берегитесь теперь американские и европейские фотографы! Судьба вам теперь выстраиваться в очередь за лучшими в мире фотоматериалами и камерами фирмы "Болдырев и партнёры". "Партнёры" - это Д.О.П., если кто не понял; во всех "инсайдерских" патентах изначально оговаривается финансовое участие казны.
  В общем, стоит найти денег и пару-тройку ушлых присяжных поверенных (проще говоря - адвокатов) , которые и оформят Болдыреву патенты по всему миру - и настанет фирме Кодак форменный трындец. Тем более, что тема фотографии сейчас выделена в отдельную "папку" и щедро финансируется - это уже второй после радиосвязи "национальный проект", как сказали бы в нашем 21-м веке. Только в отличие от Сколкова тут люди занимаются делом, а не парят публике, а заодно и властям мозги мифическими нанотехнологиями.
  Да разве у нас один только Болдырев? Уже на ранней стадии к фото-проекту подключился созданный 10 дет назад Пятый, фотографический, отдел русского технического общества. Основанный, между прочим, на базе кружка фотографов-любителей, в который входит сам Дмитрий Иванович Менделеев! Кроме него, в Пятом отделе РТО (целиком переподчинённом теперь Д.О.П.) состоят такие, профессионалы-фотографы как Левицкий, Деньер, пионеры русской научной фотографии и фототехники Срезневский и Сабанеев - и ещё полсотни светлых голов.
  В общем, дело пошло. Корф нарадоваться не может на первые результаты, выданные фотопроектом - особенно после того, как они познакомились с материалами из нашей "капсулы времени" (так мы с лёгкой руки доктора Каретникова именуем информацию из будущего). Барон только успевает шлёпать этих гениев по рукам; правило для них установлено жесточайшее: "сначала патенты, публикации потом".
  Так что все-не всё, а самую важную информацию из будущего мы сохранить сумеем. Надеюсь. Десяток фотографов день и ночь щелкают новёхонькими моментальными затворами системы Болдырева (мы не стали ждать 1889-го года, когда этому изобретению суждено было появиться своим чередом, и заранее подкинули Ивану Васильевичу чертёжик), а еще человек двадцать, в трёх лабораториях только и успевают обрабатывать негативы. Мы с Николкой ходим, провонявшие реактивами, с руками в пятнах от кислот и щелочей - мне неожиданно понравилось возиться со всей этой вонючей фотографической химией. Не отстаёт от нас и Воленька Игнациус, который ещё на корабельной практике был отряжён в нашу тёплую компанию как раз за познания в фото-деле.
  А теперь угадайте, где находится всё громоздкое хозяйство? Правильно. С некоторых пор среди воспитанников Морского училища распространился небывалый интерес к фотографическому делу, а начальству наоборот, забот прибавилось - изыскивать новые помещения, обеспечивать охрану, а потом ещё и терпеть в строгих, овеянных священными военно-морскими традициями коридорах толпы неорганизованной "стюцкой" публики. Если бы не личное распоряжение государя - черта с два начальник Училища, контр-адмирал свиты его величества Д. С. Арсеньев, смирился бы с эдакими безобразиями. Зато стены многих учебных классов украсились роскошными, порой даже цветными фотографиями боевых кораблей - в том числе и тех, что находятся сейчас в постройке (я не пожалел драгоценных картриджей для широкоформатного принтера и специальной фотобумаги). А в учебной программе старшего специального класса Училища появился новый предмет - курс "Общие перспективы развития военно-морского дела". За этим кудреватым названием стоит история грядущих десятилетий - в приложении в морским наукам, разумеется; это первый результат работы выпускников "Особых офицерских классов". К прохождению курса допускаются только лучшие воспитанники; с этих избранных берут невиданную доселе подписку о неразглашении - и строго предупреждают об ответственности за любого рода праздную болтовню. В Адмиралтействе, под шпицем, по слухам кипят страсти: приостановлена доработка судостроительной программы, и седовласые адмиралы до хрипоты спорят с напористыми выпускниками "Особых классов" о будущем флота. Адмиралам нелегко - аргументы у оппонентов убойнейшие, и не далее как вчера господин барон намекнул нам с Николкой, что примерно через месяц в "классах" личным распоряжением Государя будет проведён особый набор - с рангом слушателей не ниже капитана первого ранга. Не было печали на наши с НикОлом гардемаринские головы!
  
  В-общем, недели и месяцы улетали незаметно. Я регулярно получал из Москвы Варенькины письма, в которых всё явственнее ощущалось разочарование по случаю долгой разлуки; учебные дни нанизывались один на другой, как шарики бесконечных бус. Мы давно стали своим в доме Никонова и по очереди играли с его сыном, перевалившим уже за год; Ольга раздобрела, округлилась и совершенно перестала напоминать прежнюю порывистую московскую студентку. Это, однако, не мешает ей делить домашние заботы с преподаванием на женских медицинских курсах - Каретников заявил, что не намерен разбрасываться такими кадрами, как хирургическая сестра с полным курсом первого московского меда. В итоге, в медицинской среде столицы Ольга Дмитриевна приобрела не меньшую известность, чем наш доктор: возглавляемая ею программа по внедрению антисептических средств и мер гигиены в родильных домах даёт отличные результаты: кое-где младенческая смертность уже снизилась больше чем вполовину - и это только первые шаги! Одна беда - Никонов всё чаще стал жаловаться, что не видит супругу дома...
  Каретникову тоже есть чем похвастаться - к марту нового, 1888-го года получена первая партия изониазида. В нашей истории этот противотуберкулёзный препарат был синтезирован в первой половине двадцатого века и вошёл в широкое употребление только в начале пятидесятых. Довольно-таки простой в изготовлении, он крайне эффективен при любых формах активного туберкулёза - и здесь это средство появилось почти на 70 лет раньше!
  Припоминаю, как дядя Макар (простите, экстраординарный профессор Петербургского Императорского университета Каретников) при мне излагал слушателям - светилам российской медицины! - способ "домашнего" получения этого чудодейственного лекарства:
  "Засыпаем льдом тазик, потом берем стеклянную бутылку - ну в идеале трехгорлую колбу, но с бутылкой тоже пойдет, просто надо быть аккуратнее; наливаем никотиновой кислоты, которая вам, господа, должна бюыть хорошо известна. Добавляем спирт (чем чище тем лучше - но не меньше 80-ти градусов, самогон тоже пойдет) добавляем серную кислоту потом высыпаем лед, наливаем в тазик горячую воду градусов 80 ждем... добавляем двадцатипятипроцентный водный раствор аммиака дихлорэтан. Как не слышали? Ну да, конечно, простите - у вас он известен под названием "голландская жидкость".
  Потом ставим бутыль в тазик со льдом, доливаем гидразин-гидрат - онуже известен - правда, заказывать пока придётся в Европах. И - вуаля, получаем требуемое; спиртом же промываем жидкость от всяких лишних продуктов которые образуются если неточно соблюсти пропорции, или если ингредиенты не очень чистые.
  Как, господа, вы не слышали о гидразине? Да, это неприятно... надо уточнить, может пока ещё и не синтезировали? Ну да не беда - берем мочевину и окисляем гипохлоритом который известен ещё с 18 века - и все!"
  Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. На эксперименты с промышленным синтезом изониазида у доктора Каретникова ушел почти год - зато теперь есть шанс избавить человечество от такого бича, как туберкулёз. А если вспомнить, что ни один чувствительный роман сейчас не обходится без чахоточной героини... Это мы что, выходит, Ремарку сюжет обломаем*? Ну и ладно, напишет что-нибудь ещё; уж не знаю, что выйдет из технического прогресторства - но по моему скромному мнению, один этот препарат важнее всех остальных нашх экспериментов. На очереди, понятное дело, антибиотики, и тут быстрых побед ожидать не приходится. Однако дядя Макар уверяет, что лет через пять пенициллин будут продавать в каждой аптеке. Может, он и слишком оптимистично настроен - но всё равно дело пошло!
  В общем, год прошёл в трудах и заботах - да так быстро, что мы и охнуть не успели. Выпускные испытания прошли как бы между делом, кадеты нашей роты собрались снова - в последний раз! - разъехаться по домам. А нас снова ждала корабельная практика - только на этот раз маршрут будет, пожалуй, посерьёзнее, чем плавание до Транзунского рейда. И к началу следующего учебного года мы в Петербурга по любому вернуться не успеем.
  
  #* Имеется в виду роман "Три товарища", героиня которого умирает от туберкулёза.
  
  В Москву отпроситься, что ли - дней на пять-семь? Нехорошо всё же подвергать терпение девушки такому испытанию...
  ***
  - Итак, молодые люди, вы, я вижу, уже успели познакомиться с моими гостями?
  Мальчики обернулись. К небольшому кружку морских офицеров, которым представлял их Дмитрий Петрович Овчинников, подходили двое. Одного, барона Корфа, начальника всесильного Д.О.П.а они знали; второго же видели в первые. Тем не менее, в догадках теряться не пришлось:
  - На правах хозяина дома я представлюсь сам. - с лёгким поклоном начал господин в богато расшитом золотом придворном мундире. - Модест Модестович Корф, к вашим услугам. Гофмейстер двора его императорского величества и кузен этого секретного - кивок на Корфа - господина.
  Офицеры поклонились чётко, по военному; мальчишки беспомощно посмотрели друг на друга, а потом на барона - не зная, как вести себя со столь высокопоставленной особой. Барон, поймав их растерянные взгляды, добродушно рассмеялся:
  -Ну-ну, Модест, так ты совсем смутишь моих друзей. С капитаном первого ранга Овчинниковым ты уже знаком?
  - Да, имел удовольствие. - кивнул Модест Модестович.
  - Ну тогда - позволь представить тебе его сына, Николая Овчинникова. Весьма многообещающий молодой человек - в свои 14 лет имеет уже медаль "За заслуги", крест и личную благодарность венценосца. А это - его друзья, Вольф Игнациус и... - барон сделал несколько театральную паузу. - Иван Семёнов. Тот самый.
  Пришла очередь Вани смутиться под пристальным взглядом гофмейстера. Тот рассматривал их внимательно, пожалуй - несколько иронично, но, безусловно доброжелательно. Выждав несколько секунд, Модест Модестович протянул ладонь всем по очереди, начиная с Николкиного отца.
  "Начал со старшего по званию? - лихорадочно метались мысли Ивана. - Чёрт, так и не нашёл времени разобраться в здешнем этикете.. да и когда бы, интересно знать? Учёба, компьютеры, фотографический проект... уже и когда спать забыли! Проклятие, неудобно-то как получается..."
  -Очень... кхм... очень рад знакомству господин.. ваше превосхо... Иван запутался, окончательно смещался и умолк, краснея, как рак. Больше всего ему хотелось сейчас провалиться сквозь землю. Николка, тоже поначалу смущённый явлением баронова родственника, с беспокойством косился на товарища. Воленька, стоя позади Ивана, лихорадочно вспоминал, как полагается обращаться к гофмейстеру двора: "гофмейстер - это третий классный чин в Табели о Рангах, а значит - "превосходительство". Тьфу, он же кузен барона - то есть, если и сам барон, то - "сиятельство..." или все же "превосходительство"? Но обстановка-то неофициальная, а значит*.. НЕ ПОМНЮ!!!"
  Модест Модестович обвёл взглядом немую сцену, и вдруг рассмеялся. Да так, что у Ивана, как и у всех присутствующих, враз пропали и смущение и всякая натянутость.
  "А он очень похож на барона! - вдруг сообразил Иван. - Лицо точно такое... только барон носит мушкетёрскую бородку, а Модест Модестович обходится усами. А так - одно лицо... ну, не то, чтобы одно, но сходство несомненное!"
  - Знаете что, господа, - отсмеявшись, обратился гофмейстер к офицерам. - не будете возражать, если я похищу этих молодых людей? Признаться, о них столько говорят, что я не простил бы себе, упустив такую возможность познакомиться поближе.
  И, нисколько не сомневаясь в ответе, сделал приглашающий жест.
  ***
  В кабинете Модест Модестович предложил гостям устраиваться в креслах, полукругом расставленных перед огромным, в полстены камином. Уютно потрескивали за кованой решёткой дрова; из-за двери доносились приглушённые голоса гостей - приём шёл своим чередом. Ваня повозился в кресле, устраиваясь; ему вдруг стало легко и просто, будто и не было никакой натянутости. Воленька наоборот, сидел на самом краешке - напряжённый, прямой, будто аршин проглотил. Он не сводил глаз с хозяина кабинета, который отошёл к секретеру и принялся там чем-то стеклянно позвякивать.
  - Да сядьте вы поудобнее, юноша! - посоветовал гардемарину Корф. - И постарайтесь расслабиться - мы здесь, так сказать, приватно, без чинов.
  - А вы, Евгений Петрович, ни разу не рассказывали о своих родственниках. - заговорил неожиданно Николка. - Значит вы с их превосходительством...
  - Без чинов, юноша, без чинов. - прогудел брат Корфа от секретера. - С вашего позволения - Модест Модестович.
  Николка смешался, буркнул что-то под нос и замолк.
  - Мой батюшка и отец Модеста Модестовича - родные братья. - принялся рассказывать барон, откинувшись на спинку кресла. - дядя мой, Модест Андреевич Корф, тоже, кстати, барон, был известным историком и государственным мужем. До семьдесят второго года он даже возглавлял департамент законов Государственного совета Империи. Кстати - закончил Царскосельский лицей вместе с Пушкиным и канцлером Горчаковым.
  - Ну, нашёл что помянуть! - отозвался брат. - Александр Сергеич-то батюшку твоего терпеть не мог - и тот отвечал ему полнейшей взаимностью.
  - Что было то было. - не смутился Модест Модестович. - Один раз у них даже чуть до дуэли не дошло. Светило нашей поэзии прислал отцу составленный в резких выражениях вызов, на который тот ответил:
  "Не принимаю Вашего вызова из-за такой безделицы не потому, что вы Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер..."
  А безделица была такова: слуга пиита, будучи в подпитии, подрался в передней барона с камердинером; вот батюшка, не вникая в перипетии сего скандалёзного происшествия и побил того палкой. Побитый пожаловался хозяину, и тот, немедленно загорелся, углядев в этом покушение на собственную честь.
  - Да, было дело. - усмехнулся барон. - Дядя так до конца жизни и не смирился с громкой славой Александра Сергеевича. Даже через много лет писал о нем в таких примерно выражениях... - и барон, подняв глаза к потолку, принялся цитировать наизусть:
  
  "В Лицее он решительно ни чему не учился, но как и тогда уже блистал своим дивным талантом, а начальство боялось его едких эпиграмм, то на его эпикурейскую жизнь смотрели сквозь пальцы, и она отозвалась ему только при конце лицейского поприща выпуском его одним из последних. Между товарищами, кроме тех, которые, пописывая сами стихи, искали его одобрения, и, так сказать, покровительства, он не пользовался особой приязнью. Как в школе всякий имеет свой собрикет* то мы прозвали его "французом", и хотя это было, конечно, более вследствие особенного знания им французского языка, однако, если вспомнить тогдашнюю, в самую эпоху нашествия французов, ненависть ко всему, носившему их имя, то ясно, что это прозвание не заключало в себе ничего лестного....
   Беседы ровной, систематической, связной у него совсем не было; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль, но все это только изредка и урывками, большею же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание, прерываемое иногда, при умном слове другого, диким смехом, чем-то вроде лошадиного ржания..."
  
  #* Прозвище (с франц.)
  
  Мальчики слушали, затаив дыхание, особенно Иван; рядом с ним сейчас будто оживала история, причём - с совершенно неожиданного ракурса. Оно и понятно - Пушкин был для мальчика не талантливым поэтом поколения его дедов и бабок - как для товарищей-гардемаринов, - а тем самым "нашим всем", о чём неустанно твердили и учителя, и дикторы с телеэкранов и строки книг. А тут - такое неожиданное и, прямо скажем, нелицеприятное мнение, да ещё и непосредственного очевидца!"
  - Господа, мы отвлеклись. - Модест Модестович отошёл от секретера, неся на небольшом серебряном подносике два графина и несколько небольших хрустальных рюмок. - Беседа у нас с вами приватная, так что обойдёмся, пожалуй, без лакеев. Надеюсь, молодые люди, глоток марсалы вам не повредит? Как-никак, уже морские волки, да и по врагам пострелять пришлось?
  Мальчики неуверенно переглянулись; Николка, не зная, что ответить хозяину кабинета, взглянул на барона. Тот, похоже, собрался возразить, но махнул рукой - ладно, мол.... Модест Модестович удовлетворённо кивнул и принялся разливать вино.
  - А пригласили мы вас, молодые люди, вот зачем, - заговорил барон. - Видите ли, моему дорогому кузену поручено Государем заниматься отныне вопросами образования его второго сына, Георгия. Вот мы и решили поинтересоваться у вас - из первых рук, так сказать, - чем сейчас намерен заниматься великий князь? О его увлечении беспроволочным телеграфом Евгений Петрович мне рассказал, правда - в самых общих чертах. Признаюсь, меня это удивило - член царствующей фамилии, проявляющий склонность к тоным наукам - такого, пожалуй, не было со времен Петра Великого. Вот, разве что, Николай Павлович, дедушка нынещнего венценосца, проявлял некоторый интерес к архитектуре и инженерному делу...
  Корф многозначительно улыбнулся и кивнул.
  
  
  V
  - Встать! Руки за спину! Выходи по одному!
  Лающая, отрывистая фраза на немецком - уже две недели каждое утро для узников начиналось одним и тем же. Круглая туземная хижина, обнесённая оградой из шипастой лианы на криво вбитых кольях - ну да, раз уж такого достижения цивилизации, как колючая проволока, под рукой нету...
  Интересно, а почему липовый стюард говорит по-немецки? Хотя, если вспомнить, сколько столетий именно Германия - точнее, пёстрый калейдоскоп княжеств, герцогств, микроскопических королевств, который был на месте нынешнего Второго Рейха - поставлял всей Европе офицеров, наёмников и вообще, разнообразных авантюристов, то удивляться, пожалуй, не приходится. Судя по выговору Жиль, вчерашний слуга мадемуазель Берты точно не немец - может, природный фламандец, а то и вовсе выходец из Голландии? Впрочем, он, как выяснилось и русский знает отлично: ведь именно Жиль одним недобрым утром разбудил экспедицию криком на чистом русском: - "А ну всем встать!" - и выстрелом в воздух. А второй выстрел - прямо в грудь Проньке, который спросонья не понял, как нехорошо оборачиваются дела, схватился за наган - да так и повалился на спину, пуская кровавые пузыри. Олег Иванович еле успел удержать Антипа, метнувшегося к карабинам - иначе лежать бы отставному лейб-улану простреленным на берегу проклятой реки Убанги.
  Хоронить Проньку не стали - тело сбросили в реку, предоставив погребальный обряд крокодилам. Олег Иванович отвернулся, не в силах заставить себя смотреть, как гребнястые спины обманчиво-медленно заскользили по тёмной утренней воде к месту падения - и как потом вскипела там илистая муть...
  А вот урядник глядел, не отрываясь, а с ним - и второй забайкалец, и кондуктор Кондрат Филимоныч. И такой тёмной злобой наливались их глаза, что Семёнов невольно поёжился - смерть была в них, лютая, неотвратимая, дайте только добраться до револьвера, шашки или, на худой конец, засапожного ножика. Но увы, черномазые вертухаи знали своё дело - пленникам не позволено было даже прикоснуться к верхней одежде, прежде чем её не перетряс самолично мсье Жиль. Вчерашний стюард подошёл к делу с редкой старательностью - даже швы прощупал. Всё изъятое у путешественников, начиная с бесценной статуи "тетрадигитуса", заканчивая последним карандашом, было тщательнейше укупорено в тюки. Олег Иванович с Садыковым стали свидетелями того, как Жиль собственноручно пристрелил одного из своих чернокожих подчинённых, который посмел припрятать складной ножик Садыкова.
  Лагерь атаковали на рассвете; проклятый Жиль тюкнул по голове караульного-забайкальца поленом, да так ловко, что тот свалился, не издав и звука. Выскочив из палаток, русские увидели уставленные на них стволы карабинов в руках двух десятков негров и полудюжины европейцев - и холодную, презрительную усмешку вчерашнего стюарда. Слава богу, все, кроме Проньки сумели сохранить хладнокровие, иначе трупов могло бы оказаться куда больше. А так - супостаты кроме Проньки убили одного лишь Кабангу. На того даж пули тратить не стали - отвели за палатки, поставили на колени и снесли голову широким, ржавым лезвием, вроде мачете - бельгийским сапёрным тесаком, какие болтались на поясе у чернокожих стрелков "Общественных сил". Офицеры были вооружены более изысканно - у того, что командовал разбойничьим отрядом, имелась даже сабля. Её он ни разу не доставал, ловко обходясь стэком из чёрного дерева с серебряными накладками. Повинуясь знакам этого стэка, негры вязали путешественникам руки; мадемуазель Берта была избавлена от этой унизительной процедуры. Её отвели в сторону - там молодая женщина и стояла, не удостаивая своего стюарда вниманием. На ею лице было написано холодное презрение - и лишь раз, когда глаза её встретились со взглядом Семёнова, в них промелькнула беспомощность и отчаяние. Молодая женщина будто бы пыталась попросить прощения за всё, что творилось... Семёнов не выдержал, и отвернулся. Планы летели в тартарары; экспедиция в полном составе угодила в плен, двое её членов распростились с жизнью - а он думал лишь о том, причастна ли эта бельгийская вертихвостка к подстроенной им ловушке или, как и они, оказалась жертвой предательства? Подчёркнуто-вежливое, даже предупредительное отношение к пленнице как со стороны налётчиков только запутывало ситуацию - Олег Иванович как ни присматривался, так и не сумел найти в их поведении указания на истинный статус пленницы.
  - Эй, вы, русские, выходите! - снова заорал Жиль. Олег Иванович встал, потянулся - за ночь в тесноте хижины все члены тела изрядно затекли, - и, согнувшись в три погибели, выбрался на свет.
  - Эвон как по нашему чешет, нехристь, Навуходоносор! - злобно покосился на надсмотрщика Кондрат Филимоныч. - А с нами, небось делал вид, что ни бельмеса не понимает...
  - Ничаво, отольются ему наши слёзы. - посулил урядник. - Проньку я этому кату нерусскому нипочём не прощу. Попомнит, как забайкальцы умеют за обиды спрашивать. И образин энтих черномазых тоже не забуду - самолично всем кровянку сцежу...
  ***
  Путь до слияния Конго и Убанги занял у отряда, отягощённого пленниками, трёх недель. После почти полумесяца ожидания в грязной деревушке, где русские совсем было пали духом - от скверной пищи, безжалостных москитов, непрерывных окриков и побоев, которые сыпались на них со всех сторон от чернокожих вертухаев, с низовий реки пришли три длинные туземные лодки с гребцами. Каждая из них могла бы вместить до трёх десятков человек; пленников, разделённых на две группы, загнали на эти скорлупки эти транспортные средства, а на третью посудину, воспользоваться которой решил самолично Жиль, погрузили трофейное имущество экспедиции. Вместе с лодками прибыл отвратительный груз - цепи с ножными и ручными кандалами; от этого тяжкого бремени избавлены были только мадемуазель Берта (её Жиль тоже взял на свою лодку), да несчастный поручик Садыков, свалившийся за пять дней до прибытия флотилии, от какой-то тропической лихорадки. Несмотря на то, что русский офицер бредил, метался в жару и то и дело терял сознание, Жиль оказался непреклонен - Семёнову было отказано в его настойчивых просьбах предоставить доступ к экспедиционной аптечке. Настроение у всех было подавленное - казаки молились вполголоса, Кондрат Филимонович сидел мрачнее тучи, бросая на чернокожих конвоиров взгляды, не обещающие тем ничего хорошего. По всему было видно, что поручик - не жилец; к вечеру второго дня он затих, перестал бредить. Кожа его сделалась восковой, прозрачной, черты лица заострились, тело источало сухой жар. За ночь случился кризис - и утром поручик, слабый как младенец, в насквозь промокшем от пота платье, уже сумел поесть жалкую похлёбку, которой кормили узников. Олег Иванович сумел вытребовать у Жиля два одеяла - бельгиец, не мудрствуя, отнял их у кого-то из своих негритянских вояк. Теперь рядом с поручиков всё время сидел кто-то из товарищей по экспедиции, отгоняя от больного вездесущих москитов. Садыков пытался держаться бодро, шутил и даже пару раз запевал слабым голосом забавные, времён кадетского училища, песенки.
  Когда пришла пора грузиться на пироги, Садыков сумел даже сам доковылять до лодки. Кондрат Филимоныч устроил офицера на корме, с наибольшими удобствами - и начался нескончаемый путь вниз по Уэлле, и далее, по Убанге, и до самой Великой реки, Конго.
  Она открылась в зарослях камыша, когда лодки миновали обширную заводь, окружённую кустарником и лесом. Несколькими милями ниже слияния Конго и Убанги, на южном берегу притулилась россыпь из полутора десятков хижин; к удивлению пленников, рядом с ним располагались дощатые бараки, над одним из которых возвышалась узкая кирпичная труба вполне индустриального вида. Рядом громоздилась странная решётчатая конструкция, увенчанная громоздким деревянным колесом, поставленным вертикально; трос с этого колеса уходил куда-то вниз, в приземистую постройку и, судя по всему - дальше, глубоко под землю. Колесо непрерывно вращалось, а из барака с трубой доносилось уханье и лязг, какие обыкновенно издаёт работающий паровик. Бараки оказались обнесены колючей проволокой на аккуратно обструганных столбах; рядом высились кучи бурого угля; вдоль изгороди то тут, то там прохаживались чернокожие часовые - в высоких, на манер фесок, головных уборах, кургузых мундирчиках но все как один, босые. Вооружены они были старыми бельгийскими винтовками и все, как один, таскали на поясе ржавые сапёрные тесаки, вроде того, от которого принял смерть несчастный проводник экспедиции.
  Это и была "Центральная станция", о которой пленники были уже наслышаны за месяц с лишним неволи. Хижины, разбросанные возле бараков, оказались с трёх сторон обнесены изгородью из тростника; между ними и рекой тянулась полоса вонючей грязи. Ничего, напоминающего ворота не нашлось - вместо них не в изгороди зияла дыра. Довольно было одного взгляда на это жалкое поселение, соседствующее с "шахтными" бараками (по уверениям Садыкова, ни чем иным это быть не могло), чтобы понять - в туземной части Центральной Станции всем распоряжается чахлый демон лени. Чернокожие в каких-то невообразимых тряпках порой бродили между строениями. Пару раз мелькали и европейцы - один из них, здоровенный, даже на вид вспыльчивый малый с длиннейшими, закрученными вверх усами и длинной палкой в руке, увидев лодки, громко завопил , скликая негров. Те вяло поплелись навстречу лодкам и забрались по пояс в воду, помогая гребцам вытаскивать пироги на берег. Те принялись плашмя колотить вёслами по воде, отпугивая крокодилов, подтягивавшихся к "пристани" - рептилий, похоже, привлекла непривычная активность.
  Ниже по реке, в тростниках, прибился к берегу покосившийся на левый борт пароходик. Оказалось, это и есть судно, на котором Жиль рассчитывал отправить пленников в низовья реки. Из бурного объяснения состоявшегося тут же, на грязном берегу, пока чернокожие гребцы стаскивали на твёрдую землю поклажу, стало ясно - судьба безжалостно обошлась с планами бельгийского пройдохи. Из диалога с раздражительным усачом (беседа велась по-французски; Семёнову, не понимавшему на этом языке ни слова, переводил шёпотом Садыков), стало ясно - за три недели до прибытия каравана, начальник торговой станции решил предпринять вылазку вверх по реке. За отсутствием шкипера парохода, он призвал вот этого самого усача - звали того, как выяснилось, Эмиль, - и без колебаний вручил ему командование. Зря он это сделал - не прошло и четырёх часов, как пароход наскочил на топляки, сорвал несколько досок днища и чуть не затонул под южным берегом. Общими усилиями, отчёрпывая чем попало мутную воду, заливающую трюм, удалось довести судёнышко назад, к центральной станции - где он и приткнулся у берега, в камышах. При этом новоявленный судоводитель ухитрился поломать одно из гребных колес - и теперь инженер с "прииска", немец, уже который день возится с починкой злосчастной посудины.
  Обменявшись этой ценной информацией (пару раз Семёнову показалось, что беседа вот-вот перерастёт в рукоприкладство - так энергично Жиль размахивал кулаками вблизи воинственно загнутых усов собеседника), спорщики вспомнили и о русских. Пленники покорно ждали окончания дискуссии, стоя по колено в грязи - чернокожие охранники поленились тащить поклажу на сухое место и свалили в илистую грязь, сплошь покрывавшую берег. Русским было предложено стоять возле увязших в грязи тюков, тогда как сами церберы лениво наблюдали за подконвойными с сухого пригорка, время от времени обмениваясь гортанными возгласами.
  ***
  - Сколько ж к примеру, на ишо тута гнить, Олег Иваныч? Сил боле нет, давайте уж удумаем что-нить! А то сидим как мышь под веником - и двинуться не моги! Не по нашему это, как хотите...
  Забайкальцы и правда, совсем приуныли. Посадив нас под стражу на Центральной станции, Жиль, будто и думать забыл о пленниках. Скорее всего, дело было в пароходе - ремонт затягивался, а отправлять нас другим транспортом - скажем, на тех же туземных пирогах - Жиль не желал категорически. Так что - дни тянулись невыносимо; по вечерам из-за хижин, занятых неграми, доносился барабан и заунывное пение. Днём никакого веселья - только жалобные вопли избиваемых палками чернокожих работников да не стихающие ни на минуту окрики надсмотрщиков. Овчарок только не хватает - а то был бы концлагерь в чистом виде. Ежедневно русские становились свидетелями жестоких расправ, порой выливавшиеся в казни; провинившимся неграм обыкновенно перерезали горло тесаками, а особо "отличившихся" вешали на специально вкопанных между хижинами и бараками столбах. Пару раз путешественники становились свидетелями возвращения карательных - а как их ещё назвать? - отрядов; те приплывали на лодках и всякий раз доставляли на Центральную станцию большие группы пленников. Несчастные были в кандалах, все, как один, избиты и крайне истощены. Гибли эти рабы во множестве; трупы никто не закапывал, предпочитая уже проверенную процедуру похорон - могильщиками служили крокодилы, во множестве собирающиеся к гнилому берегу на малейший всплеск. Дешево и сердито, да и бесплатная охрана -здесь иначе как на лодке, по воде не ускользнёшь, съедят - а лодки все под присмотром.
  - Зачем бельгийцы устраивают такое мучительство? - продолжал допытываться у Семёнова урядник. - Пооложим, душегубов и у нас хватает, но чтобы вот так-то над людьми изгаляться - где ж такое видано? Насмотрелись мы в Туркестане да в Китае, как тамошние чиновники простой люд тиранят - но чтобы такое...
  - А европейцы негров отродясь за людей не считали. - лениво отозвался Садыков. Он возлежал рядом с Семёновым на травке - в тени хижины. Делать больше было решительно нечего - несмотря на многочисленные просьбы, Жиль не позволил дать пленникам ни записных книжек, ни карандашей. О каких-либо книгах или газетах никто и не спрашивал - понимали нелепость подобных претензий. Только Садыков ухитрился припрятать клочок бумаги и огрызок синего карандаша - и несколько раз, пока не видит охрана, пытался что-то карябать..
  Поручик постепенно оправился от болезни, так что Семёнов начинал уже прикидывать - а не последовать ли совету неугомонного урядника? Их шестеро взрослых, сильных мужчин; охрана, при всей кажущейся строгости, мышей не ловит и более-менее бдила разве что первые три дня. Оружия, правда, не имеется - но урядник с оставшимся забайкальцем божатся что в темноте, по тихому, придавят часового, а уж там... Семёнов верил - насмотрелся на ухватки своих спутников и понимал, что чернокожие охранники, скорее всего, и пикнуть не успеют.
  Останавливали два соображения. Во первых - Берта. С первого дня Жиль поселил свою вчерашнюю хозяйку отдельно, и путешественники лишь раз-два в день видели, как она выходит на прогулку - всегда под охраной двух здоровенных негров с палками. Охрана эта, разумеется, была приставлена скорее для того, чтобы защитить белую госпожу от назойливости чернокожих обитателей станции; но, решись путешественники на побег - Берту пришлось бы отбивать.
  Вторым соображением была добыча экспедиции. То, ради чего они и явились в экваториальную Африку: загадочные артефакты Скитальцев. Статуя тетрадигитуса, металлическая картотека, планшет-тинтура, мешочек с "зернышками" - даже под страхом смерти Олег Иванович не мог бросить это сокровище! Остальные прекрасно понимали начальника - в конце концов, все они люди военные, и что такое долг - понимают прекрасно. Олег Иванович успел описать радужные перспективы, которые откроются перед ними самими и всей Россией, если только доставить добычу в Петербург - и теперь все воспринимали успех миссии как свй непременный долг. Больше других оказался увлечён Садыков - он полнее других осознал глубину грядущих перемен.
  И пока не удавалось выяснить, где предатель Жиль держит захваченное имущество, приходилось гнить в этой обрыдшей хижине, кормить москитов и прочих кровососов - да присматриваться исподволь, надеясь приметить что-то полезное. А в оставшееся время, которого хоть пруд пруди - точить лясы на злободневные темы.
   - Так вот, случилось мне пролистать книжонку англичанина Джона Ханта "Место негра в природе", - продолжал Садыков, - так тот не стесняясь, утверждает: "Кроме примитивных представлений о металлургии у африканцев нет искусства. Они ментально пассивны и нравственно неразвиты, а также наглы, неосторожны, чувственны, тираничны, имеют хищную натуру, угрюмы, шумливы и общительны".
  Казаки не поняли мудрёного слова "ментально" - тем не менее, слушали внимательно. Урядник, силясь вникнуть в учёную речь, даже приоткрыл рот.
  - А другой британец, сэр Чарльз Дилке - между прочим, депутат парламента - так и вовсе заявил: "Постепенное уничтожение низших рас - это не только закон природы, но и благословение для человечества".
  - Низшие расы? - Кондрат Филимоныч ожесточённо поскрёб в затылке. - А что, видал я, как английские моряки на банановых да ных разных кокосовых островах с тамошними папуасами обращаются - будто те не люди вовсе. Что хотят - отымают, баб сильничают, мужиков убивают почём зря. А офицеры ихние на эти безобразия даже и не смотрят вовсе, быдто так и надо.
  - А им так и надо! - отозвался поручик. - У них даже в газетах прописано: "...Ненависть к ниггерам, которая возникла на протяжении жизни всего одного поколения, теперь странно характерна почти для всех англосаксов, за исключением профессиональных и сектантских филантропов"*. Филантропы - это такие люди, которые другим за просто так помогают, за ради бога. - поспешил пояснить Садыков, заметив тяжкое недоумение на лице почтенного кондуктора.
  - Странноприимцы, значить... - глубокомысленно кивнул урядник. - Как же, слыхать доводилось...
  
  #* Газета "Вестминстер ревью", 1865 г.
  
  - Поручик совершено прав - вступил в беседу Семёнов. - Насилие над чернокожими в их родных странах у англичан, да и у бельгийцев - их, можно сказать, дрессированных болонок - преступлением не считается. Некий Карлайл, юрист, так и утверждал: "Только жёсткая диктатура способна дисциплинировать ленивого чёрного "джентльмена" с бутылкой рома в руке, безштанного, глупого и самодовольного". Или вот посол английский в Турции - "...Восточные люди физически и умственно определённо отличаются от нас. У них более низкая организация нервной системы, как у грибов или рыб".
  - Так ить мы для них тоже, вроде как восточные люди? - поинтересовался Антип. Он редко участвовал в беседах, предпочитая отмалчиваться и только слушал. - - Что ж, православный человек - он для аглицкого или бельгийского жителя - вроде как поганка или какая иная растения?
  - А ты только заметил? - хмыкнул урядник. - сидим вон тут в дерьме и киснем - чем не грибы? Вот, скажем, Иркутске - там один мещанин начитался питембурхских журналов и решил у себя в подполе выращивать энти, как их... шипиньёны. А выращивать их надоть на свином дерьме пополам с опилками. Так у его дом до того этими шипиньёнами провонял - пройти мимо по улице срамно, хотя в Иркутске улицы, в общем, господским одеколоном тоже не шибко поливают - тут тебе и помои, и золотари, как едут со своей поганой бочкой,так непременно на мостовую энто самое расплещут. А грибы получились вовсе даже мусорные - мелкие, бледные, на поганки похожи. И вкусу в их никакого - то ли дело грузди солёные! Закуска, доложу я вам - лучше и не придумаешь. Да и то сказать, экая глупость - рази ж в тайге грибов кому не хватает?
  Разговор перетёк на понятные и близкие темы - в итоге собеседники, как обычно, сошлись на том, что всё русское заведомо лучше любого аглицкого и, паче того, африканского блюда. Жирафий язык, конечно, хорош, но пусть им поганец Жиль и подавится; англичане - известное дело ненавистники русских людей и веры им нет и быть не может. А тем более - каким-то там бельгийцам, о которых добрые люди и слыхом не слыхали. Да и зачем это ещё народ такой - бельгийцы? Разве мало на свете иных проходимцев - скажем, цыган али полячишек?
  Олег Иванович перевернулся на спину и, закинув руки под затылок, кставился в бездонное белёсо-голубое небо. "Ну вот, ещё один день плена, а что делать дальше - совершенно неясно. Нет, хватит тут гнить, подобно шампиньонам - надо дождаться, когда очередной отряд "Общественных сил" отправится на охоту за невольниками. А вот когда на станции станет поменьше вооружённого народа - можно и рискнуть..."
  - Герр Семёнофф! Майн готт, вы ли это? Не обманывают ли меня глаза?
  Олег Иванович вскочил - и замер, как громом поражённый. За шипастой изгородью, отгораживавшей "тюремную" хижину, стоял Курт Вентцель - дочерна загорелый, осунувшийся, с ног до головы покрытый машинным маслом и угольной пылью.
  ***
  Из переписки поручика Садыкова
  со своим школьным товарищем,
  мещанином города Кунгура
  Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.
  "Привет тебе дружище Картошкин. Пишу после долгого перерыва, да и письмо это моё может оказаться последним. Дела наши невесёлые; не вдаваясь в подробности, скажу только, что слуга нашей распрекрасной спутницы, о которой я уже не раз имел удовольствие писать, оказался форменным иудой. И вот теперь томимся мы в темнице и гадаем, когда же "свобода нас встретит радостно у входа". Хотя - имеется вероятность того, место этой дамы в античном хитоне займёт размалёванный туземец с ассагаем; только вот радости узникам это, боюсь, не принесёт.
  Но - по порядку. Вторую неделю мы сидим пленниками на Центральной станции реки Конго; более отвратительную дыру ещё поискать. Не стану расстраивать тебя здешними грустными обстоятельствами - скажу лишь, что не ожидал от европейцев, граждан такой просвещённой страны, как королевство Бельгия, столь чудовищной жестокости и бесчеловечности. Недаром говорят, что власть и деньги портят любого; в этой стране, где силой оружия можно добыть несметные богатства, власть развращает особенно. В глазах наших тюремщиков жизнь чернокожего аборигена не стоит ровным счётом ничего, и мне остаётся только радоваться своему цвету кожи; нас эти звери видят хоть и бесправных, но все же человеческих существ - и обращаются с нами с известным пиететом. Что, тем не менее, не мешает нам испытывать тяжкие сомнения насчёт своей участи...
  В первые дни нас раза три выводили на прогулку за пределы огороженного проволоками клочка земли; потом эту манеру оставили, хотя до той поры я много чего успел увидать. Во время второй прогулки я наткнулся на меленькую вагонетку, на манер железнодорожной, валявшейся в бурьяне вверх колесами. Одного колеса не было; вагонетка казалась мне похожа на останки странного животного. Далее громоздились части какой-то машины и сваленные в кучу заржавленные рельсы. Я рисмотрелся - непривычно видеть такой вот фабричный хлам в самой африканской глуши, - как вдруг пронзительно затрубил рожок. Мы живо обернулись - со стороны бараков бежали чернокожие. Раздался глухой гул, удар сотряс землю, облако дыма поднялось из-за решётчатой фермы с колесом. Кажется, там пробивают новую шахту - но более взрывы не повторялись, да и последствия этого единственного остались нам непонятны.
  Пока я размышлял о целесообразности этого взрыва, послышалось тихое позвякиванье, заставившее меня оглянуться. По тропинке гуськом шли шестеро чернокожих - и каждый нес на голове небольшую корзинку с землей; тихий звон раздавался в такт шагам. Вокруг бёдер у негров были обмотаны грязные тряпки, и короткие их концы свисали сзади, словно хвостики. Можно было разглядеть все ребра, все суставы этих невольников - они выпирали, подобно узлам каната. На шее у каждого имелся железный ошейник, и всех шестерых соединяла цепь; её звенья, висящие между несчастными, ритмично брякали, были соединены цепью, звенья которой висели между ними и ритмично позвякивали. Тяжело вздымались худые чёрные груди, трепетали раздутые ноздри, глаза тупо смотрели под ноги. Они так и прошли на расстоянии вытянутой руки - не оглянувшись в нашу сторону, с равнодушием, свойственным этим дикарям.
  За этими первобытными созданиями уныло шествовал один из "обращенных" - зримый продукт, созданный силами нового порядка европейской цивилизации. Он волок ружье, держа его за середину ствола - так в наших деревнях бабы носят коромысла без вёдер. Одет страж был в грязнейший форменный китель, на котором не хватало половины пуговиц; штаны с успехом заменяла набедренная повязка, обуви же не имелось вовсе. Заметив впереди нас, белых, он торопливо вскинул ружье на плечо и постарался принять бравый вид. То была мера предосторожности: издали все белые похожи друг на друга, и стражник, конечно, не сразу узнал в нас пленников. Подойдя ближе, он успокоился, ухмыльнулся, показывая большие белые зубы, потом бросил взгляд на вверенное ему стадо и нахмурился - словно обращая наше внимание на свою высокую миссию.
  Мы обошли огромную яму и приблизились к деревьям, желая немного минутку отдохнуть под сенью их крон. Но не успели мы войти в тень - как увидели нечто такое, что напомнило мне о самом мрачному круге ада Черные скорченные тела лежали и сидели между деревьями, прислоненные к стволам или же распластавшись высохшей траве, полустертые в тусклом свете; позы этих несчастных свидетельствовали о боли, безнадежности и отчаянии. Эти люди умирали медленной смертью, это было ясно. Они, по сути, уже не были человеческие существа - лишь черные тени болезни и голода в зеленоватом сумраке. В тени деревьев я постепенно различал различать блеск глаз. Потом, бросив взгляд вниз, я увидел около своей руки лицо. Черное тело вытянулось, опираясь плечом о ствол; дрогнули, приподымаясь веки, и на меня уставились тусклые ввалившиеся глаза; огонек, слепой, бесцветный, вспыхнул в них - и медленно угас. Я не могу сказать о возрасте этого страдальца - порой определить его у обитателя Чёрной Африки чрезвычайно непросто. Я протянул ему кусок морского сухаря - чёрные пальцы медленно его сжали; человек не сделал больше ни одного движения, даже не взглянул на меня. Я обратил внимание - на шее несчастного была повязана какая-то белая шерстинка. Зачем? Где он ее взял? Был ли это отличительный его знак, украшение или амулет? Я знал только, что бельгийцы запрещают неграм не только отправлять свои языческие культы - но даже и выполнять обеты Христовой веры; и всё же мне казалось, что белая жилка на шее этого человека имеет некоторое отношение к его религиозным чувствам.
  Неподалеку от этого дерева сидели, поджав ноги, еще два существа - до того угловатые и костлявые, что напоминали бесов с картин больных разумом художников, но никак не человеческих существ. Один их этих чернокожих, с остановившимся, невыносимо жутким взглядом, уткнулся подбородком в колено; сосед его опустил голову на колени, как бы измождённый невыносимой усталостью. Вокруг лежали, скорчившись, другие - всё вместе это напоминало изображение чумного города или избиения пленников. Мы застыли поражённые ужасом - и вдруг один из этих несчастных пополз мимо нас, извиваясь, как червяк, не в силах приподняться на руках. Он добрался на реки, напился - и уселся, скрестив ноги, прямо на солнцепеке. Некоторое время спустя курчавая его голова поникла и человек заснул прямо у уреза воды, нисколько, по видимому, не опасаясь дожидающихся своего часа крокодилов. Наверное, этот несчастный уже вовсе не ценил жизнь, данную ему от бога и превращённую другими людьми - называющими себя цивилизованными - в адские муки.
  Не знаю, поймёшь ли ты меня брат Картошкин - такой безнадёжностью повеяло на меня от всего этого - как и от встреченной чуть ранее процессии, где процессии, где раб и оборванец, поставленный чуть выше соплеменников, помыкает ими, и так униженными до крайности нечеловеческой! Господи, просвети нас - неужели это тоже люди? И неужели мы, подобно им, способны под действием невзгод опуститься до столь же ничтожного состояния?
  Но - во всяком мраке рано или поздно забрезжит лучик света; настал и для нас этот желанный миг. Ты не поверишь, братец Картошкин, но здесь, в самом центре Африки, на забытой богом и цивилизацией Центральной станции реки Конго, нашему начальнику посчастливилось встретить доброго знакомца!
  Им оказался немецкий инженер-путеец, работавший когда-то в России. Зовут этого господина Курт Вентцель; Олег Иванович познакомился с ним в позапрошлом году при весьма драматических обстоятельствах - они оба пережили бунт дикарей-вогабитов в турецкой Бассоре, с трудом вырвавшись из мятежного города на удивительном сухопутном броненосце, именуемом "шушпанцер". Герр Вентцель уверяет, что идея создания этой машины принадлежит - кому бы вы думали? - четырнадцатилетнему сыну нашего начальника (название парового агрегата сочинено кстати тоже им.). Если это так - остаётся только жалеть о том, что этого молодого человека нет сейчас среди нас, поскольку тучи над нашей головой сгущаются нешуточные.
  Оказывается, на Центральной станции назревает кровавый бунт. Это неудивительно, если вспомнить о жестокостях, которые тут творятся - но обыкновенно вооружённого отряда местных "общественных сил" довольно, чтобы держать работников в узде. Но не сейчас - герр Вентцель поведал (он, кстати, прекрасно говорит по русски) - что в окрестностях станции скапливаются мятежные племена, мечтающие предать огню оплот своих лютых врагов. Бельгийцы озабочены; говорят, мятежников возглавляет какой-то местный Емелька Пугачёв, прославившийся уже кровавыми беспорядками в других уездах Свободного государства Конго.
  "Вам бы радоваться, - скажешь ты - ведь повстанцы намерены сокрушить вашу темницу!" Ан нет - заняв станцию, мятежные негры перво-наперво предадут смерти всех белых, подвергая пыткам тех, кому не посчастливится угодить к ним в руки живыми. И то, что мы в свою очередь являемся пленниками их тиранов, мятежникам ещё надо понять - а мы, боюсь, до этого светлого момента не доживём. Да и не поймут они, скорее всего ничего; для них любой белокожий - лютый враг и, право же, насмотревшись на то, что творят здесь люди Леопольда, я этому нисколько не удивлюсь. Помяни моё слово, братец Картошкин - ещё не один десяток лет на берегах Конго будут взрастать ядовитые всходы из семян, которые сейчас падают в эту несчастную землю.
  Нападения племён ожидают со дня на день; герр Вентцель (который и сам возмущается рабскими порядками, заведёнными на станции, да и во всём Свободном государстве) торопится с ремонтом повреждённого пароходика. Это единственный транспорт, на котором можно покинуть обречённую станцию - так что сам понимаешь, дружище Картошкин, настроение моё далеко от праздничного. Не буду утомлять тебя прощаниями - но всё же, если господь не даст нам более свидеться, помяни при случае добрым словом своего верного приятеля...
  Писано на центральной станции Конго,
  в заключении, бог знает какого числа
   месяца апреля сего, 1888-го года.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Анжело "Сандарская академия магии. Перерождение" (Любовная фантастика) | | Н.Соболевская "Ненавижу, потому что люблю " (Современный любовный роман) | | О.Гринберга "На Пределе" (Попаданцы в другие миры) | | Ю.Журавлева "Мама для наследника" (Приключенческое фэнтези) | | М.Анастасия "Обретенное счастье" (Фэнтези) | | А.Кувайкова "Дикая жемчужина Асканита" (Приключенческое фэнтези) | | К.Вереск "Кошка для босса" (Женский роман) | | С.Суббота "Свобода Зверя. Кн.3" (Любовное фэнтези) | | М.Кистяева "Кроша" (Современный любовный роман) | | А.Федотовская "Зеркало твоей мечты" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"