Vp: другие произведения.

Рассказы

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    VP РАССКАЗЫ ________________________ ШКОЛА Севастопольские дни Рижское училище Гатчина К ЮЖНЫМ МОРЯМ КАМУШКА...КАМА МЕСТЬ СКОТЛЕНД-ЯРДА СТИХИ Из детства Когда была война... ________________________

  ШКОЛА
  СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ ДНИ
  
  В детстве новые места воспринимаются особенно остро и остаются в памяти, а тем более знаменитые, как Севастополь. Знал ли я что о этом замечательном городе в тихой деревушке на севере Урала? - Всего лишь по акварельным открыткам брата, хотя читать научился до школы.
  Отец вернулся с войны и собирался построить дом у реки, недалеко от дома, где жила миленькая первоклассница, но это моя тайна. По реке сплавляли лес, и можно было наловить бесхозных бревен, но это тайна отца.
  Однажды за столом отец спросил мое мнение о переезде в Крым. Я насторожился, зная, что мое мнение многое не значит, и высказал интерес (зимой всегда хочется на юг, где тепло, фрукты; тяга к новому). Они с мамой улыбнулись, и я понял, что уже сговорились, а мама скучала о своем первенце Валентине, который в Севастополе на срочной службе и думает остаться - полюбил море.
  В конце мая мы уже на поезде. Валентин встретил; он договорился, что мы первое время будем жить на Северной стороне, а до Графской пристани пошли пешком. Припекало солнышко.
  Послевоенный Севастополь представлял из себя груды камней и наспех восстановленные редко дома, которые уцелели только у фундамента. Острые осколки бомб, гильзы от зенитных пушек покрывали так густо все вокруг, что убрали только с дороги. Изуродованные остатки зеленых насаждений главной улицы обрастают свежей июньской зеленью, как бы стараясь укрыть безобразия побоища.
  Прямо на безлюдной Графской пристани, сбежав вниз по исковерканным войной камням ступенек, я решил нырнуть в прозрачную воду, но остановили; сказали, что неприлично в таком месте снимать штаны, и только на Северной стороне, перебрались катером, я впервые окунулся в морскую воду. И я полюбил, хотя вода показалась слишком горькой.
  Небольшой переход вверх на равнину, в степь, и мы у дома с молодыми абрикосовыми саженцами, где и предстояло жить первое время. Однокомнатный домик нам обходился дорого и родители спешили найти место, где можно строить свой.
  Такое место нашлось недалеко от Херсонесского музея на берегу Карантинной бухты. Купить землю по закону было нельзя, но там и земли не было, а на скале куча камней от разбитого до основания дома, даже не могли найти место фундамента. Можно было представить ужас людей, которых, кстати, и не нашли, а камни, а значит и место, купили у дальних родственников бывших владельцев.
  Отец что-то понимал в строительстве, но понятия не имел о строительстве из камня. Это не помешало сразу начать строить времянку, а спали в палатке (мама сшила из тряпок); заползали и змеи, черепахи. Благо: сосед оказался каменщиком - давал первые уроки, а меня, чтобы обучение шло гладко, гоняли за бутылками "московской". Так камень за камнем... и к зиме мы имели свою крышу.
  Лично мне повезло (конечно, не без участия родителей) и тем, что школа находилась в двух кварталах, и это единственная мужская в городе; но когда через три года я пошел в восьмой класс, то среднюю школу построили у Малахова Кургана и я бегал через две горки, любуясь стройками.
  На второй год мы приступили к строительству основного дома по плану; а это затянулось до конца моего пребывания, когда я получил диплом об окончании средней школы и уехал учиться морским наукам.
  Подбирая отцу камни, он укладывал на стенку дома, я обрадовался приходу брата - конец работы, да и солнце уходило к закату, за Херсонес, а в Севастополе по-южному быстро наступает ночь. Отец скоро закончил остатки известкового раствора и пошли ужинать, мать уже приготовила на огне между камней.
  Валентин был возбужден новостью, подхватил от друга: приезжал Сталин и дал разгон за медленное строительство. "Будет горячка", - как брат выразился.
  Город считался закрытой зоной и приезд строителей ограничен. Нужно особое разрешение, поэтому рабочих рук не хватало. В этом было и положительное: отсутствовала преступность и замками не пользовались, а у нас еще не было и дверей.
  Брат рассказал, что Сталина возмутила мечеть, которая одна красовалась на фоне разрушений. Крымских татар тогда выселили, как военных предателей, но, видимо, далеко не всех, да и построить одну мечеть не так сложно. И действительно, на следующий день я заметил: шпиль мечети, блестевший на солнце, исчез.
  Очень скоро наехали строители, и город стал быстро приобретать свое былое величие. Наша жизнь тоже забурлила событиями: появились воры, проститутки, ночью стало опасно ходить.
  Однажды днем я пошел в кино на главной улице, днем детей пускали, но мне редко давали деньги на билет. Помещалось это культурное заведение в сыром подвале, а верх дома совершенно разрушен. В темноте зажужжал аппарат, и перед экраном выскочили перепуганные крысы, среди зрителей раздались визги и все бросились на выход, не сознавая: в чем дело; образовалась давка. Наконец кто-то догадался включить свет и успокоились. Тогда это был единственный кинотеатр. Лишь после приезда Сталина открыли клуб Черноморского Флота и брат доставал мне билеты на дневные воскресные представления. Не забуду цветные фильмы: Черногорье, Василиса Прекрасная, Каменный Цветок.
  Кино мне нравилось больше, чем ходить в церковь. Мать в этом уступала настояниям брата и ходила без меня, она боялась испортить мне жизнь. Религию допускали, но не одобряли.
  Газеты выходили высокоидейные, отрывались от жизни, и читались плохо. На флотском собрании, среди партийных, обсуждали, какой должна быть газета "Красный Флот" (или подобное название). Одного мичмана из зала, который увлеченно беседовал с приятелем и вертелся на стуле, спросили личное пожелание. Он и ляпнул по простоте своей: "Газета должна быть мяконькая". Имея ввиду удобной для закрутки махорки, но многие подумали и другое полезное назначение (в туалете для нужд гигиены), и раздался одобрительный смех. Бедняга имел исключительно практические соображения, а приписали публичное надругательство над советской печатью. Помогло то, что он был малограмотный и звезду героя носил.
  Скоро открыли драматический театр и приехали известные артисты. Ставили даже классические вещи, как "Венецианский купец" Шекспира, пьесы Островского, Гоголя. Большим театралом отличалась мама, ходили пешком, экономили. Обычно мы сидели на галерке. Здание театра еще долго оставалось в полувосстановленном состоянии и у входа кучи камней... и прыгали в темноте, но это не мешало любителям. А любители были цвет флота, адмиралы и офицеры с гордостью носили свою форму. Приятно было сознавать, что военные в обиду не дадут и раздавят "заокеанского змея", если полезет. Тогда я наивно думал, что враг может поработить нас только физически - пушками.
  Музеи и исторические памятники всюду напоминают трудные годы Севастопольских оборон. Если считать, что Гитлера на войну толкали старые враги нашего народа, то ничто не меняется. Меняют названия, словам придают другие значения; и верят, славянская простота!
  Гордость была, только что победили самую сильную военную машину, не осрамили Отечество, приобрели новые территории, но было голодно. Продуктов питания на всех не хватало. Ввели нормы и хлеб выдавали по карточкам. Идешь, бывало, с буханкой домой, а она, милая, издает одуряющий запах (так знакомый голодному); сорвешь корку зубами - моментально тает. Дома делали вид, что не замечали, или отец говорил: "Опять мышка откусила".
  Попробовали садить картошку, а получили жалкие горошины. Соседи объяснили: картошка в Крыму не растет, почва не та. Выручала рыба - недорогая, скрытно на торпедном катере матросы ловили и вечером разносили по домам (зарабатывали на выпивку).
  Летом брату удалось меня устроить на пару недель в пионерский лагерь, кормили хорошо, но среди мальчиков не все были довольны. Был такой чернявый жирный Веник (сегодня, наверное, с Ельциным или Клинтоном на "ты"), так он поначалу отказался от еды, как недостойной его высокого рода, и бутерброд мне отдал, но потом, видимо, проснулась еврейская кровь, и стал в мусор выбрасывать. За это я ему на прощание дал в живот, но чувство было такое, что кулак в медузу влип, еле вытащил.
  Летом можно было подкормиться и крабами, но сначала надо их наловить. Плывешь у самого дна, а они подглядывают за охотником, да и укусить ладят. Тут особая сноровка нужна. Поначалу так меня ухватил за палец, что и на берегу отпускать не хотел; хорошо: не из больших меня сцапал - уцелел. В морской воде быстро заживает.
  Кроме крабов с берега ничего не поймаешь, а ракушек не брали, ходил слух, что болезни от них. Вот уж их изобилие, при большой волне все бока исцарапаешь, когда из воды вылезаешь. Я скалистые берега любил, да возле нас только такие и были, со скалы и нырнуть - так одно удовольствие.
  В школе было много пожилых преподавателей, и каждый имел свой особенный метод. Химик, например, очаровал нас тем, что рассказывал о приключениях алхимиков, о ядах, алмазах, и мы на его занятиях боялись пошевелиться - так внимательно слушали, и звонок на перерыв всегда огорчал. А на следующем его занятии мы упрашивали продолжить рассказ, и обещали, что выучим всё по учебнику. Конечно, выходя из класса, обещания забывались, но интерес к предмету рос с нами; а экзамены сдавали с грехом пополам, а некоторые грехам отдавали больше половины, не исключаю из грешников и себя, так как запомнить химические формулы перед самым экзаменом было непросто. Таких он наказывал: давал задание запомнить.
  Был у нас старый преподаватель географии, он был и больной, и нас предупредил, чтобы мы положили ему в рот таблетку из его кармашка, если упадёт без сознания. Говорили, что в царское время он плавал на парусниках вокруг света. Материал излагал интересно с подробностями. На карту тыкал указкой, не поворачиваясь, и так же ловил нас, если кто показывал неверно. Требовал логичного изложения и говорил: "Понёс... в огороде бузина, в Киеве дядько". Ну, такому больше тройки не поставит.
  На указку его смотрели почтительно, всегда приносил увесистые, и бесцеремонно бил ей по спине проказника. Досталось и мне, когда в перерыве я забрался на кучу ребят и кричал: "Куча мала!", и не заметил его прихода.
  Взрослому мне пришлось бывать в разных экзотических местах Африки, Персидский залив, Мадагаскар, остров Маврикий - вспоминал старого учителя.
  Математику преподавал строгий лысоватый учитель, и не допускал малейшего шороха; рассказал случай, как один господин звонко мешал в стакане, а бабуля думала, что церковный колокол, и крестилась; и показал, как крестятся православные, чтобы знали; отбирал всё, что считал лишним в руках. Предмет излагал исключительно доходчиво, заставлял мыслить логично, не запоминать.
  В старших классах математичка была тоже строгая, но проще было прочитать по учебнику, чем выслушивать ее запутывания. Учительниц не помню хороших; были и симпатяги, и милые, заслуживали уважения. Тоже и в высшей школе.
  Школьники в большинстве из переростков - сказалась война, некоторых даже неудобно называть просто по имени. Изоляция от девочек на учебу действовала положительно, но старшие уделяли слишком большое внимание красивой белокурой учительнице русского языка. Некоторые замирали при ее появлении, а малышня наблюдала и рты раскрывала, слушали ее, как богиню. Когда она расхваливала поэзию Маяковского, ей задали вопрос на проверку: "Кого из поэтов она любит больше: Маяковского или Пушкина?" - Она помялась, но призналась, что Пушкина.
  Иногда нас вместо лекции по истории водили в Херсонесский музей, благо - он находился почти рядом, а с другими достопримечательностями города знакомились сами, т.к. не было лишних машин для школьников.
  Херсонес (Корсунь) от войны пострадал на равных правах, как и Севастополь, и к старым развалинам прибавились новые. Время здесь исчисляют не днями, а тысячелетиями. Ранней весной ходили через цветущую маками степь - море красного; как и древние обитатели тысячи лет назад, любовались красотой. Провести у моря под ветерком часик-другой и полазить по камням древних стен - прекрасное развлечение. Туда я частенько ходил один через понтонный мостик бригады торпедных катеров (днем часовой не обращал внимания, проходили все). От нечего делать я наблюдал за раскопками: работали пленные немцы археологи, не спешили, аккуратно одеты, иногда мне давали старые монетки.
  Жил возле нас одноклассник Шурка, на пару лет старше, спокойный, зубрила. Над его способностями зубрить я посмеивался, но никогда не вызывал на драку - боялся. Бабушка с дедушкой его приютили, а мать жила отдельно; когда холода, снег обычно днем таял, мы вместе выполняли школьные задания.
  Я интересовался радио, но мой кристаллический детектор не давал хорошего звука. Тогда я не знал, что в США физики Шокли * и Бардин работали над усилением сигнала на кристалле. Да я тогда и не мог понять всей сложности физического явления, и думал, что если буду комбинировать состав серы, свинца, висмута и других примесей, то получу усилитель. Идеей заразил Шурку, а в детстве кто не желает прославиться?! Достали колбы, спиртовку. Дома у него была чистота и сияли белизной стены.
  Начинали осторожно, но ничего не получалось. Стали смелее и добавлять примеси. Шурка предложил капнуть чернил, а мои теоретические соображения не были достаточно строгими и я согласился. Забыли только убрать пробку и... взрыв. Стены получились в крапинку, а потолок... и не заглядывай. Себе только морды попачкали. Ясно, что Нобелевской премии не получили, а бабуля после этого при моем появлении возле ее дома поднимала палку.
  Как способного ученика брат пытался меня устроить в Нахимовское училище, но сказали, что при живых родителях это трудно, а высокой рекомендации никто не дал. Я знал, что там хорошо кормили, и служба во флоте меня привлекала. Зачитывался книгами о море, любимые были о Петре Великом, Нахимове, Ушакове, а особенно любил морские истории Станюковича. О советском флоте читать не любил - слишком надуто, фальшиво даже ребенку.
  Отца в школу преподавать долго не брали - кулацкое происхождение искали (хотя до войны и преподавал), так он в школе стёкла вставлял, а я бил. Школы для мальчиков всегда можно отличить по разбитым окнам, так что работы ему хватало. А у нас еще мяч появился, и одобряли, боялись только, что мы увлечемся остатками зарядов, гранат, которые находили на каждой завалине, и подрывались. Многие хранили найденные пистолеты как сувениры. Я и сам нашел французский пистолет, но не мог подобрать патронов (да и в кого бы я стал стрелять?). Каких только вояк не побывало на нашей земле.
  Вояки разные, да финансисты те же, они и правительства настраивают: много у них шустреньких вытанцовывает, успевай расплачиваться; и платят, президенту США сотни тысяч отваливают, а за это президентики стран "свободы" по-собачьи послушны хозяевам. Вот войны освободительные денег не требуют, а требуют сплочения оскорбленных душ, когда от денежной олигархии, ювелиров, ростовщиков и прочих паразитов невмоготу становится.
  
  В летние каникулы день начинал с того, что бежал на берег к своим скалкам, когда еще туман над водой; бросаешься в глубину - холодно, но поплаваешь и теплота разливается. Обратно бежишь возле военной части, проверяешь дырки в каменной стене под колючей проволокой. О состоянии дырок говорил своим приятелям и обсуждали план, как в субботу вечером пролезти за стену; там посетители из семей военных смотрели кино с матросами.
  Бывало и так, что дырку оставят незаделанной, но матросы устраивали засаду, и как туда в темноту спрыгнул - хвать преступника, и на допрос. Тут уж сочиняй фамилию, адрес, чтобы запутать получше, а сам трясёшься от страха. После допроса приводили на проходную и давали пинка в зад, а бывало и так, что картошку чистить заставят; а к хорошему попадешь, то и так отпустит.
  На Приморском бульваре построили открытый кинотеатр, тогда он был лучший в городе, но открытым он был только к небу, а стены настолько высокие, что популярностью у нас, безбилетных, не пользовался, да и лучше иметь дело с матросами, чем с милицией.
  Брат женился и скоро его перевели служить в Ялту, летом я погостить приезжал. Квартиру ему дали в старом доме, кругом огромные деревья грецких орехов, инжира, вот уж инжира поел. В квартире я не засиживался - маленькая Валечка пищала и мамка ее больно суетливая. Домов через пяток домик-музей Чехова, но там всегда старушка чулок вязала, посетителей ни разу не видел.
  Зато на набережной слишком много народа, и всякие фокусники, художники, фотографы - занимало меня. Однажды Валентин под строгим секретом показал место, где статуя царя Николая Второго в бытность стояла. Одни старожилы Ялты и знали.
  Пожилая дама катит детскую коляску с мертвецки бледной больной девочкой, я иду за ними, а девочка смотрит мне в глаза, как бы нашла что-то спасительное; мне до слез захотелось стать доктором и вылечить эту увядающую красавицу, вот последний прощальный взгляд и они сворачивают в аллею к дому. Осталось воспоминанием.
  Дорога в Ялту - одна из самых живописных, но автобусы останавливались редко, а хотелось без конца любоваться горами, проходящими по ним облачками, горизонтом морским, корабликом. Проезжая возле плантации роз, вдыхаешь этот чудесный аромат Крыма и не можешь надышаться.
  Зимой у брата маленькая заболела воспалением легких, но дело в том, что никак не выздоравливала и ей становилось хуже и хуже. Доктора Ялты заключили, что исход смертельный, тогда брат поехал к светилам медицины в Москву, но и они пришли к тому же учёному мнению. Казалось, худшего не избежать.
  Вдруг, один знакомый в пивной вспомнил про Николая Иваныча в самой Ялте, которого давно выгнали из больницы, как несознательного, устаревшего медика, а кончал он медицинский институт еще в царское время. Положение отчаянное, и брат отыскал и сунул ему сотенную (брата предупредили, что иначе не принимает). Этот странный доктор расспросил о девочке и на клочке бумажки написал, сказав, что записку подать лично Марье Петровне в такой-то аптеке. Брат удивился: доктор даже не пожелал посмотреть больную.
  - Я знаю болезнь и через две недели больная будет здорова, - ответил доктор, - только делайте так, как говорил.
  Валентин так и поступил, и сам лечил этим необыкновенным лекарством, а через две недели девочка была здорова. Спрашивается: какой наукой пользуются учёные мужи? Тогда мне было странно, но, познакомившись ближе с американским научным обществом, узнал по-настоящему тотальное очковтирательство и вымогательство, последнее скорее характерно американскому стилю - больше не удивляюсь.
   Дома, когда один, воду таскаешь для поливки с соседней колонки, но это занятие скучное. Зато, когда Лёнька приходит, то мы с ним мировые проблемы решаем, он был моего возраста и из одного класса, матери наши дружили и жили близко; посторонние нас даже за близнецов принимали.
  Поиграв в шахматы, мы наматывали на кулаки тряпки и начинали тузить друг-друга, воображая настоящий бокс. Наставив синяков, шли на скалки или к памятнику Затонувших Кораблей купаться; если милиция гоняла от памятника (место считалось опасным, кто-то прыгнул с высоты и разбился), то находили безопасное возле Биологической станции, там всегда были купальщики; а купальщицы больше взрослые: проводит мужа в плавание, а сама на пляжик, что ей одной дома скучать.
  Мы с Лёнькой наблюдаем, как знакомятся, да на ус наматываем, хоть усов у нас и в помине не было. Слышали историю, как одной комсомолке надоело ждать мужа, он недавно и командиром корабля стал, так она с жидом в Одессу сбежала, ребенка оставила.
  С первого сентября начинались занятия и день в школе, а вечером домашние задания выполняешь, с Лёнькой у нас и книги общие.
  - Ты записал задание по физике? - спрашивает Лёнька.
  - Записал на ладони, да переписать забыл, но мы у Шурки спросим. Давай лучше в морской бой сыграем.
  Домашние задания Лёнька выполнял в первую очередь, но на блиц-игру соглашается.
  После игры направились к Шурке, да в балке играли в футбол и меня позвали постоять на воротах. Я не мог отказать, Борька Пономаренко потный и в новых ботинках переходит в нападение. "Опять ему попадет от матери за ботинки", - подумал я.
  Лёньку оставил выполнять задание. С ним судьба нас связала до десятого класса, а затем встречались в Питере, как два моряка, но я был в Инженерном, а он в Медицинской Академии и жил на квартире, не как я в училище.
  Борька не мне чета - упитанный, отец подполковник, но разгильдяй и этим мне пара. С Борькой мы за уроками не засиживались, а предпочитали время проводить на футбольном поле (если так можно назвать небольшое место в балке, где сами расчистили от гильз зениток, осколков, камней), ныряли со скалок, ловили крабов, болтались по городу.
  Однажды он увидел у нас дома винный уксус: предложил по рюмочке, как взрослые, чёкнулись, но мне уксус не понравился, а он всю бутылку выдул, я и не заметил. За уксус мне попало от матери, а потом она его спрашивала: "Животик не болел, Боренька?"
  С Борькой мы договорились кончить семилетку и в мореходку уехать - страны разные повидать; помешало то, что на весеннем экзамене он провалил, а осенью в мореходку не принимали.
  Возле Борьки Ирочка Зайцева жила - через балку напротив нашего дома; такая миленькая, нарядная, я наблюдал в бинокль, но подойти боялся: у меня даже штанов без заплаток не было, обсмеёт. Борька с ней фривольничал и выболтал мой секрет. Однажды мы с Ирочкой встретились на улице и она подошла и предложила дружбу, но я так смутился, что даже не ответил, а потом было неудобно за это, и больше не встречались. Так и забылось, она уехала. Борьке сердечные секреты доверять перестал.
  Он отличался решительностью как в действиях, так и в суждениях. Посмотрев на мои светлые волосы, вспомнил, что нацисты выступали в защиту блондинов; сказал: "Было бы хорошо уничтожить всех рыжих (не мог забыть ссоры с рыжим евреем в классе?), тогда будет всеобщий мир, не будет нужды тратить на вооружение, а так рыжие могут объединиться и войной пойти". Он не считал меня рыжим, а мать иногда называла, у нее это было как комплимент (сама голубоглазая брюнетка), да и в те времена жиды-коммунисты со злобой писали: "белокурая бестия". Белокурые были в положении парии, в Германии их подавили танками.
  Мне показалось, что это марксистское (а других у него и быть не могло) радикальное решение расовой проблемы не в мою пользу и я возразил: "Давай лучше уничтожим всех брюнетов, и тоже достигнем мира". Тогда он погладил ёжик своих чёрных волос и решил, что я для Всемирного Заговора не подхожу.
  За Херсонесом мы с ним ныряли, соревнуясь в достижении глубины, и нашли затопленный немецкий катер, и хотели поднять. Долго возились с катером, уж очень понравился: даже замок пулемета на месте и всё исправно, как нам казалось, глубина не более восьми метров. Но взрослые нас заметили и предупредили, что в катере может быть мина - напугали нас. Позднее катер кто-то вытащил или отбуксировали на глубину. Так нас лишили настоящего корабля со свастикой.
  С Борькой мы могли до самой темноты гонять мяч, забывая делать уроки, но я имел два преимущества: дома за это не ругали, а в школе всегда получал положительные отметки, если сидел в классе и слушал. В восьмом классе Борька исчез, очевидно, отца перевели на новое место службы.
  В школе сидел я за партой с Васей, был он на пару лет старше и на голову выше, и из коренных севастопольцев, попал под немецкую оккупацию: корабли гибли, всех не успевали эвакуировать (вывозили в первую очередь семьи евреев и коммунистов). Так он рассказывал, что когда пришли немцы, то главный от крымских татар попросил у коменданта разрешение перерезать всех славян, рассчитывая на особую симпатию немцев, как мщение за долгую оборону; но комендант сказал: за каждого ими убитого он повесит десять татар, это их охладило и русских не трогали. Он еще рассказал, как наблюдал за небом во время обороны. Наши истребители всё время кружили над городом (для моральной поддержки?), но когда появлялись немецкие мессершмитты, то исчезали, давая возможность безнаказанно бомбить город.
  Конечно, Васю знатоком военной тактики не назовешь, а наша авиация действительно уступала противнику, особенно, числом; а будь сильная, то в ставке Гитлера об этом бы знали и напасть на Советский Союз вряд бы посмели (как и сегодня, освобождать Россию от русских в Вашингтоне не решаются; боятся атомных бомб над Нью-Йорком?). В таком случае была реальная возможность оккупации Англии и ход войны мог принять оборот не в пользу евреев.
  Валентин тоже говорил, что когда по приказу Сталина из Крыма убрали татар с их интеллигенцией, то на их места пригласили евреев. Кстати, последних и приглашать не надо - сами влезут, в Севастополе они плотно сидят. С одним Гуревичем из моего класса я даже дружил, видел в нем тихого и уступчивого, но мать не одобрила с первого взгляда; национальное достоинство она считала выше карьеры сына (в расчете на будущее).
  Мама хорошо помнила раскулачивания, когда Гуревичи, Рабиновичи терроризировали славян, да и татар. Малограмотные новые властители заставляли маму, еще до меня дело было, составлять списки имущества; и составляла, со страхом поглядывая на кобуры "освободителей", а владельцам украдкой подсказывала, что спрятать можно. Жалко людей, которые своим горбом наживали.
  В классе я дружил с греком Попандопулосом, так он и греческого не знал, и родители его не знали, жили всегда в Балаклаве - потомственные рыболовы. Он меня пригласил на парусной лодке выйти в море: ходили у берега, а далеко в море уходить ему родители не разрешали.
   Дом мы строили долго - на строительный материал денег не хватало, да еще всякими добровольно-принудительными займами обдирали; но русскую печку сделали, как на севере, только в миниатюре. Вся улица приходила подивиться такому чуду, а перед Пасхой приносили печь куличи; тогда мама всеми командовала.
  Через дорогу, метров 500 от нас, церковь, да скорее, часовенка, и батюшка службу не пропускал, народу много по праздникам. Правда, молодежь приходила редко: если комсомолец, то и нельзя, если не комсомолец, то и образование высшее не получишь. Ходили и старшие офицеры, но это совсем редко; это те, кто и повышения не ожидал, такому адмиралом не быть в мирное время.
  Праздники дома мы справляли как православные, так и коммунистов, последние поскромнее, да и языческие не забывали на всякий случай, чтобы все были довольны. Да и большинство так делало, вот только когда памятник Ленину поставили на Площади Нахимова, то тут и адмиралы плеваться стали, и пострадали некоторые, тогда памятник переставили в другое место. Значит, всему есть предел - не перебарщивай. Народ терпелив: Христу - так Христу, Иуде - так Иуде, но знай пределы, а праздники никому не мешают, терпимость нужна, иначе конфуз получится; а получился конфуз - волосы рвём, умничаем, новых богов ищем.
  В Севастополе выражение ходило: "отстрелялись" - значит, на отдых. Корабли в море ведут прицельные стрельбы по нескольку дней, а затем домой: отдыхать, значит; отдыхать надо - иначе болезни заводятся, империи рушатся. Но это кажется, что рушатся, а на самом деле отдыхают; и подумать надо, переоценку сделать, к врагу приглядеться. Империя может и окраску другую принять, но отдохнувши, снова пострелять выйдет; тогда врагу в самое брюхо попадет. Враги выступают воочию, когда ослабел.
  Вот только если враги самые в руководстве сидят, за рубашку пролезли, то не жди хорошего. Они и врага другом сделают, и друга врагом, как и полагается для вражьей силы. Тут уж сам чёрт ногу сломает, а бесы подстраивают, перестраивают: и жидократия, и демократия. А что делать? - Власть то жалко терять. Так и просятся слова баснописца: "Как вы, черти, не садитесь - в боги всё же не годитесь". Но сидят, а народ крутится и с ума сходит; знает, что пропадёт, если ориентир потерял, цепляется за всё, что хоть малую надежду дает.
  В школе задание дали: о детстве Ленина написать. Пошел я в главную библиотеку имени ... (вы сами догадываетесь) на улице ... (другого имени и быть не может). Литература о Ленине половину зала занимает. Прочитал, что из русских дворян Володя Ленин, но одна странность: эти дворяне на идиш разговаривали.
  Дома у мамы спрашиваю: "На каком языке русские дворяне говорили?"
  - Ясно: на русском, - не ожидая подвоха, отвечала мама.
  - А почему в семье Ленина пользовались еврейским? - Наседал я.
  - Ты язык покороче держи, - наказывала мать, - а то твоего отца в тюрьме сгноят. Власти у нас не любят любознательных, мало ли что в книге написано. Такие вопросы никому не задавай! Не такие умники читают, да помалкивают. Еврея нельзя жидом назвать, а жида евреем - они правят, сами и названия присваивают; а в книге может нарочно написали, чтобы простаков ловить да на казнь отправлять.
  После этого разговора мама вырезала из газеты портрет Сталина и прилепила у входа.
  - На всякий случай, - сказала, - если чужие придут, а то скажут, что Николай Угодник со свечкой висит, а Сталина нет (последнему свечка и по коммунистическим канонам не полагалась), всякое могут подумать; осторожного Бог бережет.
  Вспоминаются времена Хрущева, в Ялте послали рабочих снести памятник Сталину. Рабочих идеологически подготовили (читали длинные партийные документы, пока все не заснули) и хороший заработок пообещали. Только в последний момент подошел хлюпенький школьник и прицелился своей камерой исторический момент запечатлеть: рабочие всё побросали и разбежались. Крепко боялись даже мёртвого, и дисциплина была, а государство без дисциплины, что лошадь без вожжей. Только дисциплина должна быть сознательной, не на страхе одном.
  Самый красивый праздник я считал День Победы на 9-е мая - этот двойной для Севастополя: ровно за год до конца войны город освободили от немцев. Красота вся в небе раскрывается, когда артиллерия начинает салют, небо в цветной букет фейерверка наряжается; и я не помню, чтобы в этот день плохая погода торжество испортила. Лучше всего наблюдать с Приморского Бульвара или с Графской Пристани: эскадра в огнях праздничных, свет на воде играет переливами. Моряки в белой форме и праздничном настроении; даже военный патруль не обращает внимания на пьяненьких, вот если совсем на ногах не стоит, то везут в отрезвиловку или на корабль прячут, чтобы другим не мешал.
   - Английская эскадра в бухте, идем на Приморский смотреть, - сообщил прибежавший Лёнька.
  Я слышал о визите дружбы, но не очень верил, мало ли болтают. В городе уже появились английские моряки, ходили группами, их легко отличить как по форме, так и по развязности поведения.
  - Посмотрим, кто кому в футбол наклепает. - Я больше всего переживал за встречу на футбольном поле. А в день игры билеты были распроданы, и я пристроился смотреть со стены стадиона, куда тоже забрался с трудом, друг на друге сидели.
  Игроков Севастопольской команды я знал в лицо, но тут все незнакомые. Кто они?
  - Кто в нашей команде? - спросил я такого же безбилетного болельщика.
  - Из Московского Динамо ночью самолётом привезли, вот уж дадут англичанам, - ответил осведомлённый сорванец.
  И действительно, играли в одни ворота, и я насчитал одиннадцать забитых мячей в нашу пользу. Не очень красиво по отношению к гостям, подумал я, но не моего ума дело. Когда против английского боксёра выступил известный чемпион по боксу Королев, то англичанин его узнал и отказался, ссылаясь на то, что он только любитель.
  В парусном спорте англичане взяли верх, и на этом, как я знал, визит закончили. Выход кораблей наблюдал со двора своего дома.
  Стали мы друзьями? - Не думаю, но нижние чины и не ссорятся по-крупному; бывают драчки из-за смазливой Мэри или с перепою, а воевать никто не хочет. Вот если по сотке тысяч кошерных дадут, то пойдут и рисковать будут; а в банках Нью-Йорка, Израиля, Лондона миллионы миллионов случая поджидают. Ждут-недождутся нового Гитлера, Клинтона... последний, правда, и из своей армии дезертировал, но тогда ему не платили, да и раббай Альберт Гор поднакачал за это время "главнокомандующего".
  Борька по поводу ухода англичан сказал: "Вот бы и англичанку нашу с ними отправить, а с англичанами лучше воевать, чем изучать их язык".
  - Тогда бы мы даже в колокол в Херсонесе позвонили, - поддержал я, будучи не большим любителем английского.
  Борьке не говорил, что в Херсонесе я лазил в собор Святого Владимира помолиться перед экзаменом. Пробраться туда оказалось просто: доски, закрывающие задний вход, кто-то уже сорвал с гвоздей и только прикрывали; внутри разрушено, но простор и высота необыкновенная; часть пола, очищенная от камней и щебня, раскрывает великолепную мозаику. Подумал, что придет другая власть и всё это богатство восстановят. Учительница, которая приводила нас в Херсонес, ничего не говорила о храме, и я не знал, что на этом месте крестили нашего князя Владимира.
  Необычна судьба и колокола, который низко стоит у самой воды, как одинокий исцарапанный старец, вспоминая позор французского плена, где он провел в соборе Парижской Богоматери (Нотр-Дам де Пари) половину столетия, исполняя букву закона Наполеона. Говорили, что в него звонят, когда сильный туман, предупреждая корабли. Значит, он еще служит Отечеству.
   В восьмой класс приходилось ходить по горам за два километра, ближе к городскому центру; школу только получили от строителей и заканчивали работы, резкий запах краски. В то же время перешли на платное обучение; родители были вынуждены платить и за мою учебу, им хотелось, чтобы я закончил среднюю школу; а это задерживало строительство своего дома, когда весь Севастополь частников оправлялся, ночью загорались огоньки новосёлов.
  В классе появилось несколько девочек, но почти все еврейки; позднее узнал, что все из семей коммунистов-начальников. Была и блондинка Олечка Подопригора, я всегда старался садиться за ней, но в этом у меня было много соперников.
  Физику преподавал замечательный учитель, его можно было прослушать и, не заглядывая в учебники, сдавать экзамены. Но не всем он нравился, особенно за строгости на контрольных работах: беспощадно ловил шпаргальщиков; "теоретики" даже предполагали, что на затылке он приспособил глазок в виде телевизионной камеры.
  Самым строгим была директор Девочко, этой никто не хотел попадать на глаза, а за глаза звали Косоротой, имела дефект и, когда делала выговор, то обрызгивала слюной, и несчастный старался стать с той стороны, где рот поднимался, так было безопасней.
  Русскую историю преподавала, конечно! еврейка, тут уж сам бог велел; из ее лекций узнали, что появились эти дикие славяне совсем недавно, когда избранному народу в Москве тесно стало; маленькая, как сверчок, находила интересные истории из старых книг и трещала, а чаще садила на свое место любимца Борю Файна (сынок комиссара или заведующего продуктового магазина). Когда Файн начинал читать, расправляя свои черные кудри, то трудно было остановить, если читал о завоеваниях своих марксистов, то и опасно, как бы "врага народа" не пришили.
  Тогда мы с Толей или Васей выскальзывали из класса и шли на Малахов Курган погонять мячик, побросать чугунные ядра от старых пушек. Это было надёжное место избежать встречи с директором. К нам иногда присоединялся и Жорик Горшков, хотя историчка его хвалила, подмазываясь к адмиралу (?), и говорила, что у Жорика философский склад ума. Философский или нет, а физик беспощадно ставил ему двойки, но после школы папа моментально устроил в Военную Юридическую Академию и на втором курсе он приезжал уже младшим лейтенантом, когда курсанты высших училищ еще четыре года тянули лямку матроса.
  Папа Жорика иногда давал нам военный студебекер на воскресение и матроса шофёра, и мы ехали в Ялту всем классом. В эти дни мы все были вместе и даже больные чудесным образом выздоравливали. Кричали песни: возле Балаклавы песни о Балаклавочке, возле Байдарских Ворот о Байдарочке. После Байдарских Ворот настроение поднималось от страха опрокинуться на крутых поворотах, и на самом живописном месте окутанный легендами ресторанчик, бывший дворец - остановка для разминки, фотографирования; я всегда старался поймать в объектив своей дешёвенькой камеры Олечку.
  Ездили и на Симеизскую Обсерваторию смотреть планеты, но это особые поездки - нужно выбирать благоприятную погоду и тёмное время.
  Дом Жорика напоминал библиотеку с книжными полками до самых дверей, сочинения Сталина у самого выхода, а может на вид выставил, как и моя мать, адмирал хотел обезопасить своих. Большинство книг по военно-морской тематике на французском, немецком, английском.
  Как хорошо знал отец Жорика языки? - Не знаю, но от его книги "Морская мощь государства" я был в восторге, но это позднее, а тогда ему было не до писания. Американцы вооружались атомным оружием, строили подводные корабли на ядерном топливе, и наши готовили достойную защиту.
  Правители России, как мне казалось, тогда не думали о жидо-масонских ложах и распродаже страны в пользу дяди Сэма (Израилевича). Правда, Каганович неутомимо строил себе мраморный дворец в Форосе (сосед говорил: "Этот жид разворачивается надолго, Воронцовский Дворец меркнет перед новым хозяином"). Сосед на военном грузовике камешки подвозил.
  Политика славян меняется, как погода или как настроение красавицы, по крайней мере так выглядит, а в действительности, если приглядеться внимательней, ее меняют враги со стороны. После смерти Сталина Кагановичи, Раббиновичи прибрали весь берег Крыма - грех оставлять славянам. Тут-то политика прямая, как кол, тысячелетиями.
  Нельзя не отметить преподавательской добросовестности учителя русского языка Комарова (который был и другом отца, но узнал я об этом позже, когда курсантом приезжал на каникулы). Звали мы его меж собой Комариком. Он своими диктантами нас доводил до истерики, а истеричных у нас хватало: из высшего сословия многие.
  Таких, выкладывающих душу, преподавателей встречал и в Инженерном, и в Высшем Подводного Плавания, и в Ленинградском Университете, и в Станфордском Университете, но характерно, что никогда не встречал евреев среди этой достойной плеяды, хоть бы один! Я объясняю это неприязнью к ученикам, хотел бы я знать, как они относятся к своим?
  Вот этот Комарик забежал во время урока (тогда он был вроде инспектора), когда мы уже сдали все контрольные за десятый класс, и дал диктант - почти все заслуженно получили двойки; а затем объявил: "Это я вам дал понять, чтобы не задавались, что очень грамотные; теперь начинайте изучать русский язык по-настоящему".
  Я, например, никогда в высших школах не совершенствовал свой русский, так как изучал науки математические, но ведь культурного человека прежде всего узнают по языку... и в любой области знаний. А преподавали его плохо в советской школе потому, что программы обучения составляли иностранцы. Комаров, мне кажется, это понимал и насаждал свой, русский, метод обучения.
  Хороший преподаватель всаживает в сознание на всю жизнь, а главное, что умеет зажечь любовь к изучению, а тогда и само пойдёт.
  Всю жизнь изучаем, а без науки человек в антинауку впадает: для одних это прибыльная статья, но опасно стать жертвой. Истина философская одна, но у неё уйма завихрений, и трудно бывает разобраться, но жизнь подсказывает. Прежде всего смотри: философствующий сволочь или добра желает, а если нейтральный, как говорит, то под сомнение бери - тут уже попахивает... на свежий воздух пора.
   Отцу разрешили преподавать, и не вставлял больше стёкла, мать тоже с девочками занималась, а брат вернулся с семьей в Севастополь и купил квартиру. Я же на выходе, но куда? Раньше меня привлекала морская форма, особенно завидовал курсантам с якорями на погончиках, в белой форме и с палашом до земли - из старшеклассников многие красовались. А девочки? - Да какие там девочки в Севастополе - их днем с огнем не найдешь, и каждая на вес золота, а некоторая и золото перетянет.
  Знал одного старшеклассника, так он к любимой, первая у него любовь, из училища ушел с вахты, а она другого принимала; вернулся и застрелился.
  Адмирал на похоронах сказал: "Собаке собачья смерть". А что было делать адмиралу? Не поощрять же такое.
  Другой курсант (Селезнев, из нашей же школы), так посмотришь на него в форме - настоящий аристократ, не крыса банкирская; и дельный офицер, думаю, получился. Много наблюдал позднее: вид благородный и ведёт себя по-рыцарски, просвечивает, очевидно, душу снаружи видно. Такой не задумается над личной выгодой: на огонь бросится, если долг требует.
  В курсантские годы врезался мне в память Русанов, хотя и из другой роты: вид благородного славянина, высокий, красавец. Я сразу его узнал в Питере даже в гражданском, и много лет прошло. Он выполнил свой долг, хотя и получил облучение на атомной подводной лодке. Врачи сказали, что два года проживет, а прожил три, жена с малюткой осталась; да не просто жена - красавица, только институт иностранных языков закончила.
  А в десятом классе я решил, что поеду учиться на инженера по электронике - военная служба не для меня; я знал, что беспартийному на службе будет трудно, а я и в комсомол вступить отказался. В науке всё зависит от способностей, как я тогда думал; но сытая жизнь в училище привлекательней полуголодной студенческой.
  Я колебался, а напрасно, т'к после получения диплома мы как-бы собственностью военкомата стали с его жирным военкомом (отцом нашей одноклассницы рыжей Сарры, такой же противной). Всех расписали, кому куда, и нас спрашивали, но не слушали, а если слушали, то делали наоборот; и не по их вине, а приказ выполняли: всех здоровых в Севастопольское Училище загнать; а многие, как Жорик Горшков, сыны евреев-начальников досрочно уехали в Московские привилегированные учебные заведения. Но об этом позже, а пока мы свободные школьники, проказники.
  Иногда в классе всем находило хорошее настроение: то ли кто рожу скорчит, изображая смешное, анекдот забавный, на доске нарисует, а в коллективе усиливается, как в резонаторе. Проглотили смешинку на перерыве, а учитель пришел серьёзный и заметил, что мы пересмеиваемся.
  - Глупые вы, как детки, вам достаточно палец показать, - и показал.
  На его палец прорвался неудержимый смех, он опять показал - снова смех. Тогда он забеспокоился: "Чему же смеётесь?" - А мы не могли и объяснить, т.к. причины-то не было, даже неудобно стало, когда себя представили со стороны.
  Сейчас настроение могут вызывать психотронным аппаратом. В Вашингтоне еще в семидесятых годах испытывали на одном американце: чуть сумасшедшим не сделали; из антисемита его за несколько минут в жидолюба перестроили, но страшно болела голова, как он мне жаловался, через некоторое время эффект пропал. Аппарат передали усовершенствовать в Лабораторию Оружия.
  Специалисты утверждают, что гораздо дешевле в обычный сигнал радио или ТВ подмешивать специальный сигнал. Тогда человек безболезненно становится зомби и исполняет любую волю хозяина.
  Со спутника можно облучать и зомбировать целые государства, которые добровольно не идут под вашингтонскую жидо-демократию (властью кошерного доллара еще называют) или кто сопротивляется "правам" человека-еврея (других людьми не считают, они скоты согласно их Библии).
   В школе дали задание проработать брошюру Сталина о языкознании - я и проработал и пометки сделал, где не понимал или не согласен; книжечка-то была Афони, и вернул ему.
  На следующий день Афоня отзывает меня в сторону и со срывом: "Ты с ума сошел, посадить за такие заметки могут".
  - Что случилось? - недоумевал я.
  - Ты оставил пометки, за которые судят и расстреливают, но я сжёг брошюру, чтобы улик не оставить.
  А я и действительно как-то беспечность проявил, хотя дома и внушали быть осторожным и нарисованных мной вождей тоже сожгли - от греха подальше. Спасибо Афоне, что не донес, нарушив долг комсомольца.
  Сам Афоня "погорел" с Кирочкой, была у нас такая симпатичная толстушка. Афоне она что-то плохое сделала, может в кино не пошла с ним, так он ей в книгу презерватив подложил (мы их надували и бросали на перерыве, девушки в наших играх не участвовали). Она в слезах бросилась к директору. Бедного Афоню за это даже из школы исключали.
  Наша директор особенно беспощадно наказывала куряк. Курцы забирались в мужской туалет и дым, как из чёрной бани валил, а она без церемоний всех и накрыла сама лично. Курцов я и сам не любил - чтоб они все передохли.
  Однажды я даже с корабля сбежал, когда в Индийском Океане меня в наказание в каюту к курцам поместили. Курцы под одеялом курили и мне рожи корчили.
   Все в классе читали пушкинский "Бахчисарайский фонтан", но оказалось, что никто его и не видел. Подмазались к Жорику, а он к отцу, и поехали.
  Бахчисарайский дворец выглядел довольно скромно, фонтан капельки отпускает, как слезинки, гарем - не гарем без красавиц, но прошлое вообразить можно. Умные были ханы, не то, что ныне: и одну жену удержать не могут. Конечно, мы часто идеализируем, когда прошлое обсуждаем. Оправдываемся в плохом знании прошлого тем, что письмена их не сохранились, на археологические раскопки денег не дают... и пошли, и пошли.
  Зато после нас всё на бумажке будет изложено, тысячи библий в золотых переплетах, но какое враньё! у внуков волосы дыбом станут, а за чтение прибавку особую за порчу, как на вредном производстве.
  В действительности, достоверное прошлое в нас самих записано - читать только не научились, тут особая грамота нужна на молекулярном уровне; и научимся, если нас большая комета не переедет или внутренний вирус не пожрёт.
  Внутренний вирус прежде всего социальный, когда власть врагам попадает, и важно не то, кто на верху сидит, а кто им управляет; на верх можно любого подставить - для этого и демократию придумали. Так раньше империи рушили, когда пушки не очень метко стреляли; а в новые времена с ядерными зарядами империями не ограничатся - весь мир прахом пойдёт и пепел в космосе рассеется.
  Не очень бы я в раскопки лез. Оно, конечно, интересно, а если еврейцы копают, то ценности все равно истории не попадут - в карманах осядут. Вот и в Бахчисарайском Дворце каждый отковыривал, что понравилось - так лучше бы в земле лежало.
  Бахчисарай сам по себе арбузами славится: маленькие, но вкусные. Конечно, арбуз можно и в Севастополе на рынке купить, и даже вкуснее привезут.
   За шесть лет моей жизни в Севастополе город изменился, что не узнать; старожилы утверждали, что перерос довоенный. Лишь наш район Карантинной Бухты оставался без заметных изменений на долгие годы. Совсем не замечал частников, чтобы строили дома в два этажа; на большой нужны сбережения, а инфляция пожирала всё, да еще висела угроза замены денег. Частника добивали, где высовывался на вид. Индивидуальную инициативу давили, а где она от партии - там срам один, дитя без родителя.
  Мать рассказывала, что в царское время её дядю отправили за границу учиться, а когда вернулся, то создал свой автомобильный завод. Коммунисты всё отобрали и приговорили к расстрелу, как капиталиста (не конкурируй с американскими?), а он всего из семьи крестьянина. Только рабочие спасли: устроили забастовку протеста, т'к он многих из беды выручал: создавал рабочее место нуждающимся, вперед выдавал жалование. Тогда коммунисты ему разрешили взять один автомобиль и исчезнуть. Исчез он в Москве - мать не нашла. Завод растащили. Казалось, навсегда покончили с частником, недобитыми остались славяне.
  А дай частнику строительство города - не было бы нужды ради одного города потрошить всю страну. Вклад частника в экономику, как единица помноженная на миллион (население); а при идеальном управлении хозяйством сверху, как миллион умноженный на единицу, только в этом случае единица получается жидкая: к нулю приближается. Во всяком случае обязательно охраняй от людей хищной породы, религиозно или расово связанных, но они то и пролезают в охранники.
  В Севастополе, наконец, появились в изобилии продукты питания; видимо потому, что город поставили на особое положение, как Москву, но здесь еще и запретная зона: въезд по пропускам, проверки.
  Позднее город открыли и масса аферистов, воров (сегодня их демократами называют) ринулись на эту целину. Приведу пример. Моего заведующего кафедры, профессора Фиша, когда я много лет спустя преподавал в Приборостроительном Институте, привлекла молодая дама; она прямо в институте продавала путевки на "святые" места: цены низкие и он хватанул несколько путевок, и для родни, а предприимчивая красавица с кассой исчезла; и наш Фиш долго ругался: "Меня, старого еврея, и так обмануть". Зато мы посмеялись, он всем повторял свой печальный "холокост", ожидая наших слёз.
  Город восстановили, снабжение хорошее; и строители, приехавшие по контракту, уезжать не хотели. Особенно молодые женщины, которые давали городу свои рабочие руки, а вместе и сердца; многие забеременели и ждали из плавания отцов, женихов, а знали их только по имени; милиция вылавливала и отправляла. Море слёз.
   Получив диплом, я спешно готовился в Харьковский Институт, но мне сказали, что нужна справка из военкомата, хотя мой год не был призывным. А в военкомате вместо справки предложили Севастопольское и Муромское училища, но сказали, что в последнем могу получить диплом инженера по электронике, как и в гражданском институте.
  "Если пять лет учатся, как говорят, то должны дать приличное образование, - рассуждал я, - по крайней мере, не буду голодом, как студент".
  Быстро прошел медицинскую комиссию при Севастопольском Училище и получил железнодорожный билет до Мурома.
  На вокзале почувствовал, что до слёз жаль покидать родной город; кто вырос у Чёрного моря, тому трудно на болотах севера, а особенно, новые люди.
  Брат пришел провожать и, как взрослому, предложил стакан вина - это был мой первый и меня повело. Он рассказал, что в моем возрасте ему уже пришлось воевать. Как его катер от бомбы разлетелся в щепки, а он очнулся на волнах. Немецкие истребители расстреливали каждого уцелевшего, и как только снижался самолет - нырял в глубину. Только на следующий день его израненного подобрали с нашего тральщика.
  Поезд тронулся, и я забрался на самую верхнюю багажную полку спать. Проснулся в Мелитополе - громко предлагали пирожки. Вспомнил, что мама мне настряпала на дорогу и с аппетитом съел половину рыбного пирога.
  В дороге можно наслушаться всяких историй, т'к люди не боятся, что на них донесут, на кого доносить? - человек исчезает, ищи-свищи.
  Слышал, как много гибнет за убеждения. Тюрьмы переполнены. Люди исчезают не только за политические взгляды, но и за квартиры или красивая жена кому-то понравилась. Мрачная картина - не слышал такого в Севастополе.
  Подъезжая к Мурому, разговорился с одним курсантом; он сказал, что в Муроме училище связи среднее.
  - Но в Муроме есть и Высшее Радиотехническое? - спрашивал я, еще с надеждой получить утвердительный ответ.
  - Кто тебе сказал? Наше училище там одно, - усмехнулся курсант, - значит тебя надули в военкомате, они врут, когда недобор.
  Я сразу пал духом. От военкома еврея обмана я ожидал, но мне говорили и люди, которым верил. Теперь думал только о том, как сбежать, но надо явиться в часть и получить проездные обратно.
  На месте решил завалить вступительные экзамены и тогда, как я считал, должны выгнать.
  Городишко мне понравился, встречались симпатичные девочки; я был в гражданском и ходил свободно (если дыру в колючей проволоке считать свободным выходом). Река Ока - не Чёрное море, но купаться можно.
  После экзаменов на комиссии мне объявили, что мой высший балл - двойка, но учитывая мои школьные отметки, они меня принимают. Тут я не выдержал и заявил: "Учиться у вас не буду... можете хоть расстрелять, к вам меня заманили обманом".
  - Тогда мы тебя отправляем на торфоразработки, там передумаешь, - спокойно заявил начальник училища, - взять под арест!
  Сижу за решёткой, а один служивый говорит, что до присяги они не имеют права сажать. Я только подумал: "Лучше бы ты, друг, дал мне напильник". Но среди ночи, часа в три, выпустили и дали документы до Севастополя.
  Страшно голодный добрался домой и каждый день ходил в военкомат, т'к каждый раз говорили, что завтра досрочно постригут (ссылались на особый закон для тех, кто окончил школу, но отказывается от назначения военкомата); и я приготовился пять лет прослужить матросом. Конечно, через год они опять бы предложили училище. Так издевались целый месяц, и я не выдержал и решил пойти в Рижское Высшее Подводного Плавания.
  В училище Севастополя нас переодели в форму курсантов, но без ленточек на бескозырках, и в вагон до Риги. Севастополь увидел только в отпуск через год, просолённым в море варягов, с двумя галками на рукаве.
  
  РИЖСКОЕ УЧИЛИЩЕ
  В Москве мы пересели на Рижский поезд, погулять в городе не дали, одеты были в матросские робы. В Риге строем прошли до училища, которое оказалось совсем рядом, и больше месяца в город не отпускали.
  Сразу занятия. Предметы общеобразовательные, которые приняты во всех высших школах, но большой упор на высшую математику, физику, т'е то, что в меня входило без задержки. Питание хорошее, но на столах после нас не оставалось, первокурсники всегда отличаются большим аппетитом. Город видели только на прогулках строем вечером или, когда ходили в баню, а утром физические зарядки рядом на городском сквере или внутри двора, окруженном высокими стенами училища. Да, в воскресные дни строем ходили, больше бегали, на Даугаву и на шлюпках гребли по просторам реки; всегда было приятно размяться после занятий в классах, а на руках оставались большие мозоли.
  Занятия прерывали, когда заступали дневальными, тогда надевали парадную форму и боцманскую дудку с цепочкой на шею. В этом виде любили незаметно от начальства фотографироваться. Свободного времени хватало лишь написать короткое письмо. Но что писать домой, если письма проверяли, а обратный адрес: номер воинской части.
  После принятия присяги нам дали первое увольнение в город, "на берег" (как мы называли). В то же время училище пополнилось вторым курсом из Владивостока. Дождь со снегом были не помехой и по воскресным дням всюду замелькали курсантские шинели. Гуляли по нескольку человек, кого знали по классу, взводу. Перед увольнением предупредили, что в городе есть враждебные элементы, и нам не полагалось распускать язык. Если враждебный элемент говорил только на латышском, а такие редко, то легко избежать, но если на русском, да еще и в юбке - тут не помогали никакие запреты и скоро в городе все знали, что мы представляем Высшее Военно-Морское Училище Подводного Плавания.
  Стоял я в воскресение дневальным, тишина, все ушли в город; подходит второкурсник, завязал разговор. Я спросил об училище во Владивостоке, приехал по желанию или по приказу. Оказалось - пожелал сам, дядя в Ленинграде, и в зимние каникулы думает навестить. Я должен был смениться с вахты и мы договорились пойти в город.
  Оказалось, что Димка Лагуткин уже хорошо ознакомился с городом и знал удобные питейные заведения, куда нам заходить запрещалось, но ради нового знакомства решили чёкнуться стаканами. Я не хотел отставать, но у меня в этом спорте не было практики, первый и последний раз я выпил с братом при отъезде. После холодной улицы в кабачке было тепло и уютно, меня развезло. Горячее кофе не помогло, Дима с трудом доставил меня в училище и протолкнул, когда дежурный офицер отошел в сторону.
  Утром я больной головой осознал: начинать учёбу надо не с кабаков, но скоро прошло; а Дима смеялся, что мне надо пить только молоко; и рассказал, как на корабль, когда он проходил практику, две красотки его другу передали бутылку молока, т'к он после выпивки у них свалился спать; красотки были из опытных - отомстили молоком: это стало предметом насмешек; появилось ложное мнение: гардемарины не умеют пить.
   В зимние каникулы отпускали, но на близкие расстояния, как до Питера, Москвы, а к родным в Севастополь я мог поехать лишь после летних экзаменов. Зато в каникулы училище стало что-то вроде гостиницы и после завтрака я уходил на каток. Интересно было случайно, иногда и нарочно, налететь на девицу, а потом долго извиняться. Но если попадалась красавица и чувствовал к ней большое расположение, то язык заплетался и не мог связно извиниться. Кроме того у красавиц всегда большие силы сопровождения, а время доступа у курсанта ограничено коротким отпуском.
  Был на катке и "капитанский мостик", как мы называли, где можно выпить кружку пива, но поднимался туда ради моды, поддержать товарища, а жажду утолить предпочел бы домашним кваском.
  Новый семестр отличался тем, что многих отчислили на флот за неуспеваемость, особенно уменьшилось число азербайджанцев, которые к учебе относились халатно, они все были из Бакинского Высшего Морского, держались обособлено, многие из них получали денежные переводы от родных и кутили. Не щадили выгонять и за поведение, но это случалось одиночно, не так заметно. После второго семестра тоже добрая половина учащихся ушла на флот, и так до последнего курса нас оставалось всё меньше и меньше; и если скажу, что от набора до последнего курса дошло 20%, то не будет преувеличением.
  Потом всюду на кораблях и на берегу встречал знакомых по училищу. Иногда мне говорили: "Четыре года и я свободен, а тебе всю жизнь носить форму, всю жизнь вытягиваться перед начальством". Но я им не завидовал, а они так говорили, чтобы успокоить себя. Поскользнулся и нет возврата. Встречал я и уволенных офицеров, которые жалели, что не могут вернуться на службу. Потеря положения ведет к падению духовному (если веришь в потерю).
  С нового года в столовой стали обедать под оркестр музыкальной команды. Столы накрывали скатертями, накрахмаленные салфетки. Начальник училища, "граф" (как мы меж собой называли), сам показывал, как сидеть и как держать вилку, ножик. Внедряли правила этикета и другие старшие офицеры. Качество пищи значительно улучшилось. Шеф-повар обходил столы и спрашивал пожелания.
  Сам начальник учища пояснял: "Может случиться, что кого-то пригласят на обед к английской королеве, должны и за столом вести себя как джентльмены". Признаюсь, такого порядка я больше нигде не встречал и забыл; хорошо, что английская королева не пригласила.
  Нашему графу Беспаличеву, - как говорили, - двадцать лет не давали адмирала - мешало графское происхождение (он в четырнадцать лет был уже мичманом, когда в 1917 году власть взяли евреи-большевики). И только позднее, я тогда учился в Гатчине, адмирала Кузнецова сняли с поста морского министра, а наш граф принял его у себя, как и подобает моряку-джентльмену (начальник округа отказался опальному адмиралу подать машину), и когда вскоре адмирала Кузнецова вернули на пост, то одним из первых его приказов было: присвоить капитану первого ранга Беспаличеву звание контр-адмирала.
  Случилось, что один курсант прыгнул на стальной трос лифта, надеясь удержаться, но трос оказался слишком скользкий и он упал вниз, и покалечился. Курсанта списали как калеку, он поступил учиться на философский факультет университета. После наш граф Беспаличев, когда на кого сердился, то называл "философом"; назвал философом - хорошего не жди. Мы подхватили и "философ" стало новым ругательством.
  По вечерам в субботу в нашем клубе профессора знакомили с классической музыкой, устраивали танцы с преподавателем и даже приглашались девушки из балетной школы учить нас правильно танцевать. Признаюсь, ни одна из балерин мне не нравилась, и я пропускал уроки.
  В это время я познакомился с Тоней Скоковой, и не только познакомился, но и страстно влюбился, как это бывает в восемнадцать лет. Мечтал об этой темноволосой красавице. Сразу стал лучше учиться. Если раньше боялся, что меня поставят в пример другим на показ, как рекламу, то теперь эти неприятные атрибуты воспитания ушли в тень. Тоня - моя богиня, остальное померкло, не замечал.
  Мечты, мечты... а мне еще четыре года до лейтенанта. Тогда я наивно думал, что с офицерским званием я получу и квартиру. Но мечты дали знать, и меня вызвали "на ковёр" к нашему графу. А перед этим я не отдал честь старшему офицеру - не заметил, их так было много. Но граф Беспаличев повел себя странно и поблагодарил за учебу, когда я ожидал разгона за поведение. Мне оставалось ответить: "Служу Советскому Союзу".
  Я должен был заступить в наряд и написал Тоне, что в субботу вечером встретить не могу; но в наряд заступил кто-то другой и мне дали увольнение. Я сожалел, что у Тони нет телефона. Гулял один и в сумерках у железнодорожного моста увидел Тоню в объятиях курсанта из другого взвода, с которым я был совсем не знаком. Я остолбенел, но сдержал себя и прошел дальше. Затем долго гулял в темноте и вернулся в часть. Больше я Тоню не беспокоил, и всё пошло по-прежнему.
   Весенняя погода постепенно рассеяла мрачное настроение; контрольные работы, приближались экзамены и впереди желанная практика на настоящих боевых кораблях.
  Вдруг объявили: лучшие по строевой подготовке поедут на Первомайский парад в Москву. Вот уж топать перед правительством я не хотел, отрывали от учебы, занимались шагистикой, и старался, чтобы по строевой мой бал был не высок. Мой командир взвода Добрецов Ваня это заметил и стал меня тренировать отдельно, но понял, без слов, чего я хочу, и дело замял, а я на парад не поехал.
  Добрецов к нам попал из Нахимовского, был немного старше, но ко мне относился по-отечески. Бывало перед увольнением посмотрит на мои пуговицы и говорит: "Хоть бы ты пуговицы почистил, сегодня Солдафон проверяет" (Солдафоном мы звали начальника по строевой, переодетый в морскую форму полковник, по-морскому капитан первого ранга). Эх, Ваня, бороздишь ты воды океана, перенацеливая ядерные боеголовки, или на вечный сон на дне уложили? Как будто вчера мы с тобой кашу ели; а если делил ты масло на пять человек, то брал последним; не как наш толстяк по бачку: разделит и хвать побольше кусок. Мы улыбались, молча поглядывая на него, а он краснел да уписывал кусок с маслом.
  Не были мы все джентльменами, а современные джентльмены так хуже свиней. Везде вырождение. В Англии можно и титул Лорда за пархатые доллары купить. Перенацеливать надо наши идеалы; а целить есть куда. Во-первых, каждую вещь надо своим именем называть, а не называть жидократию демократией. И не в джентльмены надо стремиться, а быть человеком порядочным, с совестью.
  Любил наш кап'раз (капитан первого ранга) перед строем обращаться: "Джентльмены!...", или: "Я вам не товарищ...", - если сердился. Мы и не возражали, но господином, как в старые времена, не могли называть по уставу. Зато другой кап'два смешил: "Я вам капитан второго ранга или лошадь?" И по строю со смешком эхом негромко прокатывалось: "Ло-шадь... ло-шадь". Это он просил соблюдать порядок. Однажды он искал меня, но фамилию забыл, и всех спрашивал: "Где этот блондин с морской фамилией?" И никто не мог подсказать, а позднее вспомнил: "Перископов".
  Многие офицеры чудили, анекдоты рассказывали, чтобы настроение поднять. Все старшие прошли суровую войну, а кто и под трибуналом сидел. Преподавал у нас один кап'два морскую навигацию, так его во время войны чуть не расстреляли, но заменили передовой, смертниками их тогда называли.
  Был он старпомом на эсминце, охраняли американские суда с военным грузом. Еще в порту познакомился с красивой буфетчицей на транспорте. В океане шли рядом, прикрывая транспорт, погода спокойная. Захотелось ему с новой знакомой ночку провести (английскому подучиться?).
  Командир эсминца решил, что культурные связи надо поддерживать, и отпустил друга на пару часов по морским делам. Только в это время немецкая подводная лодка торпедой угодила в эсминец - все погибли.
  Родственникам похоронные разослали, только наш навигатор на транспорте приходит живёхонький в Мурманский порт. Тут его и посадили, как дезертира.
  А преподавал он живо, с огоньком, только иногда с подбитым глазом приходил: это жена его учила, как мы считали, за американскую буфетчицу или за новые грешки - это он нам не рассказывал. Да и кто любит говорить о своих неудачах.
  Ходили мы вечером в патруле по уличкам на другой стороне Даугавы, в старом городе; мы с палашами, а офицер наш с кобурой от пистолета, чтобы пьяные матросы боялись. Заглянули случайно в полуподвальное помещение, где занавеска была отдёрнута, а там старшие офицеры с полуголенькими девочками в жмурки играют. Наш лейтенант и говорит: "Негоже нам своему начальству замечания делать, но пойду, занавеской прикрою".
  Если попадался пьяный солдат или матрос, то спрашивали: "Что пил? сколько?" Матрос, обычно, отвечал: "Только стакашик". Такого отпускали как праведника, если этот "праведник" еще держался на ногах. Но больше сами искали тёплое место, особенно в праздники.
   Наступило лето. Сдан последний экзамен. Нашиваем на форменки по две золотистые галочки. Вместо кораблей выдают билеты на поезда и месяц отпуска. Корабли подождут, а дома всегда рады встретить. Меня не ждут - обещал осенью после практики.
  Три дня и три ночи пыльных, дымных вагонов, а в Севастополе одеваю всё белое по форме; и вот она - улица, белые домики, каменные ограды, как и оставил год назад.
  Встретил соседа, но спешу домой. Встречает мама: "Батюшки, как ты вырос на казённых харчах, скоро придет отец..."; и засуетилась приготовлять к столу под виноградом. Отец, как знал, вернулся с продуктами и бутылкой "Московской". Вечером пришел и брат с семьей, сосед, который был не дурак выпить да и знал меня маленьким, относились по-родственному, и гульнули за приезд.
  Утром в одних трусах побежал к своим скалкам купаться, затем оделся по форме, но передумал и одел домашнюю рубашку, в которую еле влез, и по старой кремнистой дорожке возле моря пошел в город к Приморскому бульвару. Всё знакомо и мило. Всюду военные - не как в Риге. Жаль, что отпуск не совпал с Лёнькой, да и все мои друзья в разных краях.
  Вечером с братом мы посидели на открытом воздухе у воды в ресторане "Прибой". Что может быть красивей отражения огней на медленной качеле волн, какие цвета, какая нежная игра.
  - Чудная вешь - мир, - заметил Валентин, - а без этой армады кораблей, - он указал на неподвижные корабли в бухте, - мир невозможен. Ослабнет власть - новый Гитлер будет в Крыму. Досталось нам, хорошо, что евреи нажали на американцев, у нас и жрать не было. Только сами теперь попали в петлю, дурят Ваньку. Управлять страной - талант большой нужен.
  А я представил, как мой корабль входит в бухту... и у меня будет достаточно в кармане - пригласить брата в этот открытый всем ветрам ресторан.
  Уже на вторую неделю я заскучал и решил исследовать Москву: побегать по выставкам, музеям. Хорошо, что родители жены брата в Москве, приглашают, - за гостиницу не платить.
  И так, решено: за девять дней до конца отпуска я на знакомой дороге.
  Москва! Как много в этом звуке. Ходить можно в форме - военные патрули редко, а встречным офицерам не до меня, честь можно не отдавать. Одна Третьяковская галерея чего стоит, ходил бы смотреть картины и летом, и зимой. Выставки, где я был только малышом с родителями. Интересен и зоопарк: студентки рисуют странных животных.
  В последний день я гулял и скучал в парке им' Горького. Две милые девочки без особого занятия привлекли внимание. А что, если подойти и познакомиться? Вижу: и они с любопытством поглядывают на мою форму. Завязал разговор и стали ходить втроем. Узнал, что им только по 14 лет, но и я не очень стар; живут они в одном доме и не так далеко от парка. Я проводил и дал свой адрес (номер воинской части). Сказал, не без гордости, что через несколько дней ухожу на три месяца в море. Высокая - Лена, не так разговорчива, но она то меня и пленила, и серьезно.
  Через месяц в море я бережно раскрывал письма от Лены и предавался мечтам. В эти мгновения волны не били так озверело, а переборки не выскрипывали прощальную - плавно качали и пели о райской жизни, если не на небе, то в прочном доме на берегу с очаровательной гусыней.
   В училище Добрецов предупредил, что штурманскую практику будем проходить на транспортном судне, которое разгружают в Рижском порту; завтра утром нам дадут машину.
  Еще не все вернулись из отпуска, многих отчислили после экзаменов. Третий курс уже на кораблях, а я хотел поделиться с Димой. Странно, что в отпуске чувствуешь не на месте, а здесь дом, всех знаешь; а сегодня можно поехать на залив искупаться, побродить по песку, спокойно выспаться. Не нужно думать о завтрашнем дне - куда прикажут.
  Судно, на которое мы быстро перешли с берега, называлось "Товарищ", но на кнехтах выступало медным блеском "Океан"; водоизмещением до 1000 (?) тонн; построено до революции с рангоутом для парусов, но паруса давно списали, а машинное отделение обновили. Спать предстояло на подвесных койках с тараканами, которые по-хозяйски без церемоний спускались с потолка, как на парашютах, и сильно кусали. Гальюн прямо за борт, а в дурную погоду не зевай, а то получишь фонтан забортной.
  Просторная штурманская рубка вмещала нас всех, каждому было место. Навигационное оборудование современное, как в наших классах для практических занятий.
  Ночью прошли Ирбенский пролив и взяли курс на Лиепаю (Либаву). Погода нас баловала. На картах аккуратно прокладывали курс, пеленговать по чётким маячным огням легко. Все в приподнятом настроении. Кок, правда, пересолил, но нам объяснили, что это у него с перепоя, в море пройдет, теперь он долго будет без берега.
  В Лиепае взяли груз и курс на север, до острова Хийума, за островом курс на восток. Вошли в полосу сплошного тумана и из штурманской рубки не было видно даже носовой части судна. Сбавили ход, определяемся по лагу. Вот где нужно чутьё и опыт штурмана. Так и шли, давая гудки встречным судам.
  Когда я проходил по левому борту, вдруг надо мной выросла громада иностранного судна, которое шло полным ходом. Судно также мгновенно скрылось в тумане. Рулевой видел и без особого волнения сказал: "Они имеют локацию и любят шикнуть, попугать". Наши военные корабли все имели радиолокацию, а для транспорта это была роскошь.
  Новое в технике меня интересовало с детства; в это время я сожалел, что такая важная техника обходится без моего участия.
  Через пару часов туман исчез, но обрушился сильный шквал. С определением места по маяку получалась большая невязка. Последний пеленг я взял на маяк острова Осмуссаар (позднее здесь среди льдов мне пришлось и зимовать).
  Пора вниз на отдых, а ночью занятия по морской астрономии: ловить звезды секстаном и вычислять место судна. Так мы три недели ходили из порта в порт без увольнения на берег, пока не получили указание следовать в Кронштадт.
   Игорь уже час стоит с биноклем, всматривается вперед. Ему первому хочется увидеть Кронштадт. Слегка толкаю - сердится.
  - В Питер увольнения не будет, - говорю я с напускной уверенностью.
  - Кто тебе сказал? - нервно протирая оптику, недоверчиво спрашивает Константинов Игорь.
  - Добрецов говорил, что нас переводят на крейсер и сразу идем в Бискайский залив, - насчет Бискайского я слышал от других.
  - Хоть бы в Кронштадт отпустили, ко мне родные приедут, - не теряет надежды Игорь.
  У меня лично нет особой нужды сходить на берег: любимая далеко в Москве, в Питере никогда не был, но размяться на твёрдой земле желательно.
  Допивая чай в кают-компании, услышал, что Кронштадт хорошо виден и скоро войдем в порт. Я не имел обязанностей при швартовке, но поднялся в штурманскую и с интересом наблюдаю за деловой жизнью судна. Добрый час ушел на переговоры с диспетчером порта и, наконец, дали разрешение швартоваться у стенки, недалеко от крейсера.
  Сразу наша группа перешла на крейсер "Чкалов" и мы погрузились в атмосферу боевого корабля (кубрик размещался под ватерлинией). Всё говорило о готовности выходить в бой, достойный приемник легендарного "Варяга". Но указания менялись, в бой выходить не было необходимости, а учения можно и отложить, и мы простояли больше недели.
  Показали исторический линкор "Марат" (наследие старого флота) с артиллерией главного калибра до 406 мм; все механизмы в исправном состоянии, но техника шагнула вперед - устарел, годился только для обучения матросов первого года.
  Разрешили увольнение на берег. В клубе матроса матрос танцует с матросом; в городе одни военные, а погода: постоянный туман, моросит холодный дождь, нет и сравнения с солнечным Севастополем.
  Сейчас вспоминаю. Значит, не всем место под солнцем, нас скоро и с планеты выживут; истребляют голодом, "помощью" дяди Сэма (Израилевича), перестройками. В Россию сплавляют отбросы бастардов, евреев - все ненужное, да помахивают полосатым флагом, как мухами засранным кошерными звездами. И терпим, кланяемся. Кто руководит? - Шустрый народец! и власть, и богов подсовывает.
  А проснется, проснется славянин от пьянства и лени, одумается, объединится в семью единую и пойдет очищаться; царя (вождя) своей крови выберет; Бога славян на место поставит.
  Наконец команда по крейсеру: "Корабль к бою и походу изготовить!"; мы вышли из Кронштадта и полным ходом на запад. Замелькали маяки, быстро прошли Хельсинки, Таллин.
  Нас отсадили на задворки, начинающие штурмана только мешают; распределили в помощь сигнальщикам, боцманам, к орудиям, боеприпас готовить. За одну ночь раза четыре по тревоге поднимали. Только заснешь, а тебе во всю глотку: "Учебно-боевая тревога, всем по боевым местам". На старом "Океане" только тараканы будили, а здесь дело серьезнее.
  Научились выживать и в этих условиях. Когда по химической тревоге все выскочили наверх, то мой друг Виктор подтянул койку, чтобы быть незаметным, и заснул. Но мичман, из старых служак, заметил потерю на боевом посту, вернулся, напустил газу и стал наблюдать за ловким сачком; а он унюхал, одел противогаз и снова заснул; мичмана видел, но подумал: опять бестия снится... будь ему неладная!
  Так в постоянных тревогах мы дошли до острова Рюген (в прошлом населяли славяне и называли Ругин), сделали циркуляцию и взяли курс на Балтийск. Сильный шторм и скверная качка вывели из строя почти всю команду. Бледные лежали на койках, отказывались от еды. Только я и Игорь решили бросками, хватаясь за леера, прогуляться на камбуз. Принесли два бачка рассыпчатой гречневой каши с жаренным мясом на всех, но приготовились управиться вдвоем (у меня во время качки особенно сильный аппетит).
  Славка, в училище пришел с флота, хвастал, что переносит любой шторм; лежа на койке, попросил миску каши, но тут же и вырвал, испортив нам с Игорем настроение. Даже второй штурман кап'три в эти дни делал прокладку корабля и постоянно сплёвывал в урну.
  Приближаясь к Балтийску, погода стихла и мы спокойно пришвартовались к стенке. Разрешили увольнение в Калинград (я не пишу Калининград). Бывший красавец-город мне так напомнил разрушенный Севастополь, когда я увидел впервые. Всюду руины, восстанавливать - не бомбить, требует годы труда; и даже в мое последнее посещение Калинграда мичманом большая часть города еще напоминала о жестоких боях.
  Из Балтийска, исправив турбину, пошли в Клайпеду (Мемель) и на внешнем рейде стали на якорь, обозревая всю эскадру (из названий помню только крейсер Чапаев). Здесь пришлось пережить другой сильный шторм, когда два матроса, возвращаясь на шлюпке с берега, утонули.
  Подводные лодки нам только показали, давая объяснения устройствам, а места нашей команде не нашли. Был разговор, что перед нами группу курсантов из другого училища взяли на подлодку и все погибли.
  Значительно позже, когда я был лейтенантом, встретил однокурсника в Таллине; он возвращался из госпиталя, где проходил лечение после переохлаждения в холодной воде. С ним спаслись еще двое, остальные навечно ушли под воду на заводских испытаниях новой подводной лодки возле Таллина. Такова судьба нашего брата.
  А что делать? - Лучше гибнуть, чем жить в рабстве тайных жидов-масонов (фактических хозяев демократии). А в те времена, оклемавшись от страха войны, "демократия" поднималась из Ташкента, Алма-Аты и лезла к престолу, но строгий диктатор, как приблизил русских (я имею ввиду всех, кроме евреев) генералов спасать Отечество, так и упорно не хотел их сменять.
  Были у нас Лифшицы, Немцовы (бежавшие от немцев), Раббиновичи (последний по книжке значился Ивановым), но они на берегу довольствие распределяли, а на корабле здоровые нужны, тут славяне больше к месту пришлись. Старший помощник, правда, был из цыган, славился дурным языком и разгулием на берегу. Он и двух слов не мог связать без цыганского, но хорошо знал службу, крейсер, открытая душа: вора так и называл, а не копался в дипломатическом словаре, и командир им гордился. Адмирал же напутствовал командира: "Чтобы этого цыгана на берег не отпускал". Зато этот цыган (капитан-лейтенант) нам устройство корабля так объяснял, что никакая качка из сознания не вышибет.
   Три месяца практики прошли быстро, снова в классах, снова учеба, тренировки. Общеобразовательных дисциплин не сбавили, а специальных прибавили. Классы практических занятий по артиллерии, по торпедному оружию, навигации. На берегу можно быстрее научить пользоваться торпедой, чем в море. Разве уместишь столько инструкторов на корабль. Да и какой командир разрешит разбирать орудие, когда "чернозадые" (из жаргона матросов) американцы на горизонте прицеливаются.
  Поделился новостями с Димой. Он же слышал, что кто-то из нашего курса красил якорь - предел морской серости. Пришлось признаться, что этим "кто-то" был я. Мичман на крейсере хотел посмеяться, т'к я не очень считался с его авторитетом, и заставил меня красить приподнятый из воды якорь, вручив мне ведёрко (хорошо запомнил это ведёрко тягучей черной краски). Я подумал, что это очередная глупость мичмана, но достоверно не знал - это единственное, что на корабле не красят. Приказ начальника - закон, и я быстро истратил краску и поднялся на палубу. Мичмана уже не было: его пробирал старший офицер за хулиганский приказ.
  Старослужащие любят выкидывать шутки над новичками, особенно над матросами. Зато новичок запомнит на всю жизнь, а потом подшутит и сам. Важно, что шутка без злобы, дружеская. А без старшего поколения, без его опыта каюк всем. Не скажу нового, что даже офицеры со стажем иногда попадают в зависимость от сверхсрочников, которые прекрасно знают свое заведение, практика - великая вещь; они этим гордятся не без основания.
  Помню во времена Хрущева, когда уволили сверхсрочников-водолазов - бюджет сэкономить; случилась авария с подводной лодкой: налетел эсминец на Таллинском рейде, пробил корпус. Все погибли, т'к не было опытных водолазов и слишком много командиров, как говорили очевидцы. Умирая, люди в отсеках писали проклятия в адрес "чуткого" руководства и коммунистической партии с ее иудейским начальством. Хоронили скрытно глубокой ночью.
  Из дисциплин по болтологии, как я называл, мне нравилась только история военно-морского искусства. Разбирали каждое историческое сражение и сопровождающие его детали. Например, защита Азова казаками, где образец героизма, славянской спайки перед лицом врага. Капитан первого ранга, профессор лекции читал интересно; письмо Запорожских казаков Турецкому султану он не мог читать с кафедры из-за нецензурного языка, так каждому дал копию прочитать.
  Я всегда считал: мое призвание - точные науки. Здесь проще, и в тюрьму за свое мнение не попадешь, а в гуманитарных науках надо врать - подстраиваться под мнение сильных мира сего. Властная структура на этом и держится: страх насаждает, это первое, после чего все мякнут и по течению плывут. Правда, это плавание не всегда длительное, особенно, когда штурманят иудеи, но, смотришь, и на жизнь хватит.
  Конечно, я опрометчиво пишу "в тюрьму не попадешь"; это относительно. А сколько технического брата в тюрьмах пересидело? Вот и крейсерà, котел Рамзина двигает, а сам, бедалага, в тюрьме сидел. Получается, что пискарем премудрым жить надо, чтобы сильным или богатым дорогу не пересечь. И прячутся, сначала под иудо-христианством, затем под иудо-марксизмом.
  Всё это беспокоило меня и жалел, что Сталин не бог - умрет или отравят (слышал ропот евреев: их оттесняют от руководства). Больно коммунистический зàмок на жидком песке стоит. Да и всякая силой навязанная идеология опасна; люди принимают - деваться некуда, но в конце концов пшик получится.
  Думать-то думал, а поделиться не смел. Да и все так, а мнение товарища только по отдельным фразам улавливал, неоконченным. Круглые сутки вместе, и догадываешься, кто чем дышит. Особенно евреям не доверял: больно громко они Родину любят; я то только свою деревню, Крым люблю, а они весь Союз, да еще и Америку своей любовью прихватывают. Не кончится добром, - думаю, - такая большая любовь.
  Слышал среди азербайджанцев выражение: "русская свинья", но не знал, о чем они, на своем говорили. А свининку вначале действительно не ели и я старался сесть за их стол, но, к моему сожалению, научились есть.
  Из специальных предметов меня больше всего интересовало торпедное оружие. Думал, можно предложить новую систему: блуждающие торпеды, а контроль через вертолеты с базой на подводных лодках. Это давало значительное увеличение радиуса действия торпеды, но как сделать невидимый вертолет - для меня оставалось задачей, тогда еще не было спутников.
  Значительно позже, когда у Аргентины возник конфликт из-за Фолклендских островов, я предложил эту идею, обновленную, Аргентинскому адмиралтейству и нашел поддержку адмиралов, но правительство решило, что дорого обойдется, а через пару лет начали войну и проиграли, обошлось гораздо дороже, не считая потерю жизней, национального престижа. Значит, на войну не жалей или учись низко кланяться чужеземным господам.
  Артиллерия тогда только начинала уступать место ракетному оружию, но большого калибра у нас в программе уже не было, зато большое место занимали приборы управления зенитной стрельбой. Тут явные преимущества за авиацией с их огромной скоростью, а у нас отсутствовали авианосные корабли. Зенитки редко сбивали на тренажёрах.
  ~~
  Во втором полугодии перевес стал на специальные дисциплины. Начинали специализироваться по военным вопросам, больше погружаться в технику, которая требовала научных знаний. Зачастую трудно отделить полезное техническое устройство от зелёной научной идеи, неопробованной, и военная потребность оправдывала, толкала на риск.
  Жизнь протекала однообразно по расписанию, как часовой механизм. Даже в городе я не искал приключений, регулярно писал домой, с нетерпением ждал писем от Лены и сразу отвечал. Если бы Лена жила в Риге, то каждое воскресение было бы мне праздником, обновлением, как я считал. Тоню больше не встречал, да и не искал встречи.
  В одно серое утро с подъемом в кубрике пробежала новость: умер Сталин, с этим не шутят. Мой картавый сосед по койке (физиономией походил на американского Киссинджера) Гольдин сразу показал слёзы; я подумал, что слюнями глаза намазал, но дело серьезное. Ждем официального объявления. Всё так, как по слухам, но занятия без изменений; каждый профессор читает свой предмет, будто ничего не случилось. Борьба в Кремле, там примеряют новый мундир, а нам науки познавать, до властей далеко. Я пожалел, что в прошлом году не поехал на парад, больше Сталина не увижу. Отравили врачи или пустые слухи? Газетам не верил, но большой портрет еврея Берии в "Правде" подсказывал, что "врачи" свое гуманитарное дело сделали. И это тогда, когда еще не знали прав "человека". А что сделают с "правами"!
  Всё по-прежнему, перестали ждать перемен... и тут объявили: желающие перейти в Морское Инженерное Радиотехническое Училище в Гатчине могут подать заявление; предупредили: учиться будет много сложнее и тем, кто имеет трудности с математикой, лучше оставаться на месте. Я сразу подал заявление и каждый третий приготовился в новую школу. Морскому начальству я доверял, не обманут.
  Многие хотели быть ближе к Питеру, имели родственников, но меня интересовала наука, новая техника. Хотя и подводная лодка - сплошная концентрация научных проблем, над каждой работают институты, заводы. Подводный флот мне этим и нравился. Вспомнил радиолокатор на корабле, который видит в тумане и ночью, как днем. Да и диплом инженера - моя школьная мечта, всякое может случиться со службой.
  
  ГАТЧИНА
  Училище в Гатчине занимало весь дворец: бывшая резиденция императора Павла Первого (сына Петра ИИИ и Екатерины Великой). Мы, рижане, оказались старшим курсом и образовали роту (факультет) по изучению противовоздушной радиолокации. Курсанты из других училищ образовали факультет корабельной радиолокации.
  Первому курсу программу не изменили, а нам сделали так, что второй семестр начинали снова, это значило, что учеба на втором курсе продлится все лето, и практику сократили до одного месяца. Ввели интенсивную программу обучения: восемь часов лекций вместо шести. Таким образом вместо пяти лет обучения нам полагалось четыре с прибавкой: принцип "цыган и кобыла", когда цыган отучал кобылу есть сено, но от еды нас не отучали, только сжали положенные для инженерных пять лет.
  Питание стало хуже, но это объясняю тем, что начальник Рижского училища нас избаловал, он был и хорошим хозяйственником. Приходилось мириться, да это и не так важно; главное, что лекции от зари до зари и интересные предметы. Вернулись к более основательному изучению математики, физики, теоретической механики и других классических дисциплин.
  Начальником училища с самого основания был вице-адмирал, академик Берг, но появлялся он редко, руководил по телефону через инженер-адмирала Колышева (зам' по учебной части) и других заместителей.
  Неприятно было то, что командиром нашей роты поставили армейского капитана Фафурина; его, правда, быстро переодели в морскую форму, но моряка больше сознаешь по душе, отношения с ним из-за его высокомерия, типичного для сухопутных, все время оставались натянутыми.
  Увольнение в город не считалось полноценным, т'к городишко весьма скромный, а прекрасный парк с живописными озерами больше место для пенсионного возраста; зато электричка и необъятный Питер. Разве есть еще город в мире, где так вольготно моряку, особенно вечером. Но вечер то нам и обрезали - к двенадцати должен доложить о прибытии, а электрички задерживали, меняли расписание.
  Дома против моего выбора не возражали, а когда написал, отвечая отцу, что почти все евреи перекинулись в инженерное, то были довольны. Еще в мои школьные годы отец хотел, чтобы я пошел в медицинскую академию, указывая на большую любовь евреев к этой профессии, т'к даже в войну медики в наиболее безопасном месте.
  Описал Лене, как мог, свою новую школу, но ей что-то не понравилось и перестала писать. Ехать в Москву и объяснять отношения не мог. Еще в Риге мы подшутили над одним влюбленным товарищем, сказав, что любит она не его, а погоны, которые обещают хороший оклад. Предложили проверить. Вскоре он дал ей намёк, что списывают рядовым во флот - перестала встречаться. Любовь разбита. Больше не видел этой столь контрастной пары перед концом увольнения у подъезда училища: смуглый носатый армянин и белокурая латышка - северная красавица. А Лене нужно было написать, что перевели с повышением.
  Во время вечерней прогулки мы пели: "Простор голубой, гордо реет на мачтах...", как вдруг на перекрестке выскочил автобус и чуть не сбил флажкового (первый перед строем, перед которым останавливается транспорт, в тёмное время он машет фонарем). Один из курсантов так разгорячился, что кинул в автобус камешек, царапнуло по стеклу. Ничего не случилось, а утром сказали, что через два часа после инцидента радио "Голос Америки" (фактически "Голос евреев") сообщило, что в Гатчине между морскими курсантами и гражданскими произошло кровавое столкновение. Так мы зарегистрировались в "свободной" (опять требует уточнения: "еврейской", называют еще "демократической") прессе.
   Лето прошло в учебе, чудное лето, жара редко навещает утопающий в зелени ленивый городок. Сдали экзамены и практика.
  Как неожиданно: практиковаться едем в Москву на радио-завод. Не совсем в Москву, но Москва рядом; садись на автобус и валяй, конечно, только в воскресение, а в рабочие дни разбираемся в технологиях изготовления радио-деталей. Много красивых девушек - вот это жизнь, не грохот пушек главного калибра, как было на прошлой практике. Так бы и любовался нежными ручками, изготовляющими оружие защиты Отечества.
  Одна фигуристая инженер-технолог очаровала нас всех, и не ручками, а ножками, но с крепким характером и никому не сдавалась, да и знала, что мы временные и исчезнем, как первый снег.
  Не каждый изготовительный процесс приятный: много опасных производств, неосторожный шаг... и калека. Всюду опасности. А где их нет? Значит, дисциплина - главное, и ответственность. Только хозяин может уследить за своим кровным делом, а не формально отчитывающийся директор. Военные заводы охраняют, но от кого? Всюду очковтирательство.
  Наш руководитель, инженер-капитан третьего ранга по нескольку дней исчезал и мы сами выбирали занятия, но не уезжали - благоразумное начальство задержало выплату денег, а куда без денег? Без денег и в раю не весело, думаю; особенно, если раем управляют жиды-масоны, как в Америке (они везде сегодня своим кошерным долларом управляют, а нефтяные богатства оружием захватывают).
  Вернувшись в Гатчину, мы получили отпускные. Володя Истомин пригласил в свою Любань, мне по пути, и остановились на самогонку. Почистив запасы, поехали в деревню возле Твери, где жили родственники Володи.
  Деревенька совсем дикая. Молодежь уходит в армию, а затем застревает в городах, где большер развлечений, приключений, можно лучше заработать. Остаются одни старики да калеки, кто без руки, кто без ноги - остатки войны. Как они справляются с хозяйством? - Да никто и не говорит, что справляются. Вымирает деревня, природа вытесняет человека. Зачем ей человек? Все способы удержания работников на земле безрезультатны, но все эти способы насильственны. Тогда я подумал, что страну ждет голод, а это и конец системе. Казалось, ответ простой: дай людям жить, как хотят, и все будет; но тогда не будет коммунизма - этого еврейского представления, этой бестолковщины.
  Человеческое общество очень напоминает баранье стадо. Если справляется пастух, то почему бы не справиться тайному обществу, но только тайному. В открытое, как диктатура или монархия, налезут те же бараны и пошли... хоть в пропасть. Тайное баранов не держит - там все волки; а если волки одевают овечью шкуру, то и совсем прекрасно - тут бараны и волчьих зубов не видят. Иудо-христианство, например, очень хорошо шкуру овцы имитирует. Демократия и есть произвол тайных преступных группировок, здесь волков боятся смертельно, с них шкуру сдирать запрещает закон.
  В деревне мы провели только день и разъехались в разных направлениях: я, конечно, в свой Севастополь.
  Осенний Севастополь еще приятней - не жарко, изобилие фруктов, вино. Снова встречи. Валя и Таня (мои племянницы) здорово подрасли, а остальное, как было. Сходил в школу, но меня и не узнали, а еврейки учительницы, которых еще прибавилось, рассказали сказку про Давыда и Голиафа и советовали посетить мовзолей, т'к Ленина они олицетворяют с Давыдом, а Голиафа с русским царем. По этой причине я без остановки проехал Москву до Ярославля к забытому дяде Мише, который видел меня только ребенком.
  Не помню, чтобы дядя Миша показывал мне исторические достопримечательности города, а если было, то мимоходом, но баня в Ярославле дюже жаркая, а для большего разогрева он захватил бутылку "московской", я же в киоске попросил квасу, но не оказалось; дядя Миша сказал, что после революции квас стал редкостью, или продают испорченный, чтобы от старых привычек народ отвыкал.
  Тогда я не знал замечательных свойств кока-кола. Засорилась как-то канализационная труба, когда жил в Вашингтоне, вылил бутылку кока-колы и прочистило. В дем' России полезность напитка неоспорима, за чистку труб берут дорого. Может и водка имеет достоинства?
  А в старой царской России, как сказывал дядя Миша, в парилку брали добротный русский квас и плескали на раскаленные каменья. Нет, в Ярославле мы пользовались водой, чтобы на верхней полке место освободилось, но и я не усидел, а дядя Миша хлестался веником, да кричал мне подкинуть на камни.
   В училище первым встретился Игорь, он был при палаше и с повязкой дежурного.
  - Наш Дуб бушует, возвращаются пьяные и некому заступать на вахту, если не хочешь заступать, то не попадайся, - Дубом Игорь называл командира роты капитана Фафурина.
  Я решил лучше погулять в парке, жалел, что не зашел к Лёньке, будущему профессору медицины, в Питере. Забрался в удаленный уголок парка, надеясь на полное одиночество, да не тут то было, нашего брата наехало и никто не хотел лезти раньше времени в свой дворец-казарму.
  Встретил Ивана Панченко, он пригласил на завтрак подсесть к его столу - привез домашней колбасы.
  - Ваня, как ты думаешь, наш адмирал Берг из цитманов? - а такой, кудрявый, был в нашей группе, держался обособленно.
  - Да что ты, - уверял Ваня, - он из немцев, наверное еще Петр Великий пригласил на службу, да так поколениями и продолжают служить на флоте. В революцию он был уже командиром малой подводной лодки, а потом перешел на службу по электронике. - Ваня недолюбливал "цитманов" и я ему верил.
  На следующий день мы уже сидели в классах и конспектировали лекции. Изменений мало. Полковник нудно читает квантовую механику; однорукий профессор Рабинович из университета размазывает свои формулы по теории поля на доске, этого неприятно слушать: звук "р" не выговаривает и брызгает слюной, стараюсь садиться в последнем ряду.
  Перед самым Новым Годом Володя предложил поехать в Питер к его новой знакомой, познакомился в Любани, когда я уехал на юг, добавил: "У Тамары есть симпатичная подруга, вместе учатся".
  Увольнение дали на всю ночь и мы всем курсом заняли средние вагоны электрички, расчитывая, если контролёр начнет с первого, то мы переходим в конец, затем возвращаемся все вместе, а билеты брали редко, да и контролеры на нас смотрели сквозь пальцы: что возьмешь со служивого, да еще палаши торчат у каждого.
  У Тамары оказалось еще две девушки, родители не вмешивались; нам налили по штрафной. Признаюсь, такой самогонкой меня нигде не угощали - парижские "Бистро" могли пережить перерождение, приобретая право такую изготовлять. Весь секрет в кореньях, которые хозяин находил в деревне, и весьма возможно, возле Любани. Хитёр русский мужик, но и дерут его, как "Сидорова козла".
  После такой встречи с обилием огурчиков, грибочков, колбасок, а главное - выпивки две девушки в моих глазах сошлись в одну... а проснулся на диване, стискивая подушку.
  Гостеприимство мне так понравилось, что к Тамаре я заходил и без Володи, а с Валей, её подругой и однокурсницей по Институту Кинематографии, был долгий роман.
  Зимние каникулы провел в Питере, спал у Лёньки в комнатушке; ему в Медицинской академии дали лейтенанта и жил на свободе, конечно, относительной, т'к одна молодуха держала его у себя на квартире, а мужа проводила в дальнее плавание.
  Ходил на танцы в Мраморный, но танцы меня интересовали, как кобылу хомут, а хотел познакомиться. Хорошо, что меня никто не очаровал. Позднее слышал неприятную историю.
  Один курсант получил венерическую болезнь. На допросе признался, что получил в "Мраморном" за ширмой. Пошли и проверили подозреваемую танцовщицу, она проговорилась: "Все мы, девочки из одной комсомольской группы, трусики оставляем на вешалке". Оставалось проверить вещи и арестовать блудниц.
  В Педагогическом институте мне не понравилось тем, что все больно умные. Если разговаривают, то на такие высокие темы, хоть лестницу подставляй; головы, и даже симпатичные, забиты чепухой вычитанной, от жизни оторваны; правда, одна призналась: каменные львы на мостике возле их института приподнимаются на задних лапках, если проходит девушка.
  Зато на катке мне нравилось, не умничают и на морозе целуются. Весело бывает с фигуристками, одна даже домой привела, но закрыла, и ключем щелкнула, чтобы не сбежал до утра.
  Завидовал я тогда Авке, другу Володи, из Арктической мореходки, который мог в любой день по настроению отклониться от заведенного порядка. А мне еще два года казармы, и только два отпуска в год. Но Авка всех перехитрил и женился, а послали его после выпуска на Курильские острова (те самые, которые президент Кошерной Америки Клинтон тайно обещает японцам передать). Жена с изумительной женской изобретательностью ищет предлога остаться в славном городе, тогда Авка не выдержал одиночества и прилетел, взяв два обратных билета. Не едет. Авка развод, и в тот же день женится на другой, медовый месяц на Курилах, и добра нажили (добра и немного, но дети были).
  Я это к тому, что всякий отпуск для военного явление необычное, как увольнение на берег после кругосветного плавания. Всё плавание, как один день, а в каникулы успевай и со своей жизнью, она-то не повторится. Прошел еще оборот.
   Нравился мне преподаватель из гражданских, читал нам металловедение, ходил в деревенской рубашке, повязывался кушаком. За внешний вид мы прозвали его Распутиным. Было в нем что-то земное, свое, располагающее - прямая противоположность Рабиновичу; только не было в нем той уверенности, которая отличает хозяина; настороженность, словно был он во враждебном лагере, под оккупацией, на малейщий смешок нервно реагировал. Иногда я думал: так должен выглядеть последний славянин, который осмелился из своих лесов вылезти.
  Боится таких начальство - всяких неожиданностей ждать можно, человек со своим мнением, что лотерея, где сразу проигрываешь. И случилось такое. На экзамене наш Распутин разоблачил близнецов Тихомировых. Так эти братья походили один на другого, что преподаватели не знали, с которым из них разговаривают. Смекнули братья, что экзамены можно одному за двоих сдавать, а время на подготовку, значит, удваивалось: вместо четырех дней каждый из братьев готовился восемь. Мы это знали, но не в традиции моряков закладывать. Думаю, что и начальство знало, но Тихомировы то были не просто Тихомировы, а смуглые и с типичными носами, каких только Святая Земля родит, да и связи у них прямо в Кремль прослеживались - на лимузине их видели.
  После рапорта по начальству трудно дело замять, и пошли братья, отчеканивая шаг, на гауптвахту отсиживать. Не скрою, внутренне я благодарил Распутина, но в следующем семестре его заменили Исаевичем, который знает наперед, как с кем вести себя, а если спросили: "Дважды два - сколько будет?", то вежливо ответит: "А сколько вам угодно?"
  Вот с курсантом Калипычем из нашего класса было иначе, у этого в поведении были все признаки хамской породы, но из славян; ему даже симпатизировал профессор Рабинович, отпускал лестные замечания, не связанные с учебой, хвалить Калипыча за учебу не приходилось. У нас говорили, что Калипыч "без мыла... к начальству влезет", или что-то близкое.
  Меня судьба с ним снова свела в Телевизионном Институте несколько лет позднее. Калипыч (так мы его звали) был военным представителем, а я научным сотрудником, так он рассказал.
  На атомной подводной лодке они должны были пройти под Северным Ледовитым океаном. На корабль взяли несколько московских начальников высокого ранга. Калипыч заметил, что запас спиртного, один ящик, на таких персон невелик. Он предусмотрительно захватил лишнюю бутыль спирта (для технических целей дается этиловый, избежать случайного отравления, а с опьянением методы борьбы известны).
  В подводном положении московскому начальству дел мало, а чтобы не скучать, собирались в своем кругу перекинуться картишками, для смазки открывали бутылку коньяку, но в лавку через Северный Полюс не побежишь, и скоро забуксовали. Калипыч тихонько заметил, с начальством он говорил всегда в полголоса, что у него завалялся спиртишко от прошлого плавания. Начальству идея понравилась, хоть и не спасала от мирового капитализма, но чёрт с ним, пусть в Москве с политикой разбираются, а под водой и это годится. Стал наш Калипыч своим человеком у высоких начальников. А на прощание благодарные москвичи записали, что нужно сделать, вернувшись к управлению. Через месяц Калипыч получил звание капитан-лейтенанта и назначение военпредом в наш институт. Сам он из питерских приходился. И без невода золотую рыбку поймал.
  Занятный случай произошел с курсантом Попковым. Он всем выставлялся примером дисциплины, исполнительности. А короче, всего и всех боялся. Вот и в увольнение он дрожжал перед дамами, но научили озорники опрокинуть стаканчик для храбрости. Так он и сделал, и подумал: а вдруг дежурный офицер обнаружит, что он потребил неположенное.
  С этой навязчивой мыслью перед концом увольнения он решил поплавать в озере. Разделся и нырнул в холодную воду, но когда вылез, то под кустом одежды не обнаружил; в панике все кусты обежал несколько раз, а в темноте они все одинаковы. Так и подумал, что нечистый подстроил, до этого случая был атеистом. За грехи значит, ему же говорили: с комсомольским билетом нельзя расставаться; а с другой стороны, и привязывать неудобно, подмочится. Конец увольнения... и он бросился в проходную, в чем мать родила, надеясь в кубрик проскочить, да на нашего Дуба и напоролся.
  Чрезвычайное положение - курсант голый вернулся из увольнения. Пошли с фонарем и нашли его палаш и одежду, бедняга от страха кусты перепутал.
  Были и трагические исходы. Нормальный парень, стоял в карауле ночью у склада оружия и застрелился. Склад в сыром мрачном подвале, но вряд ли он это замечал. В кармане нашли короткое письмо: извещали о том, что его дама сердца вышла замуж. Он почувствовал себя лишним. Где-то зародится новая жизнь, а здесь потухла.
   После года молчания я получил от Лены письмо, короткое, но мне много значит. До отпуска еще далеко, надо пережить экзамены, а вдруг практика снова в Подмосковье? Стали регулярно переписываться. В этот отпуск Москвы не избежать. Стал более прилежно сдавать зачеты, в Питер перестал ездить.
  Один раз меня заманили группой посетить какой-то музей, но уже на второй остановке трамвая мы с Виктором сговорились бежать; а когда пересаживались на другой, то мы от руководителя стали за вагон и подождали - так просто. У Нарвских Ворот Виктор имел квартирку, на первом этаже, а родители жили за городом. Приятно почувствовать себя без начальства, вольными. Я завидовал Виктору - какое счастье иметь свой угол.
  Распив бутылку вина, мы не согрелись, отопительные батареи не грели. Теперь бы и в музей, но не знали какой. Поболтались по городу и в свою Гатчину закусывать. В столовой узнали, что тогда "потерялись" не мы одни; значит, трамвай виноват.
  Ездили и в оперный театр, но особенно не баловали, никто не позаботился и объяснить музыкальное представление. Как не вспомнить добрым словом бывшего нашего графа Беспаличева, который приглашал преподавателей музыки, развивал интеллект. Без любви к музыке человек не может быть полноценным. Музыка американцев, с другой стороны, - средство наживы, и даже оружие войны. Когда американские войска осадили неугодного им правителя Панамского Канала, то включали музыку вместо бомб, сберегли бомбы для Югославии. А кто следующий под их музыку попадет?
  Весной, когда уже было совсем тепло, меня вызвали на проходную: приехал брат; в Питере он на переподготовке, захватил фотоаппарат. День провели в парке, вспомнили наш любимый ресторан в Севастополе, гатчинский ни в какое сравнение. Я высказал, что попасть на службу в родной город - один шанс из тысячи, многие товарищи мечтают получить диплом инженера и в отставку, особенно питерские, но это невозможно.
  На корабле я знал одного из бывших курсантов, который получил диплом, но отказался от звания офицера. Так он еще пять лет прослужил на корабле, а всего десять - срок немалый. Когда дело подходило к повышению звания, он напивался и получал взыскание. Корабль такому не лучше тюрьмы.
  Прививать любовь к службе должно быть основным, но любовь прививается чуткостью начальства, обеспеченностью материальной, не пустыми фразами. Мы знали, что оклад инженер-лейтенанта не больше оклада гражданского инженера. Если привлекать к службе романтикой, то она может скоро рассеяться. Один отставной замполит мне завидовал: "Инженер всегда найдет работу, а куда мне с Марксом-Лениным?"
  Мне больше всего не нравилась пустая формальность; но может привыкну, не всем же творчество. Тогда не знал, что формалистами, очковтирателями так плотно забиты и научные институты.
  Брата тоже отлучили от моря, а куда деваться? - Семью кормить надо. Не спрашивают подчиненных, а вернее - не слушают. Так удобней начальству, но это преступление перед нацией; все усилия на то, чтобы ее истребить. Кому славяне нужны? - В Кремле евреи, во всяком случае, поджидки, которых они устраивают. Спасибо Гитлеру: напугал и многие в Ташкент удрали, но квартиры они не сдали. Чья сегодня Москва? Не отстает и Вашингтон.
  Посмотрите на карту Союза до войны и России сегодня! Кто выйграл войну? - Вашингтон, а вернее, его евреи. Теперь мы на них молимся и так называемую "гуманитарную" подачку просим. Смотришь, и обглоданную косточку выбросят (за людей в Вашингтоне и американцев не считают). А совсем недавно лелеяли планы выйти к Индийскому океану, и корабли авианосные появлялись. Гнилость системы я и курсантом чувствовал, как и сегодня, гнилость системы американской, но последнюю они постоянно чинят, заплатки ставят.
   Сидим вечером в классе на самоподготовке, после ужина клонит ко сну, прослушали восемь лекций, возле доски картина "Дубы" - это наше представление начальства, конкретно, нашего Дуба - командира роты.
  Картину мы купили с Кузьминым. Он первый заметил в киоске и с иронией высказал: "Вот нам дубов и нехватает". Я сразу загорелся повесить в классе; и когда наш командир роты увидел картину, то со злобой спросил: "А это еще что такое?" Ему объяснили, что картина художника Шишкина вполне легальна и стоит в картинной галерее, и кто-то прыснул от смеха. С тех пор наш Дуб всегда с неприязнью поглядывал на картину; он знал, что его зовут Дубом. А нам это и нравилось.
  Тишину класса нарушил неудержимый смех Антипина. Я поинтересовался, оказалось: читает старый французский роман. Попросил начало книги, которая распалась на листочки. Скоро почти у всех под учебниками лежали листочки подпольной литературы. Антипин где-то в Питере нашел частную библиотеку и тайно приносил, давая клятву, что не даст ни кому.
  Даже в библиотеке училища я обнаружил, конечно, не без помощи молодой библиотекарши Аннушки, полное издание Достоевского (коммунисты его полным не издавали и это меня давно интересовало). Им невольно зачитываешься. Аннушка тайно давала, но говорила, что рискует, не велено давать курсантам, и надеется на мою порядочность.
  Во время занятий тайком я перечитал всё, но некоторые тома были утеряны, а скорее, изъяты, т'к библиотекарям, да еще арийцам, евреи, придя к власти с Ленином, не доверяли.
  Забегая вперед, расскажу, что на одном исследовательском судне капитан назначил меня библиотекарем, в качестве дополнительной нагрузки. Я приехал в главную библиотеку Севастополя и отобрал книги на дальнее плавание; но начальница заметила: книги не те, которые следует читать, я возразил, и меня разжаловали (избавили от нагрузки), а библиотекарем назначили партийного необразованного матроса. Брежневские времена.
  Позднее замполит другого, гидрографического корабля, заметил, имея ввиду меня, что научные сотрудники у нас несознательные и с этим должны мириться. Кстати, замполит носил погоны капитана первого ранга, когда командир только второго ранга.
  А случилось так, что на палубе я разговаривал с замполитом об авианосцах, много их попадало в Индийском океане, а штурман вмешался: "Вот Владимир Федорович не желает смотреть картину "Ленин в Октябре"; как будто это имело отношение к разговору. Таков русский человек - подлости своим старается делать, а враг из него веревки вьет во имя Сиона Вашингтона.
  Среди своих в классе я подлых не встречал; наоборот, помогали, если кто попал в затруднение. Один за всех и все за одного. Для начальства наш класс был трудным орешком: всех не накажешь, а виновника не найдешь.
  Если кто опаздывал с увольнения, то в кубрике на его койке делали подобие спящего, сминали подушку. Начальство видело, что все на месте, а в журнале отмечали: прибыл. Опоздавшего встречали и раздевали, он возвращался в трусах, как бы выходил в туалет. Не всегда проходило гладко, но так оно в жизни... и попадались.
   Трудно забыть преподавателя приёмно-передающих устройств инженер-майора Дикого: глухой, и когда слушал, то вставлял в ухо прибор. От глухоты и речь его не была чистой, но заставлял предмет знать. Учебники у него самые толстые и разрешал ими пользоваться на контрольных работах, только пользы от них было мало: больно заковыристые вопросы, если не знаешь физики процесса - никогда не ответишь. Много голов слетело на его экзамене, т'е ушли на флот рядовыми.
  Признаюсь, что все уроки его пригодились, каких только фокусов не выкидывает техника в реальных условиях. Я всегда был уверен, что найду причину, иначе нельзя; особенно загорался, когда несколько специалистов потерпели поражение, тогда я ликовал: просто внутреннее удовлетворение. Мне нравилось, когда одна пожилая еврейка, начальник отдела, в Телевизионном исследовательском институте говорила: "Чудес не бывает". Думай! ищи причину! но если нет знаний, то беда - чудеса появляются.
  Антенные устройства преподавал худощавый инженер - капитан первого ранга. Так он так увлекался математикой на доске, что забывал нас и писал по написанному, мелок бодро стучал по доске, а мы теряли связь формул. Уже перерыв, а он торопится с выводом. Фокин, он мастак по части конспектов, не выдержал и спросил: "А где же главное?"
  - Главное: это харч, - не закончив писать, заключил профессор, недовольный тем, что не успел.
  Такому выводу никто не возражал и дружно пошли строиться на обед.
  Вывод и верный, но преподавателям антенных устройств в Петродворце сегодня я бы не советовал математическое описание слишком отрывать от физического представления, только наглядная картина явления остается в памяти, а формулу можно и вывести, посидев час, другой.
   После экзаменов, обычно, настроение радостное, но меня огорчило то, что на практику едем не в Подмосковье, а в Таллин. А Леночке я написал: скоро встретимся; теперь сожалел, и виноват я - поторопился.
  Новое место практики можно объяснить тем, что нас знакомили с боевой техникой в воинских частях, давали понюхать предстоящую службу. Занятия по боевому использованию, дали попробовать кухни матросов на берегу (далеко им до корабельной), но и служба спокойней.
  Близость города и симпатичные эстонки в перемешку со славянками не давали покоя курсантской братии. Хотя наши карманы были пусты для славных ресторанчиков, но усидеть не могли, и как только кончался рабочий день, так многие ускользали побродить, а кто и на кино наскребет. Я же довольствовался легальным увольнением в воскресные дни. Днем лучше видно, а ночной Таллин не для меня.
  Зато пару лет спустя, когда был офицером, полюбил этот ночной город, уютные места. С одним из таких меня познакомил капитан морского буксира. Буксир швартовался поблизости от моего катера и однажды он пригласил, зная, что я новичок.
  Не буду сочинять его фамилии (простая русская), забыл. В ресторане он заказывал по-эстонски, а мне шепнул, что так лучше обслуживают. Мне понравилась спокойная тихая музыка и уют, а в холодный дождь со снегом это располагает к беседе.
  Оказалось, еще до войны он был капитаном третьего ранга, но попал в чистку "политически неправильно" мыслящих и двадцать человек из его дивизиона посадили в тюрьму; и только недавно, после 19 лет отсидки, реабилитирован. "Политически неправильное" стало правильным, но все его товарищи погибли, он вернулся один.
  В США я вспомнил это "политически неправильное", которым широко пользуется Сион Вашингтона, но в тюрьму не сажают, а убивают до суда, травят "лекарствами" или просто принуждают мешающим сойти с рельсов.
  Мой старший товарищ рассказывал с желчью. Лучшие годы прошли в лагерях; вернулся, а дочери уже замужем, оставил малютками. Когда требовал квартиру, то с горяча проговорился: в тюрьме он чувствовал себя человеком, а на их "почему?" ответил: "Там у меня был нож", а без ножа никто и не слушает. Политических сажали с бандитами, надеясь, что перережут, но моряков бандиты боятся. Не умер с голода благодаря посылкам брата адмирала, который высылал через жену.
  В курсантские годы я полюбил Таллин за его чистоту, старые кварталы, куда не может заехать даже автомобиль, предназначались исключительно для пешеходов; в парке белки проверяют карманы, могут прыгнуть вам на колени, т'к многие горожане приносят корм; эстонки сдержаны, но непрочь поиграть. Один матрос жаловался, что когда эстонка узнала, что он простой матрос, то сказала: "С тобой белый булка есть не быдешь" (но это несознательная, а сознательная умеет врать).
  Место возле Русалки, хотя этот бронзовый памятник и не чистят годами, приятно в любую погоду, и слушать удары волн.
   В отпуск едешь всегда возбужденный, а тут добавляет и то, что через несколько часов встречу желанную, свою мечту, не видел два года.
  В купе вагона никто не разговаривает - у каждого свои думы, мерно отстукивают колеса. Я подумал, так и вся жизнь: отстучал и забыто. Есть люди, которым непременно хочется оставить след. А зачем? Но след остается, и чаще тогда, когда мы этого не хотим. Вот этот пьяненький старший лейтенант напротив меня провел восемь месяцев на подводной лодке в океане, уж он не хотел оставлять следы, ухитрялся уходить незаметным. В военное время это вопрос жизни и смерти.
  Я больше всего не люблю шумных, выставляющих себя напоказ, а приходится иметь и такого сорта, и начальников. Шумом и болтовней подавляют волю других. Может поэтому "избранные" так любят болтать и часто вылезают в ораторы, а, на худой конец, из них скрипач или просто стукач получается. В вагоне предпочитаю послушать других.
  На Ленинградском вокзале я перебежал в метро и до станции "Динамо". Дальше пошел пешком, чтобы успокоиться, собраться духом.
  Вот и ее дом, кстати, мало отличается от барака, но мне так мил, видел его и во сне. С дрожью постучал в дверь, но никто не ответил; тогда я постучал за углом квартиры Лены к ее подруге. Открыли и с радостью встретили, но сказали, что Лена в лагере далеко от Москвы, и она точно не знает, а вернется через три недели, родители уехали в отпуск.
  Хозяйка заметила мое поникшее настроение и успокаивала: "Ничего с ней не случилось, она говорила о тебе, ждала; ну, где плаваешь?"
  Тут я собрался и пошутил: "Плаваю только на экзаменах, а сейчас еду к родным в Севастополь, и обязательно заеду на обратном пути".
  Через несколько часов я уже на поезде. Постукивают вагоны и от станции до станции переползаем на юг. Валентин мне говорил, что в Москву он ездил на велосипеде. В прошлый отпуск на его велосипеде я ездил в Балаклаву и прилично устал. Всеже он врет, думал я, что не устает. Хотелось бы понаблюдать за ним, но на свои деньги я не могу купить даже велосипед. А хорошо катить в любом направлении. Может сейчас я бы повернул назад и стал разыскивать Лену.
  Вспомнил детство, как с детдомовцами мы ездили за малиной, отец был ответственным. Я садился на раму велосипеда, между ног, и по старой пыльной дороге, с огромными березами по сторонам и громким названием Екатерининский тракт, катили, опережая наш воз с корзинами, толпу ребят, за деревню Бани, там в старину стояли бани для каторжан. Еще в детстве задумывался: действительно ли "жить стало краше, жить стало веселей...", когда каторжников стали возить железной дорогой? Иногда мама приходила на железнодорожную станцию и передавала заключенным хлеб, пирожки; у нее выступали слёзы, но чувствовала удовлетворение, что делает людям добро. Ей было безразлично кому, и если заключенные были пленные немцы, то передавала и им.
  Сегодня в Америке я наблюдаю за социальными превращениями (так и хочется написать: извращениями), но кому от этого лучше? - Да, для тех, кто правит, кто на свои миллионы делает новые миллионы. Кандалы - устарело, хотя и они делаются более прочными, но доллар куёт власть прочней и прочней, расширяя границы, все законы и боги ему пляшут. Одним махом оталмудили библию и всё христианство, и пошла потеха.
  Когда я приехал домой, то мне сказали, что Крым хотят отдать евреям за их особые услуги в строительстве коммунизма (за то, что сидели верхом и понужали?).
  - Не болтай, - перебил я, - а Жуков зачем? Кремлевские звезды жидов танками перемелет.
  У брата появилось новое увлечение: мотороллер; он долго рассказывал о преимуществе перед мотоциклом, но мощность меня не удовлетворяла, а когда он предложил вдвоем ехать до Москвы, то я рассмеялся. В свою очередь, предложил проехать от Чёрного моря до Белого, но на двух, когда я куплю с офицерской получки, но это не скоро.
  С другой стороны, мне нетерпелось скорее встретить Лену; и подумал: лучше время проведу в дороге, отпуск позволял, почему бы не проехать до Москвы; мотороллер новый, объем цилиндра 200 см3. И мы покатили.
  В гору за Севастополем ехали почти шагом, а дальше по ровному побежали с ветерком, и мы были в хорошем настроении. За Симферополем дорога прямая и гладкий асфальт. Валентин правил, а я любовался степью, как море, простор.
  Приятные виды прервал полет без мотороллера, обдирая бока, стараясь вцепиться в асфальт... не могли остановиться. Встали и на дороге заметили струйку масла - этого было достаточно потерять управление. Отделались ушибами и царапинами. Подлечились походной аптечкой. Завели свою "Тулу" и снова в путь дорогу дальную. Километра два следили за маслом и обЪехали злополучный грузовик, погрозив для порядка шоферу, он стоял и мечтал о новой машине.
  Проехали Мелитополь и стали поглядывать на знаки, где можно остановиться. Вот и место стоянки с ночлегом. Взяли палатку, постель, осмотрели царапины и крепко заснули.
  Утром проехали утопающие в подушках тумана прекрасные виды Запорожья, но, приближаясь к Харькову, заметили: наша "Тула" стала сдавать. Остановились, прочистили карбюратор - не помогает. Мы себя успокаивали, что нам не к спеху. Вот только царапины у меня на руке побаливают. Я подумал: "Хорошо бы промыть в морской воде".
  Харьков проехать не так просто, указательные знаки местами отсутствуют, но и он позади. За Белгородом стали попадаться холмы, а наша "Тула" везла только вниз, вверх я сходил и подталкивал. Валентин уже жалел, что у нас нет велосипедов.
  - Нужен новый карбюратор, - решил он, - в Туле купим.
  - Так он и так новый, если три месяца, как купил.
  - Ну, значит, надо заменить.
  - Скверно у нас делают, с офицерской получки куплю "Яву" - вот это машина.
  - Ты сначала доживи, как рука?
  Я показал и испугался: сильно опухла.
  Мы сЪехали с дороги и остановились у крайней хатки. Хозяин показал внутри: только кровать, столик и одна табуретка, пол земляной. Мы попросили разрешение переночевать у него во дворе возле сена. Он не возражал.
  - Как бедно живет наш народ, - заметил я.
  - Хорошо хоть за такие слова сейчас не садят, - согласился Валентин.
  Усталые мы быстро уснули, а утром, чуть свет, отправились в путь.
  К вечеру проехали Орёл, но было поздно искать кемпинг, и на ночлег мы облюбовали стог сена. Моя рука становилась всё хуже.
  На следующий день часам к десяти мы добрались до Тулы. Здесь нашли механика, который при нас починил карбюратор, а новый покупать не советовал. Наша "Тула" побежала как новая.
  Победоносно въехали в Москву, преодолели больше тысячи километров, но Валентин беспокоился за меня, я чувствовал себя скверно. В таком состоянии я не могу появиться Лене, сразу с доплатой взял билет на самолет; добрался до Гатчины и лёг в лазарет.
  Удивительно, что на следующий день после уколов я чувствовал себя совсем здоровым. Но отпуск прошёл - Лену не встретил.
   Четвертый год военной школы ничем особо не отличался. Разве только уклон в специальные дисциплины, которые легко запоминались; в учебники можно и не заглядывать, что расхолаживало; много времени подумать и о другом: над бытием, политическими закрутасами. Идеологическое давление прежнее, но явно мундирное; если кто говорил в пользу коммунизма, то нормальным его не считали и не поддерживали, отболтался и забыто - это на собраниях. А чтобы мы совсем не забывали, что мы строим, то нам ввели курс партийно-просветительной работы (ППР), мы сразу переиначили: посидим-поболтаем-разойдемся (второе слово было более звучное, нецензурное). Даже и сочинение писать не заставляли, а ответы должны быть из конспекта краткие и без острых углов.
  Потом я сравнивал с идеологической подготовкой в Америке, где требуют сочинения писать и к каждой зазубрине придираются; каждому в голову всаживают, что Иисус Христос из евреев, иудо-христианское рабство даже рабством не называют, а блудное слово приставили: демократия. И врать должны в рамках политически правильного. "Правильное" в иудейских книгах отработано. Естественный отбор: не соврал в пользу иудеев - не выжил.
  На ППР в заднем ряду можно и постороннюю литературу почитать. Вот военные и технические дисциплины слушали - тут всё новое, да и в жизни пригодится: воевать то нам всеравно придется, если рабами жидов-масонов жить не хотим; но последнее от нас скрывали. Скрывалась и вся литература, которая противоречила Марксу и другим жидам соответствующего профиля.
  Политическая литература была секретна для нас, а описания технических устройств были секретны другим, но не нам. Однажды я сравнил текст секретного описания радиолокационного управления зенитной стрельбой с книгой на английском на ту же тему лондонского издательства, и оказалось, что слово в слово без изменений. Почему же книга на русском секретная? - Никто не ответил.
   От Лены получил хорошее письмо и в Питер не поехал, хотя дали увольнение. После ужина уединился в закоулках парка помечтать, скучища - хоть волком вой. Встретил Сашку, Ивана. Сашка Волков сразу предложил: "Что-то стало холодать... опрокинем по стаканчику?" Я не настроен, но что делать? затем по другому. В Гатчине дорожки узкие и все сходятся к ларьку с водкой, словно новая облигация (облигации тогда отменили, а при Сталине отбирали по двухмесячному окладу, как с американцев налоги да страховки в пользу "бедных евреев").
  Навстречу шли веселые ребята, из гражданских, да и толкнули Сашку плечом, Сашка сдачи, подлетел другой и ударил Ивана по голове, у него и бескозырка слетела. Иван выхватил палаш и хотел плашмя, но лезвие пришлось прямо по уху и кровь, крики, военный патруль появился. Из нас и хмель выскочил, видим, что бежать пора.
  На следующий день рассказывали, что гражданскому ухо отрубили. Следователи, допросы: ухо нашли, а Ивана и по сей день ищут.
  Позднее в газете читал, как грузин нанял "рыжего" Ваньку перегнать новую машину в Грузию (рыжимы они называют блондинов), а тот попросил грузина подтолкнуть на скользкой дороге - ну и был таков. Для грузин все русские рыжие, а в Москве даже евреи себя русскими называют. Я это к тому, что на Руси трудно "рыжего" Ивана поймать. Вот и в Америке евреи говорят, что они белые: раствориться хотят - чуют, скрываться придется.
  Иногда я брал журнал по теоретической электронике и пытался разобраться в смысле математических нагромождений. Именно так они представляются при первом знакомстве: непреодолимая баррикада, но познаешь каждый шаг и препятствия тают, описываемые явления выясняются. Конечно, мне далеко до того, чтобы самому выводить эти мудрости, но на это труды научных работников. А сейчас важно читать и понимать. И даже на разбор слишком мало времени у курсанта. На службе будет больше времени, думал я, тогда и заполню свободное время научными вопросами. Не все же время выискивать пылинки и "мыть шею" перед приходом начальства.
  Почему то распространено мнение, что начальство глупое, но это надумано младшим составом, чтобы возвысить себя. Ходила сказка об одном технике, который решил подшутить и, когда заказывал спирт, то указал в графе назначения: для промывки электронов. Главный инженер подписал, но он знал назначение спирта и не посмотрел в канцелярскую графу "назначение". Иногда и опытный техник находит быстрей неисправность, но последнее слово за инженером, на нем и ответственность. Каждому свое.
  
  Мне уже тогда хотелось работать в научной лаборатории, а вечером приходить домой к Леночке, но как этого добиться - не знал. Не знал и того, какое осиное гнездо свито у научных работников, и как получают ученое звание.
  Лет десяток позднее, когда я приехал в Лабораторию Физики Моря в Симеизе и мимоходом сказал старшему научному сотруднику Беляеву, что мой начальник захамил четыре научные работы, т'к я не включил его в соавторы, на это Беляев рассказал:
  "Борис Нелепо, ваш начальник, вряд ли ваши работы понимает. В науку он попал по протекции жены, дочки министра финансов. Ему и диссертацию написал доктор физ'мат наук Колесников (научный руководитель Бориса в Московском Университете); но на защите один из "несознательных" оппонентов его завалил. Тогда из Кремля позвонили руководителю кафедры Ленинградского Университета, а тот оказался как раз в нужде: недавно женился на студентке, а в квартиру бывшая жена не впускала. Ему пообещали новую квартиру, если Борю проведет в кандидаты наук".
  Конечно, в Ленинграде оппонентов подобрали тщательно, всех сомнительных отправили в отпуск, и Боря получил ученое звание, но знаний не прибавилось, а главное - интереса к науке у него никогда не было (мы его за частое отсутствие называли: "Фигаро здесь, Фигаро там...").
  Но вернемся в нашу добрую старую Гатчину, в наш дворец, где нас муштруют, готовят занять места на границе. Конечно, на границу попадут только из низшего сословия, а из высшего получат места более теплые. Ну, это так и везде; кто больше всего о справедливости болтает, тот и наибольший лжец. "Свобода, равенство и братство" стали классическим синонимом лжи, и никуда не уйдешь. А кто и этому не верит, тому церкви да ларьки с водкой. В Вашингтоне на каждом квартале по церкви или барделю, а то и то и другое рядом. Если в Союзе командир дивизиона обещал меня сгноить, то в Штатах жиды-масоны поклялись закопать (достигают мирового господства?).
   Чудные дни в июне, и очаровательны белые ночи, когда парки Гатчины переполнены, особенно по субботам, со всех сторон раздаются веселые голоса, смех. А мы сдали последний экзамен и получили погоны мичманов, прощай бескозырка! завтра уезжаем на стажировку в Калинград (Калининград).
  В Калинграде изменений мало, последний раз я приезжал на один день с корабля. Сегодня располагаемся на целый месяц, стажируемся в радио-мастерских, выезды на боевые посты на правах офицеров. После служебных часов приятно сознавать свободу и можно уходить в город.
  Всюду строят, и в нашем славянском духе, избегая показные фасады и премудрости немецкой старины. Прежде всего нужно жильё, много жилья - население растет. Пройдет сотня лет, а может и меньше, и будет красиво, как в славном городе Петра. Разве не мечтал Петр Великий иметь незамерзающий портовый город под русским флагом на Балтике; и если переиначить его слова, то настоящее окно в Европу именно в Калинграде. Да и кому от того хуже, если желающие германцы вернутся в Калинград, а славяне в Росток. У нас и враг один: за океаном.
  Ради интереса заехали в хутор и спросили молока. Хозяйка извинилась, гостей не ждала, а молока налила по кружке каждому. В доме обжито, не то, что в Белгородской области, когда проезжали с братом.
  В Гатчину вернулись загорелыми и сразу за дипломную работу. Защита через три месяца. Казалось, так далеко, и не спешили. Я долго выбирал тему, а руководитель все отклонял, ему хотелось проще, а мне поинтересней. Пока он как начальник не предложил ультиматум. Писал на тему контрольно-измерительной аппаратуры, что тоже давало возможность посочинять, но от меня требовали упрощения, и сказали, что доктора технических наук всеравно не получу, не положено; а я просто хотел нового, незатасканного. А в конце мне нехватило времени и переписать свои выдумки.
  Защита работ шла конвейером, а диплом с академическим значком и погонами инженер-лейтенанта вручили в строю.
  Но перед этим днем мы собрали тельняшки и сшили одну большую, и ночью надели на памятник императора Павла Первого, который всю ночь стоял перед дворцом в морской форме. Это и было нашим прощанием.
  Адмирал Берг на прощание сказал, если мы не будем заглядывать в научные журналы по специальности, то через пять лет мы не можем считать себя инженерами. Техника не стоит, но надо всегда быть впереди развития.
  Прощальный банкет в нашу честь. Все в парадной форме при кортиках и множество дам, дам даже больше, но нет моей Лены.
  
  К ЮЖНЫМ МОРЯМ
  (история одного плавания)
  Еще вчера капитан предупредил: домой отпускает последний раз. Команда уже давно живет на судне, с нетерпением ждем выхода. День прошел в ожиданиях, а механики копошатся с машинами. "Дед" (старший механик) уверяет, что машин на полугодовое плавание хватит, а там он переходит на другое судно и "пропади они пропадом" (с его слов).
  Мое электронное, навигационное оборудование давно прошло ремонт и ожидает испытания морем. Свою каюту я завалил оборудованием из Института Южных Морей от доктора био-физических наук Поликарпова, который дал мне дополнительную нагрузку по сбору морских организмов и исследованию на радиоактивность моим особым методом. Это и была моя главная цель плавания, результаты исследований должны послужить материалом для защиты диссертации.
  Декабрь в Севастополе довольно прохладный и я закрыл иллюминатор, стало теплее, заснул. Слышу команду по ретранслятору: "Включить лаг". Это относилось ко мне. Темно, вышли из Камышовой бухты. Быстро опускаюсь в машинное отделение и в шахту с лагом. Опустил лаг и поднялся в штурманскую проверить прибор. Штурман доволен показанием, а я вздохнул с облегчением, т'к эту процедуру с лагом проделываю впервые (курсантом не приходилось, да и с тех пор прошло больше десятка лет).
  Долго стою возле штурманской, наблюдаю мелькания маяка мыса Херсонес; туда я иногда ездил на мотоцикле посидеть в одиночестве на обрывистом берегу. У воды иногда можно видеть пару влюбленных, стараюсь не мешать. Особенно красиво весной, когда цветут маки. Гоню прочь воспоминания. Включили радар: на экране четко вырисовываются медленно исчезающие родные берега. Свободные от вахты офицеры собрались в каюте Деда и выпивают за благополучное плавание - это шепнул Валерий (второй штурман), с ним мы подружили; и он приходил ко мне домой и был знаком с родителями.
  - А если капитан их накроет? - заметил я.
  - Что ты? Он уже в стельку и до Босфора не вылезет из каюты, - уверяет Валерий.
  Валерий рожден моряком, крепыш, но малого роста, за что не прошел мед'комиссию военно-морского училища, а диплом штурмана дальнего плавания получил в гражданском. Он подсказал, кто стукачем среди матросов, хотя этот стукач всем объявил, кто он такой, обезопасив свое положение, т'к стукач в предыдущем плавании, который не объявлял, исчез в океане во время шторма. Сам Валерий член партии, но доверчиво говорил, зная мою антипатию к партийным, что вступил ради загран'плавания.
  Проверив приборы, всё отключили, кроме гирокомпаса, разумеется, и отправили отдыхать рулевого, авторулевое устройство работало безукоризненно. Только периодически включали радар - осмотреть спокойный ночной горизонт. После переживаний одолела дремота и я оставил штурмана одного.
   Завтрак готовил искусный кок, которого капитан отыскал в севастопольском ресторане; капитан гордился своей находкой, и было на то основание. Настроение команды во многом зависит от пищи, а провести полгода жизни в маленьком коллективе, часто недружном, без женщин - не просто. Да и с продуктами иногда затруднения и кок должен уметь готовить с малым выбором.
  Прекрасная погода и хороший завтрак придают особую бодрость и расположение к шуткам, но не у всех; и с больной головой должны заступать на вахту. Старший помощник, которого мы звали Славкой, и не по причине молодости, а по его беспечности, жаловался на голову. Хотелось сказать: "Так тебе и надо, поменьше пей", но сдержался, еще обидится, а мое положение подчинённое.
  У себя в каюте я занялся чтением книги на английском, для практики. Похоже, что никто не знает прилично английского, и мне придется отдуваться за переводчика, капитан предупреждал еще в порту.
  В каюту зашел доктор поболтать. Он тоже не очень занят, команда здорова, завтрак отличный, тараканов нет; в море впервые, родом из Казахстана; его заинтересовала моя библиотека, но всё по физике, а он искал художественную; признался, что "по-писывает" в тетрадку.
  - Не опасно писать? - поинтересовался я, больше для разговора.
  - Если никому не давать, то кто знает.
  В Севастополе капитан поручил мне отобрать книги на плавание, но библиотекарша не одобрила, т'к я отобрал классику, специальную, и не взял партийную, еврейских писателей. Она узнала, что я беспартийный, и громко возмутилась: "Как можно на эту должность назначать беспартийных!". Дело перепоручили матросу, который взял, что дали, а сам книг не читал - не видел в них толку. Никто не позаботился взять справочник по рыбам, хотя главная цель нашего плавания: разведка рыбы и оповещение промысловых судов. В океане не могли определить названия рыб. Рыболовный мастер хорошо знал названия колбас, алкогольных напитков, но не рыб, правда, имел опыт по ловле тралом.
  Я рассказал, как в Институте Океанологии начальник лаборатории Борис Нелепо, мы его звали Фигаро (в опере поётся: "Фигаро здесь, Фигаро там..."), в течение года взял четыре мои работы по исследованиям и спрятал в стол, а без его рекомендации я не имел права отсылать в научный журнал. Когда из отдела атомной энергетики пришел запрос на статью о моем обнаружении выпадений радионуклидов от китайского атомного взрыва, то партийный секретарь Маркелов, он оставался за начальника, попросил приготовить статью для опубликования, я отказался, ссылаясь на то, что Нелепо не дал отзыва на мои предыдущие. Делал я всё это помимо своих прямых обязанностей научного сотрудника.
  Сразу я отказал, но Маркелова уважал за добродушие, к тому же он отставной морской офицер, много старше, ко мне относился с симпатией, как к бывшему моряку, - я думаю, - а может и как к перспективному физику, но скорее всего как сочувствующий к русскому человеку. Он говорил: "Если хочешь пройти в науку, то вступай в партию, рекомендую, таковы правила игры". Я не посмел спросить: "А если начала игры ложные?". Скоро я остыл и после дополнительной обработки результатов измерений подал ему статью. Но и она потонула в ящике у Нелепо.
  Поэтому я связался с Поликарповым, который оценил мою работу и благословил на экспедицию в южные моря, но устроиться на специальное научное судно оказалось трудно.
  К вечеру вышли точно к проливу Босфор, появился капитан, как стёклышко трезвый. Вот и древний Константинополь (Царьград), который так и носит турецкий флаг, многочисленные шпили мечетей, а значит, Бог турок сильнее нашего. Вот и в США у негров, принявших ислам, есть все возможности победить ленивых христиан, а вернее: не столько ленивых, как потонувших в чарах иудеев.
  Меня поразила узость пролива, судно проходило у самых берегов, можно переговариваться с турками, которых, кстати, там не больше, чем русских в Москве.
  - Я бы не прочь поселиться на этом берегу, поставить дом, - говорит рулевой Вася, добавляя: "Возле молодой турчанки".
  - Но к ней турок ходит, а у турок ножи длинные, - заметил я в том же шутливом тоне, - как ты на это смотришь?
  Так балагуря, прошли пролив и вышли в Мраморное море, совсем ночь, встречается много судов, радар работает непрерывно. Если что случится с приборами, то меня вызовут, ухожу отдыхать.
  Утром вошли в пролив Дарданеллы; меня не вызывали, хорошо выспался. Европа и Азия разделены широким проливом, долго служил разделом разных народов; и не столько разделяла вода, сколько разные культуры. Разную культуру мы впитываем с молоком матери, общением с близкими. Никакая телевизация, иудаизация, демократизация не может быть крепче естественных уз. Конечно, вторжение чужих вносит беспорядок, но это временно. Но и временного бывает достаточно, чтобы ограбить народы; но очухаются.
  Вот и турки с демократизацией дошли до того, что бегут из страны на любую работу, а там их бьют, не пускают. И только иуда с демократией получает на их несчастьи какую-то прибыль.
  В Эгейскм море стало теплее, но и ветер разыграл большую волну. Доктор больше не заходит, лежит пластом у себя. Я попросил кока приготовить ему крепкий чай, да и перекусил сам; больной у меня не серьезный. Когда вернулся, то застал его спящим, наглотался своих пилюль.
  Резко сбавили ход, палуба ныряет в волну, но курс держим на юг. Острова в дурную погоду кажутся особенно красивыми, окутаны пеной. И одна забота у капитана: обходить их подальше морем. Не надо быть большим мудрецом, чтобы признать, что море лучше выглядит с берега.
  Капитан не выходит из штурманской, забыл отдых. Я шучу: "А что, если нам зайти на Афон помолиться?"
  - Вернемся домой, тогда нас отправят молиться в другое место, - мрачно отвечает кап.
  И всё же всерьез там следует поставить памятник адмиралу Сенявину и его славной эскадре за победу над турками.
  Капитан не на шутку обеспокоен погодой. Если у меня вышел из строя какой прибор, то я исправляю, не несу прямой ответственности за судно, а ударимся о скалу, ему суд, если останется жив.
  В штормовую погоду все под нагрузкой. Даже доктор в борьбе, как бы не вывалиться из койки и не удариться о плевательницу. Конечно, и он прибежит на помощь, случись с кем беда. Такая погода может длиться неделями, зато какая благодать, когда море стихает.
  Слышал: на один эсминец пришла комиссия из Москвы, проверить. Адмирал узнал, что хотят отобрать морские (Хрущев всех урезàл, приучал к кукурузе), подсказал своему командиру эсминца. Тогда командир предупредил команду, что пострадают за свои кровные, а сам выбирал курсы благоприятные злой качке. Комиссия вернулась еле живая и заключила: морякам необходима прибавка, а не убавка.
  В нашем случае качка была бортовая, худшая, но менять курс значило терять время, а мы спешили, задержались с выходом.
  Наконец Порт-Саид и вошли в канал. На борт взяли команду арабов, без этой нагрузки в канал не пускают - закон (кому-то выгодно). Капитан объявляет: "Закрыть все каюты, следите за арабами, возможно воровство". А хромой второй механик кричит четвертому механику: "Мойша! не выходи на палубу, арабы пришли, шукают тебя". И кричит при третьем штурмане одесском еврее. Конечно, этот силач механик только шутит, но Мойша и действительно боится показываться на палубе, переполненной арабами.
  Лоцмана же капитан пригласил в каюту угостить с выпивкой, но тот отказался, ссылаясь на запрет Корана, был рамазан, он мог есть и пить только после захода солнца. Тогда разочарованный капитан (потерял прекрасный предлог пропустить рюмку, другую) завернул кусок сыру и сунул лоцману в руки. За это он долго благодарил.
  Вся команда, свободная от вахты, вышла погреться под ослепительно ярким солнцем Египта (только Мойшу долго не могли найти). Золотистый песок берегов, редкие пальмы, насаженные, белые строения создают необычный вид. Суда разных наций плотно идут друг за другом.
  Древняя чужая цивилизация, которую мы знаем больше своей. Письмена? - Но они врут. Остатки? - Но мы не научились искать остатки своей цивилизации. Конечно, огромная пирамида больше бросается в глаза, чем царапины на камне в наших капищах. Но это бросается в глаза только верхоглядам, а внимательный исследователь по царапине, по осколку оружия может открыть целый мир богатого прошлого. "Велика Федора, да дура" - говорят в народе. Но и организовать людей на большое строительство гораздо сложнее, чем строить бревенчатые дома. А с другой стороны, может здесь и наша древняя цивилизация, жили славяне, германцы.
  Организовать на великие стройки можно палкой, можно кошерным долларом, но лучше всего организовать своей идеей, о которой изголодалась нация, тогда это станет духом народа, начнется омоложение. Если в Соединенных Штатах власть держат тайные каменщики, с лопаточками (бежавшие из Египта плуты), прикрываясь демократией, то почему же в России не могут власть держать тайные плотники, с топориками?
  В тот период дух нашего народа падал, хотя при Брежневе от кукурузы переходили на рыбу, успокаимали успехами в науке, но всюду болото, тянули в грязь; и главное, что сами коммунисты, те же когда-то бежавшие из Египта плуты.
  Ходил анекдот. Брежнев хвастает своей матере, какой он богатый: полдюжины костюмов, три машины, две дачи. А она и говорит: "Это хорошо, сынок, я за тебя рада, а если придут коммунисты?"
  Долго длится Красное море, жарит солнце и никаких перемен, все выглядят утомленными, но вот капитан решает бросить якорь возле острова в 50 милях от Аравийского полуострова. Всеобщее оживление. Два часа на разминку.
  Остров не больше трех километров в диаметре, в середине невысокие горы. В бинокль наблюдаем стайки диких коз, населения нет.
  Возле берега теоретически нет акул и я нырнул. Какая красота, всё в ярких красках, волшебный сад, прямая противоположность тусклому пейзажу берега. Полосатые змейки в воде красивые, но смертельно опасные. Берег покрыт ракушками самых разнообразных форм. Я прикинул: есть место и посадить самолет, только нет бухты даже малому судну, как наше.
  Коля поймал огромную рыбину - будет уха. От прогулки по берегу настроение поднялось. Идем дальше на юг.
  "Маркони" (наш радист Лепёшкин) передал запрос на заход в Аден. Бывалые моряки рассказывают о этом торговом порте. Но это только запрос, еще два дня до Баб-эль-Мандебского пролива.
  И действительно, заход в Аден нам отказали; идем в сомалийский порт Бербера. Капитан не разглашает причины, но говорит, что должны встретиться с нашими специалистами, сидят уже три года: помогают в строительстве порта.
  Городские постройки, в нашем смысле, отсутствуют; множество лачуг с большими дырами (для вентиляции?), ларьки торгашей. Наши специалисты живут в особом бараке с кондиционером, т'к даже зимой жара, барак обнесли проволочным заборчиком - ворам препятствие. Барак строили отдаленно от города, но когда пробурили колодец (скважину), то место сразу обрасло лачугами.
  Сомалийцы внешне в какой-то степени похожи на наших азербайджанцев, но худые, темнее. Жара для них не помеха, привыкшие, но и работать не будут. Рабочий день их не больше шести часов, что охотно подхватили и наши специалисты. Куда спешить? Деньги сомалийцам выплачивали эпизодически, когда появлялись у правительства. Еще до нас полгода не выплачивали, и работали; но как выплатили жалование, то все, за небольшим исключением, переплыли в Аден за товарами - все стали купцами, на работу больше не выходили.
  Понаблюдал я за мясной лавкой. На страшной жаре в тени всё облеплено мухами, и когда подходил покупатель, то хозяин осторожно отгонял мух.
  Барахлишко в лавках всё иностранное, много японского. Я хотел купить что-нибудь сомалийское, ну абсолютно ничего. А продавать любят, скорее: безжизненно сидеть у товара; природа приучила, всякое движение вызывает потение.
  К вечеру вернулись на судно и ночью вышли курсом на Аден. На судне появился почтенный гражданин, который отрекомендовался Иваном Иванычем, но я сразу подумал: больше похож на Абрама Абрамыча. Я выразил ему свое мнение, что из индустриализации Сомали ничего не получится, он согласился: "Мы знаем, только бы американцы не лезли". Я защищал идею военно-морской базы в Индийском океане, малый участок, но свой; но Иван Иваныч глубокомысленно заглядывал на всю Африку, Южную особенно. Хотелось сказать: "Так можно и подавиться". Тогда бременем ложилась и маленькая Куба. Мне он рассказал, что военная прослойка в Сомали просоветская, т'к офицеры обучались в Москве, но полиция проамериканская. Полиция ожидает жирнее кусок от американских хозяев. Я же из разговоров с местными понял: иудейский дух американской демократии простым сомалийцам не придется по вкусу (у Ахмета в лавке, как я заметил, ситчик со свастикой - он то знает популярный товар своих граждан).
   В Адене англичане хозяйничают последний год, власть переходит арабам. Для ускорения перехода арабы создают беспорядки на улицах, что с английской стороны вызвало необходимость военного патрулирования. Англичане в форме с автоматами ходили группами. Казалось, всё под контролем, и мы, нас было трое, мирно расхаживали по рынку, прицениваясь к товарам.
  Автоматная очередь картину резко изменила: арабы с удивительным проворством попрятались под столами, англичанин с автоматом стоял в десяти шагах от нас. Мы не знали, что делать, под столами было предельно тесно (не будешь же их оттуда выпихивать), а англичанин, улыбаясь нам, небрежно: "Всё в порядке, не беспокойтесь!" И арабы неуверенно стали вылезать на свои места.
  В порту мы пробыли одни сутки, пополнив запас воды и свежих овощей. Заметил и пару ящиков виски, проскользнули в каюту капитана - подарок за хорошую сделку, значит переплатили. Рыболовный мастер Петро заметил бутылки и просиял, почуяв вакханалию в океане. Что-то перепадет и мне, как мне подсказали, а я еще не открыл свою бытылку коньяку, подарок брата в Севастополе.
  Из Адена взяли курс на остров Сокотра, идем малым ходом; включили поисковые эхолоты, делаем вид, что ищем косяки рыбы.
  - На сколько дней хватит этих виски? - спросил я Валерия, одного в штурманской.
  - Не беспокойся, через пару дней все будут трезвые, следующий заход в порт не раньше трех месяцев; меня тревожит, мало взяли воды, продуктов, перейдем на рыбу, выживем... вон её сколько! - и Валерий показал на эхолотной бумаге полоску (не так глубоко от поверхности воды).
  - Какая рыба? - поинтересовался я.
  - Это определим, когда наш Петро протрезвеет и забросит трал.
  Я еще раньше говорил капитану, что можно опускать специальную телевизионную камеру и определять визуально, тогда он заинтересовался и задал мне ряд вопросов по дальности видимости, качеству изображения, но было ясно: он не хотел обременять себя дополнительными обязанностями. Да и как на это посмотрит начальство? Не любит наше начальство подсказок снизу.
  Можно записывать звуковой фон, сопровождающий косяки рыбы, а по звуку опрделять вид рыбы. Но это глава научных исследований, ценных и акустикам подводных лодок; от них меня и раньше отодвинули с марксистско-иудейской щепетильностью.
  Будь моя воля, запускал бы малую модель радио-управляемого самолета с камерой, это даст картину водного слоя на несколяко десятков метров до самого горизонта. А опыт у меня был, я принимал участие в разработке устройства для передачи снимков с Луны.
  В разговоре о принимаемом сигнале с капитаном однажды обронил слово "флюктуации". Сразу он не спросил, побоялся насмешки, а через пару дней, когда мы были одни, спрашивает: "Что же это такое 'флюктуация'? Вчера не мог заснуть, думал".
  В электронике это ходячий термин, но разве может он, штурман по профессии, знать детали электроники, механики, биологии моря. Поэтому и на судне мы разных профессий.
  Хорошо иметь возможность запрашивать банк знаний по специальным вопросам и получать ответ на компьютере. В океане это особенно ценно.
  Радиосвязь морзянкой по радио далеко несовершенна, но и это помогает получать сведения по разным горячим вопросам. Наш Лепёшкин и не выходит из радиорубки, передать или принять страничку текста берет у него добрый час. Он смастерил двойной ключ, надеется удвоить передачу.
  - Нет, Виктор, давай сделаем устройство, которое увеличит приём-передачу в десятки раз, - и пытаюсь ему изложить свою идею, - но этим займемся дома, в радио-мастерской.
  - Если об этом узнают радисты флотилии, то выбросят тебя в океан, - говорит он на полном серьезе.
  "Пожалуй, они будут правы", - подумал я, специальность работы с морзянкой будет не нужна, а быть хорошим радистом нужны годы работы с ключём. Выходит, новым устройством я оставляю их без любимой работы.
  Всюду тормоза, тормоза социальные. И будут тормозить, если идти против природы человека. А что делать? Наука для человека или против человека? Не многие скажут, что атомная бомба есть благо, но есть и такие, кто созданный вирус СПИДа считают благом, разряжает плотность населения. А голод, который сегодня создают отцы демократии? И такие найдутся, которым это на благо. В Кошерной Америке один процент населения имеет больше капитала, чем остальные 99. И это шедевр демократии! Свобода? А скорее: рабство по-новому, а закодировали его словом "свобода".
  Говорильня коммунистов тоже только говорильня и ничего больше, всюду разгильдяйство. Но есть и золотая середина, которую ненавидят обе стороны, её будут громить "холокостами", "погромами", "правами человека"...
  На следующий день после Адена мы вышли из Аденского залива и снова повернули к Аравийскому полуострову. В водах (визуальной видимости земли) обнаружили большие косяки рыбы и секретным кодом известили наши рыболовные суда.
  Так зигзагами бороздили океан день за днем, неделя за неделей до берегов Индии и обратно.
  Когда поднимали трал с рыбой, то я отыскивал отдельные виды морских организмов и готовил для измерений, записывал координаты и время.
  Выходили из строя поисковые эхолоты, навигационные приборы и я сразу исправлял. Единственный радар, если выходил из рабочего состояния, то требовалось срочно исправить, будили ночью.
  Однажды после долгого отсутствия вернулся в свою каюту и обнаружил, что кто-то открывал бутыль со спиртом; хранил для технических целей; этиловый, можно пить (хорошо, что не метиловый, не умрёт). Петро уже несколько раз приставал налить ему шкалик, а старпом делал намёки на толстые обстоятельства (каюта старпома была рядом, а Петро хоть и пьяница, но в офицерскую каюту не полезет). Если потребуется сменить жидкость гирокомпаса, то что буду делать без спирта? И я попросил капитана поставить бутыль у него в сейф. Он охотно, и даже слишком охотно, согласился, это меня насторожило, но что делать? Не могу же я каждый раз закрывать каюту, да и легко подобрать ключи.
  Долгий отрыв от нормальной жизни, от берега, вызывает раздражение и нетерпимость, возникают конфликты. Механики больше других подвержены экстремальным условиям жаркого климата. Если на верху освежает ветерок чистого воздуха, то в машинном отделении всегда жара, запах масла, вентиляторы помогают мало. Мало помогает и бутылка сухого вина, которую получаем в тропиках.
  У моей мамы, когда хотела погрустить, была любимая песня: "Раскинулось море широко и волны бушуют вдали...", а на словах "...упал, сердце больше не билось..." она плакала. Так и у нас третий механик серьезно заболел (кажется, туберкулёз), и доктор запросил срочный заход в порт. Но вместо порта к борту подошло наше другое судно и боьного перевели, судно направлялось домой.
  Один бывалый матрос из рыболовной команды сел на огромную акулу, когда акула на палубе уже не проявляла признаков жизни, и вдруг встрепенулась - он повредил позвоночник. Рыболовная команда больше всех подвержена опасностям, а особенно, если плохая дисциплина. А какая может быть дисциплина, если старшего помощника все зовут Славкой, не слушают, но он друг капитана (скорее не друг, а собутыльник; все связаны каким-то пороком); это поправляло его значимость, хотя не настолько, чтобы уважали; а начальство без уважения, что пугало огородное.
  Сам я с командой любил леской ловить тунца, когда был свободен от основных дел. Наживишь крючок живой рыбкой, забросишь за корму... и ждешь. Тунец деликатный, не так, как акула хватает без разбору. Но тунца надо быстро вытаскивать, а иначе откусит акула. Бывает: успеваешь вытащишь одну голову. Такое разочарование, проклятия акуле.
  У нас был небольшой морозильный трюм, брали и акул, если случайно попадали, но их продавали в первом иностранном порту, в западной Европе акул едят. Вот уж никакого сравнения с приятным тунцом, но если очень голоден, то можно есть. Французы едят и лягушек.
  - Бедные французы, - скажут в России, запуская вилку в сочного свиного ососка. Но как раз наоборот, французы едят ритуально, избранные, это дорогое кушанье. Тоже самое и с акулой (в США всегда найдешь на прилавках). В некоторых странах при особых ритуалах едят и человека.
  Ну и пусть их, лишь бы нас не трогали. В Кошерной Америке на своих еврейских ТВ убеждают, что больше не едят языческих, христианских младенцев. Они перешли на холокосты, перестройки, "права человека", свободы (их особенной, за кошерные доллары), одним словом - де-мо-кратия, или неорабство.
   Ночью закончил ремонт радара, на нижней палубе включил душ забортной воды; освежившись, пошел спать, но в каюте бросилась в глаза пустота, иллюминатор открыт. Исчезло всё оборудование профессора Поликарпова. Сначала подумал: кто-то решил подшутить. Вернулся в штурманскую, на вахте Валерий. Он не думает, что это шутка, но кто мог такое сделать? Воровство сразу отпадает: оборудование с лампами инфракрасного света никому не нужно. Исчезли и все мои пробы: пронумерованные целлофановые пакетики лежали в картонной коробке, коробка пустая. "Злая шутка", - подумал; на судне у меня нет и врагов, со всеми хорошие отношения.
  Еще в начале, правда, отказался играть в карты в каюте Деда, но я действительно не знаком с их играми, свободное время предпочитаю проводить с книгой, а это приняли за гордость, превосходство над ними. Если я один, из офицерского состава, беспартийный, то по этому случаю слышал даже реплику одобрения: "Все жулики у нас лезут в партию".
  На следующий день осознал, что всю аппаратуру вместе с пакетами проб выбросили через иллюминатор. Но кто? Да и это уже не имеет большого значения. Я потерял полгода работы, что скажу Поликарпову? Может этой работы было и недостаточно защитить диссертацию, всё зависило от результатов измерений в лаборатории, но начало я потерял. Похоже, конец моих стараний и в биофизике. Получив ученое звание на кафедре Поликарпова, я бы стал причиной вражды между ним и Нелепо, а последний является зятем министра; власти у нас беспощадны.
  В Ленинграде я сдал кандидатские экзамены, но евреи мне пришили антимарксистские взгляды, профессор Д'Н' Наследов тогда сказал: "Мне не позволят тебе защитить диссертацию на моей кафедре, попробуй сменить пару институтов и "антимарксизм" затеряется, а тогда приходи снова ко мне". Но я город покинул навсегда, у меня и прописка была фиктивная; а в Севастопольском Приборостроительном Институте, когда работал преподавателем, профессор Фиш мне заявил: "Исследовательскую работу у меня не получишь, т'к ты не имеешь научной степени, а научную степень не получишь, т'к не дам исследовательской работы". Но от еврея я и не ожидал получить поддержку, то же случилось и у профессора Стильбенса (он замещал Абрама Ф' Иоффе, в Институте Полупроводников). У Поликарпова у меня пятая попытка. Антимарксистские взгляды действительно затерялись, и Маркелов (отставной морской офицер, партийный заместитель начальника лаборатории Нелепо) даже рекомендовал в партию, правда, не уточнял какую (студенты поговаривали и о другой, без евреев).
  С жидовским марксизмом дорогу откроют, вот и этот капитан мне хвастал своим партийным билетом: "Вот чего тебе нехватает! - он вытащил и поцеловал красную книжечку, - без неё, кормилицы, мне бы не быть капитаном".
  Через пару дней о моей трагедии знали все. Все подходили с сочувствием. Не выразили сожаления только капитан и старпом. Но если кто сочувствует, то это не значит, что не имеет причастия к преступлению. Я не спешил с поисками виновника, да и детектив я никудышный.
  Детали происшедшего узнал Валерий и сразу мне рассказал. Оказалось, что у Деда в каюте в ту ночь кутили, а старпом в карты проиграл мою аппаратуру. Дед меня предупреждал, что садится напряжение, когда я включаю свои приборы. Генератор на освещение у него действительно был слабоват, даже когда мы с Валерием включали чайник на один киловатт, то напряжение заметно падало.
  Скоро меня вызвал к себе капитан и спросил: "Знаешь, кто выбросил твою научную аппаратуру?"
  - Нет, но узнаю, - соврал я, прикрывая Валерия.
  - Это сделал мой друг и первый помощник, советую дать ему хорошенько между глаз, чтобы думал. Сожалею, но и помочь не могу.
  Вскоре после этого разговора мой генератор питания гирокомпаса, который находился рядом с каютой капитана, начал попискивать. Шум небольшой, но ночью раздражал капитана. И он решил, что я это сделал нарочно, вызвал меня: "Ты мне мстишь за старпома?"
  - В чем дело?
  - Прекрати этот шум, я сказал, что ничего не могу сделать, неудобно мне его бить, а другого языка он не понимает, но я накажу своим методом, - и капитан раскраснелся.
  - Я посмотрю генератор, но заменить не могу, другого на судне нет.
  Сняв крышку генератора, я добрался до щёток, которые иногда создавали неприятный звук, капнул масла и звук прекратился. Мир восстановлен.
  Как-то потянулся я к эхолоту, старпом разбирал карты, он ошалело от меня отскочил - испугался (должно быть, капитан своего друга предупредил, что от меня можно ожидать хорошей затрещины). Ну и пусть. Бить его я не намерен. Какой толк? Да если бы и хотел, то предупредил, и на берегу.
   Получили указание следовать в Кувейт. Все оживились, подсчитывают свою валюту, но бывалые моряки говорят: "Не разевайте рот, город миллионеров, по карману нам будет только стакан воды".
  В Персидском заливе нас ожидала страшная жара, хотя только апрель, а как будет в Июле?! Постоянный поток танкеров, супертанкеров с нефтью, больше японские, американские прикрываются под чужими флагами. Много японских рыболовных судов, ловят креветку. Забросили и мы специальный трал, ближе к берегам Ирана. Скоро наш кок имел гору креветки, часть в рефрижератор, начальству.
  На обед креветка, на ужин креветка, ешь до отвала. Разве есть что лучше, забыли жару, а пот капает с носа, подбородка, утирать салфеткой не успеваешь. Не судно, а обжираловка. В мире, наверное, только Рокфеллеры, Гейты, Гусинские, Березовские, Абрамовичи и их ближайшие поджидки едят креветку в таком изобилии. Но меня вызвали наверх.
  В штурманской Валерий показывает на экран радара: "Что-то неладное случилось с твоим прибором". Вижу: весь экран в точках. Подумал, кто-то создает помехи. Такое я видел на военных учениях. Кручу ручки регулировки, пытаюсь устранить яркие точки. Валерий смеётся: "Это нефтедобывающие вышки". Я никогда бы не подумал, что так много вышек и в таком строгом порядке. В бинокль не видно, видимость скверная, как в тумане.
  Близко прошел огромный танкер. Мы еле-еле тащимся со скоростью шесть узлов. Дизеля на полную мощность не тянут, ход потеряли еще в океане.
  Валерий ворчит: "Хорошо им на танкере, каюты с кондиционером, холодок, душ пресной воды каждый день, а у нас нет воды и на камбуз".
  - Ничего, в Кувейте пополним баки, - успокаиваю я.
  - Там дорого и вода, вряд ли наш кап раскошелится, - возражает Валерий.
  - Идешь в город? - перевожу тему.
  - С нашим кошельком там нечего делать, - продолжает он свое недовольство.
  Действительно, это искусственное государство баснословно богато, создали англичане, а вернее, их хозяева - интернациональная мафия миллиардеров. Но сначала отобрали у арабов, насадив халуев для выкачивания нефти. Похоже, тоже делают сегодня с Москвой, истребляя лишнее население России.
  В Кувейте я в город не пошел, не было настроения, да и не хотел упрашивать капитана, погулял возле причала.
  Через пару дней мы снова плелись на юг, в океан. Дед с командой в поте лица пытаются наладить машины. Я дружески спросил, хотел подумать: "Можешь мне объяснить проблему в машинном?" Но он ответил по-хамски. В такие дни они всех на верхней палубе считают врагами.
  Дело, конечно, не мое, но если машины выйдут из строя, да еще в штормовую погоду - пострадаю и я. Я и сам не люблю, когда дают дурацкие советы в моем завèденьи. Был у меня когда-то замполит из "избранных богом", любил совать нос. До военной службы он был радио-любителем и ему казалось, что знает электронику. Ну и я корабельному доктору от головной боли советовал давать касторки, слишком много было больных; особенно, когда предстояли работы.
  Прошла неделя после Кувейта и в Оманском заливе наши возможности двигаться иссякли полностью, течением стало сносить к берегам Аравийского полуострова; хорошо, что погода спокойная. Наблюдаю берег в бинокль: осталось не более двух миль, вызженная земля, пески, вокруг ни души; я знал что в жаркое время арабы умеют прятаться. А кто и наблюдает за возможной добычей. С наступлением сумерков за несколько минут нас могут разграбить, если всех не прирежут.
  Посмотрел в сторону океана: корабль, какие рисуют на страницах истории Древнего Мира, идет прямо на нас, с завидной скоростью. Явно, что не приветствовать, приготовились встретить судьбу (пиратский набег не исключен). Капитан уже в штурманской, но что можно сделать? Оружия у нас нет.
  Корабль подошел к нашему борту, как брать на абордаж, мы в чужих водах, нарушители; пулемёт крупного калибра направлен мне в живот. Вижу злого араба, готового изрешетить меня и штурманскую в один момент. Хотел бы спросить: "Почему именно меня он выбрал главной мишенью?"
  Молодой англичанин, единственный белый, спортивного сложения, спрыгнул к нам на палубу и заявил: "Инспекция, капитана!" Я указал на нашего капитана. Сразу приступил к проверке документов. Капитана военного корабля пригласили в капитанскую каюту и они остались одни.
  Через десяток минут они вышли довольные, даже весёлые, было видно, что нашли общий язык - оба пошатывались, и пулемётчик отвел ствол в небо. Англичанин поднялся на свой корабль и быстро скрылись за горизонтом.
  После ухода патрульного корабля капитан мне заметил: "Как ты похож на этого англичанина, я мог перепутать". Если мог перепутать мой капитан, то что подумал араб, нацеливая в меня?
  У нас еще несколько часов продолжался ремонт в машинном, и, наконец, обрели свой ход, пошли в океан.
  Снова поиск. Бесперерывно работают приборы. После непродолжительного, но крепкого шторма перестал действовать гирокомпас. Перешли на магнитный, но оказалось, и он не дает верного показания, штурмана его забыли, не вели поправок. Проверил электрическую схему - всё в порядке. Нужно разбирать и менять жидкость. Сразу к капитану: "Нужен спирт, где-то у вас моя бутыль?" Он позеленел, словно приговорили к расстрелу, но нашелся: "Дело не в жидкости, а ты халатно относишься к приборам". Мне и действительно впервые приходится исправлять гирокомпас, он это знал, но за электрическую схему ручаюсь.
  - Показать вам инструкцию по ремонту? - наступаю я более уверенно, - где мой спирт?"
  - Я достану у друзей с других судов, - он сразу переходит на тон провинившегося школьника; дает указания радисту запрашивать суда в океане. На второй день мы подошли к большому рыболовному судну и получили бутылку спирта.
  Я разобрал компас и залил приготовленную смесь. Через три часа компас вошел в меридиан. Мир восстановлен, но продолжать плавание мне не хотелось. Интерес к работе пропал вместе с научной аппаратурой, которая, должно быть, долго плавала по волнам. Но куда деваться? Кругом вода. Еще добрый месяц до возвращения домой.
  Конец мая, а нам не дают добро на возвращение. Настроение подавлено, и не только у меня. Механики тоже с трудом выжимают свои обороты. Рыбу больше не берём - рефрижераторы забиты до отказа. Обстановка с Израилем накаляется. Поговаривают, что Суэцкий канал могут закрыть, а тогда нам возвращаться долгим путем вокруг Африки.
  У Сомалийского безлюдного побережья, к северу от Могадишо километров на триста, капитан разрешил бросить якорь, развлечь команду. Старались ближе к берегу, меньше грести на шлюпке, но не учли, что разница между большой и малой водой порядка двух метров; впрочем, об этом позже.
  Мы с доктором сошли первыми и пошли вдоль песчаного берега. Я фотографировал экзотических птиц: фламинго, цапли, пеликаны, другие мне неизвестны, они важно расхаживали, неторопливо подхватывая дары океана, нас не замечали, судя по их спокойствию. Доктор собирал разнообразные ракушки.
  Нельзя не любоваться этим девственным, промытым штормами берегом под палящими лучами тропического солнца, обилием птиц самых разных видов. Ушли далеко, судно виделось маленькой точкой. И не заметили, как к нам подъехали пограничники на джипе.
  - Вы с судна? - спросил долговязый по-английски, - какой национальности?
  - Русские, - ответил я, хотя мой спутник казах.
  - А-а-а, имеете русскую водку на корабле? - продолжал расспрос долговязый, дружески улыбаясь, явно старший по званию.
  - У нашего капитана водка не застоится, - отвечаю, как близкому знакомому.
  - Проверим капитана, - заключил он, и на своем языке приказал сидящему за рулем ехать к судну.
  Когда мы часом позже вернулись, то капитан уже столковался с пограничниками и уехал на охоту.
  Усталый я развалился в своей каюте. Стал засыпать, как вскочил от удара днищем судна. В штурманской ни души, но прибежал Валерий.
  - Слышал удар? - обеспокоенно спрашивает меня.
  - Как не услышать, прибор показывает глубину только один метр от киля.
  Срочно выбрали якорь и отошли от берега на глубину. Я опустился в шахту лага, но поднять не мог - значит, разбили, да и шахта заполнена водой. Дело дрянь - пробоина; но оказалось, что вахтенный механик забыл во время откачать. Скоро убедились, что пробоины нет и лаг погнулся незначительно. А на ужин имели шашлыки из диких коз, капитан настрелял, ездил на джипе пограничников.
   В океане уже нет той новизны, которая обычно ожидает в первые дни плавания, пошел шестой месяц. Новизна на берегу, где у каждого разные интересы, люди сходятся и расходятся. Если поссорился на берегу, то можно и не встречать, а здесь встречи не избежать. Старпом Славка стал мне противен даже внешне, хотя ничего в нем не было отвратительного. Если говорить о внешнести, то скорее противен третий штурман Оська, но этот вреда мне не причинял, а то, что увлекается порнографией, то это его дело, жидовское.
  Про Славку рассказывали, что жена ему изменяет, а когда возвращается из плавания, то она встречает с ласками и живет с ним, пока не отберет всю получку, оправдываясь тем, что он пропьёт всё, а ей деток кормить.
  С доктором у нас с самого начала хорошие отношения. Я даже сожалел, что он не из Севастополя, а то бы навещали друг-друга и в городе.
  Вот и сейчас он пришел посмотреть мою ногу (я упал в темноте, наступив на летучую рыбку, на верхнюю палубу залетела), но это было три дня назад и нога почти зажила; захватил он и блокнот со своим рассказом, я просил почитать. Перескажу, как помню.
  "марсиане"
  Биологически все организмы на Земле удивительно схожи, если смотреть с точки зрения Вселенной. Но что мы знаем о Вселенной? - Ничего. Если к нам прилетят марсиане или другие лягушкообразные, например, с более высоким интеллектом, то что можно ожидать? - Порабощения, в лучшем случае. Им будет совсем непонятна наша цивилизация, кстати, они и цивилизацией не назовут, а скорее муравейником. Если случайно наступим на такого лягушонка, то нас могут и истребить, у них, должно быть, припасены разные средства. Но если лягушата эти будут, как лягушата без особых способностей, то нам не опасно - под контроль возьмем. Вот только сомнительно, что низкие организмы найдут способ к нам перебраться, но могли и другие насильственным методом переправить, если пакости кому-то творили.
  А случись, что интеллект одинаковый, то и война, война за господство. Хитрость тоже помочь не может, на каждого хитрого найдется и более хитрый. Может, конечно, у пришельцов особая мистическая сила сработать: связать воедино, действовать единым организмом, когда земляне разобщены религиями, культурами и готовы глаза друг-другу повыцарапать - тогда нас рабами и сделают. Эти мистические силы хоть и оторваны от мира материального, но решающую роль сыграть могут, создавая выгодный им психоз.
  У землян тоже были попытки хвататься за магические тайны расы, крови, мир и крутился вокруг двух полюсов: Гималаи и Синай, напряженность между ними и определяла временный перевес арийского или иудейского духа. Мистика этих полюсов философии не раз землю кровью заливала, пока крепче связанная с материальным иудейская победила, назвав демократией (следовало рабством иудеев* называть, да мы сегодня им во всем уступаем, а в терминологии и не оглядываемся).
  "Демократы" (фактически иудеи) живут обманом, они, правда, так не называют, да и нам не велят, а называют идеологическим туманом, да и "туман" затуманили "истиной". Еще в детском возрасте подвешивают нам "истину" и "ложь", как две побрякушки, а за ширмой прозрачной палку подвешивают; если ошибся в названии, то палкой получаешь. Так что до взрослого возраста каждый хорошо заучивает: где "истина", а где "ложь". Успех воспитания зависит от того, кто палкой пользуется, а вернее - кто инструкцию по пользованию этой самой палкой написал, да и одним глазом подглядывает.
  Но и так бывает, что ученики толстокожие попадаются, или палка не достаточно прочная, тогда случаются революции: "истину" и "ложь" меняют местами. Некоторые хитрецы этими самыми революциями профессионально занимаются, да так успешно, что и капиталы себе оттяпали. А с капиталами, говорят, не только при "демократии", но и на том свете особые привилегии, но туда не спешат, туда других отсылают - войны для этого устраивают.
  Живут эти хитрецы-подлецы, которых еще и мудрецами по их требованию называют, в самых высоких домах, на самых дорогих машинах катаются, ничем другим кроме обмана не занимаются - легко отличить.
  Не подумайте только, что обманывать дело легкое. За обман и "импичмент" (осуждение) и пулю всадить могут, а поэтому подлецы-мудрецы других нанимают обманывать, те и расплачиваются.
  В жены хитрецы одних красавиц берут, а те расплодили хитрецов-подлецов, что и в высотные дома не вмещаются. Тогда хитрецы-мудрецы верхнего ранга стали вымаривать голодом всех, кто ниже сидит. Скулят подлецы от голода и подлецам-мудрецам верхнего ранга спать не дают.
  Разделили тогда подлецы-мудрецы общество на высший класс, кто выше проживает, и назвали синими, а нижний зелеными (к земле ближе). Каждому своя территория, не лезь в дела синих, хотя они делами давно не занимаются, а только делишками подлыми (бизнесом еще называют).
  В начале ладили и зеленые кормили синеньких за мудрёные фокусы, они чем-то вроде богов сделались, но со временем образумились зеленые и меньше им отдавать стали. Тогда подлецы-мудрецы синеньких стали в зелениньких "братьев" искать, тем тоже надоело ходить в зеленых и клюнули. Снова повалили капиталы с зелениньких через перескочивших в синенькие. Но тоже не долго, и полезли новые синенькие на престол, ссылаясь на то, что они синими по паспорту значатся. С верхних этажей лягаться стали, подлости подстраивать, болезни придумывать, прививки делать, мастаки они по подлым делам, так их за это решили избавиться. Тайно решили синеньких всех перебить, да в последний момент заменили отсылкой на Марс, ракеты в те времена делали вместительные.
  Летят синенькие в ракете и плачут, жалко с Землей расставаться. Только Сэм Иудович хохочет, и говорит: "Я им баночку с новым вирусом оставил, 'свободой', старым названием подписал, падкие они до лакомств; как откроют, так и поумирают все. А мы культурные связи будем поддерживать, как перестанут отвечать, так и знать будем, что передохли все, обратно вернемся, с марсианским паспортом."
  - Мистицизм организует массы, - подитожил я, - но что если это магическое опьянит самих руководителей? Тогда отрыв от реального мира, а этим обязательно воспользуются враги.
  - Согласен, - продолжает доктор, - мне кажется, что это самое случилось с нашим последним царем. Царь должен оставаться выше мистики, магических тайн, выше психологического затмения, которое связывает массы вокруг религиозных догм, чудес, тайн.
  Меня вызвали по служебным делам, а хотелось продолжить разговор о коммунистической мистике, но такой разговор и опасен. Мой друг в Питере тоже ходил в заграничное плавание и тоже доктором, но вдруг закрыли визу, объяснений не дали, сидит на берегу, не успел и дом достроить.
  ~~
  Не дошли и до Сейшельских островов, получили радиограмму: разрешаем возвращаться домой через Суэцкий канал. Это обрадовало, т'к плавание вокруг Африки при нашем ходе взяло бы больше месяца, у всех разговоры о доме.
  Дмитрий, многодетный пожилой матрос из Бахчисарая, при известии запрыгал от радости. Он мне даже дал головку чесноку из своих запасов. Давно уже исчезли запасы овощей, чесноку и в помине нет. Скоро заход в Аден, как все полагали... но заход не разрешили, а пошли в сомалийский порт Бербера, значит, остались без покупок. У моряков загранплавания иностранный товар - основной доход, в Союзе на рынке можно выгодно продать, да нужны и подарки. Если не привезёшь, то и обидятся. Дмитрий и другие ради этих товаров и ходят в плавание.
  В порту Бербера не задержались и в тот же день вышли к своим берегам. Прощай, Индийский океан, на этот раз для нас оказался гостеприимным, за шесть месяцев ни одного трагического шторма, хотя я сейчас вспоминаю один приличный, когда среди ночи раздался душераздирающий треск в корпусе судна и что-то сломалось, но выше ватерлинии и боцманская команда быстро исправила.
  - Владимир, смотри по правому борту! да куда смотришь? совсем у борта, - кричит мне Валерий.
  И я вижу почти рядом с судном огромная черепаха, диаметром метра полтара, пытается нас обогнать.
  - Это она нас провожает, - любуюсь я на редкое живое существо, - хорошо, хоть наши машины дают черепашью скорость.
  - Ничего, дойдем, - успокаивает Валерий, - вот только не отоварились, но я кое-что купил в прошлый заход в Адене, не с пустыми руками.
  Перед нами, на перерез, быстро прошло греческое рыболовное судно, размером не больше нашего, грек дружески помахал. "Вот бы нам такие машины", - подумал я.
  Вспомнил детские годы, когда я гостил в Ялте у брата, одна девочка гречанка обучала меня играть на гитаре, но мне не нравился ее большой нос, и я перестал встречаться, а то бы мог и стать музыкантом. Кстати, музыку я люблю и необразованный, но только ту, которую выбираю сам, а если кто включает другой, то ненавижу, раздражает, мешает думать. Особенно ненавистна музыка американская, позднее я обнаружил, что у меня много в этом сторонников.
  Однажды я познакомился с профессором музыки в американском колледже и прямо выразил свое отвращение: "Ненавижу американскую музыку". Он сочувственно пожал руку и сказал: "Вы не один, ненавижу и я". По его внешнести я был уверен, что он не еврей, иначе бы не был столь откровенен, еврей выцарапает за это глаза. Вон и библия у них так популярна, баптистов так плюнуть некуда, и главное, любят за то, что писали евреи. Баптисты преданы им по-собачьи, до фанатизма; конечно, многие притворяются.
  Красное море, Суэцкий канал позади, снова Средиземное. Но на этот раз море ласковое, тихое. Нет жары, пекло Красного моря осталось воспоминанием. Услышали и приятную весть: разрешили заход в Бейрут.
  Еще Бейрут за горизонтом, как на нас остервенело с грохотом набросился американский или еврейский истребитель, но нас не истребил, улетел. Слышу рёв капитана: "Убирайся с палубы!" На палуабе одиноко стоял второй механик, приложив палку к плечу, как винтовку. Капитан пояснил, что такое озорство может привести к жертвам. Не успел он договорить, как истребитель снова пролетел низко над мачтами, но силача-механика на палубе уже не было.
  Механик в смущении оправдывается: "Это нас евреи предупреждают - не задерживайся, они тут хозяева с Дядей Сэмом, будь они прокляты". Хотел бы я тогда видеть физиономию третьего штурмана.
  Но вот появился и Бейрут. Сначала одинокие парусники куда-то плывут с контрабандой (?), а где и любовная пара, которой плевать на весь мир, им так хорошо в одиночестве, далеко от людей. Ветерок небольшой - мечта для прогулки под парусом.
  Домà амфитеатром обращены к морю от уровня воды до вершины горы. И только подошли к стенке, как на нас набросились лодки торговцев, на перебой предлагают спиртные напитки. Сначала мы их отгоняли, но разве можно устоять от такой "благодати"; и скоро у многих блестели глаза от отравы, которую готовят неприхотливым матросам. Интересно, что рубли брать за границу запрещали, но здесь, подвыпив, забыв осторожность, полетели в лодки и целые червонцы.
  По советским законам мне, беспартийному, не разрешалось выходить в город одному, тогда мы договорились с Валерием и вместе пошли до конца пирса, а там разошлись, договорившись встретиться в опредененный час вечером.
  После захолустного Адена это настоящий цветущий город (1967 год). Конечно, меня в первую очередь интересовали магазины, где мог истратить свои английские фунты. Удивило то, что торговые здания уходят глубоко под землю, словно ждали нападения Кошерной Америки из Израиля. Позднее узнал: у них закон не строить выше мечети, во всяком случае, значительно выше. Зато под землей летом живительная прохлада.
  Когда с продавцами начинал разговор по-английски, то сразу определяли, что я русский (оказалось: все видели русское судно в порту, для них это большое событие), но рускоговорящих не встречал, да и с продавцами разговоры коротки, и можно не разговаривать совсем, вот если продавщицы, то дело другое, но держат их дома, особенно, красивых. Товар попадал высокого качества, не чета Адену, но нашим морякам не по карману.
  Истратив все деньги на покупки, с лёгким пакетом бродил по улицам, наслаждаясь одиночеством. Натолкнулся и на своих матросов, предложили посидеть в кафе с голыми девочками, но я отказался, сказал, что меня ждет красавица в Севастополе.
  Нашел на шашлычную, хотел съесть шашлычку, но моего капитала еле хватило на бутылку пива.
  Голодный, усталый вернулся к условленному месту возле порта, а Валерий уже дожидал, и вместе вернулись на судно.
  На обратном пути я долго разглядывал остров Кипр, с моря он прямо красавец, прошли далеко от берега.
  Возвращающихся домой Эгейское море встретило и проводило не буйствуя. Мраморное, Стамбул... и родное Чёрное море. Сколько песен о нем.
  Целых два дня шли от Босфора до Таврического полуострова, машины с трудом выдавали шесть узлов. Прав был старший механик, когда говорил: "На плавание машин хватит, а там?"... думаю, что списали... да построили новое.
  
  КАМУШКА... КАМА
  Широка река Кама, на своих берегах объединяет много народа. Трудно определить национальность, но русские, так называют восточных славян, да и южных, с корнями ариев, преобладают. Да если и коми или удмурта назовешь русским, то не обидится.
  На правом берегу возле притока Белой старинная деревня с множеством дворов. Некоторые дома, а они все бревёнчатые, от древности покосились и в них никто не живет, заросли крапивой, малиной, смородиной, но стоят как реликвии, возраст их исчисляют веками. А рядом новые, и большие, и малые. Да так оно и везде, куда не глянешь, Русь-матушка.
  В конце века, в царствование царя Николая ИИ, в одной многодетной семье у Ивана, на окраине села, родился мальчик, крестили Федором. В семье не было большой радости, но не было и печали. К восьми ртам прибавился один. "Прокормим, подрастет - будет помощник", - сказал Иван, а мать только улыбнулась. Земли хватает, не ленись только. Хлеба, квасу, молока в достатке, а к большему и не привыкши, не дворяне какие. Что поделаешь, если жена каждый год рожает; иногда пойдет за грибами, а принесет ребенка в подоле, но Федя родился в бане, его ждали.
  Когда Федя на ноги стал, бегать научился, то страсть у него проявилась: помогать всем. Помогал там, где и не просили его. За это и шлепков получал, а семи лет в школу определили. Решили ученого из него сделать. Учился старательно, так бы всю жизнь и учился, да школа в селе только на три года была расчитана, а после школы за плуг брались, чтобы дома оставаться.
  Отец же задумал из Феди специалиста сделать, обучение продолжить. Но где? Подумали и решили: у тётки в Казани можно пристроить, школа там мастеров столярного дела выпускает, такой специалист и в селе работу найдет.
  Федя гордился, что его учиться в большой город посылают. Когда же собрали, мать пирогов напекла, то заныло у Феди - жаль расставаться. Как оно в чужих людях придется? Но город повидать хотелось, даже взрослые не все бывали, а кто был, то рассказывают чудеса всякие. Да и как откажешься, если всё приготовили, кобылку старший брат запряг. Мать заплакала, а Федя смахнул слезу и котомку с книгами, пирогами на телегу забросил.
  Дорогой отец посмотрел на сына, ехали только двое, и говорит: "Может вернемся, больно ты мал, в чужих людях и побить могут".
  - Нет, я должен учиться, специалистом буду, а драться я и сам умею, - решительно заявил Федя, и даже повеселел.
  - Ну, ну, это я так, из жалости.
  Тетка в Казани оказалась строгая, но полюбила племянничка, в сенцах ему кроватку пристроила.
  Когда в училище Иван представил своего сына, то сказали, что мал еще, пусть подрастет, инструмент тяжелый. Тогда Федя показал свою силу, ударив топором по полену, удивил инструктора.
  Простившись с отцом, Федя стал сам себе хозяин; тетю видел, когда спать приходил; учился прилежно, чертежи делал, рисовал. Городские шалили, а ему не до шалости, не хотел, чтобы и отцу плохо о нем сказали.
  Россия в то время проиграла войну с Японией, революционеры начали выступать, критика, но Федю не интересовали; он слышал, что это в столицах бесятся. Нелюбовь к столичным от отца перенял. "Все там мошенники, только по кабакам да театрам и шляются, - отец говаривал, - экая невидаль: бабы в штанах трусятся".
  В воскресение тётка взяла Федю в церковь; хвастала всем, какой он умница. В церкви Феде понравилась девочка, и не одна. А когда его спросили: "Не можешь ли петь?", то он с удовольствием согласился, стал ходить петь в хоре. Это его сблизило с духовенством, на священников смотрел, как на что-то возвышенное. Одно время он даже думал пойти в семинарию.
  Когда же близко познакомился с семинаристом, старшим по возрасту, и спросил, как он смотрит на свою будущую профессию, то семинарист сказал: "Точно так, как ты смотришь на свой верстак, только ты будешь больше иметь за свою работу". Такое откровение охладило Федю, и о семинарии больше не думал, на духовенство стал смотреть другими глазами, да и поступить туда - нужна особая рекомендация.
  В классе Федя сдружился с одним мальчиком, тоже деревенский, на два года постарше. С ним Федя и мальчишек уличных не боялся. Решили они однажды на городской рынок сходить, богатых людей посмотреть. Купцы больше из татар (булгар), но и жидов много. У жидов товар заграничный, безделушки женские с позолотой, книги всякие, а у татар товар более практичный: сбруи, сапожки, ремешки.
  У мальчиков не было денег, но на орешки собрали. Стали хвастать друг-другу, как много орехов возле деревни, где все есть, нет только жидов с их блестяшками. Мало они понимали в политике, но очень мало знали и взрослые. Дворяне, основной оплот царской власти, тогда обессилели, принципы их ломались; капитализм же анархичен, если не организуется тайными силами мафии, жидов-масонов, чей принцип в одном: грабить до полного издыхания нации. Заморский капитал-отрава лез в Россию во все щели. Власть противостоять не могла. Строили корабли у жидов в Америке, покупали машины из Германии. Не всем это было по вкусу и в правительстве, но патриотические силы слабели, побеждали интернациональные крысы, тайно организованные, которые и несли чуму-революцию.
  Зимой Федя любил кататься на лыжах; сам сделал лыжи, по всем правилам. Такие смастерил, что ему позавидовали и купили, а себе сделал еще лучше. Ездили в горы по нескольку человек, иногда с инструкторами. После пыльных классов, а пыль от стружки, опилок всегда нос чувствует, на морозном воздухе легко дышится, а спуск с крутой горы захватывает дыхание. Возвращались веселые, пели песни. Это сближало ребят, коллектив был дружный.
  Быстро пролетели три года и вот он: долгожданный диплом об окончании училища. Теперь можно наниматься на работу, но Феде нет и четырнадцати, а таких мастеров брать побаиваются. Рекомендация из училища дала ему возможность поступить на военный завод, изготовляли винтовочные приклады. Получив первую получку, он взял отпуск и поехал повидать дома своих.
  За три года мало изменилось, всё как раньше. Только мама стала побаливать, отец же работал в поле, приходил усталый. Два старших брата ушли в армию. Один даже участвовал в войне с Японией, получил повышение, награды; и писал, что думает остаться во Владивостоке. Дедушка пристрастился к рыбалке, приносит хороший улов, а бабушка печёт вкусные рыбные пироги, ходит за грибами.
  Отец после ужина, облизав новую деревянную ложку, сделанную Федей, попросил: "Ну-ка, сынок, спой нам что-нибудь душевное; сестра говорила, что поёшь хорошо".
  Федя снял со стены балалайку, подстроил и спел "Камушка, Кама" в новой вариации (каждый добавляет свое, так оно ближе к сердцу). Затем другую задушевную про Стёпку Разина, его поддержали все хором.
  Хорошо в селе, на природе, утром, да и вечером, можно сбегать на Каму искупаться, помогал отцу, но Федя привык к городу, погостил две недели и вернулся.
  Теперь у него своя квартирка, может заказать приличный костюм. Есть время и погулять, прокатиться на пароходе, красавицу присмотреть. Попадают только больно богатые, а у богатых требования большие. Начинается хорошо, но как встреча с родителями, так и от ворот поворот. Хотя он не предлагал никому выходить за него замуж. Сменил работу, с повышением оклада, холостяцкая жизнь праздная, расходы растут с окладом... Не думает Федя о будущем, а что думать, если война началась, вот-вот в армию призовут.
  И призвали. Нарядили в военную форму и, обучив кое-каким приемам, в вагон и на фронт отправили. Да в самое пекло сражения с немцами. Ему говорили, что чем больше убьешь врагов, тем ближе победа. Но враги не зайцы, тоже стреляют, страшно и из окопа подняться. Да и война какая-то странная, одни приказывают: "Стреляй", другие: "Не стреляй". Полная неразбериха, отступление на фронте, паника. Листовки подкладывают о плохом руководстве, о плохом правительстве, о предателях в главном штабе. Появилась книжечка: "Русские генералы шпионы" - этому то он не верил. А сосед по блиндажу, земляк, с которым Федя всегда делился, сказал по этому поводу: "Такая нелепая ложь могла придти только в жидовскую голову. Ври, да меру знай".
  Военные люди, а в замешательстве, словно в куклы играют. Враг и воспользовался неразберихой, еврейцев пачками подсылал революцию делать. В Станфордском университете, в США, сегодня даже Институт Революции есть, сплошь из еврейцев, сам Александр Керенский преподавал. А сколько таких по стране, да и в Англии, банки им зеленый свет дают, указывают направление, в какую страну их "свободу" подсунуть. Что бы они не готовили, а ждать хорошего нечего, выпущенные из их школ как новый вирус распространяются. На Югославии показали, что с Россией сделают, если безделушки их покупать откажутся. А безделушки им надо продать, иначе свой рабочий народ может по шее дать. Хотя трудно при тайной власти ответственного найти, он же и в руководство недовольных влезет. Вот Россия по их планам и должна была стать рынком сбыта, дешевой рабочей силой. А по их словам, дипломатическим, "свободной". Свободной грабителям из Англии, США, там они капитал из других стран складывали, Израиля тогда не было.
  Да солдата и агитировать не надо, жизнь окопная вечно в мучениях, каждый день гибнут товарищи, питание с перебоями. Многие не выдерживали и исчезали. Кто и до дома доберется, а больше ловили и в штрафники садили. Дома без документов тоже выловят.
  Случилось, что и ротный писарь исчез. Командир выбрал Федора временно замещать писаря. Пришлось новое дело осваивать. Дружки сразу появились, и всем что-то надо от него. Хорошо, если письмо написать просит, а то и бланк на справочку об увольнении, отпускной документ. А это дело подсудное, не хотел с такими друзьями связываться. Стали угрожать, а чтобы живым остаться, то самым напористым отпускать стал. Ему внушали, что присягу давали царю, а жиденку Керенскому служить не намерены. А тут и сам командир сбежал, дворянского звания; и не знал Федор, кого слушать, кому подчиняться. Понял: оставаться служить опасно, он поставил печать и выписал себе увольнительную, и дружку тоже.
  Домой добирались с попутными, бежали солдаты, бежали офицеры. Легко было попутчика найти. А вдвоем, втроем всё веселее, поддержка есть. Ехали в товарных вагонах, иногда и в вагон не забраться, тогда на крыше. Деньги на питание скоро кончились.
  На остановке Федор прохаживался, в форме, с саблей, как и полагалось военному, но голодный. Увидел пирожки у бабки и глаз отвести не может. Она и говорит: "Ну что-же, солдатик, глазеешь, забирай остатки".
  - Эх, мамаша, у солдата и копейки нет, - говорит Федор, а у самого слюньки бегут.
  - Забирай, милый, не надо мне денег. У меня где-то такой же шляется. Нет нам покоя с иродами. - Ей стало легче на душе, перекрестилась.
  Это был бесценный подарок, от русского сердца, с попутчиком поделился. Глубинка России проявлялась во всем. Когда безбилетные заходили в вагон, то проводники делали вид, что не замечают. Да и полиция снисходительна, только бы спокойно было.
  Получилось так, что поезд шел до Казани. Тетка дала на билет денег и к родным поехал пароходом.
  Оказалось, что в селе уже много таких "отпускников". Сблизились, да и знали всех с раннего детства, и решили стоять друг за друга. Власти бездействовали. У властей новых руки не доходили.
  Встретил Федор односельчанку смазливую, которую знал еще по школе, она ему и раньше нравилась, батюшка повенчал. Поселились в старом доме, брат уступил. Жену звали Таей, капризная, научили в городе у помещицы, избаловали, но что делать, если любовь.
  Проходило лето в работе, Федор собрал инструмент, саблю переделал на скребок для дерева (всю жизнь им пользовался), делал двери, окна в новые дома, а осенью опять революция. Снова наборы в армию, но на этот раз он был ученый. Когда ему на призыв, то он в Казань уезжал, а там его найти не могли, знал все входы и выходы.
  Зимой дело затихло и он вернулся в село. Свояк оказался в управлении. Жизнь стала спокойней. И летом не беспокоили, приносили заказы нà дом, а осенью родился сын.
  Шли бои на Дальнем Востоке, на Кавказе, в Крыму, но село оставалось в покое. Да и трудно там ненависть среди своих возбуждать, знакомы все, а чужаков не впускали. Если присылали комиссара задиристого, то он исчезал без адреса, а в протоколе следствия писали: "Медведь задавил" (или что-то подобное). Выживали только такие, кто с людьми были, не лезли на рожон. Все помнили, что когда Сеньку насильно взяли, то и комиссара после не нашли.
  Богатством в селе никто не выделялся, каждый работал на себя. На кого народ натравить? Если у новых властей зло было против христианской религии, то каждый носил в себе веру и в бога дохристианского. Старые обряды, верования берегли, это не столица, где до блеска всем души чистили и новое насаждали.
  Дедушка пчелок любил, его мёд весь округ хвалил. Разраслась у него пасека. Федор не успевал ульи делать, до десятка в год ставил. Но приказали в колхоз сдать, управлять пчелами должны были центры, дед сопротивлялся насилию; говорил, что подлодочники власть взяли (под лодками спали пьяные бурлаки на реке, они же и в воровстве отличались). Федор уговаривал деда: "Отдай, подальше от греха, все равно отберут, тебе меньше заботы, пусть их подавятся".
  Отдали пчёл, сделали колхозной собственностью, и первый год было видно, что богатеет колхоз на награбленном (отбирали и коров, лошадей, землю, если им нравилась). А на другой год погнило всё, пчелы передохли. Пчелам ведь уход нужен, а не указы Ленина. Мед стали в городе покупать, кто деньги имел, а кто не имел - тот вспоминал царские дни да прихлебывал чай из сушеной морковки.
  В городах и того хуже, умирали от голода. Зато хвалили власть советскую в книгах, газетах, по радио, а кто не хвалил - тех дальше в Сибирь отправляли, а кто и сам бежал подальше от новой власти. "И жизнь хороша, и жить хорошо..." - написал известный поэт и застрелился.
  Исторический враг русского народа ликовал, их представители заняли руководящие посты в правительстве, да и на всех уровнях управления; оправдываясь борьбой с антисемитизмом, они уничтожали арийское население миллионами. Всюду они: и в медицине, и в науке, их не было только за плугом и на местах тяжелой работы, там спину гнул абориген (русский, татарин...).
  Пишу в прошедшем времени, как будто из под гнета вылезли. Нет. Меняют только формы правления, названия, да загоняют глубже в долговую яму, в паутину их кабалы. Вот почему они самые богатые, посмотрите в США! в Англии. Где рай еврейцу, там арийцу ад. Карта иудеев оказалась беспроигрышна и во Вторую Мировую Войну, когда у них в долгу (я не хочу писать рабстве, не положено) оказались все: и побежденные и победители.
  ----
  В избу зашел Сергей, старый приятель Федора, из-за высокого роста наклоняясь, словно кланялся. Разговорились, он спросил: нет ли осколка стекла заделать окно, разбило ветром, а отец больной, наступают холода.
  Федор решил сам посмотреть, что можно сделать. Оказалось: рама совсем сгнила. Пришлось сделать раму и застеклить, на другой день поставил на место. Отец Сергея был очень благодарен, а мать по этому поводу вытащила бутылку самогонки, соленых грибков. Больной оживился и рассказал:
  В детстве его отец с другим молодцом решили проникнуть в пещеру, которой все боялись, и взяли его с собой с условием: ни слова мамке. А ей сказали, что поедут в соседнее село к свояку с ночевкой.
  Всё было приготовлено, взяли веревки, пакли и солярки для факела. Ехали весь день. Солнце уже заходило за макушки леса, его успокоили: "Будешь у костра сидеть, а в пещере и днем темно". У входа разожгли костер. Хотели его оставить у входа, но он настоял, чтобы взяли и его. Отец согласился.
  У входа привязали шнурок и клубок распутывали по мере удаления. Так они знали обратный путь и расстояние. В начале шли не сгибаясь, а затем пробираться было трудней и трудней, местами выходили на свободное пространство, словно капище. Шнурок кончился, привязали другой. Решили, что когда кончится и этот клубок, то они станут возвращаться.
  Подошли к обрыву, как огромный колодец, дальше прохода нет. Пробовали осветить факелом: на глубине что-то блестело. Тогда они на веревке опустили болт, болт издавал звук, как удар о металлическую поверхность. Глубина в четыре-пять человеческих роста.
  Тогда стали опускать его, сам настаивал, т'к самый легкий. И вот почувствовал, что опускается в жидкость, уже до пояса. Как только услышал отец - сразу стал поднимать. На верху убедились: он весь мокрый. Снова опустили болт... и снова металлический звон и абсолютно сухой болт.
  Взрослые перепугались, а он еле живой от страха. Стали быстро возвращаться, а на выходе горел костер и мирно щипала траву лошадка. На утро они вернулись домой.
  Отец Сергея сказал, что хорошо запомнил то место, но никак не приходилось посетить и разрешить загадку. Он предложил съездить.
  Тут же решили организовать экспедицию, никому не говорить. Возникли трудности занять лошадь, лошадей отобрали. Федору дали в колхозе, по-знакомству; телега была своя, не отобрали, т'к спрятали колесо. Ехали ночью, чтобы утром быть на месте. Нашли и то место, но входа не нашли, должно быть, за эти долгие годы произошел обвал, могли и взорвать с целью скрыть вход.
  ----
  Новая власть с Лениным проявила особое внимание к женщине. Освобождение - как они писали. Закабаление - как они делали. Да и обмануть женщину легче, как думают иудеи. Одним словом, арийская женщина попала им на прицел. Сами женщины говорили: "Старый режим - на печке лежим, новый режим - за хлебом бежим". Власти знали, что без женщины арийская раса исчезнет (сами они женились исключительно на иудейках), и перегружали женщину непосильной работой. Иудейский Нью-Йорк заваливал Россию таблетками против беременности, в кино и печати расхваливали жизнь без детей. Население пошло на убыль. Не будь Сталина, который сменил курс, то сопротивления гитлеровским войскам могло и не быть, т'к сами еврейцы в начале войны бежали за Урал.
  Не хотела больше детей и Тая. "Достаточно одного", - как она говорила. На этой почве конфликты в семье. Федор утверждал: "Семья - это седьмой я". Тая хотела показать: она новая женщина. По молодости не знала, что это такое, но термин нравился (иудеи врать и слова подтасовывать мастаки). Власти заметили ее порывы и привлекли к общественной работе: переписывать для них имущество богатеньких, которых намеревались раскулачить. По их словам: "Дать свободу от собственности". (А отобанное они прикарманят и в Нью-Йорк перешлют на сохранность).
  Таисья поняла, что зашла далеко, но властям отказать боялась, с наганами все. Тогда она при переписи дорогие вещи называла попроще, чтобы хозяева вместо персидского ковра могли сдать дешёвенькую рогожку. А затем и вообще, воочию познав лживость иноземных властей, стала ссылаться на плохое здоровье, на семейную занятость.
  Убедившись, с большим облегчением, что Таисья поумнела, Федор стал искать работу в городе, где можно найти с постоянным заработком. Переехали, не так далеко, но от жизни с родными отделились. Тая стала ближе, искала общения с Федором, создавала уют.
  Мальчик, Валя, учился в школе и пропадал целыми днями с детворой, часто жаловались на его проказы. На пристани пролезал на пароход и далеко от берега нырял в воду, и плыл обратно. На пароходе создавалась тревога. Учился плохо. Классы были по сорок человек, а экзамены сдавал только один, кого выбирал учитель. Учебники и бумагу если и доставали, то с большим трудом.
  В семье родился другой, крестили Владимиром, имя выбрала Таисья, которая любила своего младшего брата Володю, в то время он учился на инженера, сестру видел редко, переписывались. Интересно, что он стал известным конструктором танков, а во время чисток, перед войной, исчез. Не понравились его танки? Партийному еврейцу нужно было место конструктора?
  Малыш подрос, когда ему было три года, то Валя стал привлекать братишку к своим забавам.
  В одно чудное летнее утро, когда светило солнце, Кама играла лучами, словно любуясь, тихо несла свои воды в многоводную Волгу, Валя посадил малыша в рыбацкую лодку, никого не спросясь, и стал грести на другой берег, который вырисовывался неясной полоской на горизонте.
  Куда они плыли, никто не знал, да и не имело значения. Им было весело. Но вот набежали тучи, страшный гром, а где спасаться? до берега далеко. Разыгрался ветер, большая волна захлестывала лодку. Валя осознавал опасность и изо всех сил грёб к берегу. Наконец лодку выбросило на песчаный берег. Валя одной рукой сгреб малыша и дальше от воды. Затем вернулся к лодке, оттащил на песок и перевернул. Теперь их не мочило, дождь хлестал по лодке, а под лодкой ручьи. Малыш находил это забавным и играл с ручейками.
  Первая подняла тревогу Таисья. Она вернулась от подруги - и никого дома. Валю оставила смотреть за малышом. Обежала соседей, нет и следов. Бросилась к реке. Проснувшийся рыбак выслушал истеричную женщину и пожаловался, что и у него пропажа: украли лодку. Таисью бросило в жар от мысли, что Валя мог взять лодку и уплыть с малышом; в слезах под дождем побежала вниз по течению, рыбак за ней, догадавшись в чем дело. Долго они бежали, Таисья убежала далеко вперед. Рыбак же узнал свою лодку, две головы мальчишек недоверчиво смотрели на него из под лодки. Радостная и сердитая вернулась их мать. Валя тогда здорово подмочил свою репутацию. Может поэтому позднее и стал моряком.
  Неугомонный Валя, которого на улице звали Валёк, среди мальчишек пользовался авторитетом, а девчонки искали его внимания. За кустами возле воды он раздевался и нырял в воду. Раздевался полностью, никто не видел, и девчонки решили над ним подшутить. Подкараулили и, когда он отплыл от берега, взяли его трусы и стали дразнить, хохоча всей оравой девчат. Он попросил положить на место, тогда они побежали с его трусами дальше. Он же, не долго думая, бросился за ними и отнял. Девочкам стало неудобно, а главное, обидно; пожаловались Таисье. Она выслушала и рассудила: "Так вам и надо, кто ж виноват, что он голый бегал за вами?"
  Еще в раннем возрасте Валя отличался сообразительностью, здравым мышлением. Когда его спросили: "Где был?" то ответил: "У Тарантасовых". - "Каких Тарантасовых? Тарантасовых мы не знаем, нет таких в нашем селе". Малыш пояснил: "Те, у которых во дворе тарантас, за углом, Гришка у них". Ребенок был удивлен недогадливостью родителей.
  Вот на учебу в школе Валя смотрел, как на пустую трату времени. Преподаватели в душе были против новых порядков, сознавали свою беспомощность, и отбывали часы, время уходило на бесполезное требование тишины в классе. Отец это знал; когда учился сам, то была строгая дисциплина, но и дома Валю трудно было заставить сидеть за уроками. "Пропащее поколение", - говорил Федор.
  Валя рано ушел в школу радистов, отделился, а затем и юнгой во флот.
  ----
  В газете Федор заметил объявление: искали преподавателя трудовой дисциплины для детского дома, хороший оклад, квартира. Он подал заявление. Скоро ответили, что преподаватель должен быть членом партии. "Значит не для меня", - заключил Федор с горькой усмешкой. Но через некоторое время пришло приглашение, т'к партийного на эту должность не нашли.
  Детский дом находился в глуши, недалеко от истоков Камы, близко железная дорога, речка. Место - идилия для поэта. В лесу можно заблудиться и за весь день не встретить людей.
  Квартиру дали в доме директора, отдельный вход; рядом конюшня, где можно держать скотину. Таисье место понравилось. Сразу купили корову, завели кур, гусей. Ей тоже дали работу с девочками, учила шить, вышивать.
  Таисья, которую все теперь звали Таисьей Федосовной, сама рано потеряла мать и к сироткам относилась с особым сочувствием, близко принимала их боли, вникала в души подростков и старалась помочь, дать материнский совет. Они ей жаловались, как близкому человеку, приходили домой. Таисья невольно оказалась в курсе всех проблем детского дома.
  Директор к своим обязанностям относился формально, иногда в нетрезвом виде делал распоряжения, любил подхалимов, прикрывал воров, которые несли ему лучший кусок масла, мяса. Все воровали по мере возможностей, что отражалось на питании подростков. Воровской жаргон, особенно среди мальчиков, был обычным явлением. Приучали к формалистике, показухе, к жестокости, воспитатели старались быть в стороне, закрывали глаза; жестокость они испытали на себе, да и многие дети сознавали, что сиротами они по воле властей. Старшие избивали младших, отбирали пайки, никто не смел пожаловаться; знали, что попадешь в число ябед - жизни не будет. Многие не выдерживали и убегали, их вылавливали и приводили обратно. Иногда насиловали девочек, они боялись пожаловаться, их же могли обвинить в плохом поведении. Директор всё прикрывал, "не выносил мусор из избы", личная репутация и покой ему были дороже всего.
  Таисья и Федор сознавали, что сидят на кратере вулкана, такое не может продолжаться вечно. Партийные собрания проходили под давлением директора, а они беспартийные, новые в детском доме, кто их будет слушать?
  Володе в это время не было и семи лет. Он частенько попадал под жестокие шутки мальчишек. А куда деваться, если другого общества нет. Деревенские на ребят смотрели, как на разбойников, обходили.
  Однажды забавлялись с лошадкой, которая покорно возила ребят. Володя смотрел с завистью. Наконец ему предложили необъезженного жеребенка как особую привилегию малышу. Володя обрадовался, но как только сел верхом - жеребенок стал на дыбы и поскакал. Малыш полетел в крапиву. Всем было очень смешно, особенно, когда пострадавший заплакал. Заплакал не столько от боли, как от жестокости ребят. Обидно было: его так обманули те, кому доверял, кого считал другом. Володя понял, что выход из положения один: быть жестоким самому.
  Когда мальчишки швырнули котенка на середину пруда и стали бросать камнями, то и Володя стал бросать: показать, что он такой же жестокий, часть коллектива. Но когда котенку разбили голову и он жалобно замяукал, прося милости, то не выдержал и в слезах побежал домой, получив прозвище плаксы.
  Трудно было Володе в начале, слабее других и меньше по возрасту, но нашел и друзей, с которыми играл и участвовал в бандитских походах.
  Нападали на огороды, ходили на колхозные поля воровать горох. Сторожа заряжали ружья крупными кристаллами соли вместо дроби. Мальчики это знали и боялись. Выслеживали каждое движение сторожа, иногда он покидал свой пост ловить рыбу. Тогда малышня спокойно набирала сочные стрючки гороха за пазуху и возвращались с добычей. Иногда пробирались в шалашь сторожа, когда он похрапывал на соломе, и разряжали ружье. Володя, конечно, домой горох не приносил, иначе ему бы досталось от родителей, да и не хотел подводить друзей. И не был он голодный, имели свой огород, но набеги захватывали своим напряжением духа и сил преодолеть опасность.
  Вор или капиталист грабит не потому, что он голодный, а так ему интересней, возбуждает кровь, пробирается к власти, вернее - он ее покупает. Поэтому капитализм, зовут и демократией, зарекомендовал себя самым низким уровнем общественной морали. Всякий аморальный поступок объясняют не воровством, не ложью, чем и живут, а отступлением от религиозных догм, которые подставляют, редактируют те же воры, лжецы в сотрудничестве с учеными идиотами. В смысле морали нет грани между вором и капиталистом, т'к тот же вор, попадая под крышу закона, становится капиталистом. Другими словами, вор и обманщик - ранняя стадия капиталиста. Да и вопрос о морали весьма расплывчатый, т'к мораль христианская прямо противоположна морали иудейской. В США, например, были попытки создать мораль единую, но безуспешно, остановились на двух: одна для людей (избанных), а другая для скотов (всех остальных).
  ----
  Зимой забавы ограничены, на морозе долго не выдержишь. Все в школе, с книгами. Но что делать Володе? если в школу еще не принимают. Рассматривать картинки, разбирать надписи. Родители удивились, что их малыш научился читать. Они не хотели, боялись, что когда пойдет в школу, то ему будет не интересно, скажется на дисциплине. Но что поделаешь, если уже читает, выучивает стишки.
  На вечерах Володю заставляли прочитать стихи, слушал и директор школы, который сказал, что можно сделать исключение и в школу принять раньше. Сидеть одному дома Володе не хотелось, и он радовался: осенью, как и все, пойдет учиться.
  Иногда Володя приходил на занятия к отцу и тихо сидел в заднем ряду. После занятий отец показывал, как сделать игрушку, деревянное ружье, лыжи. Лыжи настоящие.
  Лыжи - необходимость. Снегу наваливало местами больше метра, засыпало окна домов, откапывали. Без лыж никуда, дороги заметало; хорошо, если проедут на санях и оставят след.
  Мороз пробирался в квартиру, на печку, если вечером не истопили; замерзала вода в умывальнике. С нетерпением ждали весны, радовались первой оттепели, когда с крыш начинали поблескивать сосульки.
  Получали письма от Валентина, он юнгой ушел во флот и служил в Туапсе, на Кавказе, где пальмы и много фруктов. Володя думал, что и он пойдет юнгой на корабль, когда подрастет, а летом обязательно научится плавать.
  Федор и Таисья жалели старшего сына, что так рано ушел из дома. В чужих людях наберется дурных привычек, жизнь во флоте полна опасностей. А если война? Позднее его корабль перевели в Ленинград. В письмах он всегда был доволен, присылал открытки красивых фонтанов, дворцов.
  - Лучше бы прислал фото своей каюты, где ест, спит, - говорила мать, - небось трудная служба во флоте, казенная жизнь.
  - Приедет в отпуск, расскажет, нам бы самим свой домик организовать, чтобы не подслушивали через стенку, обмолвился о жидах и поминай как звали, - тихо добавил отец, поглядев на стенку, за которой мог быть директор или его жирная Сарра.
  Недавно Федора таскали на допрос, приезжала комиссия из НКВД. Их интересовало его происхождение. Кто-то донес, что Волковы из кулаков. Позднее Федор узнал, что в это время допрашивали и его брата, соседей в селе. Там удивлялись, как он мог быть кулаком, когда у Ивана Волкова, отца, было одиннадцать душ детей и одна лошадь. А дедушка добровольно отдал ульи в колхоз. Нашли справку, а пчел при советской власти никто не помнил. А будь Федор из кулаков, то и прощайся. Отбирали имущество и ссылали дальше на север, расстреливали (выполняли приказ конспираторов Вашингтона-Лондона?).
  Федор предполагал, что донос сделал директор. Они однажды выпили лишнее и поговорили. В этот период политически неблагонадежных новой власти эшалонами отправляли на восток. Исчез и брат Таисьи, который работал на оборону, конструировал танки. Истребляли физически, действовали на сознание: не лезь, русский, в высшую школу, которую отвоевали себе изгнанные из Египта (в России они большей частью из Польши).
  Таисья по-матерински любила одного мальчика, она говорила, что он из благородной семьи, по фамилии Куракин, родителей расстреляли, как врагов народа (жиды всегда прикрываются народом, демократией, "правами человека"). Мальчик заканчивал школу, отличник, готовился в университет. Володе он был примером хорошего воспитания, вежлив, всегда опрятно одет, знал иностранные языки; дома у Волковых ему всегда были рады, приглашали за стол.
  Но таких, как Куракин, было мало. Большинство с трудом заканчивали семилетку и уезжали в профессиональные училища, а кто и прямо на завод.
  ----
  Первое мая. Празднично на природе. Тепло, снег остался только в сугробах, появились подснежники, пробивается травка. С самолета бросили поздравительные листовки. Все заразились хорошим настроением, весна. Детский дом отряхивается от зимы, ожили и беспорядки. Воспитанников потянуло в лес, подальше от надзора старших. Ножами пробивают кору берез, подставляют банки, собирают сок, который по вкусу напоминает арбузный; играют в разбойников.
  Игры хорошо, но под надзором. Случилось, что одного зарезали. Это не скроешь. Приехала комиссия, стали допрашивать каждого. И нашли кучу беспорядков. Директору грозило тюрьмой, а в таких случаях каждый за себя, друзья отшатнулись и всё выкладывали на поверхность.
  Прислали нового директора, с молодой женой; Таисья узнала первая, что он даже беспартийный. Что-то необычное! Она сразу стала на его сторону. Порядки в детдоме резко изменились. Воспитанники потеряли свободу. Каждую их минуту контролировали, под надзором воспитателей, учителей. Воспитатели стали роптать на большую занятость, но скоро увидели поворот к лучшему. В одежде и поведении значительные улучшения, словно всех подменили. Порядок в столовой, кормить стали много лучше. Воспитанники стали смотреть на воспитателей как на своих благодетелей, которые их защищали, вникали в их трудности, а главное: появилось доверие. Конечно, некоторых из воспитателей пришлось предупредить или совсем уволить. Но оставшийся состав искренне хвалил директора за его справедливость, за дисциплину. Дисциплину сознательную, когда понимают, что иначе нельзя.
  Зàросли на территории детского дома убрали, кучи мусора превратили в удобрение, засадили цветами, появились аллеи разных декоративных деревьев. За каждым воспитанником закрепили участок огорода, где они выращивали овощи, соревновались в лучших результатах. Группами ходили за грибами, за ягодами. Собирали и организованно солили, сушили. Заготовляли на зиму. Прекратились жалобы из деревень. Переменами довольны все. Удивлялись, что смена директора так изменила детский дом. В поведении воспитанников неузнаваемые перемены, резко повысилась успеваемость в школе.
  Новый директор следил за каждым шорохом в коллективе. С нерадивыми рассправлялся сразу, иногда и физически. Некоторые жаловались, что он нарушает закон. Настоящие подлецы всегда изучают законы, чтобы делать мерзости и закон обходить, пакостить под законом. Поэтому закон и порядок несовместимы очень часто. Таисья и Федор его понимали и помогали вывести дет'дом из беды, друзья в беде - друзья настоящие.
  Клара Андреевна, жена директора, обучала музыке, вела драматический кружок. Ее любимый ученик был Володя, садила за пианино и заставляла повторять музыкальный пассаж. В начале Володю интересовало, собой она была очаровательна, но за окном было интересней и он вертелся на стуле. Несмотря на явное отсутствие интереса ученика, она упорно хотела из него сделать Чайковского (композитор Чайковский трудился в тех же местах, недалеко).
  ----
  В лесу прохлада, собирают грибы; зато в просеках, где вырублен лес и разрослись кусты малины, сочные ярко-красные ягоды так и просятся в рот, тают. Бросают в ведерки, подвешенные на шею, и любуются красотой. Не замечают жары, хочется больше собрать. На телеге корзины, бидоны, куда складывают добро, и снова бегут собирать. Все увлечены и собирают, собирают, пока не услышат команду на ужин.
  После ужина чувствуется усталость, но дух молодости побеждает и собираются у костра. Поют песни, появилась гармошка. Можно потанцевать. Девочки и мальчики готовы прыгать всю ночь.
  Федор Иванович дает распоряжение приготовиться ко сну. Нехотя расходятся по палаткам. Володя с отцом тоже в свою палатку. Тишина. Отдаленные лесные звуки.
  А утром снова собирают малину, ей уже нет места, верхние слои давят на нижние и бежит сок, ручейки на телеге. Едут домой, едет только малина, а все за телегой идут пешком, усталые. В детдоме они скроются от комаров и отдохнут. Лето проходит. А зимой вспоминай, да подкладывай сушеной малинки в горячий чай.
  Зимой нужен корм и корове, сено, много сена. Половина года снег. Таисья с серпом ходит по кочкам жнет траву, обливается потом. Подсохшую собирают в стожки, а когда выпадет снег, то на санки и домой. Косить на лугах запрещают, собственность государства, колхоза, а колхозы не справляются даже с уборкой хлебов, остается гнить. Свободны только болото да лес. В лесу можешь собрать грибов, но за дерево могут под суд. И проблема с дровами, без печки не проживешь. Трудно на севере. "При царе было проще, - говаривал Федор дома, - не штрафовали за каждый пенек, не садили за правдивое слово". "Креста на них нет, хамье пришло к власти", - приговаривала Таисья.
  Каменские, директор с женой, Волковых принимали как своих, вечерами часто беседовали. Федор не боялся высказать свое мнение даже о власти, о возможной войне с Германией. В Гитлере он видел потенциального освободителя от еврейской власти, но в то же самое время для России большую опасность. Это был период, когда Сталин и Гитлер были друзьями, как они себя представляли миру. Таисья любила угощать Каменских своими пирожками. Клара не умела и не хотела заниматься стряпней, воспитывалась баронькой, но рано лишилась родителей. Волковы и Каменские как бы дополняли друг друга.
  Спорили о религии, хотя больших разногласий и не имели, но спорили. Волковы приняли христианство давно, может и с самых началов, но старые обряды язычества поддерживали из поколения в поколение.
  - Поверить в сказки о чудесах, на которых построено христианство, - говорил Каменский, - необходим очень примитивный интеллект... и таких людей понимаю, но как может верить человек образованный? Таких никогда не пойму; если обманщик, жулик, то понять можно: ищет себе добычу.
  - Но это надежда, защита, успокоение народа. Если не верить в бога, то в кого? - входила в разговор, обычно обходившая мужские разговоры, Таисья. - Простому народу нужна уздечка, сдерживать его поведение.
  - Но в таком случае должны проповедовать явный обман, он опьяняет, нет спору, - возражает Каменский, - все это сказка-ложь, которая прорвется наружу.
  - Пьяными иногда легче руководить, легче внушить то, что трезвым никак не вобьешь, - не молчит и Федор, который сам в одно время хотел стать попом и внушать другим христианские догмы, - преимущество алкоголя в том, что просыпаешься трезвым.
  - А что же плохого в сказках, сказки с интересом читают и взрослые, и мудрее становятся, - стоит на своем Таисья. - Человека нужно воспитывать ему понятными методами, как от матери, только тогда он меняется к лучшему...
  А когда надоедал разговор, то зевали и расходились по квартирам.
  ----
  Еще зимой Федор получил письмо от брата с родины; он писал, что умер дедушка, замерз в санях. Ездили на именины, дедушка выпил лишнее и забыл закусить; закуску, пельмень, зажал в кулак и по-пьяному делу забыл; ехали молча, думали, что спит.
  Ранней весной всей семьей поехали на родину, к берегам Камы, помянуть любимого дедушку Федора. Мать Федора напекла вкусных пряников для внука (он потом приставал к своей маме испечь точно такие, но у неё не получались), пирогов с картошкой и пошли на могилку дедушки.
  Дорогой Федор осматривался возле тропинки и собирал цветы. Так знакомы ему эти луга с раннего детства. Получился душистый букетик полевых цветов. Володя помогал собирать. Федор передал цветы сыну, сказал: "Положишь на могилку прадедушки".
  Стоял крестик без надписи, все знают могилки своих умерших, надписи ни к чему. (Это в столицах ставят жидо-масонские пятиконечные звезды и длинные надписи). Здесь, на родине, всё по-старинке. Федор вспомнил детские годы, сплакнул.
  Володя смотрел на огромную реку, вереницы гусей пролетающих дальше на север; он подумал, что умрут и его дедушка, бабушка, умрут мать и отец, а тогда и его очередь. Время летит. Погостили и вернулись.
  ----
  В школе Володя никак не понимал, почему учительница без конца повторяет одно и то же, как дятел. Дома сказали, что "повторение - мать учения". Этого Володя не мог понять и в десятом классе. Если нужно запомнить, то достаточно услышать или прочитать один раз, а если не нужно или кажется лишним хламом, то повторение ничего не дает. Навязывание каких-то знаний повторением - порочная практика, потеря времени. Услышал - запомнил, а повторение только рассеивает внимание. Лучше подготовить слушателя, убедить, что запомнить необходимо.
  Чтобы быть грамотными, родители Володи потратили три года на обучение, а у него в общей сложности ушло десять лет. Как мы мало ценим настоящих, хороших учителей, только они и дают образование, остальные отбирают время, балласт государству.
  Плохая дисциплина - основной тормоз в образовании. Ученика нужно жестко наказывать, если он мешает. Чем меньше в классе учеников, тем легче поддерживать внимание; а классы Володи были всегда переполнены, всегда шумные, множество остряков, которых следует выводить из класса, а не создавать им корону умников.
  Сидел Володя за партой с девочкой, ее косичка с бантиком никак не давала покоя, вместо учительницы глаза постоянно косились на этот прыгающий бантик. Так хотелось дернуть, но как только он это делал - получал заслуженную пощечину. Девочка была выше ростом и сильнее, но туповатая, и Володя подсказывал, если учительница задавала вопрос. За это девочка если потом и давала пощечину, то слегка, скорее, для формы.
  Зимой, в большие морозы, сидели в шубах и валенках, печки нагревали плохо, сырые дрова гореть не хотели. Писали в рукавицах, хорошо если у кого были перчатки. А если на дворе температура понижалась ниже минус сорок градусов, то школу закрывали.
  ----
  Каменский получил повышение и они уехали на новое место службы, сам он не называл это повышением, а "наводить порядок в другой дыре". Кончилось и музыкальное образование Володи (Володя жалел, Клара Александровна ему нравилась). С новым директором пришли старые беспорядки. Воспитатели привыкли к порядкам Каменского и теперь сожалели. Снова все ложилось на них, а они не имели директорской власти, стратегии верховного руководства. Только Каменский мог переломить характер испорченного воспитанника, заставить жить в другом русле.
  В детском доме показали новый кинофильм "Александр Невский". На следующий день все сражались друг с другом. Заборы пошли на изготовление мечей, копий, стрел. В мастерской у Федора Ивановича растащили все доски на щиты. Володя тоже вырезал себе меч и тыкал им воображаемых псов-рыцарей. В лазарет стояла очередь, фельдшер не успевал перевязывать раненых; кому-то выбили глаз. Так было трудно удержать от массового увлечения ребят. Если бы стали записывать добровольцев воевать по-настоящему, то сразу могли сформировать целое войско. Конечно, взрослые предпочли бы в сражении не участвовать, не рисковать; обойти мирным путем.
  Посторонние говорили, что детдомовцам сделали уколы и они все обезумели; пока на детях проводят эксперименты. Деревенские старались объезжать дальней дорогой.
  С кинофильмами стали осторожней. А через неделю все забылось. Остались только потоптанные клумбы, разрушенные заборы. Копья и мечи пошли на дрова.
  ----
  Весной Федору за хорошую работу дали путевку на Кавказ, Таисью уговорил остаться дома смотреть за хозяйством, за сыном. С каким удовольствием он сел на поезд и укатил отдыхать. Надоела зима, надоела работа, да и семья. Вспомнил годы, когда был один, никого не спрашивал.
  На Кавказе кроме гуляний и питья бесполезных нарзанов его интересовали редкие породы деревьев, древесина которых имела необычные свойства. В свободное время он любил делать красивые шкатулки, подсигары, всякие декоративные штучки. И каждый раз что-то новое, шаблон не любил, не любил иностранное. В иностранном всегда видел фальшивость, стандарт.
  В Гаграх рынок большой, но древесину продавали лишь двое: абхазец и грузин. Федор посмотрел у грузина, а затем подошел к абхазцу.
  - Не бери у того жида, он прикидывается грузином, гнильё продает. Я сам рубил в горах, он и сушить не умеет, дешево продам, - предлагал абхазец.
  Федор и сам видел, что его товар лучше, и набрал разных образцов древесины; записал, как абхазец сам называет породы и в каких местах их больше бывает.
  О местах абхазец мог и соврать, но и грузинский еврей правды не скажет. Остается самому пойти в горы; и он договорился с приятелем сделать прогулку.
  До обеда шли бодро, натощак, утром прохлада. А после обеда, взяли колбасы, сыру, пива, подъем стал трудным и решили отдохнуть. Нашли в тени место и заснули. Когда проснулись, то солнце уже спускалось за горы. Было ясно, что подъем на вершину не удался. "До следующего раза", - они сказали в один голос, и стали спешно спускаться.
  Несмотря на враждебные взгляды грузин, Кавказ на Федора произвел хорошее впечатление. В следующий раз подумывал поехать всей семьей, а если понравится Таисье, то и остаться, построить дом, пригласить родню. Если грузины хозяева в нашей Москве, то почему нам быть только туристами в Грузии. Старший сын полюбил Черное море, после службы приедет на Кавказ домой, женится. Будем виноград разводить. А чтобы лучше заинтересовать Таисью, Федор взял с собой два ящика фруктов, лучших сортов, подумал: "И Володька поест вдоволь". Домой вернулся с самыми радужными намерениями.
  Но Таисья устроила скандал, она увидела на фотографии, что ее Федор стоит с какой-то женщиной из их группы. Этого было достаточно для ссоры. Прошло время, пока всё улеглось.
  ----
  Середина июня, а погода прохладная. Утром Володю послали в магазин и он шел через поле по тропинке. Ветер поднял песчинки и бил в лицо, он пошел задом, не торопился. Колоски с ветром создавали мирную убаюкивающую мелодию.
  Но вот... запнулся и полетел кувырком. Перед ним стоял Николай, верзила, молодой воспитатель, сам бывший воспитанник дет'дома, ему было смешно, шутка удалась. Николай шел навстречу, Володе подставил ножку. Шутка Володе не понравилась, сердился, что не может то же проделать с ним.
  Николай сказал, не тая волнения: "Началась война, немецкие войска уже на территории Советского Союза". Он сам слышал по радио.
  - Ну и что? Большое дело, - Володя понимал: дело серьезное, но хотел противоречить Николаю.
  - Эх, мелюзга, ничего не понимаешь, твоего отца заберут в армию, что будешь делать? Могут убить, малышня бестолковая, - с горьким сочувствием высказал Николай.
  Володя побежал домой, опережая Николая, первым сообщить страшную новость.
  У отца даже выступили слезы, как показалось Володе. Новость не радостная.
  - Скоро придется прощаться, - сказал отец.
  Не прошло и недели, как детский дом без мужчин осиротел. Когда прощался Николай, то Таисье на сохранение передал свой костюм, не было случая даже одеть, полюбоваться собой в обществе женщин. Не успел и найти себе девушку, с которой бы переписывался. А через пару месяцев Таисье пришла похоронная. У него не было ближе знакомых.
  Федора не вызывали почти месяц, но пришла очередь и его. Когда прощался, то просил беречь Володьку. Сплакнул. Обнимая Таисью, он сказал: "Надеюсь на тебя, мужайся, после войны будут большие перемены, русский народ нельзя победить, нельзя и держать в рабстве; хватит, натерпелись жидовства".
  Через месяц получили письмо от Федора, с линии фронта. Писал, что к фронтовой жизни привычен, каждый день убивают товарищей. "Хорошо, что вы живете мирной жизнью, фронт от вас далеко", - писал он.
  Но и в тылу не было мира. После ухода мужчин ссорились, наехали партийные еврейки из Москвы, Ленинграда. Таисье предложили убраться, т'к ее муж в детдоме больше не работает, а вновь прибывшим нужна квартира. Сначала Таисья хотела хлопотать, но махнула рукой. Жидам на жидов жаловаться? Всех партийных она причисляла к жидам.
  Пришлось переехать в деревню, где сняли домик, у реки, рядом лес. Дом из тонких бревен и приходилось постоянно топить печь, а утром стены покрывались льдом. Дрова возили на детских санках. Сами пилили. В деревне остались одни бабы, жили дружно, общее несчастье сближало. Помогали, если могли. За хлебом и за продуктами нужно было ходить за четыре километра, за отсутствием продуктов на ларьке часто висел замок. Деревенские готовили сами, да и домашний хлеб с разными травами, семенами много вкусней.
  Колхозный хлеб увезли, но хозяйки припрятали для себя; мука и картошка у них были, закапывали даже под навоз, боялись нового раскулачивания. Таисья выменивала на свои вещи. Все ее сбережения пошли на питание.
  Володе приходилось ходить в школу за три километра, сначала через всю деревню, собирал одноклассников; зимой на лыжах. Тракт запустел, редко проходила лошадка с возом соломы, капусты на рынок. Зато по железной дороге чаще замелькали составы. С войны разбитые танки, оборудование заводов. На фронт прикрытые брезентом пушки, машины, танки, эшалоны бойцов.
  Мальчики находили и развлечение. Когда останавливался поезд с фронта, без охраны, то залезали в вагоны и собирали патроны, отвертывали красивые приборы с разбитых машин, набирали программные карточки с дырками, на них писали в школе.
  Обучение проходило вяло, учительниц не слушали. Бывало, она, бедная, сидит, сидит... и заплачет, выйдет из класса. У каждого горе. Почтальона встречали с замиранием: а вдруг похоронная.
  Если раньше Володя был с детдомовцами, то теперь против, в другом враждебном лагере. Драк и потасовок избегал, но больше и больше склонялся на сторону деревенских, как наиболее слабых. Они были менее организованы и в драках всегда их били. Володя пытался организовать, но не получалось, т'к характером они много мягче. Если детдомовский малыш в темном углу встречал здорового деревенского парня и требовал отдать хлеб, лепёшки, что ему мамка дала на обед, то парень отдавал. Воспитать агрессивность нелегко. Многие детдомовцы прошли, не по их вине, суровую школу уличных бродяг, бандитов. А кто не боится бандитов? не уступает им дорогу? Бандитам всегда живется вольготно в нормальном (по мнению воров во власти) обществе, их боятся, они на верху положения; но иногда их вылавливают и сажают, когда уж очень надоедают. (Другое дело с евреями, христианство перед ними открыло широко двери; при коммунистах они все начальники, а при капитализме, демократии, они все миллионеры; конечно, не все, есть идиоты, которые не идут в открытые двери, а лезут в окно. Еврея трогать табу! Религиозный страх.) Оставалось втолковать деревенским, что в школу нужно приходить группами, устраивали дежурство.
  Но вот у детдомовцев появилось новое оружие - вши. Когда озорник бросал вошь, то все в панике, уступали место. (Вот и сегодня в США изучают вшей на предмет устрашения мира, "если не принимаешь нашей вшивой демократии, не покупаешь наш товар, не берешь в займы наши деньги, то мы вас заразим, весь мир", они это укрывают под лозунгом "свободного рынка").
  Кто-то умер в детдоме, нашли, что причиной были малюсенькие вши. Стали выжаривать белье, всех загонять в баню - вывели.
  В классе Володи ввели немецкий язык. Когда спрашивали: "Почему немецкий?", то говорили: "Учительница знает только немецкий". А в действительности она знала только идиш, но в той глухомани сходил за немецкий. Хотели коммунисты сделать идиш в России официальным языком? (Хотя бы потому, что им разговаривал Ленин!) - Думаю, что не все. Особенно, когда Германия наступала и Москва была в окружении.
  ----
  Чем громче бои на западе, проливали кровь, тем больше восполнял потери восток. Всюду строили заводы, в деревне на базе лесопилки возникла спичечная фабрика. За плохое качество спичек все ее звали шарашкой. Но лучше плохие спички, чем никаких. (Часто огонь добывали первобытным способом ударами о камень). Работали одни женщины, кто придется. А где возьмешь профессиональных работников, когда все на войне или на военных заводах. Следовало бы и "шарашкам" отдать почтение, они, как и все, вели страну к победе. Солдату необходимо и разжечь костер - обогреться, сварить кашу; не пустяк.
  А возникла эта "шарашка" благодаря немца-химика, который в знак благодарности, что русские спасли ему жизнь, после госпиталя создал предприятие. Создал из ничего. Плохое качество спичек можно было объяснить трудностями достать необходимые химикаты, и он создавал всё сам, своим умением.
  Проходя мимо, любопытный Володя частенько заглядывал за забор. Однажды ему удалось даже пролезти к окну кабинета, где и находилась лаборатория с множеством склянок; (раньше там был склад досок). Володю встретил утомленный взгляд химика. Немолодой немец улыбнулся и поманил пальцем, но охранница заметила постороннего и разразилась руганью. Володя убежал. Знакомство не состоялось. Так и не удалось поговорить с настоящим немцем, испытать знания своего немецкого.
  Возле дет'дома Володя встретил приятеля Саньку, сына воспитательницы; он рассказал, что к ним приезжал лектор, говорил о немецких шпионах в окружающих лесах. Володя возразил: "Грибы собирают? Что им здесь делать?"
  - Знаешь, Санька, пойдем лучше на другую сторону реки за черёмухой, мне Сашка говорил, что там его соседка две корзины набрала, крупная. Может и шпиона поймаешь, - с сарказмом добавил Володя.
  Саньку не нужно было уговаривать, и пошли к реке, где паромщик перевозил обозы. Когда подошли к парому, то никого не нашли. Толстый канат соединял оба берега. Оставалось ждать, в прозрачной воде наблюдать за пескарями, они лениво виляли у дна, но стоило ударить палкой, как рассыпались по сторонам, словно искры.
  - Вот бы поймать и зажарить на костре, - заявил Санька.
  - Дома у меня два крючка, хромой кузнец дал, делает сам. В следующий раз пойдем за рыбой, а сегодня должны перебраться на ту сторону. Сашка сказал, что от парома нужно идти по течению километра два, черемуху в этом году никто не трогал, некому.
  На другой стороне на телеге подъехала колхозница и стала кричать паромщика. Из шалаша нехотя вышел на деревянной ноге паромщик, ловко подключил лебедку и паром с двумя безбилетными пассажирами медленно пошел на другую сторону.
  Скоро мальчики спрыгнули на берег и побежали. Они бежали, т'к спешили набрать черёмухи и вернуться к последнему парому до захода солнца.
  Наконец добрались до густых зарослей черемухи, с одной стороны поля, а с другой река. По обезьяньи забираясь на деревья, мальчики ели и собирали сочные черные плоды в самодельные мешочки. Черемуха великолепная. Они перестали собирать, когда тени от деревьев ушли далеко на середину реки. Спохватившись, бросились бежать обратно; бежали быстро, теряя собранное, на ушибы босых ног не обращали внимания.
  Подбегая к парому, заметили: солнце скользнуло за горизонт. С надрывом стали кричать паромщика, но отдавалось эхо и мертвая тишина. Быстро наступала ночь. Санька предложил перебираться по канату, но не удержался и упал в грязь.
  Решили бежать к железнодорожному мосту, вверх по течению километра два. Побросали свои мешочки с черемухой и что было мочи бросились в направлении моста. Тропинка в сумерках исчезала и бежали, где можно было бежать. Ноги в крови, но не замечали. Задыхаясь выбежали на железную дорогу, а к мосту пошли шагом по шпалам, надеясь, что теперь спасены.
  У моста остановил часовой, их было двое, с грубым азиатским акцентом, должно быть, казахи.
  - Дяденька, дай пройти, мы заблудились, идем домой, - запищали в два голоса малыши.
  - Не положено, буду стрелять.
  И сколько мальчики не упрашивали, но ответ был один. Похоже, что и знали они по-русски одну заученую фразу. Убедившись, что упрашивать азиатов бесполезно, мальчики в нерешительности пошли снова к реке, было совсем темно.
  - А будь мы шпионы - мост сдадут без задержки, - пробурчал Санька.
  Никакой надежды. В полном отчаяни сели вдвоем на бревно, которое одним концом находилось в воде. Вдруг осенила мысль: бревно может плавать; но как усидеть, в воде оно будет крутиться. На одном конце обнаружили остаток сучка. Две руки могут держать, а две грести. Пришлось потрудиться, бревно тяжелое, и наконец на плаву. Зашли в воду и оттолкнулись от берега. Течение понесло. Гребки двух маленьких рук продвигали бревно к противоположному берегу или помогло течение, но почувствовали ногами дно. Бросились на берег, и побежали на дорогу к дому. Их встретили криками, фонарями. Мамы подняли тревогу и толпой шли на поиск к реке.
  ----
  Жизнь деревенская Володе нравилась. Тишина. Народ спокойный. Мужчины, конечно, все на фронте, но старички остались, порядок поддерживали. Правда, много колхозной земли запустело, а что поделаешь - война, лошадей отобрали, быками управлять женщинам трудно, да и остались только коровы, а на трактора нет ни горючего, ни зап'частей.
  Зато частные огороды не страдали, копали, садили лопатами. Этим и жили. Излишки картошки даже шли на самогон.
  Утром Володя не мог докричаться Сашки, зашел в дом. Сашка только проснулся и готовил, что взять на обед, в школе он всегда делился и брал больше. На этот раз взял пузырек самогонки, подмигнув: "Будешь?".
  В классе они сидели на задней парте. Сашка был особенно весел, достал пузырек и дал Володе. Володя взял с опаской, отвратительный запах, но отставать не хотел. С усилием проглотив глоток, он вернул, а тот выпил всё, достал соленые огурцы. Сашке то весело, а Володя боялся: вдруг учительница узнает... и будет скандал.
  Володя понял, почему Сашка по два года сидит в одном классе.
  - А что терять? - говорил Сашка. - Заберут в армию, убьют, как моего тятю, радуйся, пока жив. Вон Наташка, на первой парте, учится отлично, красавица, а ложится под каждого, ей так нравится. Отца убили, мать большой начальник, не смотрит, да и сама часто меняет любовников.
  Последняя новость Володю словно ошпарила. Наташа ему нравилась. Хотел с ней иметь дружеские отношения, но она не обращала внимания, Володя был ниже ростом, одеревенился, ходил в лаптях, как и другие в деревне. Невольно вспомнил замечание мамы о боге: "Уздечка простым людям, а без бога они сбесятся". В войну бесилась только верхушка, а низам и кусок хлеба был роскошью. Можно было слышать: "Хоть бы Гитлер наших начальников перевешал".
  Таисье на железнодорожной станции в летучем госпитале предложили работу мед'сестрой. Хотя она никогда не была медицинским работником, но прошла ускоренные курсы и работала, постоянный заработок. Пришлось из деревни уехать.
  Жизнь стала суетной. Таисью часто просили работать в две смены. Прибежит домой, подоит корову, приготовит обед и снова на работу. Работа напряженная, нервы натянуты. Иногда посмотрит на раненого и заплачет. Чем виноват парень, которому осталось несколько дней жизни, он еще надеется, что будет жить, а доктор ей сказал, что скоро умрет. Другой без ноги, без руки, а то и нет рук, как будет жить? Некоторые умоляют, чтобы их больше не мучили на белом свете. Видеть это каждый день - страдание. Ей видится ее Федор, сын, братья. Как они?
  Володя один, если не в школе. Первое время жили в доме сельсовета, за стенкой часто разыгрывались сценки не для ушей школьника. Председателем была Елизавета Лошкина, средних лет, любила выпить и переспать с проезжим начальником. Начальники приезжали часто, а может и выдавали себя за таковых, только Лизка, как ее все звали, не отказывала.
  Однажды разыгралась сценка страстной любви возле крыльца сельсовета на снегу, когда Володя снимал лыжи. Таисья спешно затолкала Володю в комнату. Володя видел подобные сцены с собаками и понял, что с ними случилось.
  Мужа Лошкина никогда не имела, но сынишка был. Он тоже чрезмерно интересовался женским полом, но по причине своего малолетства успеха не имел, зато знал много историй. Он же и злой курильщик, собирал заплеванные окурки.
  Таисья сразу поняла, что попала в неприличную компанию партийных работников и скоро переехали к соседям, староверам.
  Домина большой, из толстых бревен, без перегородок, в середине печь, на печи можно спать взрослым; двор огражден высоким забором из жердей. В доме только старик со старухой, сын был на фронте.
  Получили письмо от Федора, он в госпитале возле Ярославля, выздоравливает, могут послать снова на фронт. Таисья отпросилась в отпуск и поехала к Федору; Володе наказала, что школу пропускать нельзя, оставила.
  "Школа подождет, а отца надо повидать", - наперекор наказу матери решил Володя. И на следующий день без всяких приготовлений на станции влез в пассажирский вагон и в купе подвыпившего военного признался: "Еду повидать отца, можно я спрячусь на верхней багажной полке?" "Полезай", - без лишних разговоров разрешил военный и прикрыл мешком.
  В купе вернулись его товарищи, все военные, и поезд тронулся. Они уселись к столику, открыли бутылку водки, разложили закуску.
  Знакомый Володи вспомнил, что они не одни и предложил тост за детей. А сам отрезал булки и наложил толстый слой колбасы, и предложил Володе закусить.
  В это самое время просунулась голова проводницы: "Ах как нехорошо! большие начальники, а нарушаете дисциплину, кто это с вами?"
  - Ему к папке надо, что поделаешь? - с состраданием в голосе сказал Володин новый знакомый.
  - Пусть едет, а на остановке сдам в милицию, разберутся, мне одни неприятности с ними, - заключила проводница.
  Когда она ушла, военный предложил Володе перебежать в другой вагон, скрыться от проводницы. Так Володя и сделал, но попал другому проводнику. А когда подъехали к городу, то на ходу соскочил с поезда и скрылся в толпе.
  В город Володя однажды приезжал с мамой, заходили к знакомым. Он помнил фамилию, дом возле церкви. Церковь нашел, но нет того дома. Вечером стало холодно и он торопился найти и у них переночевать. Видит: у церкви сидит бабуся. Он спросил: "Где живут Акуловы? Их дом возле церкви, но не вижу здесь дома".
  - Ты, детка, про каких Акуловых спрашиваешь? Что в церкви служил?
  - Дом их у церкви, мальчик Ванька у них, - уклончиво отвечал Володя, он и не знал, что Акуловы служили в церкви.
  - Должно быть, у другой церкви, там дом сохранился, но отец Никита давно умер.
  - А где другая церковь? - нетерпеливо спрашивал Володя.
  Старушка объяснила и Володя скоро узнал место, где он был раньше.
  Встретили без особой радости, но расспросили о матере и на полу дали переночевать. Советовали вернуться домой и дожидать мать.
  Вернулся на следующий день, ехал в товарном вагоне, где его радостно встретил бродяга, похожий на цыгана, черный, сразу выворотил у Володи карманы и разочарованно сплюнул. На своей станции Володя спрыгнул, когда поезд сбавил скорость, за всю дорогу ни слова. Цыган удивленно проводил взглядом.
  ----
  Таисья доехала до Ярославля и разыскала госпиталь, где лежал Федор. Он уже оправился от операции, удалили осколок, и находился в оздоровительном отделении.
  В палате она сразу его заметила, радостная встреча, им разрешили погулять на территории госпиталя.
  Федор расспрашивал о Володе, о Вале, который долго ему не писал, а Таисья имела от него письмо, он писал, что получил назначение обратно на Черное море, надеется на скорую победу. Она рассказала о своей работе, о занятости. Таисья надеялась, что Федора отпустят домой, и заживут прежней жизнью. Он же не был столь оптимистичен, война еще в разгаре.
  Короткий отпуск Таисьи не позволял оставаться до решения медицинской комиссии и через несколько дней отправилась обратно, уверенная, что Федор скоро приедет домой и продолжит лечение под ее наблюдением. Но его не отпустили, а направили на военный завод под Москвой.
  Для него новая служба. Нет грохота пушек, но грохот машин, а это много спокойней, жил в бараках, жаловался только на плохое питание. "С таким питанием, - как он писал, - не только выздоравливают, но и здоровые загибаются".
  Таисья теперь больше беспокоилась за сына, на Черном море бои. Приехала довольная, помолодела, и с новыми силами за работу. Раненых стало меньше, госпиталя размещали в освобожденных от немцев районах. Больше свободного времени.
  В зимние каникулы Таисья решила поехать в Ижевск навестить знакомых и взяла Володю с собой. Ехали на грузовике, машина еле тянула, вместо бензина заправлялась баклушками, но дело все было в дороге. Несмотря на цепи на колесах, в глубоком снегу машина буксовала. Не легкое путешествие, ночью остановились в доме для проезжих, дом холодный; распорядительница увидела, что Таисья с малышком, и разрешила спать на втором этаже, где чисто вымытый пол и тепло, на полу и спали.
  В город приехали днем, на солнышке подтаивало, и пошли через кладбище. Таисья с трудом припоминала место, многое изменилось. Кока, как ее все звали, встретила с радостью, она всех встречала с радостью, добрая по натуре. А за ней четыре девочки, младшая была Володе ровесницей; самая старшая уже работала врачём, всех и кормила. Тетя Кока правила домом, смотрела за всеми. В полуподвальном помещении кухня и столовая, с множеством тараканов, но тараканы стеснительные, вылезали только ночью, когда все уходили. А на втором этаже зало и комнатки, всё очень чисто, прибрано.
  На второй же день, солнечный, капало с сосулек, Володя с мамой пошли в церковь, открыли недавно. Народу много, больше старушки. Для Володи это была первая церковь, конечно, его крестили, но был слишком маленький. В молитве Таисья просила простить умерших и сохранить, кто остался. (Как мне помнится, бог так и сделал, не будем на бога роптать).
  Война заставила правительство открыть церкви, военным восстановить звания, которыми гордилась Россия. Сталин сгладил напряжение между властью (из чужеземцев) и местным населением, отошел от коммунистов-интернационалистов; кстати, они бежали из Москвы сами в первые дни войны в места безопасные, оставив Сталина одного расхлебывать их кошерную стряпню.
  Пройдет время и забудут о заслугах Сталина, а еврейцы снова осядут в Москве, назвав себя на этот раз демократами. Не помещаются они все в Вашингтоне-Израиле.
  После церкви Таисья повела Володю в цирк. Вот это зрелище! Мотоциклисты ездят по стенам, ученые медведи, лошадки. Правда, когда Володя стоял, раскрыв рот от удивления, шустрый мальчуган просунул руку ему в карман и вытащил рубль, который мамка дала на леденец. Володя сначала хотел отобрать, но подумал, что тот вытащит бритву, да и шпана не действует в одиночку. Можно и без леденца. От цирка остался в восторге.
  Да и весь мир человеческий - разве не сплошной цирк? Разве не раскрываем мы рот, когда власти дают представление новой доктриной, новой реформой. А философские трюки чего только стоят? Власть любит жульё, жульё лижется к власти, оно и крутит сценарии. Такая власть временная, на прокат. А власть настоящая вне материи, она в духе народном, свободна от навязанных философий, религий, она идеальна. Ищи её, эту власть, и сади в правители. Разве посадишь каждого под закон? - В каждом свой закон от рождения. Если правитель не умеет читать этот закон в народе, то он временный, а от временных одна грязь.
  Заходили и к игуменье, тетке Таисьи, она посадила Володю перед библией и заставила читать. Библия была огромная и очень древняя, на старо-славянском. Ничего не получалось, она каждое слово подсказывала; насилу первую страницу одолел. Пора было уходить и Володя не сожалел.
  Дома, у Коки, Володе было вольготно. Он полюбил это семейство. Все шутили, открыто высказывались, смеялись над своими недостатками. Володя любил залезать на крышу и прыгать в снег, увлек этим занятием и девочек, кроме старших. Не хотел и уезжать. Есть такие люди, с которыми всегда приятно. Они потеряли отца и мать; Кока, которая раньше была у них няней, заменила им всех, она воспитала.
  Домой возвращались тем же путем, на машине, на лошадях. По снежным дорогам лучше всего на санях. "Должно быть злой человек придумал автомобиль", - думал дорогой Володя.
  Снова школа, ходили за три километра. Днем хорошо, но в темное время участок леса проходили в страхе, особенно, если один. А вдруг нападет волк? Волки зимой голодные. Спасали ноги, через лес ноги сами переходили на бег. Иногда зажигали факел: на палку наматывали пакли и пропитывали соляркой. Огня волки боятся.
  
  Многие думают, что мир - всегда подготовка к войне. Сколько бы мир не длился, но всегда разрядится войной. На природе олени не размножаются до бесконечности, т'к на оленьем мясе размножаются волки. С развитием медицины увеличивается число долгожителей, но в то же время и число болезней. Появляются болезни, которые возникли исключительно благодаря медицины, они истребляют население быстрее, чем медицина может сократить смертность. Особенно это выделяется в странах, где медицина подчинена кошерному доллару.
  Вот и убивают ради свободного места, "свобода!" - кричат при этом американцы. Как только решают, что места освободилось достаточно - войну прекращают, делают перерыв. Убитые проигрывают, остальные выигрывают. Новое оружие дает возможность уничтожить все человечество, одним махом. Кому же свободное место? Кто прячется за "свободой"?
  Новые русские, как еврейцы себя называют, пошли по другому пути. Они оставили бомбы про запас, а прикарманили собственность старых русских. Без средств на существование русские стали вымирать, и без войны, а еврейцы размножились так, что запрудили Нью-Йорк, Вашингтон, Лондон, а о Москве и говорить не приходится, оккупация полная. Окончательно решили русский вопрос!? Но это не конец истории, как еврейцы кричат, а начало самосознания всего арийского населения.
  Пробуждение Руси произошло и во время войны. Русские генералы молчали, когда берии угрожали пистолетами, но в войну пистолетом не запугаешь, и разговорились. Открыто разговаривали. Сталин понял, что с русскими он победит, а с еврейцами на веревке болтаться будет - отступил от еврейцев. Перемены оживили и тыл, и войска духовно, фронт стал сдвигаться на запад.
  Ходил анекдот в то время. Дезертира-еврея судья спрашивает: "Почему с фронта бежал?" - "Боялся, что убьют, а я страстно люблю родину. Кто же будет ее так любить без меня?" - с пафосом патриотизма отвечал подсудимый. Любят они родину, очень любят, но так, как мы любим поджаренного ягнёнка.
  К весне госпиталь перевели ближе к фронту, Таисья потеряла работу. Стала шить знатным дамам, чтобы прожить как-то; а знатные дамы продуктовыми магазинами руководили, с жиру бесились, на фоне общего голода выделялись. Все они партийного звания, а против партии не попрешь.
  Трудно было к столу достать и рыбки. Таисья сшила модную юбку жидовке-аптекарше, а она бутылочку рыбьего жира принесла. Конечно, это не стерлядь с соусом, но приправа к картошке жареной неплохая. Не до жиру, а быть бы живу.
  На станцию назначили комендантом, из раненых, бравого офицера. Володя следил за ним, и когда он выезжал на санках (жеребец был тоже из раненых, но на дороге все ему уступали), Володя становился на задние полозья и вмиг добирался, куда ему было надо. У коменданта он с новобранцами и стрелять научился из мелкокалиберной. Только скучал комендант. Заметил однажды девушку, ну просто красавица, голубоглазая, белокурая, фигуркой - только статуи лепи да в Летнем саду (в Питере) выставляй. Трудно с такими в соседстве, покой потерял, иногда возьмет да возле ее дома лихо прокатится.
  Любочке, так ее звали, мать запретила его видеть: "Дьявол в нем," - говорила она. Люба и не встречалась, по крайней мере, в светлое время. Но животик расти стал, тут никуда не денешься, против природы не попрешь. Все жалели ее, а мать на своем стоит, от отца похоронная.
  Комендант понял, что в неловкое положение попал, а что сделаешь? И попадаешь, и ей хоть вешайся. А когда он сказал, что есть жена у него и двое детей, то Люба совсем захирела, на нее и смотреть было трудно без жалости. В цветущем возрасте и повяла так. Скоро услышали: под поезд бросилась. Комендант заявление подал: "По состоянию здоровья прошу перевести в действующие войска". Больше не слышали о нем, на войне потерялся.
  Все ее называли дурой, и жалели, говорили: "В военное время и не такое прощается, матери-то каковò".
  На станции большим интересом пользовалось кино, раз в неделю пригоняли вагон-кино, в который всегда было трудно попасть (особенно, без билета кто). Кино уводило от грустных мыслей, можно смотреть и на тощак. Показывали и американские фильмы, конечно, лучшие, Голливуд тогда еще не был монополией иудейского капитала. Тяжелый воздух в таком набитом до отказа кинотеатре доводил до одурения, но терпели.
  Другим развлечением считали цыган, скорее, цыганок (сами цыгане во время войны где-то прятались), они ходили по домам и гадали. Таисья любила их слушать, хотя и не верила, платила за развлечение.
  До войны цыганские таборы размещались большим и шумным поселением возле дороги в лесу. Тогда они приносили вести о весне, как весенние птицы. Они не разрушали, а сливались с природой. Это был иной мир и привлекал любопытных. Володя любил играть их игрушками, когда цыганки занимали мать вольными разговорами. (После Володю заставляли тщательно мыть руки.) Во время войны их число значительно сократилось, но они продолжали бродить, воровать, выпрашивать. Когда Таисья видела цыганенка в лохмотьях, то отдавала старую одежду Володи. Иногда Володя и возражал, но что мог поделать? Да и сам жалел непокорное племя.
  Цыганка наворожила, что Таисья скоро получит добрые вести от сына, от которого полгода не было писем. Таисья даже прослезилась и на радостях отдала свою новую юбку, которую цыганка очень хвалила.
  И действительно, через несколько дней получили письмо. Валентин писал: находился в госпитале, был ранен, а в данный момент совсем здоров и посылают по службе на несколько дней в Москву, надеется повидать отца.
  Таисья поделилась новостью с соседкой, оказалось, что и ей цыганка сказала то же самое, а позднее получила похоронную.
  Стали собираться ехать в Москву, Таисья решила взять и Володю, Федору обещала еще раньше.
  На этот раз Володя ехал с билетом и с мамкой. С трудом влезли в вагон, никто не роптал на неудобства, на частые остановки; все были довольны, что поезд идет по назначению. Купить билет на скорый поезд простым людям было невозможно.
  С приближением к Москве Володя не отходил от окна; так много он слышал о столице, что на вокзале даже разочаровался. Совсем как его провинциальная станция, только значительно больше. Но это вокзал, а город его удивил громадными зданиями, движением, массой людей.
  Пришлось еще долго добираться до места, где служил Федор. Счастливая встреча, в военное время это редко, особенно радостна.
  Федору дали разрешение отлучиться из мастерской и всей семьей пошли, огибая лужи, к его бараку. Из кирпичного дома, стоящего отдельно, вышла пышная смуглая женщина с ведром и выплеснула помои. Федор шепнул: "Это наша бароня, жена главного, - и, отойдя дальше, добавил, - шутники болтают, что жирная колбаса получится, только чесноку надо много, дух жидовский отбить нелегко. Снова в Москву повалили, чувствуют, что добьют Гитлера".
  Многие не выдерживали полуголодной жизни на заводе и добровольно уходили на фронт, хотя не были годны по медицинским свидетельствам. Затем от них получали похоронные. Сам Федор походил на человека-скелет, каких евреи своей кино-индустрией нам глаза промозолили, выдавая за свой "холокост".
  Федор рассказал, что заезжал Валентин, в морской форме, но очень скоро уехал, ему нужно было прибыть вовремя на корабль. Корабль для него новый, а старый погиб, прямое попадание бомбы, кроме его в живых остались двое. Его же подобрали в море только на следующий день, долго лежал в госпитале.
  Володя решил, что тоже будет моряком и будет бить немцев, французов... кто попадет, но он не знал, что есть чёрная дыра человечества - США, которая готовит могилу всем. Тогда ему попадала, хотя и редко, американская свиная тушенка, но он не знал, что русские за нее расплачиваются своей кровью, а в целом шло целенаправленное истребление арийской расы. После войны очнутся, продерут глаза, почешут затылок и спросят: "За кого воевали?" А зачинщики сядут в суде и будут судить, судить побежденных. (В истории не было случая, чтобы судили победителя. Когда победитель ослабнет, то судят и его.) А кто судит? Чьей они расы? - Эти вопросы в зверячьем обществе считаются неэтичны; именно в зверячьем, хотя и пишут: человеческом. Вот и долбим дно своего судна одной иудо-христианской моралью.
  Военная Москва не представляла красивого зрелища. Развалины, груды разбитых машин, пушек, гильзы от снарядов, воронки от взрывов, всюду колючая проволока. Прибрано только в центральной части города. Транспорт нерегулярный. Но москвичи гордились, что не сдались врагу, не жалели сил в обороне. Уже и строили, поправляли мосты, дороги.
  Враг тогда понял, что силой Россию не победить, следует действовать хитростью. И в США, Англии открыли новые институты по изучению славян, их культуры. "Путь длительный, но надежный", - утверждали одни, подсовывая "свободные" радио. Другие бросили весь капитал на создание атомного оружия; не удивительно, что все руководящие посты в этом направлении заняли те же еврейцы. Почему? - Да еврейцы четко определили врага, почитайте их Талмуд и другие руководства. У них враги все, кроме своих. Не закончили войну, но в США уже готовили новую. И не тоько готовили, но пачками рассылали своих эмиссаров в Геманию, в Югославию, на Украину. В Москву эшалонами прибывали новые евреи. Они боялись, что Сталин у них выйдет из под контроля. Одна жидовка-жена может не удержать, нужно племя жидовское действовать и на его сотрудников.
  
  Дома Таисья решила вернуться в деревню и ждать окончания войны. Старые знакомые помогали с продуктами, она им шила. Сами копали огород, садили, пололи. С раннего утра и до поздна заняты тем, чтобы выжить, иметь кусок хлеба.
  Были деревни, где умирали от голода, и по нескольку семей сряду; особенно к весне, когда кончались запасы продуктов. Ели мёрзлую картошку, ее даже продавали на рынке. Весной суп из крапивы был лакомством. Затем поспевает кисленка (ее собирали в лесу), первая редиска. Летом все оживают.
  Володя научился ловить рыбу, иногда с гордостью приносил налима, щуку.
  В зимние вечера Таисья находила и развлечение. К ней приходили знакомые и пересказывали истории, Володя оказывался невольным слушателем. Часто истории из жизни, убийства, страшные о покойниках.
  Закопали одного покойника, из-за плохой погоды сразу ушли, а через несколько дней пришли помянуть. Слышат: в могилке что-то постукивает. Прислушались - стук повторяется. Суеверные в ужасе спешно ушли, а любопытные стали раскапывать. Не успели с гроба убрать всю землю, как крышка приподнялась и "покойник" встал. Все разбежались. "Покойник" пришел домой. Оказалось: неверно определили его смерть, поторопились. После своих похорон он еще прожил добрый десяток лет.
  Другого похоронили, справили поминки. К вдове стал заходить знакомый, к которому муж при жизни ее ревновал. И вот вечерком, в сумерках страхи всегда усиливаются, приходит покойник, она сидела у окна и его хорошо видела, подошел и взял ее пятерней выше коленка. "Забываешь меня", - сказал покойник и ушел. Подруга Таисьи божилась, что сама видела синеватые отпечатки пальцев.
  Могло случиться: вдовушка от усталости вздремнула, а рука выше коленка лежала, во сне от страха и надавила до синяков.
  Книгами между друзьями обменивались, кое-кто имел полные издания классиков, прятали от властей, но трудно было достать керосин, а электричество включали только по праздникам. С лучинкой много не прочитаешь.
  После масленицы все ожидали скорое окончание войны. Повеселело в деревне. От Валентина письмо из Севастополя с открыткой, нарисовал сам акварелью. Писал, что от города остались одни камни, но погода теплая, даже в феврале. От отца давно не получал писем. Служба больше на берегу. После окончания войны обещал приехать в отпуск; думает, что скоро.
  За краткими письмами скрывались исторические бои, тяжелые переживания, борьба с врагом внутренним, а их предостаточно. Внешне человек всем приятен, рубаха-парень, но маскируется, раскрывается лишь в экстремальных условиях, на войне. А другой наоборот, задирист, груб, а в бою душа-парень. На корабле каждый зависит от другого. Стоит одному подкачать - и пропали все. Татары в Крыму русских предавали, а что бы сделали евреи - будь Гитлер поласковей с ними? Позднее они покажут - и поставят Россию на колени, продадут страну в рабство, за серебяные, а кто и за золотые.
  Беда русских в том, что не могли сохранить стратегию нации, она-то есть, но рассеяна. Раньше её хранили в царской власти, в одном месте. Враг ее истребил. Набирали стратегию из народа, как росу, по каплям. Вот и сегодня она набирает силы... не дремлет и враг.
  
  И вот день победы. Как ласкова показалась природа. Солнышко греет по-летнему. Многие веселятся, многие плачут. Кого-то ждет радостная встреча, кого-то охватила печаль: вспомнили: не вернется желанный.
  Скоро стали встречать фронтовиков, устраивать пирушки, пошел самогон. Забыли запрет на самодельное изготовление, да и власти не обращали внимания, и тут-же хлебнет - показать, что он свой, а не вражья бяка. Сразу играть свадьбы. Из Германии привозили часы, одежду, мотоциклы, раздавали подарки. Дорвался Иван до веселья - трудно остановить. Веселись, душа!
  Вернулся и Федор, переоделся в свою рубаху с вышивкой и перепоясался кушаком, как до войны. На радостях даже пельмени сообразили. В семье не хватало только Валентина. Но виной тут оказалась москвичка, любовь.
  
  МЕСТЬ СКОТЛЕНД-ЯРДА
  Месть свойственна всякому человеку, всякому народу, но у примитивных она выражена открыто, без грима; у цивилизованных завуалирована законами, красивой трепотней-дипломатией. Не будем вдаватьсь в философию, а рассмотрим один пример. Это случилось с моим другом, которого я хорошо знал в Севастополе и позднее в Англии.
  В Севастополь он приехал из привилегированного научного центра по ядерным исследованиям, из глубинок России, на должность старшего инженера по электронике в наш новоиспеченный Институт Океанологии.
  Я тогда был на должности младшего научного сотрудника в лаборатории Ядерной Физики Моря. Все химические элементы морской воды, которые давали излучение, были в нашем внимании. Новейшие методы измерений раскрывали широкое поле исследований поведения водных масс, особенно, океанских. Мне для исследований покупали самую дешевую аппаратуру, когда только прибывшему Володе Герсееву (по его рассказу: фамилию ему несколько изменил по-небрежности писарь, когда его деда призывали в армию) сразу заказывали аппаратуру на миллионы рублей. Поэтому я заключил, что его посадили на главное направление работ, да у меня и не было допуска к секретной литературе, а пару лет до этого меня не допустили к защите кандидатской диссертации, т'к нашли антимарксистские взгляды (не антисемитские! смягчили). Герсеев тоже был беспартийный, но начальству внушал большее доверие, и ему даже дали квартиру, а мне, коренному севастопольцу, приходилось жить у родителей во времянке.
  Кто бы мог тогда подумать, что он, так хорошо устроившись, в первом иностранном порту, в Гибралтаре, сбежит с научного корабля и попросит политическое убежище у англичан; а затем у него последуют разногласия и раздор с лондонским начальством, после чего невольника (по своей воле) всегда ожидает месть Скотленд-Ярда. Секретная полиция Англии первым делом требует рабского подчинения. Политиков в Королевстве изобилие, особенно с иудейскими корнями, а бежавший ариец всегда исполнитель их воли, при этом хозяину он бессловесный раб и не больше, свободомыслия не допустят.
  После его побега к нам в лабораторию пожаловал парторг Института и рассказал, что Володю Герсеева в Лондоне переехала машина, и на этом конец. Но я, конечно, ни одному слову не поверил, а с Володей Голыбиным, руководителем группы химиков, мы даже доверчиво перемигнулись. Голыбин, как и я, был скрытым врагом нашего начальника лаборатории Бориса Нелепо, которого все звали Фигаро за его бесконечные командировки и бестолковое руководство; ему бы впору управлять лошадьми, а с научными работниками он не знал что делать.
  Хотелось бы описать Бориса Нелепо, как примерного зятька большого начальника Кремля, но это уведет от темы. А ведь эти зятьки, кумовья и поставили великую страну на колени перед Кошерной Америкой (США). Просто было расхищать государственное, да на это общегосударственное только и годится. Все, громко радеющие о государственном, прежде всего думают о своей выгоде; как бы поглубже залезти в чужой карман, в данном случае они считают этот карман своим. Государственное хорошо только при одном хозяине, когда хозяин дорожит этим добром, как своим, имеет крепкую авторитетную власть. Но на пути к настоящему хозяину золотая орда демократов (может называться и по-другому), которая пригрелась на теле арийской нации.
  После побега Володи Герсеева я подумал: а хорошо он отомстил нашему Фигаро, но позднее, уже в Англии, Володя мне объяснил, что мстил-то он совсем не ему, а другому. Так оно и получается, что мы мстим не тому, кому следует, да что поделаешь. Кто ближе? За что Англия отомстила русским, когда выдала наших казаков Сталину на расстрел? Чья месть? Разве англичан? А не их поводырей?
  В лаборатории я успел провести ряд исследований и написал пять научных работ, но начальник взял для себя, ни одной публикации. Даже когда пришел запрос из центра по атомной энергетике на мою работу по обнаружению взрыва китайской атомной бомбы, то мой начальник со злостью отобрал работу, без благодарности (работу я делал в свое личное время); а парторг лаборатории мне сказал: "А ты член партии? Нет, ну и заткнись". Это сказал свой, русский, а будь из еврейцев, то о небесах, чудесах бы страничку из библии прочитал... простите, из Карла Маркса.
  В открытом обществе (условное название, ибо верховную власть еврейцы-масоны тщательно прячут), при демократии (термин тоже взят напрокат - запрятать воров во власти), другой начальник, Билл Спайсер, мне говорил без обиняков: "Нас твоя физика в Америке не интересует, а что наши евреи имеют с твоей физики", но это было позже, в Станфордском университете.
  Да кому это нужно? Один человек - сущий ноль, два - тоже, миллион - тоже (если не идут парадом с красными флагами и портретом какого-нибудь иуды). Чем-же можно заинтересовать? Сыплются ракеты, иудейская "правда" на арийские народы, и верим, что всё это во имя мира и блага. Гуманитарная помощь во имя кошерного доллара и для кошерного доллара. Вот и получается, что скатываемся в чёрную дыру моральной безответственности, катавасия морали. А ведь это приведет к взрыву. Взрыв неизбежен. Будет Англии месть за казаков? - Будет. Будет Кошерной Америке месть за Югославию? - Будет. Сегодня Англия с Кошерной Америкой тратят миллионы миллионов на космические защиты (у себя в Пентагоне называют оружием нападения), а завтра над этими "защитами" и куры смеяться будут. А Володя сбежал - показать, что кирпичи лжи растворяются и в доме из таких кирпичей оставаться опасно.
  В Англию я попал не скоро. После Володи мне пришлось проститься с Фигаро и устроиться в лабораторию Морской био-физики у профессора Поликарпова, который широко внедрял физические методы измерений; он оценил мои достижения и предложил собрать некоторые образцы морских организмов и испытать мой метод. Результаты я хотел представить в кандидатской диссертации по биофизике. Но в Индийском океане пьяный старший помощник, проиграв в карты, влез в мою каюту, я был занят в штурманской, и всё мое научное оборудование выбросил в океан. Домой вернулся ни с чем. Зато на гидрографическом судне, которое выходило в океан, как только я вернулся из полугодового плавания, я не стал терять время на био-физику, а попросил убежище на о' Маврикий. Остров выглядел идеальным местом для океанологических исследований; да только власти решили, что меня выгоднее продать англичанам.
  Что можно ожидать от потомков пиратов? Их деды, а скорее, прадеды, честный труд не любили, в науку нос не совали. Было достаточно остановить богатое купеческое судно - и гуляй в кабаках, да с самыми красивыми девочками, таких сегодня лишь по ТВ показывают, да еврейцы-миллионеры щупают. Но и прадеды веселились только в молодости, а под старость лет остепенились, покой стали искать. А какой покой в пиратской братии? Хороший военный корабль - и акулам масленица.
  Тогда решили пираты пойти в Англию на своих кораблях, нарядившись джентльменами, с извинениями, захватив драгоценности; знали они, что королева от подарков мягче становится. Думали приголубит, на бриллианты глядучи, и графских титулов надаёт. Она, конечно, подарки взяла, но вспомнила, что от труженников таких одни неприятности, и отблагодарила виселицей. Но суд да дело, а пираты умели ретировать. Скоро их паруса в туманной дали и видели. Только не на остров Маврикий они пошли, а в светлый град Петербург, под опеку Петра Великого, хотели флагом российским защитить себя. Петр любил молодцов, да и база морская к короне шла, свой флаг пообещал, надеясь, что они исправятся; а сам дал распоряжение свои корабли в избытке снабдить порохом и пушками, приготовить к дальнему плаванию; новые владения без пушек плохо держатся (гуманитариев тогда не посылали, а если и были случаи, то в прорубь засовывали). Да случилась внезапная смерть царя (не Англия помогла?), а наследники у него пошли неспособные. Так остров и остается без флага российского.
  Чиновник полиции мне сразу заявил, что предоставить убежище в таком маленьком государстве (они недавно получили независимость) связано с большими трудностями. "У русских пушки большие на кораблях", - кисло улыбаясь, признался чиновник; и на второй день мне дали выбор: обратно на корабль или в Англию.
  Через несколько дней за мной прилетел агент Скотленд-Ярда и на следующий день мы вылетели курсом на Лондон.
  Еще в самолете я признался Джону, так звали, по его словам, сотрудника тайной полиции: "У меня есть в Англии друг, Володя Герсеев, вы, должно быть, о нем знаете, хотел бы его встретить".
  - Нет, такого не слышал, - соврал Джон и тут же добавил, - первое время ты должен о своих новых знакомых докладывать мне, это в интересах твоей безопасности.
  С Джоном мы с самого начала перешли на английский, т'к его русский оказался хуже моего английского. (На острове мне нашли молодую англичанку Джейн, которая хорошо говорила по-русски, помогла с официальными бумагами; она, как я полагаю, из особой британской службы, но мне незаметно сунула свой адрес в Лондоне, где жила ее старшая сестра с мужем).
   В Лондоне меня несколько месяцев таскали на допросы в Скотленд-Ярд и никак не давали статус политического убежища, о встрече с Володей не могло быть и речи. Сначала говорили, что такого нет, а позже сказали, что он встречаться со мной не желает. К вранью я был приучен. Но раз, прогуливаясь в центральной части Лондона с Джоном, он мне заметил, как бы случайно, что если я могу себя вести с евреями, то он познакомит с сотрудниками "Голоса Америки".
  Всем известный "Голос" располагался под вывеской частного собрания картин заурядного достоинства, но картины только на первом этаже, а всё остальное здание занимала организация.
  Американцы, т'е русские евреи (все бывшие коммунисты), меня приняли очень любезно, было видно, что к встрече долго готовились, прошли инструкции. Я осмотрел библиотеку с большим собранием советской периодики и, как бы случайно, спросил о Герсееве у еврея, который выглядел наиболее разболтанным. Тут посыпалась брань на моего друга, называли сумасшедшим. Всё стало ясно, вопросов больше не задавал.
  Полгода меня таскали в Скотленд-Ярд на допросы, иногда целую неделю не трогали (торговались с евреями Вашингтона?), а весной дали статус эмигранта, обещали и гражданство, но через пять лет, а главное, что дали работу в Институте Геофизики. Мое рабочее место было в новом здании, а сотрудники оставались в старом, чувствовал себя одиноко. Кабинет начальника находился на том же этаже, но он вечно строчил отчеты, статьи в научные журналы, мне не мешал.
  Почувствовав независимость, я снова намекнул Джону, что своего друга я найду и без его помощи, достаточно заплатить в частное сыскное бюро. Тогда он пообещал поговорить со своим начальством.
  В первую субботу ко мне постучали: на пороге Володя и мой неизменный Джон. Мы сразу постарались избавиться компании Джона и поездом поехали в Кембридж, где Володя работал в университете и имел миниатюрную квартирку.
  - Почему ты так упорно не хотел со мной встречи? - спросил я Володю.
  - Кто тебе сказал? Этот Попугай? Он скажет, что прикажет начальство.
  - Это верно, - согласился я.
  - Я с самого начала просил встречи с тобой, - уверял мой друг, - в первые же дни услышал по радио. Говорили, что русский профессор, физик из Севастополя просит убежище, вот только фамилию они переврали, но я догадался. Трудно им даются русские фамилии.
  - Я говорил евреям в Голосе Америки, когда они меня называли профессором, - пояснял я, - что преподавал только в качестве младшего преподавателя, но они и слушать не хотят, за враньё им и платят.
  - Ничего, привыкай, здесь все врут, и не хуже чем у нас. Меня тоже приглашали в Голос Америки, - продолжал Володя, - слушал их в России, для этого переделал приёмник, но когда сказал, что голоса надоели, одни еврейские - так их и передернуло, сразу проводили за дверь.
  Городок Кембридж мне понравился, весь в зелени, красивые старинные здания, речка с живописными мостиками для пешеходов. В сравнении с шумным Лондоном здесь было уютно.
  Вечер провели в студенческом клубе, где больше преподавателей из одиноких, да и семейные; поздно вернулись на его квартиру, а в воскресение он меня познакомил со своей лабораторией. Начальника, из немцев, он хвалил, обещал познакомить, когда я приеду в рабочий день. Привлекла мое внимание мозаика крокодила на внешней стороне здания. Володя объяснил, что это распорядился Петр Капица, когда был начальником. При жизни Резерфорда Капица за глаза называл своего шефа крокодилом.
  Так мы часто встречались, перезванивали по телефону, летом ездили в Брайтон купаться. Узнал, что у нас даже был общий начальник капитан первого ранга Беспаличев, когда он учился в Нахимовском, а я, позднее, в Высшем Подводного Плавания (Беспаличева перевели с повышением, и в том же городе Риге). Володя рассказал, как трудно приспосабливался первый год. Абсолютное одиночество в чужой стране, англичанки не дружелюбны (с последним мнением мы расходились), дома остались жена и малыш. Копил деньги и ждал весны - первого отпуска, чтобы перелететь в Турцию, а оттуда на лодке незаметно высадиться на Крымском побережье. Расчитал по карте, что если, не доходя мыса Инжебурун (северная оконечность Турции), он свернет прямо на север, то при скорости два с половиной узла и попутном ветре через двое суток увидит мыс Сарыч. Там можно надеяться, что пограничники, если попадется, его в лодке примут за местного рыбака, а затем с туристами проберется в Севастополь, и заберет жену и ребенка. Расскажу по порядку.
  
  Получив отпускные, Володя выложил все на стол и пересчитал; должно хватить и на лодку, билет на самолет куплен заранее. Сослуживцам и своему Попугаю из Скотленд-Ярда сказал, что едет в Стамбул посмотреть исторические места; а сам подумал: "Может никогда не вернусь, погибну в море или за тюремной решёткой".
  В самолете успокоился, всё обдумано, после приготовительшых переживаний одолела дремота и дорогу проспал; зато в Стамбуле весело играло солнце, конец мая, жарковато, переоделся в летнее. Вещи оставил в камере хранения и отправился в поиски дешевого отеля на берегу, но у воды всё дорого, зато подальше нашел. "Грязновато, но долго не задержусь" - подумал Володя. Привез чемодан и сразу отправился на берег.
  Встречные отличаются от англичан своей живостью, веселостью, разнообразием одежды - другой мир, но и в этом мире свои проблемы, не скажешь, что народ беззаботный. Можно слышать разговор на немецком, на польском, а об английском и не приходится говорить, как бы этот язык и есть основной, а турки временные, приехали на работу по обслуживанию. Но Володя ищет связи с турками, с беднотой, с лодочниками, где дешевле купить добротную лодку, получить дельный совет.
  Какое разнообразие яхт, из разных государств; Володю принимают за богатого покупателя и тащат показать внутри яхты; спрашивают размеры, какими он ограничивает свой выбор; каждый старается определить ценность покупателя, какими деньгами располагает; прикидывают, как ловчее обмануть.
  Одному торговцу Володя признался, что у него всего двести английских фунтов - сразу оборвали разговор и не дали досмотреть красивую миниатюрную яхту французского производства. Скоро его уже знали все и не предлагали. Но тут познакомился с пожилым высокого роста сербом, который хорошо говорил на русском, а работал помощником у жида-торговца. От серба Володя ближе узнал о жизни города, кто населяет; сам он интересовался Россией, однажды за пивом спросил Володю: "Мне сдается, что в России варяжский дух переборол иудейский?"
  - О, вы ошибаетесь, - возразил Володя, - как пришли к власти в 1917 году еврейцы, так и сидят. Война немного их власть поколебала, но после Сталина все, без потерь, вернулись в Кремль.
  Политичный серб не хотел этому верить, но сам в России никогда не жил, из Черногории уехал в поисках заработка; он и надоумил Володю лодку искать на Черноморском побережье у рыбаков, подальше от города, где у жидов монополия. "Они и мэров водят за нос, как хотят, если пролезают из турок", - как выразился черногорец. Он знал каждую дыру этого интернационального города, а Россию знал по газетам тех же евреев, у которых варяги - враги, а славяне - рабы; кстати, рабы через христианство, где еврейцы чувствуют себя в своей тарелке. Ранние христиане предупреждали: "Жид крещенный - вор прощенный". Сегодня за такие слова законом (чей закон?) устраивают погромы, раскулачивают, выгоняют с работы, из армии, если болтнул лишнее; да и молчаливых определяют по внешнести: арийца сразу на примету, определяют на годность клану еврейцев, куда посадить; может поэтому в США (я предпочитаю называть Кошерной Америкой) начальники отдела кадров всегда с еврейскими лицами, все народы стараются всадить в иудейскую упаковку, лукаво назвав ее демократией.
  Переехав в Зангулдак на автобусе, Володя нашел недорогой отель и пошел на поиски лодки. В бухте транспортные суда с углем, а рыбацкие лодки по всему берегу, и он пошел в западном направлении, где боьше населения.
  Один рыбак предложил свою лодку с новыми парусами и алюминиевой мачтой; уверял, что мачта хорошо видима на радаре, но это и самое страшное. Лишь в далеке от города Володе удалось выторговать старую лодку пять метров длиной, широкая, деревянная мачта, хорошо заштопанный парус; недостаток существенный - протекала, но молодой турок клялся, что лодка долго лежала на берегу и рассохлась.
  Лодку вытащили на берег и хозяин обещал законопатить. Надвигался вечер и тени не давали хорошо разглядеть днище, которое за свою долгую жизнь красилось множество раз, местами краска отвалилась и выглядывала довольно мягкая древесина, если не назвать ее гнилью. Володю это насторожило, сказал, что завтра утром посмотрим снова и вместе заделаем трещины. Ахмет закивал в знак согласия и на этом расстались.
  Поздно утром Володя вернулся к лодке, а она уже покачивалась на воде, дно изнутри совершенно сухое.
  - Чёрт! - выругался Володя, но сухое дно показывало, что всё в порядке. Он в неё сел, покачал.
  Прибежал хозяин, Володя не стал с ним ссориться, а попросил мачту, весла и все остальное поставить на место. Выглядело в порядке и расплатился за лодку, Ахмет обещал вернуть половину денег, если через месяц лодку вернут исправной.
  Оттолкнувшись от берега, Володя почувствовал себя хозяином положения; в Севастополе у него тоже осталась лодка, но меньше размерами. То же гостеприимное Черное море, другой берег, другие люди. Там остались друзья - здесь их нет. Там ждет (или уже не ждет) ласковая жена, ребенок, а здесь все чужое. "Только бы встретить своих, а там..." - думал Володя, отгребая от берега.
  Бухта напоминала Карантинную (в Севастополе), но одни рыбаки, выход широкий. Долго пришлось возиться с парусом, без привычки, и, наконец, лодку понесло к выходу в море. Какая прелесть первого выхода, особенно, в жаркий день, когда свежий ветерок открытого моря вас оживляет. Западный ветер понес по волнам. Только к вечеру Володя решил вернуться и расчитаться с отелем, на худой конец, можно переспать и в лодке. Ветер подул юго-западный, встречный, и лодка, считай, без киля, никак не хотела возвращаться, примитивный парус отказывал лавировкой идти против ветра. В лодке вода, но она могла попасть и через борт. Ветер стих, попробовал грести, это единственный способ добраться до берега.
  Совсем поздно, при звездах, он вернулся усталый в бухту и лодку поставил на старое место. "Теперь нужно хорошо отоспаться, а завтра, если погода позволит, ухожу в море... и к родным берегам", - подумал Володя.
  Следующий день прошел в сборах, и только через день рано утром Володя вышел из бухты в северном направлении; портативный радиоприёмник на английской волне давал сводку погоды благоприятную, но на русской волне обещают чуть не штормовой ветер с юга. Ветер попутный, - решил капитан, - и глотнул из бутылки кисляку (подпольного производства от Ахмета), есть не хотелось.
  Лодка охотно бежала на северо-восток; волна небольшая, больше от безделия Володя взял ведерко и выбросил воду со дна, до капли; снял металлический отражатель с мачты, у Ахмета снимать не хотел, избежать подозрений. Больше и больше стал сворачивать на север и к вечеру берег исчез, посмотрел в свой видавший виды бинокль (купил за бесценок в Англии на рынке). Кругом ни души, такое в этом районе бывает редко.
  Была - не была, больше всего Володя боялся того, что поймают советские пограничники, и тогда тюрьма, но лучше тюрьма у своих, чем в этой чужой Англии жить одному. Только бы переплыть. А может и удастся забрать семью и вернутья. В кредит куплю небольшой домик в Кембридже и создам свой семейный островок, а там, глядишь, и фирму свою, свои идеи пробивать. Так он мечтал, а ветер усилился до штормового, в лодке вода дошла до опасного уровня, но после работы ведром снова в безопасности.
  Наступают сумерки, так бы продлилось до Крымских берегов, - подумал Володя, - но не успею, днем задрейфую и посплю, а в тёмное время полный на север. Ночью может заметить только радар, но нет металлических предметов, а дерево от волны не отличить. Вот только ветер стал рвать парус, пришлось сбавить до минимального. Румпель руля приходится держать постоянно, натёр мозоли, ветер со всех направлений. И какой ветер! Нет постоянства, какая-то карусель. Промок до ниточки, но куртка держит тепло, да и в таком возбуждении не заметишь и холод. Володя вытащил хлеб и откусил, появился аппетит, подкрепился.
  Недалеко прошел, сияя в огнях, пароход. Как им хорошо в каютах, отдыхают, к утру будут в Босфорском проливе. Но чей? Видели они лодку? Могли поднять тревогу и выловить его из воды, как потерпевшего кораблекрушение.
  Порывистый штормовой ветер не дает держать курс, пришлось совсем убрать парус, но так можно и опрокинуться, как бы хорошо иметь мотор и лодку направлять на волну, один руль и спасает. Киль небольшой, но остойчивость создает, всё чаще приходится вычерпывать воду. Совершенный мрак, только бы успокоился ветер. Володю кольнуло сознание, что работа ведром не помогает. Проломилось дно? Какая страшная мысль! Ощупал все дно, но дыр не нашел, разошлись швы, вычерпывать воду уже нет смысла, она на уровне с забортной. Лодка бортами чуть на поверхности, не тонет благодаря плавучести деревянного корпуса. Спасения нет. Проносится мысль: "Последний варяг погибает... песенка спета..."
  - Эх, лучше сидеть в советской тюрьме, чем гибнуть так. Проклятый Ахмет, подсунул гнилую лодку, - вспомнил, что глубина Черного моря порядка двух километров, - долго буду опускаться на дно, хотя спасательный жилет не даст утонуть... так поплаваем на волнах... пока окончательно не окоченею.
  Стремился обратно в коммунизм, а попал в никуда. Кто вспомнит? Так и запишут: исчез. Ахмет промолчит, побоится обвинения за продажу прогнившей лодки. Хотя у него есть магическое жидовское оправдание - бизнес. В Скотленд-Ярде вычеркнут из списка добровольных рабов.
  Как бы было хорошо, если государства перестали враждовать, и въезд и выезд были свободны. "Свобода!" - кричат еврейцы, но и еврейцы только кричат, а вокруг своего государства предпочитают колючую проволоку с минами, танки; разденут до нага американцев, а оружием завалят. Кричат за доллары, убивают за доллары. Хозяева Кремля тоже построили стену через Берлин, но удержит? Доллар текуч, как эта вода, щели найдет. За этот кошерный доллар готовят смерть всему живому: засоряют землю, запакостили моря, отравляют воздух. Размерность свободы в одних и только одних единицах: в долларах; свободен на один доллар - купил бублик, свободен на миллион - купил яхту, свободен на миллиард - можешь купить судью, президента, авианосец, безнаказанно можешь бомбить неугодные государства, уничтожать население по "праву человека" (высшая степень свободы?), а это уже настоящая демократия! Свобода кучке олигархов, вот и в Англии монархия слилась с еврейцами-олигархами. Олигархи королеву держат, но как котенка хорошего поведения.
  Зачем еврейцы-коммунисты так враждебны к Православной церкви? зачем Православная церковь так враждебна к язычникам? зачем? Кто питает эту искусственную ненависть, разрушая культуру? Все подохнут без исключения. Конечно, с миллионом дольше проваляется на больничной койке, властитель будет иметь лучших врачей, дороже лекарство, но помрет всеравно. Разве можно ругать египтян, что строили пирамиды, еврейцы - Израиль, коммунисты - спутники, лагеря для русских. Конечно, от этих строек люди страдали и за эти страдания стараются мстить. Каждый чего-то добивается - в этом и отличие живого организма. Если бы взяли за правило: меньше ругани, обвинений, болтовни, а больше полезного труда, труд организовать с умом; быт улучшать, но не делать из этого сфинкса, простоту ставить на первый план. Не умеешь организовать - пропадай, не мешай. Брещет "Голос Америки", но за кошерные доллары кто не врёт. Пропадай Земля - вашингтонский жидовин строит миру "свободу"; он плюет на миллионы душ, которые ползают под его небоскребами, пňтом добывают свой хлеб, он их ненавидит, всем программирует "холокост", свобода только ему, он единственный на Земле, все для него (без миллионов) ниже скотины. Перед кем выслуживается Скотленд-Ярд? (называется королевским, но служит исключительно плутам).
  Личные невзгоды, конечно, прежде всего. Будь семья рядом - Володя был бы занят миром семьи. Сын вырастет без отца, жена найдет себе мужа. Чёрт меня дернул переезжать, бежать... Они спят спокойно, не знают, что я тут, поблизости погибаю, захлебываясь соленой водой, на волнах.
  Приёмник давно залит водой... и можно выбросить за борт. Всё за борт... Ветер стихает... чувствуется теплее...
   Очнулся в лазарете, никого; у Володи чувство, что его вытащили из горячей бани; всё тело горит, он вспомнил: долго сидел в морской воде, но как попал сюда? Прибежала черноглазая санитарка и что-то лепечет; ушла, а через некоторое время явился врач, он сносно говорил по-английски. Скоро выяснилось, что Володю подобрал турецкий сторожевой катер, у пострадавшего в кармане нашли документы и сообщили английскому консулу. Врач советовал два-три дня не вставать.
  На следующий день приехали двое из консульства, один явно еврей, он и вёл дотошный допрос. Володя все откровенно рассказал; сказал, что через неделю вернется в Англию, помощи не просил. Казалось, ему это приключение простили, посочувствовали; было ясно: их беспокоит только то, что пресса может дело осветить в невыгодном им свете.
  Может показаться странным: в английском консульстве евреи, но это можно объяснить тем, что королевская корона за последнее время крепко спарилась с кагалом лордов (титул лорда они покупают, как мы кружку пива), и это уникальное спаривание дает им неограниченную власть. Монархи играют с огнем, но, похоже, у них нет выхода (царь Николай ИИ сопротивлялся, а к чему привело!); правительство становится монолитным по части национальности, еврейцы, в свою очередь, не любят делить власть с той национальностью, где осели. Да и зачем королеве своя нация, когда кошерный доллар решает всё; но как долго она будет королевой? - это решит кагал олигархов.
  Володя обещал не делиться мыслями с журналистами, и слово сдержал. Так лучше Скотленд-Ярду, а главное - самому. Тогда он еще не знал, что Скотленд-Ярд самовольного проступка никогда не простит.
  Перед посадкой в Лондонском аэропорту сосед по креслу засуетился, приговаривая: "Меня встречает молодая жена, а я даже не побрился, как нехорошо, как нехорошо..."
  Володя с горечью подумал: "Зато меня никто не встречает, возвращаюсь один, мог и не вернуться, и никто бы не вспомнил".
  Только тут он ошибся. При проверке документов его отвели в сторону и передали двум дюжим молодцам, которые вежливо показали документы секретной полиции. Они усадили Володю в чёрный автомобиль, сказав, что велено передать в Скотленд-Ярд.
  Мрачное здание в центре Лондона Володе было знакомо, даже очень знакомо, когда его почти каждый день таскали на допросы, но это было год назад, тогда он впервые был доставлен в Англию из Гибралтара. "Начинается старая волокита", - подумал он, послушно следуя указаниям сопровождающих. Это лучше, чем попасть за стенки советских блюстителей порядка, подумал он; а сидеть бы ему за решёткой, попади пограничникам в Крыму.
  А было время, когда никто не тревожил, это было давно, год назад. Какое чудное время. Остаются тревожные воспоминания: сын, должно быть, подрос, жена бы родила еще. Всё осталось у коммунистов, и осталось хорошее, а плохое на чужбине рассеивается. А здесь: потеряй работу - и пошли несчастья, бесплатно никто не выдерет и зуб больной, хоть подохни. Вот выгонят завтра с работы - выгонят и с квартиры. Скотлед-Ярд и помог устроиться, а все другие, как сговорились, отказывают, и даже первоклассному специалисту. Дисциплина у них железная: за каждым следят; следила бы только секретная служба английская, а то еврейцы всюду, и на высоких постах, не доверяют они англичанам, особенно следят за русскими. Потеряла Англия свою самостоятельность, проторговалась, а признаться не хочет, флаг не меняет.
  Не буду утомлять процедурой дознания: три часа допрашивали. Ни о чем уже не думал Володя, а только бы отвязаться. Должно же их утомить словесное истязание, некоторые зевают, поглядывают на часы. Вспомнил историю одного бывшего советского полковника (рассказывали эмигранты), который перешел на сторону врага, т'е Англии, но отказался выдать секреты, заявив на допросе: "Это секреты моего народа, вы не получите, физически я ваш, можете хоть четвертовать". Но у Володи не было и секретов. В конце дали последнее предупреждение, еще подобный поступок и он вылетает из страны.
  "Куда? - подумал Володя, - пригожусь на обмен за нашкодившего еврейца, который срок отбывает в советской тюряге". Но он промолчал, не хотел усложнять положение.
  Наконец отпустили. Вышел Володя, как пьяный, возбужденный воспоминаниями, а на площади Трафальгарда, где адмирал Нельсон одним глазом подсмеивается, дождичек моросит; все прячутся от дождя, но один неугомонный малыш с поднятым капюшоном старается кормить голубей. У Володи вылезла прегорькая слеза неудачи.
   Что мне нравилось в Англии, так это порядок, законопослушность, хотя бы в ее внешнем проявлени. Англичанин считает, что старый порядок всегда лучше нового, боязнь нового у них в крови. Всякое отклонение от традиционного настораживает, если не шокирует. Как-то обходит их революционное, сногсшибательное. Если пьет англичанин, то умеренно, не напивается до бесчуствия, не переходит в свинское состояние. Может климат влияет? Нет у них резкого перехода от лета к зиме, зиму можно прожить и без печки. Социально не устраивают раззорительных перестроек. Но и в России народ не перестраивается, как бы это не старались в верхах. Люди терпеть не могут перемен, всегда связано с болезненной реакцией. Если меняют в Москве, то до окраин доходит ослаблено, если вообще доходит. Большинство делают вид, что принимают новое, а в себе держат старое, испытанное, как деды хранили.
  Что касается еврейцев, то их и в Англии предостаточно, но им находят самоуправу: они сами своих сдерживают, бедных держат в уздечке, а в России они без управы: все лезут в начальники. Была сдерживающая сила, да сломали. В Англии они не пели: "Мы старый мир разрушим..." Точнее, они-то пели, зло всюду творят, да англичане не подпевали; а всё потому, что не перепивают. А кто трезвый поет? - Соловей в лесу.
  Климат значение имеет. Но не будут же все славяне, татары переселяться в Англию - места не хватит. Делали попытку сдвинуться к Индийскому океану, но опять нетрезвыми, а пьяному даже с женой лучше не ссориться. Так и согреваемся водочкой, когда следовало бы домŕ теплые строить да в холода больше у печки сидеть. Вот и англичане попытались переселиться в Южную Африку, а что получилось? - На солнышке обожглись, обратно бегут. Значит обдумывать каждый шаг надо, а для этого особая наука нужна, которой и названия-то не придумали. В особом сословье эту науку прячут; прячут, т'к не для ушей иностранца она.
  Однажды Володя в Кембридже познакомил меня с молодым философом (Володя смеялся над ним, что наука его без практического применения), но он сразу меня удивил глубиной мышления. Этого-то мы и лишены в науках технических, где нас за практический продукт и держат. А следует иногда отключаться от практических результатов, и задумываться над главным вопросом: а к чему это приведет? Я бы сказал: студентам слабинку надо давать, чтобы мышление они развивали разностороннее, не были рабами узкой учебной программы. А профессорам следует особо ценить мышление оригинальное. Способен студент мыслить или только заучивать? Заучить и собака может, и экзамен сдать.
  У Володи голова была забита техническими знаниями, а в университете они без особой ценности. Все другие предприятия, куда обращался, отказывали, никто не хотел руки связывать с секретной полицией, а он иностранец, да еще и русский, и с плохой репутацией. Русских с самого начала врагами считают, а тут еще турецкая эпопея случилась, из повиновения вышел, имя свое настоящее потребовал. Это вызвало непомерную злость секретной полиции. Как можно жить в Англии, да еще с русской фамилией! "Все русские у них живут с чужими фамилиями, а ему свою подавай, наглец этакий", - рассуждали в Скотленд-Ярде. Если раньше еврейская фирма давала подработать техническими переводами, то теперь отказывали наотрез, и все сразу.
  Понял намёк Володя, что надо бежать из страны, но куда? Все страны с английским языком под контролем Великобритании; оно не во всем, но по части русского эмигранта это так.
  Меня, в свою очередь, идея уехать из Англии увлекла с первого откровенного разговора, но как это сделать? Да и я не испробовал все возможности. Если бы мне удалось устроиться в том же университете Кембриджа на кафедру физики твердого тела, то вряд ли я помышлял о переезде в США; хотя бы потому, что страну превратили в инкубатор мулатов. А с зав'кафедры профессором Иоффе я бы сладил, для начала, т'к другой Иоффе (Абрам Федорович), в Институте Полупроводников, в Ленинграде, мне симпатизировал за мои немарксистские взгляды; правда, я общался с профессором Стильбенсом, его заместителем, а не с самим Иоффе. (Всюду на интересных местах сидят Иоффе и их иудейские родственники, да и русский профессор, Д'Н Наследов, обещал место, если я затеряю немарксистский хвост, который мне прицепили, чтобы не мешал "избранникам бога" в физике).
  Я медлил, а Володя открыто нажимал на посольства, заполнял анкеты на эмиграцию, что вызывало особое раздражение Скотленд-Ярда (а может и самого Моссада, кто их там на секретном уровне разберет? Все прячут под масонскими, иудейскими звездами). При мне один сотрудник Скотленд-Ярда сгоряча высказал, что они Володе никогда не простят, достанут в любой стране. Я понял, что это камень в мои ворота, но что делать? Мне в физике работу отказывают, а значит - Рубикон перейден: надо действовать. Ему решили мстить за то, что не утонул в море, а мне за то, что отказался сотрудничать в военно-морской разведке Её Королевского Величества. Позднее нам достанется обоим, и как следует. У них и секретная полиция с предлинным названием: ФБР - Моссад - Скотленд-Ярд - ЦРУ, уберечься от такой трудно.
  В конце концов Володя получил разрешение в Бразилию. Хотя он ни слова по-португальски, но что делать? Секретная полиция сделала все возможное, чтобы он не попал в страну с английским языком; но не остановились и на этом, а выследили и мастерски (если не криминально!) выкрали у него куртку, куда он зашил весь свой капитал. Но билет на самолет был куплен и он улетел (я мог ему дать только пару десятков английских фунтов).
  Из Бразилии получал письма, и когда я уже работал в Станфордском университете, в Калифорнии, то Володя часто писал о своих успехах и неудачах. В Сан-Пауло он нашел работу в немецкой фирме, и даже купил дом, женился. Но потом перестал отвечать, а через год я получил письмо на португальском (пришлось познакомиться с симпатичной студенткой из Бразилии), в письме извещали, что Володя погиб во время пожара, в собственном доме. Официально считают, что причиной была плохая электрическая проводка (не вокруг шеи?).
  Как-то принято считать, что все происходит совершенно случайно. Случайно убили моего друга машиной в Вашингтоне, когда он собирал материал о казаках, выданных английскими властями на расстрел Сталину (в качестве подарка? жертвоприношения еврейскому богу? Сталин орудовал тоже под иудейской звездой). Случайно у меня загорелась новая машина, когда я возвращался из библиотеки. Случайно загорелся дом, когда я жил на глазах в Вашингтоне. Случайно у меня исчезла другая машина, когда я оставил ее рядом со зданием Верховного Суда, где я и жил в здании напротив, тогда я забыл в машине свастику на стекле, обычно прятал. А через несколько дней неудовлетворенные власти, и тоже случайно, выбросили мои вещи из квартиры на глазах стражи Суда и всё разграбили, взяли британский паспорт. Случайно в посольстве Великобритании отказали восстановить утерянный документ. Случайно напали на мой мотоцикл, когда я ехал обычным маршрутом. Но не подумайте, что это происходит в государстве бандитов, нет, в самом "демократическом", самом "христианском" (с иудейской начинкой, конечно) государстве мира. Единственно не случайно убили английского военного атташе в Греции, где оставили записку: "за Косово".
  Если бы Москва в Чечне действовала по принципу "случайно", то не было бы нужды вводить войска. У Англии принцип простой: убивай и убивай ради прочного мира, больше убитых - дольше мир. Вот и американцы убивают исключительно ради "свободы" (посчитайте вьетнамцев, индейцев, корейцев, немцев, славян, арабов, палестинцев...), имея большой успех в переворотах, в насаждении своей демократии (воров во власти) под кошерным долларом, от которой мрёт коренное население, а иуды (американцы) множатся.
  
   Из детства
  По дорожкам, по тропинкам
  мы ходили за малинкой;
  наберем сполна бурак
  да и с хлебом наедимся,
  птиц послушать привалимся...
  глядь - уж тени от коряг.
  И несут парнишек ноги
  на знакомые дороги,
  ветки бьются по лицу,
  но страшись с пути не сбиться
  да в берлогу не свалиться,
  что царапки молодцу.
  У деревни снова шутки,
  озорные прибаутки...
  Вдруг смолкаем: слышен гром,
  тучи - тёмные утёнки;
  тут бежать, что есть силёнки...
  наконец и отчий дом.
  Когда была война...
  Щипал мороз. Корова подыхала,
  ввергая на голодную зиму
  (в ту пору коммунистам помогали,
  а русский - так не нужен никому).
  Слеза? - Да нет - дрова, пили живее,
  вон птицы замерзают на лету.
  И малышу всего труднее
  дрова те растяжелые в поту.
  И ждем весны с навозными парами,
  картошку свежую - не нужно апельсин,
  телка приобретем трудами,
  Бог даст, и не отнимут сил...
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"