Oxygen: другие произведения.

Квинт Лициний 3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Оценка: 8.28*1367  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    16.07. Добавления в середину (выделены синим цветом).


Пролог

  
   Вторник 28 февраля 1978, день
   Ленинград, Измайловский пр., исполком Ленинского района.
  
   - Во мне горит двадцатый век!
   И бьет набатом память павших,
   Нас защищая - пеплом ставших...
   Чистый девичий голос звенел, наполняя зал. Взлетела вверх рука, распахнулась над головой ладошкой, и тонкие подрагивающие пальцы собрали взгляды зала. Сквозь щелку кулисы мне был виден Женькин профиль с пятном горящего на скуле румянца. Одинокая хрупкая фигурка в черно-белой школьной форме, каплей алой крови на груди - значок, и жесткий свет в лицо...
   Все верно, так и задумывалось: никаких полутонов - победа или смерть.
   Женя шла сразу за моим вступлением, задавая общий тон нашей программы. С трудом, не сразу, но мне удалось научить девушку входить в состояние контролируемой ярости - помогли старые фотографии из ее семейного альбома, да глуховатый рассказ седой как лунь прабабки о шевелящейся над расстрельным рвом земле. На репетициях, перед выходом, взгляд девушки теперь проваливался на глубину, ранее ей недоступную, и что-то она там видела такое, отчего на сцену ступала уже незнакомкой. Жар, что стеной вставал в ней в такие моменты, мог обескуражить невольного наблюдателя.
   Первый ряд в полутемном зале занимало жюри - представители райкома и районо. За ними - уже выступившие агитбригады других школ, родители, педагоги. Рядком наши: подавшийся вперед военрук, застывшая лицом Тыблоко, брюнетка-"завуч" и Мэри с по-детски приоткрытым ртом. Где-то, не вижу где, Томина мама, отпросившаяся по такому случаю с работы и, сюрпризом при ней - Варька з Шепетовки.
   Все слушают и, кажется, слышат.
   "Это хорошо", - перевел я дух и провел вспотевшими ладонями по штанинам, - "это обнадеживает".
   Мы шли последними. Я счел это хорошим знаком - эмоциональный след от нас у жюри будет максимальным.
   Было ли это подыгрышем? Я решил, что это несущественно. Все равно наша программа настолько резко выламывалась из бравурного ряда ей предшествующих, что очередность выступления уже неважна.
   "Или пан, или пропал", - беззвучно прошептал я и повернулся к Паштету.
   - Готов?
   Он облизнул побелевшие губы и решительно кивнул.
   - Пошел, - я слегка подтолкнул его в спину, выпуская на сцену. Ему навстречу шагнула разгоряченная Женька. Руки у нее тряслись. Ее тут же уволокли вглубь, к столу с водой.
   - Поршень прогресса толкают горящие души! Слушай! - уверенно заскандировал в зал Пашка.
   Я замер, пробуя на слух.
   Нет фальши. Справляется. Молодцы мы - и я, и он.
   У кулисы, нервно переминаясь, выстроилась следующая тройка - в настоящей полевой форме РККА, арендованной из развалов театрального реквизита. Мосинки, что висели на девичьих плечах, принес откуда-то военрук - сразу после того, как побывал на нашей первой большой репетиции.
   - Девочки! - я торопливо заглянул им в зрачки. - Вдохнули. Выдохнули. Расслабили горло. Все будет хорошо. Три. Два. Один. Пошли!
   - Вставай, страна огромная... - негромкое поначалу соло Алены начало свое восхождение в крещендо. Корни моих волос опять пропахало колючей дрожью. Мелкая суета, царившая по эту сторону занавеса, замерла сама собой; молчание зала стало оглушительным.
   "Поразительно", - успел удивиться я, - "как много смысловых пластов можно впрессовать в три слова! Слышишь - и тебе на плечи глыбой опускается та война, а ты от этого распрямляешься".
   - Пусть ярость благородная... - к голосу солистки, опять ставшим негромким, присоединилось еще два. Да, послабее, зато хором. Вместе.
   Я опять приник к щелке. Моя Томка стояла с ближнего края, плащ-палатка в скатке, пилотка кокетливо набок... И когда успела тайком от меня ее сдвинуть!
   На Томе мои педагогические таланты почему-то сбоили - она желала выглядеть в военной форме привлекательно, и баста! Все мои пассажи про художественный образ, необходимый в этой сцене, проскальзывали мимо ее ушек. В итоге с ней я, как режиссер-постановщик, был наименее убедителен. Зато, словно в порядке компенсации, из тех же Кузи и Мелкой можно было лепить, словно из пластилина, что душе угодно.
   Голоски, правда, у них были несильные, поэтому номера им пришлось ставить под "фанеру". Вытягивали они на артистизме. У Мелкой, что изображала вьетконговку, сразу прорезался необходимый светлый трагизм. Кузя же была совершенно неотразима в роли кубинской партизанки: гимнастерка, сшитая из мягкой светло-оливковой ткани (минимум три пуговички сверху были постоянно расстегнуты), того же цвета брюки по фигурке и надвинутая на глаза мягкая фуражка... В общем, шел отыгрыш "нашей дрянной девчонки с автоматом".
   Песня, пусть и отличная, было не главной изюминкой в ее выступлении: парням до чертиков нравилось смотреть на то, как она поет. Они могли делать это снова и снова. Да что там парням! Даже мне как-то подумалось, что присоединиться к одному с ней партизанскому отряду могло бы оказаться неплохой идеей...
   Недлинная наша программа уверенно катила к концу. Вернулся Сёма и принялся приставать ко всем с "как я?!" Выскользнула со сцены Мелкая и подошла ко мне все с тем же молчаливым вопросом в глазах. Я одобрительно кивнул, покосился на тонкие щиколотки, что выглядывали из-под завернутых шаровар, и искренне сказал:
   - Даже очень интересно получилось!
   Прислушался к Кузе - пора. Накинул замурзанную ватную телогрейку, поправил пилотку, оглянулся. Наши смотрели на меня, ожидая.
   Подмигнул:
   - Пошли, покажем им, как Городницкого надо петь.
   Держась за руки, мы шагнули на сцену. А потом сидели в зале, ерзая в мучительном ожидании. Я удивлялся про себя:
   "Ладно, понятно, зачем это надо мне. Но ребятам-то это все отольется максимум строчкой в выпускной характеристике!"
   Видимо, я тоже переволновался, и решение жюри прослушал. Очнулся неожиданно - меня вдруг начали восторженно бить по плечам. Довольно разулыбалась обернувшаяся Тыблоко, радостно замахала руками Мэри и, даже, особо храбрые подруги сподобились меня приобнять.
   Но не это занимало меня в тот момент. Огонь, как выяснилось, я разжечь могу. Но готов ли, если понадобится, швырнуть этих детей в топку Истории? Это был совсем другой вопрос, и я собирался думать об этом когда-нибудь потом.
  
   Глава 1
   Четверг 2 марта 1978, день
   Ленинград, Красноармейская улица
   "Четверг. Завтра, значит, пятница..." - моя левая рука напряженно подрагивала. Тарелка горохового супа, наполненная щедрой Карповной до самых краев, угрожающе кренилась то в одну, то в другую сторону. Я пробирался к свободному столику, не сводя с бунтующей посудины пристального взгляда. Бефстроганов с макаронами в правой руке вели себя не в пример флегматичней.
   Да, меня опять слегка затряхивало. Ведь за пятницей наступит та самая суббота. А потом - то самое воскресенье. Два дня - две давно запланированных операции. Кучно пошло... И не развести никак.
   Со вздохом невольного облегчения я сгрузил свой обед на стол и оглянулся. За мной, забавно прикусив уголок губы, торопилась со своими тарелками Мелкая.
   Тоже была еще та операция, пусть и в масштабах школьной столовой... Добрый ангел раздатки, тайком подкармливающая балбесов, что спускают обеденные деньги на сигареты, смотрела на меня, пока я излагал свою просьбу, мудрыми глазами черепахи Тортиллы.
   - Да знаю я твою девочку, - Карповна согласно прикрыла набрякшие веки, - правильная.
   - Вот, - я суетливо всучил ей пачку талонов на обеды, - здесь на март. Хорошо?
   - Хорошо, - морщинистые щеки дернула усмешка.
   - Меня здесь не было? - уточнил я напоследок, обеспокоенно заглядывая в выцветшие от старости глаза.
   - Не было, не было, - согласилась она и припечатала вслед, - Монте Кристо недорощенный...
   Не знаю, когда и как Карповна пошушукалась с Мелкой, и что именно ей сказала, но одной проблемой стало меньше, и я мысленно поставил "галку".
   "Четверг. Завтра, значит, пятница..." - я понял, что стою, уставившись взглядом в кафельную стену, и одернул себя, - "все будет пучком, не трусись".
   Оглянулся - Томки с Яськой не видать, наверное, побежали "носики попудрить".
   - Как дела? - сел рядом с Мелкой.
   Та чуть заметно дернулась, приоткрыла рот для ответа...
   - О, наш герой! - напротив опустилась "завуч по внеклассной". В глазах ее светилась веселая приязнь. Следом ожидаемо возникла Мэри, с горой творожных ватрушек, конвертов с повидлом и припудренных румяных булочек на тарелке. Советская сдоба под молоко явно произвела на нее впечатление, и за прошедшие полтора месяца щечки у американки округлились.
   Да, эта контрастная парочка - брюнетка из КГБ и рыжая с не стершимися до конца повадками хиппи, все время теперь таскаются парой и, похоже, получают от этого какое-то удовольствие. Хихикают о чем-то своем на переменках; порой срываются куда-то вместе из школы сразу после последнего урока. А один раз даже вылезли с чердака, словно две лисы из удачного загула по курятнику - в пыли, паутине, но с одинаково довольными улыбками на мордочках, только и разница, что одна была огненно-рыжей, а другая - чернобуркой. Потом, как-то очень быстро, в заброшенной астрономической башне зашевелились ремонтники, пошел слушок о найденном в глухом углу школьном телескопе времен чуть ли не мироведческих кружков конца двадцатых годов... Теперь я с огромным удивлением наблюдал за совершенно неожиданным зигзагом истории - на глазах оживающей школьной астрономической обсерваторией.
   Присутствие оперативницы КГБ в школе меня забавляло. Было понятно, что не я тому причиной - обычная контрразведывательная профилактика по иностранке, да мягкий поиск подходов. Однако ведь где-то за стенкой Большого дома пытаются нащупать и меня...
   "Знали бы они, как близко я нахожусь от их сотрудника", - я позволял себе щуриться на брюнетку чуть снисходительно и, похоже, ее это слегка интриговало.
   - Мы вчера в горкоме комсомола были, - посерьезнев, сказала "завуч", - поздравляю: слух о нашем выступлении туда уже дошел. Актив города с интересом ждет финала.
   Мэри на секунду оторвалась от перемалывания ватрушки, энергично покивала, подтверждая сказанное, и цапнула с тарелки следующую жертву своего аппетита.
   - Ну... - я развел руками в показном недоумении, - пусть ждут, я ж не против.
   - Может, - начала "завуч" вкрадчиво, - показать, пока есть время, режиссеру? Нормальному режиссеру, - уточнила она быстро, увидев, как я покривился, - наверняка есть что улучшить.
   Я задумался было, потом решительно покачал головой.
   - Нет, тут главное - настрой выступающих. Это, - прищелкнул пальцами, - свое, выстраданное. Это они будут выплескивать. А режиссер со стороны превратит их в неловких марионеток.
   - Ну, может и так... - по брюнетке не было заметно, чтобы мой отказ ее расстроил, - я думаю, что у нас хорошие шансы на победу.
   - Еще бы... - хмыкнул я, невольно посмотрев на Мэри.
   Над переносицей у КГБшницы нарисовалась задумчивая складочка. Она даже жевать стала медленнее.
   - Но мы тоже молодцы, - торопливо добавил я.
   Брюнетка наклонилась вперед и помотала приподнятой вилкой. Вид у нее при этом был весьма нравоучительный:
   - Нет, Андрей, ты не прав. Но ход мыслей... интересный, - она покосилась на увлеченно вгрызшуюся в песочный коржик Мэри, - кстати, если будут еще идеи... по внеклассной работе - you are welcome.
   Я уставился на нее, быстро просчитывая.
   "А это - вариант. Вполне можно зайти и с этой стороны. Все равно куратор будет нужен..."
   - Что? - она прочла что-то по моему лицу и вздернула бровь, - есть мысли?
   - Есть, - я отложил вилку и подался вперед, - школьная поисковая экспедиция по местам боев на майские. Дня на три-четыре. Десять-двенадцать школьников, два-три руководителя.
   - Что искать-то? - не поняла "завуч".
   - Непогребенных. Именные вещи. Документы. Награды.
   - Ох... - она посмотрела на меня с каким-то неожиданным уважением. Прикрыла на пару секунд глаза, что-то прокручивая в уме, потом отмерла, - мне надо будет подумать и посоветоваться. А есть что-то на примете?
   Я кивнул:
   - Под городом Холм в Новгородской области есть Пронинский лес. В сорок втором наши там замыкали Демянский котел. Там сражались сведенные в морскую бригаду рыбаки Арала и моряки Каспийской флотилии. Немцы назвали их "черной смертью". По итогам тех боев был издан приказ с интересной строчкой: "наградить всех без исключения...". Дед один, попутчик, рассказывал, что там... - я запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой, - в общем, надо ехать.
   "Завуч" озабоченно поцокала:
   - Непростое мероприятие... Очень непростое.
   - Да, - согласился я, - непростое, знаю. Но я обдумывал регламент. Сделать можно. Естественно, никакой детской самодеятельности - нужны руководители, желательно - офицеры-отставники не из штабных. И, на всякий случай, с саперной подготовкой. От местной милиции разрешение. Но при наличии воли, - я указал глазами вверх, - может получиться очень интересно. И перспективно в плане дальнейшего развития.
   - Так, - брюнетка еще немного подумала, а потом решительно отодвинула тарелку, - у тебя сейчас что?
   - Алгебра.
   - Я снимаю тебя с урока. Пойдем, расскажешь поподробнее, - она поднялась из-за стола.
   - Меня, - подскочила Мэри, оставив на тарелке последнюю надкушенную булочку, - меня возьмите! Я тоже хочу на "черную смерть"!
   На миг вид у "завуча" стал довольный, точно у кошки, удачно насадившей на коготь жирную мышь. Потом лицо ее разгладилось:
   - Конечно, Мэри, - пообещала она легко, - если соберемся. Пошли, Андрей.
   Я оглянулся на Мелкую и, извиняясь, развел руками:
   - Давай до... До понедельника, хорошо? У меня так плотно дел набилось...
   Она вскинула на меня глаза и хотела что-то сказать, но лишь кивнула молча, и я поспешил за черно-рыжей парочкой.
  
   Пятница 3 марта 1978, день
   Ленинград, консульство США
   Чоп. Чоп.
   Фред, искоса наблюдавший за Синти, болезненно поморщился.
   Опять блеснуло узкое лезвие.
   Чоп - от корнеплода отвалилось еще одно тоненькое полукружье.
   Чоп, чоп, чоп... - Синти препарировала овощ четкими наработанными движениями. Потом крутанула нож и наколола крайнюю дольку на кончик. Поднесла к носу и, зажмурившись, понюхала. На лице ее проступила блаженная улыбка.
   Джордж укоризненно покосился на Карла. Тот закашлялся дымом и нервно взмахнул трубкой.
   - Ладно, ладно! - вскинул руки, - согласен. То была плохая идея. Моя плохая идея. Mea culpa.
   Синти предпочла сделать вид, что не поняла:
   - Идея? - она задрала бровь, но взгляд ее остался прикован к кусочку перед носом, а голос - на удивление равнодушен, - я что-то пропустила?
   Сладковато-острый запах, идущий от золотистой дольки, манил, играя полутонами: то чудился легкий аромат подвяленной груши, то на первый план выходила нотка сушеного имбиря. На зубах зудел фантом плотной похрустывающей мякоти.
   Рот Синти наполнило слюной, и она торопливо вгрызлась в репу. Довольно крупный, в два кулака, корнеплод был перемолот буквально за минуту.
   - Уф... - Синти откинулась на спинку кресла и довольно погладила себя по животу, - хорошо-то как... Вот теперь можно и ушками заняться, - с этими словами она, демонстративно не глядя на потрясенно молчащих оперативников, подтянула к себе очередную пухлую папку и деловито зашуршала отпечатками.
   Да все она, конечно, давно поняла, не совсем уж дура, чай! И откуда у нее появилось это странное пристрастие, и какой факир чертов в этом виноват. Осталось только решить, как взыскать с Карла этот долг. А задолжал он не меньше ведра своей крови, и это по самым скромным оценкам. И... Нет, она ни за что не даст себя раскодировать!
   Началось все с месяц назад. Если бы КГБ смог тогда засунуть нос в вализу, что доставил дипкурьер, то был бы, пожалуй, обескуражен. И правда, чем, кроме коварного отвлечения внимания от операций разведки можно объяснить находившуюся там подборку микрофильмов с трудами антропологов по очень узкой теме - форме ушных раковин у людей? Наверное, не меньше были удивлены чуть ранее и работники национальной медицинской библиотеки в Мэриленде, получившие такой заказ от ЦРУ.
   Фред поехидничал:
   - Так, - деловито потер руки и посмотрел на Синти, - теперь ты будешь крупнейшим экспертом ЦРУ по usham. Или по ukham? Кстати, заодно и с этим тоже разберись.
   И она села разбираться. Ничего сложного в том не оказалось, но теперь в вечерних дремах перед ее внутренним взором проплывали противокозелки, мочки и ладьевидные ямки. Уши оттопыренные и уши прижатые, с отдельной или сросшейся мочкой, округлые и квадратные, бесконечные уши вошли в ее жизнь и по-хозяйски там устроились. Они стали притягивать взгляды на улицах. Теперь первым делом она смотрела не в глаза, а на уши, и радовалась, обнаружив там какую-нибудь редкость, вроде рудиментарного дарвинова бугорка. Через неделю она могла классифицировать любое ухо навскидку, по пятнадцати основным признакам всего за три-четыре секунды.
   Затем пришла пора фотопленок, что начали сдавать русисты. Полторы сотни фотопленок в неделю! Проявить, зафиксировать, высушить, просмотреть и выборочно распечатать... И изучить кадры, выискивая подозрительные уши!
   Она уже мечтала о пробежках по городу, что раньше раздавал ей Фред. Подумаешь, три часа по холоду, на своих двоих! И что ей в этом не нравилось? Свежий воздух, дневной свет, люди, разнообразие ленинградских улиц и, даже, адреналин при обнаружении наружки. Теперь же она выползала из подвала консульства, где была расположена фотолаборатория, вся провоняв реагентами; глаза ее покраснели, и в зеркале отражалось нечто, отдаленно похожее на оголодавшего упыря.
   В принципе, ничего особо сложного в той работе не было. Подавляющая часть ушных раковин уверенно отсеивалась опытным взглядом сразу - разница между эталоном и образцом теперь просто бросалась ей в глаза. Были сложности с качеством снимков, с ракурсом, и приходилось давать русистам задания на пересъемку конкретных подростков, но все это было решаемо. Проблема была не в том.
   Спустя две недели она подвела черту и пошла к Фреду на доклад.
   - Этого и следовало ожидать, - кисло заметил резидент, разглядывая сводные таблицы.
   Три десятка подростков, с ушами, весьма похожими на эталонные. Похожими, очень похожими, но, мать его, не идентичными!
   Карл сгреб листы и, дальнозорко отставив, придирчиво изучил каждую строчку.
   - Так... - поднял задумчивый взгляд, - то есть у нашего эталона не четко определен размер межкозелковой вырезки и угла между завитками? А давай-ка попробуем накатить еще один рисунок. Садись, девочка, расслабляйся, - и он потянул с пальца кольцо.
   И они попробовали, раз, через день - еще, а потом и в третий раз... Именно тогда, после третьего раза, очнувшись, она поймала на себе пакостные, чего-то ожидающие взгляды исподтишка. Огляделась, отметив глумливую гримасу у Фреда, холодное торжество в глазах у Карла и какой-то оттенок игривого сочувствия у Джорджа, и встревожилась.
   Сразу, впрочем, ничего не случилось. Мужики заговорили о работе, Синти заварила кофе, сделала первый глоток, все пытаясь расшифровать непонятное поведение коллег, и тут перед глазами у нее встала она - вся такая золотистая, идеальных пропорций, с нежным горьковатым ароматом и сочным богатым вкусом... Слюна затопила рот.
   Откуда-то пришло знание, что называется этот овощ repka, и купить его можно на ближайшем рынке.
   Синти отставила недопитый кофе и, приняв деловитый вид, торопливой рысцой рванула из кабинета. Выскакивая, услышала за спиной дружные смешки.
   "Идиоты", - с мрачным удовлетворением ругалась она вечером в своей квартире, - "кретины малолетние".
   Только что она сгрызла сразу две репки покрупней и теперь мучилась изжогой и желанием разделаться с еще одним овощем.
   Впрочем, решила Синти, удовольствие того стоило. Ничуть не хуже тех крабов с черными трюфелями, что были как-то на дне рождения деда. И продается буквально по центам за килограмм.
   "Идиоты", - повторила она про себя, - "да они просто сделали мне подарок. Но, небом клянусь! - я запью его их кровью!"
   Впрочем, придумать, как быстро выцедить из мужиков вожделенные пинты, Синти не смогла и перешла к осаде. Сегодняшняя сцена публичной разделки репы была одной из домашних заготовок - "и, гляди-как", - удивилась она про себя, - "пробила совесть, или что там у них вместо нее".
   - Синти, - Карл с тяжелым вздохом опустился на стул напротив, - ты просто не понимаешь.
   - Да? Объясни, - она кинула в него отрепетированный взгляд, тяжелый, как ядро из Царь-пушки.
   - Понимаешь, девочка, так шутят только со своими, - он смотрел на нее пристально, чуть склонив голову набок.
   Она аж зашипела от злости:
   - И что теперь, мне спасибо вам за это сказать?!
   Карл встал и, чуть улыбнувшись, бросил ей вниз:
   - Просто не будь слишком кровожадна в своей мести. Мы ж команда. Давай, - он потянул кольцо с пальца, - раскодирую тебя.
   - Не, не, не... - Синти яростно замотала головой, - все! То был последний сеанс моего гипноза.
   - Клянусь... - начал было Карл, но девушка прервала его твердым "нет".
   - Понравилось, значит, - понимающе ухмыльнулся в усы Фред.
   - А с тебя особый спрос, - Синти резко обернулась к нему, глаза ее зло сощурились, - начальничек...
   Резидент вяло отмахнулся:
   - Да ладно тебе... Нет, ну, правда, виноват. Согласен. Застоялся без дела в кабинете, вот и потянуло на дурь. Я тебе должен, признаю.
   Синти опустила глаза и потянулась к отпечаткам. Это надо было обдумать.
   - Много осталось? - поинтересовался Карл.
   - Пересматриваю... - процедила девушка.
   - Все тоже самое?
   - Проклятая мода на длинные волосы, - горько пожаловалась Синти, - четверть ушей мы вообще не увидели!
   - Да ладно, - бросил Карл, - будем считать, что тот носит короткую прическу. Ты ж увидела его ухо? - и он повернулся к Фреду, - Ну что, может, подведем уже итог?
   Резидент забросил руки за голову и уставился в потолок:
   - Подведем, - пожевал уголок губы и продолжил, - итак, все похожие уши жили в последние годы в Ленинграде, никто не переехал. У них вообще мобильность населения низкая... Лучников-китаистов тоже не видно. Синти, ну-ка, давай свои выводы.
   Девушка, мотнула головой, отбрасывая челку набок, и легко - ведь думала об этом не раз, начала:
   - Во-первых, мы уверенно классифицировали не более половины от интересующих нас ушей. Прически - раз. Практиканты не могут вести сплошную съемку - это не замотивировать, два. Приходится снимать много случайных эпизодов, но гарантировать, что там есть все подростки, невозможно. Кто-то мог эти недели болеть, кто-то просто не попал в кадр. Поэтому продолжаем набирать снимки и искать, - она поморщилась и привычно потерла покрасневшие глаза.
   - Так, - согласился Фред.
   - Во-вторых, если оставаться в принятой парадигме "отца и сына"...
   - Какие ты слова, оказывается, знаешь! - громко восхитился из своего угла Джордж.
   - ...то предположение об английской школе вполне логично, - невозмутимо продолжила Синти, - но не обязательно. Могут быть причины, по которым такой сын ходит в другую школу. Например, у него способности к спорту, музыке или математике. Тогда он может заниматься в специализированных школах иного профиля. Их немного, но они есть и довольно высокого уровня.
   - А это интересно, - оживился Фред, - думала, как достать?
   - Да, - сказал Синти, - соревнования, конкурсы, что там у них еще может быть? Надо меня туда подвести - на уши поглядеть. Возьму фотоаппарат для оперативной съемки... В общем, если увижу, то дело техники.
   - Джордж? - резидент перевел на того заинтересованно заблестевший взгляд.
   Оперативник задумчиво почесал кадык.
   - Поработаю, - кивнул, - насколько понимаю, у них как раз по весне проводятся итоговые соревнования и олимпиады в масштабах города. Мероприятия открытые...
   - Мне только время и место надо, - оживилась Синти, - сделай список, хорошо?
   Джордж прикрыл глаза, соглашаясь.
   - Дальше, - Фред смотрел на Синти на редкость серьезно.
   - Дальше тот переехавший из Москвы мажористый подросток, что мелькал у местных спекулянтов. Надо доработать с ним.
   Фред понимающе переглянулся с Карлом.
   - Да, почти готовы. Еще? - он смотрел на девушку требовательно.
   - Еще, еще... - забормотала она, растерянно опуская взгляд, - все! Без новых данных больше никаких возможностей в Ленинграде не вижу.
   Резидент разочарованно цыкнул зубом:
   - Мда... Вот и я тоже. Парни?
   - Согласен, - сказал Карл, - отрабатываем до упора имеющееся и ждем новой активности "Стрелка". Раз начав, он уже не сможет сидеть, сложа руки. Это игра затягивает, по себе знаю.
  
   Суббота 04 марта, вечер
   Ленинград, "Большой дом".
   Из Москвы приехала обещанная Андроповым группа поддержки - вся сплошь из людей с внимательными, понимающими взглядами, и работа по американской колонии закипела с новой силой. Внешне ничего не изменилось, но теперь сотрудники консульства и русисты, сами того не ведая, продирались на улицах сквозь паутину невесомых взглядов.
   - Поведение - это набор кодов, которые можно расшифровать, - пояснил за вечерним чаем москвич-руководитель, - любой естественный жест - это не только движение тела, но и движение души. Всегда пересчитывает сдачу? Аккуратно раскладывают купюры по номиналу в разные кармашки кошелька? Значит, ценит деньги. Засовывает их в задний карман, не утруждая себе пересчетом? Безалаберен. Использовать можно и первое, и второе - нам сгодится все.
   Потом пришла очередь проверочных трюков и зондирующих акций. Американцев, словно подопытных крыс, раз за разом прогоняли через незримые лабиринты и били током.
   Аккуратно изъять из кармана трамвайный билет и, следом, напустить энергичного контролера. Ответная агрессия? О-о-о, да он самоуверен. Значит, будет реагировать на недоверие: сказав такому "не может быть", вы получите в ответ вал подтверждающей информации.
   А этот всегда пересчитывал в этом магазине сдачу, но промолчал, когда ему недодали пятнадцать копеек? Застенчив. В разговоре с таким лучше не использовать иронию, замкнется. Зато о самом себе будет болтать очень охотно, а к внимательному слушателю испытает искреннюю симпатию.
   День за днем пухли папки с аккуратно разграфленными таблицами, заполнялись итоговые схемы, слались уточняющие запросы в первое главное управление.
   Наука... Это целая наука, через жест и слово высветить у объекта слабину, а потом отлить "волшебную стрелу" - индивидуальный вербовочный подход, что оставит жертве лишь немного шансов избежать своей участи.
   - Вот, - аккуратно подстриженный ноготь постучал по одной из фотографий, - этот. Первая кандидатура. И самая лучшая. Остальные варианты слабее.
   - Этот... - пробормотал Минцев с ноткой недоверия, и наклонился, разглядывая.
   С листа с вызовом смотрел смазливый, форсисто одетый красавчик. Жора сразу испытал к нему легкую антипатию.
   - Этот, этот, не сомневайтесь, - полковник-психолог, напротив, смотрел на русиста с отчетливой приязнью, - самая очевидная цель. Наш золотой стандарт, можно сказать.
   Сидящий во главе стола Блеер негромко прокашлялся, привлекая внимание собеседников:
   - Вы, Витольд Янович, все же дайте результаты более развернуто. Подпись-то под санкцией ставить мне. Убедите меня.
   - Да, конечно, - психолог бросил еще один взгляд на фотопортрет и начал излагать: - Вербовочная разработка объекта проводилась по косвенным оценкам, полученным с помощью наружного наблюдения и оперативно-технических средств. Данные из разных источников хорошо коррелируют между собой и создают непротиворечивый психологический портрет объекта. Выявлен ряд доминирующих черт личности: умен, замкнут, догматичен, практичен, эгоистичен, недоверчив, циничен, без чувства юмора, аполитичен. Кроме того, что особо важно для нас - имеет высокий уровень притязаний и не удовлетворен своим текущим финансовым положением.
   - А это как определили? - Блеер заинтересованно заблестел глазами.
   - Последнее подтверждается данными, пришедшими по линии первого главного. Так, нашими специалисты произвели негласный осмотр личных вещей, которые он, съехав со съемной квартиры, оставил на хранение своему знакомому: чуть ли не треть от веса составляют журналы и каталоги с люксовыми товарами и дорогой недвижимостью. Удалось также посмотреть в его карточку у стоматолога - много проблемных зубов, большие счета, не все зубы, нуждающиеся в лечение, санированы. Интересно, что, находясь у нас, в разговорах проявлял интерес к советской стоматологии. Также отмечены контракты с мелкими фарцовщиками: яростно торгуется и, судя по ассортименту предлагаемых товаров, явно уточнял заранее, на что у нас максимальный спрос. Готовился заработать денег на этой поездке.
   - Значит, - прищурился Блеер, - подходим к нему прямо?
   - Да, - с готовностью согласился Витольд, - именно так. Прямо от нас, в лоб, без прелюдий. Вербовочная основа - сугубо материальная. Говорить в понятных ему терминах: разовый контракт на период пребывания в СССР. Много предлагать не надо, загордится. Думаю, три-пять тысяч долларов, и он наш.
   - Почему именно столько?
   - Накрыть его ближайшую цель - лечение зубов, плюс немного сверху.
   - Вероятность активно-негативной реакции на предложение?
   - Низкая, Владлен Николаевич, низкая, - психолог на мгновение задумался, - кстати, можно перед подходом попытаться его правильно настроить.
   Блеер молча вздернул кустистую бровь.
   - Дня за два-три, - пояснил Витольд, - помочь ему "потерять" портмоне.
   - Посадить на мель? - усмехнулся Блеер.
   - Не совсем. Он должен потерять немного. Ровно столько, что б продолжать испытывать досаду, тогда наше внезапное предложение будет рассматриваться им как компенсация со стороны судьбы. А вот если мы ему "потеряем" все или много, то он ведь далеко не дурак: сложит одно с другим и обидится.
   - Разумно, - согласился Блеер и повернулся к своему заму, - сделаем?
   - Проблем не вижу, - бодро ответил полковник, - Комара или Канарейку напустим. Они где угодно сработают - и на транспорте, и в театре, и на рынке.
   - Хорошо, - Блеер немного подумал, потом подвел черту: - Я согласен с подходом, оформляйте планом и на подпись. Кстати, о рынках... - пошевелил он кустистыми бровями, - с вице-консулом разобрались? Выяснили, что она туда зачастила?
   Вид у зама стал озабоченный. Он в недоумении развел руками.
   - Чепуха какая-то происходит, Владлен Николаевич, - сказал, заерзав, - внешне все выглядит, словно она ходит туда всего с одной целью - купить сетку репы.
   - Чего купить? - переспросил Блеер, нахмурившись. Ему сперва показалось, что он ослышался.
   - Репы, - понимающе хмыкнул полковник. - Идет прямиком к нужному ряду, придирчиво выбирает: щупает, чуть ли не обнюхивает каждую, и прямиком оттуда домой.
   - Сетка репы? - недоверчиво повторил Блеер, - что с ней можно делать?
   Жора заинтересованно подался вперед, ему тоже стало любопытно.
   - Знаете... - рука полковника заскребла в затылке, а в голос пробрались извиняющиеся интонации, - вот все выглядит так, словно она ее ест. По крайней мере в выносимом из квартиры бытовом мусоре находим отрезанные вершки и корешки в полном соответствии с числом купленных корнеплодов. Мы прикинули - примерно по полкило в день получается.
   - Ест?! - Блеер поморщился и потряс головой, словно все никак не мог поверить услышанному, - вот это дела...
   - Постойте, - москвич-психолог вдруг резко подался вперед, - я правильно понял, что у этой Фолк неожиданно появилось странное вкусовое пристрастие?
   - Да, - кивнул полковник.
   Все выжидающе посмотрели на Витольда. На лице у того загуляла кривоватая укоризненная улыбка:
   - Что ж вы так, товарищи офицеры... У вас что, жены во время первой половины беременности не капризничали?
   Все замерли, осмысливая. Потом Блеер со всего размаху, от души, шлепнул ладонью по столу, и возмущенно заблестел глазами:
   - Ах, ты ж! Нет, ну, когда ж успела-то?! Глаз ведь не сводили! Костя, - он резко повернулся к заместителю, - вы ничего такого не фиксировали?
   Тот дернулся было к папке с бумагами, потом замотал головой:
   - Абсолютно ничего. Абсолютно! За последние месяцы к ней в квартиру мужчина заходил только один раз: новый консул, и вылетел оттуда пулей через три минуты с расцарапанной мордой и крайне недовольный. И она ни к кому в гости не ходила.
   - Ну и нравы у них, получается, в этом консульстве, - протянул Блеер, - аморалка прямо на рабочем месте.
   - Да черт с ней с аморалкой, - возбужденно отмахнулся Витольд, - если она беременна, то с "вороном" мы проколемся. Надо срочно менять подход, соблазнение не сработает.
   - Это верно, - веско кивнул Блеер, - деньги?
   - Сомнительно, - решительно ответил психолог, - очень сомнительно.
   - Нам на курсах говорили, - Жора подался вперед: - Если человек утверждает, что ему ничего не нужно, значит, ему нужно все.
   - Сомнительно, - повторил Витольд, - может быть внутренний авантюризм. Хотя... - и он резко прервался, - нет, не буду сейчас гадать. Надо подумать. Ну и, конечно, наблюдать дальше - это пока только гипотеза.
   - Гипотеза, гипотеза...- Блеер побарабанил по столешнице. На лице его отсветом проявился какое-то давнее потрясение: - Как вспомню свою... Зефир со шпротами... В два часа ночи - вынь да положь...
   Офицеры понимающе заулыбались.
   - Ладно, - решительно отмахнулся генерал от воспоминаний, - с "воронами"-то что тогда делать будем? Откомандировывать или перенацеливать?
   Психолог задумчиво почесал щеку:
   - Перенацеливать, наверное. Да вот, к примеру, на эту рыженькую хиппи. Комбинация из двух подходов, нацеленных на игру эмоций с ней может быть эффективна.
   - Хорошо, - прихлопнул ладонью Блеер и покрутил головой в каком-то непонятном восхищении, - вот ведь... Успела как-то, зараза шустрая. Ладно, теперь давайте по рыжей пройдемся.
  
   Тот же день, вечер
   Ленинград, ул. Комсомола.
   - Чтоб в будущем году - в Иерусалиме! - язык у Женечки Сланского уже чуть заплетался, но на две непочатые бутылки вина он поглядывал с приязнью. - Главное - в Вене сесть на поезд, а не на самолет!
   Стаканы встретились над столом, и разговор привычно рассыпался.
   - Да ты пойми, - продолжил, словно и не было перерыва, жарко втолковывать Алику в правое ухо Мишка Рогинский, - наша русская культура - вербальная! Слово у нас всегда главенствовало, и поэтому хороших живописцев мало. А иконопись - это все же работа с сакральным объектом, отдушиной художнику там служит цвет...
   - Мне вот что тревожно, - гудел откуда-то слева Славка Гурфель, - мы все ждем от тех, кто уехал, каких-то свершений. Но ведь ничего нет! А, может, и не будет?
   Голоса остающихся друзей звучали в опустевшей комнате как неродные. Взгляд же Алика все норовил соскользнуть с лиц сидящих за их спины, на приметное пятно невыгоревших обоев. Оно осталось от ковра "два на три", привезенного десять лет назад из Ташкента. Под ним стояла рассохшаяся кровать. Здесь по ночам молодой тогда Алик, ворочаясь с боку на бок, грезил о Ленке, здесь же однажды ее глаза впервые со сладкой мукой посмотрели куда-то сквозь потолок. Не было для него места роднее, не было - и не будет. Сегодня им предстояло провести здесь последнюю ночь, и уйти, чтоб никогда уже сюда не вернуться - мысль об этом возвращалась как заколдованная.
   Внезапно захотелось побыть одному, и он вышел на кухню посмолить "Родопи". Желанный сигаретный дым унял невнятную маету, но на обратной дороге ноги сами занесли его в почти пустую комнату - перепроверить еще раз.
   В углу, на старом стуле повисли в ожидании завтрашнего вылета темно-синий пиджак из тех, что называют "клубными", и габардиновые брюки, на полу рядом - почти не ношенные португальские туфли. Алик прошелся взглядом по массивным металлическим пуговицам на пиджаке и успокоился - все на месте. Он чуть покривил лицо, отгоняя навязчивую мысль, и тяжело опустился на сидение.
   Багаж всей их жизни уместился в трех видавших виды фибровых чемоданах, что выстроились в ряд напротив, вдоль оголившейся стены. Ленка пыталась собраться, словно на необитаемый остров, но Алик встал намертво, лично укладывая только самое необходимое. Лишь под самый конец, уступая мольбе в янтаре ее глаз, он дал слабину, и в один из чемоданов прокралась потемневшая от времени чугунная мясорубка.
   Вещи, что вдруг стали ненужными, растаскивали деловито снующие родственники. По вечерам Ленка сдавленно рыдала в разоренной квартире. Глухой этот плач рвал Алику душу. Тогда он садился на пол, у кресла, обхватывал ее ноги и рассказывал, как хорошо им будет под Хайфой. Что там всегда солнечно и рядом плещет теплое море. Что во дворе домика они посадят лимон и гранат. Что оливки там можно покупать на рынке и самим давить дивное масло. А еще там очень, очень хорошая медицина, и у них там обязательно появится маленький - ведь для них еще ничего не поздно.
   Алик шевельнулся, разминая кулаки. Под ним противно скрипнула ножка стула. Он прислушался к веселым голосам из соседней комнаты. Потом пристально посмотрел в угол напротив, где валялись вещи, оказавшиеся совсем никому ненужными. Словно какая-то тяжелая тень упала на его лицо, и он нахмурился, припоминая.
   Вон лежит на боку оранжевый шелковый абажур из далекого детства. Когда-то мама сшила его своими руками. Он был огромным, но невесомым - материал туго натянут на проволоку. По вечерам, из постели абажур казался маленьким домашним солнышком, и он засыпал, легко улыбаясь.
   Рядом валяется зонт цвета спелой вишни - большой, с длинной ручкой. Несколько его спиц сломано, а кончик деревянного стержня заметно стерт. Это его дед, опираясь на него как на трость, уносил годовалого Алика в сорок втором через Баксанское ущелье - к своему последнему инфаркту и вечному покою в каменистой обочине перевала Бечо.
   Тихо приоткрылась дверь, и в проем просунулась Ленкина голова.
   - Грустишь? - она подошла и растрепала ему волосы на затылке. Потом приобняла сзади: - Сбегай в "Экспресс", развейся. Я что-то с закуской промахнулась, не хватит. Давай-давай, - поторопила она его, - скоро уже закроется. Быстро, туда и назад, чтоб я не волновалась.
   Он накинул пальто, схватил авоську и бросил взгляд на часы: действительно, уже меньше часа до закрытия.
   - Схожу в последний раз, - усмехнулся криво и шагнул за порог.
   Он уже спустился на пару ступенек, когда откуда-то сверху внезапно донеслось:
   - Анатолий Ефимович? Прошу немного вашего внимания.
   Молодой голос был незнаком. Сердце у Алика екнуло - все неожиданное сейчас пугало. Он задрал голову, пытаясь разглядеть что-нибудь в щели между пролетами. Безуспешно, свет на площадках выше почему-то отсутствовал.
   - Пуговицы у пиджака... - протянул тем временем невидимый собеседник с отчетливой усмешкой, и подошвы Алика словно приморозило к ступенькам. - Хорошо придумано. Таки не вздумайте что-то менять, пройдете таможню нормально. А вот Марик потом вас обязательно надурит. Не верьте. Лучше доберитесь до Антверпена, получите там за свои камешки нормальную цену - и будет вам счастье... Анатолий Ефимович? Голос-то подайте.
   - Д-да... - с трудом вытолкнул Алик из горла.
   "Они всё знают!" - билась в конвульсиях одна-единственная мысль.
   Мир посерел, словно вдруг упало напряжение в сети.
   - Да не волнуйтесь вы так, я не из Комитета, - прозвучало, словно в ответ. - Сейчас скажу, что надо, и успеете еще до гастронома.
   Алик сглотнул, бледнея.
   "Совсем-совсем всё знают!"
   - Так, - веско подвел черту собеседник и заговорил уже серьезно: - В аэропорту Бен-Гуриона со всеми приехавшими будет беседовать офицер безопасности из Шин-Бет. Вам надо будет, в интересах государства Израиль, передать ему послание. Вы готовы его запомнить, Анатолий Ефимович? Давайте, включайтесь.
   - Минуточку, молодой человек... - Алик почувствовал, что его начинает отпускать. Сделка? Он категорически согласен. Вдох-выдох...: - Да, готов.
   - Итак, в предстоящую субботу, всего через семь дней, - начал размеренно диктовать голос, - отряд из тринадцати палестинцев планирует совершить высадку в Тель-Авив с моря. Вооружение стандартное: автоматы, пистолеты, гранаты. Цель операции - захват отеля с заложниками наподобие того, что был проделан в семьдесят третьем, и выдвижение политических требований. Запомнили?
   - Да, - твердо ответил Алик, - следующая суббота, палестинцы, высадка в Тель-Авиве с моря, захват отеля, семьдесят третий.
   - Хорошо... - говорящий чуть помедлил, потом, словно бы нехотя, добавил, - мы настойчиво рекомендуем нашим израильским коллегам учесть при планировании операции гидрологические особенности побережья, неизвестные десантирующимся. В это время года вполне вероятен шторм, низкая видимость и сильное течение вдоль берега, на север. Пересадка в надувные лодки с корабля-матки планируется вне видимости с земли, поэтому нужно быть готовым к тому, что десант может отнести заметно севернее, и встречать их следует вдоль береговой полосы, что тянется от южной окраины Тель-Авива и аж до самой Хайфы. Запомнили?
   - Да, - Алик судорожно дернул головой.
   - Повторите, - повелительно сказал собеседник.
   Алик облизнул пересохшие губы, прикрыл глаза и старательно, слово в слово, процитировал сообщение.
   - Отлично, - похвалили его. - У вас и правда великолепная слуховая память. Даже интонации схватили... Собственно, это все, что мне надо было до вас донести.
   - А вы меня ведь обманули, да? - не иначе как какой-то ершистый черт дернул Алика за язык.
   - В смысле? - раздалось чуть недоуменно.
   - Сказали, что не из Комитета, - с напором ответил Алик. - Врать - нехорошо!
   - Анатолий Ефимович, - протянул голос с укоризной, - а продавать уворованные со строек материалы было хорошо, а? Запомните, многие знания - многие печали. И, нет, не обманул. Впрочем, думайте, что хотите. А теперь идите в свой гастроном.
   Наверху послышались легкие удаляющиеся шаги. Алик чуть слышно хмыкнул и пошел вниз. Он успел спуститься еще на несколько ступенек, когда сверху вдруг полетело торопливое:
   - Подождите... Постойте... - было слышно, что собеседник колеблется. Потом все же решился: - Я сказал, что был должен. Но осталось то, что хочу.
   - Я вас слушаю, - сухо проговорил Алик, мысленно приготовившись к привычным проклятиям в спину отъезжающего.
   - Только вот это никому передавать не надо. Договорились? Это лично вам.
   Алик криво усмехнулся и промолчал.
   - Во-первых, Анатолий Ефимович, работу по профилю вы там найдете легко. Но не вздумайте по привычке воровать стройматериалы - вычислят в тот же день. И сразу надолго попадете в черный список. Запомните: там вам не тут. Но это так, припевочка... - невнятно сказал собеседник и опять замялся. Потом неожиданно зачастил: - Когда приедете на место, сразу отведите свою Лену к хирургу, пусть ей внимательно посмотрят левую грудь. Я уверен, что еще можно отделаться малым страхом. Если вдруг ничего не найдет - проверьтесь у другого хирурга, а потом ходите на прием каждые три месяца.
   Алик всхлипнул, втягивая вдруг загустевший воздух, и привалился плечом к стене. Перед глазами поплыли круги.
   - Удачи вам, - донеслось сверху и, следом, задумчиво, словно подводя итог: - Она вам понадобится.
   Где-то высоко над головой хлопнула дверь на чердак. Ноги у Алика ослабели, и он, не глядя, сполз на грязную ступеньку.
   - Сейчас, Лен, сейчас, - прошептали посиневшие губы, - вот отдышусь только - и сразу в гастроном...
  
   Глава 2
   Воскресенье 05 марта, день
   Ленинград, Пулково.
   Серьезные машины всегда красивы. А этот ТУ-134 был серьезен, как кадровый офицер, в кои-то веки натянувший на себя вдруг идеально севший гражданский костюм. Плавные линии и зализанные стыки, отсылающие к стратегическим бомбардировщикам шестидесятых, большие круглые иллюминаторы - дань эстетике космической эпохи, и мощные двигатели, явно рассчитанные на более тяжелую машину. Да, все это даже не намекало, а прямо говорило о том, что в случае особой на то необходимости этот пижон может, поменяв "обвес", быстро преобразиться в нечто иное - хищное и целеустремленное.
   Хвостовое оперение, из окна аэропорта показавшееся мне легкомысленным, словно взятым от ласточки, вблизи обрело свой настоящий размер и походило теперь на вздыбленный хвост исполинского синего кита, замерший перед ударом вниз. Видимо, так казалось не только мне: пассажиры, по пути к трапу обтекавшие самолет стороной, все равно косились вверх и непроизвольно втягивали головы в плечи.
   Я оглянулся: лента подземного транспортера выплевывала в застекленную шайбу зала последних попутчиков. Что ж, пора и мне, а то стюардесса у трапа уже начала с легкой обеспокоенностью поглядывать на одинокого подростка, что застрял у выхода. А оно мне надо, привлекать сейчас внимание? И я двинулся к самолету.
   Шанс, что КГБ будет потом шерстить пассажиров сегодняшних рейсов на Москву был вполне реальным - не стоит недооценивать Контору. Конечно, Комитет не всемогущ, но "порядок бьет класс", и я предпочел не бодаться с отлаженной системой, а просто воспользоваться чужим свидетельством о рождении. Ради этого пришлось израсходовать дефицитный ресурс брейнсерфинга на поиски воспоминаний о квартирных пожарах этой зимы, а затем бренчать отмычками и изымать обреченный в ином варианте бытия документ на своего ровесника. Зато теперь по ступенькам трапа поднимался вовсе даже не Андрей Соколов, а Вася Крюков - именно эти данные остались в кассе на билетном корешке.
   Был этот Вася нескромно приметен: затемненные очки-велосипеды под Леннона, пакет с ночным видом Нью-Йорка и яркая куртка с психоделическими вставками. Надеюсь, именно этим он и запомнится.
   Будут искать по вещам? Пусть ищут, тот пьяненький финик много не расскажет, даже если его вдруг найдут.
   "Все, вот теперь можно и расслабиться на часок", - выдохнул я с облегчением и плюхнулся в кресло у окна.
   За иллюминатором, совсем недалеко, застыл заснеженный лес - тихий и расслабленный; пара крупных воронов вальяжно кружила над вершиной сосны. Я невольно им позавидовал.
   "Что-то я себя загоняю... Прямо "и вечный бой, покой нам только снится". За зиму ни разу в Павловск не выбрался", - подумал я с невольным сожалением, - "как бы с Томкой вдвоем на финских санях порассекать?"
   И я невольно покривился, вспомнив, как изворачивался вчера перед ней, объясняя, почему мы не встретимся ни вечером, ни завтра.
   Ложь, мелкая регулярная ложь наглым непрошенным гостем вселилась в мою жизнь. Я врал тем, кто мне верит. Я врал той, что любит. Это было как минимум унизительно, и порой я себя презирал.
   И еще этот липкий страх разоблачения... Я даже не знаю, что буду делать, когда вся эта ложь поползет наружу.
   "Нет, точно, надо будет нам выбраться за город, пока еще снег лежит", - пообещал я сам себе, отгоняя подальше мрачные предчувствия, а потом, пока не забыл, сделал еще одну пометку на память: - "Залезть в классный журнал и узнать адрес Мелкой. А то ее два дня в школе нет... Заболела, наверное, а я даже не знаю куда идти, чтоб навестить".
    Как-то само собой сложилось, что я стал приглядывать за этой девочкой. Это не было повседневной заботливой опекой. Скорее, я взял за правило контролировать издали ее безопасность. Мы редко разговаривали - в основном по делу, в связи с агитбригадой, и почти никогда - один на один. Зато научились обмениваться взглядами и понимать их значение.
   Я чувствовал, что нравлюсь Мелкой. Но она не пыталась вклиниться в мои отношения с Томой, и я был ей за это глубоко благодарен.
   Она, в свою очередь, знала, что я приглядываю за ней, и молчаливо признала за мной такое право. В том не было какой-то расчетливой корысти - в ней ее вообще не было, лишь греющее душу доверие. Странно, но оно возвышало меня в собственных глазах больше, чем все письма Андропову вместе взятые.
   Я прикрыл глаза и еще раз мысленно пробежался по своему графику:
   "Посадка в Шереметьево в полдень, обратно - полпятого... Час на регистрацию, два часа дороги... Эх, всего полтора часа остается, в самый-самый притык!"
   Успокаивало меня лишь то, что во внутреннем кармане куртки, рядом с письмами на итальянском, лежало два запасных билета на более поздние рейсы.
   Нет и еще три года не будет в Ленинграде итальянского консульства, поэтому мне приходится устраивать эту эскападу на выезде, к тому же - с неясными шансами на успех. Но другого плана у меня сейчас просто нет, будем играть карамболь.
   Самолет качнуло, началась рулежка. Взгляд мой бездумно скользил по уплывающим назад елям, изредка цепляясь за белые полоски березовых стволов, а мысли, словно то воронье, все кружили над одним и тем же местом в моих планах:
   "Ничего личного, так надо. В тот раз было Иоанном-Павлом II больше, в этот раз будет меньше. Шальной джокер, что история дружелюбно подкинула Бжезинскому - символ и флаг раздуваемого им в Польше пожара, ну зачем он ему? Пусть будет по-честному, без этих поддавков и подарков. Афганистан, не совсем адекватный Брежнев, "польский папа", корейский "Боинг", Чернобыль... Я пересдам карты заново, тогда и посмотрим".
   Тонкий свист турбины наполнил салон, пробирая до самых костей - пилот, удерживая тормоза, вывел движки на взлетный режим. Самолет застыл, чуть подрагивая, словно кошка перед прыжком. Потом меня вжало в кресло, а свист вдруг обрел необыкновенную глубину и силу, превратившись в рев неведомого зверя. Мелькнуло своими перевернутыми "стаканами" здание "Пулково", и мы оторвались от бетонной полосы - легко и мощно. Пошел крутой набор высоты, и почти сразу воткнулись в облака. В салоне резко потемнело, мелко затрясло и заложило уши.
   "Папабили - какое забавное слово..." - подумал я.
   Череда пап семьдесят восьмого года: двое похорон и две интронизации, закулисная борьба мощных ватиканских группировок - вот точка приложения моих усилий.
   Смерть Павла VI от инфаркта в августе семьдесят восьмого в моей истории никого не удивила - возраст, восемьдесят лет. А вот скоропостижная кончина его сравнительно молодого преемника, Иоанна-Павла I, произошедшая при подозрительных обстоятельствах уже в сентябре, породила вал версий, что будоражат умы и десятилетиями позже.
   Участники последнего, октябрьского конклава оказались расколоты на сторонников двух претендентов -- лидера консерваторов Джузеппе Сири, архиепископа Генуи, и более либерального Джованни Бенелли, архиепископа Флоренции. Кандидатура Cири набрала большинство, но кардинал по личным соображениям отказался от папской тиары. Тогда и сошлись на подвернувшемся под руку поляке Войтыле, который стал компромиссным решением для конкурирующих группировок.
   "Какая тонкая, неочевидная историческая цепочка!" - восхитился я, исследовав ситуацию, - "а где тонко - там и рвется. Тут можно поработать".
   Сегодня я попробую отодвинуть смерть Павла VI хотя бы на несколько месяцев. Глядишь, и не появится Иоанн-Павел I, а там уже, после такого сдвига, и шанса у Войтылы не будет... Не то, что бы это само по себе сняло польский кризис, но вот облегчить его течение может. Такими шансами в моем положении пренебрегать нельзя.
   Получится или нет - я не знаю. В определенном смысле, это будет натурный исторический эксперимент. Случайно ли Павла VI настиг инфаркт вскоре после похищения и убийства виднейшего итальянского политика Альдо Моро? Они ведь дружили более сорока лет, с довоенной поры, когда будущий папа был капелланом Федерации католических студентов, а Альдо Моро - ее молодым руководителем. После похищения политика "красными бригадами" Павел VI неоднократно предлагал себя на обмен, а после убийства - лично провел последнюю свою заупокойную мессу. Протянет ли его сердце хотя бы несколько дополнительных месяцев, если убрать этот стресс?
   Я собирался проверить это на практике. Осталось исполнить задуманное - донести конверты до получателей - генерала Джулио Грассини в SISDe* и, копией, до надзирающего за ним Франко Евангелисти. Этого должно хватить. Они будут землю рыть хотя бы из чувства политического самосохранения.
   (*Il Servizio per le informazioni e la sicurezza democratica (S.I.S.De.), служба информации и демократических гарантий - служба внутренней безопасности Италии).
   Конечно, утечки неизбежны - латиняне болтливы, словно ветреные девицы. Без сомнения, о письмах из Москвы очень быстро узнает ЦРУ, вероятно - уже на предстоящей неделе. Соседи по континенту традиционно просвечивают Рим своими спецслужбами, а, значит, к концу месяца в курсе будут и Лондон, и Стокгольм, и Бонн... Да и Берлин, пожалуй, тоже.
   А масонскую ложу "Пропаганда-2" можно вообще считаться почти официальным адресатом - оба министра-получателя ее члены. Конечно, от масонов там только название: так-то это удобная, почти клубная форма прикрытия вполне традиционной специальной и полулегальной политической деятельности вокруг интересов влиятельных групп. Таких в Италии много, поэтому - знать будут все.
   Следовательно, о "московском следе" дней через десять услышат и на Лубянке.
   "Как быстро они придут к очевидному выводу? Уверен, с "утечкой" по Хальку КГБ уже разобрался. И тут парный случай, в Италии... Я даже знаю, какой следующий вопрос задаст мне Юрий Владимирович", - и я мысленно поморщился, - "остается надеяться, что оно того стоит. Да и, все равно, шила в мешке долго не утаишь..."
   Мы вынырнули из серой мглы. Салон залило ярким, неожиданно теплым солнечным светом. Я задернул штору и опять озабоченно нахмурился. Озадачил меня вчера Юрий Владимирович, ох и озадачил. Совсем не такого вопроса я ожидал от второго сеанса связи.
   "Что для вас "советский человек""?
   Умен Андропов: мягко вытягивает меня на разговоры "за жизнь". Простой вопрос, предлагающий широкий выбор вариантов для отвечающего, позволяет завязать диалог с обстоятельным развертыванием понятий. Мда, а используемая мною личная семантика обязательно многое расскажет специалистам.
   Можно, конечно, разразиться в ответ "красной истерикой". Пусть думает, что на другом конце провода сидит экзальтированный коммунар, случайно награжденный даром свыше. "Сумасшедший пророк" - не самая плохая для меня маска, так можно играть годами.
   Но вот только для дела она вредна. Слишком большая ставка на руках для игрищ такого толка. Мне нужно хотя бы минимальное доверие получателя - теперь уже не к передаваемой фактологии, а к моим мотивам.
   "А, впрочем, к черту страхи!" - подумал я, - "и, правда, что для меня "советский человек"? Понятно, что это не синоним жителя СССР. Это - специзделия, это - вершины социальной и педагогической селекции. Но их хватало, и они были заметны".
   Я потер лоб, пропуская через себя память:
   "Советский человек... Какой он был?
   За шелухой казенной идеологии он ясно видел будущее - справедливый мир единого человечества. На меньшее советский человек был не согласен, и оттого ему было тесно в настоящем.
   Этим масштабом он мерил все - и себя. Поэтому он брал сегодня поменьше и отдавал - побольше, и, благодаря этому, он был свободен, как никто до него. Он делал, что должно, а потом люди планеты задирали головы вслед за искоркой его sputnikа.
   Я верю - там, откуда я ушел, СССР однажды вернется, пусть называться та страна будет иначе. И советский человек вернется. А, быть может, он никуда и не уходил: лишь сделал шаг в сторону, и смотрит с усмешкой за потугами временщиков-мещан. Те выгрызли СССР изнутри, точно крысы, поселившиеся в головке сыра. Но разве у кого-то повернется язык назвать это победой? Создавать - не выгрызать. Будущему нужны люди с настоящей мечтой, и они придут. Они вернутся. Я верю.
   А здесь... Здесь мне повезло. Советский человек еще никуда не ушел. Мне надо не забывать, что я - не один. Что мне - повезло. Я, счастливый как никто..." - улыбка бродила по моему лицу, пока я мурлыкал про себя куплет.
   "Спасибо, Юрий Владимирович. Спасибо за хороший вопрос. И - нет, так я отвечать не буду. Придумаю что-нибудь еще. Но за вопрос - спасибо".
   Эту улыбку я пронес сквозь весь полет и даже сквозь зал Шереметьево к такси я так и шел - с улыбкой.
  
   Тот же день, позже
   Москва, Лубянка.
   Из светло-оливковой "Волги" я высадился напротив "Детского мира". Через площадь, невольно притягивая взгляд, высился Комитет. От привычно-строгого его фасада присутствовала только правая половина, несимметричная и кургузая. Прилепившийся слева бывший доходный дом выглядел, из-за щедрого дореволюционного декора, кукольно-несерьезно, а сохранившиеся на его центральной башенке женские фигурки, символизирующие Справедливость и Утешение, невольно наводили на совсем уж крамольные мысли. Не удивительно, что совсем скоро знакомый фасад раздвинется и задрапирует весь квартал, обретя, наконец, свою монументальную законченность.
   А еще, вскинувшись разящим мечом своей эпохи, стоял посреди площади Железный Феликс. Каким-то неведомым образом он собирал разбросанные вокруг разномастные здания в столь редкую для Москвы архитектурную композицию. Выдерни его, и все рассыплется.
   "Нет, все-таки Вучетич был гений..." - решил я, - "и как это милосердно, что ликующие варвары расправлялись с памятниками уже после его смерти. Стать частью коллективного Герострата легко: не надо даже дергать за веревку, лишь крикни со всеми "вали"! Короткий миг - и вот ты уже в одном строю с теми, кто раскладывал на площадях костры из книг. Рабы истории... Они рабами и остались, сколько бы статуй не повалили, сколько бы библиотек не уничтожили. Свобода добывается иначе".
   Я двинулся к цели, нет-нет, да и поглядывая на грозные окна невдалеке. Уместно было бы как-то тонко пошутить над ситуацией, но с этим у меня не задалось. Вместо этого еще раз придирчиво оглядел себя и остался доволен: переодевшись, Вася Крюков стал неприметен, словно серая мышка.
   - Lux e tenebris. Audi, vidi, tace, - негромко размял я горло латынью. - Fiat lux et lux fit*.
    (*лат.: - Свет из тьмы. Услышь, узри и молчи. Да будет так.)
   В холодном московском воздухе слова вольных каменщиков звучало напыщенно и нелепо. Да и как еще они могли звучать в месте, где в десяти шагах справа, на Кирова - каменные мешки подвалов Тайной канцелярии, а слева за стеной - не менее знаменитая внутренняя тюрьма Лубянки, что приходила мне в кошмарных снах этой зимы?
   Я заткнулся и ускорил шаг.
   Была какая-то ирония в том, операцию мне приходится проводить в самом просматриваемом квартале страны - даже за кремлевской стеной плотность наблюдения ниже. А что делать, если других вариантов не нашлось?
   Я шел по почти пустому переулку, и вслед мне из-за забора топорщились странного вида антенны одного из самых режимных объектов страны - центра засекреченной связи. Звуки моих шагов отражались от фасадов следственного управления Комитета, отдела кадров, столовой...
   Несомненно, я попадаю сейчас на пленку - камер тут натыкано, что булавок в бабушкину подушечку. Наглости мне придавало знание двух вещей. Во-первых, вся система наблюдения и контроля в квартале заточена на предотвращение проникновения на режимные объекты - а мне туда совсем не надо. А, во-вторых, через неделю, при отсутствии происшествий, все пленки за сегодня сотрут. Этой недели должно хватить - вряд ли КГБ успеет так быстро узнать, что передача была осуществлена именно здесь, на их заднем дворике.
   Но все равно сомнения терзали меня. Не совершаю ли я свою последнюю глупость? Может быть есть смысл отменить операцию, пройти квартал насквозь и удалиться?
   Но я лишь упрямо сжал челюсти и свернул направо, к своей цели - храму Святого Людовика Французского, единственному действующему католическому приходу Москвы.
   У приземистого портика с мальтийским крестом на фронтоне было безлюдно - вторая служба только что началась. Разбегались по вспучившемуся асфальту смутно знакомые трещины. В колокольнях по бокам на просвет было пусто. Справа от дорожки, на фоне облупленной стены телефонной станции, застыло голое дерево. Ни засохшего листочка, но я твердо знал, что это - ясень. Затем привычно легли под ноги восемь вытертых за полтора столетия ступеней.
   Мир странно двоился: я узнавал его и не узнавал одновременно. Ворох подсмотренных чужих воспоминаний сталкивался со свежим, впервые брошенным взглядом, и непонятно, что в той борьбе брало вверх. Было в этом что-то от просмотра ремейка хорошо знакомого фильма: и сюжет знаком, и характеры героев памятны, но режут глаз незнакомые детали, а слух - новые интонации.
   Я шагнул в храм. Справа, в притворе, стояла чаша. Я макнул пальцы в воду, обмахнулся ладонью. Сделал три шага вперед и припал на правое колено перед табернакулой, осеняя себя еще одним крестным знамением. А потом тихо-тихо в центральный неф, и на жесткую скамью... Тетки в вязаных шапках чуть покосились на меня, но я наклонился вперед, молитвенно сложил ладони (заодно прикрывая часть лица) и зашептал вслед за пастырем:
   - Laetare Jerusalem: et conventum facite omnes qui diligitis eam...*
   (лат. - возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нём, все любящие его (Ис. 66:10))
   Спустя минуту интерес соседок ко мне рассеялся. По возрасту я уже вполне мог пройти конфирмацию, так что хватать меня во время службы всяко никто не будет.
   Я начал осторожно оглядывать зал перед собой.
   У алтаря совершал литургию Станислав Можейко. Несмотря на понукания Ватикана, старик упрямо держался Тридентского чина, и, поэтому, мне была видна только его облаченная в розовую казулу спина. Справа от него стоял старейший министрат - пан Генрих, сухой и вездесущий. Вот его внимания привлекать точно не надо - он из тех, кто все видит и ничего не забывает. Где-то у меня над головой, за пультом раздолбанной фисгармонии должна сидеть единственная известная мне сексотка прихода. Я рассчитывал так и остаться вне поля ее зрения. Больше, насколько мне удалось разобраться, опасностей здесь нет - стационарный пост у храма пятое управление разворачивало только по значительным праздникам или перед приездом иностранных делегаций.
   Я скосил глаза левее. Там, в боковом нефе, между окон, стоял конфессионарий, чрезвычайно похожий на двустворчатый шкаф почти черного дерева. Лишь необычная его ширина да вентиляционные решетки на уровне голеней давали понять, что все сложнее -туда залезают люди.
   "Исповедальная на месте", - я выдохнул с облегчением, - "да и куда б она могла деться. Так, где итальянец?"
   И мой взгляд пополз по затылкам сидящих впереди, разыскивая Рафаэля.
   Мне подфартило при подготовке к операции - благодаря КГБ. Пару месяцев назад они начали разрабатывать коменданта посольства Италии, уж больно тот выразительно косился на голубоглазых блондинок. То ли то был природный темперамент, то ли отсутствие жены, что дохаживала беременность на родине, но момент сочли благоприятным, и пару недель назад бойкая "ласточка" начала скрашивать ночное одиночество вынужденного холостяка.
   Все бы было ничего, и, может быть, прошло бы как по маслу - не в первый и не в последний раз иностранцы влипали в СССР в умело расставленную "медовую ловушку", но в этот раз КГБ не повезло: под маской простака-коменданта в Москве пересиживал перетруску итальянских спецслужб Рафаэль Палумбо - человек опытный и тертый, бывший куратор "Ordine Nero"* и, что для меня было особо важно, близкий друг Джулио Грассини.
   (*Ordine Nero - "Черный орден", итальянская военизированная профашистская группировка, активный участник "стратегии напряженности" в период 1974 -1978 гг.)
   "Комендант" быстро раскусил смысл суеты вокруг себя и, ухмыльнувшись, решил, что не имеет ничего против небольшой, но приятной во всех отношениях интрижки с Комитетом. Поэтому он вел немудренную игру с "ласточкой", изображая постепенное зарождение страсти - в конце концов, эту комбинацию можно использовать и так.
   Оборвалось все внезапно, сегодня утром, когда звонок над дверью разродился неожиданной трелью, а почтальон протянул телеграмму из Рима:
   "сложные преждевременные роды тчк беттина вне опасности тчк мальчик воскл зн направлен реанимацию тчк молимся тчк лучано тчк"
   Несколько кривовато наклеенных бумажных полосок с отпечатанным текстом вдруг преломились в религиозном сознании получателя в грозное предупреждение свыше. Решив, что промедление смерти подобно, Рафаэль начал действовать немедленно: первой с вещами на лестницу вылетела ошеломленная "ласточка", а через пять минут по ступеням торопливо скатился и сам итальянец - он ощущал настойчивую необходимость срочно покаяться.
   Меня эта случившаяся в моем прошлом история более чем устраивала. Пока Станислав Можейко будет переоблачаться из литургической казулы в повседневную сутану, Рафаэль будет преть в исповедальной, нервно твердя "... охрани жизнь детей наших...". Мне этого должно вполне хватить, и момент очень удобный - он даже меня не увидит. Произнесу из-за двери кодовую фразу, что принята в их дикой ложе для этого уровня посвящения, затем три фразы инструкций, да суну в щель два конверта, и ходу - таков был план.
   Мой взгляд, наконец, обнаружил впереди толстый загривок "коменданта".
   "Все хорошо, все идет по плану", - мысленно успокоил я себя и забормотал со всеми: - Prope est Dominus, Ave Maria... *
   (*лат.: господь близок, славься Мария.)
   Время от покаяния до причащения тянулось необычайно долго. Я успел замерзнуть - в храме было холодно, да к тому же и сумрачно - паникадило почему-то было погашено. Вместе со всеми я вставал, пел, опускался на колени. Наконец, хором закончили запричастный стих и выстроились в очередь к амвону.
   Я внимательно разглядывал лица причастившихся. Для большинства служба была зрелищем, на вроде похода в цирк. Но не для всех. Некоторые, похоже, действительно ощущали в происходящем нечто бесконечно ценное и были готовы заплатить за это всем спокойствием души.
   Я испытал к ним странную зависть, впрочем, короткую. У меня есть свой символ веры, ничуть не хуже. Почему-то мне в тот момент показалось это важным, и я ощутил прилив сил.
   Потом дошла очередь и до меня.
   - Аминь, - пробормотал я, потупившись, и высунул язык.
   "Интересно", - успел подумать, - "они на наших собраниях так же притворяются?"
   Толстые мучнистые пальцы епископа вложили мне в рот плоскую лепешку, и я тут же перекинул ее под язык.
   Отходя, приметил впереди плешь Рафаэля. Он стоял всего в пяти шагах от меня, у иконы, и зажигал свечу. От волнения я проглотил кашицу, в которую почти сразу превратилась облатка, не задумываясь, и каков был католический бог на вкус так и не понял.
   Наступил тонкий момент: паства расходилась, зал пустел. Мне же надо было дождаться, когда Рафаэль поместит себя в конфессионарий. Поэтому я отступил в придел Святого Людовика и, чуть кося глазом направо, тихо забормотал, методично обмахивая себя ладонью:
   - Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Благослови, Господи, начинаемое мною дело...
   В одном я мог быть твердо уверен: пока я творю молитву, никто не будет задавать мне вопросов, а это уже не мало.
   Я отвлекся лишь на миг, на статую святого Бернарда: идейный вдохновитель крестового похода на западных славян прикинулся совершенно невинной овечкой, и тем привлек мое внимание. Когда же я опять скосил глаза вбок, то Рафаэля на месте уже не было. Чуть довернул голову, надеясь обнаружить его около святого отца, но итальянца не было и там.
   - ... вот не понял, - самым неканоничным образом завершил я молитву.
   Изо всех сил стараясь шагать неторопливо, вернулся в центральный неф - как раз, чтобы заметить в проеме двери выходящего из храма Рафаэля.
   Я так удивился, что чуть было не крикнул ему в спину: "ты куда? А в блуде покаяться?!"
   Словно сомнамбула, двинулся за ним. В глазах у меня потемнело. С досады я прикусил щеку, и слюна стала солоноватой.
   Отчего сейчас пошло иначе?! Что я такого сделал? Ведь не могли же роды сдвинуться из-за меня?
   Некоторое время я вполне серьезно обдумывал, какой могла бы быть тут причинно-следственная связь, потом растерянно покачал головой. Нет, не складывается.
   По всему получается, что операции московского КГБ поехали из-за моей активности в Ленинграде. "Ласточка", что ли, к нему в этот раз не прилетела? Больше объяснений нет...
   "Ну ведь ничего не сделал, только вошел...", - я пытался мысленно поёрничать, но облегчения это не принесло.
   Пошедший наперекосяк сценарий настолько выбил меня из колеи, что о необходимости опускать голову и смотреть в землю я вспомнил, только выйдя из калитки в переулок.
   "Засветился по полной", - затосковал я и со злобой сплюнул на ни в чем неповинный асфальт.
   Итальянец тем временем бодрым колобком удалялся по Малой Лубянке в сторону Чистых Прудов.
   "Правильно, у него квартира за ВДНХ", - сообразил я.
   В голове начал, пока очень смутно, вырисовываться новый план, и я свернул через проходной двор к соседнему переулку.
   Рискованно? Не без того, что уж теперь... Но слишком мало я нашел ключевых точек истории, на которые могу воздействовать самостоятельно. Упускать даже одну из них - непозволительная роскошь. И я ускорился, перейдя на быстрый, очень быстрый шаг.
   Немилосердно, до черноты в глазах заломило виски - я стремительно подтягивал себе навык наружного наблюдения. Тогда, в купе Володя не упомянул, а я - не уточнил, но брейнсерфинг имеет ряд ограничений. Да, можно использовать чужие навыки и умения, но, как выяснилось опытным путем, не более двух за раз. Если их регулярно использовать, то они присваиваются, становясь своими. Тренировка идет на порядок-два быстрее, чем было бы при обычном способе обучения, но все равно требует времени, и, часто, значительного. Вот этот конкретный навык наружного наблюдения я еще не присвоил, и сейчас был вынужден впитывать его в весьма неприятном экстренном режиме.
   Успел. Я добрался до места - маленькой группы деревьев во дворе бывшего костела до того, как итальянец вывернул на Сретенский переулок. Мне надо убедиться в отсутствии за ним "хвоста", и опережающее контрнаблюдение было необходимо.
   Он прошел мимо, не обратив на меня никакого внимания. Я еще пару минут выжидал. Чисто. То есть вообще никого - переулки были безлюдны.
   "Конечно", - подумал я настороженно, - "его могут пасти на машинах, двигаясь по параллельным улицам. Да и просто поджидать у метро", - и тут я в очередной раз взопрел, сообразив, что не имею пятачка. Впрочем... Там вестибюль глубокого залегания, догоню на эскалаторе.
   Решив, что хватит, рванул дворами на бульвар. Хорошо быть тренированным - к метро я выскочил, даже не успев запыхаться. Встал недалеко от входа и, предельно сосредоточившись, запоминал всех входящих в вестибюль - и перед итальянцем и после, благо их прошло не много - человек сорок. Наградой мне была мокрая спина и рябь перед глазами.
   Сел через два вагона от Рафаэля. Состав шел полупустым, и контролировать обстановку было легко, к тому же большая часть попутчиков уже отсеялась.
   "Сейчас мне придется сильно рисковать..." - на подъезде к ВДНХ я сделал несколько глубоких вдохов, собираясь, и надел перчатки.
   Двери открылись, и я шагнул на перрон, выгрызая взглядом в обстановку.
   "Раз - дедок был. Два - женщина в шубке была. Все? Все", - я огляделся еще раз, быстро прокручивал в уме свежие еще воспоминания. - "Точно, все. Ох, не тянут они на наружку, ох, не тянут... Шубка приметная, черная, но с белым отложным воротником. А у деда вислые седые усы. Яркие особые приметы - отметаю?"
   Такие мысли стремительно прокручивались в моей голове, пока я пристраивался за Рафаэлем в очередь на подъем. На все про все задуманное у меня было секунд сто. В голове словно затикал метроном.
   Встав на ступеньку, оглянулся. Дед ехал человек за десять после нас, и я его почти не видел. Женщина в шубке - и того дальше. Я поколебался пару секунд, потом решился. Нащупал во внутреннем кармане конверты и, придав голосу максимальной солидности, негромко по-итальянски приказал в затылок:
   - Рафаэль, не поворачивайся, - загривок чуть заметно дернулся. Рука "коменданта", до того расслабленно лежащая на черной ленте поручня, напряглась.
   Я перешел на латынь:
   - Lux veritatis intaminatis fulget honoribus.
   (лат.: Свет истины сияет незапятнанной красой.)
   Чуть помедлив, правая кисть Рафаэля сложилась в ответный жест: большой палец сомкнулся в тесное кольцо со средним, остальные распрямились.
   - Отлично, - выдохнул я с облегчением, вернувшись к итальянскому и, между делом, ввернул прозвище Палумбо студенческих времен, - Филлучо, есть срочное дело.
   Он чуть повернул голову, прислушиваясь идущему из-за спины к голосу.
   Я негромко забормотал:
   - Бригадисты на следующее воскресенье планируют громкую акцию. Очень громкую. Есть шанс повязать их всех. Сейчас я засуну тебе в карман два конверта, там подробно расписаны детали операции. Надо срочно, уже завтра, доставить их в Рим знакомым тебе адресатам, - я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное, а потом спросил, - ты готов?
   Он едва заметно кивнул и слегка развернулся ко мне правым боком. Я чуть сдвинулся, прикрывая происходящее от стоящих ниже и, стараясь не мельтешить, вложил послания. Он тут же засунул в карман руку и протолкнул конверты глубже.
   Уф... Я провел матерчатой перчаткой по лбу, стирая пот. Немного выждал, потом сказал:
   - Хорошо. Теперь пройдись по ступеням вверх. И не оборачивайся, не надо.
   Он как-то обреченно вздохнул, но затем начал подъем, пусть и весьма неторопливо. Понимаю - такую тушу тащить непросто...
   Выйдя вместе со всеми из вестибюля, я еще раз проконтролировал обстановку. Сначала пришлось поволноваться: и Рафаэль, и приметные попутчики устремились в подземный переход. Но потом итальянец встал дожидаться троллейбуса, усатый дед энергично двинулся налево, вдоль забора строящейся к Олимпиаде гостиницы "Космос", а женщина, напротив, ушла направо, к дому с надписью "Электротовары" на крыше.
   Я еще раз стер пот с покрасневшего лица. Проклятая вегетатика: похоже, она каждый раз выдает меня с головой.
   Когда троллейбус увез итальянца, а слежки за ним я так и не обнаружил, из меня словно выдрали позвоночный столб. Я конечно, заставил себя проехать еще пару остановок на метро, осторожно при этом проверяясь, но чувствовал себя в лучшем случае тряпичной куклой. В такси я буквально вполз.
   - Шереметьево, опаздываю, - сказал водителю негромко, и совершенно без сил откинулся на спинку.
   "Пронесло?" - подумал неуверенно, а потом со злобной решительностью приказал себе: - "Нет, все, с этой самодеятельностью надо завязывать. По грани хожу. Хватит. Господи, как же хорошо, что все это позади! Теперь до осени - ничего сложнее школьных олимпиад!"
   Конечно, это была иллюзия, но тогда я об этом еще не догадывался.
  
   Глава 3
   Понедельник 06 марта, утро
   Ленинград, Измайловский пр.
   - Вместе весело шагать по просторам... - присоединился я, напутствуя уходящих родителей, к летящей из радио песне. Мою иронию проигнорировали.
   - Не опоздай, смотри, - оставила мама привычное указание.
   Я мотнул головой и закрыл за ними дверь. "Пионерская зорька" закончилась, пошли "Новости". Убрал звук, и ноги сами занесли меня в комнату. Я еще раз озабоченно изучил трещинки на потолке - после вчерашних экзерсисов ко мне вернулась паранойя.
   Вообще-то я люблю этот кусочек утра - полчаса неторопливого одиночества до выхода в школу: отличное время, чтобы помечтать за завтраком о чем-нибудь в собственное удовольствие. Если правильно настроиться, то время течет лениво, словно большая-пребольшая вода над головой, и будущее наливается красками; пусть это все в грезах, но все равно приятно.
   Сегодня, однако, не мечталось - не тот был настрой. Я деловито жевал обжаренную в омлете булку и мысленно пробегался по намеченным вешкам:
   "Слава те господи, отстрелялся... Все, на ближайшие месяцы никаких поворотных исторических точек, можно расслабиться. В Иране все только начинается, до Тримайлайленда еще год... Первый корейский Боинг пропускаю, до "Народного храма" в ноябре время еще есть... Что там на мне по мелочам висит? Городской тур по математике в воскресенье, потом, в среду, агитбригада. Грызть дальше модулярные функции, а потом, уже летом переводить доказательство по Ферма на бумагу...
   Но до чего ж удивительна эта предельно возможная симметрия модулярных функций! Фрагменты можно менять местами, поворачивать бесконечно многими способами - и при этом вид самой функции не изменяется. Поразительно красиво! Жаль, что их невозможно представить - мы живет в трехмерном, а не в гиперболическом мире...
   А законы природы, похоже, действительно упрощаются, будучи выраженными в высших измерениях. Если Бог был, то при сотворении Вселенной у него не было выбора - он, по соображениям сопряженности, мог создать ее только так..."
   Минут через пять я отмер и метнул испуганный взгляд на часы. Торопливо заглотил подстывший кусок и вернулся к реальности:
   "Вопросик с подковыркой от ЮВэ висит... А не пора ли его самого поковырять? Подкинуть, что ли, досье по Средней Азии и Закавказью, пробить "на слабо"? Нет, понятно, что большую часть он видит и так, но вот в формате диалога со мной, в связке с "советским человеком" это может прозвучать иначе, с другими последствиями".
   И я взгрустнул, представив себе объем писанины - даже с использованием скорописи. А что делать? Писать, писать и еще раз писать...
   "Ну и моя зеленоглазая, конечно", - легко улыбаясь, я протер тарелку последней хрусткой корочкой, - "давно меня так не накрывало наваждением - и больно, и светло, и не хочется терять свою наивность..."
   Грянувший, иного слова не подберешь, телефонный звонок был омерзителен - я выпал из нирваны, словно сорвался в поезде с полки.
   - Да? - от испуга в горле у меня застряла хрипотца.
   - Андрей? - в знакомом женском голосе звучала неуверенность.
   - Доброе утро, Светлана Витальевна, - поприветствовал я "завуча".
   - Уверено опознал... - весело удивилась она.
   - Нет, - мягко поправил я, - "узнал", "признал", но не "опознал".
   Она легко согласилась:
   - Тоже верно... Так, Андрей, в школу сегодня не идешь, я с Татьяной Анатольевной договорилась.
   "Завуч" выдержала паузу, но я промолчал.
   - Кхе... - негромко кашлянула Светлана Витальевна и продолжила, - встречаемся пол-одиннадцатого на Владимирской, на троллейбусном кольце, хорошо? Проедем несколько остановок до места.
   Перед моим внутренним взором приветливо встал своим тяжеловесным фасадом Большой Дом, и я быстро уточнил:
   - До начала Литейного проехать, да?
   Трубка помолчала. Я даже начал беспокоиться, когда оттуда прозвучал знакомый уже вопрос:
   - Ты поступать-то куда собираешься?
   - Петродворцовое общевойсковое командное, - привычно повторил я.
   - Ага... - сказала Светлана Витальевна многозначительно, потом повторила, - ага, шутим...
   Я мысленно хмыкнул: тест пройден, она - ленинградка. Это училище у жителей города словно притча во языцах, как самое строевое из строевых, и заявление о намерении поступить туда от учащегося спецшколы могло быть только формой стеба.
   - Ну, ладно, об этом сейчас не к спеху, - бодро продолжила "завуч", - значит, пол одиннадцатого, договорились? И свидетельство о рождении возьми, понадобится.
   - Ага, - откликнулся я, - договорились.
   Я приехал с пятиминутным запасом, но брюнетка уже ждала, нетерпеливо притоптывая сапожком по лужице. Оглядела меня уже знакомым по Гагарину хозяйским взглядом, чему-то удовлетворенно кивнула и соизволила пояснить:
   - Я предложение о поисковой экспедиции на майские подала. Времени осталось мало, мероприятие - сложное, поэтому браться за него или нет, надо решать быстро. И тут много разных вопросов возникает... Конечно, по-хорошему надо было бы везти студентов, да со старших курсов, но, понимаешь, в силу определенных соображений нужны участники именно из вашего класса.
   - Понимаю, - сказал я.
   Она пристально посмотрела мне в глаза, потом кивнула:
   - Кажется, действительно понимаешь... Тем лучше. Одно из необходимых условий для экспедиции - это управляемость данной группы школьников.
   Я согласно прикрыл глаза:
   - Мальчишки, оружие...
   - Выпивка... - подхватила она и, оглянувшись на подъехавший троллейбус, скомандовала, - садимся.
   Пока я брал билет, она заняла место у окна на заднем сидении. Попутчиков практически не было, и я сел напротив.
   - Нет, - сказал уверенно, - с выпивкой все будет нормально. Да и с найденным оружием тоже, я им объясню.
   - Вот! - она многозначительно воздела палец, - вот именно в этом товарищи и хотят убедиться: что это группа школьников уверенно управляема изнутри. Без этого нет смысла браться.
   - То есть, - сообразил я внезапно, - вы меня показать везете?
   - Да, - она еще раз пробежалась по мне оценивающим взглядом, потом посмотрела куда-то вбок, - ну, и, сам понимаешь, разрешение на такие экспедиции дает Комитет...
   - Понимаю, - невольно улыбнувшись, я повторил популярное сегодня слово.
   Она недовольно сверкнула глазами, но продолжать разговор не стала.
   Проехали мимо "Сайгона", пересекли Невский. Проплыла за окном знакомая "Старкнига", потом лекторий "Знания".
   - Одного не понимаю, - отвернулся я от улицы, - как можно по мне в кабинете определить управляемость группы.
   Она отмахнулась:
   - Повезло. Дядька один из Москвы приехал шибко грамотный. Посмотрит на тебя и решит. Я-то тебя в действии видела... Но надо, чтобы кто-то посолиднее взглянул.
   - Что, - не поверил я, - ради этого приехал?
   - Да нет, конечно, - засмеялась она, - так, по смежным вопросам прислан поработать... Наша, выходим.
   Контроль на входе прошли быстро: Светлана Витальевна махнула пропуском, дежурный прапорщик нашел меня в каком-то списке, и мы пошагали вперед. Я с интересом вертел головой. На первом этаже, ближе ко входу, Большой Дом был подавляюще помпезен, но чем дальше мы углублялись в его переходы, тем все больше он начинал походить на Софьино общежитие: те же разбегающиеся во все стороны длиннющие коридоры с паркетом-елочкой на полу и те же ряды крашеных дверей, разве что освещение получше, да чашечки с пластилином для опечатывания напоминают о режиме.
   Нас проверили еще дважды: на площадке шестого этажа и в самом конце пути, перед входом в небольшой тупиковый отсек. Здесь Светлана Витальевна предъявила какой-то новый пропуск, а я удостоился внимательного разглядывания от серьезного мужчины в гражданском.
   - Посиди пока здесь, - моя провожатая завела меня в большую светлую комнату на три окна и моментально испарилась.
   Вернулась через пару минут с выражением легкого недоумения на лице.
   - Какое-то срочное совещание созвали, ждем. Чай хочешь? - и она принялась, не глядя, доставать из тумбочки чайные принадлежности.
   Я понимающе хмыкнул и подошел к окну. Ниже виднелись зарешеченные окна "Шпалерки" - первой следственной тюрьмы России. Сколько в этих камерах интересных людей посидело: от Ленина с Мартовым до Гумилева с Хармсом... Фамилиями постояльцев назван с десяток улиц города - можно ли найти еще более явное указание на то, как переменчива порой бывает судьба?
   Я взял горячую чашку, несколько сероватых листов бумаги и отсел на уголок большого стола. Так-с, еще раз попробую доказать, что кривая Фрея не является модулярной... Вдруг сегодня получится? На какое-то время я выпал из реальности.
   - Что это у тебя? - прозвучал женский голос, и я в недоумении оторвался от формул.
   Ну, конечно, Светлана Витальевна не могла не засунуть любопытный нос в мои записи.
   - Математика, - буркнул я недовольно.
   - На школьную непохоже, - она даже голову свою вывернула набок, пытаясь разобраться в моих закорючках.
   - У меня в воскресенье городская олимпиада... - проскрипел я придушенно.
   - А... - выдохнула она с облегчением, - а что в математическую не пошел?
   Я со вздохом отложил листы: нет, и сегодня не получится.
   - А не хочу... - прислушался к себе и спросил, - а можно нескромный вопрос задать?
   Глаза у нее расширились от удивления.
   - Ну, задавай, - позволила осторожно.
   - Где здесь туалет?
   Она с облегчением фыркнула:
   - Пошли, покажу, - не поленилась выйти со мной за дверь и указала рукой в сторону торцевого окна в конце коридора: - До окна и направо.
   Я двинулся к цели, ощущая на спине ее взгляд. Режимное заведение, ничего не попишешь...
   Туалет в этом важном здании был исполнен в привычно минималистической стилистике: на стенах белый кафель, крашенные синей краской кабинки. Я занял одну из них.
   Почти сразу же из коридора послышались приближающиеся мужские голоса, и в туалет зашло несколько человек. Дружно зачиркали спички, донеслись звуки первых сладостных затяжек...
   "Совещание закончилось", - догадался я и толкнул дверцу, выходя.
   - А по китайским иероглифам надо с куратора восточного факультета начать, - выдохнув дым, начал размышлять вслух один из курильщиков. Затем дернул головой на движение и заметил меня. На лице его промелькнула досада.
   Я опустил глаза в пол и попытался превратиться в полупрозрачную тень. Возможно, даже, получилось - когда я прошмыгивал мимо, за плечо меня никто не схватил.
   "Просто совпаденьице, да?" - пытался я хорохориться про себя, - "паранойя, говоришь?"
   Вдох-выдох... Вдо-о-ох... Выдо-о-ох...
   "Соберись. Ложится рядом, но пока не в твою воронку. Но очень рядом..."
   Я с силой размял ладонями лицо и вернулся в комнату.
   За дверью меня встретил звонкий женский смех. На углу стола сидел, наклонившись к разрумянившейся Светлане Витальевне, какой-то чернявый мужчина, и, энергично покачивая ногой, что-то ей жизнерадостно втирал.
   - Не помешаю? - вежливо уточнил я.
   Светлана Витальевна чуть слышно ойкнула. Чернявый обернулся и недоуменно заломил бровь.
   - Георгий Викторович, - начала торопливо объяснять "завуч", - это по теме поисковой экспедиции...
   - Понятно, - прервал он и окинул меня цепким оценивающим взглядом.
   Дверь за моей спиной распахнулась, запыхавшийся голос произнес:
   - Товарищ Минцев, к аппарату! Москва, вторая линия...
   Чернявый мгновенно посерьезнел и стремительно, только воздух колыхнулся, проскользнул мимо меня.
   - Закончилось? - уточнил я у Светланы Викторовны.
   - Ага, - кивнула она, быстро разглядывая себя в извлеченном невесть откуда карманном зеркальце. Увиденным, судя по всему, осталась довольна - стрельнула сама себе глазами, чуть взбила челку и выжидающе уставилась на дверь.
   Та, словно только того и дожидаясь, открылась. Светлана Витальевна посмурнела - вошедший был светловолос. Я узнал одного из курильщиков.
   - Добрый день, Андрей, - кивнул он мне и мягко пожал руку, - садитесь. Чайком угостите? - повернулся он к девушке.
   Дверь опять распахнулась, и в нее, не заходя в комнату, засунулся чернявый:
   - Витольд: все, я полетел докладывать. Работайте строго по планам. Светик - целую ручки, с меня - театр.
   - Ловлю на слове, - зарозовелась та.
   Он, посерьезнев, посмотрел на нее, словно запоминая покрепче, потом дверь закрылась.
   - Поговорим? - повернулся ко мне Витольд.
   - Светлана Витальевна сообщила мне цель беседы. Это не помешает?
   Он тонко улыбнулся:
   - Это я приказал так сделать. А ты уверен в себе, раз сказал об этом, верно?
   - Вам, барин, виднее, - дурашливо ухмыльнулся я.
   На лицо психолога наползло озабоченное выражение.
   "Ну, а кому сейчас легко..." - подумал я без всякого сочувствия, - "меня бы кто пожалел".
  
   Тот же день, позже
   Из Большого Дома я вывалился часа через три - совершенно очумелый, словно все это время меня без перерыва полоскало в баке стиральной машины. Мне было уже глубоко безразлично к каким выводам придет мозгокрут Конторы. Не будет поисковой экспедиции - и ладно... Найду другие идеи. Размышлять об этом не было ни малейшего желания. Хотелось расслабиться и бездумно брести куда глаза глядят. Пусть мелкий дождик холодит разгоряченный лоб, привычно хлюпает под ногами, и в голове не шелохнется ни одной мысли. Покой и благость - недостижимая для меня лепота.
   Но, оказалось, не судьба... Ленинград - город маленький, и случайные встречи на улицах здесь не редкость.
   - Андрей? - окликнул меня кто-то неуверенно, когда я спустился с гранитных ступеней Большого Дома на тротуар.
   Я обернулся - то был Гагарин: в кепке, кургузом престарелом плаще, с авоськой в руках.
   - Привет, - отозвался я с ленцой. Мысли мои были еще не здесь.
   - Какими судьбами? - растерянно спросил он, переводя взгляд с меня на монументальные двери за моей спиной и обратно.
   - К бате заходил... - безразлично щурясь в моросящее небо ответил я. - А ты? Ах, да, ты же тут рядом живешь, на Моховой...
   - Откуда знаешь? - вскинулся он.
   - П-ффф... - выдохнул я, - я мог бы сказать, что нашел в телефонном справочнике. Но ведь там ничего не сказано про Глуздева Ивана Венеровича, 1953 года рождения, беспартийного, незаконченное высшее... Верно?
   - Ну, ты даешь! - на лице его промелькнуло опасливое уважение.
   - А ты как думал? - я взглянул на него со значением. - Все контакты проверяются. Это - азы. Ты куда?
   Он качнул правой рукой в сторону перекрестка, и молочные бутылки в его сетке недовольно звякнули.
   - Тогда пошли, - я двинулся в ту же сторону. - Слушай, хорошо, что встретились - звонить теперь не надо. Духи завтра нужны, сделаешь?
   - Франция? - Гагарин моментально приобрел деловой вид.
   - Нет, - покачал я головой, - две "Пани Валевска" и "Рижская сирень".
   - Полтос, - с готовностью откликнулся Ваня.
   - Ну, ты жучара... Две цены!
   Гагарин лишь молча пожал плечами.
   - На Техноложку привезешь? - подумав, уточнил я. - Завтра, к полчетвертого?
   Он охотно согласился. На том наши пути разошлись. Я оставил за спиной подобревшего Ваню и под усиливающимся дождем двинулся в сторону Невского. Думать о подслушанной в туалете фразе не было сил. Переосмысливать появление "завуча" в школе - тоже. Я с готовностью впал в спасительное отупение, отложив все на потом.
   Спустя какое-то время ко мне стали возвращаться простые животные желания. Сначала промокли ботинки, и захотелось в тепло. Следом пришел голод, и я сообразил, что еще не обедал. Я принялся озираться, соображая. Справа обнаружился цирк, и можно было вернуться на Литейный, за наваристым харчо из баранины за углом, но почему-то остро захотелось чего-нибудь низменного, под стать настроению - например, жаренных пирожков с мясом и горячего куриного бульона. И я зашагал к кафе "Минутка".
   Решение оказалось верным. После второго стакана наваристого бульона ко мне вернулась ясность мысли, а с ней и холодок в груди. Слишком нехорошая складывалась картина, и оттого сочный беляш я дожевывал без всякого удовольствия.
   Собственно, гипотез у меня было ровно три.
   Первая - совпадение. Ну, могут же сотрудники КГБ заинтересоваться иероглифами не в связи со мной, верно?
   К сожалению, верилось в это с трудом.
   Вторая - я случайно попал в эпицентр. Эта группа ищет именно меня. Не знаю, как они вышли на иероглифы, но они явно знают обо мне такое, чего при нормальном раскладе быть не должно.
   Вот как?! Как КГБ могло выйти на эту информацию? Неужели кто-то в Вашингтоне сдал меня?! Или заметили на трубе напротив квартиры Синтиции? Но тогда бы они изучали этот вопрос не год спустя...
   Хуже всего была третья гипотеза. Обдумывать ее не хотелось. Но и не думать не получалось: быть может, Комитет уже вычислил меня и теперь изучает, подбирая подходы? Отсюда сегодняшняя беседа с психологом, отсюда и умышленная оговорка про иероглифы - посмотреть, задергаюсь ли я после этого.
   Я глухо застонал, представив последствия. Это будет провал, полный и безусловный провал миссии. Даже года не продержался... Значит, я - лох чилийский. Да и не то страшно, что лох, переживу... Обидно, но не страшно. А вот человечество... Страна... Вот за это мне было действительно страшно, до потемнения в глазах.
   Если я попаду в клетку, то советские руководители не смогут использовать выжимаемую из меня информацию с толком. Их личный опыт военных лет формирует совершенно иную карту угроз, с доминированием в ней внешних сил. И это устоявшееся мировоззрение находит свое ежедневное подтверждение в жесткой и, порой, жестокой борьбе двух блоков. Внутренние же дисбалансы нашей системы сейчас лишь вызреют под покровом благополучия и привычной лакировки, не став пока ни опасными, ни особо тревожными.
   "У меня не хватит аргументов, чтобы провести их через катарсис. Не поверят..." - с тоской понял я, - "весь их жизненный опыт будет против".
   Лишь одно соображение удерживало меня от полного и безоговорочного отчаянья - карманное зеркальце в руках Чернобурки. Если оперативница работает по мне, то сценка флирта с тем чернявым была лишней. Ее не могло быть в сценарии.
   "Не верю!" - решил я, поднимаясь изо стола, и повторил, пытаясь убедить самого себя: - "Не верю..."
   Отогревшийся и сытый, я вышел на Невский и с легким подозрением взглянул наверх. Небо притворилось уставшим от дождя: просветлело и нарисовало разрывы. Я решил поверить и прогуляться до дома пешком.
   Мысли мои были нерадостны: меня тревожил тот самый "губастый", что искал контакта со мной через Гагарина.
   "Ладно", - я припомнил описание, полученное от Вани, - "предположим худшее - он действительно из ЦРУ. Надо попробовать посерфить по их оперативникам - там, среди свободно владеющих русским, не может быть слишком много гомиков".
   И я сосредоточился на формировании очередного запроса к базе знаний, что тонкой ниточкой связывала меня с моим альтернативным будущим. Удивительно, но за этот неполный год я настолько вжился в свой СССР, что порой воспоминания о двадцать первом веке начинали казаться мне ложными, и лишь этот функционирующий информационный поток подтверждал: "да, не привиделось, да, было в твоей жизни и такое".
   "Без недели год в СССР", - уголки моего рта, наконец, чуть изогнуло улыбкой, - "однозначно - лучший год моей жизни. За такое не расплатиться, я знаю... Но я попытаюсь".
   Небо опять начало выдыхало в лицо влагу, но мне все равно было здесь хорошо.
   "Как достойно отпраздновать эту годовщину? Купить тортик и воткнуть свечку? Пошло. Отбить поздравительную телеграмму Юрию Владимировичу? Да, будет весело, но не долго и не мне... Нет", - подумал я, сворачивая в переулок и переходя на легкий бег, ибо небо угрожающе нахмурилось, приготовившись полить по-настоящему, - "все не то. Это событие достойно большего".
   Стоило мне выбежать на набережную и охватить взглядом перспективу, как с неба полилось всерьез. До дома было уже недалеко - и я со всех ног ломанулся к мосту и, дальше, к своей подворотне. Уже взбегая на третий этаж, притормозил.
   "Что? Что я там увидел? Или показалось?"
   Тряхнул головой, сосредотачиваясь, и прикрыл глаза, вытряхивая из памяти картинку.
   "Да нет, не может быть. Показалось, наверное. Привиделось".
   За давно немытым окном сгустились косо летящие струи, обозначив переход дождя в ливень. Я зябко передернулся, стер с лица влагу и поднялся еще на пролет вверх.
   "Или не показалось? Было или нет?" - перед мысленным взором то появлялась, то пропадала вроде бы знакомая фигурка.
   Чертыхнулся, недовольно стукнув кулаком по перилам, и развернулся. Сильно мокрее уже не стану, зато успокоюсь, а то ведь места себе не найду. И я рванул на набережную перепровериться.
   Добежав до спуска к воде, я невольно ахнул. Ниже, на самом краю последней гранитной ступени действительно стояла, обхватив себя руками, Мелкая и безучастно смотрела под ноги на проплывающие льдины. Волосы ее превратились в мокрые сосульки, а драповое пальто промокло так, что с него текло, но ее это, похоже, не заботило.
   Я поежился от забегающих за шиворот струек и двинулся на нее. Она настолько ушла в себя, что заметила меня лишь когда я крепко схватил ее за плечо. Испугано дернулась, поворачиваясь. С белого, как мел, лица сквозь меня каким-то уже не здешний взглядом посмотрели шальные черные глаза. Посиневшие губы и подбородок сотрясала мелкая дрожь.
   В груди у меня захолонуло, как бывает, когда ждешь дурную весть: уже знаешь, что она будет, но еще тоскливо не понимаешь - какая.
   - Тома, - я старался говорить негромко, мягко и неторопливо, - Том... В чем дело?
   Она отвернула голову к реке и всхлипнула, а потом попыталась выдернуть руку.
   - Ну-ну-ну... - успокаивающе забормотал я, - тихо, Тома, тихо... Я здесь... - и начал оттеснять Мелкую от края, плавно вклиниваясь между ней и Фонтанкой.
   Она сделала инстинктивный шаг назад. Теперь я смог встать перед ней и взяться второй рукой за талию. Сквозь пальто передалась мелкая дрожь. Ей, наконец, удалось узнать меня. Из неплотно сжатых губ донесся какой-то то ли писк, то ли стон, и ее повело вбок.
   - Ох! - я подхватил ее и поволок от края.
   Мелкую начало колотить. Я плотно обнял ее, и начал покачивать из стороны в сторону, успокаивая. Она всхлипывала и дрожала, а я держал, нашептывал какую-то дребедень и мысленно молил: "только не несчастная любовь!"
   Постепенно движения Мелкой стали осознанными: вот повернула голову, озираясь, потом стала протирать тылом ладони глаза, полезла в карман за платком.
   - Пошли, - я мягко потянул ее по ступеням наверх.
   Она чуть упиралась.
   - Куда? - спросила глухо и безнадежно.
   - Ко мне. Я тут рядом. Пошли, согреемся.
   - Зачем? - она опять начала вырываться.
   В глазах ее стояла безнадежная тоска. Я колебался лишь миг, а потом кинул ей спасательный круг:
   - Ты мне нужна. Пошли уж, Мелкая, пошли...
   И она пошла со мной, прижимаясь, как бездомный щенок, и пытаясь время от времени заглянуть в глаза. Мне было от этого муторно.
   Дома я первым делом засунул ее под горячий душ и велел сидеть там, пока не выпущу. А сам заметался по квартире: выжимал, как мог, пальто и одежду, развешивал на батареях, грел суп с фрикадельками, мастерил бутерброды...
   Потом она сидела на кухне и, не поднимая глаза, послушно потребляла пищу, а я давился комом, что встал у меня от этого поперек горла. Тишина квартиры давила, и пришлось включил радио побормотать.
   Мелкая доела, аккуратно вернула ложку на место, и замерла, взявшись побелевшими пальцами за столешницу.
   - Добавки?
   Молча, все так же глядя в стол, помотала головой.
   Я вздохнул, готовясь к нелегкому разговору:
   - Ну, пошли тогда в комнату.
   Включил торшер, усадил ее в кресло, сам сел на тахту напротив. Доверительно наклонился вперед, сложил ладони "пирамидкой" и негромко приказал:
   - Рассказывай.
   Она дернулась было что-то говорить, но изо рта вырвался только длинный всхлип.
   Я осторожно взял ее за пальцы:
   - Мне можешь рассказать все. Обещаю, что мое отношение к тебе от этого не изменится.
   Она еще раз всхлипнула, потерла припухшие веки и начала рассказывать. Я слушал тихий монотонный голос, смотрел на лихорадочный танец жилки на шее и заводился, зверея. Челюсти свело от острого желания вцепиться врагу в кадык. Мир качнулся и поплыл, выворачиваясь наизнанку кровавой пеленой.
   Мотанул головой, приходя в себя. Главное сейчас - не напугать ребенка.
   Я попытался натянуть на лицо улыбку и не преуспел. Губы судорожно подергивались, лицо перекашивало гримасами. Хорошо, что Мелкая занавесила глаза челкой и смотрит в пол.
   - Вот... Маму вчера похоронили... Я и решила... В детский дом не хочу... - узкие плечи опять начали подрагивать. - Так - тоже...
   Я решительно пересел к ней в кресло и приобнял. Она тут же доверчиво уткнулась мне куда-то в грудь, и футболка стала намокать. Я чесал ей за ушком, бормотал что-то успокаивающее в затылок и прокручивал в голове немногочисленные варианты.
   "Ах, как жаль!" - от досады я скрипнул зубами, - "убивать этого урода нельзя. Как ему повезло! А тогда... Тогда только таким образом".
   - Так, Мелкая, - с трудом расцепил ее руки и встал. - Адрес говори.
   - Зачем? - она безуспешно пыталась стереть со щек мокрые дорожки.
   Я достал из шкафа носовой платок и протянул:
   - На. Успокаивайся. Обещаю, все будет хорошо. Я поговорю с твоим отчимом.
   Она вцепилась в мою руку:
   - Нет! Не надо... Он не будет тебя слушать!
   Я улыбнулся, вышло довольно пакостно:
   - Будет. Я могу быть убедительным. Когда надо - очень убедительным. Верь мне. Просто верь.
   Она вскинула на меня темные омуты серьезных глаз и сказала тихо, но твердо:
   - Тебе я верю.
   - Ну... Вот и славно... - я вильнул взглядом вбок. - Сиди спокойно, отогревайся. Родители сегодня поздно придут - в театре. Есть еще захочешь - в холодильнике в латке второе. Давай, адрес говори.
   Потом покачался на пятках, обдумывая детали.
   - Он ведь тебя удочерял, да? Свидетельство о рождении где лежит? Памятные фотографии есть? Ключи давай.
   Выслушал ответы, посмотрел в наполненные надеждой глаза и пошел на кухню. Повертел в руке стальную вилку и сунул в задний карман джинсов. Все еще подрагивающей рукой налил воды и медленно, стараясь не лязгать зубами по стеклу, выпил.
   Нет, все верно. Я не могу иначе.
   До ее дома я добежал минут за пять. Взлетел, толкаемый лютой ненавистью, на четвертый этаж. Cкрежетнул, проворачиваясь, ключ, и я толкнул противно скрипящую дверь. Пахнуло жаренной курицей.
   - Пришла? - донеслось откуда-то справа, - где шлялась столько, бестолочь?!
   Я длинно втянул воздух через нос и двинулся на звук. Навстречу мне из кухни вывалился рыхловатый мужичонка в растянутых трениках и застиранной до серого цвета майке.
   - Ты кто? - оторопело спросил он, что-то быстро пережевывая.
   Мой взгляд скользнул по небритой роже и зацепился за лоснящиеся губы и подбородок. Этот размазанный жир с прилипшими кое-где к щетине лоскутками куриного мяса подействовал на меня как красная тряпка на быка. Вот это - к Мелкой?! В темя фонтаном, как из сорвавшегося брандспойта, хлынуло, затапливая разум, бешенство. Мир сузился до ненавистной хари напротив.
   Даже не задумываясь, я сделал полушаг левой, чуть довернул тело и ребром стопы резко ударил по пузырю на трениках - туда, где должен быть нижний край надколенника. Раздался радующий ухо негромкий хруст, и его рот распахнулся, вбирая воздух. Не останавливаясь, я завершил движение вперед левым боковым по печени, с удовлетворением ощущая, как глубоко пробилось податливое на вдохе пузцо.
   "Эх, хорошо!" - подумал, провожая взглядом безмолвно заваливающееся тело. - "Хорошо, что масса у меня еще не большая, а то уже можно было бы начинать волноваться..."
   Я упал ему на грудь, придавил коленями плечи. Наклонился, вглядываясь в мутные от боли глаза, ожидая, когда в них появится мысль. Вот в мычании стало проявляться что-то членораздельное.
   Я завел правую руку назад и выдернул из кармана вилку, а затем, слегка царапнув зубчиками склеру, придавил нижнее веко.
   - Ты, падла, какой глаз первым отдаешь, правый или левый?! - вырвалось из перехваченного ненавистью горла.
   Он заизвивался, безуспешно пытаясь отодвинуть голову подальше. Я чуть отвел вилку, дав ему полюбоваться острыми зубьями, а затем медленно подвел к правому глазу.
   - Ааа... - плаксиво просипело из-под меня, - ты чего?
   - Я чего?!! - гримасы перекашивали мой рот то в одну, то в другую сторону.
   Вилка припадочно задергалась в руке. Невероятно сильно хотелось изо всей силы вогнать ее в глаз, с размаху, на всю глубину, чтоб воткнулась изнутри в затылочную кость... Я крутанул вилку, перехватив ее в кулак.
   Видимо, это желание отчетливо нарисовалось на моем лице: он протяжно заскулил, засучил здоровой ногой, затем позади многозначительно хлюпнуло.
   Я недовольно повернул голову, принюхиваясь. Вот же ж... засранец.
   Ладно, надо доводить партию до конца. Я зарычал:
   - За Томку! - он дернулся подо мной. - Ты, мразь! Да по тебе сто семнадцатая рыдает горько! От пяти до пятнашки! И ты, зуб даю, по верхнему пределу пойдешь! Ых... - не сдержавшись, я коротко размахнулся, проткнул вилкой щеку и потянул вверх.
   - Ааа!!! - раздался горловой вскрик.
   - Молчи, ублюдок! - окровавленная вилка опять замаячила над выпученным глазом.
   Я пару раз глубоко вдохнул, пытаясь хоть чуть-чуть успокоиться. Главное - не убить и не покалечить... сильно. Нельзя, нужен формальный опекун.
   - Да и пятнашка не самое страшное... - зашипел я в ухо рассерженной гадюкой, - таких, как ты на зоне не любят. Девочкой будешь для всего отряда, все пятнадцать лет. Это тебе повезет, если сразу порежут...
   Я отклонился и попытался посмотреть ему в глаза. Он их тут же закатил. Я ткнул вилкой в подбородок и потянул, задирая ему голову, а затем захрипел, бешено брызгая слюной:
   - В глаза, смотри, падаль, в глаза! Убью!!
   "Похоже, клиент созрел для конструктивного разговора", - оценил я его состояние.
   - Назови мне! Хоть одну! Причину! Почему! Я! Не должен! Намотать! Твои кишки! На люстру?!
   - Не было ничего! - заскулило из-под меня.
   Я опустил большие пальцы на глазные яблоки и надавил. Так, теперь чуть посильнее... Отпустить.
   Подвывая, он торопливо рассказывал то, о чем я уже и так знал или догадывался.
   Да, или в койку, или детский дом. Нет, не бил, пальцем не тронул. Да честно! Ну, почти, почти... Так для ее же пользы! Кормил, одевал. Да ты пойми, парень, она ж взрослая уже девица... Нет! Нет, только не глаза! Ааа...
   Я с трудом оторвался от извивающегося подо мной тела. Сделал пару глубоких вдохов. Обтер окровавленную вилку о его майку.
   - Значит так, - прокашлялся, восстанавливая севший голос и начал подводить итоги, - убивать я тебя сейчас, наверное, не буду. Пока не буду! - с размаху, выбив глухой стон, врезал костяшками кулака по грудине, - побудешь отчимом до совершеннолетия. Запомни крепко: побудешь формально! - Еще один удар для закрепления сказанного. - Тому забираю. Вздумаешь жаловаться - не забудь, сто семнадцатая, от пяти до пятнадцати. И помни... Всегда, гнида, помни - ты жив, пока я о тебе забыл. И не дай бог... - я многозначительно помахал вилкой перед глазами, а потом не сдержался и опять надколол под скулой, - не дай бог ты как-то проявишься у меня или у Томы на горизонте... Да хоть даже случайно на улице тебя увидим... Ты все понял?! Или тебе для большей понятливости вилку в задницу воткнуть?!
   - Ыыыы... - он затряс головой, ошалело лупая глазами.
   - Согласный, значитца?
   Он торопливо закивал.
   Я поднялся. Ну и вонища...
   - Лежать, - лениво пнул для профилактики по ребрам и пошел в комнату собирать вещи Мелкой.
   Портфель и сменка. Учебники и тетрадки. Фотоальбом... Открыл и посмотрел последние страницы. Томка с мамой. Красивая женщина была, восточный такой типаж... Что ж она за такую гнусь пошла?! Ага, вот и свидетельство о рождении. Скромная стопка одежды.
   Все?
   Все!
   Проходя, пнул тело еще раз. Потом осведомился:
   - Вопросы? Замечания? Предложения? Нет? Ну и славно, - перехватил чемодан в другую руку и, наклонившись, прошипел, - следующая наша встреча будет для тебя последней! Мразь! Прямо сейчас кишки бы тебе размотал, да пока живой нужен!
   Хлопнула за спиной дверь парадной, и я омыл лицо в свежем воздухе. Пошел отходняк, мелко задрожали руки. Добрел до сквера и буквально упал на скамейку.
   "Мокрая? Да пофиг... Ух! Это я по краю прошел... Как не вогнал вилку в глаз? Как удержался? Чудо, натуральное чудо.... Ладно, надеюсь, я этого мерзавца качественно запугал. Теперь пора подумать о будущем - о нашем будущем".
   Я откинул голову и, наблюдая за близкими облаками, медленно приходил в себя.
   Будущее... В мечтах оно было легким и красивым, словно перышки облаков, по которым прошелся своей кистью умиротворяющий рассвет.
   Опыт подсказывал, что так бывает только в сказках. Душа не хотела с этим мириться.
   "В конце концов", - подобрал я себе аргумент, - "уж здесь-то, между нами, все зависит только от нас самих".
   С тем и пошел в сторону дома.
   По дороге домой я втиснулся с чемоданом в телефонную будку, нарыл в кармане две копейки и набрал знакомый номер:
   - Привет, Гагарин... Это хорошо, что ты никуда из дома не ушел... Да, погода мерзкая, согласен. Слушай, срочный заказ появился. Маклер есть знакомый? ... Хорошо, смотри, что надо: двушка, приличная, с обстановкой, в квадрате между Московским, Лермонтовским, Обводным и Фонтанкой. Представил? Если не найдешь там, ищи вдоль по ветке Техноложка - Пушкинская - Владимирская. Квартира нужна срочно. Ну вот совсем-совсем срочно, буквально завтра! Снимаешь на себя, говори, что студент, жить будешь с младшей сестрой... Нет, ты там жить не будешь... Сестру я тебе потом представлю... Ну... Ну и ладно, вот дальше так же и думай, а мне сейчас не до смехуечков. Тебе с меня полтинник за съем, четвертак сверху каждый месяц за встречу с хозяевами квартиры. Деньги там отдать или какие вопросы порешать. Берешься? Ага, ну и славно. Только квартиру сам внимательно посмотри, как для себя, без клопов и тараканов... Гут, я тебе вечером перезвоню. Вот прямо сейчас займись, отложи все... Ага, хорошо... Выручай, Ваня. Да! Слушай, доложи мне еще одну "Рижскую сирень", хорошо? ... Давай, пока.
   Я опустил трубку на рычаг и тряхнул головой. Надеюсь, она согласится. Иначе даже не знаю, что и делать.  
   Эту мысль я баюкал, возвращаясь домой.
   Когда я шагнул в квартиру, Мелкая уже переминалась в прихожей.
   "Не отходила от двери, что ли?" - мелькнуло в голове.
   Она открыла рот, порываясь что-то спросить, потом увидела в моей руке знакомый чемодан, и промолчала.
   - Все в порядке, - хрипловато сказал я, опуская ношу на пол. Прокашлялся и добавил, стараясь сразу успокоить, - все в полном порядке. Мы с ним договорились.
   - У тебя кровь... - она испугано схватила меня за рукав.
   - Где? - я оглядел себя с недоумением.
   - На лице... Где у вас вата? Я сбегаю, принесу, - в голосе ее слышалось нешуточное волнение.
   - Не надо, - отмахнулся я с облегчением, - сейчас умоюсь, и не будет крови. Хм... Это не моя.
   Стереть пару темных брызг, окропивших мою левую скулу было не сложно, но я всей кожей продолжал ощущать пакостную атмосферу той квартиры, с ее темными, пропитанными болью углами и застоялым запахом на десять раз пережаренного жира. Поэтому долго плескался в раковине, старательно промывая в ледяной воде лицо и глаза, полоща рот. Гадливость уменьшилась, но не ушла совсем, а лишь притаилась где-то за углом. Впервые за год захотелось махнуть внутрь чего-нибудь крепкого, грамм так пятьдесят. Я даже мысленно представил себе папин бар и стоящую в нем початую бутылку с пятью звездочками на коричневато-желтой этикетке. Вместо этого, словно наказывая себя за дурные мысли, долго, до красноты, тер лицо полотенцем, окончательно приходя в себя.
   "Согласится? Нет?" - я взволнованно хрустнул пальцами и решительно рванул на себя дверь.
   Мелкую маялась под дверью, и я чудом не влетел в нее, выскакивая из ванной. В моей байковой рубашке не по размеру, с распущенными и до сих пор не просохшими до конца волосами, она выглядела в полутьме квартиры чуть старше, чем я привык ее воспринимать.
   - Так, - спросил я первое пришедшее в голову, - ты, вообще, как?
   Ответом было лишь короткое движение плеч, но маленькие ноздри выдали ее, начав обиженно трепетать. Я мысленно обругал себя за нечуткость и торопливо сменил тему:
   - Пошли, расскажу, как дальше жить будем.
   Это помогло: хоть глаза ее уже успели влажно блеснуть, но она сразу устремилась за мной.
   - Так... - я нарезал кружок по комнате, собираясь с мыслями, и посмотрел на Мелкую, примостившуюся на краешке тахты.
   Она сидела, напряженно вытянувшись, и провожала меня взглядом. На скулах проступили темные неровные пятна, в глазах появился лихорадочный блеск. Пальцы мертвой хваткой вцепились в матрац.
   - Так, - решился я наконец, - об отчиме забудь. Его в твоей жизни больше не будет. Нет, нет, жив он, - успокоил я взметнувшуюся в ее глазах тревогу, - и, даже, местами здоров... В общем... - я запинался и все никак не мог подобрать подходящих слов, - в общем, я тебя у него забрал, вот. Он... ммм... согласился с этим. Считай, что теперь я за него.
   - Так разве бывает? - тихо-тихо спросила она.
   Я сел у ее ног. Теперь наши глаза были рядом.
   - Иногда. Как в нашем случае.
   - И... И где я буду жить? Твои родители разрешат? - в ее голосе слышалось робкое ожидание чуда.
   Я постарался не улыбнуться.
   - Нет, - покачал головой, - они, у меня, конечно, молодцы, но не настолько, чтобы поселить тебя в одну комнату со мной.
   Мелкая отчаянно покраснела.
   - А... как тогда? - брови ее недоуменно вскинулись.
   - У тебя есть другие родственники? - уточнил я на всякий случай.
   В глаза напротив вернулся испуг. Потом Мелкая, словно через силу, кивнула:
   - Бабушка под Ташкентом. Но мы не общались... После того, как мама...
   - Неважно, - остановил я ее, - адрес есть?
   Она на миг прикрыла веки, потом сказала ничего не выражающим ровным голосом:
   - Адрес я помню, - и занавесилась челкой.
   Я осторожно взял ее кисть и стал перебирать покорные пальцы.
   - То-о-ом, - имя царапнуло язык, и я на миг запнулся, а потом продолжил твердо, вколачивая каждое слово: - Я. Тебя. Забрал. А вот на время или нет - решать тебе.
   Она торопливо вскинула глаза. В легком сумраке комнаты они казались невероятно огромными и почти черными. В них что-то мерцало - такое, в чем можно было бы разобраться прямо здесь и сейчас, но вот этого-то мне и не хотелось, поэтому я быстро продолжил:
   - Бабушка - это все равно твоя семья. Захочешь - поедешь к ней, не захочешь - не поедешь. Да и о лете надо думать...
   - Тогда я ничего не понимаю, - растерянно мигнув, призналась Мелкая.
   - Это потому, что мимо тебя прошло одно важное обстоятельство, - начал объяснять я расклад, - я это от всех скрываю, только родители в курсе. Кхм... Кузя подозревает, правда... Ты же знаешь, что я шью. Что не знаешь: кое-что из сшитого я потом продаю, через комиссионки. Получается очень даже хорошо. Половину денег сдаю в семью, но и мне остается немало. Так что мы просто снимем тебе жилье недалеко от школы. И это будет наша квартира, - я замолчал, давая ей время оценить решение.
   - А... Но... А, как же... - забормотала она потрясенно.
   - Остальное тоже купим, - отмахнулся я, - еду, одежду. Нам повезло, что это - не проблема.
   - Я... - вспыхнув надеждой, она вся подалась ко мне. Кисть ее, до того безвольная, ожила, схватившись за мою: - Мне не много надо! Я научусь и буду помогать тебе шить...
   - Ох... - длинно выдохнул я и горько улыбнулся, - горе ты мое тощее...
   Вслушался в себя, взвешивая все в последний раз - чтобы не случилось, обратной дороги у меня теперь не будет. Встал, подхватывая ее - она только тихо ойкнула, и пересел в кресло, разместив Мелкую у себя на коленях.
   - Давай определимся в самом главном, - и проговорил в ушко, выделяя каждое слово: - Я. Тебя. Усестряю.
   Она застыла. Я тихо уточнил:
   - Если, ты, конечно, не против...
   Мелкая извернулась и заглянула мне в глаза.
   С невероятным облегчением я увидел ответ.
   - Да, - кивнул, - привет, сестренка.
   Она беззвучно шевельнула губами, потом негромко всхлипнула и обхватила мою шею. Я сидел, прижавшись щекой к ее горячему лбу, поглаживал ей спинку, и моя многострадальная футболка опять мокла, но на лице у меня гуляла широченная улыбка - из Мелкой лились слезы очищения. Потом улыбка моя чуть искривилась: "так вот он какой, подарок на годовщину". Я скосил глаза на тяжелую волну черных волос и тихонько хмыкнул.
   - Что? - испуганно вздрогнув, она подняла зареванные глаза.
   - Да так, мысли всякие бродят, не волнуйся, - я успокаивающе улыбнулся и бережно прикоснулся губами к ее лбу. - Так... Теперь давай по порядку. Пока у нас поживешь. Я с родителями вечером решу, - я замолчал, прокручивая версии, - скажем, что отец у тебя в запой ушел, буянит. На пару дней этого хватит, а там квартира съемная появится. К тебе подружки домой ходят, звонят?
   - Нет. Отчима боятся... А телефона у нас нет.
   - Хо-ро-шо, - протянул я. Запустил пятерню в ее волосы, глубоко, до самого затылка и слегка потянул, пропуская пряди между пальцами. Повторил задумчиво: - Хорошо.
   В приглушенно дневном свете ее волосы отливали неярким серебром. Перебирать их было приятно. Они только прикидывались жесткими, на ощупь же были слегка упруги и легко, словно ластясь, скользили между пальцами.
   Мелкая прерывисто выдохнула:
   - Мне так мама иногда делала перед сном...
   Я прижал ее к себе посильнее и ткнулся губами куда-то в темя. Так мы на какое-то время и застыли. Мне было сразу и горько, и радостно, и легко - словно я только что взял какой-то очень важный рубеж.
   Потом я осторожно потянул ее за подбородок и посмотрел в глаза:
   - Тебе будет не просто.
   Она с готовностью кивнула:
   - Я знаю. Я готова.
   - Это хорошо, - усмехнулся я, - что у тебя в итоговом табеле выходит?
   Она, видимо, ожидала чего-то другого, но ответила не задумываясь:
   - Тройка по рисованию, четыре по физре.
   - А остальное?
   - Пятерки, - теперь и она улыбнулась.
   - Вот это да, - я поднял руку и озабоченно поскреб в затылке, - выходит, ты умнее меня...
   Она молча вернула голову мне на плечо.
   - Это хорошо, - продолжил я, слегка покачиваясь вместе с ней, - потому как на школьную программу надо наложить, как минимум, плаванье и танцы. И рисование...
   Она чуть дернулась.
   - Да-да, - понял я, - рисование обязательно. Чтоб ничего у тебя не западало. Будем выращивать разносторонне развитого советского человека. Совершенного.
   Мелкая едва слышно хмыкнула и потерлась виском о плечо:
   - А чем я могу тебе помочь? Ты сказал, что я тебе нужна.
   - О! Конечно, ты будешь мне помогать. Но! - я отклонился и посмотрел в упор, - ты мне просто нужна. Не для чего-то. Просто будь рядом.
   Она положила голову мне на грудь и негромко сказала, вроде как даже и не мне:
   - Буду. Обещаю.
   Мы затихли, обнявшись. Ранняя весна задумчиво глядела на нас из окна дождливо-серыми глазами, словно что-то решая. Потом нахмурилась дождем, и по стеклу забарабанили крупные капли. Резко, как наказывая, хлестанул по старым тополям ветер. А в моей комнате смешалось два теплых дыханья, и воцарился покойный уют.
  
   Тот же день,
   Ленинград - Москва - Горки-9
   Звонок из секретариата Председателя был ожидаем: Жора понимал, что его вот-вот выдернут на доклад в Москву. Вчерашняя вербовка русиста была крупным оперативным успехом, однако подробности в любом случае были "не телефонным разговором".
   Понимал это и многоопытный Блеер, поэтому вчера, сразу после получения первого доклада, они устроили мозговой штурм, пытаясь вписать в и без того противоречивую картину новые фрагменты.
   - В общем, или - или, - было уже полвторого ночи, когда Владлен Николаевич подвел черту, - или это - подстава, и американцы старательно водят нас за нос, фальсифицируя признаки объекта, или вы, Георгий, ищете что-то настолько необычное, что мое любопытство аж зудит. Хотя... - генерал мечтательно посмотрел вдаль, - может быть и то и другое одновременно. Интересно будет распутывать, да...
   Интересно было не только Блееру: на Московском проспекте перед "Волгой" Минцева раскатили "зеленую волну", и дорога от Большого Дома до трапа греющего движки самолета заняла всего полчаса. Вторая "Волга" со знакомым порученцем Андропова приняла Жору прямо на взлетном поле "Шереметьево".
   Андропов ждал не в Москве, и, даже, не в Ясенево, а в небольшом домике в Горках. Он был явно болен: с покрасневшими, слезящимися глазами, подтекающим носом и слегка гнусавым голосом.
   - Располагайтесь подальше, Георгий, - вяло махнул рукой после приветствия, - чтоб я вас не заразил. Наливайте чай, угощайтесь... Борис Семенович в Женеве, обсудим новости вдвоем.
   Слушал долго, не прерывая, потом глубоко задумался. Сидел в старом поскрипывающем кресле нахохлившимся вороном, время от времени поводя головой из стороны в сторону, словно чему-то удивляясь. Когда заговорил, в надтреснутом голосе звучала усталость:
   - Нет, Георгий, думаю, что это - не отвлекающая операция. Даже больше скажу - уверен в том. Наша резидентура в Кабуле смогла, наконец, выяснить подробности передачи информации о замыслах Халька, - он тяжело, словно через силу, повернул голову к Минцеву: - Стрелой в окно посольства в Москве доставили. Стре-лой, Георгий.
   - О как... - пробормотал Минцев, - так вот оно откуда вылезло...
   Он с досадой покусал уголок губы. Искоса наблюдавший за ним Андропов удовлетворено качнул головой в такт каким-то своим мыслям.
   Сладкие мечты, что воспаряли в их умах еще полгода назад, с размаха налетели на риф жесткой реальности: "Сенатор" играл сам за себя. И если первые смутные свидетельства тому еще можно было какое-то время ставить под сомнения, оставаясь во власти приятных иллюзий, то почти однозначно установленная связь между искомым источником и разгромом просоветской группировки в Кабуле уже не оставляла им никакого маневра - факты безжалостно прижимали к стенке.
   - В голове с трудом укладывается... - признался Минцев, - дать нам столько информации... Причем такой информации... А потом сработать против нас. Не понимаю логики.
   - Целей мы не понимаем, - болезненно поморщился Андропов и повторил, пару раз наставительно пристукнув указательным пальцем по деревянному подлокотнику, - целей. А они у него есть.
   Он немного помолчал, потом дернул лицом и доверительно пожаловался:
   - Мы ж теперь вынуждены допускать и возможность того, что противник получил близкий с нами объем информации, а, следовательно, наши разведсети на Западе взяты под контроль, так же каких их - здесь. По срокам все сходится... - он тяжело вздохнул, - если считать приезд доверенных оперативников Карлуччи в Ленинград началом серьезной операции ЦРУ по поиску "Сенатора", то, с учетом времени, необходимого на перепроверку, они получили важную информацию весной - тогда же, когда и мы.
   Жора прикрыл глаза, пытаясь представить себе возможный масштаб игры, и ощутил ужас, преуспев.
   - Кошмар, - выдохнул севшим голосом. Потом резко замотал головой: - Нет, не верю. Все равно не верю.
   - Почему? - заинтересованно подался вперед Юрий Владимирович.
   Минцев постучал кончиками пальцев друг о друга, формулируя то неявное ощущение, что оставляло надежду. Катнул желваки на щеках и заговорил:
   - В то, что американцы что-то получили от "Сенатора" - верю. Против фактов не попрешь. Да, возможно, весной - было там наблюдением отмечено определенное шевеление резидентуры. Но я не верю в то, что ЦРУ получило или получает равноценный с нами пласт информации.
   - Почему? - жадно повторил Андропов. Рассохшееся кресло под ним нервно скрипнуло.
   Минцев повел подбородком вбок, потом упрямо насупился:
   - Исходя из характера и объема переданной нам информации. "Сенатор" подталкивает нас вперед по всем направлениям. Комплексно! Вот правильное слово - комплексно! - Жора оживился, поймав идею. - Любая узкая цель не требует такой комплексности. Здесь же речь идет скорее о помощи вообще, а не в чем-то конкретном.
   - О! - Юрий Владимирович прищелкнул пальцами и, откинувшись на спинку кресла, посмотрел сквозь Минцева, - это вы хорошо словили.
   Взгляд его уплыл к окну, и он о чем-то ненадолго задумался, озабоченно при этом помаргивая. Потом лицо Председателя перетянуло неожиданно простодушной улыбкой:
   - А я, чтоб оставить себе надежду на лучшее, зашел с другой стороны. Все-таки личность, стоящая за "Сенатором", волей-неволей проступает в полученных текстах. И я глубоко убежден, что это действительно наш, местный, в основе своей - действительно советский человек. Со своими завихрениями, очевидно... - Андропов крутанул кистью какой-то замысловатый жест и покривился, - но наш.
   - Идеалист? - бросил Жора пробный камень.
   - Да! - с неожиданным жаром откликнулся Андропов и дернулся вперед, - да, черт возьми! Какой-то теоретик гуманизма! - это невинное определение вырвалось из него грязным ругательством. Потом он мечтательно процедил: - Поставить бы такого на поток, выбирать между плохими и очень плохими вариантами...
   В комнате на какое-то время повисло тугое молчание. Потом Андропов проворчал, глядя куда-то вбок:
   - Но и худший вариант все равно исключать нельзя...
   Задумчиво похлопал ладонью по подлокотнику. Потом пальцы его, словно отмечая какое-то решение, выбили из полировки решительную дробь. Лицо Андропова дрогнуло, застывая в знакомом по портретам выражении. Он посмотрел на Жору неожиданно остро и перешел на начальственный голос:
   - Выяснение характера и объема поступающей в ЦРУ информации является сейчас задачей, в приоритете лишь чуть уступающей собственно поиску "Сенатора". Разведка свое задание уже получила. Контроль на границе, особенно на финско-шведском участках усилен. Дополнительная помощь от УВД по линии необычной активности среди молодежи будет оказана. Вам же надо подтвердить данные, полученные вчера от этого русиста. И обязательно внедряться в ленинградскую резидентуру ЦРУ, и техническими средствами, и агентурой. Обязательно! Мы должны любой, буквально - любой ценой, взять канал связи "Сенатора" с ЦРУ под контроль. Используйте для этого все ресурсы.
   Андропов большим глотком влил в себя остывший чай и добавил тоном пониже:
   - Да, разрешаю информировать Блеера о характере полученной от "Сенатора" информации. Смысла держать его в неведении больше нет... - побарабанил пальцами и пояснил, еще больше понизив голос: - После того, как к работе с материалами по Польше, Ближнему Востоку, Китаю и Африканскому Рогу по поручению Леонида Ильича подключился Международный отдел ЦК и профильные институты, удержать в тайне необычно комплексные - вот удачное, право, слово вы, Георгий, подобрали - анализы и прогнозы долго не удастся. Да и постановка задач многое скажет понимающим людям. Поэтому самое позднее этим летом в Вашингтоне будут знать, что мы знаем... - Андропов нахмурился. - И мы не имеем никакого права допустить эксфильтрацию источника с территории СССР. Переход "Сенатора" под контроль противника абсолютно недопустим. Если вдруг до этого дойдет, то вы должны пресекать развитие такого сценария любыми, Георгий, я подчеркиваю, любыми средствами!
   - Понятно, - скупо ответил Жора.
   Действительно - понятно, что уж там...
   Андропов еще немного посверлил его испытующим взглядом и удовлетворенно качнул головой.
   - Хорошо... - лицо его опять поплыло, обмякая. Наполнил свой стакан и кивнул на большой цветастый термос: - Хотите попробовать? У меня тут китайский лимонник добавлен, очень хорошо мозги стимулирует.
   Юрий Владимирович прервался и в очередной раз затеребил несчастный нос платком, а потом резко дернулся, отворачиваясь, и звонко чихнул вбок.
   - Ужас... - пожаловался, страдальчески задрав брови.
   - Бывает, - протянул Жора, притянув к себе термос, - как наш врач говорит: насморк без лечения длится семь дней, с лечением - одну неделю. Просто перетерпеть...
   Андропов с каким-то выражением безнадежности на лице махнул рукой и вернул разговор в рабочее русло:
   - Георгий, что лично вы думаете о свойствах источника? Давайте сверим мысли.
   - Хм... - пробормотал Жора, грея ладони о стакан, - мы установили, что он подглядывает в будущее. Похоже, это действительно так, иначе многие вещи просто не объяснить. Но, судя по всему, этим его способности не ограничиваются.
   - Так-так, - заинтересованно подбодрил Андропов.
   - Во-первых, уровень демонстрируемых им личных навыков быстро нарастает, - Жора демонстративно загнул палец. - Наиболее очевидно это в отношении оперативной подготовки, где произошел переход от наивных попыток писать анонимные письма в перчатках к профессиональной системе двухсторонней конспиративной связи. И все это менее, чем за три квартала. Во-вторых, постоянно множится число самих навыков. Вот сейчас к списку, судя по всему, добавились владение китайским языком и стрельба из лука. И всеми этими навыками он владеет на высоком уровне.
   - Да, - кивнул, подтверждая, Юрий Владимирович и опять затеребил нос платком, - да. Со стрельбой из лука - именно так. Дистанция выстрела была около тридцати метров. В форточку высотой менее тридцати сантиметров, в ветреную погоду, под углом и с перепадом по высоте. Это, Георгий, мастерский выстрел. Минимум норматив КМСа.
   - Я полагаю, - кивнув, продолжил Жора, - что число явленных навыков и их качество уже вышло за рамки гипотезы об удачно подобравшейся группе. Поэтому я не ожидаю прорыва от поисков среди лучников и китаистов. Получится как с ленинградскими криптологами... Это не значит, конечно, что мы не будем работать в этом направлении. Обязательно будем, и уже начали - в конце концов, он где-то стрелы и лук должен был взять... Но больших надежд на эти поиски я бы не возлагал.
   - Так, - Андропов помолчал, рассеяно разглядывая свои пальцы. Потом вскинул на Жору сузившиеся глаза: - Как у вас сочетается этот мелькающий и у нас, и у американцев подросток и проявленная способность к аналитическому творчеству?
   Жора болезненно поморщился. Этот вопрос с укоризной маячил перед ним по ночам и, порой, таял лишь в начинающейся утренней мгле.
   - Понятно, что для создания таких анализов нужен совершенно определенный жизненный опыт, которому неоткуда взяться у подростка. Соответственно, остается всего два варианта: подросток как напарник, и подросток как личина. И я все больше склоняюсь к последнему варианту.
   - Личина... - Андропов проговорил, как прожевал, точно пробуя слово на вкус. Потом снял очки и устало потер глаза. - Да, умеете вы подобрать термин. И что за той личиной прячется, как думаете?
   Жора развел руками:
   - Явно не обычный человек, пусть даже и получивший способность к предвиденью. Более того, человек ли?
   - Советский нечеловек? - Андропов попытался пошутить, но глаза его за толстыми стеклами остались серьезны.
   - Вопрос определений, - живо откликнулся Минцев. - Мы явно видим не все его возможности - раз он продолжает нас удивлять. Поэтому нельзя исключать и самых фантастических гипотез. Например, что биологическая его сущность может значительно отличается от привычной нам. А вдруг он - полиморф, способный к радикальному изменению внешности? Тогда достаточно легко решается парадокс между внешностью и специфическим опытом: подросток - это лишь безобидный и не вызывающий подозрения образ, принимаемый на время проведения операции.
   В глазах у Андропова заворочалось тяжелое недовольство, и Жора взмахнул кистью:
   - Конечно, это лишь одна из гипотез, - он чуть поколебался и добавил, - так же как вы не можете исключать худших вариантов относительно идущей мимо нас информации "Сенатора", так же и мы в оперативно-розыскной работе должны учитывать возможность самых тяжелых раскладов. Всегда остается вероятность, что все не так плохо, и подросток - лишь связной. Тогда мы найдем его быстрее.
   - Ладно, - согласился с этим Андропов и неожиданно улыбнулся, - ну хоть чем-нибудь меня порадуете-то, Георгий?
   - Обязательно, Юрий Владимирович, - бодро ответил Минцев, - "Сенатор" время от времени ошибается. Его видели мельком мы. Судя по всему, также мельком его видели американцы - иначе с чего бы они фотографировали подростков именно в профиль? Раз он не смог предотвратить свои засветки на операциях, значит, он не всеведущ. Что ему стоило проверить, к примеру, наличие поста наблюдения у того почтового ящика? Я не верю, что дело в его легкомыслии. У его способности есть "слепая зона". Вот через нее мы и будем его ловить.
   - Искать, - поправил Андропов, - пока только искать. А вот когда найдем... Решать, что делать с найденным, будем уже не мы, Георгий. И слава богу.
  
   Тот же день, поздний вечер,
   Ленинград, Измайловский проспект
   Несмотря на поздний вечер, родители ввалились в квартиру с шумом - видимо, заметили с улицы на кухне свет. Я выметнулся им на встречу и зашипел свирепым шёпотом:
   - Тихо вы! У меня там, - мотнул головой в сторону своей комнаты, - девушка спит!
   - Смело, - констатировал папа после короткой заминки. От него слегка тянуло коньяком, но глаза были трезвые, а теперь еще и озадаченные.
   Мама беззвучно хлопнула ртом и начала торопливо сдергивать с себя сапожки.
   - Пошли на кухню, - в полголоса предложил я.
   - Пошли, - согласился папа, с интересом косясь в сторону моей комнаты.
   Мама, наконец, совладала с обувью и, не снимая пальто, подскочила к закрытой двери. Я было напрягся, но она лишь осторожно, от порога, заглянула внутрь и секунд через десять так же осторожно ретировалась.
   - Другая... - прошептала папе растерянно.
   В глазах у того внезапно блеснуло веселье.
   Мы прошли на кухню: папа, за ним, ступая отчего-то на цыпочках, мама, я замыкал строй.
   - Ну, докладывай, - папа развернулся и оживленно потер ладони.
   - Да... - пожал я плечами, - это из нашей агитбригады, классом младше. Кстати, тоже Тома...
   - Да что ж такое-то! - мама, не выдержав, всплеснула руками. - Заговорили тебя на них, что ли!
   - Да ты не о том думаешь, - я посмотрел на нее с укоризной. - У этой четыре дня назад мама умерла от рака, а отец по такому случаю запил...
   - О... - протянул папа многозначительно и сокрушенно покачал головой. Мама прерывисто вздохнула и замерла с широко распахнутыми глазами.
   - А во хмелю он буен, - продолжил я пояснять расклад. - Я ее случайно на улице встретил - мокрая до нитки, совсем никакая уже. Не оставлять же на холоде... Вот, взял с собой.
   - Правильно сделал, - папа рубанул ладонью воздух, - молодец.
   - Она говорит, что запоев длиннее пяти дней у него обычно не бывает. Так что ей бы перекантоваться у нас ночь-другую, а?
   Папа с готовностью кивнул:
   - Да, конечно, пусть поживет. Накормим, напоим, спать уложим... Кстати, как ложиться будем?
   - Я ей свою кровать застелил, а себе кресло раскинул.
   - Нормально... - папа еще чуть подумал и уточнил: - Деньги нужны?
   - Своих хватит, - отмахнулся я.
   - Ну, и хорошо, - он еще что-то прикинул про себя и повернулся к маме, - пошли тогда спать, завтра ведь не встанем.
   - Да погоди ты, - она торопливо зарылась в холодильник. Высунулась оттуда с трагически прикушенной губой: - Им же завтра после школы обедать нечем!
   - Ой, мам! Да в диетическую столовую зайдем, делов-то, - сказал я.
   Она растеряно посмотрела на меня, потом в глазах ее блеснула хитринка:
   - Я, раз такое дело, отпрошусь, пожалуй, на полдня у Митрофановны... Завтраком вас накормлю, обед приготовлю...
   - Ох, ты и любопытная... - негромко пробормотал я, укоризненно покачивая головой.
   Она чуть зарозовелась.
   - Ну, а ты как думаешь?! - опять всплеснула руками, - ты какую-то девочку ночевать к себе привел, а я на нее и не посмотрю даже?! Да меня Митрофановна сама с работы домой погонит!
   - Все с вами понятно, - ухмыльнулся я, - да смотри, бога ради. Только осторожно - не забывай, в каком она сейчас состоянии.
   - Конечно, конечно, - заворковала мама, соглашаясь, а потом тихо, как бы про себя ввернула: - Оберегает, прямо как свою...
   Я закатил глаза к небу.
   - Крепись, - папа, проходя, потрепал меня по плечу, - это только начало.
   - Страшно подумать о конце... - пробормотал я ему в спину.
   - Э, - он резко остановился, разворачиваясь, - а вот с этим не торопись.
   На это я смог только беззвучно разевать рот, словно окунь, только что снятый с крючка.
   Папа понял это по-своему:
   - Да... Надо бы с тобой это проговорить, наконец...
   - О тычинках и пестиках? - голосом, полным безнадежности, пробормотал я. - Надеюсь, не прямо сейчас?
   - Что, уже не актуально? - папа задумчиво почесал под бородой. - Ты, главное, не торопись выбирать.
   Где-то за моей спиной замерла мама - я не слышал оттуда даже легкого дыхания.
   - Пап... Но выбираем не мы, ты в курсе? Как это... - я пощелкал пальцами, - мужчина - это товар, который думает, что он - покупатель.
   Сзади отчетливо хихикнули. Папа возмущенно дернул бровью:
   - Ты что, уже готов сдаться?
   - Папа, - сказал я ласково, - я в девятом классе, ты не забыл?
   - Порой начинаю забывать, - сокрушенно признался он. - Я в девятом классе девочек домой на ночь не водил.
   - И ты, Брут...
   - Ладно, ладно, - вскинул он руки, - будем верить в лучшее.
   - Да-да, - согласилась мама из-за спины, - но все равно, вы там сильно не шумите.
   - Ей что, - качнул я головой в ее сторону, - тоже коньяка досталось?
   - Выпросила малеха, - папа показал на пальцах сколько это: вышло грамм так сто.
   - Как же я вас люблю, - искренне признался я. - Давно хотел вам это сказать. Повезло мне.
   Редкий случай: у папы кончились слова. Он кривовато улыбнулся и неловко развел руками. Я оглянулся: мама торопливо терла уголок глаза.
   - Ладно... - пробормотал я, смущенно глядя в пол, - я уже мытый. Пошел спать. Спокойной...
   - Спокойной... - нестройным хором прозвучало мне в спину.
   Я закрыл за собой дверь и постоял, привыкая к темноте. Постепенно она наполнилась прозрачностью. Мелкая спала на боку, подтянув к себе ноги. Одну ладонь она засунула под подушку, вторую - под щеку. Умильно улыбаясь, я протиснулся вдоль кресла-кровати.
   Лег, и некоторое время смотрел на шевеление теней на потолке - ветер опять теребил ветви.
   "Какой же я счастливый", - внезапно поразился я, - "все есть: любимая девушка, любимая семья, любимая страна. Любимое дело. За что мне так повезло? Чем расплачиваться буду?"
   Я поморгал в потолок, потом между моими бровями пролегла складка:
   "Об одном прошу: что б только я расплачивался".
   С тем и заснул.
  
   Глава 4
   Вторник 07 марта 1978, утро
   Ленинград, Измайловский проспект
   Я проснулся рывком, словно и не спал. Просто открыл глаза в темный еще потолок, и сразу осознал все: слева, чуть посапывая в подушку спит Мелкая ("все же заболела?" - сразу озаботился я); вчерашний день моментально раскатал передо мной свое полотно, тревожа возможными последствиями. Скосил взгляд вниз - там мама легонько подергивала меня за большой палец стопы.
   - Тсс-с, - выдохнула она, увидев, что я открыл глаза, и поманила за дверь.
   Я торопливо натянул майку, схватил штаны и выскользнул следом.
   - Я одежду твоей девочке погладила, - шепотом начала она, и я звонко хлопнул себя по лбу - об этом я совсем не подумал.
   - Сейчас папа домоется - и ты иди, - продолжила мама, - а потом твою Тому разбудим.
    Она чуть прищурилась, выглядывая мою реакцию на идущее настойчивым рефреном "твою", но я думал в тот момент об ином, и затеянное зондирование с треском провалилось. Мама чуть слышно выдохнула, и я не смог определить, чего там было больше - облегчения или разочарования.
   - Ага, - мотнул я головой, глядя на тщательно отглаженную девичью форму в прихожей, - спасибо.
   Мылся я торопливо, заметно быстрее обычного, и вот на это мама в своих расчетах не прозаложилась. Она, конечно, среагировала на мой выход из ванной, рванув из кухни наперерез, но к дверной ручке я поспел первым.
   - Да я разбужу, ты не волнуйся, - сказал маме ласково и шагнул в свою комнату.
   В спину мне разочарованно цыкнули. Довольно улыбаясь, я прикрыл дверь.
   За окном начало сереть, и будущий день уже просачивался в комнату через оконное стекло. Я сделал пару шагов и наклонился, разглядывая ту, что стала вчера частью моей жизни.
   Мелкая спала, словно застыв на лету - широко раскинув руки и запрокинув голову. На правой щеке ее проступил отпечаток подушки. Посапывать она перестала, теперь дыханье ее было почти беззвучно. На лице девушки застыло не встречавшееся мне прежде выражение крайней безмятежности, и из-за этого на какой-то миг она показалась незнакомкой. Потом я втянул воздух, ощутил запах и наваждение прошло.
   Нарушать ее покой совершенно не хотелось, и мне пришлось сделать над собой усилие.
   - Эй, - я слегка потрепал Мелкую за плечо, - просыпайся потихоньку.
   Она распахнула веки и сжалась в комок. Мне словно полоснуло по сердцу ножом: я увидел в ее глазах даже не страх - ужас. Все мои сомнения о вчерашнем развеялись в миг, сменившись монолитной уверенностью.
   "Нет", - скрипнул про себя зубами, - "не перестарался я вчера, наоборот. Ох, и как же ему повезло..."
   Я присел на краешек кровати и постарался улыбнуться:
   - С добрым утром, сестричка.
   Она прерывисто вздохнула, обегая комнату быстрым взглядом, и расслабилась. Накрыла своей ладонь мою, и радостная ответная улыбка словно осветила ее лицо:
   - С добрым утром, - и, поколебавшись миг, добавила с ноткой неуверенности в голосе: - Андрюша.
   Я моргнул, принимая.
   - С родителями все в порядке, - доложил, убирав руку с ее плеча, - дождался вчера, объяснил. Все правильно поняли и приняли. Так что не волнуйся. Конечно, - я мягко улыбнулся, - интерес к тебе будет, особенно от мамы. Воспринимай его легко, как естественный. Не напрягайся, хорошо?
   Уголки ее губ дрогнули и опять поползли вверх:
   - Это ж не самое страшное, да?
   - Верно, - хмыкнул я, вставая, - тогда, коль тебя этим не запугать, иди мойся и будем завтракать. Родители как раз кухню освободят - им на работу раньше выходить.
   За дверью, изнывая от нетерпения, вилась мама, для вида перебирая что-то на полках платяного шкафа. Я остановился и покачал с молчаливым осуждением головой.
   - Ой, да ладно, не съем же я ее, - едва слышным шепотом попыталась успокоить она меня в ответ, - вот, лицевое подобрала.
   Я почувствовал, как за моей спиной почти бесшумно отворилась дверь, и шагнул вбок. Мама торопливо улыбнулась.
   - Доброе утро, - замерла на пороге Мелкая, зябко кутаясь в длиннополый халат. В глазах ее застыла легкая опаска, словно она ступала на тонкий неизведанный ледок, но жила там и надежда, чуть наивная, но оттого и трогательная.
   "Вера в свет за поворотом", - мелькнуло у меня понимание, мелькнуло и сменилось удивлением: - "Как она смогла ее пронести"?
   - Доброе, - эхом откликнулась мама, прижимая к груди цветастое полотенце. Пару секунд они рассматривали друг друга. Потом на мамином лице мелькнуло не то, чтобы одобрение, а, скорее, некоторое облегчение, и она затараторила: - Вот, возьми себе для лица. А щетку зубную я сегодня заскочу куплю. Ты что больше хочешь на завтрак: творог со сметаной или яичницу с макаронами и колбасой?
   Взгляд Мелкой тем временем соскользнул с мамы на наглаженную школьную форму за ее спиной. Лицо девушки закаменело.
   - Мама утром погладила, - негромко пояснил я, поняв.
   Мелкая опустила голову и чуть слышно хлюпнула носом. Мама замолкла на полуслове и почему-то посмотрела на меня виновато.
   - Спасибо, - пробормотала Мелкая, подняв на маму влажно поблескивающие глаза, - извините... Просто я отвыкла, что обо мне кто-то заботится...
   Мама беззвучно дернула губами, потом шагнула вперед и приобняла Мелкую.
   - Ничего-ничего, - мягко зажурчал ее голос, - все будет хорошо. Сейчас примешь душ, согреешься, чайку сладкого... Но, вообще, - она задумчиво отстранилась, - лучше всего греет понимание того, что ты кому-то нужен...
   Мы на секунду зацепились с Мелкой взглядами.
   - Спасибо, - сказала она окрепшим голосом.
   - Ну... Иди в ванную, - посторонилась мама, пропуская.
   Постояла в тихой задумчивости, глядя на притворившуюся дверь, потом обернулась ко мне:
   - Ладно... Пообедаете тогда в столовой. И не вздумай обижать!
   - Какой я грозный, подумать только, - усмехнулся я, - то Зиночка просит Кузю не обижать, то ты - Мелкую.
   - Мелкую? - в глазах у мамы вспыхнул новый интерес, - вот как...
   Я молча двинулся на кухню. Спину мне грел заинтригованный мамин взгляд.
   - Уцелел? - уточнил, ухмыляясь, папа и пожаловался, понизив голос: - Она ж ночью вся извертелась, спать не давала.
   - Бр-р-р... Нет, точно - вам надо было двух или трех.
   - Я все слышу! - донеслось звонко из коридора.
   Папа заканчивал завертывать стопку бутербродов в кальку.
   - Будь осторожен, - сказал, не поднимая головы, - забота привязывает.
   - В курсе, - буркнул я, проходя к плите.
   - Ну и хорошо, - легко согласился он, - кто предупрежден, тот вооружен. Денег точно хватает?
   Я молча махнул кистью над теменем.
   - Славно, - папа задумчиво помолчал, глядя куда-то вбок, потом добавил: - Ну, не буду советами давить. Ты, похоже, мальчик уже взрослый... Сам давай.
   - Вот за это - спасибо, - искренне отозвался я.
   - Понимаю, - усмехнулся папа и двинулся в прихожую. - Мать, ты там долго копаться будешь? Опоздаем.
   Я развернул одеяло, заботливо обернутое вокруг сковороды. Поднял горячую крышку - под ней обнаружились макароны и полоски колбасы, залитые взбитыми яйцами.
   "Да", - подумал я, прислушиваясь к легкому шуму, что производили в прихожей одевающиеся родители, - "повезло мне, повезло. Только этого мало".
  
   Тот же день, чуть позже
   Ленинград, Измайловский пр.
   - Ваню-то? Сейчас... - проскрипел в трубке знакомый уже голос соседки Гагарина.
   Я протер запотевшее стекло и подмигнул Мелкой, что сторожила наши портфели в паре метров от таксофона. Ее лицо осветила ответная улыбка, ясная и светлая.
   С ней было легко. Мои слова она воспринимала как данность. Надо позвонить не из квартиры, а с уличного автомата? Значит - надо. В школе лучше вести себя по-старому? Хорошо.
   Это было непривычно, и, даже, чуть тревожно - не слишком ли Мелкая вжилась в роль ведомой?
   "Над этим надо будет поработать, когда оттает", - решил я.
   Но пока в том был сплошной плюс: надо мной не висела дамокловым мечом проблема неистребимого девичьего любопытства. В моей ситуации это дорогого стоит.
   Трубка откликнулась заспанным Ваниным голосом.
   - Ваня? С добреньким утречком тебя, - поприветствовал его я: - Ну, нашел что с квартирой? Ага... Так... Хорошо... Давай, вечером посмотрим? Часиков в пять на этом адресе? Хорошо, заметано. До встречи. И духи не забудь!
   Я вернул трубку на крюк и вывалился из пропахшей куревом кабинки на свежий воздух.
   - Все хорошо, - сообщил Мелкой, - вечером отъеду, квартиру посмотрю.
   Она кивнула и покосилась куда-то вбок.
   - Эй, - я чуть подтолкнул ее локтем, - да не собираюсь я тебя сплавлять. Буду частым гостем, еще надоесть успею. А вот кстати... Надо что-то решать с готовкой. Не бутербродами же тебе питаться.
   - Я умею, - она торопливо вскинула на меня глаза, - и первое, и второе. Меня мама учила. Пловы, лагман, шурпу... Ну, и русскую кухню тоже немного.
   Я посмотрел на Мелкую весьма заинтересованным взглядом, и ресницы ее смущенно задрожали.
   - Отлично, - с чувством выдохнул я, - я буду очень частым, надоедливым гостем.
   - Не гостем, - поправила она меня, покачав головой.
   На дне ее глаз встревоженной птицей метнулась какая-то мысль. Я невольно схватил ее и рассмотрел, а затем, совершенно неожиданно для себя, смутился и сам. Пару секунд в голове у меня толкались несвязные мысли, потом я, ломая проступающее напряжение, провозгласил:
   - Плов... Как много в этом звуке. Надо будет новоселье устроить, как думаешь? Казан купить...
   Мелкая моментально переключилась и принялась верстать планы. Я, недовольный сам собой, осторожно перевел дух: и придет же такое в голову...
   На подходе к школе мы стали обрастать попутчиками. Сначала, на повороте с Измайловского, меня прихватила под руку Кузя. Пристроила свои шаги к моим, покосилась с легким удивлением на идущую рядом Мелкую и многозначительно произнесла:
   - Рискуешь.
   Глаза ее были еще непроснутые, и сама она была словно пять минут со сна, уютная и теплая, и лишь веселые мушки-конопушки, горсточкой брошенные ей на нос, дружно радовались ясному утру.
   - Уже нет, - ответил я. - Боюсь даже спрашивать, чем ты сегодня вместо сна занималась.
   - Вот и не спрашивай, - буркнула она и, отвернувшись, протяжно, от души зевнула.
   Потом нас нагнал запыхавшийся Сёма, а на углу школы к Мелкой пристроилась ее плотно сбитая подружка с косой в руку. Так и ввалились в дверь гурьбой.
   А на выходе из гардероба меня отловила Чернобурка. Оттащила к пустому окну в конце коридора, развернула лицом к стеклу, сама встала сбоку, заслонив от всех, и зашипела недовольно:
   - Ты что вчера учинил?! Да я чуть со стыда не сгорела!
   Я не сразу понял, о чем она - это самое "вчера" у меня выдалось очень, очень насыщенным. Потом сообразил, и, обрадованный этим, протянул с облегчением:
   - А... Это вы о том психологе?
   Она поперхнулась заготовленными словами. Потерла с досадой лоб и в полголоса пожаловалась в пустоту:
   - И ведь говорила мне Татьяна Анатольевна, предупреждала не связываться с тобой...
   - Наша Тыблоко - мудрая женщина, - степенно согласился я, - ее не грех и послушаться.
   Глаза Светланы Витальевны на пару секунд остекленели. Потом она посмотрела на меня длинным нехорошим взглядом, и я вскинул руки, сдаваясь:
   - Ну, да, виноват. Молодой, глупый...
   Она обиженно поджала внезапно задрожавшие губы:
   - Виноват, виноват... Да я, получается, на тебя совсем неверный анализ написала! Ты ж меня дурой перед руководителем группы выставил!
   Я припомнил чернявого, карманное зеркальце в ее руке и потупился, испытав мимолетный стыд.
   - Извините, Светлана Витальевна... Черт попутал, правда... Чем могу загладить?
   - Загладит он... - недовольно пробухтела она, - чем тут теперь такое загладишь... Только образцовой работой!
   - Так я готов! - воспрянул я духом, - что в итоге-то: добро дали?
   - Дали... Но не без сомнений, - она прищурилась, - посмотрим, как ты до поездки справишься.
   - Слушаю со всем почтением.
   Она мечтательно посмотрела сквозь меня:
   - Эх, как бы я хотела быть куратором твоей группы в институте... Может, случится, а?
   - Не-не-не, - я энергично замотал головой, - я в математики...
   - Жаль... Очень жаль, - с чувством сказала Чернобурка, - но я не буду терять надежды.
   Я улыбнулся:
   - Вот честно, Светлана Витальевна, я сожалею. Что делать-то надо?
   Она помолчала, успокаиваясь. Затем уточнила:
   - Ты послезавтра можешь подъехать после школы туда же?
   Я на пару секунд прикрыл глаза, прикидывая свои планы.
   - Смогу.
   - Тогда возьми опять свидетельство о рождении. Меня вызовут, я проведу.
   Я молча кивнул. Она быстро оглянулась и пояснила в полголоса:
   - С руководителем нашей поисковой экспедиции познакомишься... И еще с одним офицером.
   В конце фразы нос ее смешливо сморщился, и я почувствовал какой-то подвох.
   - Каким-каким офицером? - уточнил наугад.
   - Статным, симпатичным, - пояснила она, давя улыбку, - настоящий морской дьявол.
   Я прикрыл глаза, прикидывая получающийся расклад.
   - Ага... ага... - забормотал я, - ага. Понятно. Мэри, да?
   - Соображаешь, - с каким-то сожалением сказала она.
   - А получится? - с сомнением спросил я, - хотя, конечно, не мое дело...
   Она взмахнула рукой:
   - Верно, не твое, не забывай об этом. Главное - сам не подведи, - и добавила задушевно: - Удушу ведь паршивца...
  
   12 марта 1978, утро, воскресенье,
   Ленинград, 10-я линия Васильевского острова.
   Пожилое здание бывших Бестужевских курсов, а ныне - матмеха, напоминало махнувшую на себя рукой женщину в летах, поверх былой красоты которой легла, ничем не маскируясь, грязная печать времени. Все, все буквально молило о капитальном ремонте: и отваливающаяся кусками лепнина фасада, и безнадежно разломанный купол обсерватории, и сколотая на полах плитка.
   Я знал, что так оно скоро и случится: не пройдет и года, как здание действительно начнут перестраивать, а факультет вывезут в Петродворец, на свежий воздух и загородные просторы. Странно, но заведению на пользу это не пойдет - лучшее у него уже случилось.
   Хотя... Кто знает?
   Я скинул куртку в гардеробе, что делил подвал с вычислительным центром факультета и пошел наверх. На втором этаже в разогретом старинными батареями воздухе витал смутно знакомый аромат. Это снег, понял я. Он прокрался сюда на подошвах, разошелся темными лужицами поверх щелястого паркета, а затем воспарил, вытянув из престарелого дерева тяжелый запах влажной половой тряпки и мастики.
   Под высокими стрельчатыми сводами вдоль длинного узкого коридора гулял негромкий шумок. Олимпиадники маялись в ожидании испытания. Некоторые кучковались, вспоминая каверзы предыдущих лет, кого-то по последнему кругу накачивали учителя и немногочисленные мамочки-энтузиастки. Большинство же просто слонялось вдоль стен, изучая расписания занятий с таинственно-манящими названиями предметов и стенгазеты курсов.
   Я остановился у ближайшей и ознакомился с немудренной виршей:
   "Важней, чем функторы и кольца
   три толстых тома Фихтенгольца".
   Чуть ниже была еще одна:
   "Раскинулось поле по модулю пять,
   Вокруг интегралы стояли.
   Студент не сумел производную взять,
   Ему в деканате сказали:
   Анализ нельзя на арапа сдавать,
   Профессор тобой не доволен,
   Изволь теорему Коши доказать
   Иль будешь с мехмата уволен".
   Ну-ну... Я двинулся дальше, разыскивая нужную аудиторию.
   - Дюха? - кто-то сильно хлопнул меня по плечу.
   Я развернулся, потирая пострадавшую часть тела.
   - О, Валдис! Привет.
   Бывший одноклассник с веселым изумлением смотрел на меня сверху вниз:
   - А ты что тут делаешь?
   - Да... Вот... На город прошел, - я развел руками, изображая полное недоумение случившимся.
   - Ты?! - он с отчетливым недоумением похлопал белесоватыми ресницами.
   - Ну, а что? - пожал я плечами. - Все, кто потолковее, ушли в матшколы после восьмого, а вы на город напрямую выходите, по итогам внутришкольных соревнований. Так что на районах после восьмого класса не то, что б сплошь Ферма и Гауссы. Я там даже первое место занял, по девятому классу.
   Валдис откинул голову и громко заржал в потолок, словно услышал удачный анекдот.
   Понимаю. Еще год назад мы сидели за одной партой на математике, и мой уровень того времени он представляет. Звезд с неба не хватает - это еще мягко сказано.
   - Да, оскудела без меня земля! - с оттенком самодовольства констатировал он и попытался повторить свой фирменный фокус с рукопожатием.
   А вот фигушки! Я уже почти год подкачиваюсь, меня теперь так просто не возьмешь. Мы немного попыхтели, пытаясь пережать друг друга, потом он удивленно хмыкнул и отпустил мою кисть:
   - Ну ладно, живи.
   - Как сам? - поинтересовался я, тихонько встряхивая ноющую руку, - школа новая как?
   - Отлично! Теорию множеств и теорию делимости прошли, комбинаторику сейчас дают.
   - А... Теория графов, теорема Рамсея. Понятно, - я сладко улыбнулся изумлению Валдиса, - да-да, я тоже почитывал это.
   - Врешь, поди. Ну-ка, сформулируй теорему Рамсея.
   - Да все просто, - отмахнулся я. - В океане хаоса всегда плавают зерна порядка. Этот мир устроен так, что полный беспорядок невозможен.
   Валдис весело ткнул в меня пальцем:
   - Во! Я ж говорю, брешешь. Там, что б ты знал, формулируется так: для любых натуральных чисел любой достаточно большой полный граф...
   Я замахал руками:
   - Верю, верю! Верю, что знаешь формулировку. А теперь просто остановись и подумай, не говорим ли мы об одном и том же разными словами.
   Взгляд Валдиса, расфокусировавшись, поплыл. Мне на миг показалось, что я физически ощутил, как его мозг скачком вышел на полную рабочую нагрузку. Прошло секунд пять, и он отмер:
   - Так... Ну, в принципе... Да, - подвел он черту под размышлениями, - любая достаточно большая структура обязательно содержит упорядоченную подструктуру. Ты, получается, прав.
   - Угу, - кивнул я. - Вопрос лишь в том, насколько большой должна быть структура, что бы в ней сама собой возникла подструктура заданной организации.
   Он впервые посмотрел на меня без смешка, с интересом:
   - Это ты хорошее объяснение нашел, нам сложнее дают. Формально.
   - Сложно объяснить просто. Просто объяснить сложно.
   - Где прочел-то?
   - Да... как-то все сам, - соврал я. Или не соврал? Тут уже черт ногу сломит, где мое понимание, а где все еще заимствованное. - А как будет проходить тур, знаешь?
   - Все элементарно, - быстро переключился он, - четыре часа на семь задач. Сначала загонят в аудиторию, где будет четыре задачи попроще. Решаешь три или четыре - переходишь в следующую, где три задачи посложнее. За каждую решенную задачу - один бал. В этом году задачи сдаем письменно. Раньше-то всегда устно было... Сдаешь листок, решения сразу при тебе проверяют, могут задать уточняющие вопросы.
   - Ага... - протянул я, соображая. - А сколько на всесоюзную отберут, не знаешь?
   - А ты на всесоюзную собрался поехать? - он опять громко развеселился, и на мне скрестились заинтересованные взгляды окружающих.
   - Ну, уж и помечтать нельзя... Понятно, что будет непросто.
   Конечно, я лукавил. Но лишь отчасти. На самом деле не все у меня на районном туре пошло гладко. Впервые я столь явно ткнулся носом в различия между знаниями и умениями. Да, знаю я много. Пожалуй, по общей эрудиции уже обошел профессоров этого почтенного заведения, не говоря уж о глубине проникновения в некоторые специализированные области теории чисел. Однако одно дело знать, а другое - уметь этими знаниями оперировать. На олимпиадах же проверяется не начитанность, а умение генерировать нестандартные идеи из простых подручных материалов. А вот тут у меня - слабое место. Моей мысли катастрофически не хватало врожденной изворотливости.
   А еще сильно мешала та самая обширность знаний. В некоторых задачах я сразу видел решения, но методами, далеко выходящими за курс не только школы, но и института. И львиную долю времени тратил потом на то, чтобы решить их способами, не требующими такого глубокого знания математики. Воистину, многие знания - многие печали.
   Мы остановились перед дверью, где ждали обладателей фамилий от "М" до "Т".
   - Ну, мне сюда, - сказал я, - давай, удачи тебе, - и подмигнул, - встретимся во второй аудитории.
   Валдис хмыкнул и еще раз прихлопнул меня по плечу, уже заметно заботливее:
   - И тебе того же, - подумал и добавил, - перепроверяй решение тщательно, ты ж рассеянный. Вечно забываешь что-то существенное дописать.
   Дверь распахнулись, и поток вихрастых мальчишек втянул меня в аудиторию. По студенческой привычке я взобрался на верхотуру. Жесткая деревянная скамья и выцарапанные на парте надписи, полукруг уходящих вниз рядов, громадная темно-коричневая доска на блоках... Я расслабился, заулыбавшись. Родная атмосфера!
   Что пишут-то? Я наклонился к парте, вчитываясь.
   "Я в ответе за тех, кого приручил, но не за тех, кто привязался".
   Философ, писал, не иначе. А вот еще одна надпись тем же почерком:
   "Бог мертв. Ницше.
   Ницше мертв. Бог".
   Точно - философ.
   В правом верхнем углу парты обнаружился жирный черный круг и рядом подпись: "кнопка выключения препрода".
   Ниже наискосок корявая строфа - "легче вскрыть на жопе вены, чем дождаться перемены".
   "Страдальцы..." - ухмыльнулся я, вдыхая атмосферу математической бурсы.
   В аудитории зашел преподаватель, и шумок начал стихать. Взойдя на кафедру, он еще раз объяснил порядок тура и открыл нам доску с условиями первых четырех задач.
   Время пошло.
   Воцарилась сосредоточенная тишина, лишь изредка прерываемая чьим-то мучительно-глубоким вздохом или скрипом скамейки.
   Поехали... Мне надо стать первым. Я не просто хочу на математическую олимпиаду в Лондон - мне туда надо. Другого надежного способа отправить ряд писем в Рим, Лондон и Вашингтон у меня не будет еще долго, поэтому, если понадобится, я сегодня неспортивно смухлюю... Но очень не хотелось бы к этому прибегать, и я собрался.
   "Пятизначное число делится на сорок один. Докажите, что любое пятизначное число, полученное из него круговой перестановкой цифр, также делится на сорок один".
   "Так. Так. Так. Это, вроде бы, не сложно. Пусть эн - исходное натуральное, икс - число его десятков, а игрек - последняя цифра. Тогда эн равно десять икс плюс игрек... Это раз. Дальше десять икс плюс игрек делится на сорок один. Это два. Теперь круговая перестановка..."
   И я склонился, покрывая лист недлинным, в несколько строчек, доказательством. Вот теоремка и доказана. Вспомнил наставление Валдиса и тщательно перепроверил ответ.
   Покосился на часы - прошло пятнадцать минут. Отлично, следующая...
   "Какое максимальное количество равносторонних треугольников может образоваться на плоскости при пересечении шести прямых".
   Раз равносторонние, то линии должны быть параллельными...
   Я быстро начертил решетку, получающуюся при пересечении трех пар параллельных линий. Четыре треугольника... Шесть... О! Если считать вложенные, то восемь. Звезда Давида получается...
   Я еще чуть поигрался с линиями, и остановил себя. Надо не нарисовать, а доказать, что это число - максимально возможное. Задумчиво постучал кончиком авторучки по зубам. А ведь это комбинаторика.
   И я начал записывать:
   "Для построения одного треугольника нужно три разных прямых. Берем три таких прямых, образующих при пересечении равносторонний треугольник, а, бэ и цэ. Рассматриваем классы прямых: A, Бэ, Цэ - классы прямых параллельных прямым a, бэ и цэ, а также класс Дэ - прямые - не параллельные ни a, ни бэ, ни цэ..."
   Через три часа я, весь из себя расслабленный и окрыленный успехом, спускался из аудитории. Первый! Я первый сдал все семь задач и получил все семь балов. Это было непросто, но приглашение на отбор на всесоюзную олимпиаду теперь у меня в кармане. Меня просто не могут не пригласить на следующий тур, и это - хорошо.
   "Странно", - думал я, сбегая по лестнице, - "очень странно. По идее, на городском этапе задачи должны быть сложнее, чем на районной, а они дались мне легче. Результат тренировки? Хорошо бы. Но через две недели все равно придется попотеть. Ой вей, настоящий устный тур! Первый предметный разговор с математиками", - и я заранее взопрел, ощутив себя презренным самозванцем, покусившимся на святое. - "А ведь могут и валить... Явился неизвестно кто непонятно откуда, и теперь из команды надо выкинуть хорошо известного члена. Готовься, Дюха..."
   Лестница в очередной раз извернулась, подставив под мои ноги последний свой пролет. Ниже открылся малолюдный факультетский вестибюль с высокими окнами-арками и темным сводчатым спуском в подвал.
   Через пару минут, удовлетворенно насвистывая тему из "Крестного отца", я поднимался из гардероба. В вестибюле все было по-старому: все тот же неяркий уличный свет сочился сквозь окна, и все те же мамаши маялись, утомленно болтая между собой, в ожидании своих чад. Появилось лишь одно новшество - знакомый профиль у одного из окон.
   "Синтиция Фольк!" - узнавание пришло как тугой нокаутирующий удар, и я замер на ступени с приподнятой ногой. Негромкий свист мой прервался на полуноте. К счастью, это не привлекло внимания оперативницы ЦРУ.
   "А ведь могло бы", - запаниковал я, медленно-медленно отступая вниз, в неосвещенный провал.
   Спустившись на пяток ступеней вниз, я оказался в полутьме и мог внимательно рассмотреть свою оппонентку. Она была единственной, чье пальто было застегнуто на все пуговицы, и правая рука ее покоилась в кармане. Оперативница не сводила с лестницы заинтересованного взгляда и, казалось, даже не моргала.
   "Готова к оперативной съемке", - предположил я, - "объектив, наверное, в пуговице. Но твою ж мать! Откуда?! Как?! И, главное, стояла ли она здесь, когда я спускался по лестнице"?
   Я зажмурился, вспоминая события трехминутной давности.
   "Нет, не было..." - решил в итоге, - "в туалет, что ли, отходила? Или пришла строго за час до окончания тура? Тогда меня спасла скорость решения задач..." - под эти мысли я сполз по ступенькам в подвал и забился поглубже в гардероб. - "Буду ждать основной массы и выходить с ними".
   Низкий сводчатый потолок давил, глухой подвал воспринимался ловушкой. Я с силой сжал ладонями виски, словно пытаясь удержать грохочущие в голове мысли:
   "Как?! Ну как они выходят на меня?! Что КГБ с иероглифами, что подкат того "губастого" к Гагарину, что эта проныра Фолк уже второй раз рядом со мной трется... Это не может быть случайностью - я где-то прокалываюсь. Но, мать его, где?!"
   Я тупо уставился в кирпичную кладку над головой.
   "Не по-ни-маю"... - я помотал головой, пытаясь прийти в себя, - "ничегошеньки не понимаю. Ладно... С иероглифами у КГБ я предположил утечку из Лэнгли. Предположим, иначе не сходится. "Губастый" и Гагарин - интерес к ракетам. Слабо, но допустим. Но Фолк на городской олимпиаде по математике!! Откель?! Утечка из Москвы, а я уже давно "под колпаком" у Комитета?"
   Я обессиленно опустился на откидное сидение.
   "Но сколько я не проверялся - наблюдения не заметил. Конечно, это ни о чем не говорит... Если работают профессионалы высокого уровня, а по мне будут работать именно такие, то я ничего и не замечу при всем своем старании. Да у них будет директива "можно упустить, но не дать себя заметить". И, может быть, весь мой район уже утыкан камерами наблюдения..."
   Я протяжно выдохнул сквозь сжатые зубы.
   "Нет, так можно с ума сойти. Я должен точно установить, "под колпаком" я или нет. И есть только один надежный способ это проверить: выезд за границу. Если выпустят - то еще хожу на свободе, если же вдруг невыездной, и не важно под каким соусом - то уже на поводке", - я прислонил затылок к прохладной подвальной стене, - "значит, мне обязательно надо на олимпиаду в Лондон, еще сильнее, чем раньше. Теперь - просто ультимативно надо".
   После этого решения мне чуть-чуть полегчало, точь-в-точь как часом ранее в аудитории на последней задаче. Взглянул на часы - скоро сверху начнут спускать олимпиадники. Я натянул шапочку поглубже и потрясенно покачал головой - как же все не просто с моей миссией...
  
   Понедельник 13 марта 1978, ранее утро
   Ленинград, Измайловский проспект.
   Бывает так, что приснится гениальная мысль, а очнешься и не поймать ее за хвостик - ускользает, как угорь, развеивается дымом, и вот все, разошлась в прозрачном утреннем свете и не найти ее. А если ненароком все же изловчишься, схватишь покрепче да рассмотришь, то становится горько и противно: сон изреченный есть бред, нелепый и постыдный.
   Но сегодня, после встречи с Синтицией на олимпиаде, было иначе - меня словно толкнуло во сне, и я проснулся, холодея от ужасной догадки.
   Ох! Мог бы и наяву сообразить, это же так очевидно: Мэри здесь по мою душу! И, значит, Чернобурка - тоже.
   Я тяжело заворочался в раскидном кресле, лягая тяжелое одеяло, а потом приподнялся на локте, разглядывая лежащую в полуметре от меня девушку - не разбудил ли ненароком? Нет, дышит ровно, и мелко-мелко дрожат ресницы. И уголки губ порой подергивает легкая улыбка.
   Выдохнув, я лег на спину и уставился в потолок, соображая.
   Ну, точно, все сходится! Группа-то в Большом Доме, получается, одна: что на иероглифы, что на русистов. Значит - и тема у них общая для всех: я.
   И как я это сразу не сообразил?
   Что ж ЦРУ такое знает обо мне, что ищет в английских школах и на математической олимпиаде? И КГБ, значит, за ними приглядывает... Понятно.
   Тут меня пробило на озноб еще раз, уже не во сне, а наяву: Гагарин! Раз КГБ сидит на плечах у русистов из-за меня, то уж за оперативниками ЦРУ наружка должна ходить колоннами. И совершенно не важно, по какой именно причине тот "губастый" интересовался мной - да хоть хотел заказать джинсы на пошив - если он из ЦРУ, то обязательно притащит за собой "хвост". И достаточно простого пересечения интереса "губастого" и Синтиции, чтобы в Комитете весьма предметно заинтересовались таким совпадением... А оно мне надо?
   Я закинул руки за голову и принялся ворочать тяжелые мысли.
   Значит, Гагрин... И попадающий под его описание Джордж Рогофф...
   "Нет, Рогоффа никак не потяну", - трезво взвесил я свои возможности, - "если только из пистолета в спину. Но что это решит? Значит, надо убирать Гагарина - это единственная ведущая ко мне ниточка", - и я поморщился, представив худший вариант. - "Решено. Осталось придумать как".
  
   Вторник 14 марта 1978 г, вечер
   Ленинград, Садовая улица
   Ранним вечером в гулких коридорах Финэка повисала тишина. Лишь изредка из-за далекого поворота долетал дробный перестук каблучков какой-то засидевшейся в библиотеке энтузиастки или шлепанье тапок подслеповатой технички. Множество пронизывающих старое здание лестниц и переходов, пропускная система на входе и непосредственная близость к Галёре - идеальное место для конфиденциальных встреч в ту пару часов, когда кафедры еще открыты, а студенты и большинство преподавателей уже разбежались.
   Как хорошо, что я практически сразу это сообразил! Гагарин, вылетев отсюда на четвертом курсе, сохранил не только свой собственный студенческий билет, но и налаженные связи с секретаршами ректората. Благодаря этому (и небольшому флакончику духов в придачу) у меня уже в прошлом апреле появилась чин чинарем оформленная книжица, дающая свободный допуск в это здание.
   - Раз, - негромко сказал я, - два, три. Сезам, откройся!
   Раздался легкий щелчок. Я потянул дверь на себя и убрал отмычку.
   - Прошу, - взмахнул рукой, пропуская Гагарина в пустой класс.
   - Эх, - в который раз завистливо вздохнул он, - клёво тебя отец натаскивает.
   Я затворил тяжелую дверь.
   - Смотри, - достал из кармана фотокарточку, - он?
   - Он, - сразу уверенно признал Ваня, потом замялся, - только он тут вроде чуть старше выглядит...
   - Да? - я с неприязнью посмотрел на переснятый портрет Рогоффа, потом выдохнул: - Плохо, Вань. Все плохо. Совсем.
   - С чего это вдруг? - Гагарин с тревогой покосился сначала на дверь, потом на окно.
   "А бегать от опасности ему не привыкать", - сделал я вывод, - "это хорошо".
   Я оседлал стул и побарабанил пальцами по спинке, собираясь. Уверенное опознание Рогоффа выбило меня из седла - оказывается, внутри я долго надеялся на лучшее. Слишком долго...
   - Ты чего скис-то? - Ваня озабоченно заглядывал мне в глаза.
   - Плохой расклад, - пояснил я, - в первую очередь - для тебя. Эх, закурить бы... Да бросил.
   - Ну, - подергал он меня за рукав, - что случилось-то?
   - Подстава то была, Ваня. И не простая, а хитро выкрученная. И ничего с ней еще не закончилось, все для тебя только начинается. Ну, и для меня, дурака, заодно. Просто исход для нас будет разным... Тебе - тюрьма, мне - волчий билет и армия после школы. Но это даже справедливо, - добавил я задумчиво, - пропорционально содеянному, так сказать...
   - Да что я сделал-то?! - тоненько взвизгнул Ваня.
   - Болтал, - отрезал я сурово.
   - Нет такой статьи! - с жаром воскликнул он.
   - Эх, Ваня, Ваня, - покачал я укоризненно головой, - ты ж взрослый мальчик уже, должен знать: был бы человек, а статья найдется.
   Он заелозил на стуле, и я разглядел испарину, выступившую у него на лбу.
   - Это ты у нас птичка-невеличка, - начал я загонять Ваню в нужный мне угол, - и порхаешь в одиночку, а серьезные люди работают командами. А в комитете у нас серьезные люди, поверь. Так вот, эти команды конкурируют, и, порой, очень остро. Моего батю выбивают из его команды. Его уже один раз подставили, и вот он здесь, а не в Москве. Теперь хотят окончательно добить, и ты, из-за своего длинного языка, оказался подходящим для этого инструментом. Понимаешь, - наклонился я вперед, - они хотят взять тебя за зад и получить компромат на меня. Рассчитывают, что батя кинется меня защищать и капитально тем подставится. Все! Им - ордена, тебе - длинный срок, мне - армия после школы, батю в отставку...
   От Васи пошли едкие флюиды страха.
   - За что срок? За что ордена? - сбивчиво забормотал он.
   - А это действительно интересно, - согласился я. - Представляешь, ты был прав: тот губастый - действительно западник. Хочешь смейся, хочешь нет, но ты говорил с настоящим агентом ЦРУ. Его на тебя целенаправленно вывели, дав услышать пущенный тобой слух про ракеты и "Петрозаводский феномен". Представляешь, что бы было, если бы ты тогда взял от него деньги?
   Гагарин растерянно молчал, и мне пришлось задрать бровь. Он торопливо облизнул губы и покорно задал нужный вопрос:
   - Что?
   - А все! - охотно развел я руками. - Деньги от агента ЦРУ за рассказ об испытаниях ракет! Десяточка минимум, а так и пятнашка. Это тебе не приятный во всех отношениях двушник за спекуляцию, все было бы по серьезному.
   Ваня изошел таким острым запахом пота, что мне пришлось отодвинуться назад.
   - Но я ж не взял! - голос его к концу фразы сломался на писк.
   - Верно, - согласился я, - но задача-то взять тебя за жопу осталась, ее не сняли. Возьмут тебя скоро, соколик, - и я посмотрел на него с сожалением, - так или иначе возьмут. Если не на агенте ЦРУ, то на мелочевке - ты ж каждый день подставляешься, в том твоя работа. И расколют тебя до самой задницы очень быстро, когда покажут статью и пятерик на зоне за ней. Покажут, и пообещают скостить до двухи за хорошее поведение... Самое смешное, Вань, знаешь в чем?
   - В чем? - обреченно переспросил он.
   - А ты полученной двухе радоваться будешь как ребенок, - улыбнулся я ему издевательски. - И потом, когда тебе треть срока заменят за хорошее поведение на химию, еще раз порадуешься. Правда, здорово, когда впереди так много поводов для радости? Заодно перевоспитаешься... На Галёру тебе все одно потом не дадут вернуться... Рабочую профессию получишь...
   - А если не подставляться? - он смотрел на меня с нелепой надеждой. - Уеду в отпуск... На месяц-два, или, даже, до конца лета...
   Я с сожалением причмокнул и продолжил запугивание:
   - Нет, не поможет. Это целая наука, как человека на ровном месте законно посадить. Ты есть-пить не будешь, дома закроешься, и все равно на срок наберешь. Ты, Вань, уже на прицеле, все. Не получилось с ЦРУшником - заточат другой крючок. Нужный результат эти ребята получат по любому.
   - А давай я чего-нибудь подпишу! - глаза его загорелись надеждой. - Я слышал, что тех, кто подписал, не трогают.
   - Мысль, конечно, правильная, - согласился я, мысленно содрогнувшись, - но несвоевременная. Это для обычной ситуации работает, так можно по мелочи не прикапываться. А тут не поможет. Срок нужен, чтобы тебя испугать. А где срок - там и дело. А, если есть дело - то куда его деть-то? Оно уже есть, Вань... Им остается только до конца его разматывать.
   Я тяжело вздохнул и пересел подальше, на стул, подальше от Ваниных подмышек.
   - Что делать-то? Что делать? - бормотал Гагарин, раскачиваясь из стороны в сторону.
   - Что делать... - передразнил я его беззлобно, - бежать, Ваня, бежать.
   - Куда? - простонал он.
   - Исчезнуть тебе надо из Ленинграда хотя бы на год, - начал я показывать ему выход из нарисованной ловушки, - пропасть из поля зрения конкурирующей команды. На всесоюзный розыск не подадут - слишком рискованно для них накручивать тебе что-то сверх мелочевки. Уйдешь на дно, тебя поищут с годик и махнут рукой. Да и актуальность ситуации за это время исчерпается. Вернешься, и не вспомнит о тебе никто - будешь уже не интересен. Выбор у тебя, Ванюша, сейчас между двухой на зоне и жизнью на воле вдали от Ленинграда. И все - из-за твоего длиннющего языка. Что выбираешь-то?
   - Жить-то я на что буду этот год? - горестно воскликнул Гагарин.
   - Вариант пойти работать не рассматривается?
   Он молча вцепился в волосы.
   - Двуха на зоне, Ваня, - напомнил я, внимательно за ним наблюдая, - а может и треху отгрузят. Ты ж совсем торговаться не умеешь, а у них план по посадкам есть... Ну, сам понимаешь, не маленький...
   - Ыыыы... - отозвался он.
   Я озабоченно покачал головой.
   - У тебя денег-то сколько на кармане? В целом если?
   - Пара тысяч наберется, - тускло ответил он, - плюс товар дома.
   - О товаре сразу забудь, - строго сказал я, - не, серьезно. Даже и не думай. На два года забудь - нет его.
   - Я ж не поднимусь потом...
   - А после зоны поднимешься?
   - Ыыыы...
   Я задумчиво почесал бровь.
   - Ладно, Ваня... Парень ты хороший, меня по-крупному не обманывал... Я так бате и сказал. В общем, поможем мы тебе.
   Гагарин с надеждой вперился в меня взглядом.
   - Эх... - я обреченно вздохнул и повесил голову, - мне батя на семнадцать лет "Жигуль" обещал... Теперь он согласен дать тебе часть этих деньги в долг, под пять процентов... Две тысячи тебе накинем к твоим.
   - Я вернусь и отдам! Да за первый же год! - Ваня начал быстро оживать.
   - Но! - поднял я наставительно палец, - будет ряд условий, для твой же пользы. А то засыплешься по-глупому и пропадут наши инвестиции... Первое: деньги я тебе передам завтра вечером, и ты сразу же уезжаешь, даже не возвращаясь домой. Добираешься до автовокзала на Обводном, садишься в автобус до Пскова - и почухал на ночь глядя. Второе: в Москву, Кронштадт и Севастополь не заезжаешь, на самолетах не летаешь. Чтоб никаких предъявлений паспорта нигде, понятно это? Никаких! Найдут.
   Ваня истово кивал.
   - Третье, - загнул я палец, - никаких контактов ни с кем из знакомых или родных весь этот срок. Родные есть вообще?
   - Бабка с дедом в деревне. Ну, и та тетка...
   - Ага... Напиши им письмо сегодня, что, мол, решил изменить жизнь, уезжаю на севера, люблю-целую, скоро не появлюсь. Чтоб не подали в розыск из-за твоего длительного исчезновения. Ну, и, естественно, даже не вздумай появиться до истечения срока в Ленинграде и его окрестностях - это будет расценено как нарушение конвенции. Ты уж извини, ничего личного, - холодно улыбнулся я, - но переломанные ноги - это меньшее, на что ты в таком случае можешь рассчитывать.
   Гагарин вздрогнул, впечатлившись.
   - Так... - продолжил я, - на одном месте подолгу не жить, временную прописку не оформлять. Месяц здесь снял у хозяйки, месяц в следующем городе. Прокатись, что ли, по Средней Азии... Завидую даже - страну посмотришь, как мало кто... Говори, что молодой писатель, работаешь над сюжетом, собираешь материал для книги. Кстати - попробуй вести путевые заметки, кто знает, вдруг и получится? Заодно будет что предъявить при случае... Веди обычную жизнь - не замыкайся, но и без гульбищ в ресторанах. Попадание в милицию для тебя заканчивается сроком. Это понятно?
   - Ага! - он впитывал мои слова, как губка воду.
   - Так... - я ненадолго задумался. - Паспорт и свидетельство о рождении не забудь взять. С собой один не тяжелый портфель - и все! Одеться как обычно, идти спокойно, не оглядываясь и не суетясь.
   - Что... - он пошел белыми пятнами, - за мной следить могут?
   - Скорее всего, - отмахнулся я, - не бери в голову, оторвемся... Я помогу. Давай так... - я пожевал губы, прикидывая.
   Черт побери, а ведь за ним действительно могут следить! В животе похолодело, и я почему-то сразу подумал о детдоме для Мелкой.
   - Так... - провел рукой по лицу, словно смахивая налипшую паутину. Перед моим внутренним взором встали проходные подвалы и чердаки кварталов вокруг Московского вокзала. - Завтра ровно в семнадцать ноль-ноль ты сворачиваешь с Невского на Лиговку и неторопливо идешь в направлении Обводного. Когда я тебя окликну, ты со всех ног - в буквальном смысле этих слова, Ваня, я не шучу! - сразу рвешь ко мне, а, потом, за мной. Все понятно?
   - Ага! - он энергично кивнул головой и, прижав руки к груди, истово воскликнул: - Спасибо! Я твой должник!
   - Сочтемся. - бросил я, вставая. Взял пакет с товаром. - Я пошел, ты через десять минут, не раньше. Смотри, не подведи меня, Ваня...
  
   Среда 15 марта 1978, вечер
   Ленинград, Лиговский пр.
   Гагарин оказался на удивление пунктуален - точно в расчетное время в просвете между домами появилась его карикатурно узкоплечая фигура.
   - Ваня! - заорал я, размахивая рукой, - Гагарин! Сюда! Бегом!
   Он рванул ко мне как лось, высоко задирая колени. В отставленной далеко вбок руке болтался какой-то редкий по нынешним временам саквояж. Я торопливо натянул на голову парик и закрепил его шапочкой. Вот никогда всерьез не думал, что мне этот реквизит пригодится...
   - За мной, не отставай! - крикнул, когда он приблизился, и побежал за угол.
   Десять шагов - и мы в подъезде. Взлетели, топоча, на четыре этажа вверх и ворвались на чердак. Я торопливо захлопнул за нами дверь и задвинул засов.
   Если бы за ним действительно был "хвост", то взять нас теперь можно только если мы потеряем темп. Топтуны не стали бы метаться по тупиковому двору, а побежали к перекресткам, отсекая нас от соседнего квартала. Но наш путь напрямки заметно короче, и мы должны успеть перебежать туда незамеченными.
   "Не расслабляться!" - прикрикнул я на себя, - "отрабатывай учения на полную катушку, по-честному".
   - За мной, - повторил я и быстро, словно на стометровке, побежал чердачными переходами. Сзади, шумно сопя, несся Гагарин.
   - А теперь - спокойно, - скомандовал я, когда мы скатились вниз по тихой лестнице, - выходим из подъезда и переходим на другую сторону. Не бежать, не оглядываться. Понятно?
   - Угу... - отозвалось у меня из-за спины.
   - Тогда вперед.
   Я поправил сбившуюся шапочку и шагнул на дневной свет. Гагарин послушно прилип ко мне. Мы пересекли узкую пустынную улицу и вошли в проходной подъезд.
   Все, мы в другом квартале.
   - А вот теперь - бежим, - сказал я, рванув к черному выходу.
   "Черт их знает"... - проигрывал я в уме ситуацию, - "если бы они догадались ловить нас на не Коломенской, а сразу пробежали дальше, до Марата, то шанс у них еще был бы".
   Мы вихрем пронеслись через три сообщающихся двора-колодца, и перед нами растелилась широкая улица.
   "А вдруг да есть?" - внезапно заволновался я, выводя приметного Гагарина на тротуар.
   Переход через улицу показался мне долгим - фасад дома напротив, казалось, почти не приближался, сколько бы мы перебирали ногами. Но мы все же достигли неприметной двери. Я бросил быстрый взгляд налево, потом направо: на перекрестках пусто и никто не торопится в нашу сторону. Да и вообще, людей, по праздничному времени, почти нет.
   - Заметил, как из "Москвича" нам знак подавали? - поинтересовался я, когда мы, еще немного поплутав по проходным дворам и подъездам, перешли на шаг.
   - Нет, - удивленно округлил он глаза, - я вообще никаких "Москвичей" не видел.
   - Экий ты невнимательный, просто ужас, - укорил я его, - нас ведут на случай чего. Знак подали, что все нормально. "Хвост" за тобой был, но мы оторвались.
   Он обескураженно моргал.
   - Все в порядке, - утешил я его, похлопав по плечу, - нас спецы ведут. Ты и не должен был заметить. За тобой, кстати, до самого отъезда автобуса будут следить. А может, и дальше...
   Мы пересекли пару улиц, поднялись сначала на чердак, а потом, по лестнице, на соседнюю крышу. Еще несколько чердачных переходов, и мы добрались к намеченной мною цели - тихому чердаку на задах Пяти Углов.
   - Ну, вот и все, - повернулся я к Гагарину, - отсюда выйдешь прямо к троллейбусной остановке. Доедешь до Техноложки, пересядешь до Обводного, ну, а там - понятно, да?
   - Угу... - кивнул он и спросил, нетерпеливо перебирая копытами, - ты деньги принес?
   - Принес, принес, - успокоил я его, - все как договорились.
   Я достал из кармана конверт и явил Гагарину фиолетовую пачку в нем. Он охотно ее извлек и, ощутимо повеселев, посмотрел на меня вопросительно, мол, что еще?
   - Так, - я строго сдвинул брови, - письма написал-отправил?
   - Ага, - кивнул он, - утром кинул.
   - Документы взял?
   - Да.
   - Открывай саквояж.
   - Да зачем? - запротестовал было он, но я был неумолим.
   - Так... Рыльно-мыльные взял, смена... А это что? - сварливо спросил я, тыкая пальцем в газетный сверток.
   - Да там это... - глазки у Гагарина забегали. - Духи французские! Я их в Тбилиси по-быстрому скину и все. Не парься, я умею.
   - Вот как... - я с грустью покивал головой. Похоже, что некоторых только могила исправит. - Давай сюда. Через год отдам.
   Он вцепился в сверток рукой, глаза его недовольно сузились.
   Мне стало интересно. Захотелось воскликнуть: - "Да неужели?!", но тут плечи его поникли.
   - О контролерах вспомнил? - покивал я понимающе и вытянул сверток из его ослабевшей руки. - Это правильно. Ты этот год никогда не будешь знать, следят за тобой или нет. Но, если они вдруг увидят нарушение нашего договора... Ну, я тебе рассказывал.
   Он промолчал, угрюмо глядя вбок. Я вздохнул - вот так и делай людям добро.
   - Шагай туда, - махнул рукой в сторону просвета в конце прохода, - это дверь в нужный подъезд. Выйдешь, как я тебе сказал, на Загородный. Следуй строго по маршруту. И не огорчай никого, Ваня, не надо.
   Он ушел, злобно хлопнув дверью, и полумрак сгустился. Я повел головой, вникая в обстановку. Чердак был практически пусти, лишь чуть дальше, у сваленных в кучу обрезков труб, поблескивали осколки бутылочного стекла. Где-то над головой изредка что-то поскрипывало, словно ветер нехотя теребил повисшую на ржавом гвозде ставню. Один раз издалека долетело звонкое девчачье "штандер Юля!", но сколько я потом не вслушивался, продолжения не последовало. В воздухе витал легкий запах плесени, пыли и хозяйственного мыла.
   Я стоял посреди этой грустной тарковщины и, опустив голову на грудь, подводил черту под этапом, в котором позволял себе иногда быть безалаберным. Зря, наверное, но это было так приятно...
   - Это все пьяный воздух советской беззаботности и детства... Все, буду взрослеть... - отчего-то бормотать это обещание в тишину чердака было еще можно, а вот думать об этом про себя - невыносимо тоскливо и, даже, жутко, словно я хоронил кого-то живьем.
   - Эх! - я от души саданул ребром ладони по ближайшему деревянному столбу, и от боли мне немного полегчало.
   "Ладно..." - решил я, собирая себя в кучу, - "надо радоваться тому, что есть. Семья, Томки, цель. Не всем так повезло. Далеко не всем. Да, собственно - никому".
   Я двинулся на выход. У двери обернулся и с какой-то мстительной обидой посмотрел на чердак, где только что похоронил свое повторное детство, словно хотел напугать чем-то эти вековые балки и стропила. Втуне, они остались безучастны, словно египетские сфинксы.
   "Да и то, право", - подумал я, внезапно успокаиваясь, - "такой малостью этот район не удивить".
   Эта мысль неожиданно вернула мне хладнокровие. Я словно нашарил ногами утерянную было опору. Верно, все познается в сравнении.
   "У меня - все хорошо", - улыбнулся с сарказмом, - "даже отлично. Осталась малость - мир спасти. Он ведь того стоит, верно"?

Оценка: 8.28*1367  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Сафонова "Риджийский гамбит.Дифференцировать тьму" К.Никонова "Я и мой король.Шаг за горизонт" Е.Литвиненко "Волчица советника" Р.Гринь "Битвы магов.Книга Хаоса" Т.Богатырева, Е.Соловьева "Загробная жизнь дона Антонио" Б.Вонсович "Туранская магическая академия.Скелеты в королевских шкафах" И.Котова "Королевская кровь.Скрытое пламя " А.Джейн "Северная Корона.Против ветра" В.Прягин "Дурман-звезда" Е.Никольская "Зачарованный город N" А.Рассохина "К чему приводят девицу...Ночные прогулки по кладбищу" Г.Гончарова "Волк по имени Зайка" Д.Арнаутова "Страж морского принца" И.Успенская "Практическая психология.Герцог" Э.Плотникова "Игра в дракошки-мышки" А.Сокол "Призраки не умеют лгать" М.Атаманов "Защита Периметра.Через смерть" Ж.Лебедева "Сиреневый черный.Гнев единорога" С.Ролдугина "Моя рыжая проблема"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"