Oxygen: другие произведения.

Квинт Лициний 3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
Оценка: 7.95*1299  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    18.11. эпизод за 16.03.1978, выделен цветом.


Пролог

  
   Вторник 28 февраля 1978, день
   Ленинград, Измайловский пр., исполком Ленинского района.
  
   - Во мне горит двадцатый век!
   И бьет набатом память павших,
   Нас защищая - пеплом ставших...
   Чистый девичий голос звенел, наполняя зал. Взлетела вверх рука, распахнулась над головой ладошкой, и тонкие подрагивающие пальцы собрали взгляды зала. Сквозь щелку кулисы мне был виден Женькин профиль с пятном горящего на скуле румянца. Одинокая хрупкая фигурка в черно-белой школьной форме, каплей алой крови на груди - значок, и жесткий свет в лицо...
   Все верно, так и задумывалось: никаких полутонов - победа или смерть.
   Женя шла сразу за моим вступлением, задавая общий тон нашей программы. С трудом, не сразу, но мне удалось научить девушку входить в состояние контролируемой ярости - помогли старые фотографии из ее семейного альбома, да глуховатый рассказ седой как лунь прабабки о шевелящейся над расстрельным рвом земле. На репетициях, перед выходом, взгляд девушки теперь проваливался на глубину, ранее ей недоступную, и что-то она там видела такое, отчего на сцену ступала уже незнакомкой. Жар, что стеной вставал в ней в такие моменты, мог обескуражить невольного наблюдателя.
   Первый ряд в полутемном зале занимало жюри - представители райкома и районо. За ними - уже выступившие агитбригады других школ, родители, педагоги. Рядком наши: подавшийся вперед военрук, застывшая лицом Тыблоко, брюнетка-"завуч" и Мэри с по-детски приоткрытым ртом. Где-то, не вижу где, Томина мама, отпросившаяся по такому случаю с работы и, сюрпризом при ней - Варька з Шепетовки.
   Все слушают и, кажется, слышат.
   "Это хорошо", - я перевел дух и провел увлажнившимися ладонями по штанинам, - "это обнадеживает".
   Мы шли последними. Я счел это хорошим знаком: когда жюри будет принимать решение, разбуженные нами эмоции будут еще свежи.
   Было ли это подыгрышем? Я решил, что это несущественно. Все равно наша программа настолько резко выламывалась из бравурного ряда ей предшествующbх, что очередность выступления уже неважна.
   "Или пан, или пропал", - беззвучно прошептал я и повернулся к Паштету.
   - Готов?
   Он облизнул побелевшие губы и решительно кивнул.
   - Пошел, - я слегка подтолкнул его в спину, выпуская на сцену. Ему навстречу шагнула разгоряченная Женька. Руки у нее тряслись. Ее тут же уволокли вглубь, к столу с водой.
   - Поршень прогресса толкают горящие души! Слушай! - уверенно заскандировал в зал Пашка.
   Я замер, пробуя на слух.
   Нет фальши. Справляется. Молодцы мы - и он, и я.
   У кулисы, нервно переминаясь, выстроилась следующая тройка - в настоящей полевой форме РККА, арендованной из развалов театрального реквизита. Мосинки, что висели на девичьих плечах, привез откуда-то военрук - сразу после того, как побывал на нашей первой большой репетиции.
   - Девочки! - я торопливо заглянул им в зрачки. - Вдохнули. Выдохнули. Расслабили горло. Все будет хорошо. Три. Два. Один. Пошли!
   - Вставай, страна огромная... - негромкое поначалу соло Алены начало свое восхождение в крещендо. Корни моих волос опять пропахало колючей дрожью. Мелкая суета, царившая по эту сторону занавеса, замерла сама собой; молчание зала стало оглушительным.
   "Поразительно", - успел удивиться я, - "как много смысловых пластов можно впрессовать в три слова! Слышишь - и тебе на плечи глыбой опускается та война, а ты от этого распрямляешься".
   - Пусть ярость благородная... - к голосу солистки, опять ставшим негромким, присоединилось еще два. Да, послабее, зато хором. Вместе.
   Я опять приник к щелке. Моя Томка стояла с ближнего края, плащ-палатка в скатке, пилотка кокетливо набок... Опять! Опять успела тайком от меня ее сдвинуть!
   На Томе мои педагогические таланты почему-то сбоили - она желала выглядеть в военной форме привлекательно, и баста! Все мои пассажи про художественный образ, необходимый в этой сцене, проскальзывали мимо ее ушек. В итоге с ней я, как режиссер-постановщик, оказался наименее убедителен. Зато, словно в порядке компенсации, из тех же Кузи и Мелкой можно было лепить, словно из пластилина, что душе угодно.
   Голоски, правда, у них были хоть и чистые, но слабенькие, поэтому номера пришлось ставить под "фанеру". Вытягивали они на артистизме. У Мелкой, что изображала вьетконговку, сразу прорезался необходимый светлый трагизм. Кузя же была совершенно неотразима в роли кубинской партизанки: гимнастерка, сшитая из мягкой светло-оливковой ткани (минимум три пуговички сверху были постоянно расстегнуты), того же цвета брюки по фигурке и надвинутая на глаза мягкая фуражка... В общем, шел отыгрыш "нашей дрянной девчонки с автоматом".
   Песня, пусть и отличная, было не главной изюминкой в ее выступлении: парням до чертиков нравилось смотреть на то, как она поет. Они могли делать это снова и снова. Да что там парням! Даже мне как-то подумалось, что присоединиться к одному с ней партизанскому отряду могло бы оказаться неплохой идеей...
   Тем временем недлинная наша программа уверенно катила к концу. Вернулся Сёма и принялся приставать ко всем с "как я?!" Выскользнула со сцены Мелкая и подошла ко мне все с тем же молчаливым вопросом в глазах. Я одобрительно кивнул, покосился на тонкие щиколотки, что выглядывали из-под завернутых шаровар, и искренне сказал:
   - Даже очень интересно получилось!
   Прислушался к Кузе - пора. Накинул замурзанную ватную телогрейку, поправил пилотку, оглянулся. Наши смотрели на меня, ожидая.
   Подмигнул:
   - Пошли, покажем им, как Городницкого надо петь.
   И, держась за руки, мы шагнули на сцену.
   Потом сидели в зале, ерзая в мучительном ожидании. Я удивлялся про себя:
   "Ладно, понятно, зачем это надо мне. Но ребятам-то это все отольется максимум строчкой в выпускной характеристике!"
   Видимо, я тоже переволновался, раз прослушал решение жюри. Очнулся неожиданно - меня вдруг начали восторженно бить по плечам. Довольно разулыбалась обернувшаяся Тыблоко, радостно замахала руками Мэри, а особо храбрые подруги сподобились приобнять меня с двух сторон.
   Но не это занимало меня в тот момент. Огонь, как выяснилось, я разжечь могу. Но готов ли, если понадобится, швырнуть этих детей в топку Истории? Это был совсем другой вопрос, и я собирался думать об этом когда-нибудь потом.
  
   Глава 1
   Четверг 2 марта 1978, день
   Ленинград, Красноармейская улица
   "Четверг. Завтра, значит, пятница..." - моя левая рука напряженно подрагивала. Тарелка горохового супа, наполненная щедрой Карповной до самых краев, угрожающе кренилась то в одну, то в другую сторону. Я пробирался к свободному столику, не сводя с бунтующей посудины укоризненного взгляда. Бефстроганов с макаронами в правой руке вели себя не в пример флегматичней.
   Да, меня опять слегка затряхивало. Ведь за пятницей наступит та самая суббота. А потом - то самое воскресенье. Два дня - две давно запланированных операции. Кучно пошло... И не развести никак.
   Со вздохом невольного облегчения я сгрузил свой обед на стол и оглянулся. За мной, забавно прикусив уголок губы, торопилась со своими тарелками Мелкая.
   Тоже была еще та операция, пусть и в масштабах школьной столовой... Добрый ангел раздатки, тайком подкармливающая балбесов, что спускают обеденные деньги на сигареты, смотрела на меня, пока я излагал свою просьбу, мудрыми глазами черепахи Тортиллы.
   - Да знаю я твою девочку, - Карповна согласно прикрыла набрякшие веки, - правильная.
   - Вот, - я суетливо всучил ей пачку талонов на обеды, - здесь на март. Хорошо?
   - Хорошо, - морщинистые щеки дернула усмешка.
   - Меня здесь не было? - уточнил я напоследок, обеспокоенно заглядывая в выцветшие от старости глаза.
   - Не было, не было, - согласилась она и припечатала вслед, - Монте Кристо недорощенный...
   Не знаю, когда и как Карповна пошушукалась с Мелкой, и что именно ей сказала, но одной проблемой стало меньше, и я мысленно поставил "галку".
   "Четверг. Завтра, значит, пятница..." - я понял, что стою, уставившись взглядом в кафельную стену, и одернул себя, - "все будет пучком, не трусись".
   Оглянулся - Томки с Яськой не видать, наверное, побежали "носики попудрить".
   - Как у тебя дела? - сел рядом с Мелкой.
   Та чуть заметно дернулась, приоткрыла рот для ответа...
   - О, наш герой! - напротив опустилась "завуч по внеклассной". В глазах ее светилась веселая приязнь. Следом ожидаемо возникла Мэри, с горкой творожных ватрушек, конвертов с повидлом и припудренных румяных булочек на тарелке. Советская сдоба под молоко явно произвела на нее впечатление, и за прошедшие полтора месяца щечки у американки округлились.
   Да, эта контрастная парочка - брюнетка из КГБ и рыжая с не стершимися до конца повадками хиппи, все время теперь таскаются парой и, похоже, получают от этого какое-то удовольствие. Хихикают о чем-то своем на переменках; порой срываются куда-то вместе из школы сразу после последнего урока. А один раз даже вылезли с чердака, словно две лисы из удачного загула по курятнику - в пыли, паутине, но с одинаково довольными улыбками на мордочках, только и разница, что одна была огненно-рыжей, а другая - чернобуркой. Потом, как-то очень быстро, в заброшенной астрономической башне зашевелились ремонтники, пошел слушок о найденном в глухом углу школьном телескопе времен чуть ли не мироведческих кружков конца двадцатых годов... Теперь я с огромным удивлением наблюдал за совершенно неожиданным зигзагом истории - на глазах оживающей школьной астрономической обсерваторией.
   Присутствие оперативницы КГБ в школе меня забавляло. Было понятно, что не я тому причиной - обычная контрразведывательная профилактика по иностранке, да мягкий поиск подходов. Однако ведь где-то за стенкой Большого дома пытаются нащупать и меня...
   "Знали бы они, как близко я нахожусь от их сотрудника", - я позволял себе щуриться на брюнетку чуть снисходительно и, похоже, ее это слегка интриговало.
   - Мы вчера в горкоме комсомола были, - посерьезнев, сказала "завуч", - поздравляю: слух о нашем выступлении туда уже дошел. Актив города с интересом ждет финала.
   Мэри на секунду оторвалась от перемалывания ватрушки, энергично покивала, подтверждая сказанное, и цапнула с тарелки следующую жертву своего аппетита.
   - Ну... - я развел руками в показном недоумении, - пусть ждут, я ж не против.
   - Может, - начала брюнетка вкрадчиво, - показать, пока есть время, режиссеру? Нормальному режиссеру, - уточнила она быстро, увидев, как я покривился, - наверняка ведь опытный взгляд найдет, что улучшить.
   Я задумался было, потом решительно покачал головой.
   - Нет, сейчас главное - настрой выступающих. Это, - прищелкнул пальцами, - свое, выстраданное. Это они будут выплескивать. А режиссер со стороны превратит их в неловких марионеток.
   - Ну, может и так... - по Чернобурке не было заметно, чтобы мой отказ ее как-то расстроил, - я думаю, что у нас и так хорошие шансы на победу.
   - Еще бы... - хмыкнул я, невольно посмотрев на Мэри.
   Над переносицей у КГБшницы нарисовалась задумчивая складочка. Она даже жевать стала медленнее.
   - Но мы тоже молодцы, - торопливо добавил я.
   Девушка наклонилась вперед и помотала приподнятой вилкой. Вид у нее при этом был весьма нравоучительный:
   - Нет, Андрей, ты не прав - все чисто идет. Но ход мыслей... интересный, - она покосилась на увлеченно вгрызшуюся в песочный коржик Мэри, - кстати, если будут еще идеи... по внеклассной работе - you are welcome.
   Я уставился на нее, быстро просчитывая.
   "А это - вариант. Вполне можно зайти и с этой стороны. Все равно мне куратор будет нужен..."
   - Что? - Чернобурка прочла что-то по моему лицу и вопросительно вздернула бровь, - есть мысли?
   - Есть, - я отложил помятую алюминиевую вилку и подался вперед, - школьная поисковая экспедиция по местам боев на майские. Дня на три-четыре. Десять-двенадцать школьников, два-три руководителя.
   - Что искать-то? - не поняла "завуч".
   - Непогребенных. Именные вещи. Документы. Награды.
   - Ох... - она посмотрела на меня с каким-то неожиданным уважением. Прикрыла на пару секунд глаза, что-то прокручивая в уме, потом отмерла, - мне надо будет подумать и посоветоваться. А есть что-то на примете?
   Я кивнул:
   - Под городом Холм в Новгородской области есть Пронинский лес. В сорок втором наши там замыкали Демянский котел - силами сведенных в морскую бригаду рыбаков Арала и моряков Каспийской флотилии. Немцы называли их "черной смертью". По итогам тех боев был издан приказ с интересной строчкой: "наградить всех без исключения...". Дед один, попутчик, рассказывал, что там... - я запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой, - в общем, надо ехать.
   Чернобурка озабоченно поцокала:
   - Непростое мероприятие... Очень непростое.
   - Да, - согласился я, - непростое, знаю. Но я обдумывал регламент. Сделать можно. Естественно, никакой детской самодеятельности - нужны руководители, желательно - офицеры-отставники не из штабных. И, на всякий случай, с саперной подготовкой. От местной милиции разрешение. Но при наличии воли, - я указал глазами вверх, - может получиться очень интересно. И перспективно в плане дальнейшего развития.
   - Так, - брюнетка еще немного подумала, а потом решительно отодвинула тарелку, - у тебя сейчас что?
   - Алгебра.
   - Я снимаю тебя с урока. Пойдем, расскажешь поподробнее, - она поднялась из-за стола.
   - Меня, - подскочила, оставив на тарелке последнюю надкушенную булочку, Мэри, - меня возьмите! Я тоже хочу на "черную смерть"!
   На миг вид у Чернобурки стал довольный, точно у кошки, удачно насадившей на коготь жирную мышь. Потом лицо ее разгладилось:
   - Конечно, Мэри, - пообещала она легко, - если соберемся. Пошли, Андрей.
   Я оглянулся на Мелкую и, извиняясь, развел руками:
   - Давай до... - и я запнулся, прикидывая, - до понедельника, хорошо? У меня так плотно дел набилось...
   Она вскинула на меня глаза и хотела что-то сказать, но потом лишь молча кивнула, и я поспешил за черно-рыжей парочкой.
  
   Пятница 3 марта 1978, день
   Ленинград, консульство США
   Чоп. Чоп.
   Фред, искоса наблюдавший за Синти, болезненно поморщился.
   Опять блеснуло узкое лезвие.
   Чоп - от корнеплода отвалилось еще одно тоненькое полукружье.
   Чоп, чоп, чоп... - Синти препарировала овощ четкими наработанными движениями. Потом крутанула нож и наколола крайнюю дольку на кончик. Поднесла к носу и, зажмурившись, понюхала. На лице ее проступила блаженная улыбка.
   Джордж укоризненно покосился на Карла. Тот закашлялся дымом и нервно взмахнул трубкой.
   - Ладно, ладно! - вскинул руки, - согласен. То была плохая идея. Моя плохая идея. Mea culpa.
   Синти предпочла сделать вид, что не поняла:
   - Идея? - она задрала бровь, но взгляд ее остался прикован к кусочку перед носом, а голос на удивление равнодушен, - я что-то пропустила?
   Сладковато-острый запах, идущий от золотистой дольки, манил, играя полутонами: то чудился легкий аромат подвяленной груши, то на первый план выходила нотка сушеного имбиря. На зубах зудел фантом плотной похрустывающей мякоти.
   Рот Синти наполнило слюной, и она торопливо вгрызлась в репу. Довольно крупный, в два кулака, корнеплод был перемолот буквально за минуту.
   - Уф... - Синти откинулась на спинку кресла и довольно погладила себя по животу, - хорошо-то как... Вот теперь можно и ушками заняться, - с этими словами она, демонстративно не глядя на потрясенно молчащих оперативников, подтянула к себе очередную пухлую папку и деловито зашуршала отпечатками.
   Да все она, конечно, давно поняла, не совсем уж дура, чай! И откуда у нее появилось это странное пристрастие, и какой факир чертов в этом виноват. Осталось только решить, как взыскать с Карла этот долг. А задолжал он не меньше ведра своей крови, и это по самым скромным оценкам. И... Нет, она ни за что не даст себя раскодировать!
   Началось все с месяц назад. Если бы КГБ смог тогда засунуть нос в вализу, что доставил дипкурьер, то был бы, пожалуй, обескуражен. И правда, чем, кроме коварного отвлечения внимания от операций разведки можно объяснить находившуюся там подборку микрофильмов с трудами антропологов по очень узкой теме - форме ушных раковин у людей? Наверное, не меньше были удивлены чуть ранее и работники национальной медицинской библиотеки в Мэриленде, получившие такой заказ от ЦРУ.
   Фред тогда поехидничал:
   - Так, - деловито потер руки и посмотрел на Синти, - теперь ты будешь крупнейшим экспертом ЦРУ по usham. Или по ukham? Кстати, заодно и с этим тоже разберись.
   И она села разбираться. Ничего сложного в том не оказалось, но теперь в вечерних дремах перед ее внутренним взором проплывали противокозелки, мочки и ладьевидные ямки. Уши оттопыренные и уши прижатые, с отдельной или сросшейся мочкой, округлые и квадратные, бесконечные уши вошли в ее жизнь и по-хозяйски там устроились. Они стали притягивать взгляды на улицах. Теперь первым делом она смотрела не в глаза, а на уши, и радовалась, обнаружив там какую-нибудь редкость, вроде рудиментарного дарвинова бугорка. Через неделю она могла классифицировать любое ухо навскидку, по пятнадцати основным признакам всего за три-четыре секунды.
   Затем пришла пора фотопленок, что начали сдавать русисты. Полторы сотни фотопленок в неделю! Проявить, зафиксировать, высушить, просмотреть и выборочно распечатать... И изучить кадры, выискивая подозрительные уши!
   Она уже мечтала о пробежках по городу, что раньше раздавал ей Фред. Подумаешь, три часа по холоду, на своих двоих! И что ей в этом не нравилось? Свежий воздух, дневной свет, люди, разнообразие ленинградских улиц и, даже, адреналин при обнаружении наружки. Теперь же она выползала из подвала консульства, где была расположена фотолаборатория, вся провоняв реагентами; глаза ее покраснели, и в зеркале отражалось нечто, отдаленно похожее на оголодавшего упыря.
   В принципе, ничего особо сложного в той работе не было. Подавляющая часть ушных раковин уверенно отсеивалась опытным взглядом сразу - разница между эталоном и образцом теперь просто бросалась ей в глаза. Были сложности с качеством снимков, с ракурсом, и приходилось давать русистам задания на пересъемку конкретных подростков, но все это было решаемо. Проблема была не в том.
   Спустя две недели она подвела черту и пошла к Фреду на доклад.
   - Этого и следовало ожидать, - кисло заметил резидент, разглядывая сводные таблицы.
   Три десятка подростков, с ушами, весьма похожими на эталонные. Похожими, очень похожими, но, мать его, не идентичными!
   Карл сгреб листы и, дальнозорко отставив, придирчиво изучил каждую строчку.
   - Так... - поднял задумчивый взгляд, - то есть у нашего эталона не четко определен размер межкозелковой вырезки и угла между завитками? А давай-ка попробуем накатить еще один рисунок. Садись, девочка, расслабляйся, - и он потянул с пальца кольцо.
   И они попробовали, раз, через день - еще, а потом и в третий раз... Именно тогда, после третьего раза, очнувшись, она поймала на себе пакостные, чего-то ожидающие взгляды исподтишка. Огляделась, отметив глумливую гримасу у Фреда, холодное торжество в глазах у Карла и какой-то оттенок игривого сочувствия у Джорджа, и встревожилась.
   Сразу, впрочем, ничего не случилось. Мужики заговорили о работе, Синти заварила кофе, сделала первый глоток, все пытаясь расшифровать непонятное поведение коллег, и тут перед глазами у нее встала она - вся такая золотистая, идеальных пропорций, с нежным горьковатым ароматом и сочным богатым вкусом... Слюна затопила рот.
   Откуда-то пришло знание, что называется этот овощ repka, и купить его можно на ближайшем рынке.
   Синти отставила недопитый кофе и, приняв деловитый вид, торопливой рысцой рванула из кабинета. Выскакивая, услышала за спиной дружные смешки.
   "Идиоты", - с мрачным удовлетворением ругалась она вечером в своей квартире, - "кретины малолетние".
   Только что она сгрызла сразу две репки покрупней и теперь мучилась изжогой и желанием разделаться с еще одним овощем.
   Впрочем, решила Синти, удовольствие того стоило. Ничуть не хуже тех крабов с черными трюфелями, что были как-то на дне рождения деда. И продается буквально по центам за килограмм.
   "Идиоты", - повторила она про себя, - "да они просто сделали мне подарок. Но, небом клянусь! - я запью его их кровью!"
   Впрочем, придумать, как быстро выцедить из мужиков вожделенные пинты, Синти не смогла и перешла к осаде. Сегодняшняя сцена публичной разделки репы была одной из домашних заготовок - "и, гляди-как", - удивилась она про себя, - "пробила совесть, или что там у них вместо нее".
   - Синти, - Карл с тяжелым вздохом опустился на стул напротив, - ты просто не понимаешь.
   - Да? Объясни, - она кинула в него отрепетированный взгляд, тяжелый, как ядро из Царь-пушки.
   - Понимаешь, девочка, так шутят только со своими, - он смотрел на нее пристально, чуть склонив голову набок.
   Она аж зашипела от злости:
   - И что теперь, мне спасибо вам за это сказать?!
   Карл встал и, чуть улыбнувшись, бросил ей вниз:
   - Просто не будь слишком кровожадна в своей мести. Мы ж команда. Давай, - он потянул кольцо с пальца, - раскодирую тебя.
   - Не, не, не... - Синти яростно замотала головой, - все! То был последний сеанс моего гипноза.
   - Клянусь... - начал было Карл, но девушка прервала его твердым "нет".
   - Понравилось, значит, - понимающе ухмыльнулся в усы Фред.
   - А с тебя особый спрос, - Синти резко обернулась к нему, глаза ее зло сощурились, - начальничек...
   Резидент вяло отмахнулся:
   - Да ладно тебе... Нет, ну, правда, виноват. Согласен. Застоялся без дела в кабинете, вот и потянуло на дурь. Я тебе должен, признаю.
   Синти опустила глаза и потянулась к отпечаткам. Это надо было обдумать.
   - Много осталось? - поинтересовался Карл.
   - Пересматриваю... - процедила девушка.
   - Все тоже самое?
   - Проклятая мода на длинные волосы, - горько пожаловалась Синти, - четверть ушей мы вообще не увидели!
   - Да ладно, - бросил Карл, - будем считать, что тот носит короткую прическу. Ты ж увидела его ухо целиком? - и он повернулся к Фреду, - Ну что, может, подведем уже промежуточный итог?
   Резидент забросил руки за голову и уставился в потолок:
   - Подведем, - пожевал уголок губы и продолжил, - итак, все похожие уши жили в последние годы в Ленинграде, никто не переехал. У них вообще мобильность населения низкая... Лучников-китаистов тоже не видно. Синти, ну-ка, давай свои выводы.
   Девушка, мотнула головой, отбрасывая челку набок, и легко - ведь думала об этом не раз, начала:
   - Во-первых, мы уверенно классифицировали не более половины от объема интересующих нас ушей. Прически - раз. Практиканты не могут вести сплошную съемку - это не замотивировать, два. Приходится снимать много случайных эпизодов, но гарантировать, что там есть все подростки, невозможно. Кто-то мог эти недели болеть, кто-то просто не попал в кадр. Поэтому продолжаем набирать снимки и искать, - она поморщилась и привычно потерла покрасневшие глаза.
   - Так, - согласился Фред.
   - Во-вторых, если оставаться в принятой парадигме "отца и сына"...
   - Какие ты слова, оказывается, знаешь! - громко восхитился из своего угла Джордж.
   - ...то предположение об английской школе вполне логично, - невозмутимо продолжила Синти, - но не обязательно. Могут быть причины, по которым такой сын ходит в другую школу. Например, у него способности к спорту, музыке или математике. Тогда он может заниматься в специализированных школах иного профиля. Их немного, но они есть и довольно высокого уровня.
   - А это интересно, - оживился Фред, - думала, как достать?
   - Да, - сказал Синти, - соревнования, конкурсы, что там у них еще может быть? Надо меня туда подвести - на уши поглядеть. Возьму фотоаппарат для оперативной съемки... В общем, если увижу, то дело техники.
   - Джордж? - резидент перевел на того заинтересованно заблестевший взгляд.
   Оперативник задумчиво почесал кадык.
   - Поработаю, - кивнул, - насколько понимаю, у них как раз по весне проводятся итоговые соревнования и олимпиады в масштабах города. Мероприятия открытые...
   - Мне только время и место надо, - оживилась Синти, - сделай список, хорошо? Оденем куклу под меня, уйду из машины в отрыв... Вроде, наш трюк Комитет еще не раскусил.
   Джордж прикрыл глаза, соглашаясь.
   - Дальше, - Фред смотрел на Синти на редкость серьезно.
   - Дальше тот переехавший из Москвы мажористый подросток, что мелькал у местных спекулянтов. Надо доработать с ним.
   Фред понимающе переглянулся с Карлом.
   - Да, почти готовы. Еще? - он смотрел на девушку требовательно.
   - Еще, еще... - забормотала она, растерянно опуская взгляд, - все! Без новых данных больше никаких возможностей в Ленинграде не вижу.
   Резидент разочарованно цыкнул зубом:
   - Мда... Вот и я тоже. Парни?
   - Согласен, - сказал Карл, - отрабатываем до упора имеющееся и ждем новой активности "Стрелка". Раз начав, он уже не сможет сидеть, сложа руки. Это игра затягивает, по себе знаю.
  
   Суббота 04 марта, вечер
   Ленинград, "Большой дом".
   Из Москвы приехала обещанная Андроповым группа поддержки - вся сплошь из людей с внимательными, понимающими взглядами, и работа по американской колонии закипела с новой силой. Внешне ничего не изменилось, но теперь сотрудники консульства и русисты, сами того не ведая, продирались на улицах сквозь паутину невесомых взглядов.
   - Поведение - это набор кодов, которые можно расшифровать, - пояснил за вечерним чаем москвич-руководитель, - любой естественный жест - это не только движение тела, но и движение души. Всегда пересчитывает сдачу? Аккуратно раскладывают купюры по номиналу в разные кармашки кошелька? Значит, ценит деньги. Засовывает их в задний карман, не утруждая себе пересчетом? Безалаберен. Использовать можно и первое, и второе - нам сгодится все.
   Потом пришла очередь проверочных трюков и зондирующих акций. Американцев, словно подопытных крыс, раз за разом прогоняли через незримые лабиринты и били током.
   Аккуратно изъять из кармана трамвайный билет и, следом, напустить энергичного контролера. Ответная агрессия? О-о-о, да он самоуверен. Значит, будет реагировать на недоверие: сказав такому "не может быть", вы получите в ответ вал подтверждающей информации.
   А этот всегда пересчитывал в этом магазине сдачу, но промолчал, когда ему недодали пятнадцать копеек? Застенчив. В разговоре с таким лучше не использовать иронию, замкнется. Зато о самом себе будет болтать очень охотно, а к внимательному слушателю испытает искреннюю симпатию.
   День за днем пухли папки с аккуратно разграфленными таблицами, заполнялись итоговые схемы, слались уточняющие запросы в первое главное управление.
   Наука... Это целая наука, через жест и слово высветить у объекта слабину, а потом отлить "волшебную стрелу" - индивидуальный вербовочный подход, что оставит жертве лишь немного шансов избежать своей участи.
   - Вот, - аккуратно подстриженный ноготь постучал по одной из фотографий, - этот. Первая кандидатура. И самая лучшая. Остальные варианты слабее.
   - Этот... - пробормотал Минцев с ноткой недоверия, и наклонился, разглядывая.
   С листа с вызовом смотрел смазливый, форсисто одетый красавчик. Жора сразу испытал к нему легкую антипатию.
   - Этот, этот, не сомневайтесь, - полковник-психолог, напротив, смотрел на русиста с отчетливой приязнью, - самая очевидная цель. Наш золотой стандарт, можно сказать.
   Сидящий во главе стола Блеер негромко прокашлялся, привлекая внимание собеседников:
   - Вы, Витольд Янович, все же дайте результаты более развернуто. Подпись-то под санкцией ставить мне. Убедите меня.
   - Да, конечно, - психолог бросил еще один взгляд на фотопортрет и начал излагать: - Вербовочная разработка объекта проводилась по косвенным оценкам, полученным с помощью наружного наблюдения и оперативно-технических средств. Данные из разных источников хорошо коррелируют между собой и создают непротиворечивый психологический портрет объекта. Выявлен ряд доминирующих черт личности: умен, замкнут, догматичен, практичен, эгоистичен, недоверчив, циничен, без чувства юмора, аполитичен. Кроме того, что особо важно для нас - имеет высокий уровень притязаний и не удовлетворен своим текущим финансовым положением.
   - А это откуда следует? - Блеер заинтересованно заблестел глазами.
   - Последнее подтверждается данными, пришедшими по линии первого главного. Так, нашими специалисты произвели негласный осмотр личных вещей, которые он, съехав со съемной квартиры, оставил на хранение своему знакомому: чуть ли не треть от веса составляют журналы и каталоги с люксовыми товарами и дорогой недвижимостью, которые ему явно не по карману. Удалось также посмотреть в его карточку у стоматолога - много проблемных зубов, большие счета, не все зубы, нуждающиеся в лечение, санированы. Интересно, что, находясь у нас, в разговорах проявлял интерес к советской стоматологии. Также отмечены контракты с мелкими фарцовщиками: яростно торгуется и, судя по ассортименту предлагаемых товаров, явно уточнял заранее, на что у нас максимальный спрос. Готовился заработать денег на этой поездке.
   - Значит, - прищурился Блеер, - подходим к нему прямо, под своим флагом?
   - Да, - с готовностью согласился Витольд, - именно так. Прямо от нас, в лоб, без прелюдий. Вербовочная основа - сугубо материальная. Говорить в понятных ему терминах: разовый контракт на период пребывания в СССР. Много предлагать не надо, загордится. Думаю, три-пять тысяч долларов, и он наш.
   - Почему именно столько?
   - Накрыть его ближайшую цель - лечение зубов, плюс немного сверху.
   - Вероятность активно-негативной реакции на предложение?
   - Низкая, Владлен Николаевич, низкая, - психолог на мгновение задумался, - кстати, можно перед подходом попытаться его правильно настроить.
   Блеер молча вздернул кустистую бровь.
   - Дня за два-три, - пояснил Витольд, - помочь ему "потерять" портмоне.
   - Посадить на мель? - усмехнулся Блеер.
   - Не совсем так, - в голосе полковника неожиданно прорезался слабый прибалтийский акцент. - Он должен потерять немного. Ровно столько, что б продолжать испытывать досаду, тогда наше внезапное предложение будет рассматриваться им как компенсация со стороны судьбы. А вот если мы ему "потеряем" все или много, то он ведь далеко не дурак: сложит одно с другим и обидится.
   - Разумно, - согласился Блеер и повернулся к своему заму, - сделаем?
   - Проблем не вижу, - бодро ответил полковник, - Комара или Канарейку напустим. Они где угодно сработают - и на транспорте, и в театре, и на рынке.
   - Хорошо, - Блеер немного подумал, потом подвел черту: - Я согласен с подходом, оформляйте планом и на подпись. Кстати, о рынках... - развернулся он к своему заму, - с вице-консулом разобрались? Выяснили, что она туда зачастила?
   Вид у того сразу стал озабоченным, и он в недоумении развел руками.
   - Чепуха какая-то происходит, Владлен Николаевич, - признался, заерзав, - внешне все выглядит, словно она ходит туда всего с одной целью - купить сетку репы.
   - Чего купить? - переспросил Блеер, нахмурившись. Ему сперва показалось, что он ослышался.
   - Репы, - понимающе хмыкнул полковник. - Идет сразу к нужному ряду, придирчиво выбирает: щупает, чуть ли не обнюхивает каждую, и прямиком оттуда домой.
   - Сетка репы? - недоверчиво повторил Блеер, - что с ней можно делать?
   Жора заинтересованно подался вперед, ему тоже стало любопытно.
   - Знаете... - рука полковника заскребла в затылке, а в голос пробрались извиняющиеся интонации, - вот все выглядит так, словно она ее ест. По крайней мере в выносимом из квартиры бытовом мусоре находим отрезанные вершки и корешки в точном соответствии с числом купленных корнеплодов. Мы прикинули - примерно по полкило в день получается.
   - Ест?! - Блеер поморщился и потряс головой, словно все никак не мог поверить услышанному, - вот это дела...
   - Постойте, - москвич-психолог вдруг резко подался вперед, - я правильно понял, что у этой Фолк неожиданно появилось странное вкусовое пристрастие?
   - Да, - кивнул полковник.
   Все выжидающе посмотрели на Витольда. На лице у того загуляла кривоватая укоризненная улыбка:
   - Что ж вы так, товарищи офицеры... У вас что, жены во время первой половины беременности не капризничали?
   Все замерли, осмысливая. Потом Блеер со всего размаху, от души, шлепнул ладонью по столу, и возмущенно заблестел глазами:
   - Ах, ты ж! Нет, ну когда ж успела-то?! Глаз ведь не сводили! Костя, - он резко повернулся к заместителю, - вы ничего такого не фиксировали?
   Тот дернулся было к папке с бумагами, потом замотал головой:
   - Абсолютно ничего. Абсолютно! За последние месяцы к ней в квартиру мужчина заходил только один раз: новый консул, и вылетел оттуда пулей через три минуты с расцарапанной мордой. И она ни к кому в гости не ходила.
   - Ну и нравы у них, получается, в этом консульстве, - протянул Блеер, - аморалка прямо на рабочем месте.
   - Да черт с ней с аморалкой, - возбужденно отмахнулся Витольд, - если она беременна, то с "вороном" мы проколемся. Надо срочно менять подход, соблазнение не сработает.
   - Это верно, - согласился Блеер, - деньги?
   - Сомнительно, - покачал головой психолог, - очень сомнительно.
   - Нам на курсах говорили, - Жора подался вперед: - Если человек утверждает, что ему ничего не нужно, значит, ему нужно все.
   - Сомнительно, - повторил Витольд и в задумчивости потеребил кончик носа, - может быть внутренний авантюризм. Хотя... - и он резко прервался, - нет, не буду сейчас гадать. Надо подумать. Ну и, конечно, наблюдать дальше - это пока только гипотеза.
   - Гипотеза, гипотеза...- Блеер побарабанил по столешнице. На лице его неярким отсветом проступило какое-то давнее потрясение: - Как вспомню свою... Зефир со шпротами... В два часа ночи - вынь да положь...
   Офицеры понимающе заулыбались.
   - Ладно, - решительно отмахнулся генерал от воспоминаний, - с "воронами"-то что тогда делать будем? Откомандировывать или перенацеливать?
   Психолог вскинул глаза в потолку, словно пытаясь прочесть там ответ, потом неуверенно предположил:
   - Перенацеливать, наверное. Да вот, к примеру, на эту рыженькую хиппи. Комбинация из двух подходов, нацеленных на игру эмоций с ней может быть эффективна.
   - Хорошо, - прихлопнул ладонью Блеер и покрутил головой в каком-то непонятном восхищении, - вот ведь... Успела как-то, зараза шустрая. Ладно, теперь давайте по этой рыжей пройдемся.
  
   Тот же день, вечер
   Ленинград, ул. Комсомола.
   - Чтоб в будущем году - в Иерусалиме! - язык у Женечки Сланского уже чуть заплетался, но на две непочатые бутылки вина он поглядывал с приязнью. - Главное - в Вене сесть на поезд, а не на самолет!
   Стаканы встретились над столом, и разговор привычно рассыпался.
   - Да ты пойми, - продолжил, словно и не было перерыва, жарко втолковывать Алику в правое ухо Мишка Рогинский, - наша русская культура - вербальная! Слово у нас всегда главенствовало, и поэтому хороших живописцев мало. А иконопись - это все же работа с сакральным объектом, отдушиной художнику там служит цвет...
   - Мне вот что тревожно, - гудел откуда-то слева Славка Гурфель, - мы все ждем от тех, кто уехал, каких-то свершений. Но ведь ничего нет! А, может, и не будет?
   Голоса остающихся друзей звучали в опустевшей комнате как неродные. Взгляд же Алика все норовил соскользнуть с лиц сидящих за их спины, на приметное пятно невыгоревших обоев. Оно осталось от ковра "два на три", привезенного десять лет назад из Ташкента. Под ним стояла рассохшаяся кровать. Здесь по ночам молодой тогда Алик, ворочаясь с боку на бок, грезил о Ленке, здесь же однажды ее глаза впервые со сладкой мукой посмотрели куда-то сквозь потолок. Не было для него места роднее, не было - и не будет. Сегодня им предстояло провести здесь последнюю ночь, и уйти, чтоб никогда уже сюда не вернуться - мысль об этом возвращалась как заколдованная.
   Внезапно захотелось побыть одному, и он вышел на кухню посмолить "Родопи". Желанный сигаретный дым унял невнятную маету, но на обратной дороге ноги сами занесли его в почти пустую комнату - перепроверить еще раз.
   В углу, на старом стуле повисли в ожидании завтрашнего вылета темно-синий пиджак из тех, что называют "клубными", и габардиновые брюки, на полу рядом - почти не ношенные португальские туфли. Алик прошелся взглядом по массивным металлическим пуговицам на пиджаке и успокоился - все на месте. Он чуть покривил лицо, отгоняя навязчивую мысль, и тяжело опустился на сидение.
   Багаж всей их жизни уместился в трех видавших виды фибровых чемоданах, что выстроились в ряд напротив, вдоль оголившейся стены. Ленка пыталась собраться, словно на необитаемый остров, но Алик встал намертво, лично укладывая только самое необходимое. Лишь под самый конец, уступая мольбе в янтаре ее глаз, он дал слабину, и в один из чемоданов прокралась потемневшая от времени чугунная мясорубка.
   Вещи, что вдруг стали бесхозными, растаскивались деловито снующими родственниками. По вечерам Ленка сдавленно рыдала в разоренной квартире. Глухой этот плач рвал Алику душу. Тогда он садился на пол, у кресла, обхватывал ее ноги и рассказывал, как хорошо им будет под Хайфой. Что там всегда солнечно и рядом плещет теплое море. Что во дворе домика они посадят лимон и гранат. Что оливки там можно покупать на рынке и самим давить дивное масло. А еще там очень, очень хорошая медицина, и у них там обязательно появится маленький - ведь для них еще ничего не поздно.
   Алик шевельнулся, разминая кулаки. Под ним противно скрипнула ножка стула. Он прислушался к веселым голосам из соседней комнаты. Потом пристально посмотрел в угол напротив, где валялись вещи, что не пригодились совсем никому. Словно какая-то тяжелая тень упала на его лицо, и он нахмурился, припоминая.
   Вон лежит на боку оранжевый шелковый абажур из далекого детства. Когда-то мама сшила его своими руками. Он был огромным, но невесомым - материал туго натянут на проволоку. По вечерам, из постели абажур казался маленьким домашним солнышком, и маленький Алик засыпал, легко улыбаясь.
   Рядом валяется зонт цвета спелой вишни - большой, с длинной ручкой. Несколько его спиц сломано, а кончик деревянного стержня заметно стерт. Это его дед, опираясь на него как на трость, уносил годовалого Алика в сорок втором через Баксанское ущелье - к своему последнему инфаркту и вечному покою в каменистой обочине перевала Бечо.
   Плюнуть на все и взять с собой?
   Тихо приоткрылась дверь, и в проем просунулась Ленкина голова.
   - Грустишь? - она подошла и растрепала ему волосы на затылке. Потом приобняла сзади: - Сбегай в "Экспресс", развейся. Я что-то с закуской промахнулась, не хватит. Давай-давай, - поторопила она его, - скоро уже закроется. Быстро, туда и назад, чтоб я не волновалась.
   Он накинул пальто, засунул в карман авоську и бросил взгляд на часы: действительно, уже меньше часа до закрытия.
   - Схожу в последний раз, - усмехнулся кривовато и шагнул за порог.
   Он успел спустился на пару ступенек, когда откуда-то сверху внезапно донеслось:
   - Анатолий Ефимович? Прошу немного вашего внимания.
   Молодой голос был незнаком. Сердце у Алика екнуло - все неожиданное сейчас пугало. Он задрал голову, пытаясь разглядеть что-нибудь в щели между пролетами. Безуспешно, свет на площадках выше почему-то отсутствовал.
   - Пуговицы у пиджака... - протянул тем временем невидимый собеседник с отчетливой усмешкой, и подошвы Алика словно приморозило к ступенькам. - Хорошо придумано. Таки не вздумайте что-то менять, пройдете таможню нормально. А вот Марик потом вас обязательно надурит. Не верьте. Лучше доберитесь до Антверпена, получите там за свои камешки нормальную цену - и будет вам счастье... Анатолий Ефимович? Голос-то подайте.
   - Д-да... - с трудом вытолкнул Алик из горла.
   "Они всё знают!" - билась в конвульсиях одна-единственная мысль.
   Мир посерел, словно вдруг упало напряжение в сети.
   - Да не волнуйтесь вы так, я не из Комитета, - прозвучало, словно в ответ. - Сейчас скажу, что надо, и успеете еще до гастронома.
   Алик сглотнул, бледнея.
   "Совсем-совсем всё знают!"
   - Так, - веско подвел черту собеседник и заговорил уже серьезно: - В аэропорту Бен-Гуриона со всеми приехавшими будет беседовать офицер безопасности из Шин-Бет. Вам надо будет, в интересах государства Израиль, передать ему послание. Вы готовы его запомнить, Анатолий Ефимович? Давайте, включайтесь.
   - Минуточку, молодой человек... - Алик почувствовал, что его начинает отпускать. Сделка? Он категорически согласен. Вдох-выдох...: - Да, готов.
   - Итак, в предстоящую субботу, всего через семь дней, - начал размеренно диктовать голос, - отряд из тринадцати палестинцев планирует совершить высадку в Тель-Авив с моря. Вооружение стандартное: автоматы, пистолеты, гранаты. Цель операции - захват отеля с заложниками наподобие того, что был проделан в семьдесят третьем, и выдвижение политических требований. Запомнили?
   - Да, - твердо ответил Алик, - следующая суббота, палестинцы, высадка в Тель-Авиве с моря, захват отеля, семьдесят третий.
   - Хорошо... - говорящий чуть помедлил, потом, словно бы нехотя, добавил, - мы настойчиво рекомендуем нашим израильским коллегам учесть при планировании операции гидрологические особенности побережья, неизвестные десантирующимся. В это время года вполне вероятен шторм, низкая видимость и сильное течение вдоль берега, на север. Пересадка в надувные лодки с корабля-матки планируется вне видимости с земли, поэтому нужно быть готовым к тому, что десант может отнести заметно севернее, и встречать их следует вдоль береговой полосы, что тянется от южной окраины Тель-Авива и аж до самой Хайфы. Запомнили?
   - Да, - Алик судорожно дернул головой.
   - Повторите, - повелительно сказал собеседник.
   Алик облизнул пересохшие губы, прикрыл глаза и старательно, слово в слово, процитировал сообщение.
   - Отлично, - похвалили его. - У вас и правда великолепная слуховая память. Даже интонации схватили... Собственно, это все, что мне надо было до вас донести.
   - А вы меня ведь обманули, да? - не иначе как какой-то ершистый черт дернул Алика за язык.
   - В смысле? - раздалось чуть недоуменно.
   - Сказали, что не из Комитета, - с напором ответил Алик. - Врать - нехорошо!
   - Анатолий Ефимович, - протянул голос с укоризной, - а продавать уворованные со строек материалы было хорошо, а? Запомните, многие знания - многие печали. И, нет, не обманул. Впрочем, думайте, что хотите. А теперь идите в свой гастроном.
   Наверху послышались легкие удаляющиеся шаги. Алик чуть слышно хмыкнул и пошел вниз. Он успел спуститься еще на несколько ступенек, когда сверху вдруг полетело торопливое:
   - Подождите... Постойте... - было слышно, что собеседник колеблется. Потом все же решился: - Я сказал, что был должен. Но осталось то, что хочу.
   - Я вас слушаю, - сухо проговорил Алик, мысленно приготовившись к привычным проклятиям в спину отъезжающего.
   - Только вот это никому передавать не надо. Договорились? Это лично вам.
   Алик криво усмехнулся и промолчал.
   - Во-первых, Анатолий Ефимович, работу по профилю вы там найдете легко. Но не вздумайте по привычке тянуть со стройки - вычислят в тот же день. И сразу надолго попадете в черный список. Запомните: там вам не тут. Но это так, припевочка... - невнятно сказал собеседник и опять замялся. Потом неожиданно зачастил: - Когда приедете на место, сразу отведите свою Лену к хирургу, пусть ей внимательно посмотрят левую грудь. Я уверен, что еще можно отделаться малым страхом. Если вдруг ничего не найдет - проверьтесь у другого хирурга, а потом ходите на прием каждые три месяца.
   Алик всхлипнул, втягивая вдруг загустевший воздух, и привалился плечом к стене. Перед глазами поплыли разноцветные круги.
   - Удачи вам, - донеслось сверху и, следом, задумчиво, словно подводя итог: - Она вам явно понадобится.
   Где-то высоко над головой хлопнула дверь на чердак. Ноги у Алика ослабели, и он, не глядя, сполз на грязную ступеньку.
   - Сейчас, Лен, сейчас, - прошептали посиневшие губы, - вот отдышусь только - и сразу в гастроном...
  
   Глава 2
   Воскресенье 05 марта, день
   Ленинград, Пулково.
   Серьезные машины всегда красивы. А этот ТУ-134 был серьезен, как кадровый офицер, в кои-то веки натянувший на себя вдруг идеально севший гражданский костюм. Плавные линии и зализанные стыки, отсылающие к стратегическим бомбардировщикам шестидесятых, большие круглые иллюминаторы - дань эстетике космической эпохи, и мощные двигатели, явно рассчитанные на более тяжелую машину. Да, все это даже не намекало, а прямо говорило о том, что в случае особой на то необходимости этот пижон может, поменяв "обвес", быстро преобразиться в нечто иное - хищное и целеустремленное.
   Хвостовое оперение, из окна аэропорта показавшееся мне легкомысленным, словно срисованным с ласточки, вблизи обрело свой настоящий размер и походило теперь на вздыбленный хвост исполинского синего кита, замерший перед ударом вниз. Видимо, так казалось не только мне: пассажиры, по пути к трапу обтекавшие самолет стороной, все равно косились вверх и непроизвольно втягивали головы в плечи.
   Я оглянулся: лента подземного транспортера выплевывала в застекленную шайбу причального зала последних попутчиков. Что ж, пора и мне, а то стюардесса у трапа уже начала с легкой обеспокоенностью поглядывать на одинокого подростка, что застрял у выхода на поле. А оно мне надо, привлекать сейчас внимание? И я двинулся к самолету.
   Шанс, что КГБ будет потом шерстить пассажиров сегодняшних рейсов на Москву был вполне реальным - не стоит недооценивать Контору. Конечно, Комитет не всемогущ, но "порядок бьет класс", и я предпочел не бодаться с отлаженной системой, а просто воспользоваться чужим свидетельством о рождении. Ради этого пришлось израсходовать дефицитный ресурс брейнсерфинга на поиски воспоминаний о квартирных пожарах этой зимы, а затем бренчать отмычками и изымать обреченный в ином варианте бытия документ на своего ровесника. Зато теперь по ступенькам трапа поднимался вовсе даже не Андрей Соколов, а Вася Крюков - именно эти данные остались в кассе на билетном корешке.
   Был этот Вася нескромно приметен: затемненные очки-велосипеды под Леннона, пакет с ночным видом Нью-Йорка и яркая куртка с психоделическими вставками. Надеюсь, именно этим он и запомнится.
   "Все, вот теперь можно и расслабиться на часок", - выдохнул я с облегчением и плюхнулся в кресло у окна.
   За иллюминатором, совсем недалеко, застыл тихий заснеженный лес, лишь пара крупных воронов вальяжно перескакивала с ветки на ветку. Я невольно позавидовал их простой животной жизни.
   "Что-то я себя загоняю... Прямо "и вечный бой, покой нам только снится". За зиму ни разу в Павловск не выбрался", - подумал я сокрушенно, - "как бы с Томкой вдвоем на финских санях порассекать?"
   И я невольно покривился, вспомнив, как изворачивался вчера перед ней, объясняя, почему мы не встретимся ни вечером, ни завтра.
   Ложь, мелкая регулярная ложь наглым непрошенным гостем вторглась в мою жизнь. Я врал тем, кто мне верит. Я врал той, что любит. Это было как минимум унизительно, и порой я себя презирал.
   И еще этот липкий страх разоблачения... Я даже не знаю, что буду делать, когда вся эта ложь поползет наружу.
   "Нет, точно, надо будет нам выбраться за город, пока еще снег лежит", - пообещал я сам себе, отгоняя подальше мрачные предчувствия, а потом, пока не забыл, сделал еще одну пометку на память: - "Залезть в классный журнал и узнать адрес Мелкой. А то два дня ее уже в школе нет... Заболела, наверное, а я даже не знаю куда идти, чтоб навестить".
    Как-то само собой сложилось, что я стал приглядывать за этой девочкой. Это не было повседневной заботливой опекой. Скорее, я взял за правило контролировать издали ее безопасность. Мы редко разговаривали - в основном по делу, в связи с агитбригадой, и почти никогда - один на один. Зато научились обмениваться взглядами и понимать их значение.
   Я чувствовал, что нравлюсь Мелкой. Но она не пыталась вклиниться в мои отношения с Томой, и я был ей за это глубоко благодарен.
   Она, в свою очередь, знала, что я приглядываю за ней, и молчаливо признала за мной такое право. В том не было какой-то расчетливой корысти - в ней ее вообще не было, лишь греющее душу доверие. Странно, но оно возвышало меня в собственных глазах больше, чем все письма Андропову вместе взятые.
   Я прикрыл глаза и еще раз мысленно пробежался по своему графику:
   "Посадка в Шереметьево в полдень, обратно - полпятого... Час на регистрацию, два часа дороги... Эх, всего полтора часа остается, в самый-самый притык!"
   Успокаивало меня лишь то, что во внутреннем кармане куртки, рядом с письмами на итальянском, лежало два запасных билета на более поздние рейсы.
   Нет и еще три года не будет в Ленинграде итальянского консульства, поэтому мне приходится устраивать эту эскападу на выезде, к тому же - с неясными шансами на успех. Но другого плана у меня сейчас просто нет, будем играть карамболь.
   Самолет качнуло, началась рулежка. Взгляд мой бездумно скользил по уплывающим назад елям, изредка цепляясь за белые полоски березовых стволов, а мысли, словно то воронье, все кружили над одним и тем же местом в моих планах:
   "Ничего личного, так надо. В тот раз было Иоанном-Павлом II больше, в этот раз будет меньше. Шальной джокер, что история дружелюбно подкинула Бжезинскому - символ и флаг раздуваемого им в Польше пожара, ну зачем он ему? Пусть будет по-честному, без этих поддавков и подарков. Афганистан, не совсем адекватный Брежнев, "польский папа", корейский "Боинг", Чернобыль... Я пересдам карты заново, тогда и посмотрим".
   Тонкий свист турбины наполнил салон, пробирая до самых костей - пилот, удерживая тормоза, вывел движки на взлетный режим. Самолет застыл, чуть подрагивая, словно кошка перед прыжком. Потом меня вжало в кресло, а свист вдруг обрел необыкновенную глубину и силу, превратившись в рев неведомого зверя. Мелькнуло своими перевернутыми "стаканами" здание "Пулково", и мы оторвались от бетонной полосы - легко и мощно. Пошел крутой набор высоты, и почти сразу воткнулись в облака. В салоне резко потемнело, мелко затрясло и заложило уши.
   "Папабили - какое забавное слово..." - подумал я, отворачиваясь от иллюминатора.
   Череда пап семьдесят восьмого года: двое похорон и две интронизации, закулисная борьба мощных ватиканских группировок - вот точка приложения моих усилий.
   Смерть Павла VI от инфаркта в августе семьдесят восьмого в моей истории никого не удивила - возраст, восемьдесят лет. А вот скоропостижная кончина его сравнительно молодого преемника, Иоанна-Павла I, произошедшая при подозрительных обстоятельствах в сентябре, почти сразу после интронизации, породила вал версий, что будоражат умы и десятилетиями позже.
   Участники последнего, октябрьского конклава оказались расколоты на сторонников двух претендентов -- лидера консерваторов Джузеппе Сири, архиепископа Генуи, и более либерального Джованни Бенелли, архиепископа Флоренции. Кандидатура Cири набрала большинство, но кардинал по личным соображениям отказался от папской тиары. Тогда и сошлись на подвернувшемся под руку поляке Войтыле, который стал компромиссным решением для конкурирующих группировок.
   "Какая тонкая, неочевидная историческая цепочка!" - удивился я, исследовав ситуацию, - "а где тонко - там и рвется. Тут можно поработать".
   Сегодня я попробую отодвинуть смерть Павла VI хотя бы на несколько месяцев. Глядишь, и не появится Иоанн-Павел I, а там уже, после такого сдвига истории, и шанса у Войтылы не будет... Не то, чтобы это само по себе сняло польский кризис, но вот облегчить его течение может. Такими шансами в моем положении пренебрегать нельзя.
   Получится или нет - я не знаю. В определенном смысле, это будет натурный исторический эксперимент. Случайно ли Павла VI настиг инфаркт вскоре после похищения и убийства виднейшего итальянского политика Альдо Моро? Они ведь дружили более сорока лет, с довоенной поры, когда будущий папа был капелланом Федерации католических студентов, а Альдо Моро - ее молодым руководителем. После похищения политика "красными бригадами" Павел VI неоднократно предлагал себя на обмен, а после убийства - лично провел последнюю свою заупокойную мессу. Протянет ли его сердце хотя бы несколько дополнительных месяцев, если убрать этот стресс?
   Я собирался проверить это на практике. Осталось исполнить задуманное - донести конверты до получателей - генерала Джулио Грассини в SISDe* и, копией, до надзирающего за ним Франко Евангелисти. Этого должно хватить. Они будут землю рыть хотя бы из чувства политического самосохранения.
   (*Il Servizio per le informazioni e la sicurezza democratica (S.I.S.De.), служба информации и демократических гарантий - служба внутренней безопасности Италии).
   Конечно, утечки неизбежны - латиняне болтливы, словно ветреные девицы. Без сомнения, о письмах из Москвы очень быстро узнает ЦРУ, вероятно - уже на предстоящей неделе. Соседи по континенту традиционно просвечивают Рим своими спецслужбами, а, значит, к концу месяца в курсе будут и Лондон, и Стокгольм, и Бонн... Да и Берлин, пожалуй, тоже.
   А масонскую ложу "Пропаганда-2" можно вообще считаться почти официальным адресатом - оба министра-получателя ее члены. Конечно, от масонов там только название: так-то это удобная, почти клубная форма прикрытия вполне традиционной специальной и полулегальной политической деятельности вокруг интересов влиятельных групп. Таких в Италии много, поэтому - знать будут все.
   Следовательно, о "московском следе" дней через десять услышат и на Лубянке.
   "Как быстро они придут к очевидному выводу? Уверен, с "утечкой" по Хальку КГБ уже разобрался. И тут парный случай, в Италии... Я даже знаю, какой следующий вопрос задаст мне Юрий Владимирович", - и я мысленно поморщился, - "остается надеяться, что оно того стоит. Да и, все равно, шила в мешке долго не утаишь..."
   Мы вынырнули из серой мглы. Салон залило ярким, неожиданно теплым солнечным светом. Я задернул штору и опять озабоченно нахмурился. Озадачил меня вчера Юрий Владимирович, ох и озадачил. Совсем не такого вопроса я ожидал от второго сеанса связи.
   "Что для вас "советский человек""?
   Умен Андропов: мягко вытягивает меня на разговоры "за жизнь". Простой вопрос, предлагающий широкий выбор вариантов для отвечающего, позволяет завязать диалог с обстоятельным развертыванием понятий. Мда, а используемая мною личная семантика обязательно многое расскажет специалистам.
   Можно, конечно, разразиться в ответ "красной истерикой". Пусть думает, что на другом конце провода сидит экзальтированный коммунар, случайно награжденный даром свыше. "Сумасшедший пророк" - не самая плохая для меня маска, так можно играть годами.
   Но вот только для дела она вредна. Слишком большая ставка на руках для игрищ такого толка. Мне нужно хотя бы минимальное доверие получателя - теперь уже не к передаваемой фактологии, а к моим мотивам.
   "А, впрочем, к черту страхи!" - подумал я, - "и, правда, что для меня "советский человек"? Понятно, что это не синоним жителя СССР. Это - специзделия, это - вершины социальной и педагогической селекции. Но их хватало, и они были заметны".
   Я потер лоб, пропуская через себя память:
   "Советский человек... Какой он был?
   За шелухой казенной идеологии он ясно видел будущее - справедливый мир единого человечества. На меньшее советский человек был не согласен, и оттого ему было тесно в настоящем.
   Этим масштабом он мерил все - и себя. Поэтому он брал сегодня поменьше и отдавал - побольше, и благодаря этому он был свободен, как никто до него. Он делал, что должно, а люди планеты задирали головы, с надеждой глядя на искорку его sputnikа.
   Я верю - там, откуда я ушел, СССР однажды вернется, пусть называться та страна будет иначе. И советский человек вернется. А, быть может, он никуда и не уходил: лишь сделал шаг в сторону, и смотрит с усмешкой за потугами временщиков-мещан, что выгрызли СССР изнутри, точно крысы, поселившиеся в головке сыра. Но разве у кого-то повернется язык назвать тех крыс победителями? Создавать - не выгрызать. Будущему нужны люди с настоящей мечтой, и они придут. Они вернутся. Я верю.
   А здесь... Здесь мне повезло. Советский человек еще никуда не ушел. Мне надо не забывать, что я - не один. Что мне - повезло. Я, счастливый как никто..." - улыбка бродила по моему лицу, пока я мурлыкал про себя куплет.
   "Спасибо, Юрий Владимирович. Спасибо за хороший вопрос. И - нет, так я отвечать не буду. Придумаю что-нибудь еще. Но за вопрос - спасибо".
   Эту улыбку я пронес сквозь весь полет и даже сквозь зал Шереметьево к такси я так и шел - с улыбкой.
  
   Тот же день, позже
   Москва, Лубянка.
   Из светло-оливковой "Волги" я высадился напротив "Детского мира". Через площадь, невольно притягивая взгляд, высился Комитет. От привычно-строгого его фасада присутствовала только правая половина, несимметричная и кургузая. Прилепившийся слева бывший доходный дом выглядел, благодаря щедрому дореволюционному декору, кукольно-несерьезно, а сохранившиеся на его центральной башенке женские фигурки, символизирующие Справедливость и Утешение, невольно наводили на совсем уж крамольные мысли. Не удивительно, что совсем скоро знакомый фасад раздвинется и задрапирует весь квартал, обретя, наконец, свою монументальную законченность.
   А еще, вскинувшись разящим мечом своей эпохи, стоял посреди площади Железный Феликс. Каким-то неведомым образом он собирал разбросанные вокруг разномастные здания в столь редкую для Москвы архитектурную композицию. Выдерни его, и все рассыплется.
   "Нет, все-таки Вучетич был гений..." - решил я, - "и как это милосердно, что ликующие варвары расправлялись с памятниками уже после его смерти. Стать частью коллективного Герострата легко: не надо даже дергать за веревку, лишь крикни со всеми "вали"! Короткий миг - и вот ты уже в одном строю с теми, кто раскладывал на площадях костры из книг. Рабы истории... Они рабами и остались, сколько бы статуй не повалили, сколько бы библиотек не уничтожили. Свобода добывается иначе".
   Я двинулся к цели, нет-нет, да и поглядывая на грозные окна невдалеке. Уместно было бы как-то тонко пошутить над ситуацией, но с этим у меня не задалось. Вместо этого еще раз придирчиво оглядел себя и остался доволен: переодевшись, Вася Крюков стал неприметен, словно серая мышка.
   - Lux e tenebris. Audi, vidi, tace, - негромко размял я горло латынью. - Fiat lux et lux fit*.
    (*лат.: - Свет из тьмы. Услышь, узри и молчи. Да будет так.)
   В холодном московском воздухе слова вольных каменщиков звучало напыщенно и нелепо. Да и как еще они могли звучать в месте, где в десяти шагах справа, на Кирова - каменные мешки подвалов Тайной канцелярии, а слева за стеной - не менее знаменитая внутренняя тюрьма Лубянки, что приходила мне в кошмарных снах этой зимы?
   Я заткнулся и ускорил шаг.
   Была какая-то ирония в том, операцию мне приходится проводить в самом просматриваемом квартале страны - даже за кремлевской стеной плотность наблюдения ниже. А что делать, если других вариантов не нашлось?
   Я шел по почти пустому переулку, и вслед мне из-за забора топорщились странного вида антенны одного из самых режимных объектов страны - центра засекреченной связи. Звуки моих шагов отражались от фасадов следственного управления Комитета, отдела кадров, столовой...
   Несомненно, я попадаю сейчас на пленку - камер тут натыкано, что булавок в бабушкину подушечку. Наглости мне придавало знание двух вещей. Во-первых, вся система наблюдения и контроля в квартале заточена на предотвращение проникновения на режимные объекты - а мне туда совсем не надо. А, во-вторых, через неделю, при отсутствии происшествий, все пленки за сегодня сотрут. Этой недели должно хватить - вряд ли КГБ успеет так быстро узнать, что передача была осуществлена именно здесь, буквально на их заднем дворике.
   Но все равно сомнения терзали меня. Не совершаю ли я свою последнюю глупость? Может быть есть смысл отменить операцию, пройти квартал насквозь и удалиться?
   Но я лишь упрямо сжал челюсти и свернул направо, к своей цели - храму Святого Людовика Французского, единственному действующему католическому приходу Москвы.
   У приземистого портика с мальтийским крестом на фронтоне было безлюдно - вторая служба только что началась. Разбегались по вспучившемуся асфальту смутно знакомые трещины. В колокольнях по бокам на просвет было пусто. Справа от дорожки, на фоне облупленной стены телефонной станции, застыло голое дерево. Ни засохшего листочка, но я твердо знал, что это - ясень. Затем привычно легли под ноги восемь вытертых за полтора столетия ступеней.
   Мир странно двоился: я узнавал его и не узнавал одновременно. Ворох подсмотренных чужих воспоминаний сталкивался со свежим, впервые брошенным взглядом, и непонятно, что в той борьбе брало вверх. Было в этом что-то от просмотра ремейка хорошо знакомого фильма: и сюжет знаком, и характеры героев памятны, но режут глаз незнакомые детали, а слух - новые интонации.
   Я шагнул в храм. Справа, в притворе, стояла чаша. Я макнул пальцы в воду, обмахнулся ладонью. Сделал три шага вперед и припал на правое колено перед табернакулой, осеняя себя еще одним крестным знамением. А потом тихо-тихо в центральный неф, и на жесткую скамью... Тетки в вязаных шапках чуть покосились на меня, но я наклонился вперед, молитвенно сложил ладони (заодно прикрывая часть лица) и зашептал вслед за пастырем:
   - Laetare Jerusalem: et conventum facite omnes qui diligitis eam...*
   (лат. - возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нём, все любящие его (Ис. 66:10))
   Спустя минуту интерес соседок ко мне рассеялся. По возрасту я уже вполне мог пройти конфирмацию, так что хватать меня во время службы всяко никто не будет.
   Я начал осторожно оглядывать зал перед собой.
   У алтаря совершал литургию Станислав Можейко. Несмотря на понукания Ватикана, старик упрямо держался Тридентского чина, и, поэтому, мне была видна только его облаченная в розовую казулу спина. Справа от него стоял старейший министрат - пан Генрих, сухой и вездесущий. Вот его внимания привлекать точно не надо - он из тех, кто все видит и ничего не забывает. Где-то у меня над головой, за пультом раздолбанной фисгармонии должна сидеть единственная известная мне сексотка прихода. Я рассчитывал так и остаться вне поля ее зрения. Больше, насколько мне удалось разобраться, опасностей здесь нет - стационарный пост у храма пятое управление разворачивало только по значительным праздникам или перед приездом иностранных делегаций.
   Я скосил глаза левее. Там, в боковом нефе, между окон, стоял конфессионарий, чрезвычайно похожий на двустворчатый шкаф почти черного дерева. Лишь необычная его ширина да вентиляционные решетки на уровне голеней давали понять, что все сложнее -туда залезают люди.
   "Исповедальная на месте", - я выдохнул с облегчением, - "да и куда б она могла деться. Так, где итальянец?"
   И мой взгляд пополз по затылкам сидящих впереди, разыскивая Рафаэля.
   Мне подфартило при подготовке к операции - благодаря КГБ. Пару месяцев назад они начали разрабатывать коменданта посольства Италии, уж больно тот выразительно косился на голубоглазых блондинок. То ли это был природный темперамент, то ли отсутствие жены, что дохаживала беременность на родине, но момент сочли благоприятным, и пару недель назад бойкая "ласточка" начала скрашивать ночное одиночество вынужденного холостяка.
   Все бы было ничего, и, может быть, прошло бы как по маслу - не в первый и не в последний раз иностранцы влипали в СССР в умело расставленную "медовую ловушку", но в этот раз КГБ не повезло: под маской простака-коменданта в Москве пересиживал перетруску итальянских спецслужб Рафаэль Палумбо - человек опытный и тертый, бывший куратор "Ordine Nero"* и, что для меня было особо важно, близкий друг Джулио Грассини.
   (*Ordine Nero - "Черный орден", итальянская военизированная профашистская группировка, активный участник "стратегии напряженности" в период 1974 -1978 гг.)
   "Комендант" быстро раскусил смысл суеты вокруг себя и, ухмыльнувшись, решил, что не имеет ничего против небольшой, но приятной во всех отношениях интрижки с Комитетом. Поэтому он вел немудренную игру с "ласточкой", изображая постепенное зарождение страсти - в конце концов, эту комбинацию можно использовать и так.
   Оборвалось все внезапно, сегодня утром, когда звонок над дверью разродился неожиданной трелью, а почтальон протянул телеграмму из Рима:
   "сложные преждевременные роды тчк беттина вне опасности тчк мальчик воскл зн направлен реанимацию тчк молимся тчк лучано тчк"
   Несколько кривовато наклеенных бумажных полосок с отпечатанным текстом вдруг преломились в религиозном сознании получателя в грозное предупреждение свыше. Решив, что промедление смерти подобно, Рафаэль начал действовать немедленно: первой с вещами на лестницу вылетела ошеломленная таким поворотом "ласточка", а через пять минут по ступеням торопливо скатился и сам итальянец - он ощущал настойчивую необходимость срочно покаяться.
   Меня эта случившаяся в моем прошлом история более чем устраивала. Пока Станислав Можейко будет переоблачаться из литургической казулы в повседневную сутану, Рафаэль будет преть в исповедальной, нервно твердя "... охрани жизнь детей наших...". Мне этого должно вполне хватить, и момент очень удобный - итальянец меня даже не увидит. Произнесу из-за двери кодовую фразу, что принята в их ложе для этого уровня посвящения, затем три фразы инструкций, суну в щель конверты и ходу - таков был план.
   Мой взгляд, наконец, обнаружил впереди толстый загривок "коменданта".
   "Все хорошо, все идет по плану", - мысленно успокоил я себя и забормотал со всеми: - Prope est Dominus, Ave Maria... *
   (*лат.: господь близок, славься Мария.)
   Время от покаяния до причащения тянулось необычайно долго. Я успел замерзнуть - в храме было холодно, да к тому же и сумрачно - паникадило почему-то было погашено. Вместе со всеми я вставал, пел, опускался на колени. Наконец, хором закончили запричастный стих и выстроились к амвону.
   Я внимательно разглядывал лица уже причастившихся. Для большинства служба была зрелищем, вроде похода в цирк. Но не для всех. Некоторые, похоже, действительно ощущали в происходящем нечто бесконечно ценное и были готовы заплатить за это всем спокойствием души.
   Я испытал к ним странную зависть, впрочем, короткую. У меня есть свой символ веры, ничуть не хуже. Почему-то мне в тот момент показалось это важным, и я ощутил прилив сил.
   Потом дошла очередь и до меня.
   - Аминь, - пробормотал я, потупившись, и высунул язык.
   "Интересно", - успел подумать, - "они на наших собраниях так же притворяются?"
   Толстые мучнистые пальцы епископа вложили мне в рот плоскую лепешку, и я тут же перекинул ее под язык.
   Отходя, приметил впереди плешь Рафаэля. Он стоял всего в пяти шагах от меня, у иконы, и зажигал свечу. От волнения я проглотил кашицу, в которую почти сразу превратилась облатка, не задумываясь, и каков был католический бог на вкус так и не понял.
   Наступил тонкий момент: паства расходилась, зал пустел. Мне же надо было дождаться, когда Рафаэль поместит себя в конфессионарий. Поэтому я отступил в придел Святого Людовика и, чуть кося глазом направо, тихо забормотал, методично обмахивая себя ладонью:
   - Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Благослови, Господи, начинаемое мною дело...
   В одном я мог быть твердо уверен: пока я творю молитву, никто не будет задавать мне вопросов, а это уже не мало.
   Я отвлекся лишь на миг, на статую святого Бернарда: идейный вдохновитель крестового похода на западных славян прикинулся совершенно невинной овечкой, и тем привлек мое внимание. Когда же я опять скосил глаза вбок, то Рафаэля на месте уже не было. Чуть довернул голову, надеясь обнаружить его около святого отца, но итальянца не было и там.
   - ... вот не понял, - самым неканоничным образом завершил я молитву.
   Изо всех сил стараясь шагать неторопливо, вернулся в центральный неф - как раз, чтобы заметить в проеме двери выходящего из храма Рафаэля.
   Я так удивился, что чуть было не крикнул ему в спину: "ты куда? А в блуде покаяться?!"
   Словно сомнамбула, двинулся за ним. В глазах у меня потемнело. С досады я прикусил щеку, и слюна стала солоноватой.
   Отчего в этот раз пошло иначе?! Да что я такого сделал?! Ведь не могли же роды сдвинуться из-за меня?
   Некоторое время я вполне серьезно обдумывал, какой могла бы быть тут причинно-следственная связь, потом растерянно покачал головой. Нет, не складывается.
   По всему получается, что операции московского КГБ изменились из-за моей активности в Ленинграде. "Ласточка", что ли, к нему в этот раз не прилетела? Больше объяснений нет...
   "Ну ведь ничего не сделал, только вошел...", - я пытался мысленно поёрничать, но облегчения это не принесло.
   Пошедший наперекосяк сценарий настолько выбил меня из колеи, что о необходимости опускать голову и смотреть в землю я вспомнил, только выйдя из калитки в переулок.
   "Засветился по полной", - затосковал я и со злобой сплюнул на ни в чем неповинный асфальт.
   Итальянец тем временем бодрым колобком удалялся по Малой Лубянке в сторону Чистых Прудов.
   "Правильно, у него квартира за ВДНХ", - сообразил я.
   В голове начал, пока очень смутно, вырисовываться новый план, и я свернул через проходной двор к соседнему переулку.
   Рискованно? Не без того, что уж теперь... Но слишком мало я нашел ключевых точек истории, на которые могу воздействовать самостоятельно. Упускать даже одну из них - непозволительная роскошь. И я ускорился, перейдя на быстрый, очень быстрый шаг.
   Немилосердно, до черноты в глазах заломило виски - я стремительно подтягивал себе навык наружного наблюдения. Тогда, в купе, Володя не упомянул, а я - не уточнил, но дарованный мне брейнсерфинг имеет ряд ограничений. Да, можно использовать чужие навыки и умения, но, как я быстро выяснил опытным путем, не более двух одновременно. Если их регулярно тренировать, то они постепенно присваиваются, становясь своими. Этот процесс обучения идет на порядок-два быстрее, чем было бы при обычном освоении, но все равно требует времени, и, часто, значительного. Вот этот конкретный навык наружного наблюдения я еще не присвоил, и сейчас был вынужден активировать его в весьма неприятном экстренном режиме.
   Успел. Я добрался до места - маленькой группы деревьев во дворе бывшего костела до того, как итальянец вывернул на Сретенский переулок. Мне надо убедиться в отсутствии за ним "хвоста", и опережающее контрнаблюдение было необходимо.
   Он прошел мимо, не обратив на меня никакого внимания. Я еще пару минут выжидал. Чисто. То есть вообще никого - переулки были безлюдны.
   "Конечно", - подумал я настороженно, - "его могут пасти на машинах, двигаясь по параллельным улицам. Да и просто поджидать у метро", - и тут я в очередной раз взопрел, сообразив, что не имею пятачка. Впрочем... Там вестибюль глубокого залегания, догоню на эскалаторе.
   Решив, что хватит, рванул дворами на бульвар. Хорошо быть тренированным - к метро я выскочил, даже не успев запыхаться. Встал недалеко от входа и, предельно сосредоточившись, запоминал всех входящих в вестибюль - и перед итальянцем и после, благо их прошло не много - человек сорок. Наградой мне была мокрая спина и рябь перед глазами.
   Сел через два вагона от Рафаэля. Состав шел полупустым, и контролировать обстановку было легко, к тому же большая часть попутчиков уже отсеялась.
   "Сейчас мне придется сильно рисковать..." - на подъезде к ВДНХ я сделал несколько глубоких вдохов, собираясь, и надел перчатки.
   Двери открылись, и я шагнул на перрон, выгрызая взглядом в обстановку.
   "Раз - дедок был. Два - женщина в шубке была. Все? Все", - я огляделся еще раз, быстро прокручивал в уме свежие еще воспоминания. - "Точно, все. Ох, не тянут они на наружку, ох, не тянут... Шубка у женщины очень приметная, вся черная, но с белым отложным воротником. А у деда вислые седые усы. Яркие особые приметы - отметаю?"
   Такие мысли стремительно прокручивались в моей голове, пока я пристраивался за Рафаэлем в очередь на подъем. На все про все задуманное у меня было секунд сто. В голове словно затикал метроном.
   Встав на ступеньку, оглянулся. Дед ехал человек за десять после нас, и я его почти не видел. Женщина в шубке - и того дальше. Я поколебался пару секунд, потом решился. Нащупал во внутреннем кармане конверты и, придав голосу максимальной солидности, негромко по-итальянски приказал в затылок:
   - Рафаэль, не поворачивайся.
   Загривок впередистоящего чуть заметно дернулся. Рука "коменданта", до того расслабленно лежащая на черной ленте поручня, напряглась.
   Я перешел на латынь:
   - Lux veritatis intaminatis fulget honoribus.
   (лат.: Свет истины сияет незапятнанной красой.)
   Чуть помедлив, правая кисть Рафаэля сложилась в ответный жест: большой палец сомкнулся в тесное кольцо со средним, остальные распрямились.
   - Отлично, - выдохнул я с облегчением, вернувшись к итальянскому и, между делом, ввернул прозвище Палумбо студенческих времен, - Филлучо, есть срочное дело.
   Он чуть повернул голову, прислушиваясь идущему из-за спины к голосу.
   Я негромко забормотал:
   - Бригадисты планируют на следующее воскресенье громкую акцию. Очень громкую. Есть шанс повязать их всех. Сейчас я засуну тебе в карман два конверта, там подробно расписаны детали операции. Надо срочно, уже завтра, доставить их в Рим, знакомым тебе адресатам, - я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное, а потом спросил, - ты готов?
   Он едва заметно кивнул и слегка развернулся ко мне правым боком. Я чуть сдвинулся, прикрывая происходящее от стоящих ниже и, стараясь не мельтешить, вложил послания. Он тут же засунул в карман руку и протолкнул конверты глубже.
   Уф... Я провел матерчатой перчаткой по лбу, стирая пот. Немного выждал, потом сказал:
   - Хорошо. Теперь пройдись по ступеням вверх. И не оборачивайся, не надо.
   Он как-то обреченно вздохнул, но затем начал подъем, пусть и весьма неторопливо. Понимаю - такую тушу тащить непросто...
   Выйдя вместе со всеми из вестибюля, я еще раз проконтролировал обстановку. Сначала пришлось поволноваться: и Рафаэль, и приметные попутчики устремились в подземный переход. Но потом итальянец встал дожидаться троллейбуса, усатый дед энергично двинулся налево, вдоль забора возводимой к Олимпиаде гостиницы "Космос", а женщина в приметной шубке, напротив, ушла направо, к дому с надписью "Электротовары" на крыше.
   Я еще раз стер пот с покрасневшего лица. Проклятая вегетатика: похоже, она каждый раз выдает меня с головой.
   Когда троллейбус увез итальянца, а слежки за ним я так и не обнаружил, из меня словно выдрали позвоночный столб. Я, конечно, заставил себя проехать еще пару остановок на метро, осторожно при этом проверяясь, но чувствовал себя в лучшем случае тряпичной куклой. В такси я почти что вполз.
   - Шереметьево, опаздываю, - сказал водителю негромко, и совершенно без сил откинулся на спинку.
   "Пронесло?" - подумал неуверенно, а потом со злобной решительностью приказал себе: - "Нет, все, с этой самодеятельностью надо завязывать. По грани хожу. Хватит. Господи, как же хорошо, что все это позади! Теперь до осени - ничего сложнее школьных олимпиад!"
   Конечно, это была иллюзия, но тогда я об этом еще не догадывался.
  
   Глава 3
   Понедельник 06 марта, утро
   Ленинград, Измайловский пр.
   - Вместе весело шагать по просторам... - присоединился я, напутствуя уходящих родителей, к летящей из радио песне. Мою иронию проигнорировали.
   - Не опоздай, смотри, - оставила мама привычное указание.
   Я мотнул головой и закрыл за ними дверь. "Пионерская зорька" закончилась, пошли "Новости". Убрал звук, и ноги сами занесли меня в комнату. Я еще раз озабоченно изучил трещинки на потолке - после вчерашних экзерсисов ко мне вернулась паранойя.
   Вообще-то я люблю этот кусочек утра - полчаса неторопливого одиночества до выхода в школу: отличное время, чтобы помечтать за завтраком о чем-нибудь в собственное удовольствие. Если правильно настроиться, то время течет лениво, словно большая-пребольшая вода над головой, и будущее наливается красками; пусть это все в грезах, но все равно приятно.
   Сегодня, однако, не мечталось - не тот был настрой. Я деловито жевал обжаренную в омлете булку и мысленно пробегался по намеченным вешкам:
   "Слава те господи, отстрелялся... Все, на ближайшие месяцы никаких поворотных исторических точек, можно расслабиться. В Иране все только начинается, до Тримайлайленда еще год... Первый корейский Боинг пропускаю, до "Народного храма" в ноябре время еще есть... Что там на мне по мелочам висит? Городской тур по математике в воскресенье, перед ним, в субботу, агитбригада. Грызть дальше модулярные функции, а потом, уже летом, переводить доказательство Ферма на бумагу...
   Ах, до чего ж удивительна эта предельно возможная симметрия! Фрагменты функцийможно менять местами, поворачивать бесконечно многими способами - и при этом вид самой функции не изменяется. Поразительно красиво! Жаль, что их невозможно представить - мы живет в трехмерном, а не в гиперболическом мире...
   А законы природы, похоже, действительно упрощаются, будучи выраженными в высших измерениях. Если Бог был, то при сотворении Вселенной у него не было выбора - он, по соображениям сопряженности, мог создать ее только так..."
   Минут через пять я отмер и метнул испуганный взгляд на часы. Торопливо заглотил подстывший кусок и вернулся к реальности:
   "Вопросик с подковыркой от ЮВэ висит... А не пора ли его самого поковырять? Подкинуть, что ли, досье по Средней Азии и Закавказью, пробить "на слабо"? Нет, понятно, что большую часть он видит и так, но вот в формате диалога со мной, в связке с "советским человеком" это может прозвучать иначе, с другими последствиями".
   И я взгрустнул, представив себе объем писанины - даже с использованием скорописи. А что делать? Писать, писать и еще раз писать...
   "Ну и моя зеленоглазая, конечно", - легко улыбаясь, я протер тарелку последней хрусткой корочкой, - "давно меня так не накрывало наваждением - и больно, и светло, и не хочется терять свою наивность..."
   Грянувший, иного слова не подберешь, телефонный звонок был омерзителен - я выпал из нирваны, словно сорвался в поезде с полки.
   - Да? - от испуга в горле у меня застряла хрипотца.
   - Андрей? - в знакомом женском голосе звучала неуверенность.
   - Доброе утро, Светлана Витальевна, - поприветствовал я "завуча".
   - Уверено опознал... - весело удивилась она.
   - Нет, - мягко поправил я, - "узнал", "признал", но не "опознал".
   Она легко согласилась:
   - Тоже верно... Так, Андрей, в школу сегодня не идешь, я с Татьяной Анатольевной договорилась.
   "Завуч" выдержала паузу, но я промолчал.
   - Кхе... - негромко кашлянула Светлана Витальевна и продолжила, - встречаемся пол-одиннадцатого на Владимирской, на троллейбусном кольце, хорошо? Проедем несколько остановок до места.
   Перед моим внутренним взором приветливо встал своим тяжеловесным фасадом Большой Дом, и я быстро уточнил:
   - До начала Литейного проехать, да?
   Трубка помолчала. Я даже начал беспокоиться, когда оттуда прозвучал знакомый уже вопрос:
   - Ты поступать-то куда собираешься?
   - Петродворцовое общевойсковое командное, - привычно повторил я.
   - Ага... - сказала Светлана Витальевна многозначительно, потом повторила, - ага, шутим...
   Я мысленно хмыкнул: тест пройден, она - ленинградка. Это училище у жителей города словно притча во языцах, как самое строевое из строевых, и заявление о намерении поступить туда от учащегося спецшколы могло быть только формой стеба.
   - Ну, ладно, об этом сейчас не к спеху, - бодро продолжила "завуч", - значит, пол одиннадцатого, договорились? И свидетельство о рождении возьми, понадобится.
   - Ага, - откликнулся я, - договорились.
   Я приехал с пятиминутным запасом, но брюнетка уже ждала, нетерпеливо притоптывая сапожком по лужице. Оглядела меня уже знакомым по Гагарину хозяйским взглядом, чему-то удовлетворенно кивнула и соизволила пояснить:
   - Я предложение о поисковой экспедиции на майские подала. Времени осталось мало, мероприятие - сложное, поэтому браться за него или нет, надо решать быстро. И тут много разных вопросов возникает... Конечно, по-хорошему надо было бы везти студентов, да со старших курсов, но, понимаешь, в силу определенных соображений нужны участники именно из вашего класса.
   - Понимаю, - сказал я.
   Она пристально посмотрела мне в глаза, потом кивнула:
   - Кажется, действительно понимаешь... Тем лучше. Одно из необходимых условий для экспедиции - это управляемость данной группы школьников.
   Я согласно прикрыл глаза:
   - Мальчишки, оружие...
   - Выпивка... - подхватила она и, оглянувшись на подъехавший троллейбус, скомандовала, - садимся.
   Пока я брал билет, она заняла место у окна на заднем сидении. Попутчиков практически не было, и я сел напротив.
   - Нет, - сказал уверенно, - с выпивкой все будет нормально. Да и с найденным оружием тоже, я им объясню.
   - Вот! - она многозначительно воздела палец, - вот именно в этом товарищи и хотят убедиться: что это группа школьников уверенно управляема изнутри. Без этого нет смысла браться.
   - То есть, - сообразил я внезапно, - вы меня показать везете?
   - Да, - она еще раз пробежалась по мне оценивающим взглядом, потом посмотрела куда-то вбок, - ну, и, сам понимаешь, разрешение на такие экспедиции дает Комитет...
   - Понимаю, - невольно улыбнувшись, я повторил популярное сегодня слово.
   Она недовольно сверкнула глазами, но продолжать разговор не стала.
   Проехали мимо "Сайгона", пересекли Невский. Проплыла за окном знакомая "Старкнига", потом лекторий "Знания".
   - Одного не понимаю, - отвернулся я от улицы, - как можно по мне в кабинете определить управляемость группы.
   Она отмахнулась:
   - Повезло. Дядька один из Москвы приехал шибко грамотный. Посмотрит на тебя и решит. Я-то тебя в действии видела... Но надо, чтобы кто-то посолиднее взглянул.
   - Что, - не поверил я, - ради этого приехал?
   - Да нет, конечно, - засмеялась она, - так, по смежным вопросам прислан поработать... Наша, выходим.
   Контроль на входе прошли быстро: Светлана Витальевна махнула пропуском, дежурный прапорщик нашел меня в каком-то списке, и мы пошагали вперед. Я с интересом вертел головой. На первом этаже, ближе ко входу, Большой Дом был подавляюще помпезен, но чем дальше мы углублялись в его переходы, тем все больше он начинал походить на Софьино общежитие: те же разбегающиеся во все стороны длиннющие коридоры с паркетом-елочкой на полу и те же ряды крашеных дверей, разве что освещение получше, да чашечки с пластилином для опечатывания напоминают о режиме.
   Нас проверили еще дважды: на площадке шестого этажа и в самом конце пути, перед входом в небольшой тупиковый отсек. Здесь Светлана Витальевна предъявила какой-то новый пропуск, а я удостоился внимательного разглядывания от серьезного мужчины в гражданском.
   - Посиди пока здесь, - моя провожатая завела меня в большую светлую комнату на три окна и моментально испарилась.
   Вернулась через пару минут с выражением легкого недоумения на лице.
   - Какое-то срочное совещание созвали, ждем. Чай хочешь? - и она принялась, не глядя, доставать из тумбочки чайные принадлежности.
   Я понимающе хмыкнул и подошел к окну. Ниже виднелись зарешеченные окна "Шпалерки" - первой следственной тюрьмы России. Сколько в этих камерах интересных людей посидело: от Ленина с Мартовым до Гумилева с Хармсом... Фамилиями постояльцев назван с десяток улиц города - можно ли найти более явное указание на то, как переменчива порой бывает судьба?
   Я взял горячую чашку, несколько сероватых листов бумаги и отсел на уголок большого стола. Так-с, еще раз попробую доказать, что кривая Фрея не является модулярной... Вдруг сегодня получится? На какое-то время я выпал из реальности.
   - Что это у тебя? - прозвучал женский голос, и я в недоумении оторвался от формул.
   Ну, конечно, Светлана Витальевна не могла не засунуть любопытный нос в мои записи.
   - Математика, - буркнул я недовольно.
   - На школьную непохоже, - она даже голову свою вывернула набок, пытаясь разобраться в моих закорючках.
   - У меня в воскресенье городская олимпиада... - проскрипел я придушенно.
   - А... - выдохнула она с облегчением, - а что в математическую не пошел?
   Я со вздохом отложил листы: нет, и сегодня не получится.
   - А не хочу... - прислушался к себе и спросил, - а можно нескромный вопрос задать?
   Глаза у нее расширились от удивления.
   - Ну, задавай, - позволила осторожно.
   - Где здесь туалет?
   Она с облегчением фыркнула:
   - Пошли, покажу, - не поленилась выйти со мной за дверь и указала рукой в сторону торцевого окна в конце коридора: - До окна и направо.
   Я двинулся к цели, ощущая на спине ее взгляд. Режимное заведение, ничего не попишешь...
   Туалет в этом важном здании был исполнен в привычно минималистической стилистике: на стенах белый кафель, крашенные синей краской кабинки. Я занял одну из них.
   Почти сразу же из коридора послышались приближающиеся мужские голоса, и в туалет зашло несколько человек. Дружно зачиркали спички, донеслись звуки первых сладостных затяжек...
   "Совещание закончилось", - догадался я и толкнул дверцу, выходя.
   - А по китайским иероглифам надо с куратора восточного факультета начать, - выдохнув дым, начал размышлять вслух один из курильщиков. Затем дернул головой на движение и заметил меня. На лице его промелькнула досада.
   Я опустил глаза в пол и попытался превратиться в полупрозрачную тень. Возможно, даже, получилось - когда я прошмыгивал мимо, за плечо меня никто не схватил.
   "Просто совпаденьице, да?" - пытался я хорохориться про себя, - "паранойя, говоришь?"
   Вдох-выдох... Вдо-о-ох... Выдо-о-ох...
   "Соберись. Ложится рядом, но пока не в твою воронку. Но очень рядом..."
   Я с силой размял ладонями лицо и вернулся в комнату.
   За дверью меня встретил звонкий женский смех. На углу стола сидел, наклонившись к разрумянившейся Светлане Витальевне, какой-то чернявый мужчина, и, энергично покачивая ногой, что-то ей жизнерадостно втирал.
   - Не помешаю? - вежливо уточнил я.
   Светлана Витальевна чуть слышно ойкнула. Чернявый обернулся и недоуменно заломил бровь.
   - Георгий Викторович, - начала торопливо объяснять "завуч", - это по теме поисковой экспедиции...
   - Понятно, - прервал он и окинул меня цепким оценивающим взглядом.
   Дверь за моей спиной распахнулась, запыхавшийся голос произнес:
   - Товарищ Минцев, к аппарату! Москва, вторая линия...
   Чернявый мгновенно посерьезнел и стремительно, только воздух колыхнулся, проскользнул мимо меня.
   - Закончилось? - уточнил я у Светланы Викторовны.
   - Ага, - кивнула она, быстро разглядывая себя в извлеченном невесть откуда карманном зеркальце. Увиденным, судя по всему, осталась довольна - стрельнула сама себе глазами, чуть взбила челку и выжидающе уставилась на дверь.
   Та, словно только того и дожидаясь, открылась. Светлана Витальевна посмурнела - вошедший был светловолос. Я узнал одного из курильщиков.
   - Добрый день, Андрей, - кивнул он мне и мягко пожал руку, - садитесь. Чайком угостите? - повернулся он к девушке.
   Дверь опять распахнулась, и в нее, не заходя в комнату, засунулся чернявый:
   - Витольд: все, я полетел докладывать. Работайте строго по планам. Светик - целую ручки, с меня - театр.
   - Ловлю на слове, - зарозовелась та.
   Он, посерьезнев, посмотрел на нее, словно запоминая покрепче, потом дверь закрылась.
   - Поговорим? - повернулся ко мне Витольд.
   - Светлана Витальевна сообщила мне цель беседы. Это не помешает?
   Он тонко улыбнулся:
   - Это я приказал так сделать. А ты уверен в себе, раз сказал об этом, верно?
   - Вам, барин, виднее, - дурашливо ухмыльнулся я.
   На лицо психолога наползло озабоченное выражение.
   "Ну, а кому сейчас легко..." - подумал я без всякого сочувствия, - "меня бы кто пожалел".
  
   Тот же день, позже, там же
   Из Большого Дома я вывалился часа через три - совершенно очумелый, словно все это время меня без перерыва полоскало в баке стиральной машины. Мне было уже глубоко безразлично к каким выводам придет мозгокрут Конторы. Не будет поисковой экспедиции - и ладно... Найду другие идеи. Размышлять об этом не было ни малейшего желания. Хотелось расслабиться и бездумно брести куда глаза глядят. Пусть мелкий дождик холодит разгоряченный лоб, пусть привычно хлюпает под ногами, а в голове не шелохнется ни одной мысли. Покой и благость - недостижимая для меня лепота.
   Но, оказалось, не судьба... Ленинград - город маленький, и случайные встречи на улицах здесь не такая уж и редкость.
   - Андрей? - окликнул меня кто-то неуверенно, когда я спустился с гранитных ступеней Большого Дома на тротуар.
   Я обернулся - то был Гагарин: в кепке, кургузом престарелом плаще, с авоськой в руках.
   - Привет, - отозвался я с ленцой. Мысли мои были еще не здесь.
   - Какими судьбами? - растерянно спросил он, переводя взгляд с меня на монументальные двери за моей спиной и обратно.
   - К бате заходил... - безразлично щурясь в моросящее небо ответил я. - А ты? Ах, да, ты же тут рядом живешь, на Моховой...
   - Откуда знаешь? - вскинулся он.
   - П-ффф... - выдохнул я, - я мог бы сказать, что нашел в телефонном справочнике. Но ведь там ничего не сказано про Глуздева Ивана Венеровича, 1953 года рождения, беспартийного, незаконченное высшее... Верно?
   - Ну, ты даешь! - на лице его проступило опасливое уважение.
   - А ты как думал? - я взглянул на него со значением. - Все контакты проверяются. Это - азы. Ты куда?
   Он качнул правой рукой в сторону перекрестка, и молочные бутылки в его сетке недовольно звякнули.
   - Тогда пошли, - я двинулся в ту же сторону. - Слушай, хорошо, что встретились - звонить теперь не надо. Духи завтра нужны, сделаешь?
   - Франция? - Гагарин моментально приобрел деловой вид.
   - Нет, - покачал я головой, - две "Пани Валевска" и "Рижская сирень".
   - Полтос, - с готовностью откликнулся Ваня.
   - Ну, ты жучара... Две цены!
   Гагарин лишь молча пожал плечами.
   - На Техноложку привезешь? - подумав, уточнил я. - Завтра, к полчетвертого?
   Он охотно согласился. На том наши пути разошлись. Я оставил за спиной подобревшего Ваню и под усиливающимся дождем двинулся в сторону Невского. Думать о подслушанной в туалете фразе не было сил. Переосмысливать появление "завуча" в школе - тоже. Я с готовностью впал в спасительное отупение, отложив все на потом.
   Спустя какое-то время ко мне стали возвращаться простые животные желания. Сначала промокли ботинки, и захотелось в тепло. Следом пришел голод, и я сообразил, что еще не обедал. Я принялся озираться, соображая. Справа обнаружился цирк, и можно было вернуться на Литейный, за наваристым харчо из баранины за углом, но почему-то остро захотелось чего-нибудь низменного, под стать настроению - например, жаренных пирожков с мясом и горячего куриного бульона. И я зашагал к кафе "Минутка".
   Решение оказалось верным. После второго стакана наваристого бульона ко мне вернулась ясность мысли, а с ней и холодок в груди. Слишком нехорошая складывалась картина, и оттого сочный беляш я дожевывал без всякого удовольствия.
   Собственно, гипотез у меня было ровно три.
   Первая - совпадение. Ну, могут же сотрудники КГБ заинтересоваться иероглифами не в связи со мной, верно?
   К сожалению, верилось в это с трудом.
   Вторая - я случайно попал в эпицентр. Эта группа ищет именно меня. Не знаю, как они вышли на иероглифы, но они явно знают обо мне гораздо больше, чем я был готов предположить в самых своих тревожных думах.
   Вот как?! Как КГБ могло выйти на эту информацию? Неужели кто-то в Вашингтоне сдал меня?! Или наблюдатели заметили иероглиф на трубе напротив квартиры Синтиции? Но тогда бы они изучали этот вопрос не год спустя...
   Хуже всего была третья гипотеза. Обдумывать ее не хотелось. Но и не думать не получалось: быть может, Комитет уже вычислил меня и теперь изучает, подбирая подходы? Отсюда сегодняшняя беседа с психологом, отсюда и умышленная оговорка про иероглифы - посмотреть, задергаюсь ли я после этого.
   Я глухо застонал, представив последствия. Это будет провал, полный и безусловный провал миссии. Даже года не продержался... Значит, я - лох чилийский. Да и не то страшно, что лох, переживу... Обидно, но не страшно. А вот человечество... Страна... Вот за это мне было действительно страшно, до потемнения в глазах.
   Если я попаду в клетку, то советские руководители не смогут использовать выжимаемую из меня информацию с толком. Их личный опыт военных лет формирует совершенно иную карту угроз, с доминированием в ней внешних сил. И это устоявшееся мировоззрение находит свое ежедневное подтверждение в жесткой и, порой, жестокой борьбе двух блоков. Внутренние же дисбалансы нашей системы сейчас лишь вызревают под покровом благополучия и привычной лакировки, не став пока ни опасными, ни особо тревожными.
   "У меня не хватит аргументов, чтобы провести их через катарсис. Не поверят..." - с тоской понял я, - "весь их жизненный опыт будет против".
   Лишь одно соображение удерживало меня от полного и безоговорочного отчаянья - карманное зеркальце в руках Чернобурки. Если оперативница работает по мне, то сценка флирта с тем чернявым была лишней. Ее не могло быть в сценарии.
   "Не верю!" - решил я, поднимаясь из-за стола, и повторил, пытаясь убедить самого себя: - "Не верю..."
   Отогревшийся и сытый, я вышел на Невский и с легким подозрением взглянул наверх. Небо притворилось уставшим от дождя: просветлело и пошло разрывами. Я решил поверить ему и прогуляться до дома пешком.
   Мысли мои были нерадостны: помимо услышанного в туалете меня тревожил тот самый "губастый", что искал контакта со мной через Гагарина.
   "Ладно", - я припомнил описание, полученное от Вани, - "предположим самое худшее - он действительно из ЦРУ. Надо попробовать посерфить по их оперативникам - там, среди свободно владеющих русским, не может быть слишком много гомиков. Практически наверняка это будет мимо, но зато я с успокоюсь".
   И я сосредоточился на формировании очередного запроса к базе знаний, что тонкой ниточкой связывала меня с моим альтернативным будущим. Удивительно, но за этот неполный год я настолько вжился в свой СССР, что порой воспоминания о двадцать первом веке начинали казаться мне наведенными, и лишь этот функционирующий информационный поток подтверждал: "да, не привиделось, да, было в твоей жизни и такое".
   "Без недели год в СССР", - уголки моего рта, наконец, чуть изогнуло улыбкой, - "однозначно - лучший год моей жизни. За такое не расплатиться, я знаю... Но я попытаюсь".
   Небо опять начало выдыхало в лицо влагу, но мне все равно было здесь хорошо.
   "Как достойно отпраздновать эту годовщину? Купить тортик и воткнуть свечку? Пошло. Отбить поздравительную телеграмму Юрию Владимировичу? Да, будет весело, но не долго и не мне... Нет", - подумал я, сворачивая в переулок и переходя на легкий бег, ибо небо угрожающе нахмурилось, приготовившись полить по-настоящему, - "все не то. Это событие достойно большего".
   Стоило мне выбежать на набережную и охватить взглядом перспективу, как с неба полилось всерьез. До дома было уже недалеко - и я со всех ног ломанулся к мосту и, дальше, к своей подворотне. Уже взбегая на третий этаж, притормозил.
   "Что? Что я там увидел? Или показалось?"
   Тряхнул головой, сосредотачиваясь, и прикрыл глаза, вытряхивая из памяти картинку.
   "Да нет, не может быть. Показалось, наверное. Привиделось".
   За давно немытым окном сгустились косо летящие струи, обозначив переход дождя в ливень. Я зябко передернулся, стер с лица влагу и поднялся еще на пролет вверх.
   "Или не показалось? Было или нет?" - перед мысленным взором то появлялась, то пропадала вроде бы знакомая фигурка.
   Чертыхнулся, недовольно стукнув кулаком по перилам, и развернулся. Сильно мокрее уже не стану, зато успокоюсь, а то ведь места себе не найду. И я рванул на набережную перепровериться.
   Добежав до спуска к воде, я невольно ахнул. Ниже, на самом краю последней гранитной ступени действительно стояла, обхватив себя руками, Мелкая и безучастно смотрела под ноги на проплывающие льдины. Волосы ее превратились в мокрые сосульки, а драповое пальто промокло так, что с него текло, но ее это, похоже, не заботило.
   Я поежился от забегающих за шиворот струек и двинулся на нее. Она настолько ушла в себя, что заметила меня лишь когда я крепко схватил ее за плечо. Испугано дернулась, поворачиваясь. С белого, как мел, лица сквозь меня каким-то уже не здешний взглядом посмотрели шальные черные глаза. Посиневшие губы и подбородок сотрясала мелкая дрожь.
   В груди у меня захолонуло, как бывает, когда ждешь дурную весть: уже знаешь, что она будет, но еще тоскливо не понимаешь - какая.
   - Тома, - я старался говорить негромко, мягко и неторопливо, - Том... В чем дело?
   Она отвернула голову к реке и всхлипнула, а потом попыталась выдернуть руку.
   - Ну-ну-ну... - успокаивающе забормотал я, - тихо, Тома, тихо... Я здесь... - и начал оттеснять Мелкую от края, плавно вклиниваясь между ней и Фонтанкой.
   Она сделала инстинктивный шаг назад. Теперь я смог встать перед ней и взяться второй рукой за талию. Сквозь пальто передалась мелкая дрожь. Ей, наконец, удалось узнать меня. Из неплотно сжатых губ донесся какой-то то ли писк, то ли стон, и ее повело вбок.
   - Ох! - я подхватил ее и поволок от края.
   Мелкую начало колотить. Я плотно обнял ее, и начал покачивать из стороны в сторону, успокаивая. Она всхлипывала и дрожала, а я держал, нашептывал какую-то дребедень и мысленно молил: "только не несчастная любовь!"
   Постепенно движения Мелкой стали осознанными: вот повернула голову, озираясь, потом стала протирать тылом ладони глаза, полезла в карман за платком.
   - Пошли, - я мягко потянул ее по ступеням наверх.
   Она чуть упиралась.
   - Куда? - спросила глухо.
   - Ко мне. Я тут рядом. Пошли, согреемся.
   - Зачем? - она опять начала вырываться.
   В глазах ее стояла безнадежная тоска. Я колебался лишь миг, а потом кинул ей спасательный круг:
   - Ты мне нужна. Пошли уж, Мелкая, пошли...
   И она пошла со мной, прижимаясь, как бездомный щенок, и пытаясь время от времени заглянуть в глаза. Мне было от этого муторно.
   Дома я первым делом засунул ее под горячий душ и велел сидеть там, пока не выпущу. А сам заметался по квартире: выжимал, как мог, пальто и одежду, развешивал на батареях, грел суп с фрикадельками, мастерил бутерброды...
   Потом она сидела на кухне и, не поднимая глаза, послушно потребляла пищу, а я давился комом, что встал у меня от этого поперек горла. Тишина квартиры давила, и пришлось включил радио побормотать.
   Мелкая доела, аккуратно вернула ложку на место, и замерла, взявшись побелевшими пальцами за столешницу.
   - Добавки?
   Молча, все так же глядя в стол, помотала головой.
   Я вздохнул, готовясь к нелегкому разговору:
   - Ну, пошли тогда в комнату.
   Включил торшер, усадил ее в кресло, сам сел на тахту напротив. Доверительно наклонился вперед, сложил ладони "пирамидкой" и негромко приказал:
   - Рассказывай.
   Она дернулась было что-то говорить, но изо рта вырвался только длинный всхлип.
   Я осторожно взял ее за пальцы:
   - Мне можешь рассказать все. Обещаю, что мое отношение к тебе от этого не изменится.
   Она еще раз всхлипнула, потерла припухшие веки и начала рассказывать. Я слушал тихий монотонный голос, смотрел на лихорадочный танец жилки на ее шее и заводился, зверея. Челюсти свело от острого желания вцепиться врагу в кадык. Мир качнулся и поплыл, выворачиваясь наизнанку кровавой пеленой.
   Мотанул головой, приходя в себя. Главное сейчас - не напугать ребенка.
   Я попытался натянуть на лицо улыбку и не преуспел. Губы судорожно подергивались, лицо перекашивало гримасами. Хорошо, что Мелкая занавесила глаза челкой и смотрит в пол.
   - Вот... Маму вчера похоронили... Я и решила... В детский дом не хочу... - узкие плечи опять начали подрагивать. - Так - тоже...
   Я решительно пересел к ней в кресло и приобнял. Она тут же доверчиво уткнулась мне куда-то в грудь, и футболка стала намокать. Я чесал ей за ушком, бормотал что-то успокаивающее в затылок и прокручивал в голове немногочисленные варианты.
   "Ах, как жаль!" - от досады я скрипнул зубами, - "убивать этого урода нельзя. Как ему повезло! А тогда... Тогда только таким образом".
   - Так, Мелкая, - с трудом расцепил ее руки и встал. - Адрес говори.
   - Зачем? - она безуспешно пыталась стереть со щек мокрые дорожки.
   Я достал из шкафа носовой платок и протянул:
   - На. Успокаивайся. Обещаю, все будет хорошо. Я поговорю с твоим отчимом.
   Она вцепилась в мою руку:
   - Нет! Не надо... Он не будет тебя слушать!
   Я улыбнулся, вышло довольно пакостно:
   - Будет. Я могу быть убедительным. Когда надо - очень убедительным. Верь мне. Просто верь.
   Она вскинула на меня темные омуты серьезных глаз и сказала тихо, но твердо:
   - Тебе я верю.
   - Ну... Вот и славно... - я вильнул взглядом вбок. - Сиди спокойно, отогревайся. Родители сегодня поздно придут - в театре. Есть еще захочешь - в холодильнике латка со вторым. Давай, адрес говори.
   Потом покачался на пятках, обдумывая детали.
   - Он ведь тебя удочерял, да? Свидетельство о рождении где лежит? Памятные фотографии есть? Ключи давай.
   Выслушал ответы, посмотрел в наполненные надеждой глаза и пошел на кухню. Повертел в руке стальную вилку и сунул в задний карман штанов. Все еще подрагивающей рукой налил воды и медленно, стараясь не лязгать зубами по стеклу, выпил.
   Нет, все верно. Я не могу иначе.
   До ее дома я добежал минут за пять. Взлетел, толкаемый лютой ненавистью, на четвертый этаж. Cкрежетнул, проворачиваясь, ключ, и я толкнул противно скрипящую дверь. Пахнуло жаренной курицей.
   - Пришла? - донеслось откуда-то справа, - где шлялась столько, бестолочь?!
   Я длинно втянул воздух через нос и двинулся на звук. Навстречу мне из кухни вывалился рыхловатый мужичонка в растянутых трениках и застиранной до серого цвета майке.
   - Ты кто? - оторопело спросил он, что-то быстро пережевывая.
   Мой взгляд скользнул по небритой роже и зацепился за лоснящиеся губы и подбородок. Этот размазанный жир с прилипшими кое-где к щетине лоскутками куриного мяса подействовал на меня как красная тряпка на быка. Вот это - к Мелкой?! В темя фонтаном, как из сорвавшегося брандспойта, хлынуло, затапливая разум, бешенство. Мир сузился до ненавистной хари напротив.
   Даже не задумываясь, я сделал полушаг левой, чуть довернул тело и ребром стопы резко ударил по пузырю на трениках - туда, где должен быть нижний край надколенника. Раздался радующий ухо негромкий хруст, и его рот распахнулся, вбирая воздух. Не останавливаясь, я завершил движение вперед левым боковым по печени, с удовлетворением ощущая, как глубоко пробилось податливое на вдохе пузцо.
   "Эх, хорошо!" - подумал, провожая взглядом безмолвно заваливающееся тело. - "Хорошо, что масса у меня еще не большая, а то уже можно было бы начинать волноваться..."
   Я упал ему на грудь, придавил коленями плечи. Наклонился, вглядываясь в мутные от боли глаза, ожидая, когда в них появится мысль. Вот в мычании стало проявляться что-то членораздельное.
   Я завел правую руку назад и выдернул из кармана вилку, а затем, слегка царапнув зубчиками склеру, придавил нижнее веко.
   - Ты, падла, какой глаз первым отдаешь, правый или левый?! - вырвалось из перехваченного ненавистью горла.
   Он заизвивался, безуспешно пытаясь отодвинуть голову подальше. Я чуть отвел вилку, дав ему полюбоваться острыми зубьями, а затем медленно подвел к левому глазу.
   - Ааа... - плаксиво просипело из-под меня, - ты чего?
   - Я чего?!! - гримасы перекашивали мой рот то в одну, то в другую сторону.
   Вилка припадочно задергалась в руке. Невероятно сильно хотелось изо всей силы вогнать ее в глаз, с размаху, на всю глубину, чтоб воткнулась изнутри в затылочную кость... Я крутанул вилку, перехватывая ее в кулак.
   Видимо, желание отчетливо нарисовалось на моем лице: он протяжно заскулил, засучил здоровой ногой, затем позади многозначительно хлюпнуло.
   Я недовольно повернул голову, принюхиваясь. Вот же ж... засранец.
   Ладно, надо доводить партию до конца. Я зарычал:
   - За Томку! - он дернулся подо мной. - Ты, мразь! Да по тебе сто семнадцатая рыдает горько! От пяти до пятнашки! И ты, зуб даю, по верхнему пределу пойдешь! Ых... - не сдержавшись, я коротко размахнулся, проткнул вилкой щеку и потянул вверх.
   - Ааа!!! - раздался горловой вскрик.
   - Молчи, ублюдок! - окровавленная вилка опять замаячила над выпученным глазом.
   Я пару раз глубоко вдохнул, пытаясь хоть чуть-чуть успокоиться. Главное - не убить и не покалечить... сильно. Нельзя, нужен формальный опекун.
   - Да и пятнашка не самое страшное... - зашипел я ему в ухо рассерженной гадюкой, - таких, как ты, на зоне не любят. Девочкой будешь для всего отряда, все пятнадцать лет. Это тебе повезет, если сразу порежут...
   Я отклонился и попытался посмотреть ему в глаза. Он их тут же закатил. Я ткнул вилкой в подбородок и потянул, задирая ему голову, а затем захрипел, бешено брызгая слюной:
   - В глаза, смотри, падаль, в глаза! Убью!!
   "Похоже, клиент созрел для конструктивного разговора", - оценил я его состояние.
   - Назови мне! Хоть одну! Причину! Почему! Я! Не должен! Намотать! Твои кишки! На люстру?!
   - Не было ничего! - заскулило из-под меня.
   Я опустил большие пальцы на глазные яблоки и надавил. Так, теперь чуть посильнее... Отпустить.
   Подвывая, он торопливо рассказывал то, о чем я уже и так знал или догадывался.
   Да, или в койку, или детский дом. Нет, не бил, пальцем не тронул. Да честно! Ну, почти, почти... Так для ее же пользы! Кормил, одевал. Да ты пойми, парень, она ж взрослая уже девица... Нет! Нет, только не глаза! Ааа...
   Я с трудом оторвался от извивающегося подо мной тела. Сделал пару глубоких вдохов. Обтер окровавленную вилку о его майку.
   - Значит так, - прокашлялся, восстанавливая севший голос и начал подводить итоги, - убивать я тебя сейчас, наверное, не буду. Пока не буду! - с размаху, выбив глухой стон, врезал костяшками кулака по грудине, - побудешь отчимом до совершеннолетия. Запомни крепко: побудешь формально! - Еще один удар для закрепления сказанного. - Тому забираю. Вздумаешь жаловаться - не забудь, сто семнадцатая, от пяти до пятнадцати. И помни... Всегда, гнида, помни - ты жив, пока я о тебе забыл. И не дай бог... - я многозначительно помахал вилкой перед глазами, а потом не сдержался и опять надколол под скулой, - не дай бог ты как-то проявишься у меня или у Томы на горизонте... Да хоть даже случайно на улице тебя увидим... Ты все понял?! Или тебе для большей понятливости вилку в задницу воткнуть?!
   - Ыыыы... - он затряс головой, ошалело лупая глазами.
   - Согласный, значитца?
   Он торопливо закивал.
   Я поднялся. Ну и вонища...
   - Лежать, - лениво пнул для профилактики по ребрам и пошел в комнату собирать вещи Мелкой.
   Портфель и сменка. Учебники и тетрадки. Фотоальбом... Открыл и просмотрел последние страницы. Томка с мамой. Красивая женщина была, тонкого такого восточного типажа... Что ж она за такую гнусь пошла?! Ага, вот и свидетельство о рождении. Скромная стопка одежды.
   Все?
   Все!
   Проходя, пнул тело еще раз. Потом осведомился:
   - Вопросы? Замечания? Предложения? Нет? Ну и славно, - перехватил чемодан в другую руку и, наклонившись, прошипел, - следующая наша встреча будет для тебя последней! Мразь! Прямо сейчас кишки бы тебе размотал, да пока живой нужен!
   Хлопнула за спиной дверь парадной, и я омыл лицо в свежем воздухе. Пошел отходняк, мелко задрожали руки. Добрел до сквера и рухнул на скамейку.
   "Мокрая? Да пофиг... Ух! Это я по краю прошел... Как не вогнал вилку в глаз? Как удержался? Чудо, натуральное чудо.... Ладно, надеюсь, я этого мерзавца качественно запугал. Теперь пора подумать о будущем - о нашем будущем".
   Я откинул голову и, наблюдая за близкими облаками, медленно приходил в себя.
   Будущее... В мечтах оно было легким и красивым, словно перышки облаков, по которым прошелся своей кистью умиротворяющий рассвет. Опыт подсказывал, что так бывает только в сказках. Душа не хотела с этим мириться.
   "В конце концов", - подобрал я себе аргумент, - "уж здесь-то, между нами, все зависит только от нас самих".
   С тем и пошел в сторону дома.
   По дороге втиснулся с чемоданом в телефонную будку, нарыл в кармане две копейки и набрал знакомый номер:
   - Привет, Гагарин... Это хорошо, что ты никуда из дома не ушел... Да, погода мерзкая, согласен. Слушай, еще один срочный заказ появился. Маклер есть знакомый? ... Хорошо, смотри, что надо: двушка, приличная, с обстановкой, в квадрате между Московским, Лермонтовским, Обводным и Фонтанкой. Представил? Если не найдешь там, ищи вдоль по ветке Техноложка - Пушкинская - Владимирская. Квартира нужна срочно. Ну вот совсем-совсем срочно, буквально завтра! Снимаешь на себя, говори, что студент, жить будешь с младшей сестрой... Нет, ты там жить не будешь... Сестру я тебе потом представлю... Ну... Ну и ладно, вот дальше так же и думай, а мне сейчас не до смехуечков. Тебе с меня полтинник за съем, четвертак сверху каждый месяц за встречу с хозяевами квартиры. Деньги там отдать или какие вопросы порешать. Берешься? Ага, ну и славно. Только квартиру сам внимательно посмотри, как для себя, без клопов и тараканов... Гут, я тебе вечером перезвоню. Вот прямо сейчас займись, отложи все... Ага, хорошо... Выручай, Ваня. Да! Слушай, доложи мне еще одну "Рижскую сирень", хорошо? Хотя, стоп!
   Я на секунду задумался. Действительно, это может создать неловкую ситуацию: два одинаковых запаха у девушек в моем окружении... Ни сил, ни времени подбирать Мелкой парфюм на Восьмое Марта у меня не было, поэтому я продолжил:
   - Возьми сам какой-нибудь маленький флакончик приличных духов для девушки, хорошо? ... Ага, спасибо. Давай, пока.
   Я опустил трубку на рычаг и вдруг похолодел, вспомнив о своих подозрениях.
   "Черт! Начисто все из головы вымело с этим подонком... А вдруг тот "губастый" все же из ЦРУ"?! - и я постоял, тупо глядя на наборный диск, потом вздохнул: - "Поздно, уже позвонил.... Тогда Мелкую Гагарину ни в коем случае нельзя показывать, обойдется. Просто на всякий случай... И проверку "губастого" надо ускорить. Хотя, конечно, это я перестраховываюсь - ну никак ЦРУ не могло бы выйти на меня через Гагарина. Бдительность у разведчика должна быть, но паранойя для него губительна. Не паникуй зазря, Дюха".
   Эту мысль я любовно баюкал, возвращаясь домой.
   Когда я шагнул в квартиру, Мелкая уже переминалась в прихожей.
   "Не отходила от двери, что ли?" - мелькнуло у меня в голове.
   Она открыла рот, порываясь что-то спросить, потом увидела в моей руке знакомый чемодан и промолчала.
   - Все в порядке, - хрипловато сказал я, опуская ношу на пол. Прокашлялся и добавил, стараясь сразу успокоить, - все в полном порядке. Мы с ним договорились.
   - У тебя кровь... - она испугано схватила меня за рукав.
   - Где? - я оглядел себя с недоумением.
   - На лице... Где у вас вата? Я сбегаю, принесу, - в голосе ее слышалось нешуточное волнение.
   - Не надо, - отмахнулся я с облегчением, - сейчас умоюсь, и не будет крови. Хм... Это не моя.
   Стереть пару темных брызг, окропивших мою левую скулу было не сложно, но я всей кожей продолжал ощущать пакостную атмосферу той квартиры, с ее темными, пропитанными болью углами и застоялым запахом на десять раз пережаренного жира. Поэтому долго плескался в раковине, старательно промывая в ледяной воде лицо и глаза, полоща рот. Гадливость уменьшилась, но не ушла совсем, а лишь притаилась где-то за углом. Впервые за год захотелось махнуть внутрь чего-нибудь крепкого, грамм так пятьдесят. Я даже мысленно представил себе папин бар и стоящую в нем початую бутылку с пятью звездочками на коричневато-желтой этикетке. Потом, словно наказывая себя за дурные мысли, долго, до красноты, тер лицо полотенцем, окончательно приходя в себя.
   "Согласится? Нет?" - я взволнованно провел пятерней по шевелюре и решительно рванул на себя дверь.
   Мелкую маялась под дверью, и я чудом не влетел в нее, торопливо выскакивая из ванной. В моей байковой клетчатой рубашке не по размеру, с распущенными и до сих пор не просохшими до конца волосами, она ощущалась в полутьме квартиры старше, чем я привык ее воспринимать, и это сбивало.
   - Так, - ляпнул я первое пришедшее в голову, - ты, вообще, как?
   Ответом было лишь короткое движение плеч, но маленькие ноздри выдали ее, начав обиженно трепетать. Я мысленно обругал себя за нечуткость: "вот зачем, дурак, напомнил?!" - и торопливо сменил тему:
   - Пошли, расскажу, как мы дальше жить будем.
   Это помогло: хотя глаза ее уже успели влажно блеснуть, но девушка сразу устремилась за мной.
   - Так... - я нарезал кружок по комнате, собираясь с мыслями, и посмотрел на Мелкую, примостившуюся на краешке тахты.
   Она сидела, напряженно вытянувшись. На скулах проступили темные неровные пятна, в глазах появился лихорадочный блеск. Пальцы мертвой хваткой вцепились в матрац.
   - Так, - решился я наконец, - об отчиме забудь. Его в твоей жизни больше не будет. Нет, нет, жив он, - успокоил я взметнувшуюся в ее глазах опаску, - и, даже, местами здоров... В общем... - я запинался и все никак не мог подобрать подходящих слов, - в общем, я тебя у него забрал, вот. Он... ммм... согласился с этим. Считай, что теперь я за него.
   - Так... Так разве бывает? - тихо-тихо спросила она.
   Я опустился у ее ног. Теперь наши глаза были рядом.
   - Иногда. Как в нашем случае.
   - И... И где я буду жить? Твои родители разрешат? - в ее голосе послышалось робкое ожидание чуда.
   Я постарался не улыбнуться.
   - Нет, - покачал головой, - они, у меня, конечно, молодцы, но не настолько, чтобы поселить тебя в одну комнату со мной.
   Мелкая отчаянно покраснела.
   - А... как тогда? - брови ее недоуменно вскинулись.
   - У тебя есть другие родственники? - уточнил я на всякий случай.
   В глаза напротив вернулся испуг. Потом Мелкая, словно через силу, кивнула:
   - Бабушка под Ташкентом. Но мы не общались... После того, как мама...
   - Неважно, - остановил я ее, - адрес знаешь?
   Она на миг прикрыла веки, потом сказала ничего не выражающим ровным голосом:
   - Адрес я помню, - и занавесилась челкой.
   Я осторожно взял ее кисть и стал перебирать покорные пальцы.
   - То-о-ом, - имя царапнуло язык, и я на миг запнулся, а потом продолжил твердо, вколачивая каждое слово: - Я. Тебя. Забрал. А вот на время или нет - решать тебе.
   Она торопливо вскинула взгляд. В легком сумраке комнаты глаза ее казались невероятно огромными и почти черными. В них что-то мерцало - такое, в чем можно было бы разобраться прямо здесь и сейчас, но вот этого-то мне и не хотелось, поэтому я бодро продолжил:
   - Бабушка - это все равно твоя семья. Захочешь - поедешь к ней, не захочешь - не поедешь. Да и о лете надо думать...
   - Тогда я ничего не понимаю, - призналась Мелкая, растерянно мигнув.
   Это короткое движение век опять ее преобразило: теперь напротив меня сидел испуганный ребенок.
   - Это потому, что мимо тебя прошло одно важное обстоятельство, - начал я объяснять расклад, - я это от всех скрываю, только родители в курсе. Кхм... Кузя подозревает, правда... Ты же знаешь, что я шью. Что не знаешь: кое-что из сшитого я потом продаю, через комиссионки. Получается очень даже хорошо. Половину денег сдаю в семью, но и мне остается немало. Так что мы просто снимем тебе жилье недалеко от школы. И это будет наша квартира, - я замолчал, давая ей время оценить решение.
   - А... Но... А как же... - забормотала она потрясенно.
   - Остальное тоже купим, - отмахнулся я, - еду, одежду. Нам повезло, что это - не проблема.
   - Я... - вспыхнув надеждой, она вся подалась мне навстречу. Кисть ее, до того безвольная, вдруг ожила, схватившись за мою: - Мне совсем немного надо! Я научусь и буду помогать тебе шить...
   - Ох... - длинно выдохнул я и горько улыбнулся, - горе ты мое тощее...
   Вслушался в себя, взвешивая все в последний раз - чтобы не случилось, обратной дороги у меня теперь не будет. Встал, подхватывая ее - она только тихо ойкнула, и пересел в кресло, разместив Мелкую у себя на коленях.
   - Давай определимся в самом главном, - и проговорил в ушко, выделяя каждое слово: - Я. Тебя. Усестряю.
   Она застыла. Я тихо уточнил:
   - Если, ты, конечно, не против...
   Мелкая извернулась и заглянула мне в глаза.
   С невероятным облегчением я увидел ответ.
   - Да, - кивнул, - привет, сестренка.
   Она беззвучно шевельнула губами, потом негромко всхлипнула и обхватила мою шею. Я сидел, прижавшись щекой к ее горячему лбу, поглаживал ей спинку, и моя многострадальная футболка опять мокла, но на лице у меня гуляла широченная улыбка - из Мелкой лились слезы очищения. Потом губы мои чуть искривились: "так вот он какой, подарок на годовщину". Я скосил глаза на тяжелую волну черных волос и тихонько хмыкнул.
   - Что? - испуганно вздрогнув, она подняла зареванные глаза.
   - Да так, мысли всякие бродят, не волнуйся, - я успокаивающе улыбнулся и бережно прикоснулся губами к ее лбу. - Так... Теперь давай по порядку. Пока у нас поживешь. Я с родителями вечером решу, - я замолчал, прокручивая версии, - скажем, что отец у тебя в запой ушел, буянит. На несколько дней этого хватит, а там квартира съемная появится. К тебе подружки домой ходят, звонят?
   - Нет. Отчима боятся... А телефона у нас нет.
   - Хо-ро-шо, - протянул я. Запустил пятерню в ее волосы, глубоко, до самого затылка и слегка потянул, пропуская пряди между пальцами. Повторил задумчиво: - Хорошо.
   В приглушенно дневном свете ее волосы отливали неярким серебром. Перебирать их было приятно. Они только прикидывались жесткими, на ощупь же были упруги и легко, словно ластясь, скользили между пальцами.
   Мелкая прерывисто выдохнула:
   - Мне так мама иногда делала перед сном...
   Я прижал ее к себе посильнее и ткнулся губами куда-то в темя. Так мы на какое-то время и застыли. Мне было сразу и горько, и радостно, и легко - словно я только что взял какой-то очень важный рубеж.
   Потом я осторожно потянул ее за подбородок и посмотрел в глаза:
   - Тебе будет не просто.
   Она с готовностью кивнула:
   - Я знаю. Я готова.
   - Это хорошо, - усмехнулся я, - что у тебя по оценкам западает?
   Она, видимо, ожидала чего-то другого, но ответила, не задумываясь:
   - Тройка была по рисованию, на черчении подтянула до четырех. Ну, и четыре по физре.
   - А остальное? - осторожно уточнил я.
   - Пятерки, - теперь улыбнулась и она.
   - Вот это да, - я озабоченно поскреб свободной рукой в затылке, - выходит, ты умнее меня...
   Она молча вернула голову мне на плечо.
   - Это хорошо, - продолжил я, слегка покачиваясь, - потому как на школьную программу надо наложить, как минимум, плаванье и танцы. И рисование...
   Она чуть дернулась.
   - Да-да, - понял я, - рисование обязательно. Чтоб ничего у тебя не западало. Будем выращивать разносторонне развитого советского человека. Совершенного.
   Мелкая едва слышно хмыкнула и потерлась виском о плечо:
   - А чем я могу тебе помочь? Ты сказал, что я тебе нужна.
   - О! Конечно, ты будешь мне помогать. Но! - я отклонился и посмотрел в упор, - ты мне просто нужна. Не для чего-то. Просто будь рядом.
   Она положила голову мне на грудь и негромко сказала, вроде как даже и не мне:
   - Буду. Обещаю.
   Мы затихли, обнявшись. Ранняя весна задумчиво глядела на нас из окна дождливо-серыми глазами, словно что-то решая. Потом нахмурилась дождем, и по стеклу забарабанили крупные капли. Резко, как наказывая, хлестанул по старым тополям ветер. А в моей комнате смешалось два теплых дыханья, и воцарился покойный уют.
  
   Тот же день,
   Ленинград - Москва - Горки-9
   Звонок из секретариата Председателя был ожидаем: Жора понимал, что его вот-вот выдернут на доклад в Москву. Вчерашняя вербовка русиста была крупным оперативным успехом, однако подробности в любом случае были "не телефонным разговором".
   Понимал это и многоопытный Блеер, поэтому вчера, сразу после получения первого доклада, они устроили мозговой штурм, пытаясь вписать в и без того противоречивую картину новые фрагменты.
   - В общем, или - или, - было уже полвторого ночи, когда Владлен Николаевич подвел черту, - или это - подстава, и американцы старательно водят нас за нос, фальсифицируя признаки объекта, или вы, Георгий, ищете что-то настолько необычное, что мое любопытство аж зудит. Хотя... - генерал мечтательно посмотрел вдаль, - может быть и то и другое одновременно. Интересно будет распутывать, да...
   Интересно было не только Блееру: на Московском проспекте перед "Волгой" Минцева раскатили "зеленую волну", и дорога от Большого Дома до трапа греющего движки самолета заняла всего полчаса. Вторая "Волга" со знакомым порученцем Андропова приняла Жору прямо на взлетном поле "Шереметьево".
   Андропов ждал не в Москве, и, даже, не в Ясенево, а в небольшом домике в Горках. Он был явно болен: с покрасневшими, слезящимися глазами, подтекающим носом и слегка гнусавым голосом.
   - Располагайтесь подальше, Георгий, - вяло махнул рукой после приветствия, - чтоб я вас не заразил. Наливайте чай, угощайтесь... Борис Семенович в Женеве, обсудим новости вдвоем.
   Слушал долго, не прерывая, потом глубоко задумался. Сидел в старом поскрипывающем кресле нахохлившимся вороном, время от времени поводя головой из стороны в сторону, словно чему-то удивляясь. Когда заговорил, в надтреснутом голосе звучала усталость:
   - Нет, Георгий, думаю, что это - не отвлекающая операция. Даже больше скажу - уверен в том. Наша резидентура в Кабуле смогла, наконец, выяснить подробности передачи информации о замыслах Халька, - он тяжело, словно через силу, повернул голову к Минцеву: - Стрелой в окно посольства в Москве доставили. Стре-лой, Георгий.
   - О как... - пробормотал Минцев, - так вот оно откуда вылезло...
   Он с досадой покусал уголок губы. Искоса наблюдавший за ним Андропов удовлетворено качнул головой в такт каким-то своим мыслям.
   Сладкие мечты, что воспаряли в их умах еще полгода назад, с размаха налетели на риф жесткой реальности: "Сенатор" играл сам за себя. И если первые смутные свидетельства тому еще можно было какое-то время ставить под сомнения, оставаясь во власти приятных иллюзий, то почти однозначно установленная связь между искомым источником и разгромом просоветской группировки в Кабуле уже не оставляла им никакого маневра - факты безжалостно прижимали к стенке.
   - В голове с трудом укладывается... - признался Минцев, - дать нам столько информации... Причем такой информации... А потом сработать против нас. Не понимаю логики.
   - Целей мы не понимаем, - болезненно поморщился Андропов и повторил, пару раз наставительно пристукнув указательным пальцем по деревянному подлокотнику, - целей. А они у него есть.
   Он немного помолчал, потом дернул лицом и доверительно пожаловался:
   - Мы ж теперь вынуждены допускать и возможность того, что противник получил близкий с нами объем информации, а, следовательно, наши разведсети на Западе взяты под контроль, так же каких их - здесь. По срокам все сходится... - он тяжело вздохнул, - если считать приезд доверенных оперативников Карлуччи в Ленинград началом серьезной операции ЦРУ по поиску "Сенатора", то, с учетом времени, необходимого на перепроверку, они получили важную информацию весной - тогда же, когда и мы.
   Жора прикрыл глаза, пытаясь представить себе возможный масштаб игры, и ощутил ужас, преуспев.
   - Кошмар, - выдохнул севшим голосом. Потом резко замотал головой: - Нет, не верю. Все равно не верю.
   - Почему? - заинтересованно подался вперед Юрий Владимирович.
   Минцев постучал кончиками пальцев друг о друга, формулируя то неявное ощущение, что оставляло надежду. Катнул желваки на щеках и заговорил:
   - В то, что американцы что-то получили от "Сенатора" - верю. Против фактов не попрешь. Да, возможно, весной - было там наблюдением отмечено определенное шевеление резидентуры. Но я не верю в то, что ЦРУ получило или получает равноценный с нами пласт информации.
   - Почему? - жадно повторил Андропов. Рассохшееся кресло под ним нервно скрипнуло.
   Минцев повел подбородком вбок, потом упрямо насупился:
   - Исходя из характера и объема переданной нам информации. "Сенатор" подталкивает нас вперед по всем направлениям. Комплексно! Вот правильное слово - комплексно! - Жора оживился, поймав идею. - Любая узкая цель не требует такой комплексности. Здесь же речь идет скорее о помощи вообще, а не в чем-то конкретном.
   - О! - Юрий Владимирович прищелкнул пальцами и, откинувшись на спинку кресла, посмотрел сквозь Минцева, - это вы хорошо словили.
   Взгляд его уплыл к окну, и он о чем-то ненадолго задумался, озабоченно при этом помаргивая. Потом лицо Председателя перетянуло неожиданно простодушной улыбкой:
   - А я, чтоб оставить себе надежду на лучшее, зашел с другой стороны. Все-таки личность, стоящая за "Сенатором", волей-неволей проступает в полученных текстах. И я глубоко убежден, что это действительно наш, местный, в основе своей - действительно советский человек. Со своими завихрениями, очевидно... - Андропов крутанул кистью какой-то замысловатый жест и покривился, - но наш.
   - Идеалист? - бросил Жора пробный камень.
   - Да! - с неожиданным жаром откликнулся Андропов и дернулся вперед, - да, черт возьми! Какой-то теоретик гуманизма! - это невинное определение вырвалось из него грязным ругательством. Потом он мечтательно процедил: - Поставить бы такого на поток, выбирать между плохими и очень плохими вариантами...
   В комнате на какое-то время повисло тугое молчание. Потом Андропов проворчал, глядя куда-то вбок:
   - Но и худший вариант все равно исключать нельзя...
   Задумчиво похлопал ладонью по подлокотнику. Потом пальцы его, словно отмечая какое-то решение, выбили из полировки решительную дробь. Лицо Андропова дрогнуло, застывая в знакомом по портретам выражении. Он посмотрел на Жору неожиданно остро и перешел на начальственный голос:
   - Выяснение характера и объема поступающей в ЦРУ информации является сейчас задачей, в приоритете лишь чуть уступающей собственно поиску "Сенатора". Разведка свое задание уже получила. Контроль на границе, особенно на финском и норвежском участках усилен. Вам же надо подтвердить данные, полученные вчера от этого русиста. И обязательно внедряться в ленинградскую резидентуру ЦРУ, и техническими средствами, и агентурой. Обязательно! Мы должны любой, буквально - любой ценой, взять канал связи "Сенатора" с ЦРУ под контроль. Используйте для этого все ресурсы. Да, дополнительная помощь от УВД по линии необычной активности среди молодежи будет оказана - я с министром договорился.
   Андропов большим глотком влил в себя остывший чай и добавил тоном пониже:
   - Разрешаю информировать Блеера о характере полученной от "Сенатора" информации. Смысла держать его в неведении больше нет... - побарабанил пальцами и пояснил, еще больше понизив голос: - После того, как к работе с материалами по Польше, Ближнему Востоку, Китаю и Африканскому Рогу по поручению Леонида Ильича подключился Международный отдел ЦК и профильные институты, удержать в тайне необычно комплексные - вот удачное, право, слово вы, Георгий, подобрали - анализы и прогнозы долго не удастся. Да и постановка задач многое скажет понимающим людям. Поэтому самое позднее этим летом в Вашингтоне будут знать, что мы знаем... - Андропов нахмурился. - И мы не имеем никакого права допустить эксфильтрацию источника с территории СССР. Переход "Сенатора" под контроль противника абсолютно недопустим. Если вдруг до этого дойдет, то вы должны пресекать развитие такого сценария любыми, Георгий, я особо подчеркиваю, любыми средствами!
   - Понятно, - скупо ответил Жора.
   Действительно - понятно, что уж там...
   Андропов еще немного посверлил его испытующим взглядом и удовлетворенно качнул головой.
   - Хорошо... - лицо его опять поплыло, обмякая. Наполнил свой стакан и кивнул на большой цветастый термос: - Хотите попробовать? У меня тут китайский лимонник добавлен, очень хорошо мозги стимулирует.
   Юрий Владимирович прервался и в очередной раз затеребил несчастный нос платком, а потом резко дернулся, отворачиваясь, и звонко чихнул вбок.
   - Ужас... - пожаловался, страдальчески задрав брови.
   - Бывает, - протянул Жора, притянув к себе термос, - как наш врач говорит: насморк без лечения длится семь дней, с лечением - одну неделю. Просто перетерпеть...
   Андропов с каким-то выражением безнадежности на лице махнул рукой и вернул разговор в рабочее русло:
   - Георгий, что лично вы думаете о свойствах источника? Давайте сверим мысли.
   - Хм... - пробормотал Жора, грея ладони о стакан, - мы установили, что он подглядывает в будущее. Похоже, это действительно так, иначе многие вещи просто не объяснить. Но, судя по всему, этим его способности не ограничиваются.
   - Так-так, - заинтересованно подбодрил Андропов.
   - Во-первых, уровень демонстрируемых им личных навыков быстро нарастает, - Жора демонстративно загнул палец. - Наиболее очевидно это в отношении оперативной подготовки, где произошел переход от наивных попыток писать анонимные письма в перчатках к профессиональной системе двухсторонней конспиративной связи. И все это менее, чем за три квартала. Во-вторых, постоянно множится число самих навыков. Вот сейчас к списку, судя по всему, добавились владение китайским языком и стрельба из лука. И всеми этими навыками он владеет на высоком уровне.
   - Да, - кивнул, подтверждая, Юрий Владимирович и опять затеребил нос платком, - да. Со стрельбой из лука - именно так. Дистанция выстрела была около тридцати метров. В форточку высотой менее тридцати сантиметров, в ветреную погоду, под углом и с перепадом по высоте. Это, Георгий, мастерский выстрел. Минимум норматив КМСа.
   - Я полагаю, - кивнув, продолжил Жора, - что число явленных навыков и их качество уже вышло за рамки гипотезы об удачно подобравшейся группе. Поэтому я не ожидаю прорыва от поисков среди лучников и китаистов. Получится как с ленинградскими криптологами... Это не значит, конечно, что мы не будем работать в этом направлении. Обязательно будем, и уже начали - в конце концов, он где-то стрелы и лук должен был взять... Но больших надежд на эти поиски я бы не возлагал.
   - Так, - Андропов помолчал, рассеяно разглядывая свои пальцы. Потом вскинул на Жору сузившиеся глаза: - Как у вас сочетается этот мелькающий и у нас, и у американцев подросток и проявленная способность к аналитическому творчеству?
   Жора болезненно поморщился. Этот вопрос с укоризной маячил перед ним по ночам и, порой, таял лишь в начинающейся утренней мгле.
   - Понятно, что для создания таких анализов нужен совершенно определенный жизненный опыт, которому неоткуда взяться у подростка. Соответственно, остается всего два варианта: подросток как напарник, и подросток как личина. И я все больше склоняюсь к последнему варианту.
   - Личина... - Андропов проговорил, как прожевал, точно пробуя слово на вкус. Потом снял очки и устало потер глаза. - Да, умеете вы подобрать термин. И что за той личиной прячется, как думаете?
   Жора развел руками:
   - Явно не обычный человек, пусть даже и получивший способность к предвиденью. Более того, человек ли?
   - Советский нечеловек? - Андропов попытался пошутить, но глаза его за толстыми стеклами остались серьезны.
   - Вопрос определений, - живо откликнулся Минцев. - Мы явно видим не все его возможности - раз он продолжает нас удивлять. Поэтому нельзя исключать и самых фантастических гипотез. Например, что биологическая его сущность может значительно отличается от привычной нам. А вдруг он - полиморф, способный к радикальному изменению внешности? Тогда достаточно легко решается парадокс между внешностью и специфическим опытом: подросток - это лишь безобидный и не вызывающий подозрения образ, принимаемый на время проведения операции.
   В глазах у Андропова заворочалось тяжелое недовольство, и Жора взмахнул кистью:
   - Конечно, это лишь одна из гипотез, - он чуть поколебался и добавил, - так же как вы не можете исключать худших вариантов относительно идущей мимо нас информации "Сенатора", так же и мы в оперативно-розыскной работе должны учитывать возможность самых тяжелых раскладов. Всегда остается вероятность, что все не так плохо, и подросток - лишь связной. Тогда мы найдем его быстрее.
   - Ладно, - согласился с этим Андропов и неожиданно миролюбиво улыбнулся, - ну хоть чем-нибудь меня порадуете-то, Георгий?
   - Обязательно, Юрий Владимирович, - бодро ответил Минцев, - "Сенатор" время от времени ошибается. Его видели мельком мы. Судя по всему, также мельком его видели американцы - иначе с чего бы они фотографировали подростков именно в профиль? Раз он не смог предотвратить свои засветки на операциях, значит, он не всеведущ. Что ему стоило проверить, к примеру, наличие поста наблюдения у того почтового ящика? Я не верю, что дело в его легкомыслии. У его способности есть какая-то "слепая зона". Вот через нее мы и будем его ловить.
   - Искать, - поправил Андропов, - пока только искать. А вот когда найдем... Решать, что делать с найденным, будем уже не мы, Георгий. И слава богу.
  
   Тот же день, поздний вечер,
   Ленинград, Измайловский проспект
   Несмотря на поздний вечер, родители ввалились в квартиру с шумом - видимо, заметили с улицы на кухне свет. Я выметнулся им на встречу и зашипел свирепым шёпотом:
   - Тихо вы! У меня там, - мотнул головой в сторону своей комнаты, - девушка спит!
   - Смело, - констатировал папа после короткой заминки. От него слегка тянуло коньяком, но глаза были трезвые, а теперь еще и озадаченные.
   Мама беззвучно хлопнула ртом и начала торопливо сдергивать с себя сапожки.
   - Пошли на кухню, - в полголоса предложил я.
   - Пошли, - согласился папа, с интересом косясь в сторону моей комнаты.
   Мама, наконец, совладала с обувью и, не снимая пальто, подскочила к закрытой двери. Я напрягся, но она лишь осторожно, от порога, заглянула внутрь и секунд через десять так же осторожно ретировалась.
   - Другая... - прошептала растерянно папе.
   В глазах у того внезапно блеснуло веселье.
   Мы прошли на кухню: папа, за ним, ступая отчего-то на цыпочках, мама, я же замыкал строй.
   - Ну, докладывай, - папа развернулся и оживленно потер ладони.
   - Да... - пожал я плечами, - это из нашей агитбригады, классом младше. Кстати, тоже Тома...
   - Да что ж такое-то! - мама, не выдержав, всплеснула руками. - Заговорили тебя на них, что ли!
   - Да ты не о том думаешь, - я посмотрел на нее с укоризной. - У этой четыре дня назад мама умерла от рака, а отец по такому случаю опять запил...
   - О... - мигом посерьезнев, протянул папа. Мама прерывисто вздохнула и замерла с широко распахнутыми глазами.
   - А во хмелю он буен, - продолжил я пояснять расклад. - Я ее случайно на улице встретил - мокрая до нитки, совсем никакая уже. Не оставлять же на холоде... Вот, взял с собой.
   - Правильно сделал, - рубанул ладонью воздух папа, - молодец.
   - Она говорит, что запоев длиннее недели у него обычно не бывает. Так что ей бы перекантоваться у нас несколько ночей, а?
   Папа с готовностью кивнул:
   - Да, конечно, пусть живет. Накормим, напоим, спать уложим... Кстати, как ложиться будем? - он испытующе глянул на меня.
   - Я ей свою кровать застелил, а себе кресло раскинул, - пояснил я.
   - Годится... - папа еще чуть подумал и уточнил: - Деньги нужны?
   - Своих хватит, - отмахнулся я.
   - Ну, и хорошо, - он еще что-то прикинул про себя и повернулся к маме, - пошли тогда спать, завтра ведь не встанем.
   - Да погоди ты, - отмахнулась она и торопливо зарылась в холодильник. Высунулась оттуда с трагически прикушенной губой: - Им же завтра после школы обедать нечем!
   - Ой, мам! Да в диетическую столовую зайдем, делов-то, - сказал я.
   Она сначала посмотрела на меня растеряно, потом в глазах ее блеснула хитринка:
   - Я, раз такое дело, отпрошусь, пожалуй, на полдня у Митрофановны... Завтраком вас накормлю, обед приготовлю...
   - Ох, ты и любопытна... - негромко пробормотал я, укоризненно покачивая головой.
   Она чуть зарозовелась.
   - Ну, а ты как думаешь?! - опять всплеснула руками, - ты какую-то девочку ночевать к себе привел, а я на нее и не посмотрю даже?! Да меня Митрофановна сама с работы домой погонит!
   - Все с вами понятно, - ухмыльнулся я, - да смотри, бога ради. Только осторожно - не забывай, в каком она сейчас состоянии.
   - Конечно, конечно, - заворковала мама, соглашаясь, а потом тихо, как бы про себя ввернула: - Оберегает, прямо как свою...
   Я закатил глаза к небу.
   - Крепись, - папа, проходя, потрепал меня по плечу, - это только начало.
   - Страшно подумать о конце... - пробормотал я ему в спину.
   - Э, - он резко остановился, разворачиваясь, - а вот с этим не торопись.
   На это я смог только беззвучно разевать рот, словно окунь, только что снятый с крючка.
   Папа понял это по-своему:
   - Да... Надо бы с тобой это проговорить, наконец...
   - О тычинках и пестиках? - голосом, полным безнадежности, вопросил я. - Надеюсь, не прямо сейчас?
   - Что, уже не актуально? - папа задумчиво почесал под бородой. - Ты, главное, не торопись выбирать.
   Где-то за моей спиной замерла мама - я не слышал оттуда даже легкого дыхания.
   - Пап... Но выбираем не мы, ты в курсе? Как это... - я пощелкал пальцами, - мужчина - это товар, который думает, что он - покупатель.
   Сзади отчетливо хихикнули. Папа возмущенно дернул бровью:
   - Ты что, уже готов сдаться?
   - Папа, - пропел я ласковым голосом, - я в девятом классе, ты не забыл?
   - Порой начинаю забывать, - сокрушенно признался он. - Я в девятом классе девочек домой на ночь не водил.
   - И ты, Брут...
   - Ладно, ладно, - вскинул он руки, - будем верить в лучшее.
   - Да-да, - согласилась мама из-за спины, - но все равно, вы там сильно не шумите.
   - Ей что, - качнул я головой в ее сторону, - тоже коньяка досталось?
   - Выпросила малеха, - папа показал на пальцах сколько это: вышло грамм так сто.
   - Как же я вас люблю, - искренне признался я. - Давно хотел вам это сказать. Повезло мне.
   Редкий случай: у папы кончились слова. Он кривовато улыбнулся и неловко развел руками. Я оглянулся: мама торопливо терла уголок глаза.
   - Ладно... - пробормотал я, смущенно глядя в пол, - я уже мытый. Пошел спать. Спокойной...
   - Спокойной... - нестройным хором прозвучало мне в спину.
   Я закрыл за собой дверь и постоял, привыкая к темноте. Постепенно она наполнилась прозрачностью. Мелкая спала на боку, подтянув к себе ноги. Одну ладонь она засунула под подушку, вторую - под щеку. Умильно улыбаясь, я протиснулся вдоль кресла-кровати.
   Лег, и некоторое время смотрел на шевеление теней на потолке - ветер опять теребил ветви.
   "Какой же я счастливый", - внезапно поразился я, - "все есть: любимая девушка, любимая семья, любимая страна. Любимое дело. За что мне так повезло? Чем расплачиваться буду?"
   Я поморгал в потолок, потом между моими бровями пролегла складка:
   "Об одном прошу: что б только я расплачивался".
   С тем и заснул.
  
   Глава 4
   Вторник 07 марта 1978, утро
   Ленинград, Измайловский проспект
   Я проснулся рывком, словно и не спал. Просто открыл глаза в темный еще потолок, и сразу осознал все: слева, чуть посапывая в подушку спит Мелкая ("все же заболела?" - сразу озаботился я); вчерашний день моментально раскатал передо мной свое полотно, тревожа возможными последствиями. Скосил взгляд вниз - там мама легонько подергивала меня за большой палец стопы.
   - Тсс-с, - выдохнула она, увидев, что я открыл глаза, и поманила за дверь.
   Я торопливо натянул майку, схватил штаны и выскользнул следом.
   - Я одежду твоей девочке погладила, - шепотом начала она, и я звонко хлопнул себя по лбу - об этом я совсем не подумал.
   - Сейчас папа домоется - и ты иди, - продолжила мама, - а потом твою Тому разбудим.
    Она чуть прищурилась, выглядывая мою реакцию на идущее настойчивым рефреном "твою", но я думал в тот момент об ином, и затеянное зондирование с треском провалилось. Мама чуть слышно выдохнула, и я не смог определить, чего там было больше - облегчения или разочарования.
   - Ага, - мотнул я головой, глядя на тщательно отглаженную девичью форму в прихожей, - спасибо.
   Мылся я торопливо, заметно быстрее обычного, и вот на это мама в своих расчетах не прозаложилась. Она, конечно, среагировала на мой выход из ванной, рванув из кухни наперерез, но к дверной ручке я поспел первым.
   - Да я разбужу, ты не волнуйся, - сказал маме ласково и шагнул в свою комнату.
   В спину мне разочарованно цыкнули. Довольно улыбаясь, я прикрыл дверь.
   За окном начало сереть, и будущий день уже просачивался в комнату через оконное стекло. Я сделал пару шагов и наклонился, разглядывая ту, что стала вчера частью моей жизни.
   Мелкая спала, словно застыв на лету - широко раскинув руки и запрокинув голову. На правой щеке ее проступил отпечаток подушки. Посапывать она перестала, теперь дыханье ее было почти беззвучно. На лице девушки застыло не встречавшееся мне прежде выражение крайней безмятежности, и из-за этого на какой-то миг она показалась незнакомкой. Потом я втянул воздух, ощутил запах и наваждение прошло.
   Нарушать ее покой совершенно не хотелось, мне пришлось сделать над собой усилие.
   - Эй, - я слегка потрепал Мелкую за плечо и нашептал, наклонившись к уху, - просыпайся потихоньку.
   Она распахнула веки и сжалась в комок. Мне словно полоснуло по сердцу ножом: я увидел в ее глазах даже не страх - ужас. Во мне заполыхал, испепеляя сомнения, гнев.
   "Нет", - скрипнул про себя зубами, - "не перестарался я вчера, наоборот. Ох, и как же ему повезло..."
   Я присел на краешек кровати и постарался улыбнуться:
   - С добрым утром, сестричка.
   Она прерывисто вздохнула, обегая комнату быстрым взглядом, и расслабилась. Накрыла своей ладонь мою, и радостная ответная улыбка словно осветила ее лицо:
   - С добрым утром, - и, поколебавшись миг, добавила с ноткой неуверенности в голосе: - Андрюша.
   Я моргнул, принимая.
   - С родителями все в порядке, - доложил, нехотя убирав руку с ее теплого плеча, - дождался вчера, объяснил. Все правильно поняли и приняли. Так что не волнуйся. Конечно, - я мягко улыбнулся, - интерес к тебе будет, особенно от мамы. Воспринимай его легко, как естественный. Не напрягайся, хорошо?
   Уголки ее губ дрогнули и опять поползли вверх:
   - Это ж не самое страшное, да?
   - Верно, - хмыкнул я, вставая, - тогда, коль тебя этим не запугать, иди мойся и будем завтракать. Родители как раз кухню освободят - им на работу раньше выходить.
   За дверью, изнывая от нетерпения, вилась мама, для вида перебирая что-то на полках платяного шкафа. Я остановился и с молчаливым осуждением покачал головой.
   - Ой, да ладно, не съем же я ее, - едва слышным шепотом попыталась успокоить она меня в ответ, - вот, лицевое подобрала.
   Я почувствовал, как за моей спиной почти бесшумно отворилась дверь, и шагнул вбок. Мама торопливо улыбнулась.
   - Доброе утро, - замерла на пороге Мелкая, зябко кутаясь в длиннополый халат. В глазах ее застыла легкая опаска, словно она ступила на тонкий неизведанный ледок, но жила там и надежда, чуть наивная, но оттого и трогательная.
   "Вера в свет за поворотом", - мелькнуло у меня понимание, мелькнуло и сменилось удивлением: - "Как она смогла ее пронести"?
   - Доброе, - эхом откликнулась мама, прижимая к груди цветастое полотенце. Пару секунд они рассматривали друг друга. Потом на мамином лице мелькнуло не то, чтобы одобрение, а, скорее, некоторое облегчение, и она затараторила: - Вот, возьми себе для лица. А щетку зубную я сегодня заскочу куплю. Ты что больше хочешь на завтрак: творог со сметаной или яичницу с макаронами и колбасой?
   Взгляд Мелкой тем временем соскользнул с мамы на наглаженную школьную форму за ее спиной. Лицо девушки закаменело.
   - Мама утром погладила, - негромко пояснил я, поняв.
   Мелкая опустила голову и чуть слышно хлюпнула носом. Мама замолкла на полуслове и почему-то посмотрела на меня виновато.
   - Спасибо, - пробормотала Мелкая, подняв на маму влажно поблескивающие глаза, - извините... Просто я отвыкла, что обо мне кто-то заботится...
   Мама беззвучно дернула губами, потом шагнула вперед и приобняла Мелкую.
   - Ничего-ничего, - мягко зажурчал ее голос, - все будет хорошо. Сейчас примешь душ, согреешься, чайку сладкого... Но, вообще, - она задумчиво отстранилась, - лучше всего греет понимание того, что ты кому-то нужен...
   Мы на секунду зацепились с Мелкой взглядами.
   - Спасибо, - сказала та окрепшим голосом.
   - Ну... Иди в ванную, - посторонилась мама, пропуская.
   Постояла в тихой задумчивости, глядя на притворившуюся дверь, потом обернулась ко мне:
   - Ладно... Пообедаете тогда в столовой. И не вздумай обижать!
   - Какой я грозный, подумать только, - усмехнулся я с облегчением, - то Зиночка просит Кузю не обижать, то ты - Мелкую.
   - Мелкую? - в глазах у мамы вспыхнул новый интерес, - вот как...
   Я молча двинулся на кухню. Спину мне грел заинтригованный мамин взгляд.
   - Уцелел? - уточнил, ухмыляясь, папа и пожаловался, понизив голос до полушепота: - Она ж ночью вся извертелась, спать не давала.
   - Бр-р-р... Нет, точно - вам надо было двух или трех.
   - Я все слышу! - донеслось звонко из коридора.
   Папа заканчивал завертывать стопку бутербродов в кальку.
   - Будь осторожен, - сказал, не поднимая взгляда, - забота привязывает.
   - В курсе, - буркнул я, проходя к плите.
   - Ну и хорошо, - легко согласился он, - кто предупрежден, тот вооружен. Денег точно хватает?
   Я молча махнул кистью над теменем.
   - Славно, - папа задумчиво помолчал, глядя куда-то вбок, потом добавил: - Ну, не буду советами давить. Ты, похоже, мальчик уже взрослый... Сам давай.
   - Вот за это - спасибо, - искренне отозвался я.
   - Понимаю, - усмехнулся папа и двинулся в прихожую. - Мать, ты там долго копаться будешь? Опоздаем.
   Я развернул одеяло, заботливо обернутое вокруг сковороды. Поднял горячую крышку - под ней обнаружились макароны и полоски колбасы, залитые взбитыми яйцами.
   "Да", - подумал я, прислушиваясь к легкому шуму, что производили в прихожей одевающиеся родители, - "повезло мне, повезло. Только этого мало".
  
   Тот же день, чуть позже
   Ленинград, Измайловский пр.
   - Ваню-то? Сейчас... - проскрипел в трубке знакомый уже голос соседки Гагарина.
   Я в два взмаха протер затуманившееся от моего дыхания стекло и подмигнул Мелкой, что сторожила наши портфели в паре метров от таксофона. Ее лицо озарила ответная улыбка, ясная и светлая - так могут улыбаться только дети, еще не стесняющиеся движений своей чистой души.
   В телефонной трубке, что холодила мое ухо, царило молчание, лишь изредка прерываемое далекими, словно идущими из космоса, шорохами и тресками. Я стоял, улыбался сквозь мокрое стекло той же дурацкой открытой улыбкой, и пытался понять, отчего мне сейчас так хорошо в этой промерзшей и прокуренной будке?
   Нет, понятно, что мы любим тех, кому бескорыстно помогли, и, часто, сильнее, чем они нас. Но явно было что-то сверх этого, и хотелось понять - что.
   "Зримость", - предположил я, перекладывая увесистую черную трубку к другому уху, - "не почти абстрактные, загоризонтные для меня-школьника медленные движения геополитических плит, а зримый, осязаемый прямо сейчас мой личный результат. И, хоть траектория дрейфа тех самых плит от этого не изменится, но все равно это очень правильный, греющий сердце поворот Истории".
   На этом я с удовлетворением подвел черту: рыть дальше и глубже могло оказаться себе дороже - мало ли, что еще там накопаю в себе? Пусть она будет солнечным зайчиком, что удерживает меня на свету. Слишком часто мне приходится балансировать на грани и, порой, соскальзывать и в кровь и грязь. Пусть будет якорем. Только бы не утопить ее вместе с собой...
   Приложил ладонь к опять запотевшему стеклу. Отнял - осталась пятерня, по размеру уже почти взрослая. Снаружи на отпечаток тут же прильнула, примериваясь, девичья кисть. Мелкая изобразила на лице гримаску шутливого огорчения - ее ладошка была явно меньше.
   Я вывел поверх ее ладошки сердечко, а потом, одумавшись, быстро его смахнул. Но ей хватило - рука отдернулась, а улыбка стала чуть смущенной. Потом она негромко засмеялась - не то над собой, не то надо мной. Или, может быть, над нами вместе... Смех ее сразу сделал случившееся простым и естественным - ну, пошутили школьники, бывает.
   Да, с ней было легко. Мои слова она воспринимала как данность. Надо позвонить не из квартиры, а с уличного автомата? Значит - надо. В школе лучше вести себя по-старому? Хорошо.
   Это было непривычно, и, даже, чуть тревожно - не слишком ли Мелкая вжилась в роль ведомой?
   "Над этим надо будет поработать, когда оттает", - решил я.
   Но пока в том был сплошной плюс: надо мной не висело дамокловым мечом неистребимое девичье любопытство. В моей ситуации это дорогого стоит.
   Трубка, наконец, откликнулась заспанным Ваниным голосом.
   - Ваня? С добреньким утречком тебя, - негромко поприветствовал его я: - Ну, нашел что с квартирой? Ага... Ага... Понятно... Ладно, ищи дальше. Тогда до встречи на Техноложке, как договорились. Пока.
   Я вернул трубку на крюк и вывалился на свежий воздух.
   - Пока ничего приличного, - сообщил Мелкой, - может быть к вечеру что появится. Я после школы отъеду, узнаю. Не волнуйся, найдем за пару дней.
   Она кивнула и покосилась куда-то вбок.
   - Эй, - я чуть подтолкнул ее локтем, - да не собираюсь я тебя сплавлять. Буду частым гостем, еще надоесть успею. А вот кстати... Надо что-то решать с готовкой. Не бутербродами же тебе питаться.
   - Я умею, - она торопливо вскинула на меня глаза, - и первое, и второе. Меня мама учила. Пловы, лагман, шурпу... Ну, и нашу русскую кухню тоже немного.
   Я посмотрел на Мелкую весьма заинтересованным взглядом, и ресницы ее смущенно задрожали.
   - Отлично, - с чувством выдохнул я, - я буду очень частым, надоедливым гостем.
   - Не гостем, - поправила она меня, покачав головой.
   На дне ее глаз потревоженной птицей метнулась какая-то мысль. Я невольно схватил ее и рассмотрел, а затем, совершенно неожиданно для себя, смутился и сам. Пару секунд в голове у меня толкались несвязные мысли, потом я, ломая проступающее напряжение, провозгласил:
   - Плов... Как много в этом звуке. Надо будет новоселье устроить, как думаешь? Казан прикупить...
   Мелкая моментально переключилась и принялась верстать планы. Я, недовольный сам собой, осторожно перевел дух: и придет же такое в голову...
   На подходе к школе мы стали обрастать попутчиками. Сначала, на повороте с Измайловского, меня прихватила под руку Кузя. Пристроила свои шаги к моим, покосилась с легким удивлением на идущую рядом Мелкую и многозначительно произнесла:
   - Рискуешь.
   Глаза ее были еще непроснутые, и сама она была словно пять минут со сна, уютная и теплая, и лишь веселые мушки-конопушки, горсточкой брошенные ей на нос, дружно радовались ясному утру.
   - Уже нет, - ответил я, а потом продолжил, переводя на другую тему: - Боюсь даже спрашивать, чем ты сегодня вместо сна занималась.
   - Вот и не спрашивай, - буркнула она и, отвернувшись, протяжно, от души зевнула.
   Потом нас нагнал запыхавшийся Сёма, а на углу школы к Мелкой пристроилась ее подружка с косой в руку. Так и ввалились в дверь гурьбой.
   А на выходе из гардероба меня отловила Чернобурка. Оттащила к пустому окну в конце коридора, развернула лицом к стеклу, сама встала сбоку, заслонив от всех, и зашипела недовольно:
   - Ты что вчера учинил?! Да я чуть со стыда не сгорела!
   Я не сразу понял, о чем она - это самое "вчера" у меня выдалось очень, очень насыщенным. Потом сообразил, и, обрадованный этим, протянул с облегчением:
   - А... Это вы о том психологе?
   Она поперхнулась заготовленными словами. Потерла с досадой лоб и в полголоса пожаловалась в пустоту:
   - И ведь говорила мне Татьяна Анатольевна, предупреждала не связываться с тобой...
   - Наша Тыблоко - мудрая женщина, - степенно согласился я, - ее не грех и послушаться.
   Глаза Светланы Витальевны на пару секунд остекленели. Потом она посмотрела на меня длинным нехорошим взглядом, и я торопливо вскинул руки, сдаваясь:
   - Ну, да, виноват. Молодой, глупый...
   Она обиженно поджала внезапно задрожавшие губы:
   - Виноват, виноват... Да я, получается, на тебя совсем неверный анализ написала! Ты ж меня дурой перед руководителем группы выставил!
   Я припомнил чернявого, карманное зеркальце в ее руке и потупился, испытав мимолетный стыд.
   - Извините, Светлана Витальевна... Черт попутал, правда... Чем могу загладить?
   - Загладит он... - недовольно пробухтела она, - чем тут теперь такое загладишь... Только образцовой работой!
   - Так я готов! - воспрянул я духом, - что в итоге-то: добро дали?
   - Дали... Но не без сомнений, - она хищно прищурилась, - посмотрим, как ты до поездки будешь справляться.
   - Слушаю со всем почтением.
   Она мечтательно посмотрела сквозь меня:
   - Эх, как бы я хотела быть куратором твоей группы в институте... Может, случится, а?
   - Не-не-не, - я энергично замотал головой, - я в математики.
   - Жаль... Очень жаль, - с чувством сказала Чернобурка, - но я не буду терять надежды.
   Я улыбнулся:
   - Вот честно, Светлана Витальевна, я сожалею. Что делать-то надо?
   Она помолчала, успокаиваясь. Затем сказала:
   - Тебе послезавтра надо после школы подъехать туда же, на Литейный.
   Я на пару секунд прикрыл глаза и пробежался по своим планы.
   - Хорошо.
   - Возьми опять свидетельство о рождении. Меня вызовут, я проведу.
   Я молча кивнул. Она быстро оглянулась и пояснила в полголоса:
   - С офицером одним познакомишься...
   В конце фразы нос ее смешливо сморщился, и я почувствовал какой-то подвох.
   - Каким-каким офицером? - уточнил наугад.
   - Статным, симпатичным, - пояснила она, давя улыбку, - настоящий морской дьявол. Руководитель нашей поисковой экспедиции.
   Я прикрыл глаза, прикидывая получающийся расклад.
   - Ага... ага... - забормотал я, - ага. Понятно. Мэри, да?
   - Соображаешь, - с каким-то сожалением сказала она.
   - А получится? - с сомнением спросил я, - хотя, конечно, не мое дело...
   Она взмахнула рукой:
   - Верно, не твое, не забывай об этом. Главное - сам не подведи, - и добавила задушевно: - Удушу ведь паршивца...
  
   Тот же день, ранний вечер,
   Ленинград, Загородный пр.
   Перед Техноложкой было необычно людно - во всю шла бойкая уличная торговля. Скручивались тугими кольцами очереди вокруг златозубых мужчин с горьковатой абхазской мимозой, влет, только успевай подносить, расходились армянские гвоздики, и лишь у латышей с тюльпанами иногда случался короткий передых - дороговато, по два рубля за цветок.
   Мне пришлось потолкаться, выискивая в этой суете Гагарина.
   - Вот, - мы отошли в сторонку, и он протянул мне сверток, - как заказывал. Все за семьдесят пять.
   - Четвертый флакончик доложил? - уточнил я и полез за деньгами.
   - Да, да, как договорились, - сказал он и продолжил: - С квартирами туго. То клопами воняет, то плесенью из подвала. Я вышел на маклера, что занимается сдачей дорогих квартир, но там и цены другие... - Ваня посмотрел на меня вопросительно.
   - Давай, чего уж там... - махнул я рукой.
   - Есть хорошая двушка за сотню, в доме работников театра. На Бородинской, оказывается, есть такой.
   - Бородинская? - я озадаченно сдвинул брови, - это где?
   - Напротив диетического на Загородном, - подсказал Ваня. - Можно сейчас позвонить маклеру и договориться о встрече через полчаса, он ждет.
   - Ага, - сказал я и призадумался.
   Сформированный вчера запрос на "губастого" ушел в сопряженную ноосферу, и, по опыту, отклик будет не ранее, чем через пять-семь дней.
   Так у меня паранойя? Нет?
   - На тебя больше никто не выходил с вопросами обо мне? - я пристально посмотрел Ване в глаза.
   - Нет, - ответ вылетел из него легко, без заминки. Потом он уточнил озабоченно: - А что, могут еще?
   "Не похоже, что врет" - решил я.
   - Не знаю, - покачал головой, а потом признался: - Что-то мне, чем дальше, тем больше от того эпизода не уютно. Если что, сразу говори, - я еще чуть помялся, а потом решил: - Хорошо, звони маклеру.
  
   Тот же день, вечер,
   Ленинград, Измайловский пр.
   В квартиру я не возвращался - прокрадывался аки тать в ночи. Тихо отщелкнул замок, осторожно переступил через порог... Не включая свет так же тихо притворил входную дверь и замер.
   Сквозь широкую щель из-под под двери в гостиную пробивался теплый свет. Что-то пробормотал телевизор, следом раздался взрыв хохота с экрана, затем опять бормотание. Я прислушался: то был наполненный едким сарказмом голос Александра Иванова.
   "Понятно", - подумал я, - ""Вокруг смеха" дают на праздник".
   На всякий случай заглянул в свою темную комнату. Ни-ко-го. Мне немного полегчало. Не то, чтобы я действительно боялся, что Мелкая будет отсиживаться в темноте и одиночестве, но кто знает, как у нее сложится с родителями в мое отсутствие?
   Припрятал духи в ящик своего стола и вернулся в коридор.
   - Я театрал. Я много думаю о театре... - донесся с экрана новый голос, - Станиславский, Немирович, Данченко... Достаточно назвать только трех этих деятелей, чтоб понять, что это такое!
   Улыбнувшись, я приложил ухо к узкой щелке у дверного косяка.
   Как я и предполагал, в комнате мама вела допрос Мелкой, умело маскируя его под непринужденную беседу. Я поежился, мысленно пробежавшись по накопившимся за мной грехами и грешками. Сколько их, интересно, уже успело всплыть в ходе этого потрошения?
   - Да здравствует то, благодаря чему мы несмотря ни на что! - прорвался голос из динамика, и я, наконец, признал Зиновия Паперного.
   - Ну, понятно... - протянула, отсмеявшись, мама, и продолжила разговор: - Кстати, а ты-то Андрюшу поздравила на двадцать третье? Не забыла?
   - Да, открытку надписала, - чистосердечно призналась не заподозрившая подвоха Мелкая.
   - А мальчиков в своем классе?
   - А у нас девочек больше, так что - обошлось, - прозвучало радостно в ответ.
   Следом наступила ошеломленная тишина: Мелкая, судя по всему, лихорадочно соображала, как выбраться из простенькой ловушки-двухходовки, в которую она только что позволила себя загнать.
   - Ты что-то зефир совсем не ешь, - произнесла мама с легкой укоризной, за которой моему опытному уху была слышна довольная улыбка, - вот, попробуй.
   Я толкнул дверь, заходя.
   - Оп-па, - сказал удивленно, - а где папа?
   - Да все на кафедре коллег поздравляет... - по маминому лицу проскользнула тень неудовольствия.
   Я бросил взгляд на часы: начало девятого. Похоже, пора стелить бате соломку...
   - Ну, тогда и мне не грех тебя сейчас поздравить, - бодро объявил я и ушел за духами.
   - Мама, прости дурака, - покаялся, протягивая коробочку густого синего цвета, - не сообразил с первых заработанных денег подарок тебе купить. Так вот... С праздником тебя!
   - "Пани Валевска"! - восторженно взвизгнула мама, - сынуля!
   Я был притянул и оцелован.
   - Ага, - согласился покорно, - Валевска, она самая. Любовница Наполеона, между прочим.
   - Да? - мама взглянула на коробочку иным, каким-то настороженным взглядом, а потом прищурилась на часы в серванте.
   Я мысленно отвесил себе оплеуху.
   - Попробуешь?
   - Обязательно, - мама решительно повернула пробку.
   Мелкая тут же присунулась понюхать.
   - Но-но, - остановил я ее, - никогда не пробуй духи из флакона. И с кожи тоже не стоит. Все составы рассчитаны на раскрытие аромата в шлейфе. Надо нанести на определенные точки и подождать, пока распустится. Вот, видишь, - я указал на маму, - запястья, за ушками, ямочка между ключицами... Ну, и еще одна точка есть...
   Мама посмотрела на меня с интересом, но промолчала.
   - Какая? - спросила Мелкая с детской непосредственностью.
   - Как-нибудь потом, - промычал я, неожиданно краснея.
   На лице у мамы заиграла ехидная улыбка.
   - Вот! - поднял я наставительно палец, - вот теперь запах начал раскрываться, чуешь?
   Мелкая прикрыла глаза и, аж привстав на цыпочки, потянулась за струйкой аромата.
   Я тоже принюхался, определяя:
   - А и правда интересно: сладкая цветочная пыль.
   - Сказка... - мечтательно прошептала Мелкая, - просто сказка...
   Она так и стояла, вытянувшись в струнку, и на сомкнутых ресницах ее что-то искрило.
   - Давай я тебя тоже... - начала было мама заботливо, но тут я замотал головой.
   - Ага, - сообразила мама через пару секунд, - ага. Ну, неси уж.
   Я метнулся в свою комнату.
   "Так, что мне Ваня сунул-то? "Сикким"? Туалетная вода? Испания? Не слышал", - я мысленно пожал плечами, - "ну... Других вариантов все равно нет".
   Мелкая, завороженная ароматом, не приняла мой уход на свой счет и заподозрила что-то лишь когда я начал приближаться к ней с красивой коробочкой в руках: в глазах ее мелькнула паника, и она шарахнулась за маму.
   - Франция? - поразилась та и, обернувшись, посмотрела на Мелкую с каким-то новым интересом. Та замерла, выглядывая из-за маминого плеча.
   - Как Франция? - удивился я, покрутив коробочку, - вот: "made in Spain". Испания!
   - Эль, - мама наставительно ткнула в крупную букву на коробочке, - Это - "Ланком". Ты что, не знал, что покупаешь?
   - Я думал, что это мексиканский тушкан... - на автомате отшутился я, с недоумением вертя упаковку, - "ну надо же, точно - "Ланком". Моя ошибка, надо было формулировать Ване желание точней".
   Мне, наконец, удалось настичь девушку, и то благодаря лишь тому, что мама сделала полшага назад.
   Мелкая торопливо сцепила руки за спиной, словно для того, чтобы они случайно не потянулись за подарком, и непокорно вздернула подбородок.
   - Тома...
   Я остановился напротив и заглянул в ее глаза. Там я увидел твердую готовность к отказу, и это меня порадовало. Оставалось подобрать слова - обычные праздничные сейчас не годились.
   Пролистнул страницы памяти: вот Гадкий Утенок подходит ко мне перед Дворцовой, вот она же вылетает мне под ноги из-за угла... Вот половинит батончик мюсли. А вот и спуск к Фонтанке.
   Я посерьезнел.
   - Тома, - повторил я и продолжил с расстановкой: - Духи - это одежда для духа. Он у тебя есть, я знаю. Это - ему, носи в удовольствие.
   Я поднял подарок на раскрытой ладони, и теперь, чуть прищурившись, смотрел поверх него в глаза напротив. Там, в почти черном омуте, чередой пролетели упрямство и смятение, потом пришла гордость.
   - Спасибо, - кивнула она, выдыхая, и расцепила пальцы.
   Взяла двумя руками подарок, (теперь с облегчением выдохнул я), быстро покосилась на маму, а потом сделала шажок вперед и мимолетно ткнулась губами мне в щеку. Ответная улыбка у меня вышла чуть кривоватой.
   - Ну, - вопросила мама, все это время, кажется, от любопытства не дышавшая, - будем пробовать?
   Мелкая посмотрела на нее с ужасом, словно та святотатствовала.
   - Ладно, ладно! - энергично замахала мама руками, - да я так, просто... Дюш, ты голоден?
   - А то ж...
   - На плите - хек жаренный. И картошка в депрессии.
   - Как это? - невольно заинтересовался я.
   - Ну, пюре, - хихикнула она. - Вроде картошка как картошка, но такая подавленная!
   Я усмехнулся и посмотрел на Мелкую.
   - Поешь?
   - Ой... Я сейчас лопну, - бровки ее вскинулись виноватым домиком.
   - Ну, тогда просто посиди со мной.
   Она с готовностью закивала, все также крепко, двумя руками, прижимая к себе подарок.
   - Идите, - отпустила нас мама. Похоже, к ней вернулось благодушное настроение. - А я подожду, может быть Хазанова еще дадут.
   - Зови, - кивнул я, - посмотрим.
   И поволок Мелкую на кухню обсуждать квартирные новости.
   Хазанова так и не дали, а блудный папа возвернулся домой в начале десятого.
   - Доро-ая... - громко воскликнул он с порога и энергично, но излишне размашисто, протянул растрепанный букет мимоз, - стальное завтра!
   Из-под полы его по-молодецки распахнутого пальто волочился чудом уцепившийся за что-то и, благодаря тому, хоть и грязный, но уцелевший импортный (настоящий шотландский!) шарф. Лицо папы было чистым, но на уголке носового платка, что пижонски выглядывал из нагрудного кармана, виднелись подозрительные розоватые разводы.
   Мама неторопливо, с чувством, уперла руки в боки и длинно вдохнула, набирая побольше воздуха.
   - Хм... - негромко подал я ей в спину голос, - наверное, партполитработу благоразумно будет перенести на утро.
   Папа посмотрел на меня с немой благодарностью во взоре.
   - Да, - помолчав, хмуро согласилась мама, а потом многообещающе покивала папе: - Будет тебе и завтра, будет и стальное. Будут тебе и лаборантки кафедральные на брудершафт!
   Из папы вырвался неологизм - какое-то неизвестное еще филологической науке междометие, щедро сдобренное нотками протеста. Потом он попытался еще раз всучить маме букет.
   - Так, - я развернулся, прихватил застывшую за моей спиной Мелкую за локоток и громко, привлекая внимание противоборствующих сторон, объявил: - Ну, а мы - спать. И вы там сильно не шумите...
   - Ох, - выдохнула Мелкая, едва я закрыл за нами дверь, - и что теперь будет?!
   - Да ничего страшного, - легко отмахнулся я, - повоспитывает завтра, потом помирятся.
   Мы прислушались к разворачивающемуся за дверью действию. Судя по сдавленному шипению, мама предъявляла пострадавший шарф, а папа пытался жестами уверить ее в своих самых лучших намерениях.
   - Спать, - подвел я черту.
   Но не спалось, и, даже, не лежалось. Я искрутился на скрипучем кресле-кровати, за десять минут свернув простыню под собой в тугой жгут.
   - Извини, - сказал, расправляя ткань, - мешаю тебе.
   Мелкая тут же повернулась на бок, лицом ко мне. Мы лежали почти на одном уровне, разделенные лишь ручкой кресла, да узкой щелью между кроватями.
   - Боишься, не помирятся?
   - А? Да нет! - я еще раз прислушался к далекому шумку из родительской комнаты. - Все будет нормально.
   - А что тогда?
   Я лишь повздыхал в темноту. Мелкая придвинулась ближе и прошептала:
   - Секрет?
   - Да о завтра думаю, - неожиданно даже для самого себя признался я, - о Томе.
   Мелкая промолчала, и я счел нужным пояснить:
   - Понимаешь, мне ж завтра с ней объясняться... Про тебя. Наверное...
   Повисла тишина.
   - Наверное? - подала, наконец, голос Мелкая.
   - Ну, да. Понимаешь, - я приподнялся на локте и жарко зашептал, - я не знаю, как правильно поступить. Если вы обе со мной надолго, то, рано или поздно, вот эта наша с тобой ситуация станет известна и ей. И что тогда? Как я потом объясню, почему не доверял ей сейчас?
   Мелкая понимающе кивнула:
   - Тогда рассказывай, конечно.
   - Боюсь, - я упал на спину и уставился в потолок. - Знаешь, слишком часто многое, начавшись как сказка, заканчивается потом как страшный сон. Оттого, взрослея, люди становятся осторожней. Да, недоверие закрывает глаза на хорошее в человеке, это верно... Но доверие - на плохое! А если я завтра разбужу в ней своим рассказом это самое плохое? Поэтому - боюсь.
   - Бедный, - Мелкая извернулась, просунула под перекладину руку и легонько погладила меня по волосам.
   Я покосился на нее с удивлением.
   - Тут так получается, - я покусал, раздумывая, уголок губы, - иногда недомолвить - значит защитить человека от его злой стороны. Вот я и мучаюсь: быть правильно-честным или, исходя из лучших побуждений, взять на себя ответственность за обман.
   Мы еще помолчали. Потом Мелкая поднялась над кроватью, уселась на пятки, сложила руки на коленях и негромко заговорила:
   - Я не знаю, что тебе делать завтра. Но, - она наклонилась ко мне, и в голосе ее появились какие-то торжественные вибрации, - если ты посчитаешь нужным, то обманывай меня. Я разрешаю.
   - Уф-ф-ф... - вырвалось из меня от этой неожиданной щедрости. В горле запершило. - Спасибо. Правда. Наверное, - я прищурился в потолок, - я иногда буду вынужден это делать. Но только тогда, когда это будет крайне необходимо. Обещаю.
   - И не мучайся тогда, - она восприняла мое признание очень легко. Взбила подушку, улеглась, поблестела глазами, а потом поднялась на локтях и позвала заговорщицким тоном: - Дюша...
   - Что? - повернул я голову.
   Было видно, что она колеблется. Потом все же решилась:
   - А ты хочешь, чтобы я духами намазалась?
   - Ох... - я невольно улыбнулся, - вообще-то духами не мажутся, их носят. И, да, мне было бы приятно, если бы ты иногда, когда тебе это хочется, их носила.
   - Хорошо, - согласилась она. Легла на спину и на время замолчала, что-то обдумывая.
   - Дюш... - донеслось потом чуть слышно.
   - А?
   - А какая еще точка?
   - Точка?
   - Запястья, за ушами, ямка... А еще?
   Я помолчал, даваясь улыбкой.
   - Дюш?
   - Гхм... Ну, примерно на ладонь ниже пупка.
   Из темноты донеслось какое-то невнятное ойканье, потом звуки оттуда словно отрезало, и наступила мертвая тишина. А спустя всего пяток минут послышалось ровное сопение, и я позавидовал способности Мелкой засыпать. А потом, все так же улыбаясь, заснул и сам.
  
   Среда 08 марта 1978, день
   Ленинград, Измайловский пр.
   - Ты это куда собрался? - вполголоса шипела мне в спину мама.
   - На свидание, - ровно ответил я и, повернувшись к трюмо теперь в полуанфас, придирчиво оценил свой вид.
   - А... А Томочка? - моя прямота, судя по маминому голосу, оказалась для нее неожиданной.
   - Так я с ней и иду, - изобразил я живое недоумение.
   - Да нет же! Вот эта! - мама возмущенно ткнула пальцем в сторону моей комнаты.
   - А с ней у нас товарищеские отношения, - я остался в целом удовлетворен картинкой в зеркале и потянулся за шипром.
   - Боже, какой ты еще у меня дурачок! - запричитала, закатывая глаза к потолку, мама.
   За ней, на заднем плане, реял папа, сумрачный и молчаливый - он был лишен на сегодня права голоса.
   - Неужели ты сейчас вот так просто бросишь ее и уйдешь? Восьмого марта! - мама решила надавить мне на совесть. - Бедную несчастную девочку!
   Во мне начала подниматься волна глухого раздражения - отчасти потому, что я ощущал справедливость упрека. Но ответить не успел: дверь в мою комнату раскрылась и оттуда решительно шагнула Мелкая.
   Мама резко замолчала. Девушка подошла ко мне, оглядела внимательно, с головы до ног, а потом поправила ворот водолазки:
   - Кривовато села.
   Я посмотрел на беспокойный блеск ее глаз, проступившие на скулах пятна волнения и тихо спросил:
   - У тебя когда день рождения-то?
   Она неожиданно сверкнула улыбкой:
   - В один с тобою день.
   Моя рука дернулась к затылку.
   - Тц... - перехватила ее Мелкая, - ты ж лаком пользовался. Не трогай.
   - Спасибо, - сказал я серьезно.
   - Ой, дурачок... - тихо-тихо простонала на заднем плане мама.
   Я шагнул вперед и коротко коснулся лба девушки губами.
   - Спасибо, - повторил и пошел на выход.
   По лестнице я спускался, морщась: мой поступок, совершенный по наитию, неожиданный даже для меня, превращался теперь во что-то большее, чем виделось еще вчера.
   "Какова!" - я покачал в восхищении головой. - "Нет, обещаю: этим летом, чтобы не случилось, день рождения мы встретим вместе, и за мной - праздник".
   Щелястая дверь в парадную лениво хлопнула за моей спиной. Я остановился, оглядываясь.
   Во дворе было тихо и безлюдно. Просевшие сугробы грелись на солнце. Яркий свет и утренняя свежесть кружили мне голову.
   "Весна!" - я запрокинул лицо к небу, что распахнулось этим утром над крышами, и зажмурился, - "лучшее время для безумств! И я готов!"
   И правда: сейчас я вновь очутился в той волшебной поре, когда смутный еще зов души и уже пробудившееся влечение даруют человеку пронзительный шанс прильнуть к божественному идеалу, пусть всего лишь в форме неясного предчувствия, которому позже почти наверняка суждено быть обманутым.
   Стоило мне оказаться рядом с моей Томой, и мир вокруг начинал плыть. Достаточно было одного встречного взгляда любимых глаз, и я с восторгом падал в открывающуюся пропасть.
   В том сладком полете приходило понимание. Любой жест моей девушки вдруг наполнялся хрупким движением духа, и я проникал в сокровенное его значение так же легко и естественно, как дышал. В зелени ее глаз проступала многослойная, видимая лишь мне, глубина, и жизнь, где мешались огонь и зола.
   То понимание дарило прощение. Я прощал легко и радостно, по сто раз на дню, поэтому были у нас и маленькие вспышки хулиганства, и капризы, и смех фонтанчиком из горла, и сладким шепотом - милая чепуха в ушко. А потом, позже - соприкосновения запахами и бережно накопленная нежность.
   Да, мне было что терять.
   Поэтому я в этот день и промолчал.
  
   Глава 5
   Четверг 09 марта 1978,
   Ленинград, Красноармейская ул.
   Наверное, я должен был это предвидеть, быть взрослее и расчетливей. Да что там - мудрее! Сейчас, задним умом, я все это понимал. Первые свои духи могут многое в девушках перевернуть и перепахать - это вам не тайком отлитые капельки из заветного маминого флакончика. Все так. Но весна продолжала неустанно вибрировать во мне, и сожалений о содеянном я не испытывал. Скорее - напротив, пусть это и было опрометчиво.
   Я замирал, чуть дыша, когда, лукаво улыбаясь мне о вчерашнем, проходила мимо Тома. Мягко колыхался воздух, и меня обдавало нежным и томным цветочным ароматом. Моя девушка была закутана в нем как в мягкой белой вуали; был там и ландыш, и ирис, и еще что-то, а на самом донышке чуть звенела аристократичная горчинка.
   Походка ее вдруг изменилась: куда-то ушла подростковая торопливость и плечи Томы теперь стягивала гордость. Легкость шага, впрочем, осталась, и когда я мечтательно смотрел ей вслед, то ясно видел все того же тонконогого олененка, что годом ранее несся за мной через трамвайные пути.
   Следом волной накатывала спокойная и теплая сирень, с оттенками корицы и вишневой косточки - будто кто-то присел полакомиться сладким фруктовым десертом у цветущего куста. То шла раскрасневшаяся от распирающего ее удовольствия Яська. Для нее утренний мой подарок оказался громадной, до внезапной немоты, неожиданностью. Флакончик был торопливо вскрыт на первой же переменке, и теперь время от времени девушка распускалась беспричинной улыбкой. При взгляде на мальчиков постарше в глазах ее начал проскальзывать вопрос, ею самой, кажется, еще не осознаваемый.
   За Мелкой же по школьным коридорам тянулся истинный Восток: недобрый и изящный. Веяло странным: раскаленными песками, жаром сухотравья и толстыми марокканскими коврами - в общем, той экзотикой, что не для нежных дев с одухотворенным взором. Впрочем, моей сестре такое откровенно шло.
   Оборотная сторона медали звалась Кузей. Неясное ожидание в ее глазах сменилось к концу дня нешуточной обидой, и я задумался, когда ж это успел надавать ей столько авансов? Да, она демонстрировала в последнее время и энтузиазм, и послушание, иногда по старинке сверкала в мою сторону ладными коленками, но в близкий внутренний круг не входила и должна была бы это понимать и сама.
   Откупаться от ее обиды было, я чувствовал, неверно, оставлять как есть - опасно.
   Я не успел додумать эту мысль, как дела насущные прогнали ее вон.
   Сначала, звонко цокая невысокими каблучками, прибежала возбужденная Зорька, да не одна, а почему-то с Паштетом: ей в голову пришла светлая мысль об иных размерах сцены на завтрашнем городском туре. Я благословил их на разведку после уроков.
   Затем со словами "прочти до встречи" Чернобурка сунула мне в руки пяток неразборчиво пропечатанных страниц - как бы не четвертую копию. На литературе я отключился: то была выжимка из готовящейся методички ЦК ВЛКСМ по организации поисковых экспедиций. Кто-то толковый убрал оттуда всю воду, оставив ту самую суть, из которой складывается успех: как взаимодействовать с местной милицией, что делать с поднятыми останками, как учитывать найденное оружие, чем должен заниматься штаб отряда.
   А под конец урока пришла завуч и выдернула Томку к Тыблоку. "Штирлиц не ждал ничего хорошего от срочного вызова в ставку фюрера", поэтому дальше я считал минуты.
   Тома вернулась целой и невредимой и прямо от двери округлила на меня глаза. Я нетерпеливо заерзал на стуле, но тут грянул звонок освобождения, и я, даже не собирая в портфель вещи, рванул к ней.
   - Ну?!
   На нас заинтересованно косились, и она тихо-тихо прошептала в парту:
   - Дядя Вадим звонил... Просил тебя зайти сегодня.
   - Ох, - выдохнул я, распрямляясь, и начал лихорадочно прикидывать, чем можно пожертвовать в уже намеченной программы: "Большой Дом не потеснить... Черт, когда ж тогда вещи Мелкой покупать?! Ей же послезавтра в пустую квартиру..."
   - Хорошо, - кивнул, принимая вводную, - только меня после школы Чернобурка ангажировала вот не знаю на сколько часов.
   - Вот и славно, - внезапно обрадовалась Томка, - тогда на ужин приходи.
   Она с аппетитом посмотрела на мои губы, и я невольно залыбился.
   - Андрей, - позвали меня вдруг от двери.
   Я повернулся - то была встревоженная чем-то завуч:
   - К Татьяне Анатольевне, быстро.
   Против ожидания, на челе Тыблоко не было ни привычной озабоченности, ни недовольства. Напротив, она посмотрела на меня даже с какой-то тенью сочувствия.
   - Что-то случилось? - голос мой дрогнул.
   - Садись, - махнула она рукой в сторону стула.
   Я сел и настороженно выпрямился.
   - Мама твоя звонила. Твоего отца повезли на операцию, подозрение на аппендицит.
   В груди у меня замолотило.
   - Куда повезли? - я сместился на краешек стула.
   Директриса опустила взгляд на какой-то листочек:
   - Факультетская хирургия.
   - Ага, - я прищурился на портрет Ленина за ее спиной, припоминая черные ходы на эту кафедру, и повторил, - ага.
   - Андрюша, - произнесла Тыблоко доверительным тоном, а потом даже вышла из-за стола, подошла ко мне вразвалочку и уселась на соседний стул, - все будет хорошо, не волнуйся. У него ж с утра ничего не болело? Значит - неосложненный. Он мужчина у вас крепкий, здоровый...
   Я с удивлением воззрился на нее и, не найдясь с ответом, промычал что-то невнятное.
   - Ну, вот и хорошо, - директриса потрепала меня по плечу. - Мама сказала, что поехала на кафедру, и тебе сегодня туда не надо. Пока прооперируют, пока от наркоза отойдет... Как только что-то будет ясно, она позвонит домой, жди.
   - Ясно, - кивнул я, - спасибо, Татьяна Анатольевна.
   Тыблоко наклонилась, внимательно выглядывая что-то в моих глазах. Не выглядела и одобрительно кивнула:
   - Хорошо, Андрей. Тогда сейчас иди домой. Завтра... - она чуть заметно заколебалась, - завтра сам смотри. Можешь на уроки не приходить.
   Я задумчиво почесал затылок.
   - Да нет, придется прийти. У нас же завтра город, ребят настроить надо.
   - Молодец, - она вернулся за свой стол и взмахнула, отпуская, рукой, - тогда беги, успокаивай своих девчонок.
   Я так и вывалился в коридор с гримасой изумления на лице.
   Две Томки ждали меня, порознь застыв у окон напротив.
   - Дым в трубу, пельмени разлепить, - буркнул я в простенок между ними и не спеша направился в сторону гардероба.
   За моей спиной послышались торопливые шаги. Догнав, каблучки молча пристроились у левого плеча, сандалии - у правого.
   "Ладно", - подумал я, принимая неизбежное, - "пора разрубать, потом только хуже будет".
   Я остановился. На меня тут же уставились две пары встревоженных глаз.
   - Ничего страшного, - я старательно излучал уверенность, - у папы аппендицит, но все будет хорошо. Уже оперируют.
   "В конце концов", - попытался успокоить сам себя, - "в прошлый раз это случилось в предстоящем июле... Сняли с поезда в Джанкое и, в итоге, все закончилось вполне благополучно. С чего бы сейчас пошло иначе?"
   Нутро мое, противореча разуму, тревожно сжималось: оно знало, что будущее зыбко и ненадежно, а человеки отвратительно хрупки.
   - Так... - на миг я ощутил себя на краю десятиметровой вышки, потом решился, - знакомьтесь, девушки. Малыш - это Тома, моя девушка. Ну, ты знаешь... Тома, эта мелочь - моя сестра.
   Мелкая посмотрела на меня с признательностью, а затем застенчиво улыбнулась Томе. Та же, поняв меня буквально, была потрясена. Не усомнившись в моих словах ни на секунду, она пыталась теперь свести в уме концы с концами - мучительно и безуспешно.
   - Двоюродная? - поинтересовалась, наконец, слабым голосом.
   Улыбка, что гуляла по лицу Мелкой, приобрела шкодливый оттенок.
   - Названная, - пояснил я Томе и повернулся к Мелкой: - шуруй домой, мама скоро из клиники будет звонить, запоминай, что скажет. Обедай без меня. И ужинайте тоже... Планы поменялись, я только часам к восьми буду, - и, отвечая на немой вопрос, пояснил, вздохнув: - магазины переносятся на завтра.
   Мелкая кивнула на прощанье Томе и удалилась с гордо задранной головой.
   Я повернулся к своей девушке. Вид у нее был все такой же обалделый, но в зелени глаз уже начали роиться пункты из допросного списка.
   - Физикой, по такому случаю, мы торжественно манкируем, - объявил я, перехватывая ее портфель, - пошли, погуляем, поговорим. У меня где-то часа полтора есть, а потом в логово Чернобурки ехать.
   - Ох, - выдохнула Тома, - нехорошо так с девушками поступать... Я ж теперь не знаю, с какого вопроса начинать!
   - А ты и не начинай, - посоветовал я, - давай, лучше, я расскажу тебе для начала одну историю...
   Следующий час был похож на исповедь, но только похож: я не врал, но словами играл совершенно беззастенчиво. Стыдно мне уже не было - ради того, чтобы сохранить их обеих я был готов и на большее, намного большее.
   Я рассказывал про отчима Мелкой и мой шантаж, про усестрение и свой заработок, и впервые видел Тому сначала гневной, потом всерьез испуганной, и, следом, задумчиво-молчаливой. Но удивила она меня не этим.
   - Зачем? - мы стояли на тихой лестнице у нашего излюбленного окна. Я держал Томку за талию, она же, чуть отстранившись, неотрывно смотрела мне в глаза: - Зачем тебе столько денег? И, вообще, зачем тебе это все?
   - Зачем? - задумался я. - Ну, с деньгами все понятно: это инструмент для добывания свободы. Ты же любишь Ремарка? А он считал, что свобода выкована из золота.
   - Ты, - она постучала согнутым пальчиком мне по груди, - и так свободен. Свобода сидит внутри человека. Разве нет?
   - Я чувствую сейчас себя немного странно, - признался я, - выступаю адвокатом дьявола. Но... Нет, пока у меня есть близкие мне люди, я обязан им помогать. А чем может помочь человек другим, если он не способен обеспечить даже самого себя?
   Томка досадливо прикусила губу:
   - Но как же остальные? Зачем тебе так сильно отличаться от них? Нет, - прервала она мою попытку заговорить, - пойми, мне очень приятно получать от тебя и духи и все прочее... Но ведь ты так рискуешь! Ты сам признался, что что-то там нарушаешь. Зачем?! Обойдусь я и без духов! Я люблю тебя не за них! Ты ведь можешь так сломать себе - и нам - жизнь!
   После того договора на батуте слово "люблю" теперь иногда мелькало между нами - нечасто, по особым случаям, словно мы его еще стыдились или боялись. Я не спешил проживать этот период, понимая, что торопливость тут не уместна: за подростковой наивностью Томки крылась цельность натуры. Мне не хотелось ее ломать.
   Я помолчал, раздумывая. Девушка, ожидая ответа, смотрела на меня требовательно.
   - Понимаешь, - тон мой был грустен, - я действительно не такой, как все. С этим ничего уже не поделать. Ну, так получилось... Поэтому со мной будет или очень хорошо, или очень плохо.
   Томка молча прижалась ко мне, и мою шею обожгло горячим дыханием. Потом я понял, что она тихо-тихо плачет. Тотчас засвербело в носу и у меня. Я молча поглаживал ее по волосам, явственно ощущая библейское "... и будут два одной плотью".
   - Пошли, - она, наконец, отлипла от меня и протерла ладонями щеки, - оставишь у нас портфель до вечера.
   - Я быстро, - пообещал я с готовностью, - туда и обратно. Не должны меня там долго мариновать.
   - Хорошо, - кивнула Томка, глядя себе под ноги. Потом шмыгнула носом и добавила: - Я буду тебя ждать.
   "Подлец, как есть - подлец... Зачем я волоку за собой эту девчонку, куда?" - всю дорогу к Большому Дому я мусолил по кругу одни и те же вопросы, - "какое у нее со мной будущее? Может, еще не поздно отпустить?"
   Тут я с безнадежностью понимал, что, увы, это выше моих сил. Потом в голову начинали лезть совсем уж паскудные мысли о праве на заслуженную награду, и что другие, де, тоже должны терпеть. Я попытался перебить эту пакость разбором теоремы Хассе, запутался уже на второй лемме и, в итоге, пришел к Чернобурке в состоянии откровенного раздрая.
   - Нет, ну сказал бы, что не до беседы тебе сегодня, я бы поняла и перенесла, - расстроенно воскликнула Светлана Витальевна через пять минут после начала нашей беседы: мысли мои очевидно витали не здесь, но Чернобурка сделала из этого ложные выводы.
   - Какая больница? - схватилась она за телефонную трубку.
   - Кафедра факультетской хирургии ВМА, - я скрестил на удачу пальцы.
   - Подожди, сейчас узнаю, - и крутанула три раза диск, - второй отдел, Лапкина. Соедините с дежурным по Военно-медицинской академии.
   Я яростно замотал головой.
   - Стоп! - бросила женщина в трубку и, закрыв мембрану ладонью, нетерпеливо дернула в мою сторону подбородком, - что еще?
   - Не надо дежурного волновать звонком из Большого Дома, - зачастил я взволновано, - лучше прямо на кафедру звонить, в ординаторскую, дежурному.
   Чернобурка понимающе кивнула и скомандовала в трубку:
   - Отбой.
   Порылась в толстом потрепанном телефонном справочнике, и вот голос ее, как по волшебству, умаслился до необычайности:
   - Добрый день! А скажите, пожалуйста, каково состояние подполковника Соколова? Он был госпитализирован сегодня к вам с подозрением на аппендицит...
   Долгие полминуты я слышал в ушах только тугие толчки крови, пока, наконец, она, не улыбнулась широко, возвращая трубку на место.
   - Ну вот, все в порядке: операция прошла благополучно, уже вышел из наркоза.
   - Спасибо, товарищ Лапкина, - искренне поблагодарил я, оживая.
   И, правда, дышать сразу стало легче.
   "Хм... товарищ Лапкина", - покатал я на языке и по-новому взглянул на Чернобурку, - "забавное совпаденье".
   Светлана Витальевна прищурилась на меня с подозрением, потом, видимо, прочтя что-то по моему лицу, погрозила пальцем:
   - И даже не вздумай!
   - Эх... - тут я не выдержал, и рот мой расползся в непроизвольной улыбке, - а жаль!
   - А то я не знаю, как меня в школе зовут, - проворчала Чернобурка, - и кто это запустил...
   - Так-то ж любя... - прижал я ладони к груди.
   - Клоун... - вздохнула она, - и за что тебя девушки любят?
   Я промолчал, отведя взгляд в сторону.
   - Ладно, - встряхнула Светлана Витальевна волосами, - работаем?
   - Да, - меня действительно отпустило, - давайте.
   Следующий час меня предельно вежливо, но непреклонно возили мордой по столу. Началось все вполне благопристойно: Чернобурка предложила мне огласить состав отряда - как я его вижу. Потом раскидать всех по должностям и набросать рабочий план экспедиции. А затем прищурилась на меня испытующе, и бросила короткое:
   - Обоснуй.
   Я даже не сразу понял, что это ловушка. Первым щелчком по носу стал простенький вопрос:
   - А Паштет твой разве поедет? Ведь у его мамы на эти дни день рожденья приходится, а кроме сына у нее никого и нет?
   Я лишь заморгал в ответ глазами, впервые об этом услышав.
   - А Ясмина как у тебя в палатке спать будет? У нее ж не просто так освобождение от физкультуры, ты знаешь?
   И я ожесточенно заскреб в затылке, припомнив о застуженных почках у девушки.
   А когда под конец разбора Светлана Витальевна задумчиво произнесла:
   - А с этой Тамарой из восьмого "б" вообще все не просто, но ты, наверное, об этом не в курсе... - у меня в животе от ужаса холодно ёкнуло, словно я случайно заглянул в котлы преисподней.
   - Ну, понял что? - серьезно глядя на меня, подвела черту Чернобурка.
   Я помолчал, взвешивая ответ.
   - Понял, - произнес мрачно, - не нужно считать себя самым умным, Комитет все равно умнее.
   - О! - оперативница начала лучиться удовольствием, - вот это верно! Значит, лучше работать всем вместе, в команде, так?
   - Что мы и делаем, - кивнул я с наивным видом.
   "Ну", - подумал, - "говорят, что если вам кажется, что вас вербуют, то вам это уже не кажется. И...?"
   Чернобурка неожиданно обманула мои то ли надежды, то ли опасения:
   - Ладно! - решительно захлопнула она папку, - для школьника было продумано неплохо. Но нуждается в хорошей переработке, чем я и займусь. Надо будет вас пару раз вытащить с ночевкой в поле, на сколачивание группы. Может быть из недавних выпускников кого подтянуть. Да того же Антона Веселова, говорят, он вполне... - она испытующе посмотрела на меня, но я промолчал. - Как-то так... Ладно, пусть об этом у меня голова болит. Пойдем, познакомлю с руководителем экспедиции. Арлен Михайловичем зовут, - и она потащила меня в соседний кабинет.
   Там, плотно обложившись бумагами, сидел за широким столом подтянутый мужчина лет сорока. Мы поздоровались, расселись и завели разговор обо всем сразу и ни о чем конкретно.
   Чем больше я на него смотрел, тем сильнее завидовал. Вот отмерил же кому-то господь за просто так, на халяву, безграничного мужского обаяния - безусловного и победительного, того самого, когда он еще не ничего не сказал - а она уже на все согласилась и готова идти за ним на край света!
   Он не был брутален, не был и писанным красавцем. Да вообще красавцем не был - на снимке вышло бы обычное лицо, в котором взгляд цеплялся бы разве что за легкую седину на висках.
   Но разве может снимок передать сокрытый в сдержанных движениях посыл, несущий чуточку желанной власти? Излучение спокойной уверенности в себе? Умение держаться непринужденно, но с большим внутренним достоинством? Живой блеск глаз и эту обезоруживающую улыбку с неожиданным для такого возраста мальчишеским очарованием?
   И голос, голос... Низкий и бархатистый тембр действовал почти гипнотически. Уже через пять минут разговора я поймал себя на желании сделать для этого симпатичного человека что-нибудь приятное: сбегать, например, в ларек за сигаретами.
   К счастью, говорить нам было почти не о чем и знакомство не сильно затянулось. Когда мы, наконец, оказались в коридоре, Светлана Витальевная протяжно выдохнула сквозь сжатые зубы.
   - Пошли, - кивнула в сторону выхода с этажа.
   - Тяжело? - с сочувствием спросил я.
   Она промолчала, но пятна нервного румянца на скулах говорили сами за себя.
   - Ай-я-я-й... - фальшиво посочувствовал я, - и как только товарищ Минцев такое допускает.
   - А ты с ним виделся? - вскинулась она, с подозрением покосившись на меня. Потом взгляд ее затуманился: - А, да, виделся. И что?
   - Он мне больше этого понравился, - чуть помолчав, сказал я, - этому - дано, а тем - заработано.
   - Какой ты мудрый, - встрепала она мне волосы на затылке, - что ж тогда таким глупым бываешь?
   Мы прошли мимо поста, и я отмахнулся:
   - Мне еще можно.
   - А вот и нет, - сказала оперативница серьезно, - уже нельзя. За тобой - люди.
   Я посмотрел на нее. В мерцающем свете дневных ламп лицо ее показалось мне внезапно постаревшим.
   - Подумай об этом, - обронила она.
   - Подумаю, - пообещал я.
   И, правда, чего б не подумать?
  
   Тот же день, вечер.
   Ленинград, Измайловский пер.
   Странно, сколько раз уже шагал за этот потертый порог, но до сих пор для меня дверь в квартиру Афанасьевых отворяется словно в заветную сказку - и в груди то замирает, то трепещет в ожидании каких-то чудес. Не привык еще.
   Хорошо, что так. Привычки наши - добровольно надетые шоры; знакомое - не замечаешь. Поэтому мир с годами скукоживается, а время, и без того отмеренное без всякой жалости, уходит в ничто все быстрей и быстрей.
   В мельканье дней легко потерять суть. Я тоже порой забывался. Но слишком свеж был еще ужас ночного купе, и меня вышибало из повседневности то испугом, то волненьем.
   Вот и сегодня, по выходу из Большого Дома, неизбежное напряжение не отпустило меня, а, напротив, вдруг катапультой вознесло над ворохом накопившихся за моей спиной сюжетов. Парил я в той интеллектуальной вышине не долго, но сумел ясно разглядеть одно: путь мой, вблизи кажущийся разумным и прямым, с высоты смотрится заячьим кружевом.
   "Да, напетлял я и накрестил знатно", - признался сам себе озадаченно. - "Одна отрада: всё настолько по-дилетантски, что специалистам работать против меня должно быть очень сложно. Невозможно понять логику непрофессионала. Или это я себя так утешаю?"
   Озарение потухло, оставив за собой коротким следом лишь особую зоркость к деталям. Вот и сейчас, переступив порог, я вдруг понял, что в этой прихожей каждый раз пахнет по-иному: то пирогами, то свежим гуталином, а то и вовсе подкопченной смолой от деревянных лыж со шкафа. Однако было и общее: то были запахи размеренного лада и уюта, быть может даже для сего времени и места чуть патриархального.
   "То, чего мне так не хватает", - горько усмехнулся про себя и поздоровался с мамой Любой.
   - А Томка что, ушла куда-то? - я с удивлением посмотрел на вешалку: там, на привычном крючке не висело знакомое короткополое пальто.
   - Да, я ее в магазин отправила, скоро уже вернется. Проходи пока, - в голосе ее мне почудилась вдруг легкая настороженность. Она повернулась и требовательно позвала: - Вадим, Андрей пришел.
   Пока я разувался, Томин дядя, привалившись к косяку, молча наблюдал за мной.
   - Пошли, - хмуро кивнул потом в сторону комнаты, - поговорим.
   - Пошли, - с некоторым недоумением согласился я.
   Он притормозил, пропуская, плотно закрыл дверь, затем неожиданно схватил меня за плечо и припечатал к стене. Чуть помедлил, что-то выглядывая на моем лице, и заговорил - негромко, жестко, с угрозой голосе:
   - Запомни, парень, один раз тебе это говорю: полезешь на Томку раньше срока - коки откручу. Самолично. Не как секретарь райкома, а как ее дядя. И помощники мне для этого будут не нужны. Веришь?
   От него исходило ощущение внутренней мощи, какой-то особой - не накачанной в тренажерных залах или на ринге, а откуда-то из глубин горячего цеха и, оттого, как бы не более опасной.
   Я помолчал, собираясь с мыслями. Когда заговорил, голос мой был монотонно глух, но тверд:
   - Я не собираюсь делать Тому несчастной. Наоборот.
   Дядя Вадим прищурился на меня с болезненным недоумением, словно ожидал чего-то иного. Потом сказал - веско, с расстановкой, будто вбивая словами гвозди:
   - Ты. Меня. Понял.
   - Понял, - легко согласился я и подбавил в голос жести: - Но определять пришел срок или нет - буду я. И помощники мне в этом тоже не нужны.
   Рука на моем плече потяжелела. Повисла короткая пауза из тех, что бывает за миг до прихода снаряда, когда шерсть на загривке вдруг встает от той тишины дыбом.
   - А, вообще, - я счел нужным сбавить тон, - с чего вдруг весь этот разговор возник? Разве появилась причина?
   - Возможно и появилась, - он наклонился ко мне почти вплотную, и его прокуренное дыхание прошлось по моему лицу. - Скажи-ка мне, парень, отчего Тома сегодня от тебя вся зареванная домой пришла?
   - А... - протянул я с облегчением. На меня снизошло спокойствие. - Вот оно что... Да все нормально, дядя Вадим. То были правильные слезы. Иногда девушкам нужно поплакать.
   Подействовали, скорее, не слова, а резкая перемена тона. Недоверие, выморозившее было его глаза, сначала словно пошло разводами, теряя монолитность, а потом вдруг скользнуло куда-то вглубь зрачков, словно осьминог в расщелину, и привычно там устроилось.
   Дядя Вадим еще немного подавил меня взглядом, но получилось это у него уже не так убедительно, как раньше. Потом сделал полшага назад и медленно убрал руку с плеча.
   - Вот как... - протянул со скепсисом, - ну, объясняйся тогда.
   Я пожал плечами:
   - Ничего такого, за что вы могли бы набить мне морду.
   Он ждал продолжения, но я умолк и теперь разглядывал мелкие крапинки шрамов на его левой щеке.
   - Хм... - дядя Вадим сделал уже полновесный шаг назад и покривился, рассуждая: - Вроде, парень, все с тобой хорошо, но что-то все равно не то... Ты учти, - он дотянулся до меня рукой и несильно потыкал пальцем в грудь, - я тебе, если что, Тому не прощу.
   - Да если что, я и сам себе не прощу, - я, наконец, отлип от стенки. - Вы не волнуйтесь: подличать я не буду. А так... Жизнь с женщиной без слез - это как обеды без соли. А! - махнул я рукой, - да что я вам-то это буду рассказывать!
   На миг на его лице проступила обескураженность. Потом он вновь принял невозмутимый вид. Помолчал, разглядывая мои носки, усмехнулся как-то не весело и сказал:
   - Ладно! Поживем - увидим, - уселся в кресло и повелительно качнул подбородком в сторону другого, - садись, поговорим о делах.
   Я попытался разместиться с достоинством. Это было непросто: меня то тянуло вольготно раскинуться, то, напротив, съежиться на краю - харизма дяди Вадима продолжала действовать на меня угнетающе.
   - Что там за невнятная суета в школе? - он неопределенно пошевелили жилистой кистью и посмотрел на меня испытующе, будто по-прежнему в чем-то сомневаясь. - Объективки расширяют...
   Я, наконец, нашел подходящую позу и, даже, смог вытянуть ноги. Теперь осталось решить, как докладывать обстановку. Корчить из себя рядового школьника, пожалуй, уже поздно, но и высовываться далеко из своей раковины тоже было бы опрометчиво.
   - Про практикантку из США вы же в курсе? И про то, что ее опекают? - я многозначительно посмотрел на дядю.
   - Обычное дело, - откликнулся он и уточнил, - в смысле, что опекают - обычное. Вы-то тут при чем?
   - У меня только гипотеза, - неуверенным тоном сказал я.
   - Давай, - кивнул он.
   - Мы с этой практиканткой тесно пересекаемся. Она помогала нам с агитбригадой, поедет с нами на майские в поисковую экспедицию.
   - Что за экспедиция? - подался дядя Вадим вперед.
   - По местам боев, на несколько дней
   - Вам это когда объявили? - он был явно удивлен. - Мне Татьяна Анатольевна ничего об этом не говорила...
   - Да нет, - я поморщился, - не объявляли. Это я предложил, после победы на районе и, вроде, эта инициатива прошла.
   - Кому предложил? - быстро спросил он.
   - Да... - я принял максимально простецкий вид, - этой, новой, Светлане Витальевне, завучу по внеклассной....
   - Ага, - в глазах у дяди Вадима мелькнуло какое-то свое понимание, и он повторил задумчиво, - Ага. Агаганьки... И эту американку, значит, туда же затащили...
   - Да не затащили, - поправил я его, - она сама напросилась. При мне это было, в столовой.
   - Странно, - он откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно, на купол собора, - странно. Ты, - осторожно взглянул на меня, - с этой Светланой Витальевной часто общаешься, да?
   Я постарался выдержать нейтральный тон:
   - Да нет, не особо. По агитбригаде она нам помогала тем, что не мешала сама и другим мешать не давала. Сейчас вот прорабатывает идею с этой поисковой экспедицией. Как сказала: "по своим каналам".
   - По своим каналам, - эхом повторил дядя Вадим, - понятно... Кстати, а что искать-то собираетесь?
   - Останки, личные вещи, оружие, - отрапортовал я.
   - Что?! - он дернулся, точно получив шилом в ягодицу, - что?!
   - Останки, личные вещи, оружие, - повторил я ровно.
   Он закрыл ладонями лицо и сидел так секунд пять, успокаиваясь. Когда отнял руки, то взгляд его был недобр:
   - Ты хоть понимаешь, что такое бесхозное оружие у школьников?
   - Понимаю. Никакого бесхозного оружия. Никто нас одних или, даже, с педагогом, не отпустит. Все будет по-взрослому: пара офицеров на руководстве, работаем во взаимодействии с местной милицией, транспорт подгонят, палатки и консервы выдадут.
   - А как человеческие останки выглядят, представляешь? - он попытался зайти с другой стороны. - Каково детям в них копаться?
   - Ага, - усмехнулся я, - детям... Вы в этом возрасте, полагаю, и курили уже вовсю, и дрались до крови, а то и похуже.
   Он зашипел как кот:
   - Да при чем тут это!
   - А вы взгляните, - предложил я, - на это с профессиональной точки зрения, как на форму идеологической работы, - выдержал небольшую паузу и продолжил: - Из этого, если взяться за дело по уму, можно много взять. Да, это дело - не для всех. Будет большой отсев. Но вот те, кто останутся - это будет очень, очень крепкий актив. Понимаете, - я начал непроизвольно горячиться, - из этого же можно сделать целое движение! Настоящий, живой военно-патриотический клуб в рамках ВЛКСМ вокруг этого закрутить! Мальчики будут приходить на военную романтику, девочки - на мальчиков... Летом - экспедиции, с осени по весну - разбор материала предыдущей и подготовка к следующей...
   - Спокойней! Спокойней, не гоношись так... Понял я тебя, понял, - он поморщился, как от зубной боли. - С вами, что ли, поехать? - задумчиво вопросил в воздух. - Сколько дней там запланировано?
   - С третьего по девятое, - проинформировал я.
   - Ладно, - он тяже вздохнул, - подумаю.
   Встал и подошел к двери. Перед выходом обернулся и многозначительно постучал пальцем по наличнику:
   - А с Томой смотри - я не шучу.
   Дверь закрылась, но лишь секунд на пять. Потом распахнулась, и дядя Вадим опять появился в комнате. На лице его была некоторая растерянность:
   - Заболтал ты меня, - сказал с укоризной. - Я что хотел тебя предупредить... Агитбригада с Невского района успела подсуетиться и поменять свою программу. Завтра на городе они по "Малой Земле" выступление дадут, - и он впился в меня испытующим взглядом.
   Я равнодушно пожал плечами:
   - Да пофиг, если честно. Мы для себя делали. А как это объяснить ребятам... Я до завтра слова найду - спасибо, что предупредили.
   - Ну-ну, - невнятно сказал дядя Вадим, и я расслышал том легкое одобрение.
   Потом пришла раскрасневшаяся от пробежки по морозцу Томка, и нас позвали на ужин. Он прошел в теплой товарищеской обстановке, только будущая теща, успевшая пошушукаться с братом накоротке, все время смущенно отводила взгляд.
   Была подана отварная картошка ("еще та самая" - напомнила мне вдруг развеселившаяся Тома) и тушеная курица.
   Обычно тушеная курица - блюдо совершенно не поэтичное и прямолинейное, но Томина мама с помощью всего лишь сметаны и хмели-сунели сотворила маленький шедевр, и кот Василий терся и урчал под столом, потеряв последние остатки достоинства.
   - Это просто кулинарная поэма какая-то, - заметил я, с азартом собирая потрясающий соус, - был бы один дома - сейчас бы тарелку вылизывал. Надеюсь, - покосился многозначительно на Тому, - секретные семейные рецепты передаются из поколения в поколение.
   - Да, - кивнула та, - потихоньку. Я уже научилась определять, кипит вода в чайнике или нет.
   Сидящий напротив дядя Вадим закашлялся.
   - Люба! - сипло возмутился он.
   - Что - Люба?! Девочка в спецшколе учится! Английский - каждый день! Через год - поступать! - зачастила мама.
   - Не волнуйся, - положил я ладонь поверх Томиной руки, - научу.
   Она молча улыбнулась мне. За столом наступила тишина.
   - Эх, хорошо, - подвел я черту, с сожалением пройдясь взглядом по опустевшей латке. Поднялся. - Спасибо, тетя Люба, сегодня было еще вкуснее, чем обычно. Пойду - уроки еще и не начинал делать.
   Томка выскочила за мной в прихожую.
   - Я буду с тобой, - шепнула мне на прощанье, светясь.
   Я мигнул. Как жаль, что я не могу позволить себе жить только такими мгновениями. Хотел бы я наслаждаться лунным светом, падением снега и лепестками вишни. Петь песни, дарить цветы и пить вино. И плыть, плыть беззаботно по течению жизни, как сосуд, что увлекается куда-то неторопливым течением реки...
   Зато могу это помнить. Я так и ответил:
   - Я это не забуду.
  
   Глава 6
   Пятница 10 марта, 1978, ранний вечер
   Ленинград, ул. Бородинская.
   Квартиру Гагарин подобрал неожиданно хорошую: пусть за окнами мрачновато, но внутри было чистенько и ничем не пахло. К тому же недалеко располагался рынок, большой диетический магазин, да и до школы всего четыре остановки.
   - Ну, как? - повернулся я к Мелкой.
   - Боюсь... - сказала та глухо.
   Она стояла точно посередине комнаты, над раскрытым чемоданом, со стиснутыми кулачками и словно к чему-то прислушивалась.
   - Очень тихо, - повела чуть наклоненной головой.
   - Надо будет приемник купить...
   - Ничего, - пробормотала она и обхватила себя руками, - как-нибудь...
   Я с беззвучным вздохом опустился в помпезное до нелепости кресло. Провел ладонью по бархатистой накидке, сшитой, похоже, из старого театрального занавеса.
   - Как-нибудь не надо, - произнес нравоучительно и замолчал, не представляя, что делать с этим дальше. Я выдернул ее из ада всего четыре дня назад, и оставлять ее одну было действительно как-то тревожно. - А и правда - очень тихо...
   Все сегодня шло как-то криво, словно день встал не с той ноги. И бобину с музыкой чуть не забыли в школе, и выступили потом не очень, как-то без огонька, словно все внутри вдруг спеклось и перегорело. В итоге третье заслуженное место, и заготовленные было слова ободрения умерли во мне, не родившись. Мы расходились, не глядя друг другу в глаза, а в углу зала Арлен Михайлович и Мэри наговаривали что-то утешающее всерьез расстроившейся Чернобурке. Мне было и так муторно, и вот тебе сверху - испуг у Мелкой...
   - Вот что, - решил я, - переигрываем. Чемодан оставляем, берешь все школьное и ночуешь сегодня у нас. Скажем, что этот фрукт не до конца протрезвел. Маме сейчас всяко не до этого. День туда, день сюда...
   Мелкая глубоко вдохнула, и краски начали возвращаться на ее лицо.
   - А завтра я что-нибудь придумаю и переночую здесь с тобой. Заодно и отпразднуем. Плов обещанный к вечеру сварганишь? Я после школы с рынка продукты принесу. Скажешь, что надо?
   Я смотрел на засуетившуюся Мелкую, кивал ее объяснениям и думал, что надо мне как-то изворачиваться, вот только как?
  
   Тот же день, вечер
   Ленинград, Пироговская наб., клиника факультетской хирургии
   ...
  
   Суббота 11 марта
   ...
  
   12 марта 1978, утро, воскресенье,
   Ленинград, 10-я линия Васильевского острова.
   Пожилое здание бывших Бестужевских курсов, а ныне - матмеха, напоминало махнувшую на себя рукой женщину в летах, поверх былой красоты которой легла, ничем не маскируясь, грязная печать времени. Все, все буквально молило о капитальном ремонте: и отваливающаяся кусками лепнина фасада, и безнадежно разломанный купол обсерватории, и сколотая на полах плитка.
   Скоро так оно и случится: не пройдет и года, как дом действительно начнут перестраивать, а факультет вывезут в Петродворец, на свежий воздух и загородные просторы. Странно, но заведению на пользу это не пойдет - лучшее у него уже случилось.
   Хотя... Кто теперь это может точно знать?
   Я скинул куртку в гардеробе, что делил подвал с вычислительным центром факультета и пошел наверх. В разогретом старинными батареями воздухе висел, раздражая обонятельные рецепторы, старый знакомец.
   "Это все из-за снега" - понял я.
   Это он прокрался сюда на подошвах, разошелся темными лужицами поверх щелястого паркета, а затем воспарил, вытянув из престарелого дерева тяжелый запах влажной половой тряпки и мастики.
   Под высокими сводами вдоль длинного узкого коридора гулял негромкий шумок - олимпиадники маялись в ожидании. Кучковались, вспоминая каверзы предыдущих лет, кого-то по последнему кругу накачивали учителя и немногочисленные мамочки-энтузиастки. Большинство же просто слонялось вдоль стен, изучая расписания занятий с таинственно-манящими названиями предметов и стенгазеты курсов.
   Я остановился у ближайшей и ознакомился с немудренной виршей:
   "Важней, чем функторы и кольца
   три толстых тома Фихтенгольца".
   Чуть ниже была еще одна:
   "Раскинулось поле по модулю пять,
   Вокруг интегралы стояли.
   Студент не сумел производную взять,
   Ему в деканате сказали:
   Анализ нельзя на арапа сдавать,
   Профессор тобой не доволен,
   Изволь теорему Коши доказать
   Иль будешь с матмеха уволен".
   Я усмехнулся и двинулся дальше, ища нужную аудиторию.
   - Дюха? - кто-то сильно хлопнул меня по плечу.
   Я развернулся, невольно потирая пострадавшую часть тела.
   - О, Валдис! Привет.
   Бывший одноклассник смотрел на меня сверху вниз с веселым изумлением:
   - А ты что тут делаешь?
   - Да... Вот... На город прошел, - я развел руками, изображая полное недоумение случившимся.
   - Ты?! - он с отчетливым недоумением похлопал белесоватыми ресницами.
   - Ну, а что? - пожал я плечами. - Все, кто потолковее, ушли в матшколы после восьмого, а вы на город напрямую выходите, по итогам внутришкольных соревнований. Так что на районах после восьмого класса не то, что б сплошь Ферма и Гауссы. Я там даже первое место занял, по девятому классу.
   Валдис откинул голову и громко заржал в потолок, словно услышал удачный анекдот.
   Понимаю. Еще год назад мы сидели за одной партой на математике, и мой уровень того времени он представляет. Звезд с неба не хватает - это еще мягко сказано.
   - Да, оскудела без меня земля! - с оттенком самодовольства констатировал он и попытался повторить свой фирменный фокус с рукопожатием.
   "Обломись" - мстительно подумал я.
   Почти год подкачки для меня даром не прошел: мы немного попыхтели, пытаясь пережать друг друга, потом он удивленно хмыкнул и отпустил мою кисть.
   - Ну ладно, живи, - бросил в легком недоумении.
   - Как сам? - поинтересовался я, тихонько шевеля ноющей кистью, - школа новая как?
   - Отлично! - важно кивнул он. - Теорию множеств и теорию делимости прошли, комбинаторику сейчас дают.
   - А... Теория графов, теорема Рамсея. Понятно, - я сладко улыбнулся изумлению Валдиса, - я тоже почитывал.
   - Врешь, поди. Ну-ка, сформулируй теорему Рамсея.
   - Да все просто, - отмахнулся я. - В океане хаоса всегда плавают зерна порядка. Этот мир устроен так, что полный беспорядок невозможен.
   Валдис весело ткнул в меня пальцем:
   - Во! Я ж говорю, брешешь. Там, что б ты знал, формулируется так: для любых натуральных чисел любой достаточно большой полный граф...
   Я замахал руками:
   - Верю, верю! Верю, что знаешь формулировку. А теперь просто остановись и подумай, не говорим ли мы об одном и том же разными словами.
   Взгляд Валдиса, расфокусировавшись, поплыл. Мне на миг показалось, что я физически ощутил, как его мозг скачком вышел на полную рабочую нагрузку. Прошло секунд пять, и он отмер:
   - Так... Ну, в принципе... Да, - подвел он черту под размышлениями, - любая достаточно большая структура обязательно содержит упорядоченную подструктуру. Ты, получается, прав.
   - Угу, - кивнул я. - Вопрос лишь в том, насколько большой должна быть структура, что бы в ней сама собой возникла подструктура заданной организации.
   Он впервые посмотрел на меня без смешка, с интересом:
   - Это ты хорошее объяснение нашел, нам сложнее дают. Формально.
   - Сложно объяснить просто. Просто объяснить сложно.
   - Где прочел-то?
   - Да... как-то все сам, - соврал я. Или не соврал? Тут уже черт ногу сломит, где мое понимание, а где все еще заимствованное. - А как будет проходить тур, знаешь?
   - Все элементарно, - быстро переключился он, - четыре часа на семь задач. Сначала загонят в аудиторию, где будет четыре задачи попроще. Решаешь три или четыре - переходишь в следующую, где три задачи посложнее. За каждую решенную задачу - один бал. В этом году задачи сдаем письменно. Раньше-то всегда устно было... Сдаешь листок, решения сразу при тебе проверяют, могут задать уточняющие вопросы.
   - Ага... - протянул я, соображая. - А сколько на всесоюзную отберут, не знаешь?
   - А ты на всесоюзную собрался поехать? - он опять громко развеселился, и на мне скрестились заинтересованные взгляды окружающих.
   - Ну, уж и помечтать нельзя... Понятно, что будет непросто.
   Конечно, я лукавил. Но лишь отчасти. На самом деле не все у меня на районном туре пошло гладко. Впервые я столь явно ткнулся носом в различия между знаниями и умениями. Да, знаю я много. Пожалуй, по общей эрудиции уже обошел профессоров этого почтенного заведения, не говоря уж о глубине проникновения в некоторые специализированные области теории чисел. Однако одно дело знать, а другое - уметь этими знаниями оперировать. На олимпиадах проверяется не начитанность, а умение генерировать нестандартные идеи из простых подручных материалов. А вот тут у меня - слабое место. Моей мысли катастрофически не хватало врожденной изворотливости.
   А еще сильно мешала та самая обширность знаний. В некоторых задачах я сразу видел решения, но методами, далеко выходящими за курс не только школы, но и института. И львиную долю времени тратил потом на то, чтобы решить их способами, не требующими такого глубокого знания математики. Воистину, многие знания - многие печали.
   Мы остановились перед дверью, где ждали обладателей фамилий от "М" до "Т".
   - Ну, мне сюда, - сказал я, - давай, удачи тебе, - и подмигнул, - встретимся во второй аудитории.
   Валдис хмыкнул и еще раз прихлопнул меня по плечу, уже заметно заботливее:
   - И тебе того же, - подумал и добавил, - перепроверяй решение тщательно, ты ж рассеянный. Вечно забываешь что-то существенное дописать.
   Дверь распахнулась, и поток вихрастых мальчишек втянул меня в аудиторию. По студенческой привычке я взобрался на верхотуру. Жесткая деревянная скамья и выцарапанные на парте надписи, полукруг уходящих вниз рядов, громадная темно-коричневая доска на блоках... Я расслабился, улыбнувшись. Родная атмосфера!
   Что пишут-то? Я наклонился к парте, вчитываясь.
   "Я в ответе за тех, кого приручил, но не за тех, кто привязался".
   Философ, писал, не иначе. А вот еще одна надпись тем же почерком:
   "Бог мертв. Ницше.
   Ницше мертв. Бог".
   Точно - философ.
   В правом верхнем углу парты обнаружился жирный черный круг и рядом подпись: "кнопка выключения препода".
   Ниже наискосок корявая строфа - "легче вскрыть на жопе вены, чем дождаться перемены".
   "Страдальцы..." - осклабился я, с удовольствием вдыхая атмосферу математической бурсы.
   В аудитории зашел преподаватель, и шумок начал стихать. Открылась доска с условиями первых четырех задач, и время пошло. Воцарилась сосредоточенная тишина, лишь изредка прерываемая чьим-то мучительно-глубоким вздохом или скрипом скамейки.
   "Поехали... Мне надо стать первым. Я не просто хочу на математическую олимпиаду в Лондон - мне туда надо. Другого надежного способа отправить ряд писем в Рим, Лондон и Вашингтон у меня не будет еще долго, поэтому, если понадобится, я сегодня неспортивно смухлюю... Но очень не хотелось бы к этому прибегать", - и я собрался.
   "Пятизначное число делится на сорок один. Докажите, что любое пятизначное число, полученное из него круговой перестановкой цифр, также делится на сорок один".
   "Так. Так. Так. Это, вроде бы, не сложно. Пусть эн - исходное натуральное, его пять цифр - икс один, икс два, икс три, икс четыре, икс пять.... Это раз... Это два... А теперь круговая перестановка..."
   И я склонился, покрывая лист недлинным, в несколько строчек, доказательством. Вот теоремка и доказана. Вспомнил наставление Валдиса и тщательно перепроверил ответ.
   Покосился на часы - прошло пятнадцать минут. Отлично, следующая...
   "Какое максимальное количество равносторонних треугольников может образоваться на плоскости при пересечении шести прямых".
   Раз равносторонние, то линии должны быть параллельными...
   Я быстро начертил решетку, получающуюся при пересечении трех пар параллельных линий. Четыре треугольника... Шесть... О! Если считать вложенные, то восемь. Звезда Давида получается...
   Я еще чуть поигрался с линиями, и остановил себя. Надо не нарисовать, а доказать, что это число - максимально возможное. Задумчиво постучал кончиком авторучки по зубам. А ведь это комбинаторика.
   И я начал записывать:
   "Для построения одного треугольника нужно три разных прямых. Берем три таких прямых, образующих при пересечении равносторонний треугольник, а, бэ и цэ. Рассматриваем классы прямых: A, Бэ, Цэ - классы прямых параллельных прямым a, бэ и цэ, а также класс Дэ - прямые - не параллельные ни a, ни бэ, ни цэ..."
   Через три часа я, весь из себя расслабленный и окрыленный успехом, спускался из аудитории. Первый! Я первый сдал все семь задач и получил все семь балов. Это было непросто, но приглашение на отбор на всесоюзную олимпиаду теперь у меня в кармане. Меня просто не могут не пригласить на следующий тур, и это - хорошо.
   "Странно", - думал я, сбегая по лестнице, - "очень странно. По идее, на городском этапе задачи должны быть сложнее, чем на районной, а они дались мне легче. Результат тренировки? Хорошо бы. Но через две недели все равно придется попотеть. Ой вей, настоящий устный тур! Первый предметный разговор с математиками", - и я заранее взопрел, ощутив себя презренным самозванцем, покусившимся на святое. - "А ведь могут и валить... Явился неизвестно кто непонятно откуда, и теперь из команды надо выкинуть хорошо известного члена. Готовься, Дюха..."
   Лестница в очередной раз извернулась, подставив под мои ноги последний свой пролет. Ниже открылся малолюдный факультетский вестибюль с высокими окнами-арками и темным сводчатым спуском в подвал.
   Через пару минут, удовлетворенно насвистывая тему из "Крестного отца", я поднимался из гардероба. В вестибюле все было по-старому: тот же неяркий уличный свет сочился сквозь окна, и маялись, в ожидании своих чад, все те же мамаши. Появилось лишь одно новшество - узнаваемый полупрофиль почти напротив.
   "Синтиция Фольк!" - узнавание пришло тугим нокаутирующим ударом. Я замер на ступени с приподнятой ногой. Негромкий мой свист прервался на полуноте. К счастью, это не привлекло внимания оперативницы ЦРУ.
   "А ведь могло бы", - запаниковал я, медленно-медленно отступая вниз, в неосвещенный провал.
   Спустившись на пяток ступеней вниз, я оказался в полутьме и мог уже более спокойно рассмотреть свою оппонентку. Оперативница стояла, как сеттер в стойке: вроде и неподвижно, но при этом вся словно утробно вибрируя от переполняющей ее охотничьей страсти. Пристальный взгляда ее был прикован к идущей наверх лестнице. Казалось, Фольк даже не моргала. Правая рука ее покоилась в кармане пальто.
   "Готова к оперативной съемке", - предположил я, - "объектив, наверное, в пуговице. Но твою ж мать! Откуда?! Как?! И, главное, стояла ли она здесь, когда я спускался по лестнице"?
   Я зажмурился, вспоминая события трехминутной давности.
   "Нет, не было..." - решил в итоге, - "в туалет, что ли, отходила? Или пришла строго за час до окончания тура? Тогда меня спасла скорость решения задач..." - под эти мысли я сполз по ступенькам в подвал и забился поглубже в гардероб. - "Буду ждать основной массы и выходить с ними".
   Низкий сводчатый потолок давил, глухой подвал ощущался ловушкой. Я с силой сжал ладонями виски, словно пытаясь удержать грохочущие в голове мысли:
   "Как?! Ну как они выходят на меня?! Что КГБ с иероглифами, что подкат того "губастого" к Гагарину, что эта проныра Фолк уже второй раз рядом со мной трется... Это не может быть случайностью - я где-то прокалываюсь. Но, мать его, где?!"
   Я тупо уставился в кирпичную кладку над головой.
   "Не по-ни-маю"... - я помотал головой, пытаясь прийти в себя, - "ничегошеньки не понимаю. Ладно... С иероглифами у КГБ я предположил утечку из Лэнгли. Предположим, иначе вообще не сходится. "Губастый" и Гагарин - интерес к ракетам. Слабо, но допустим. Но Фолк на городской олимпиаде по математике!! Откель?! Утечка из Москвы, а я уже давно "под колпаком" у Комитета?"
   Я обессиленно откинулся к прохладной стене.
   "Но сколько я ни проверялся - наблюдения не заметил. Конечно, это ни о чем не говорит... Если работают профессионалы высокого уровня, а по мне будут работать именно такие, то я ничего и не замечу при всем своем старании. У них тогда директива: "можно упустить, но не дать себя заметить". И, может быть, весь мой район уже утыкан камерами наблюдения..."
   Я протяжно выдохнул сквозь сжатые зубы.
   "Нет, так можно с ума сойти. Я должен точно установить, "под колпаком" я или нет. И есть только один надежный способ это проверить: выезд за границу. Если выпустят - то еще хожу на свободе, если же вдруг невыездной, и не важно под каким соусом - то уже на поводке", - я прислонил затылок к прохладной подвальной стене, - "значит, мне обязательно надо на олимпиаду в Лондон, еще сильнее, чем раньше. Теперь - просто ультимативно надо".
   После этого решения мне чуть-чуть полегчало, точь-в-точь как десятком минут ранее на последней задаче.
   Я натянул шапочку поглубже и потрясенно покачал головой - как же все не просто с этой моей миссией...
  
   Понедельник 13 марта 1978, ранее утро
   Ленинград, Измайловский проспект.
   Бывает так, что приснится гениальная мысль, а очнешься и не поймать ее за хвостик - ускользает, как угорь, развеивается дымом, и вот все, разошлась в прозрачном утреннем свете и не найти ее. А если ненароком все же изловчишься, схватишь покрепче да рассмотришь, то становится горько и противно: сон изреченный есть бред, нелепый и постыдный.
   Но сегодня, после встречи с Синтицией на олимпиаде, было иначе - меня словно толкнуло во сне, и я проснулся, холодея от ужасной догадки:
   "Ох! Мог бы и наяву сообразить, это же так очевидно: Мэри здесь по мою душу! И, значит, Чернобурка - тоже. Не прямо, конечно, но косвенно", - я тяжело заворочался в раскидном кресле, лягая тяжелое ватное одеяло. - "Все сходилось: единая группа в Большом Доме, и на иероглифы, и на русистов. Значит - и тема у них общая для всех: я".
   "Как я это сразу не сообразил, как?!" - огорченно поцокал я, - "это ж все, совсем все меняет... И что ж такое ЦРУ обо мне знает, что прицельно ищет в английских школах и на математической олимпиаде? Горячо, очень горячо. А КГБ, значит, за ними приглядывает... Это, как раз, понятно", - тут меня пробило на холодный озноб еще раз, уже не во сне, а наяву, - "Гагарин!"
   "Раз КГБ сидит на плечах у русистов из-за меня, то уж за оперативниками ЦРУ наружка должна ходить колоннами. И совершенно не важно, по какой именно причине тот "губастый" интересовался мной - да хоть желал джинсы заказать на пошив - если он из ЦРУ, то обязательно притащит за собой и "хвост". И достаточно даже случайного пересечения интереса "губастого" и Синтиции Фолк, чтобы в Комитете весьма предметно заинтересовались таким совпадением!" - я закинул руки за голову и принялся ворочать тяжелые мысли. - "Значит, Гагарин... И попадающий под его описание Джордж Рогофф..."
   "Нет, Рогоффа никак не потяну", - трезво взвесил я свои возможности, - "если только из пистолета в спину. Но что это решит? Приедет другой оперативник... Значит, надо убирать Гагарина - это единственная ведущая ко мне ниточка", - и я поморщился, представив худший вариант. - "Решено. Осталось придумать как".
  
   Вторник 14 марта 1978 г, вечер
   Ленинград, Садовая улица
   Ранним вечером в гулких коридорах Финэка повисала тишина, и лишь изредка из-за далекого поворота долетал дробный перестук каблучков какой-то засидевшейся в библиотеке энтузиастки или шлепанье тапок подслеповатой технички. Множество пронизывающих старое здание лестниц и переходов, пропускная система на входе и непосредственная близость к Галёре - идеальное место для конфиденциальных встреч в ту пару часов, когда кафедры еще открыты, а студенты и большинство преподавателей уже разбежались.
   Как хорошо, что я практически сразу это сообразил! Гагарин, вылетев отсюда на четвертом курсе, сохранил не только свой собственный студенческий билет, но и налаженные связи с секретаршами ректората. Благодаря этому (и небольшому флакончику духов в придачу) у меня уже в прошлом апреле появилась чин чинарем оформленная книжица, дающая свободный допуск в это здание.
   - Раз, - негромко сказал я, - два, три. Сезам, откройся!
   Раздался легкий щелчок. Я потянул дверь на себя и убрал отмычку.
   - Прошу, - взмахнул рукой, пропуская Гагарина в пустой класс.
   - Эх, - в который раз завистливо вздохнул он, - клёво тебя отец натаскивает.
   Я затворил тяжелую дверь.
   - Смотри, - достал из кармана переснятый на фото карандашный портрет, - не он?
   - Он, - сразу уверенно признал Ваня, потом замялся, - только он тут вроде чуть старше выглядит...
   - Да? - я с неприязнью посмотрел на Рогоффа, потом выдохнул: - Плохо, Вань. Все плохо. Совсем.
   - С чего это вдруг? - Гагарин с тревогой покосился сначала на дверь, потом на окно.
   "А бегать от опасности ему не привыкать", - сделал я вывод, - "это хорошо".
   Я оседлал стул и побарабанил пальцами по спинке, собираясь. Уверенное опознание Рогоффа выбило меня из седла - оказывается, внутри я долго надеялся на лучшее. Слишком долго...
   - Ты чего скис-то? - Ваня озабоченно заглядывал мне в глаза.
   - Плохой расклад, - пояснил я, - в первую очередь - для тебя. Эх, закурить бы... Да бросил.
   - Ну, - подергал он меня за рукав, - что случилось-то?
   Я собрался. Вот и пригодилась на всякий случай выдуманная легенда:
   - Подстава то была, Ваня. И не простая, а хитро выкрученная. И ничего с ней еще не закончилось, все для тебя только начинается. Ну, и для меня, дурака, заодно. Просто исход для нас будет разным... Тебе - тюрьма, мне - волчий билет и армия после школы. Но это даже справедливо, - добавил я задумчиво, - пропорционально содеянному, так сказать...
   - Да что я сделал-то?! - тоненько взвизгнул Ваня.
   - Болтал, - отрезал я сурово.
   - Нет такой статьи! - с жаром воскликнул он.
   - Эх, Ваня, Ваня, - покачал я укоризненно головой, - ты ж взрослый мальчик уже, должен знать: был бы человек, а статья найдется.
   Он заелозил на стуле, и я разглядел испарину, выступившую у него на лбу.
   - Это ты у нас птичка-невеличка, - начал я загонять Ваню в нужный мне угол, - и порхаешь в одиночку, а серьезные люди работают командами. А в комитете у нас серьезные люди, поверь. Так вот, эти команды конкурируют, и, порой, очень остро. Моего батю выбивают из его команды. Его уже один раз подставили, и вот он здесь, а не в Москве. Теперь хотят окончательно добить, и ты, из-за своего длинного языка, оказался подходящим для этого инструментом. Понимаешь, - наклонился я вперед, - они хотят взять тебя за зад и получить компромат на меня. Рассчитывают, что батя кинется меня защищать и капитально тем подставится. Все! Им - ордена, тебе - длинный срок, мне - армия после школы, батю в отставку...
   От Васи пошли едкие флюиды страха.
   - За что срок-то? За что ордена? - сбивчиво забормотал он.
   - А это действительно интересно, - согласился я. - Представляешь, ты был прав: тот губастый - действительно западник. Хочешь смейся, хочешь плачь, но ты говорил с настоящим агентом ЦРУ. Его на тебя целенаправленно вывели: дали услышать пущенный тобой слух про ракеты и "Петрозаводский феномен". Представляешь, что бы было, если бы ты тогда взял от него деньги?
   Гагарин потерянно молчал, похоже, живо представив созданную мною реальность.
   Мне пришлось задрать бровь. Он торопливо облизнул губы и покорно задал нужный вопрос:
   - Что?
   - А все! - охотно развел я руками. - Деньги от агента ЦРУ за рассказ об испытаниях ракет! Десяточка минимум, а так-то и пятнашка. Это тебе не приятный во всех отношениях двушник за спекуляцию, все было бы по серьезному.
   Ваня изошел таким острым запахом пота, что мне пришлось отодвинуться назад.
   - Но я ж не принял деньги! - голос его к концу фразы сломался на писк.
   - Верно, - согласился я, - молодец. Но задача-то у конкурентов осталась, ее не сняли. Возьмут тебя скоро, соколик, - и я посмотрел на него с сожалением, - так или иначе возьмут. Если не на агенте ЦРУ, то на мелочевке - ты ж каждый день подставляешься, в том твоя работа. И расколют тебя до самой задницы очень быстро, когда покажут статью и пятерик на зоне за ней. Покажут, и пообещают скостить до двухи за хорошее поведение... Самое смешное, Вань, знаешь в чем?
   - В чем? - обреченно переспросил он.
   - А ты полученной двухе радоваться будешь как ребенок, - улыбнулся я ему. - И потом, когда тебе треть срока заменят за хорошее поведение на химию, еще раз порадуешься. Правда, здорово, когда впереди так много поводов для радости? Заодно перевоспитаешься... На Галёру тебе все одно потом не дадут вернуться... Рабочую профессию получишь...
   - А если не подставляться? - он смотрел на меня с нелепой надеждой. - Уеду в отпуск... На месяц-два, или, даже, до конца лета...
   Я с сожалением причмокнул и продолжил запугивание:
   - Нет, не поможет. Это целая наука, как человека на ровном месте законно посадить. Ты есть-пить не будешь, дома закроешься, и все равно на срок наберешь. Ты, Вань, уже на прицеле, все. Не получилось с ЦРУшником - заточат другой крючок. Нужный результат эти ребята получат по любому.
   - А если я чего-нибудь подпишу? - глаза его загорелись надеждой. - Я слышал, что тех, кто подписал, не трогают.
   - Мысль, конечно, правильная, - согласился я, мысленно содрогнувшись, - но несвоевременная. Это для обычной ситуации работает, так можно по мелочи не прикапываться. А тут не поможет. Срок нужен, чтобы тебя испугать. А где срок - там и дело. А, если есть дело - то куда его деть-то? Оно уже есть, Вань... Им остается только до конца его разматывать.
   Я тяжело вздохнул и пересел подальше, на стул, подальше от Ваниных подмышек.
   - Что делать-то? Что делать? - бормотал Гагарин, раскачиваясь из стороны в сторону.
   - Что делать... - передразнил я его беззлобно, - бежать, Ваня, бежать.
   - Куда? - простонал он.
   - Исчезнуть тебе надо из Ленинграда хотя бы на год, - начал я показывать ему выход из нарисованной ловушки, - пропасть из поля зрения конкурирующей команды. На всесоюзный розыск не подадут - слишком рискованно для них накручивать тебе что-то сверх мелочевки. Уйдешь на дно, тебя поищут с годик и махнут рукой. Да и актуальность ситуации за это время исчерпается. Вернешься, и не вспомнит о тебе никто - будешь уже не интересен. Выбор у тебя, Ванюша, сейчас между двухой на зоне и жизнью на воле вдали от Ленинграда. И все - из-за твоего длиннющего языка. Что выбираешь-то?
   - Жить-то я на что буду этот год? - горестно воскликнул Гагарин.
   - Вариант пойти работать не рассматривается?
   Он молча вцепился в волосы.
   - Двуха на зоне, Ваня, - напомнил я, внимательно за ним наблюдая, - а может и треху отгрузят. Ты ж совсем торговаться не умеешь, а у них план по посадкам есть... Ну, сам понимаешь, не маленький...
   - Ыыыы... - отозвался он.
   Я озабоченно покачал головой.
   - У тебя денег-то сколько на кармане? В целом если?
   - Пара тысяч наберется, - тускло ответил он, - плюс товар дома.
   - О товаре сразу забудь, - строго сказал я, - не, серьезно. Даже и не думай. На два года забудь - нет его.
   - Я ж не поднимусь потом...
   - А после зоны поднимешься?
   - Ыыыы...
   Я задумчиво почесал бровь.
   - Ладно, Ваня... Парень ты хороший, меня по-крупному не обманывал... Я так бате и сказал. В общем, поможем мы тебе.
   Гагарин с надеждой вперился в меня взглядом.
   - Эх... - я обреченно вздохнул и повесил голову, - мне батя на семнадцать лет "Жигуль" обещал... Теперь он согласен дать тебе часть этих деньги в долг, под пять процентов... Две тысячи тебе накинем к твоим.
   - Я вернусь и отдам! Да за первый же год! - Ваня начал на глазах оживать.
   - Но! - поднял я наставительно палец, - будет ряд условий, для твой же пользы. А то засыплешься по-глупому и пропадут наши инвестиции... Первое: деньги я тебе передам завтра вечером, и ты сразу же, даже не возвращаясь домой, уезжаешь. Добираешься до автовокзала на Обводном, садишься в автобус до Пскова - и почухал на ночь глядя. Второе: в Москву, Кронштадт и Севастополь не заезжаешь, на самолетах не летаешь. Чтоб никаких предъявлений паспорта нигде, понятно это? Никаких! Найдут.
   Ваня истово кивал.
   - Третье, - загнул я палец, - никаких контактов ни с кем из знакомых или родных весь этот срок. Родные есть вообще?
   - Бабка с дедом в деревне. Ну, и та тетка...
   - Ага... Напиши им письмо сегодня, что, мол, решил изменить жизнь, уезжаю на севера, люблю-целую, скоро не появлюсь. Чтоб не подали в розыск из-за твоего длительного исчезновения. Ну, и, естественно, даже не вздумай появиться до истечения срока в Ленинграде и его окрестностях - это будет расценено как нарушение конвенции. Ты уж извини, ничего личного, - холодно улыбнулся я, - но переломанные ноги - это меньшее, на что ты в таком случае можешь рассчитывать.
   Гагарин вздрогнул, впечатлившись.
   - Так... - продолжил я, - на одном месте подолгу не жить, временную прописку не оформлять. Месяц здесь снял у хозяйки, месяц в следующем городе. Прокатись, что ли, по Средней Азии... Завидую даже - страну посмотришь, как мало кто... Говори, что молодой писатель, работаешь над сюжетом, собираешь материал для книги. Кстати - а и попробуй вести путевые заметки, кто знает, вдруг да и получится? Заодно будет что предъявить при случае... Веди обычную жизнь - не замыкайся, но и без гульбищ в ресторанах. Попадание в милицию для тебя заканчивается сроком. Это понятно?
   - Ага! - он впитывал мои слова, как губка воду.
   - Так... - я ненадолго задумался. - Паспорт и свидетельство о рождении не забудь взять. С собой один не тяжелый портфель - и все! Одеться как обычно, идти спокойно, не оглядываясь и не суетясь.
   - Что... - он пошел белыми пятнами, - за мной следить могут?
   - Скорее всего, - отмахнулся я, - не бери в голову, оторвемся... Я помогу. Давай так... - я пожевал губы, прикидывая.
   Черт побери, а ведь за ним действительно могут следить! В животе похолодело, и я почему-то сразу подумал о детдоме для Мелкой.
   - Так... - провел рукой по лицу, словно смахивая налипшую паутину. Перед моим внутренним взором встали проходные подвалы и чердаки кварталов вокруг Московского вокзала. - Завтра ровно в семнадцать ноль-ноль ты сворачиваешь с Невского на Лиговку и неторопливо идешь в направлении Обводного. Когда я тебя окликну, ты со всех ног - в буквальном смысле этих слова, Ваня, я не шучу! - сразу рвешь ко мне, а, потом, за мной. Все понятно?
   - Ага! - он энергично кивнул головой и, прижав руки к груди, истово воскликнул: - Спасибо! Я твой должник!
   - Сочтемся, - бросил я, вставая. - Я пошел, ты через десять минут, не раньше. Смотри, не подведи меня, Ваня...
  
   Среда 15 марта 1978, вечер
   Ленинград, Лиговский пр.
   Гагарин оказался на удивление пунктуален - точно в расчетное время в просвете между домами появилась его карикатурно узкоплечая фигура.
   - Ваня! - заорал я, размахивая рукой, - Гагарин! Сюда! Бегом!
   Он рванул ко мне как лось, высоко задирая колени. В отставленной далеко вбок руке болтался какой-то редкий по нынешним временам саквояж. Я торопливо смахнул набок лезущие в глаза лохмы парика. Вот никогда всерьез не думал, что мне этот реквизит пригодится...
   - За мной, не отставай! - крикнул подбегающему Гагарину, и свернул за угол.
   Десять шагов - и мы в подъезде. Взлетели, топоча, на четыре этажа вверх и ворвались на чердак. Я торопливо захлопнул за нами дверь и задвинул засов, отсекая возможную погоню. Впрочем, это была перестраховка: только в кино топтуны бегут по тому же маршруту. Так-то, если бы за ним действительно был "хвост", то филеры бы бежали сейчас к перекресткам, отсекая нас от соседних кварталов. Но наш путь напрямки заметно короче, и мы должны прорваться незамеченными.
   "Не расслабляться!" - прикрикнул я на себя, - "отрабатывай учения на полную катушку, по-честному".
   - За мной, - повторил я и быстро, словно на стометровке, побежал чердачными переходами. Сзади, шумно сопя, несся Гагарин.
   - А теперь - спокойно, - скомандовал я, когда мы скатились вниз по тихой лестнице, - выходим из подъезда и переходим на другую сторону. Не бежать, не оглядываться. Понятно?
   - Угу... - отозвалось у меня из-за спины.
   - Тогда вперед.
   Я поправил сбившуюся шапочку и шагнул на дневной свет. Гагарин послушно прилип ко мне. Мы пересекли узкую пустынную улицу и вошли в проходной подъезд.
   Все, мы в другом квартале.
   - А вот теперь - бежим, - сказал я, рванув к черному выходу.
   "Черт их знает"... - проигрывал я в уме ситуацию, - "если бы они догадались ловить нас на не Коломенской, а сразу пробежали дальше, до Марата, то шанс у них еще был бы".
   Мы вихрем пронеслись через три сообщающихся двора-колодца, и перед нами растелилась широкая улица.
   "А вдруг да есть?" - внезапно заволновался я, выводя приметного Гагарина на тротуар.
   Переход через улицу показался мне долгим - фасад дома напротив, казалось, почти не приближался, сколько бы мы перебирали ногами. Но мы все же достигли неприметной двери. Я бросил быстрый взгляд налево, потом направо: на перекрестках пусто и никто не торопится в нашу сторону. Да и вообще, людей на улице было мало.
   - Заметил, как из "Москвича" нам знак подавали? - поинтересовался я, когда мы, еще немного поплутав по проходным дворам и подъездам, перешли на шаг.
   - Нет, - удивленно округлил он глаза, - я вообще никаких "Москвичей" не видел.
   - Экий ты невнимательный, просто ужас, - укорил я его, - нас ведут на случай чего. Знак подали, что все нормально. "Хвост" за тобой был, но мы оторвались.
   Он обескураженно моргал.
   - Все в порядке, - утешил я его, похлопав по плечу, - нас спецы ведут. Ты и не должен был заметить. За тобой, кстати, до самого отъезда автобуса будут следить. А может, и дальше...
   Мы пересекли пару улиц, поднялись сначала на чердак, а потом, по лестнице, на соседнюю крышу. Еще несколько чердачных переходов, и мы добрались к намеченной мною цели - тихому чердаку на задах Пяти Углов.
   - Ну, вот и все, - повернулся я к Гагарину, - отсюда выйдешь прямо к троллейбусной остановке. Доедешь до Техноложки, пересядешь до Обводного, ну, а там - понятно, да?
   - Угу... - кивнул он и спросил, нетерпеливо перебирая копытами, - ты деньги принес?
   - Принес, принес, - успокоил я его, - все как договорились.
   Я достал из кармана конверт и явил Гагарину фиолетовую пачку в нем. Он охотно ее извлек и, ощутимо повеселев, посмотрел на меня вопросительно, мол, что еще?
   - Так, - я строго сдвинул брови, - письма написал-отправил?
   - Ага, - кивнул он, - утром кинул.
   - Документы взял?
   - Да.
   - Открывай саквояж.
   - Да зачем? - запротестовал было он, но я был неумолим.
   - Так... Рыльно-мыльные взял, смена... А это что? - сварливо спросил я, тыкая пальцем в газетный сверток.
   - Да там это... - глазки у Гагарина забегали. - Духи французские! Я их в Тбилиси по-быстрому скину и все. Не парься, я умею.
   - Вот как... - я с грустью покивал головой. Похоже, что некоторых только могила исправит. - Давай сюда. Через год отдам.
   Он вцепился в сверток рукой, глаза его недовольно сузились.
   Мне стало интересно. Захотелось воскликнуть: - "Да неужели?!", но тут плечи его поникли.
   - О контролерах вспомнил? - покивал я понимающе и вытянул сверток из его ослабевшей руки. - Это правильно. Ты этот год никогда не будешь знать, следят за тобой или нет. Но, если они вдруг увидят нарушение нашего договора... Ну, я тебе рассказывал.
   Он промолчал, угрюмо глядя вбок. Я вздохнул - вот так и делай людям добро.
   - Шагай туда, - махнул рукой в сторону просвета в конце прохода, - это дверь в нужный подъезд. Выйдешь, как я тебе сказал, на Загородный. Следуй строго по маршруту. И не огорчай никого, Ваня, не надо.
   Он ушел, злобно хлопнув дверью, и полумрак сгустился. Я повел головой, вникая в обстановку. Чердак был практически пуст и, лишь чуть дальше, у сваленных в кучу обрезков труб, поблескивали осколки бутылочного стекла. Где-то над головой изредка что-то поскрипывало, словно ветер нехотя теребил повисшую на ржавом гвозде ставню. Один раз издалека долетело звонкое девчачье "штандер Юля!", но сколько я потом не вслушивался, продолжения не последовало. В воздухе витал легкий запах плесени, пыли и хозяйственного мыла.
   Я стоял посреди этой грустной тарковщины и, опустив голову на грудь, подводил черту под этапом, в котором позволял себе иногда быть безалаберным. Зря, наверное, но это было так приятно...
   - Это все пьяный воздух советской беззаботности и детства... Все, буду взрослеть... - отчего-то бормотать это обещание в тишину чердака было еще можно, а вот думать об этом про себя - невыносимо тоскливо и, даже, жутко, словно я хоронил кого-то живьем.
   - Эх! - я от души саданул ребром ладони по ближайшему деревянному столбу, и от боли мне немного полегчало.
   "Ладно..." - решил я, собирая себя в кучу, - "надо радоваться тому, что есть. Семья, Томки, цель. Не всем так повезло. Далеко не всем. Да, собственно - никому".
   Я двинулся на выход. У двери обернулся и с какой-то мстительной обидой посмотрел на чердак, где только что похоронил свое повторное детство, словно хотел напугать чем-то эти вековые балки и стропила. Втуне, они остались безучастны, словно египетские сфинксы.
   "Да и то, право", - подумал я, внезапно успокаиваясь, - "такой малостью этот район не удивить".
   Эта мысль неожиданно вернула мне хладнокровие. Я словно нашарил ногами утерянную было опору. Верно, все познается в сравнении.
   "У меня - все хорошо", - улыбнулся с сарказмом, - "даже отлично. Осталась малость - мир спасти. Он ведь того стоит, верно"?
  
   Четверг 16 марта, 1978, раннее утро
   Рим, виа Грандоле
   - Не хватало еще в такой день проспать, - недовольно пробурчал Марио Моретти. Прохладный душ придал бодрости, но лишь на пару минут, и сейчас перед глазами опять начала покачиваться туманная пелена. - Еле носки нашел...
   Все еще сонный, он сел за обеденный стол и первым делом потянулся за пачкой "Tre Stelle". Первая, самая сладкая утренняя затяжка растеклась по горлу, словно ароматный лечебный бальзам. Голова стала проясняться.
   - На, Рицио, пей. Совсем ведь не спал, - в голосе Барбары звучала неподдельная забота.
   Перед Марио опустилась кружка густого до тягучести кофе, и мужчина вцепился в нее как утопающий в спасательный круг.
   - А мне казалось, что ты всю ночь просопела, - он повернулся, чтобы еще раз полюбоваться подругой.
   С этой милой и улыбчивой шатенкой, в миру - скромной служащей одного из муниципальных округов, очень хотела познакомиться поближе итальянская полиция.
   "Товарищ Сара" умела многое, а знала и того больше: иначе она бы не стала командиром римской колонны. Сегодня она могла запросто прострелить кому-нибудь коленные чашечки, "чтоб хромал, сволочь, как их буржуазная власть!", а завтра - оперировать в подпольном госпитале раненого товарища. Вечером яростно торговаться, закупая очередную партию оружия у мафиози или палестинцев (арсенала из ее по-пролетарски бедной квартиры хватило бы на роту спецназа), а ночью кропотливо изготавливать из чистых муниципальных бланков надежные документы для ушедших на нелегальное положение бригадистов.
   Вот чего Сара вообще не умела - так это готовить. Из дома она сбежала очень юной и очень левой, поэтому на завтрак у Марио были традиционные бутерброды. Он повертел, разглядывая, неровно отрезанный кусок булки, прикрытый тонким ломтиком розовой ветчины и, поверху, повядшими веточками петрушки.
   "Не самый большой недостаток для боевой подруги", - подумал лениво, - "зато кофе варит, как бариста".
   - Да ты разве дашь спать? Всю ночь шатался по дому, - откликнулась, присаживаясь напротив, женщина.
   После первых глотков глаза, наконец, сфокусировались, и Марио посмотрел на молодой кедр за окном.
   - Опять сегодня под утро эта неясыть прилетала. Кричала с ветки. Так, знаешь, долго, вибрирующе. Самец, значит. Одного не пойму, - сказал задумчиво, - почему их называют серыми, когда у него перья явно рыжие?
   Сразу за низкой оградкой арендованной на самой северной окраине Рима виллы раскинулся небольшой заповедник. За эти недели некоторые его обитатели уже успели примелькаться Саре и Маурисио (да, они даже наедине дома называли друг друга только так, по оперативным псевдонимам, чтоб на акции не выкрикнуть случайно настоящее имя). Марио купил недавно фолиант "Птицы Италии" и подарил Саре. Теперь она любила, веселясь, обсуждать по утру повадки пернатых соседей. Да и сам он с интересом почитывал эту книгу.
   Не без умысла, конечно, дом был снят именно здесь. Небрежный подпольщик долго не живет, поэтому пути отхода через густой лес были разведаны в первые же дни - привычка. Там же была заложена и пара тайников с оружием - никогда не знаешь, что и когда пригодится.
   Марио доел, отставил посуду и взял в руку патроны. Пальцы набивали тугие магазины сами по себе, а Моретти думал о революции.
   Наверняка кого-нибудь сегодняшний Рим заворожит: в череде пасмурно-дождливых будней вдруг выпал настоящий весенний день. Будут, как ненормальные, орать из густых крон пиний скворцы, манить ветками желтого пуха мимозы, и даже облезлый череп Колизея удивит приезжих пронзительной синевой в своих глазницах.
   Да, прекрасен этот город и обширен, но жить здесь трудно и, временами, страшно.
   Пока сидящие в парламенте оппортунисты Берлингуэра (ах, как хотелось бы всадить несколько пуль в брюхо этого розового буржуя!) голосуют за законы о росте налогов и снижении заработной платы, на закипающих улицах в полицию вместо прежних яиц и шариков с краской летят бутылки с "коктейлями Молотова". А позже, под покровом темноты в беспощадных рукопашных схватках с фашистами проходит школу ненависти левый молодняк. Под ударами молотков и разводных ключей трещат лобные кости, поблескивают отведавшие крови клинки, и тротуары заливает красным.
   Но и это не все. На улицах все чаще разговаривает с врагами на своем свинцовом языке "товарищ П38". На демонстрациях группы людей в пассамонтанах открыто ходят с пистолетами и ружьями, и карабинеры боязливо отводят глаза в сторону. Спаянные боевые патрули "Красных бригад" и "Первой линии" уже сейчас контролирую многие рабочие окраины. В одном Милане "под ружьем" у левых более двух тысяч бойцов.
   "А это значит что?" - Марио привычным движением вогнал короткий магазин в неразлучный "Скорпион". - "Это значит - в стране идет вялотекущая гражданская война. И задача революционного авангарда ее подтолкнуть, перевести в открытую форму. В борьбе против порядка воров законны все средства. Империалистические лакеи уже покойники, для этих свиней сегодняшний день - начало конца. Мы атакуем государство в самое его сердце. А с Моро, этим демиургом буржуазной власти, мы в нашей "народной тюрьме" поговорим особо".
   - Так, - он отложил в сторону пистолет-автомат и поднялся из-за стола, - пойду подготовлю лицо - и в путь. Глупо будет опоздать.
   - Хорошо тебе, - в голосе Сары звучала наигранная зависть, - усы приклеил - и сразу другое лицо. А мне с театральным реквизитом по два часа мучиться приходится.
   - У тебя неплохо получается, - хохотнул, скрываясь в ванной, Марио, - поэтому у меня бывают очень разные женщины.
   Из зеркала на Марио Моретти взглянул серьезно самый разыскиваемый человек Италии: единственный оставшийся на свободе руководитель "Красных бригад" из старого, "исторического ядра". Мощный подбородок, высокий лоб, в зеленоватых глазах искорка усмешки... И обидно оттопыренные уши, которые сегодня, ради разнообразия, не скрывались за пушистыми баками.
   Имя его у всех на слуху, но истинного лица почти никто не видел. Он мастер перевоплощения и конспирации: появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. В полиции, как доложил информатор, до сих пор нет отпечатков его пальцев. Фотография, по которой Марио пытаются разыскать - времен студенческой молодости.
   - Вот так и продолжай, - подмигнул он своему отражению и приложил под нос пышные накладные усы. - Ум-мм... Пойдет на сегодня.
   Следом пришла очередь волос - Марио тщательно натер их копиркой и превратился в жгучего брюнета. Зачесал непокорные пряди на лоб и закрепил лаком. С помощью подкрашенного воска и крема-мастики соорудил на носу приметную, чуть скошенную набок горбинку, после чего его изначально интеллигентное лицо стал больше подходить то ли боксеру, то ли бандиту.
   Собственно, уже теперь он стал почти неузнаваем, но Марио всегда стремился к совершенству. Поэтому он сначала состриг, а потом посек ножницами волосы с руки. Затем, ловко орудуя пинцетом и сандарачным клеем, высадил их над переносицей - так на его лице образовались сросшиеся брови. Следом в ход пошел оттеночный карандаш темно-коричневого цвета, и на левой скуле появилась приметная родинка неправильной формы. На конец он оставил самую ненавистную операцию - приклеивание ушных раковин к голове. Пройдет целых два дня, пока кожа отпотеет, и уши отлипнут сами собой.
   - Ну, - он поворачивал голову то так, то этак, оценивая результат почти часового труда, - вот и все. Красавчик!
   От профессионала, натренированного на мгновенное распознание лиц по восемнадцати точкам, этот грим, конечно, не спасет. Но случайно встретить такого спеца на операции практически нереально. А неслучайно... Неслучайно будут карабинеры, и там уже станет без разницы какого качества грим.
   "Ничего", - подумал он, ожесточаясь, - "Нам надо-то всего ничего: быть в течение пары минут сильнее тех, кто на той улице представляет государство. Рискованно? Это зависит от подготовки. Даже если мы случайно наткнемся на полицию - мы пройдем. Винтовка против винтовки - герилья победит, играя на опережение".
   Он вышел из ванной и посмотрел на часы: шло начало восьмого.
   - Поеду, - Марио решительно сгреб в карман запасные магазины, а затем пристроил автомат в кобуру под левым плечом, - вдруг пробки. Лучше постою у Макдональдса.
   Сара отложила пуховку на столик у трюмо и поднялась, разворачиваясь. Глаза их встретились.
   - Все будет хорошо, - сказала она твердо. - У нас все получится. Это - наша самая продуманная акция.
   - Да, - согласился Марио, - да.
   Он дошел до входной двери и обернулся:
   - И вот что, Сара... Если вдруг будет засада - сразу вали Галло.
   Женщина, вышедшая вслед за ним в прихожую, хищно прищурилась и медленно, понимающе кивнула. Марио только что открыл ей своего дублера. По правилам конспирации знать всю картину акции целиком могло лишь двое. Хорошо б, конечно, такой был только один - руководитель, но вдруг из-за нелепой случайности он будет убит?
   - Ты не опасаешься? - голос женщины был хрипл от волнения. - Этот его побег из тюрьмы... Он не был подстроен?
   - Я проверял, - Марио похлопал по себя карманам, проверяя, не забыл ли сигареты, - он не один бежал, с ним был известный мафиозный киллер. Карабинеры бы такого для прикрытия ни за что не выпустили. Да и в акциях Просперо после этого уже достаточно поучаствовал. Но если что - не раздумывай. И бей в голову, у него под плащом бронежилет. Иди ко мне... - он притянул женщину к себе и нежно поцеловал ее в лоб. - До вечера, любовь моя.
   Дверь закрылась, и торопливого шепота вслед - "наше дело правое" - Марио не услышал.
   Выйдя на ступени, он огляделся: воздух был бесконечен и безграничен. Молодая трава - пронзительно зеленой. Утро постепенно наливалось теплом, и на крыше соседней виллы появились теплые оранжевые мазки. Все вокруг страстно желало жить, и так велика была эта сила, что дремлющая в кобуре смерть казалась неуместным артефактом.
   Но нет, еще не пришло время просто жить. Еще кто-то должен сражаться со злом. Писанные законы стоят ниже законов естественных, и нужна сила, чтобы противостоять трусливо прячущейся за Государством деспотии буржуа.
   Здесь и сейчас такая сила - он.
   Сила, не стесненная фальшивым внешним лоском и благопристойными словами.
   Сила, готовая бить и убивать.
   По правде говоря, ему нравилось быть такой силой и жить смертью.
   Хотя, вообще-то, это такая же работа, как и любая другая. К ней привыкаешь.
   Марио обошел, постукивая носком по колесам, свою старенькую "Иноченти" и сел за руль. Следующий час он нарезал по северо-западной части Рима, считывая со стен и столбов условные сигналы готовности к операции.
   Вот кто-то пририсовал на стене к лозунгу "Walter Vivo!" серп и молот. Значит, подпольный госпиталь развернут в срок и готов к приему товарищей.
   Россыпь свежих звезд на столбах - знаки от сочувствующих. Ровно в девять утра они обрушат на полицию, министерство юстиции, радиостанции и редакции газет вал телефонных звонков с ложными сообщениями о взрывах, минировании и перестрелках в разных районах города. В этой сумятице утонут сведения очевидцев о стрельбе на виа Марио Фани.
   Знаки, знаки, знаки... Автоматчики из групп огневого отсечения возможного преследования вышли на маршруты эвакуации. Два товарища с опытом связистов готовы в назначенное время оборвать телефонную связь в прилегающих кварталах. Резервные базы развернуты. Запасные машины с водителями стоят неподалеку в режиме ожидания. Группы наружного наблюдения не выявили подозрительной активности противника. Косвенными мерами район будущей акции освобожден от случайных лиц - Бригадам не нужна лишняя кровь.
   Продумано все. План операции - совершенен.
   Марио подумал, что два года назад, когда волна арестов накрыла "Красные бригады", никто не верил, что разгромленная организация сможет подняться. На свободе оставалось от силы полтора десятка подпольщиков с боевым опытом и он, Марио Моретти, единственный из руководства.
   И он смог возродить Бригады из пепла.
   "Товарищ Маурисио" приехал в Рим с тщательно разработанным планом и одним-единственным чемоданчиком, в котором лежало полмиллиарда лир наличными - то, что осталось от выкупа за одного похищенного буржуя. А уже через год "Красные бригады" опять действовали по всей стране, проводя до десятка акций в день. Теперь же у него под рукой несколько сотен обстрелянных и повязанных кровью бойцов и десятки тысяч сочувствующих - вполне достаточно, чтобы поставить на уши эту страну.
   "После сегодняшней акции работать, конечно, станет сложнее", - признался сам себе Марио, - "и не в том дело, что уже к вечеру город разрежут сотни блок-постов. Нет. Просто пока эти буржуа слишком беспечны. Моро изо дня в день ездит по одному и тому же маршруту в одно и то же время. Кортеж не бронирован. Кнопок запирания дверей изнутри нет. В охране лишь один нормальный боец, а остальные - неумелые балбесы. Ну это ж надо додуматься - возить автоматы не при себе, а в багажнике! Спасибо, конечно, этим мертвецам за помощь, но вряд ли такое повторится впредь. Ну что ж, тем интереснее будет жить".
   Он загнал "Иноченти" в тупичок и дворами прошел в соседний тихий двор, где, окруженный цветущими кустами, стоял, ожидая его, беленький "Фиат". Товарищи угнали эту машину в Милане, довели в мастерской ее до идеального состояния и форсировали движок. Осталось одно - поменять номера на дипломатические, настоящие, скрученные пять лет назад у венесуэльцев. Дополнительная подстраховка от полиции сейчас ой как не помешает, да и для охраны такой попутчик будет менее подозрителен.
   Закончив менять номера, Марио посмотрел на часы. Полдевятого. Теперь все зависело лишь от одного: поедет ли сегодня Моро, как обычно, молиться поутру в церковь Санта-Кьяра. Иногда, очень редко, он отъезжал из дома намного позже и следовал тогда по иному маршруту. Моруччи горячо надеялся, что такого в этот раз не случится. Это было бы слишком несправедливо.
   Он неторопливо проехал по виа Форте Триофале. Здесь утопали в ухоженных садах богатые виллы. Здесь во дворах били из белого мрамора фонтаны. Здесь парковали очень дорогие машины и содержали роскошных женщин. Здесь жили враги.
   "Пока еще жили", - многообещающе отметил Марио про себя. - "Пока. Какие хорошие, дарующие надежду слова - "пока еще жили"".
   У дома семьдесят девять сквозь плотно сжатые зубы вырвался вздох облегчения: знакомые машины кортежа - темно-синий седан и белая "альфетта" ждали Моро на улице.
   "Едет!" - душа Марио возликовала. - "Этот гад едет! Вот теперь - точно все!"
   Он чуть наклонился, провожая взглядом стаю скворцов, что удалялась по-над крышами в сторону Монте Марио и усмехнулся - ему в ту же сторону.
   К повороту с виа Трионфале на виа Марио Фани он долетел с ветерком. Рация, настроенная на полицейскую волну, молчала. Значит, движение кортежа Моро еще не началось, и Марио решил проехать по улице до места засады, чтобы в последний раз лично все проверить.
   Вот со скромным букетиком ромашек стоит у перекрестка молоденькая "товарищ Марция". Ее роль внешне скромна - подать знак, когда в просвете виа Трионфале появится кортеж Моро, и после этого сразу покинуть район на мопеде. Как показало неоднократное хронометрирование, машины достигают поворота на виа Марио Фани примерно за полминуты, и именно этот короткий жест Марции запускает посекундно расписанную операцию "Фриц".
   Марио проехал короткий, в два небольших дома, квартал. За тихим безлюдным перекрестком сидели в "Фиате" товарищи "Камилло" и "Отелло". Они должны будут заблокировать кортеж Моро сзади.
   Марио, проезжая мимо, растопырил пальцы в "Виктории".
   Еще через квартал, на месте запланированной засады все было спокойно и сонно. Прямо перед поворотом на виа Стрезе, в нарушение всех дорожных правил, была припаркована угнанная машина, сжимая эту половину проезжей части до одной полосы.
   Прямо за перекрестком в "Фиате" ждала, покуривая сигарету, Сара. Ее задачей в момент проведения акции будет, угрожая водителям автоматом, блокировать перекресток от случайно проезжающих машин.
   Взгляд Марио скользнул выше. Там, на балконе третьего этажа был выставлен на солнце приметный горшок с ярко-фиолетовой гортензией - знак того, что группа в арендованной квартире не заметила в районе посторонних.
   "Хорошо, очень хорошо", - Марио попытался протереть ладонью взопревший лоб и чертыхнулся, наткнувшись на зачесанные волосы.
   Об этой группе не знал, кроме него самого, никто, даже Галло и Сара. Дополнительная подстраховка в таких тонких вещах никогда не помешает. Сами члены этой группы наблюдения тоже не были осведомлены ни о том, что здесь запланировано, ни когда, и выполняли одно и то же задание изо дня в день всю последнюю неделю.
   За поворотом направо, на виа Стрезе притаился еще один "Фиат" с "товарищем Клаудио" за рулем. В эту машину, в финале акции, они пересадят Моро.
   Марио приветственно улыбнулся Саре и крутанулся на перекресте, разворачиваясь в обратном направлении. За кустами, чуть в стороне от автобусной остановки, около закрытого на ремонт кафе, стояли, о чем-то тихо переговариваясь, четверо мужчин в форме пилотов Alitalia - сборная штурмовая группа "Красных Бригад". Самые проверенные. Самые опытные. Лучшие из лучших. Дублер Марио на этой акции - "товарищ Галло". Руководитель туринской колонны "товарищ Марчелло". Представитель Милана в ревсовете "товарищ Луиджи". Один из лидеров римлян "товарищ Мэтью".
   Рация по-прежнему молчала, и Марио остановился напротив них.
   - Слушай, Мэтью, - он наклонился к правому окну и подмигнул, - а ты, когда снимаешь свою шелковую рубашку, галстук и Ray-Ban, сразу перестаешь походить на фашистского мальчика из буржуазной семьи. Ну, знаешь, тех, что трутся в Милане около плацио Сан-Бабила.
   - Дурацкая форма, - пожаловался сквозь куст Валерио Морручи, - пистолет, если что, неудобно выдергивать.
   - Зато плащи свободные - бронежилеты не видны, - утешил его Галло, - и яркие - если что, друг друга в горячке не перестреляем.
   - Марчелло, - Марио решил напоследок подколоть самого молодого в группе, уж больно отсутствующий у того был вид, - деда не будет? Ты справился?
   Вчера вечером Фиоре должен был проколоть колеса грузовичку флориста, который ежедневно в это самое время разгружался у соседнего дома. Посторонние жертвы "Красным Бригадам" не к чему, и такими мелочами при планировании акций Марио не пренебрегал.
   - Видишь же - нету, - меланхолично пожал плечами Луиджи.
   Было похоже, что он тут единственный, кто не мандражировал.
   Внезапно ожила рация:
   - "Жук", я "Лебедь", начинаю движение.
   - Все, понеслось, - моментально посерьезнел Моретти и поднял сжатый кулак: - Trasmettono alla vittoria!
   ("Вперед к победе", переделанный при переводе на итальянский лозунг Че Гевары "Hasta la victoria siempre" - "Всегда до победы!").
   Марио пролетел длинный квартал с ветерком, за полминуты, еще раз развернулся на пустынном перекрестке и пристроился на обочине за "Фиатом" Камилло. Вытащил из кобуры "Скорпион", поменял короткий магазин на удлиненный и положил, прикрыв тряпкой, автомат на соседнее сидение. Затем откинулся на спинку и прикипел взглядом к зеркалу. В нем отражалась фигурка "товарища Марции" у соседнего перекрестка.
   Потекли томительные секунды ожидания. Отчаянно хотелось закурить, но он знал, что до взмаха букетом осталось не более минуты.
   "Потерплю", - пальцы его сами собой крепко вцепились в руль, - "все просчитано многократно. Пять-семь минут - и можно будет все".
   "Товарищ Марция" чуть заметно дернулась, качнула цветами и, шагнув за угол, скрылась из вида.
   - Умница, - прошептал Марио и принялся отсчитывать про себя те самые тридцать секунд, через которые он должен начать движение.
   - Ах, ты, черт! - вырвалось из него непроизвольно: с виа Триофонтале вывернул шальной "Фиат Гардинера".
   Такие варианты тоже просчитывались - виа Марио Фане хоть и тихая, но не совсем безлюдная. Но эта машина усложнила задачу Моретти. Ему бы надо оказаться на следующем повороте прямо перед седаном Моро. Любой, кто мог вклиниться между ним и кортежем, угрожал этому плану.
   "Гардинера" неторопливо проехала мимо. Сквозь закрытое стекло донеслась какая-то незнакомая музыка. Марио разглядел в салоне двух молодых людей.
   "Случайные попутчики? Нет?" - он облизнул пересохшие губы.
   Затем сердце его на секунду замерло для того, чтобы тут же зайтись в неистовстве: из-за поворота показался долгожданный и все равно такой неожиданный кортеж.
   Теперь все зависело от глазомера Моретти. Ему предстояло подобрать такую скорость, чтобы через двести девяносто пять метров, к следующему перекрестку, седан Моро следовал сразу за его бампером.
   Марио включил поворотник и выехал во второй ряд. До следующего позади кортежа было метров сорок. Мимо проплывали небольшие, на один-два подъезда, четырехэтажные домики, окруженные пирамидальными тополями и платанами.
   "Гардинера" ползла впереди с неторопливостью жука. Марио нагнал ее к середине квартала, и темно-синяя машина услужливо освободила полосу. В зеркале заднего вида был отчетливо виден заметно приблизившийся кортеж, и Моретти пошел на обгон.
   Наступил тонкий момент: если эта "Гардинера" попробует вклиниться, вернувшись на вторую полосу, то штурмовая группа на перекрестке окажется от целей метров на шесть-восемь дальше, чем было рассчитано. Лишние шаги, лишние секунды... Совершенно лишняя для охраны возможность сообразить, что к чему.
   Поэтому Марио, поравнявшись с "Фиатом", чуть притормозил, давая возможность кортежу еще сократить дистанцию.
   Десять метров, восемь... Пять...
   Марио чуть надавил на педаль газа, выравнивая свою скорость с седаном Моро.
   Спустя четыре секунды тот поравнялся с подозрительной "Гардинерой".
   Марио выдохнул с облегчением. Получилось. Теперь никто не сможет влезть между ним и Моро.
   По затылку Моретти, лбу, щекам градом стекал пот.
   - Уши теперь точно раньше времени отклеятся... - пробормотал он озабоченно.
   Улица плавно завернула, и впереди показалось пересечение с виа Стрезе.
   Моретти зашипел злобное ругательство: из-за перекрестка навстречу двигался тентованный грузовик. Реализовывался худший сценарий, когда между заблокированным с двух сторон кортежем и штурмовой группой в кустах вдруг оказывалось крупное транспортное средство.
   Нет, все варианты были продуманы, и этот - тоже, но он был крайне неудобен.
   Марио уже мысленно приготовился выскакивать из машины и стрелять в сидящего рядом с водителем фельдфебеля - тот в охране был наиболее опасен, но тут грузовик кашлянул, выплевывая облако сизого дыма, и прибавил скорость. Сразу стало понятно, что он успевает проскочить за линию атаки.
   Моретти посмотрел в зеркало.
   "Гардинера" ползла далеко позади, и машина Камилло завершала ее обгон. До седана Моро оставалось не более трех метров. Самого председателя ХДП было не видно - он заслонился газетой, зато Марио успел разглядеть и водителя и сидящего впереди фельдфебеля. Лица обоих были расслаблены, руки на виду.
   Пора. Марио прерывисто втянул воздух, включил поворот направо и начал подтормаживать.
   Мелькнула за кустами через дорогу синяя форма Alitalia.
   Сара открыла дверцу своей машины и поставила ногу на асфальт.
   Мимо, порыкивая, проехал грузовик.
   Моретти начал поворот на виа Стрезе, но почти тут же дал резкий задний ход. Раздался глухой удар, машину тряхнуло. В зеркале отразился экспрессивно всплеснувший руками водитель седана. "Альфетта" с охраной успела затормозить без столкновения, остановившись впритирку с машиной Моро.
   Скрипнули тормоза, и вплотную за "Альфетой" встал "Фиат" Камилло.
   Кортеж Моро был заблокирован и спереди и сзади, а охрана еще не поняла что к чему.
   "Идеально!", - воскликнул про себя Моретти и положил ладонь на ребристую рукоять. Сейчас его задачей было, сидя в машине, страховать от неожиданностей. Опыт подсказывал, что лучше всего это делать с автоматом в руке.
   На перекресток, размахивая "Скорпионом", выскочила Сара. Из-за кустов рванули, разбившись на пары, штурмовики - каждая двойка к своей машине, к своей цели. Из дальнего "Фиата" бригадистов, словно чертик из табакерки, вылетел, вскидывая винтовку, Отелло.
   Марио успел заметить, как опасливо вильнула к обочине злосчастная "Гардинера", как его внимание привлек резко тормозящий грузовик. Словно в замедленной съемке Моретти увидел, как падает скрывающий задний борт тент, а за ним вырастают фигуры карабинеров с уже вскинутыми к плечам автоматами.
   Длинные, до разрядки магазинов, очереди из пяти или шести стволов, пущенные почти в упор, снесли атакующую четверку до того, как кто-нибудь из них успел сделать хотя бы выстрел.
   Марио рванул автомат и развернулся. Скорострельный "Скорпион" торопливо выплюнул пули в лобовое стекло стоящей позади машины. Оно покрылось мелкими луночками, но устояло.
   "Броня", - холодея, понял Моретти, - "Они подготовились! Кто предал?!"
   Он бросил еще один взгляд назад и невольно поморщился: у Галло, оказавшегося ближе всех к грузовику, было снесено полчерепа.
   Дверь ремонтирующегося кафе напротив распахнулась, и оттуда роем рассерженных шершней повалили карабинеры.
   Сара припала на колено и дала прицельную очередь в ту сторону. Один из бегущих начал заваливаться в бок, второй захромал.
   В ответ откуда-то сверху раздались хлесткие выстрелы, и женщину бросило на асфальт.
   Моретти поднял взгляд. На том самом балконе третьего этажа, где цвела ярко-фиолетовая гортензия, теперь стояли, перегнувшись вниз, два снайпера и торопливо добивали Сару.
   "Кто предал!?" - скрипнул, кроша зубную эмаль, Марио, - "Не знал никто, кроме меня!"
   На улицах, впереди и сзади, показалось по два тяжелых грузовика.
   - Моретти, Бальцерани, бригадисты, - захлебываясь охотничьим азартом закричал кто-то в громкоговоритель, - сдавайтесь, вы окружены!
   Словно в ответ на эти слова мелькнул, стремительно выворачивая с виа Стрезе "Фиат" "товарища Клаудио". Завис на миг, балансируя на двух колесах, а потом ринулся в самоубийственную атаку на бегущих от кафе карабинеров.
   Автоматы зашлись в истерике, круша без всякого разбора и металл, и стекло, и плоть, но было поздно. Машина вильнула, снося трех или четырех человек, а затем врезалась в стену и затихла, осыпаясь осколками стекла. С асфальта кто-то дико закричал.
   Карабинеры остановились, торопливо меняя магазины. Хлопок, и позади них, на месте воткнувшегося в стену "Фиата" распух огненный шар. Крик раненного, висевший в воздухе на одной ноте, оборвался. Заметались по дороге, сбивая с себя огонь, живые факелы.
   - Вся штука в том, что иногда выбора просто нет, - пробормотал, вжимая педаль газа до упора, Марио.
   Взвизгнули покрышки, и форсированный движок швырнул машину вперед, мимо безжизненного тела Барбары Бальцерани.
   "Именно так", - даже не подумал, а почувствовал Марио, - "смерть аннулировала оперативный псевдоним".
   Кто-то позади открыл огонь - лобовое стекло пошло дырами. Кресло несколько раз дернулось, но предусмотрительно вмонтированный в спинку лист стали спас Моретти. Взвизгнули, разбивая приборную доску, пули - это присоединились снайперы с крыш.
   Марио моментально крутанул баранку, вынося машину налево, на пустынный тротуар. Теперь балкончики хотя бы частично прикрывали его от стрелков, что засели выше.
   Грузовики впереди торопливо разворачивались поперек, блокируя виа Марио Фани. За ними, на американский манер, забегали карабинеры.
   - Сегодня мне не до вас, - прошептал Марио, и повернул руль.
   Машина рванула поперек дороги и вышибла секцию садовой ограды, словно та висела на тоненькой проволоке. Это было недалеко от истины: крайний сценарий "Красных бригад" предусматривал засаду противника, и, поэтому, Моретти потратил недавно полночи, лично сначала подпиливая эти железные прутья, а потом замазывая следы своей работы.
   "Фиат" пронесся, ломая невысокие кусты, через садик, скользнул зигзагом по заброшенной стройке, несколько раз свернул между домами, миновал посольство Ирака и выскочил на виа дель Камилучи. Стрельбы позади уже не было слышно, лишь истошно заливались сирены.
   Форсированный движок басовито взвыл. Мимо пролетел, размывшись в движении, тихий сонный район. Перед очередным посольством Марио ушел налево. Здесь, в путанице узких дорог, стояла небольшая вилла, арендованная Барбарой под резервную базу. Задерживаться здесь было крайне опасно - слишком приметна была на дороге его расстрелянная машина, и совсем скоро сюда нагрянет полиция.
   Моретти загнал "Фиат" в гараж и первым делом поменял в "Скорпионе" магазин. Затем плеснул из нагрудной фляжки на платок спиртом, и торопливо протер те поверхности в машине, которых мог коснуться руками.
   Подбежал к стоящему в углу мощному мотоциклу и снял с руля шлем. Посмотрел потерянно на заднее сидение и лицо его скривилось, а глаза влажно заблестели.
   - Pezzo di merda*! - он от души пнул колесо, и несчастная "Хонда" вздрогнула. - Какая porco putane* нас предала?!
   Он с силой обхватил себя руками и согнулся, рыча, как животное. Потом медленно распрямился и посмотрел вверх, куда-то сквозь низкий потолок. Пальцы его сжались в бессильной злобе.
   - Сeffo*, - кулак с силой ударил в грудь, - клянусь, я достану тебя!
   (*- итал., pezzo di merda - кусок дерьма, porco putane - грязная шлюха, ceffo - урод).
  
  
   Тот же день, получасом позже
   Рим, Палаццо дель Виминале.
   Генерал невольно вздрогнул, когда телефон правительственной связи разразился мелодичной трелью.
   Нет, не так, совсем не так еще час назад представлял он себе предстоящий доклад.
   На самом деле, он не верил до последнего. Весь его опыт вопил, что невозможно так точно и так подробно описать замысел террористической операции. В Библии "Красных бригад", "Кратком учебнике городского партизана", Маригелла, нельзя этого не признать, расписал все весьма разумно. Такой объем информации могли иметь только один-два человека из руководства, причем лично участвующие в акции. Немыслимо было представить, что у них вдруг откажет чувство самосохранения, и они передадут эти сведения, вплоть до мелких подробностей, кому-то третьему.
   И лишь когда одно за другим посыпались подтверждения, он был вынужден признать непредставимое. Точку на его сомнениях поставила вчерашняя мелочь - четыре проколотых колеса у грузовичка флориста. Лишь тогда он дал отмашку на просачивание в район сил специальных операций, и план его штаба, выглядевший до того чистой игрой разума, начал обретать плоть.
   И вот, чертовы непредсказуемые фанатики...
   Он с неохотой снял телефонную трубку
   - Да, господин премьер-министр, - сказал кротко и с почтением, - Пьетро Корсини у аппарата.
   - Докладывайте, генерал, - с отчетливым нетерпением приказал Андреотти.
   Корсини поморщился. Аристократу из старинного рода было неприятно слышать столь повелительный тон от этого выскочки. Но, к сожалению, из давно обедневшего старинного рода... Поэтому голос генерала сохранил почтение:
   - Операция завершилась частичным успехом, господин премьер-министр. Восемь террористов ликвидировано на месте. Среди убитых опознаны Просперо Галлиани, Валентино Моруччи и Барбара Бальцерани. Таким образом, нам удалось нанести по руководству "Красных бригад" очередной сокрушительный удар. Кроме того, на трех конспиративных квартирах захвачено пять бригадистов. Они обеспечивали наблюдение в районе операции.
   Корсини замолчал и нервно сглотнул. Жилка на седом виске запульсировала быстрей.
   - Я не услышал фамилии Моретти, генерал, - сухо прошелестел в трубке голос Андреотти.
   - Сбежал... Увы, оказалось, он заранее подготовил себе резервный вариант отхода. Совершенно неожиданный, господин премьер-министр. Понимаете, - Корсини начал говорить все быстрее и громче, - это - фанатики, умные и решительные. Они не ценят свои жизни, и уровень риска в их операциях превышает любые разумные пределы. Поэтому предугадать их действия крайне сложно, а, порой, и невозможно. Они готовы на самоубийственные экспромты, и принимают такие решения мгновенно.
   - Я пока плохо себе представляю, как можно было, столько зная об их планах, упустить главаря, - желчно ответил Андреотти. - Надеюсь сразу после заседания Сената услышать от вас больше подробностей. Полагаю, вы сумели обойтись без жертв с нашей стороны?
   Лицо Корсини скривилось в некрасивой гримассе.
   - Господин премьер-министр, в этом смысле наша операция сложилась несколько неудачно, - он чуть помолчал и добавил упавшим голосом, - бойня вышла.
   - Сколько? - премьер был краток.
   - Тоже восемь. И четверо ранены, - рубанул генерал и торопливо добавил, - правда, достаточно легко.
   - Как!? - взвился на том конце телефонного провода голос. - Как вам это удалось?!
   Под скулами у генерала заходили желваки.
   - Самоубийцы, - сухо ответил Корсини. - Они - самоубийцы. Один, вместо того, чтобы сдаться, врезался на машине в группу карабинеров, а потом взорвался. Второй умудрился, прикрывая прорыв Моретти, снять из М-1 двух снайперов с пятидесяти метров. Да и Бальцерани успела отстрелять магазин...
   Андреотти помолчал, потом процедил ядовито:
   - Генерал, я представлял себе частичный успех несколько иначе. У вас на руках были все карты, но вы умудрились и в такой ситуации обляпаться с ног до головы. Это - редкое умение. Не уверен, что оно будет впредь мною востребовано.
   В телефоне раздались гудки.
   - Puzza, - ругнулся, возвращая трубку на место, генерал.
   (итал. - вонючка)
   Впрочем, бранное словцо вылетело больше по привычке, без огонька. Ничего неожиданного. Уже после первого поступившего с места доклада он так и заподозрил - поруководить полицией Италии у него получилось лишь полгода. Он такой не первый. На этой сковороде долго не усидеть...
   Корсини посмотрел на массивные настольные часы, прикидывая расклад. Торжественное заседание сената, посвященное присяге нового правительства, продлится не меньше пары часов. Он вполне успеет.
   Генерал любил артишоки по-римски и ливни за распахнутыми окнами старого палаццо. И то и другое обходилось недешево. Да и не исчерпывались этим его потребности. Поэтому надо успеть продать то, что у него есть, пока не опередили другие. В том нет ничего постыдного: его шеф ходит на ужины с резидентами ЦРУ и МИ-6 как на работу.
   Он сложил в портфель пять заготовленных конвертов. В каждом было по копии рапорта Рафаэль Палумбо и таинственного сообщения из Москвы. Два постоянных покупателя у него есть, а остальные три комплекта он попробует предложить в посольства.
   "Да", - решил генерал, - "пожалуй, шведам... Евреям... И, попробую, чехам..."
   Корсини поднял трубку и набрал первый номер.
   - Алло, - в голосе абонента слышался легкий германский акцент.
   Генерал не был в том уверен наверняка, но подозревал, что этот, наиболее щедрый из его партнеров, знает Маркуса Вольфа в лицо. Была определенная ирония в том, что концы от второго постоянного контакта совершенно точно уходили в Бонн.
   - Отто, - сказал Корсини задушевно, - у меня есть для вас чудесная новость. Вот буквально минут сорок назад к Луиджи завезли наисвежайших палтусов, а он, скажу вам по секрету, умеет совершенно восхитительно их готовить. Правда, должен предупредить, что удовольствие это не из дешевых.
   - Сорок минут назад... - откликнулся немец задумчиво, - да, я что-то такое слышал. Я вас понял. Что, и правда так вкусно?
   - Уверяю, - голос Корсини подобрел, - редкость неимоверная. Пальчики оближете.
   - Звучит весьма соблазнительно. Что ж, я буду рад оценить это по достоинству.
   - Тогда через полчаса, как обычно?
   Генерал дождался ответа, нажал на рычаг и набрал второй номер.
   - Алло, Ганс? У меня есть для вас чудесная новость...
  
   Пятница 17 марта, 1978, день
   Ленинград, Измайловский пр.
   Дуло вдоль проспекта немилосердно. По-северному злой ветер свирепствовал, вымораживая скулы и пригибая пешеходов к земле. Я вырвался из его обжигающе-студеных объятий, нырнув в долгожданную подворотню. Смахнул со щек невольные слезы, а затем заторопился дальше, в свой темный подъезд. Пусть в нем воняет плесневелым подвалом, зато от пузатой батареи щедро расходится жар, а за это сейчас я готов многое простить.
   Взлетел, постепенно отогреваясь, на три с половиной лестничных пролета вверх и замер на полушаге, ошарашенный открывшейся картиной. На уровне моих глаз на фоне той самой пышущей жаром батареи ярким пятном выделялись знакомые финские сапожки с ярко-красным кантом - их-то я и заприметил первыми. Поднял недоуменный взгляд выше. На облупившемся подоконнике сидела, нахохлившись, Софья и остановившимся взглядом смотрела куда-то сквозь стену дома напротив. На полу в углу стояла средних размеров ободранная клетчатая сумка.
   - Эй! - я крадучись поднялся по оставшимся ступенькам и осторожно пощелкал пальцами перед ее лицом.
   Она медленно повернула голову и без всякого выражения посмотрела на меня.
   Я наклонился к ней, разглядывая.
   "Да она, похоже, больна!" - сообразил, увидев влажный лоб и покрасневшие склеры.
   - Ты это что? - пробормотал растерянно и положил ладонь на лоб.
   Ну точно, горячий. А пальцы - холодные как лягушки.
   - Эй, Софи, - сказал громче, разминая ее ладонь, - ты почему не в кровати?
   Она посмотрела на меня, шмыгнула носом и просипела:
   - А нету кровати. Уж три дня как.
   - Не понял... Как нету? А в общаге?
   - Выгнали, - мрачно ответила она и отвернулась.
   - Че?! - вырвалось из меня потрясенно, - как выгнали? За что?
   - За что, за что, - забормотала она, недовольно щурясь вдаль, - да какая теперь разница за что?! Ну, предположим, за дебош...
   - О, мать, да ты буйна во хмелю... - растерянно проговорил я.
   Она только злобно зыркнула и опять отвернулась, нахохлившись.
   - Снимать комнату теперь придется? - предположил я неуверенно.
   - На что?! - почти простонала она.
   - Понятно, прогулеванила все, - протянул я, и был награжден за это еще одним недовольным взглядом.
   - Иди уж, - сказала она тускло, - я случайно именно в твою парадную зашла согреться.
   - Угу, - промычал я, быстро прокручивая в уме варианты, - а с работы вас, сударыня, не турнули?
   - Тебе-то какое дело? - сумрачно спросила она.
   - Да... Привык уже к лечащему врачу, - развел руками, улыбаясь.
   - Не знаю... - она обхватила себя руками и начала раскачиваться, - ничего не знаю... Паспорт еще потеряла... Дура...
   - Ого, - я удивленно почесал затылок, - да у тебя талантище! Слушай, Софи... Софи! Ну-ка, золотце, посмотри мне в глаза. Ты, вообще, можешь себя прилично вести? Держать себя в рамках? Или это дохлый номер?
   - Не знаю, за кого ты, ребенок, меня принимаешь, - она приняла оскорбленный вид, - но за все время учебы и работы в Ленинграде у меня только два привода в милицию. Да и то... - она безнадежно махнула рукой, - А! Что теперь говорить...
   Я еще чуть поколебался. Ну не домой же ее такую тащить... Нет, у родителей со здоровьем все в порядке, но сердца-то не железные... Перед моими глазами как живое встало батальное полотно: - "мама, папа, это - Софочка, наш участковый, теперь она поживет со мной в комнате", - и я гнусно ухмыльнулся.
   - Так! - хлопнул в ладоши, - собралась с мыслями. Есть вариант с жильем где-то до июля. Но! - я нацелил на нее палец, - ты должна твердо пообещать мне две вещи. Первая - никаких гостей и выпивки, - она истово закивала, глядя на меня со внезапно вспыхнувшей надеждой. - Второе. Будешь опекать живущую там девочку. И не дай бог... - я сделал паузу и многозначительно помотал пальцем перед ее лицом, - не дай бог я замечу какое дурное влияние с твоей стороны... Да, и третье - обо всем этом молчать. Даже подружкам. Договорились?
   Она резво спрыгнула с подоконника и с подозрением уточнила:
   - А что за девочка?
   - Да... Сирота практически. Пошли, чаем напою, отогреешься и поедем, - я подхватил сумку и начал подниматься, в изумлении покачивая головой. А еще говорят, что в одну воронку два снаряда не падают. Еще как падают, особенно если воронка дурная.
   Хоть ехать было не более десяти минут, но в машине Софья сразу стала уплывать. Видимо, сказалось все сразу: и грипп, и переход от нервной неопределенности на лестнице к теплой безопасности такси, и, наконец, сытость от трех торопливо проглоченных бутербродов. Уже на первом повороте она клюнула носом, а еще через квартал завалилась мне на плечо и, протяжно вздохнув в полусне, сладко засопела под негромкие редкие щелчки таксометр, отсчитывающего копейки. Я приобнял ее, чтоб совсем не завалилась, и принялся перетасовывать планы.
   - Софи, - потеребил я ее, когда машина встала у подъезда, - приехали.
   - Ах, - сонно пробормотала она и заозиралась вокруг, болезненно щурясь.
   - Улица Фрунзе, - пояснил я ей и протянул водителю рубль, - выходим.
   Взял сумку и поволок спотыкающуюся через шаг Софи на третий этаж. Открывать дверь своим ключом не стал - нажал звонок, проверяя Мелкую.
   - Кто? - раздалось секунд через двадцать.
   - Я.
   Дверь мгновенно распахнулась. Мелкая качнулась было ко мне, словно собираясь прыгнуть на шею, но, увидев, что я не один, быстро сделала пару опасливых шагов назад. Взгляд ее потемневших глаз тревожно метнулся с меня на Софью и обратно. Но буквально через несколько мгновений спина ее распрямилась в струнку, подбородок пошел вперед - ни дать, ни взять, молодая хозяйка встречает нежданных гостей.
   - Молодец, - похвалил ее за все сразу и зашел в прихожую. Поставил сумку на пол и наклонился, снимая сапоги. - Всегда! Всегда спрашивай "кто?", и лишь потом открывай.
   Мелкая моментально вычленила в сказанном главное: она остается здесь и дальше.
   - Ты мне уже говорил, - кивнула с улыбкой, в которой смешались легкая укоризна с простодушным лукавством, - мне от тебя одного раза достаточно.
   За моей спиной негромко, но многозначительно кашлянули. Я повернулся к Софье. Было видно, что стоит она из последних сил.
   - Это - Тома, - представил я уверенно пристроившуюся за моим плечом Мелкую, - она под моей опекой. Тома - это Софья. Мой... Эм... Да, мой товарищ, - кивнул я сам себе и, ухмыльнувшись, добавил, - и мой лечащий врач.
   Привалившаяся к косяку Софи молча изобразила, как приветствуют демонстрантов с трибуны Мавзолея.
   - Она гриппует, - продолжил я инструктаж, - поэтому близко к ней не подходи. А еще она попала в тяжелую жизненную ситуацию и пока составит тебе здесь компанию.
   Мелкая согласно мотнула челкой и деловито уточнила:
   - Обед? Я могу лагман подогреть.
   - Душ и в койку... - простонала Софья, сдирая с себя куцее пальто, - и не кантовать...
   Я принял пальто и кивнул Мелкой:
   - Дай ей полотенце. И застели диван, ей не до того сейчас. А твой лагман я и сам с превеликим удовольствием еще раз поем.
   Лицо Мелкой словно осветило солнцем. Она застенчиво добавила:
   - Еще лепешки испекла...
   Я восхищенно цокнул:
   - Вот же ж достанется кому-то сокровище.
   И пошел на кухню. Вслед мне хмыкнули в два носа.

Оценка: 7.95*1299  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Успенская "Хроники Перекрестка.Невеста в бегах" А.Ардова "Мое проклятие" В.Коротин "Флоту-побеждать!" В.Медная "Принцесса в академии.Суженый" И.Шенгальц "Охотник" В.Коулл "Черный код" М.Лазарева "Фрейлина немедленного реагирования" М.Эльденберт "Заклятые любовники" С.Вайнштейн "Недостаточно хороша" Е.Ершова "Царство медное" И.Масленков "Проклятие иеремитов" М.Андреева "Факультет менталистики" М.Боталова "Огонь Изначальный" К.Измайлова, А.Орлова "Оборотень по особым поручениям" Г.Гончарова "Полудемон.Счастье короля" А.Ирмата "Лорды гор.Да здравствует король!"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"