Oxygen: другие произведения.

Квинт Лициний 3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.41*949  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    22.05. + 12 Кб. Переписана последняя сцена предыдущей выкладки + еще один эпизод.


Пролог

  
   Вторник 28 февраля 1978, день
   Ленинград, Измайловский пр., исполком Ленинского района.
  
   - Во мне горит двадцатый век!
   И бьет набатом память павших,
   Нас защищая - пеплом ставших...
   Чистый девичий голос звенел, наполняя зал. Взлетела вверх рука, распахнулась над головой ладошкой, и тонкие подрагивающие пальцы собрали взгляды зала. Сквозь щелку кулисы мне был виден Женькин профиль с пятном горящего на скуле румянца. Одинокая хрупкая фигурка в черно-белой школьной форме, каплей алой крови на груди - значок, и жесткий свет в лицо...
   Все верно, так и задумывалось: никаких полутонов - победа или смерть.
   Женя шла сразу за моим вступлением, задавая общий тон нашей программы. С трудом, не сразу, но мне удалось научить девушку входить в состояние контролируемой ярости - помогли старые фотографии из ее семейного альбома, да глуховатый рассказ седой как лунь прабабки о шевелящейся над расстрельным рвом земле. На репетициях, перед выходом, взгляд девушки теперь проваливался на глубину, ранее ей недоступную, и что-то она там видела такое, отчего на сцену ступала уже незнакомкой. Жар, что стеной вставал в ней в такие моменты, мог обескуражить невольного наблюдателя.
   Первый ряд в полутемном зале занимало жюри - представители райкома и районо. За ними - уже выступившие агитбригады других школ, родители, педагоги. Рядком наши: подавшийся вперед военрук, застывшая лицом Тыблоко, брюнетка-"завуч" и Мэри с по-детски приоткрытым ртом. Где-то, не вижу где, Томина мама, отпросившаяся по такому случаю с работы и, сюрпризом при ней - Варька з Шепетовки.
   Все слушают и, кажется, слышат.
   "Это хорошо", - перевел я дух и провел вспотевшими ладонями по штанинам, - "это обнадеживает".
   Мы шли последними. Я счел это хорошим знаком - эмоциональный след от нас у жюри будет максимальным.
   Было ли это подыгрышем? Я решил, что это несущественно. Все равно наша программа настолько резко выламывалась из бравурного ряда ей предшествующих, что очередность выступления была уже неважна.
   "Или пан, или пропал", - беззвучно прошептал я и развернулся к Паштету.
   - Готов?
   Он облизнул побелевшие губы и решительно кивнул.
   - Пошел, - я слегка подтолкнул его в спину, выпуская на сцену. Ему навстречу шагнула разгоряченная Женька. Руки у нее тряслись. Ее тут же уволокли вглубь и вбок, к столу с водой.
   - Поршень прогресса толкают горящие души! Слушай! - уверенно заскандировал в зал Пашка.
   Я замер, пробуя на слух.
   Нет фальши. Справляется. Молодцы мы - и я, и он.
   У кулисы, нервно переминаясь, выстроилась следующая тройка - в настоящей полевой форме РККА, арендованной из развалов театрального реквизита. Мосинки, что висели на девичьих плечах, принес откуда-то военрук - сразу после того, как побывал на нашей первой большой репетиции.
   - Девочки! - я торопливо заглянул им в зрачки. - Вдохнули. Выдохнули. Расслабили горло. Все будет хорошо. Три. Два. Один. Пошли!
   - Вставай, страна огромная... - негромкое поначалу соло Алены начало свое восхождение в крещендо, и корни моих волос опять пропахало колючей дрожью. Мелкая суета, царившая по эту сторону занавеса, замерла сама собой; молчание зала стало оглушительным.
   "Поразительно", - успел удивиться я, - "как много смысловых пластов можно впрессовать в три слова! Слышишь - и тебе на плечи глыбой опускается та война, а ты от этого распрямляешься".
   - Пусть ярость благородная... - к голосу солистки, опять ставшим негромким, присоединилось еще два. Да, послабее, зато хором. Вместе.
   Я опять приник к щелке. Моя Томка стояла с ближнего края, плащ-палатка в скатке, пилотка кокетливо набок... И когда опять успела тайком от меня ее сдвинуть!
   На Томе мои педагогические таланты почему-то сбоили - она желала выглядеть в военной форме привлекательно, и баста! Все мои пассажи про художественный образ, необходимый в этой сцене, проскальзывали мимо ее ушек. В итоге с ней я, как режиссер-постановщик, был наименее убедителен. Зато, словно в порядке компенсации, из тех же Кузи и Мелкой можно было лепить, что душе угодно, словно из пластилина.
   Голоски, правда, были у обеих несильные, поэтому номера им пришлось ставить под "фанеру". Вытягивали они на артистизме. У Мелкой, изображающей вьетконговку, сразу прорезался необходимый светлый трагизм. Кузя же была совершенно неотразима в роли кубинской партизанки: гимнастерка, сшитая из мягкой светло-оливковой ткани (минимум три пуговички сверху были постоянно расстегнуты), того же цвета брюки по фигурке и надвинутая на глаза мягкая фуражка... В общем, шел отыгрыш "нашей дрянной девчонки с автоматом".
   Песня, пусть и отличная, было не главной изюминкой в ее выступлении: парням до чертиков нравилось смотреть на то, как она поет. Они могли делать это снова и снова. Да что там парням! Даже мне как-то подумалось, что присоединиться к одному с ней партизанскому отряду могло бы оказаться неплохой идеей...
   Недлинная наша программа уверенно катила к концу. Вернулся Сёма и принялся приставать ко всем с "как я?!" Выскользнула со сцены Мелкая и подошла ко мне все с тем же молчаливым вопросом в глазах. Я одобрительно кивнул, покосился на тонкие щиколотки, что выглядывали из-под завернутых шаровар, и искренне сказал:
   - Даже очень интересно получилось!
   Прислушался к Кузе - пора. Накинул замурзанную ватную телогрейку, поправил пилотку, оглянулся. Наши смотрели на меня, ожидая.
   Подмигнул:
   - Пошли, покажем им, как Городницкого надо петь.
   Держась за руки, мы шагнули на сцену ставить жирную точку.
   Потом сидели в зале, ерзая в мучительном ожидании.
   Я удивлялся про себя:
   "Ладно, понятно, зачем это надо мне. Но ребятам-то это все отольется максимум строчкой в выпускной характеристике!"
   Видимо, я тоже переволновался, и решение жюри прослушал. Очнулся неожиданно - меня вдруг начали восторженно бить по плечам. Довольно разулыбалась обернувшаяся Тыблоко, радостно замахала руками Мэри и, даже, особо храбрые подруги сподобились меня приобнять. Мелкая посмотрела на них с завистью.
   Но не это занимало меня в тот момент.
   Огонь, как выяснилось, я разжечь могу. Но готов ли, если понадобится, швырнуть этих детей в топку Истории? Это был совсем другой вопрос, и я собирался думать об этом когда-нибудь потом.
  
   Глава 1
   Четверг 2 марта 1978, день
   Ленинград, Красноармейская улица
   "Четверг. Завтра, значит, пятница..." - моя левая рука напряженно подрагивала. Тарелка горохового супа, наполненная щедрой Карповной до самых краев, угрожающе кренилась то в одну, то в другую сторону. Я пробирался к свободному столику, не сводя с бунтующей посудины пристального взгляда. Бефстроганов с макаронами в правой руке вели себя не в пример флегматичней.
   Да, меня опять слегка затряхивало. Ведь за пятницей наступит та самая суббота. А потом - то самое воскресенье. Два дня - две операции:
   "Кучно пошло... И не развести никак".
   Со вздохом невольного облегчения я сгрузил свой обед на стол и оглянулся. За мной, забавно прикусив уголок губы, торопилась со своими тарелками Мелкая.
   Тоже была еще та операция, пусть и в масштабах школьной столовой...
   Добрый ангел раздатки, тайком подкармливающая балбесов, что спускают обеденные деньги на сигареты, смотрела на меня, пока я излагал свою просьбу, мудрыми глазами черепахи Тортиллы.
   - Да знаю я твою девочку, - Карповна согласно прикрыла набрякшие веки, - правильная.
   - Вот, - я суетливо всучил ей пачку талонов на обеды, - здесь на март. Хорошо?
   - Хорошо, - морщинистые щеки дернула усмешка.
   - Меня здесь не было? - уточнил я напоследок, обеспокоенно заглядывая в выцветшие от старости глаза.
   - Не было, не было, - согласилась она и припечатала вслед, - Монте Кристо недорощенный...
   Не знаю, когда и как Карповна пошушукалась с Мелкой, и что именно ей сказала, но одной проблемой стало меньше, и я мысленно поставил "галку".
   "Четверг. Завтра, значит, пятница..." - я понял, что стою, уставившись взглядом в кафельную стену, и одернул себя, - "все будет пучком, не трусись".
   Оглянулся - Томки с Яськой не видать, наверное, побежали "носики попудрить".
   - Как дела? - сел рядом с Мелкой.
   Та чуть заметно дернулась, приоткрыла рот для ответа...
   - О, наш герой! - напротив опустилась "завуч по внеклассной", глаза ее улыбались. Следом ожидаемо возникла Мэри, с целой горой творожных ватрушек, конвертов с повидлом и припудренных румяных булочек на большой тарелке. Советская сдоба под молоко явно произвела на нее впечатление, и за эти полтора месяца щечки у американки заметно округлились.
   Да, эта контрастная парочка: брюнетка из КГБ и рыжая с не стершимися до конца повадками хиппи, все время теперь таскаются парой и, похоже, получают от этого какое-то удовольствие. Хихикают о чем-то своем на переменках; порой срываются куда-то вместе из школы сразу после последнего урока. А один раз даже вылезли с чердака, словно две лисы из удачного загула по курятнику - в пыли, паутине, но с одинаково довольными улыбками на мордочках, только и разница, что одна была огненно-рыжей, а другая - чернобуркой. Потом, как-то очень быстро, в заброшенной астрономической башне зашевелились ремонтники, пошел слушок о найденном в глухом углу школьном телескопе времен чуть ли не мироведческих кружков конца двадцатых годов... Теперь я с огромным удивлением наблюдал за совершенно неожиданным зигзагом истории - на глазах оживающей школьной астрономической обсерваторией.
   Присутствие оперативницы КГБ в школе меня забавляло. Было понятно, что не я тому причиной - обычная контрразведывательная профилактика по иностранке, да мягкий поиск подходов. Однако ведь где-то за стенкой Большого дома пытаются нащупать и меня...
   "Знали бы они, как близко я нахожусь от их сотрудника", - я позволял себе щуриться на брюнетку чуть снисходительно и, похоже, ее это слегка интриговало.
   - Мы вчера в горкоме комсомола были, - посерьезнев, сказала "завуч", - поздравляю: слух о нашем выступлении туда уже дошел. Актив с интересом ждет финала.
   Мэри молча покивала, подтверждая сказанное, и вгрызлась в ватрушку.
   - Ну... - я развел руками в показном недоумении, - пусть ждут, я ж не против.
   - Может, - начала "завуч" вкрадчиво, - показать, пока есть время, режиссеру? Нормальному режиссеру, - уточнила она быстро, увидев, как я покривился, - наверняка есть что улучшить.
   Я задумался было, потом решительно покачал головой.
   - Нет, тут главное - настрой выступающих. Это, - прищелкнул пальцами, - свое, выстраданное. Это они будут выплескивать. А режиссер сделает их неловкими марионетками.
   - Ну, может и так... - по брюнетке не было заметно, чтобы мой отказ ее расстроил, - я думаю, что у нас хорошие шансы на победу.
   - Еще бы... - хмыкнул я, невольно посмотрев на Мэри.
   Над переносицей у КГБшницы нарисовалась задумчивая складочка. Она даже жевать стала медленнее.
   - Но мы тоже молодцы, - быстро добавил я.
   Брюнетка наклонилась вперед и помотала приподнятой вилкой. Вид у нее при этом был весьма нравоучительный:
   - Нет, Андрей, ты не прав. Но ход мыслей... интересный, - она покосилась на увлеченно жующую Мэри, - кстати, если будут еще идеи... по внеклассной работе - you are welcome.
   Я уставился на нее, быстро просчитывая.
   "А это - вариант. Вполне можно зайти и с этой стороны. Все равно куратор будет нужен..."
   - Что? - она прочла что-то по моему лицу, - есть мысли?
   - Есть, - медленно проговорил я, - школьная поисковая экспедиция по местам боев на майские. Дня на три-четыре. Десять-двенадцать школьников, два-три руководителя, - рядом тихо шевельнулась Мелкая, и я уточнил, - у десятых - выпускные, поэтому как раз наш - девятый... Ну, и два-три человека из восьмых.
   - Что искать-то? - не поняла "завуч".
   - Непогребенных. Именные вещи. Документы. Награды.
   - Ох... - она посмотрела на меня с каким-то неожиданным уважением. Прикрыла на пару секунд глаза, что-то прокручивая в уме, потом отмерла, - мне надо будет подумать и посоветоваться. А есть что-то на примете?
   Я кивнул:
   - Под городом Холм в Новгородской области есть Пронинский лес. В сорок втором там замыкали Демянский котел сведенные в морскую бригаду рыбаки Арала и моряки Каспийской флотилии. Немцы называли их "черной смертью". По итогам тех боев был издан приказ с интересной строчкой: "наградить всех без исключения...". Дед один, попутчик, рассказывал, что там... - я запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой, - в общем, надо ехать.
   "Завуч" озабоченно поцокала:
   - Непростое мероприятие... Очень непростое.
   - Да, - согласился я, - непростое, знаю. Но я обдумывал регламент. Сделать можно. Естественно, никакой детской самодеятельности - нужны руководители, желательно - офицеры-отставники не из штабных. И, на всякий случай, с саперной подготовкой. От местной милиции разрешение. Но при наличии воли, - я указал глазами вверх, - может получиться очень интересно. И перспективно в плане дальнейшего развития.
   - Так, - брюнетка еще немного подумала, а потом решительно отодвинула тарелку, - у тебя сейчас что?
   - Алгебра.
   - Я снимаю тебя с урока. Пойдем, расскажешь поподробнее, - она поднялась из-за стола.
   - Меня, - подскочила Мэри, - меня возьмите! Я тоже хочу на "черную смерть"!
   На миг вид у "завуча" стал довольный, точно у кошки, удачно насадившей на коготь жирную мышь. Потом лицо ее разгладилось:
   - Конечно, Мэри, - пообещала она легко, - если соберемся. Пошли, Андрей.
   Я оглянулся на Мелкую и, извиняясь, развел руками:
   - Давай до... До понедельника, хорошо? У меня так плотно дел набилось...
   Она вскинула на меня глаза и хотела что-то сказать, но лишь кивнула молча, и я поспешил за черно-рыжей парочкой.
  
   Пятница 3 марта 1978, день
   Ленинград, консульство США
   Чоп. Чоп.
   Фред, искоса наблюдавший за Синти, болезненно поморщился.
   Опять блеснуло узкое лезвие.
   Чоп - от корнеплода отвалилось еще одно тоненькое полукружье.
   Чоп, чоп, чоп... - Синти препарировала овощ четкими наработанными движениями. Потом крутанула нож и наколола крайнюю дольку на кончик. Поднесла к носу и, зажмурившись, понюхала. На лице ее проступила блаженная улыбка.
   Джордж укоризненно покосился на Карла. Тот закашлялся дымом и нервно взмахнул трубкой.
   - Ладно, ладно! - вскинул руки, - согласен. То была плохая идея. Моя плохая идея. Mea culpa.
   Синти предпочла сделать вид, что не поняла:
   - Идея? - она задрала бровь, но взгляд ее остался прикован к кусочку перед носом, а голос был на удивление равнодушен, - я что-то пропустила?
   Сладковато-острый запах, идущий от золотистой дольки, манил, играя полутонами: то чудился легкий аромат подвяленной груши, то на первый план выходила нотка сушеного имбиря. На зубах зудел фантом плотной похрустывающей мякоти.
   Рот Синти наполнило слюной, и она вгрызлась в репу. Довольно крупный, в два кулака, корнеплод был заглочен буквально за пару минут.
   - Уф... - Синти откинулась на спинку кресла и довольно погладила себя по животу, - хорошо-то как... Вот теперь можно и ушками заняться, - с этими словами она, демонстративно не глядя на потрясенно молчащих оперативников, подтянула к себе очередную пухлую папку и деловито зашуршала отпечатками.
   Да все она, конечно, давно поняла, не совсем уж дура, чай! И откуда у нее появилось это странное пристрастие, и какой факир чертов в этом виноват. Осталось только решить, как взыскать с Карла этот долг. А задолжал он не меньше ведра своей крови, и это по самым скромным оценкам. И... Нет, она ни за что не даст себя раскодировать!
   Началось все с месяц назад. Если бы КГБ смог засунуть нос в вализу, что доставил тогда дипкурьер, то был бы, пожалуй, обескуражен. И правда, чем, кроме коварного отвлечения внимания от операций разведки можно объяснить находившуюся там подборку микрофильмов с трудами антропологов по очень-очень узкой теме - форме ушных раковин у людей? Наверное, не менее были удивлены чуть ранее и работники национальной медицинской библиотеки в Мэриленде, получившие такой заказ от ЦРУ.
   Фред тогда поехидничал:
   - Так, - деловито потер руки и посмотрел на Синти, - теперь ты будешь крупнейшим экспертом ЦРУ по usham. Или по ukham? Кстати, с этим тоже заодно разберись.
   И она села разбираться. Ничего сложного в том не оказалось, но теперь в вечерних дремах перед ее внутренним взором проплывали противокозелки, мочки и ладьевидные ямки. Уши оттопыренные и уши прижатые, с отдельной или сросшейся мочкой, округлые и квадратные, бесконечные уши вошли в ее жизнь и по-хозяйски там устроились. Они стали притягивать взгляды на улицах. Теперь первым делом она смотрела не в глаза, а на уши, и радовалась, обнаружив там какую-нибудь редкость, вроде рудиментарного дарвинова бугорка. Через неделю она могла классифицировать любое ухо навскидку, по пятнадцати основным признакам, всего за три-четыре секунды.
   Затем пришла пора фотопленок, что начали сдавать русисты. Полторы сотни фотопленок в неделю! Проявить, зафиксировать, высушить, просмотреть и выборочно распечатать... И изучить кадры, выискивая подозрительные уши!
   Она уже мечтала о пробежках по городу, что раньше раздавал ей Фред. Подумаешь, три часа по холоду, на своих двоих! И что ей в этом не нравилось? Свежий воздух, дневной свет, люди, разнообразие ленинградских улиц и, даже, адреналин при обнаружении наружки. Теперь же она выползала из подвала консульства, где была расположена фотолаборатория, вся провоняв реагентами; склеры ее покраснели, и в зеркале отражалось нечто отдаленно похожее на оголодавшего упыря.
   В принципе, ничего особо сложного в той работе не было. Подавляющая часть ушных раковин уверенно отсеивалась опытным взглядом сразу - разница между эталоном и образцом теперь просто бросалась ей в глаза. Были сложности с качеством снимков, с ракурсом, и приходилось давать русистам задания на пересъемку конкретных подростков, но все это было решаемо. Проблема была не в этом.
   Спустя две недели она подвела черту и пошла к Фреду на доклад.
   - Этого и следовало ожидать, - кисло заметил резидент, разглядывая сводные таблицы.
   Три десятка подростков, с ушами, весьма похожими на эталонные. Похожими, очень похожими, но, мать его, не идентичными!
   Карл сгреб листы и, дальнозорко отставив, придирчиво изучил каждую строчку.
   - Так... - поднял задумчивый взгляд, - то есть у нашего эталона не четко определен размер межкозелковой вырезки и угла между завитками? А давай-ка попробуем накатить еще один рисунок. Садись, девочка, расслабляйся, - и он потянул с пальца кольцо.
   И они попробовали, раз, через день - еще раз, а потом и в третий раз... Именно тогда, после третьего раза, очнувшись, она поймала на себе пакостные, чего-то ожидающие взгляды исподтишка. Огляделась, отметив глумливую гримасу у Фреда, холодное торжество в глазах у Карла и какой-то оттенок игривого сочувствия у Джорджа, и встревожилась.
   Сразу, впрочем, ничего не случилось. Мужики заговорили о работе, Синти заварила кофе, сделала первый глоток, все пытаясь расшифровать непонятное поведение коллег, и тут перед глазами у нее встала ОНА - вся такая золотистая, идеальных пропорций, с нежным горьковатым ароматом и сочным богатым вкусом... Слюна затопила рот.
   Откуда-то пришло знание, что называется этот овощ repka, и купить его можно на ближайшем рынке. Синти отставила недопитый кофе и, приняв деловитый вид, торопливой рысцой рванула из кабинета. Выскакивая, услышала за спиной дружные смешки.
   "Идиоты", - с мрачным удовлетворением ругалась она вечером в своей квартире, - "кретины малолетние".
   Только что она сгрызла сразу две репки покрупней и теперь мучилась изжогой и желанием разделаться с еще одним овощем.
   Впрочем, решила Синти, удовольствие того стоило. Ничуть не хуже тех крабов с черными трюфелями, что как-то были на дне рождения деда. И продается буквально по центам за килограмм.
   "Идиоты", - повторила она про себя, - "да они просто сделали мне подарок. Но, небом клянусь! - я запью его их кровью!"
   Впрочем, придумать, как быстро выцедить из мужиков вожделенные пинты, Синти не смогла и перешла к осаде. Сегодняшняя сцена публичной разделки репы была одной из домашних заготовок - "и, гляди-как", - удивилась она про себя, - "пробила совесть, или что там у них вместо нее".
   - Синти, - Карл с тяжелым вздохом опустился на стул напротив, - ты просто не понимаешь.
   - Да? Объясни, - она кинула в него отрепетированный тяжелый взгляд.
   - Понимаешь, девочка, так шутят только со своими, - он смотрел на нее внимательно, чуть наклонив голову набок.
   Она аж зашипела от злости:
   - И что теперь, мне спасибо вам за это сказать?!
   Карл встал и, чуть улыбнувшись, бросил ей вниз:
   - Просто не будь слишком кровожадна в своей мести. Мы ж команда. Давай, - он потянул кольцо с пальца, - раскодирую тебя.
   - Не, не, не... - Синти яростно замотала головой, - все! То был последний сеанс моего гипноза.
   - Клянусь... - начал было Карл, но девушка прервала его твердым "нет".
   - Понравилось, значит, - понимающе ухмыльнулся в усы Фред.
   - А с тебя особый спрос, - Синти резко обернулась к нему, глаза ее зло сощурились, - начальничек...
   Резидент вяло отмахнулся:
   - Да ладно тебе... Нет, ну, правда, виноват. Согласен. Застоялся без дела в кабинете, вот и потянуло на дурь. Я тебе должен, признаю.
   Синти опустила глаза и потянулась к отпечаткам. Это надо было обдумать.
   - Много осталось? - поинтересовался Карл.
   - Пересматриваю... - процедила девушка.
   - Все тоже самое?
   - Проклятая мода на длинные волосы, - пожаловалась Синти, - треть ушей мы вообще не увидели!
   - Да ладно, - бросил Фред, - будем считать, что тот носит короткую прическу. Ты ж увидела его ухо? Ну что, может, подведем уже итог? - Карл повернулся к Фреду.
   Тот забросил руки за голову и уставился в потолок:
   - Подведем, - пожевал уголок губы и продолжил, - итак, все похожие уши жили в последние годы в Ленинграде, никто не переехал. У них вообще мобильность населения низкая... Лучников-китаистов тоже не видно. Синти, ну-ка, давай свои выводы.
   Девушка, мотнула головой, отбрасывая челку набок, и легко - ведь думала об этом не раз, начала:
   - Во-первых, мы уверенно классифицировали не более половины от интересующих нас ушей. Прически - раз. Практиканты не могут вести сплошную съемку - это не замотивировать, два. Приходится снимать много случайных эпизодов, но гарантировать, что там есть все, невозможно. Кто-то мог эти недели болеть, кто-то просто не попал в кадр. Поэтому продолжаем набирать снимки и искать, - она поморщилась и привычно потерла покрасневшие глаза.
   - Так, - согласился Фред.
   - Во-вторых, если оставаться в принятой парадигме "отца и сына"...
   - Какие ты слова, оказывается, знаешь! - восхитился из своего угла Джордж.
   - ...то предположение об английской школе вполне логично, - невозмутимо продолжила Синти, - но не обязательно. Могут быть причины, по которым такой сын ходит в другую школу. Например, у него способности к спорту, музыке или математике. Тогда он может заниматься в специализированных школах иного профиля. Их немного, но они есть и довольно высокого уровня.
   - А это интересно, - оживился Фред, - думала, как достать?
   - Да, - сказал Синти, - соревнования, конкурсы, что там у них еще может быть? Надо меня туда подвести - на уши поглядеть. Возьму фотоаппарат для оперативной съемки... В общем, если увижу, то дело техники.
   - Джордж? - резидент перевел на того заинтересованно заблестевший взгляд.
   Оперативник задумчиво почесал кадык.
   - Поработаю, - кивнул, - насколько понимаю, у них как раз по весне проводятся итоговые соревнования и олимпиады в масштабах города. Мероприятия открытые...
   - Мне только время и место надо, - оживилась Синти, - сделай список, хорошо?
   Джордж прикрыл глаза, соглашаясь.
   - Дальше, - Фред смотрел на Синти на редкость серьезно.
   - Дальше тот переехавший из Москвы мажористый подросток, что мелькал у местных спекулянтов. Надо доработать его.
   Фред понимающе переглянулся с Карлом.
   - Да, начали дорабатывать уже. Еще? - он смотрел на девушку требовательно.
   - Еще, еще... - забормотала она, растерянно опуская взгляд, - все! Без новых данных больше никаких возможностей в Ленинграде не вижу.
   Резидент разочарованно цыкнул зубом:
   - Мда... Вот и я тоже. Парни?
   - Согласен, - сказал Карл, - отрабатываем до упора имеющееся и ждем новой активности "Стрелка". Раз начав, он уже не сможет сидеть, сложа руки. Уверен.
  
   Суббота 04 марта, вечер
   Ленинград, "Большой дом".
   Из Москвы приехала обещанная Андроповым группа поддержки, вся сплошь из людей с внимательными, понимающими взглядами, и работа по американской колонии закипела с новой силой. Внешне ничего не изменилось, но теперь сотрудники консульства и русисты, сами того не зная, продирались на улицах сквозь паутину невесомых взглядов.
   - Поведение - это набор кодов, которые можно расшифровать, - пояснил за вечерним чаем москвич-руководитель, - любой естественный жест - это не только движение тела, но движение души. Всегда пересчитывает сдачу? Аккуратно раскладывают купюры по номиналу в разные кармашки кошелька? Значит, ценит деньги. Засовывает их в задний карман, не утруждая себе пересчетом? Безалаберен. Использовать можно и первое, и второе - нам сгодится все.
   Потом пришла очередь проверочных трюков и зондирующих акций. Американцев, словно подопытных крыс, раз за разом прогоняли через незримые лабиринты и били током.
   Аккуратно изъять из кармана трамвайный билет и, следом, напустить энергичного контролера. Ответная агрессия? О-о-о, да он самоуверен. Значит, будет реагировать на недоверие: сказав такому "не может быть", вы получите в ответ вал подтверждающей информации.
   А этот всегда пересчитывал в этом магазине сдачу, но промолчал, когда ему недодали пятнадцать копеек? Застенчив. В разговоре с таким лучше не использовать иронию, замкнется. Зато о самом себе будет болтать очень охотно, а к внимательному слушателю испытает искреннюю симпатию.
   День за днем пухли папки с аккуратно разграфленными таблицами, заполнялись итоговые схемы, слались уточняющие запросы в первое главное управление.
   Наука... Это целая наука, через жест и слово высветить у объекта слабину, а потом отлить "волшебную стрелу" - индивидуальный вербовочный подход, что оставит жертве лишь немного шансов избежать своей участи.
   - Вот, - аккуратно подстриженный ноготь постучал по одной из фотографий, - этот. Первая кандидатура. И самая лучшая. Остальные варианты слабее.
   - Этот... - пробормотал Минцев с ноткой недоверия, и наклонился, разглядывая.
   С листа с вызовом смотрел смазливый, форсисто одетый красавчик. Жора сразу испытал к нему легкую антипатию.
   - Этот, этот, не сомневайтесь, - полковник-психолог, напротив, смотрел на русиста с отчетливой приязнью, - самая очевидная цель. Золотой стандарт, можно сказать.
   Сидящий во главе стола Блеер негромко прокашлялся, привлекая внимание собеседников:
   - Вы, Витольд Янович, все же дайте результаты более развернуто. Подпись-то под санкцией ставить мне. Убедите меня.
   - Да, конечно, товарищ генерал, - психолог бросил еще один взгляд на фотопортрет и начал излагать: - Вербовочная разработка объекта проводилась по косвенным оценкам, полученным с помощью наружного наблюдения и оперативно-технических средств. Данные из разных источников хорошо коррелируют между собой и создают непротиворечивый психологический портрет объекта. Выявлен ряд доминирующих черт личности: умен, замкнут, догматичен, практичен, эгоистичен, недоверчив, циничен, без чувства юмора, аполитичен. Кроме того, что особо важно для нас - имеет высокий уровень притязаний и не удовлетворен своим текущим финансовым положением.
   - А это как определили? - заинтересованно уточнил Блеер.
   - Последнее подтверждается данными, пришедшей по линии первого главного. Так, нашими специалисты произвели негласный осмотр личных вещей, которые он, съехав со съемной квартиры, оставил на хранение своему знакомому: чуть ли не треть от веса составляют журналы и каталоги с люксовыми товарами и дорогой недвижимостью. Удалось также посмотреть в его карточку у стоматолога - много проблемных зубов, большие счета, не все зубы, нуждающиеся в лечение, санированы. Интересно, что, находясь у нас, в разговорах проявлял интерес к советской стоматологии. Также отмечены контракты с мелкими фарцовщиками: яростно торгуется и, судя по ассортименту предлагаемых товаров, явно уточнял заранее, на что у нас максимальный спрос. Готовился заработать денег на этой поездке.
   - Значит, - прищурился Блеер, - наш подход к нему будет прямой и горячий?
   - Да, - с готовностью согласился Витольд, - именно так. Прямо от нас, в лоб, без прелюдий. Вербовочная основа - сугубо материальная. Говорить в понятных ему терминах: разовый контракт на период пребывания в СССР. Много предлагать не надо, загордится. Думаю, три-пять тысяч долларов, и он наш.
   - Почему именно столько?
   - Накрыть его ближайшую цель - лечение зубов, плюс немного сверху.
   - Вероятность активно-негативной реакции на предложение?
   - Низкая, товарищ генерал, низкая, - психолог на мгновение задумался, - кстати, можно перед подходом попытаться его правильно настроить.
   Блеер молча вздернул кустистую бровь.
   - Дня за два-три, - пояснил Витольд, - помочь ему "потерять" портмоне.
   - Посадить на мель? - усмехнулся Блеер.
   - Не совсем. Он должен потерять немного. Ровно столько, что б продолжать испытывать досаду, тогда наше внезапное предложение будет рассматриваться им как компенсация со стороны судьбы. А вот если мы ему "потеряем" все или много, то он ведь далеко не дурак: сложит одно с другим и обидится.
   - Разумно, - согласился Блеер и повернулся к своему заместителю, - сделаем?
   - Проблем не вижу, - бодро ответил полковник, - Комара или Канарейку напустим. Они где угодно сработают - и на транспорте, и в театре, и на рынке.
   - Хорошо, - Блеер немного подумал, потом подвел черту: - Я согласен с подходом, оформляйте планом и на подпись. Кстати, о рынках... С вице-консулом этой разобрались? Выяснили, что она туда зачастила?
   Вид у зама стал озабоченный. Он в недоумении развел руками.
   - Чепуха какая-то происходит, Владлен Николаевич. Внешне все выглядит, словно она ходит туда всего с одной целью - купить сетку репы.
   - Чего купить? - переспросил Блеер, нахмурившись. Ему сперва показалось, что он ослышался.
   - Репы, - понимающе хмыкнул полковник. - Идет прямиком к нужному ряду, выбирает придирчиво: щупает, чуть ли не обнюхивает каждую, и прямиком оттуда домой.
   - Сетка репы? - недоверчиво повторил Блеер, - что с ней можно делать?
   Жора заинтересованно подался вперед, ему тоже стало любопытно.
   - Знаете... - рука полковника заскребла в затылке, а в голос пробрались извиняющиеся интонации, - вот все выглядит так, словно она ее ест. По крайней мере в выносимом из квартиры бытовом мусоре находим отрезанные вершки и корешки в полном соответствии с числом купленных корнеплодов. Мы прикинули - примерно по полкило в день получается.
   - Ест?! - Блеер поморщился и потряс головой, словно все никак не мог поверить услышанному, - вот это дела...
   - Постойте, - москвич-психолог вдруг резко подался вперед, - я правильно понял, что у этой Фолк неожиданно появилось странное вкусовое пристрастие?
   - Да, - кивнул полковник.
   Все выжидающе посмотрели на Витольда. На лице у того загуляла кривоватая укоризненная улыбка:
   - Что ж вы так, товарищи офицеры... У вас что, жены во время первой половины беременности не капризничали?
   - Ах, ты ж! - Блеер со всего размаху, от души, шлепнул ладонью по столу, и возмущенно заблестел глазами: - Нет, ну, когда ж успела-то?! Глаз ведь не сводили! Костя, - он резко повернулся к заместителю, - вы ж ничего такого не фиксировали?
   Тот дернулся было к папке с бумагами, потом замотал головой:
   - Абсолютно ничего. Абсолютно! За последние месяцы к ней в квартиру мужчина заходил только один раз: новый консул, и вылетел оттуда пулей через три минуты очень недовольный. И она ни к кому в гости не ходила.
   - Хм... Ну и нравы у них, получается, в этом консульстве, - протянул Блеер, - аморалка прямо на рабочем месте.
   - Да черт с ней с аморалкой, - возбужденно отмахнулся Витольд, - если она беременна, то с "вороном" мы проколемся. Надо срочно менять подход, соблазнение не сработает.
   - Это верно, - веско кивнул Блеер, - деньги?
   - Сомнительно, - решительно ответил психолог, - очень сомнительно.
   - Нам на курсах говорили, - Жора подался вперед: - Если человек утверждает, что ему ничего не нужно, значит, ему нужно все.
   - Сомнительно, - повторил Витольд, - может быть внутренний авантюризм. Хотя... - и он резко прервался, - нет, не буду сейчас гадать. Надо подумать. Ну и, конечно, наблюдать дальше - это пока только гипотеза.
   - Гипотеза, гипотеза...- Блеер побарабанил по столешнице. На лице его слабым отсветом проявился какое-то давнее потрясение: - Как вспомню свою... Зефир со шпротами... В два часа ночи - вынь да положь...
   Все понимающе заулыбались.
   - Ладно, - решительно отмахнулся генерал от воспоминаний, - с "воронами"-то что тогда делать будем? Откомандировывать или перенацеливать?
   Психолог задумчиво почесал щеку:
   - Перенацеливать, наверное. Да вот, к примеру, на эту рыженькую хиппи. Комбинация из двух подходов, нацеленных на игру эмоций с ней может быть эффективна.
   - Хорошо, - прихлопнул ладонью Блеер и покрутил головой в каком-то непонятном восхищении, - вот ведь... Успела как-то, зараза шустрая. Ладно, теперь давайте по рыжей пройдемся.
  
   Тот же день, вечер
   Ленинград, ул. Комсомола.
   - Чтоб в будущем году - в Иерусалиме! - язык у Женечки Сланского уже чуть заплетался, но на две непочатые бутылки вина он поглядывал с приязнью. - Главное - в Вене сесть на поезд, а не на самолет!
   Стаканы встретились над столом, и разговор привычно рассыпался.
   - Да ты пойми, - продолжил, словно и не было перерыва, жарко втолковывать Алику в правое ухо Мишка Рогинский, - наша русская культура - вербальная! Слово у нас всегда главенствовало, и поэтому хороших живописцев мало. А иконопись - это все же работа с сакральным объектом, отдушиной художнику там служит цвет...
   - Мне вот что тревожно, - гудел откуда-то слева Славка Гурфель, - мы все ждем от тех, кто уехал, каких-то свершений. Но ведь ничего нет! А, может, и не будет?
   Голоса остающихся друзей звучали в опустевшей комнате как неродные. Взгляд же Алика все норовил соскользнуть с лиц сидящих за их спины, на приметное пятно невыгоревших обоев. Оно осталось от ковра "два на три", привезенного десять лет назад из Ташкента. Под ним стояла рассохшаяся кровать. Здесь по ночам молодой тогда Алик, ворочаясь с боку на бок, грезил о Ленке, здесь же однажды ее глаза впервые со сладкой мукой посмотрели куда-то сквозь потолок. Не было для него места роднее, не было - и не будет. Сегодня им предстояло провести здесь последнюю ночь, и уйти, чтоб никогда уже сюда не вернуться - мысль об этом возвращалась как заколдованная.
   Внезапно захотелось побыть одному, и он вышел на кухню посмолить "Родопи". Желанный сигаретный дым унял невнятную маету, но на обратной дороге ноги сами занесли его в почти пустую комнату - перепроверить еще раз.
   В углу, на старом стуле повисли в ожидании завтрашнего вылета темно-синий пиджак из тех, что называют "клубными", и габардиновые брюки, на полу рядом - почти не ношенные португальские туфли. Алик прошелся взглядом по массивным металлическим пуговицам на пиджаке и успокоился - все на месте. Он чуть покривил лицо, отгоняя навязчивую мысль, и тяжело опустился на сидение.
   Багаж всей их жизни уместился в трех видавших виды фибровых чемоданах, что выстроились в ряд напротив, вдоль оголившейся стены. Ленка пыталась собраться, словно на необитаемый остров, но Алик встал намертво, лично укладывая только самое необходимое. Лишь под самый конец, уступая мольбе в янтаре ее глаз, он дал слабину, и в один из чемоданов прокралась потемневшая от времени чугунная мясорубка.
   Вещи, что вдруг стали ненужными, растаскивали деловито снующие родственники. По вечерам Ленка сдавленно рыдала в разоренной квартире. Глухой этот плач рвал Алику душу. Тогда он садился на пол, у кресла, обхватывал ее ноги и рассказывал, как хорошо им будет под Хайфой. Что там всегда солнечно и рядом плещет теплое море. Что во дворе домика они посадят лимон и гранат. Что оливки там можно покупать на рынке и самим давить дивное масло. А еще там очень, очень хорошая медицина, и у них там обязательно появится маленький - ведь для них еще ничего не поздно.
   Алик шевельнулся, разминая кулаки. Под ним противно скрипнула ножка стула. Он прислушался к веселым голосам из соседней комнаты. Потом пристально посмотрел в угол напротив, где валялись вещи, оказавшиеся совсем никому ненужными. Словно какая-то тяжелая тень упала на его лицо, и он нахмурился, припоминая.
   Вон лежит на боку оранжевый шелковый абажур из далекого детства. Когда-то мама сшила его своими руками. Он был огромным, но невесомым - материал туго натянут на проволоку. По вечерам, из постели абажур казался маленьким домашним солнышком, и он засыпал, легко улыбаясь.
   Рядом валяется зонт цвета спелой вишни - большой, с длинной ручкой. Несколько его спиц сломано, а кончик деревянного стержня заметно стерт. Это его дед, опираясь на него как на трость, уносил годовалого Алика в сорок втором через Баксанское ущелье. Уносил к своему последнему инфаркту и вечному покою в каменистой могиле на перевале Бечо.
   Тихо приоткрылась дверь, и в проем просунулась Ленкина голова.
   - Грустишь? - она подошла и растрепала ему волосы на затылке. Потом приобняла сзади: - Сбегай в "Экспресс", развейся. Я что-то с закуской промахнулась, не хватит. Давай-давай, - поторопила она его, - скоро уже закроется. Быстро, туда и назад, чтоб я не волновалась.
   Он накинул пальто, схватил авоську и бросил взгляд на часы: действительно, уже меньше часа до закрытия.
   - Схожу в последний раз, - криво усмехнулся Алик и шагнул за порог.
   Он уже спустился на пару ступенек, когда откуда-то сверху внезапно донеслось:
   - Анатолий Ефимович? Прошу немного вашего внимания.
   Молодой голос был незнаком. Сердце у Алика екнуло - все неожиданное сейчас пугало. Он задрал голову, пытаясь разглядеть что-нибудь в щели между пролетами. Безуспешно, свет на площадках выше почему-то отсутствовал.
   - Пуговицы у пиджака... - протянул тем временем невидимый собеседник с отчетливой усмешкой, и подошвы Алика словно приморозило к ступенькам. - Хорошо придумано. Таки не вздумайте что-то менять, пройдете таможню нормально. А вот Марик потом вас обязательно надурит. Не верьте. Лучше доберитесь до Антверпена, получите там за свои камешки нормальную цену - и будет вам счастье... Анатолий Ефимович? Голос-то подайте.
   - Д-да... - с трудом вытолкнул Алик из горла.
   "Они всё знают!" - билась в конвульсиях одна-единственная мысль.
   Мир посерел, словно вдруг упало напряжение в сети.
   - Да не волнуйтесь вы так, я не из Комитета, - прозвучало, словно в ответ. - Сейчас скажу, что надо, и успеете еще до гастронома.
   Алик сглотнул, бледнея.
   "Совсем-совсем всё знают!"
   - Так, - веско подвел черту собеседник и заговорил уже серьезно: - В аэропорту Бен-Гуриона со всеми приехавшими будет беседовать офицер безопасности из Шин-Бет. Вам надо будет, в интересах государства Израиль, передать ему послание. Вы готовы его запомнить, Анатолий Ефимович? Давайте, включайтесь.
   - Минуточку, молодой человек... - Алик почувствовал, что его начинает отпускать. Сделка? Он категорически согласен. Вдох-выдох...: - Да, готов.
   - Итак, в предстоящую субботу, всего через семь дней, - начал размеренно диктовать голос, - отряд из тринадцати палестинцев планирует совершить высадку в Тель-Авив с моря. Вооружение стандартное: автоматы, пистолеты, гранаты. Цель операции - захват отеля с заложниками наподобие того, что был проделан в семьдесят третьем, и выдвижение политических требований. Запомнили?
   - Да, - твердо ответил Алик, - следующая суббота, палестинцы, высадка в Тель-Авиве с моря, захват отеля, семьдесят третий.
   - Хорошо... - говорящий чуть помедлил, потом, словно бы нехотя, добавил, - мы настойчиво рекомендуем нашим израильским коллегам учесть при планировании операции гидрологические особенности побережья, неизвестные десантирующимся. В это время года вполне вероятен шторм, низкая видимость и сильное течение вдоль берега, на север. Пересадка в надувные лодки с корабля-матки планируется вне видимости с земли, поэтому нужно быть готовым к тому, что десант может отнести заметно севернее, и встречать их следует вдоль береговой полосы, что тянется от южной окраины Тель-Авива и аж до самой Хайфы. Запомнили?
   - Да, - Алик судорожно дернул головой.
   - Повторите, - повелительно сказал собеседник.
   Алик облизнул пересохшие губы, прикрыл глаза и старательно, слово в слово, процитировал сообщение.
   - Отлично, - похвалили его. - У вас и правда великолепная слуховая память. Даже интонации схватили... Собственно, это все, что мне надо было до вас донести.
   - А вы меня ведь обманули, да? - не иначе как какой-то ершистый черт дернул Алика за язык.
   - В смысле? - раздалось чуть недоуменно.
   - Сказали, что не из Комитета, - с напором ответил Алик. - Врать - нехорошо!
   - Анатолий Ефимович, - протянул голос с укоризной, - а продавать уворованные со строек материалы было хорошо, а? Запомните, многие знания - многие печали. И, нет, не обманул. Впрочем, думайте, что хотите. А теперь идите в свой гастроном.
   Наверху послышались легкие удаляющиеся шаги. Алик чуть слышно хмыкнул и пошел вниз. Он успел спуститься еще на несколько ступенек, когда сверху вдруг полетело торопливое:
   - Подождите... Постойте... - было слышно, что собеседник колеблется. Потом все же решился: - Я сказал, что был должен. Но осталось то, что хочу.
   - Я вас слушаю, - сухо проговорил Алик, мысленно приготовившись к привычным проклятиям в спину отъезжающего.
   - Только вот это никому передавать не надо. Договорились? Это лично вам.
   Алик криво усмехнулся и промолчал.
   - Во-первых, Анатолий Ефимович, работу по профилю вы там найдете легко. Но не вздумайте по привычке воровать стройматериалы - вычислят в тот же день. И сразу надолго попадете в черный список. Запомните: там вам не тут. Но это так, припевочка... - невнятно сказал собеседник и опять замялся. Потом неожиданно зачастил: - Когда приедете на место, сразу отведите свою Лену к хирургу, пусть ей внимательно посмотрят левую грудь. Я уверен, что еще можно отделаться малым страхом. Если вдруг ничего не найдет - проверьтесь у другого хирурга, а потом ходите на прием каждые три месяца.
   Алик всхлипнул, втягивая вдруг загустевший воздух, и привалился плечом к стене. Перед глазами поплыли круги.
   - Удачи вам, - донеслось сверху и, следом, задумчиво, словно подводя итог: - Она вам понадобится.
   Где-то высоко над головой хлопнула дверь на чердак. Ноги у Алика ослабели, и он, не глядя, сполз на грязную ступеньку.
   - Сейчас, Лен, сейчас, - прошептали посиневшие губы, - вот отдышусь только - и сразу в гастроном...
  
   Воскресенье 05 марта, день
   Ленинград, Пулково.
   Серьезные машины всегда красивы. А этот ТУ-134 был серьезен, как кадровый офицер, в кои-то веки натянувший на себя вдруг идеально севший гражданский костюм. Плавные линии и зализанные стыки, отсылающие к стратегическим бомбардировщикам шестидесятых, большие круглые иллюминаторы - дань эстетике космической эпохи, и мощные двигатели, явно рассчитанные на более тяжелую машину. Да, все это даже не намекало, а прямо говорило о том, что в случае особой на то необходимости этот пижон может, поменяв "обвес", быстро преобразиться в нечто иное - хищное и целеустремленное.
   Хвостовое оперение, из окна аэропорта показавшееся мне легкомысленным, словно взятым от ласточки, вблизи обрело свой настоящий размер и походило теперь на вздыбленный хвост исполинского синего кита, замерший перед ударом вниз. Видимо, так казалось не только мне: пассажиры, по пути к трапу обтекавшие его стороной, все равно косились вверх и непроизвольно втягивали головы в плечи.
   Я оглянулся: лента подземного транспортера выплевывала в застекленную шайбу зала последних попутчиков. Что ж, пора и мне, а то стюардесса у трапа уже начала с легкой обеспокоенностью поглядывать на одинокого подростка, что застрял у выхода. А оно мне надо, привлекать сейчас внимание? И я двинулся к самолету.
   Шанс, что КГБ будет потом шерстить пассажиров сегодняшних рейсов на Москву был вполне реальным - не стоит недооценивать Контору. Конечно, Комитет не всемогущ, но "порядок бьет класс", и я предпочел не бодаться с отлаженной системой, а просто воспользоваться чужим свидетельством о рождении. Ради этого пришлось израсходовать дефицитный ресурс брейнсерфинга на поиски воспоминаний о квартирных пожарах этой зимы, а затем бренчать отмычками и изымать обреченный в ином варианте бытия документ на своего ровесника. Зато теперь по ступенькам трапа поднимался вовсе даже не Андрей Соколов, а Вася Крюков - именно эти данные остались в кассе на билетном корешке.
   Был этот Вася нескромно приметен: затемненные очки-велосипеды под Леннона, пакет с ночным видом Нью-Йорка и яркая куртка с психоделическими вставками. Надеюсь, именно этим он и запомнится.
   Будут искать по вещам? Пусть ищут, тот пьяненький финик много не расскажет, даже если его вдруг найдут.
   "Все, вот теперь можно и расслабиться на часок", - выдохнул я с облегчением и плюхнулся в кресло у окна.
   За иллюминатором, совсем недалеко, застыл заснеженный лес - тихий и расслабленный; пара крупных воронов вальяжно кружила над вершиной сосны. Я невольно им позавидовал.
   "Что-то я себя загоняю... Прямо "и вечный бой, покой нам только снится". За зиму ни разу в Павловск не выбрался", - подумал я с невольным сожалением, - "как бы с Томкой вдвоем на финских санях порассекать?"
   И я невольно покривился, вспомнив, как изворачивался вчера перед ней, объясняя, почему мы не встретимся ни вечером, ни завтра.
   Ложь, мелкая регулярная ложь наглым непрошенным гостем вселилась в мою жизнь. Я врал тем, кто мне верит. Я врал той, что любит. Это было как минимум унизительно, и порой я себя презирал.
   И еще этот липкий страх разоблачения... Я даже не знаю, что буду делать, когда вся эта ложь поползет наружу.
   "Нет, точно, надо будет нам выбраться за город, пока еще снег лежит", - пообещал я сам себе, отгоняя подальше мрачные предчувствия, а потом, пока не забыл, сделал еще одну пометку на память: - "Залезть в классный журнал и узнать адрес Мелкой. А то ее два дня в школе нет... Заболела, наверное, а я даже не знаю куда идти, чтоб навестить".
    Как-то само собой сложилось, что я стал приглядывать за этой девочкой... Или, все же, девушкой? Вот с этим я все никак не мог определиться...
   Это не было повседневной заботливой опекой. Скорее, я взял за правило контролировать издали ее безопасность. Мы редко разговаривали - в основном по делу, в связи с агитбригадой, и почти никогда - один на один. Зато научились обмениваться взглядами и понимать их значение.
   Я чувствовал, что нравлюсь Мелкой. Но она не пыталась вклиниться в мои отношения с Томой, и я был ей за это глубоко благодарен.
   Она знала, что я приглядываю за ней, и сразу признала за мной такое право. В том не было какой-то расчетливой корысти - в ней ее вообще не было, лишь греющее душу доверие. Странно, но оно возвышало меня в собственных глазах больше, чем все письма Андропову вместе взятые.
   Чуть успокоившись принятым решением, я еще раз мысленно пробежался по своему графику:
   "Посадка в Шереметьево в полдень, обратно - полпятого... Час на регистрацию, два часа дороги... Эх, всего полтора часа остается, в самый-самый притык!"
   Успокаивало меня лишь то, что во внутреннем кармане куртки, рядом с письмами на итальянском, лежало целых два запасных билета на более поздние рейсы.
   Нет и еще три года не будет в Ленинграде итальянского консульства, поэтому мне приходится устраивать эту эскападу на выезде, к тому же - с неясными шансами на успех. Но другого плана у меня сейчас просто нет, будем играть карамболь.
   Самолет качнуло, началась рулежка. Взгляд мой бездумно скользил по уплывающим назад елям, изредка цепляясь за белые полоски березовых стволов, а мысли, словно то воронье, все кружили над одним и тем же местом в моих планах:
   "Ничего личного, так надо. В тот раз было Иоанном-Павлом II больше, в этот раз - будет меньше. Шальной джокер, что история дружелюбно подкинула Бжезинскому - символ и флаг раздуваемого им в Польше пожара, ну зачем он ему? Пусть будет по-честному, без этих поддавков и подарков. Афганистан, не совсем адекватный Брежнев, "польский папа", корейский "Боинг", Чернобыль... Я пересдам карты заново, тогда и посмотрим".
   Тонкий свист турбины наполнил салон, пробирая до самых костей - пилот, удерживая тормоза, вывел движки на взлетный режим. Самолет застыл, чуть подрагивая, словно кошка перед прыжком. Потом меня вжало в кресло, а свист вдруг обрел необыкновенную глубину и силу, превратившись в рев неведомого зверя. Мелькнуло своими перевернутыми "стаканами" здание "Пулково", и мы оторвались от бетонной полосы - легко и мощно. Пошел крутой набор высоты, и почти сразу воткнулись в облака. В салоне резко потемнело, мелко затрясло и заложило уши.
   "Папабили - какое забавное слово..." - подумал я, прикрывая глаза.
   Череда пап семьдесят восьмого года: двое похорон и две интронизации, закулисная борьба мощных ватиканских группировок - вот точка приложения моих усилий.
   В моей истории смерть Павла VI от инфаркта в августе никого не удивила - возраст, восемьдесят лет. А вот скоропостижная кончина его сравнительно молодого преемника, Иоанна-Павла I, произошедшая при подозрительных обстоятельствах уже в сентябре, породила вал версий, что будоражат умы и десятилетиями позже.
   Участники последнего, октябрьского конклава оказались расколоты на сторонников двух претендентов -- лидера консерваторов Джузеппе Сири, архиепископа Генуи, и более либерального Джованни Бенелли, архиепископа Флоренции. Кандидатура Cири набрала большинство, но кардинал по личным соображениям отказался от папской тиары. Тогда и сошлись на подвернувшемся под руку поляке Войтыле, который стал компромиссным решением для конкурирующих группировок.
   "Какая тонкая, неочевидная историческая цепочка!" - восхитился я, исследовав ситуацию, - "а где тонко - там и рвется. Тут можно поработать".
   Сегодня я попробую отодвинуть смерть Павла VI хотя бы на несколько месяцев. Глядишь, и не появится Иоанн-Павел I, а там уже, после такого сдвига, и шанса у Войтылы не будет... Не то, что бы это само по себе сняло польский кризис, но вот облегчить его течение может. Такими шансами в моем положении пренебрегать нельзя.
   Получится или нет - я не знаю. В определенном смысле, это будет натурный исторический эксперимент. Случайно ли Павла VI настиг инфаркт вскоре после похищения и убийства виднейшего итальянского политика Альдо Моро? Они ведь дружили более сорока лет, с довоенной поры, когда будущий папа был капелланом Федерации католических студентов, а Альдо Моро - ее молодым руководителем. После похищения политика "красными бригадами" Павел VI неоднократно предлагал себя на обмен, а после убийства - лично провел последнюю свою заупокойную мессу. Протянет ли его сердце хотя бы несколько дополнительных месяцев, если убрать этот стресс?
   Я собирался проверить это на практике. Осталось исполнить задуманное - донести конверты до получателей - генерала Джулио Грассини в SISDe* и, копией, до надзирающего за ним Франко Евангелисти. Этого должно хватить. Они будут землю рыть хотя бы из чувства политического самосохранения.
   (*Il Servizio per le informazioni e la sicurezza democratica (S.I.S.De.), служба информации и демократических гарантий - служба внутренней безопасности Италии).
   Конечно, утечки неизбежны - латиняне болтливы, словно ветреные девицы. Без сомнения, о письмах из Москвы очень быстро узнает ЦРУ, вероятно - уже на предстоящей неделе. Соседи по континенту традиционно просвечивают Рим своими спецслужбами, а, значит, к концу месяца в курсе будут и Лондон, и Стокгольм, и Бонн... Да и Берлин, пожалуй, тоже.
   А масонскую ложу "Пропаганда-2" можно вообще считаться почти официальным адресатом - оба министра-получателя ее члены. Конечно, от масонов там только название: так-то это удобная, почти клубная форма прикрытия вполне традиционной специальной и полулегальной политической деятельности вокруг интересов влиятельных групп. Таких в Италии много, поэтому - знать будут все.
   Следовательно, о "московском следе" дней через десять услышат и на Лубянке.
   "Как быстро они придут к очевидному выводу? Уверен, с "утечкой" по Хальку КГБ уже разобрался. И тут парный случай, в Италии... Я даже знаю, какой следующий вопрос задаст мне Юрий Владимирович", - и я мысленно поморщился, - "остается надеяться, что оно того стоит. Да и, все равно, шила в мешке долго не утаишь..."
   Мы вынырнули из серой мглы. Салон залило ярким, неожиданно теплым солнечным светом. Я задернул штору и опять озабоченно нахмурился. Озадачил меня вчера Юрий Владимирович, ох и озадачил. Совсем не такого вопроса я ожидал от второго сеанса связи.
   "Что для вас "советский человек""?
   Умен Андропов: мягко вытягивает меня на разговоры "за жизнь". Простой вопрос, предлагающий широкий выбор вариантов для отвечающего, позволяет завязать диалог с обстоятельным развертыванием понятий. Мда, а используемая мною личная семантика обязательно многое расскажет специалистам.
   Можно, конечно, разразиться в ответ "красной истерикой". Пусть думает, что на другом конце провода сидит экзальтированный коммунар, случайно награжденный даром свыше. "Сумасшедший пророк" - не самая плохая маска для меня, так можно играть годами.
   Но вот только для дела она вредна. Слишком большая ставка на руках для игрищ такого толка. Мне нужно хотя бы минимальное доверие получателя - теперь уже не к передаваемой фактологии, а к моим мотивам.
   "А, впрочем, к черту страхи!" - подумал я, - "и, правда, что для меня "советский человек"? Понятно, что это не синоним жителя СССР. Это - специзделия, это - вершины социальной и педагогической селекции. Но их хватало, и они были заметны".
   Я потер лоб, пропуская через себя память:
   "Советский человек... Какой он был?
   За шелухой казенной идеологии он ясно видел будущее - справедливый мир единого человечества. На меньшее советский человек был не согласен, и оттого ему было тесно в настоящем.
   Этим масштабом он мерил все - и себя. Поэтому он брал сегодня поменьше и отдавал - побольше. И оттого он был свободен, как никто до него. Он делал, что должно, и люди планеты задирали головы, чтобы увидеть искорку его sputnikа.
   Я верю - там, откуда я ушел, СССР однажды вернется, пусть называться он будет иначе. И советский человек вернется. А, быть может, он никуда и не уходил: лишь сделал шаг в сторону, и смотрит с усмешкой на потуги временщиков-мещан. Те выгрызли СССР изнутри, точно крысы, поселившиеся в головке сыра. Разве у кого-то повернется язык назвать это победой? Создавать - не выгрызать. Будущему нужны люди с настоящей мечтой, и они придут. Они вернутся. Я верю.
   А здесь... Здесь мне повезло. Советский человек еще никуда не ушел. Мне надо не забывать, что я - не один. Что мне - повезло. Я, счастливый как никто..." - улыбка бродила по моему лицу, пока я мурлыкал про себя куплет.
   "Спасибо, Юрий Владимирович. Спасибо за хороший вопрос. И - нет, так я отвечать не буду. Придумаю что-нибудь еще. Но за вопрос - спасибо".
   Эту улыбку я пронес сквозь весь полет и даже сквозь зал Шереметьево к такси я так и шел - с улыбкой.
  
   Тот же день, позже
   Москва, Лубянка.
   Из светло-оливковой "Волги" я высадился напротив "Детского мира". Через площадь, невольно притягивая взгляд, высился Комитет. От привычно-строгого его фасада присутствовала только правая половина, несимметричная и кургузая. Прилепившийся слева бывший доходный дом выглядел, из-за щедрого дореволюционного декора, кукольно-несерьезно, а сохранившиеся на его центральной башенке женские фигурки, символизирующие Справедливость и Утешение, невольно наводили на совсем уж крамольные мысли. Не удивительно, что совсем скоро знакомый фасад раздвинется и задрапирует весь квартал, обретя, наконец, свою монументальную законченность.
   А еще стоял посреди площади, вскинувшись разящим мечом своей эпохи, Железный Феликс. Каким-то неведомым образом он собирал разбросанные вокруг разномастные здания в столь редкую для Москвы архитектурную композицию. Выдерни его, и все рассыплется.
   "Нет, все-таки Вучетич был гений..." - решил я, - "и как это милосердно, что ликующие варвары расправлялись с памятниками уже после его смерти. Стать частью коллективного Герострата легко: не надо даже дергать за веревку, лишь крикни со всеми "вали"! Короткий миг - и вот ты уже в одном строю с теми, кто раскладывал на площадях костры из книг. Рабы истории... Они рабами и остались, сколько бы статуй не разгромили, сколько бы библиотек не уничтожили. Свобода добывается иначе".
   Я двинулся к цели, нет-нет, да и поглядывая на грозные окна невдалеке. Уместно было бы как-то тонко пошутить над ситуацией, но с этим у меня не задалось. Вместо этого я еще раз придирчиво оглядел себя и остался доволен: переодевшись, Вася Крюков стал неприметен, словно серая мышка.
   - Lux e tenebris. Audi, vidi, trace, - негромко размял я горло латынью, - fiat lux et lux fit*.
    (*лат.: - Свет из тьмы. Услышь, узри и молчи. Да будет так.)
   В холодном московском воздухе слова вольных каменщиков звучало напыщенно и нелепо. Да и как еще они могли звучать в месте, где в десяти шагах справа, на Кирова - каменные мешки подвалов Тайной канцелярии, а слева за стеной - не менее знаменитая внутренняя тюрьма Лубянки, что приходила мне в кошмарных снах этой зимы?
   Я заткнулся и ускорил шаг.
   Была какая-то ирония в том, операцию мне приходится проводить в самом просматриваемом квартале страны - даже за кремлевской стеной плотность наблюдения ниже. А что делать, если других вариантов не нашлось?
   Я шел по почти пустому переулку, и вслед мне из-за забора топорщились странного вида антенны одного из самых режимных объектов страны - центра засекреченной связи. Звуки моих шагов отражались от фасадов следственного управления Комитета, отдела кадров, столовой...
   Несомненно, я попадаю сейчас на пленку - камер тут натыкано, что булавок в бабушкину подушечку. Наглости мне придавало знание двух вещей. Во-первых, вся система наблюдения и контроля в квартале заточена на предотвращение проникновения на режимные объекты - а мне туда совсем не надо. А, во-вторых, через неделю, при отсутствии происшествий, все пленки сегодняшние сотрут. Этого должно хватить.
   Но все равно меня терзали сомнения, не совершаю ли я свою последнюю глупость. Может быть есть смысл отменить операцию, пройти квартал насквозь и удалиться?
   Но я лишь сжал упрямо челюсти и свернул направо, к своей цели - храму Святого Людовика Французского, единственному действующему католическому приходу Москвы.
   У приземистого портика с мальтийским крестом на фронтоне было безлюдно - вторая служба только что началась.
   Разбегались по вспучившемуся асфальту смутно знакомые трещины. В колокольнях по бокам было пусто на просвет. Сбоку от дорожки, на фоне облупленной стены телефонной станции, застыло голое дерево. Ни засохшего листочка, но я твердо знал, что это - ясень. Затем привычно легли под ноги восемь вытертых за полтора столетия ступеней.
   Мир странно двоился: я узнавал его и не узнавал одновременно. Ворох чужих воспоминаний сталкивался со свежим, впервые брошенным взглядом, и непонятно, что брало в той борьбе вверх. Было в этом что-то от просмотра ремейка хорошо знакомого фильма: сюжет знаком, и характеры героев памятны, но режут глаз незнакомые детали, а слух - новые интонации.
   Я шагнул в храм. Справа, в притворе, стояла чаша. Я макнул пальцы в воду, обмахнулся ладонью. Сделал три шага вперед и припал на правое колено перед табернакулой, осеняя себя еще одним крестным знамением. А теперь тихо-тихо в центральный неф, и на жесткую скамью... Тетки в вязаных шапках чуть покосились на меня, но я наклонился вперед, молитвенно сложил ладони (заодно прикрывая часть лица) и зашептал вслед за пастырем:
   - Laetare Jerusalem: et conventum facite omnes qui diligitis eam...*
   (лат. - возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нём, все любящие его (Ис. 66:10))
   Спустя минуту интерес соседок ко мне рассеялся. По возрасту я уже вполне мог пройти конфирмацию, так что хватать меня во время службы всяко никто не будет.
   Я чуть расслабился и начал осторожно оглядывать зал перед собой.
   У алтаря совершал литургию Станислав Можейко. Несмотря на понукания Ватикана, старик упрямо держался Тридентского чина, и, поэтому, мне была видна только его облаченная в розовую казулу спина. Справа от него стоял старейший министрат - пан Генрих, сухой и вездесущий. Вот его внимания привлекать точно не надо - он из тех, кто все видит и ничего не забывает. Где-то у меня над головой, за пультом раздолбанной фисгармонии должна сидеть единственная известная мне сексотка прихода. Я рассчитывал так и остаться вне поля ее зрения. Больше, насколько мне удалось разобраться, опасностей здесь нет - стационарный пост у храма пятое управление разворачивало только по значительным праздникам или перед приездом иностранных делегаций.
   Я скосил глаза левее. Там, в боковом нефе, между окон, стоял конфессионарий, чрезвычайно похожий на двустворчатый шкаф очень темного дерева. Лишь необычная его ширина да вентиляционные решетки на уровне голеней давали понять, что все сложнее -туда залезают люди.
   "Исповедальная на месте", - я выдохнул с облегчением, - "да и куда б она могла деться. Так, где итальянец?"
   И мой взгляд пополз по затылкам сидящих впереди, разыскивая Рафаэля.
   Мне подфартило при подготовке к операции - благодаря КГБ. Пару месяцев назад они начали разрабатывать коменданта посольства Италии, уж больно тот выразительно косился на голубоглазых блондинок. То ли то был природный темперамент, то ли отсутствие жены, что дохаживала беременность на родине, но момент сочли благоприятным, и пару недель назад бойкая "ласточка" начала скрашивать ночное одиночество вынужденного холостяка.
   Все бы было ничего, и, может быть, прошло бы как по маслу - не в первый и не в последний раз иностранцы влипали в СССР в умело расставленную "медовую ловушку", но в этот раз КГБ не повезло: под маской простака-коменданта в Москве пересиживал перетруску итальянских спецслужб Рафаэль Палумбо - человек опытный и тертый, бывший куратор "Ordine Nero"* и, что для меня было особо важно, близкий друг Джулио Грассини.
   (*Ordine Nero - "Черный орден", итальянская военизированная профашистская группировка, активный участник "стратегии напряженности" в период 1974-1978 гг.)
   "Комендант" быстро раскусил смысл суеты вокруг себя и, ухмыльнувшись, решил, что не имеет ничего против небольшой, но приятной во всех отношениях интрижки с Комитетом. Поэтому он вел немудренную игру с "ласточкой", изображая постепенное зарождение страсти - в конце концов, эту комбинацию можно использовать и так.
   Оборвалось все внезапно, сегодня утром, когда звонок над дверью разродился неожиданной трелью, а подтянутый почтальон протянул телеграмму из Рима:
   "сложные преждевременные роды тчк беттина вне опасности тчк мальчик воскл зн направлен реанимацию тчк молимся тчк лучано тчк"
   Несколько кривовато наклеенных бумажных полосок с отпечатанным текстом вдруг преломились в религиозном сознании получателя в грозное предупреждение свыше. Решив, что промедление смерти подобно, Рафаэль сразу начал действовать: первой с вещами на лестницу вылетела ошеломленная "ласточка", а через пять минут по ступеням торопливо скатился и сам итальянец - он ощущал настойчивую необходимость срочно покаяться.
   Меня эта случившаяся в моем прошлом история более чем устраивала. Пока Станислав Можейко будет переоблачаться из литургической казулы в повседневную сутану, Рафаэль будет преть в исповедальной, нервно твердя "... охрани жизнь детей наших...". Мне этого должно вполне хватить, и момент очень удобный - он даже меня не увидит. Произнесу из-за двери кодовую фразу, что принята в их дикой ложе для этого уровня посвящения, затем три фразы инструкций, да суну в щель два конверта, и ходу - таков был план.
   Мой взгляд, наконец, обнаружил впереди толстый загривок "коменданта".
   "Все хорошо, все идет по плану", - мысленно успокоил я себя и забормотал со всеми: - Prope est Dominus, Ave Maria... *
   (*лат.: господь близок, славься Мария.)
   Время от покаяния до причащения тянулось необычайно долго. Я успел замерзнуть - в храме было холодно, да к тому же и сумрачно - паникадило почему-то было погашено. Вместе со всеми я вставал, пел, опускался на колени. Наконец, хором закончили запричастный стих и выстроились в очередь к амвону.
   Я внимательно разглядывал лица причастившихся. Для большинства происходящее было зрелищем, на вроде похода в цирк. Но не для всех. Некоторые, похоже, действительно ощущали в происходящем нечто бесконечно ценное и были готовы заплатить за это всем спокойствием души.
   Я испытал к ним странную зависть, впрочем, короткую. У меня есть свой символ веры, ничуть не хуже. Почему-то мне в тот момент показалось это важным, и я ощутил прилив сил.
   Потом дошла очередь и до меня.
   - Аминь, - пробормотал я, потупившись, и высунул язык.
   "Интересно", - успел подумать, - "они на наших собраниях так же притворяются?"
   Толстые мучнистые пальцы епископа вложили мне в рот плоскую лепешку, и я тут же перекинул ее под язык.
   Отходя, приметил впереди плешь Рафаэля. Он стоял всего в пяти шагах от меня, у иконы, и зажигал свечу. От волнения я проглотил кашицу, в которую почти сразу превратилась облатка, не задумываясь, и каков был бог на вкус так и не понял.
   Наступил тонкий момент: паства расходилась, зал пустел. Мне же надо было дождаться, когда Рафаэль поместит себя в конфессионарий. Поэтому я отступил в придел Святого Людовика и, чуть кося глазом направо, тихо забормотал, методично обмахивая себя ладонью:
   - Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Благослови, Господи, начинаемое мною дело...
   В одном я мог быть твердо уверен: пока я творю молитву, никто не будет задавать мне вопросов, а это уже не мало.
   Я отвлекся лишь на миг, на статую святого Бернарда: идейный вдохновитель крестового похода на западных славян прикинулся совершенно невинной овечкой, и тем привлек мое внимание. Когда же я опять скосил глаза вбок, то Рафаэля на месте уже не было. Чуть довернул голову, надеясь обнаружить его около святого отца, но итальянца не было и там.
   - ... вот не понял, - самым неканоничным образом завершил я молитву.
   Изо всех сил стараясь шагать неторопливо, вернулся в центральный неф - как раз, чтобы заметить в проеме двери выходящего из храма Рафаэля.
   Я так удивился, что чуть было не крикнул ему в спину "ты куда? А в блуде покаяться?!"
   Словно сомнамбула, двинулся за ним. В глазах у меня потемнело. С досады я прикусил щеку, и слюна стала солоноватой.
   Отчего сейчас пошло иначе?! Что я такого сделал? Ведь не могли же роды сдвинуться из-за меня?
   Я некоторое время вполне серьезно обдумывал, какой могла бы быть тут причинно-следственная связь, потом растерянно покачал головой. Нет, не складывается.
   По всему получается, что операции московского КГБ поехали из-за моей активности в Ленинграде. "Ласточка", что ли, к нему в этот раз не прилетела? Больше объяснений нет...
   "Ну ведь ничего не сделал, только вошел...", - я пытался мысленно поёрничать, но облегчения это не принесло.
   Пошедший наперекосяк сценарий настолько выбил меня из колеи, что о необходимости опускать голову и смотреть в землю я вспомнил, только выйдя из калитки в переулок.
   "Засветился по полной", - затосковал я и со злобой сплюнул на ни в чем неповинный асфальт.
   Итальянец тем временем бодрым колобком удалялся по Малой Лубянке в сторону Чистых Прудов.
   "Правильно, у него квартира за ВДНХ", - сообразил я.
   В голове начал, пока очень смутно, вырисовываться новый план, и я свернул через проходной двор к соседнему переулку.
   Рискованно? Не без того, что уж теперь... Но слишком мало я нашел ключевых точек истории, на которые могу воздействовать самостоятельно. Упускать даже одну из них - непозволительная роскошь. И я ускорился, перейдя на быстрый, очень быстрый шаг.
   Успел. Я добрался до места - маленькой группы деревьев во дворе бывшего костела, до того, как итальянец вывернул на Сретенский переулок. Мне надо убедиться в отсутствии за ним "хвоста", и опережающее контрнаблюдение было необходимо.
   Он прошел мимо, не обратив на меня никакого внимания. Я еще пару минут выжидал. Чисто. То есть вообще никого, переулки были безлюдны.
   "Конечно", - подумал я настороженно, - "его могут пасти на машинах, двигаясь по параллельным улицам. Да и просто поджидать у метро", - и тут я в очередной раз взопрел, сообразив, что не имею пятачка. Впрочем... Там вестибюль глубокого залегания, догоню на эскалаторе.
   Решив, что хватит, рванул дворами на Сретенский бульвар. Тут можно было и пробежаться, чем я и воспользовался. Хорошо быть тренированным - к метро я выскочил даже не успел запыхаться. Встал недалеко от входа и, предельно сосредоточившись, запоминал всех входящих в вестибюль - и перед итальянцем и после, благо их прошло не много - человек сорок. Наградой мне была мокрая спина и легкая головная боль.
   Сел через два вагона от Рафаэля. Состав шел полупустым, и контролировать обстановку было легко, к тому же большая часть попутчиков уже отсеялась.
   "Сейчас мне придется сильно рисковать..." - на подъезде к ВДНХ я сделал несколько глубоких вдохов, собираясь, и надел перчатки.
   Двери открылись, и я шагнул на перрон, выгрызая взглядом в обстановку.
   "Раз - дедок был. Два - женщина в шубке была. Все? Все", - я огляделся еще раз, быстро прокручивал в уме свежие еще воспоминания. - "Точно, все. Ох, не тянут они на наружку, ох, не тянут... Шубка приметная, черная, но с белым отложным воротником. А у деда вислые седые усы. Яркие особые приметы - отметаю?"
   Такие мысли стремительно прокручивались в моей голове, пока я пристраивался за Рафаэлем в очередь на подъем. На все про все задуманное у меня было секунд сто. В голове словно затикал метроном.
   Встав на ступеньку, оглянулся. Дед ехал человек за десять после нас, и я его почти не видел. Женщина в шубке - и того дальше. Я поколебался пару секунд, потом решился. Нащупал во внутреннем кармане конверты и, придав голосу максимальной солидности, негромко по-итальянски приказал в затылок:
   - Рафаэль, не поворачивайся, - загривок чуть заметно дернулся. Рука "коменданта", до того расслабленно лежащая на черной ленте поручня, напряглась.
   Я перешел на латынь:
   - Lux veritatis intaminatis fulget honoribus.
   (лат.: Свет истины сияет незапятнанной красой.)
   Чуть помедлив, правая кисть Рафаэля сложилась в ответный жест: большой палец сомкнулся в тесное кольцо со средним, остальные три слегка распрямились.
   - Отлично, - выдохнул я с облегчением, вернувшись к итальянскому и, между делом, ввернул прозвище Палумбо студенческих времен, - Филлучо, есть срочное дело.
   Он чуть повернул голову, прислушиваясь идущему из-за спины к голосу.
   Я негромко забормотал:
   - Бригадисты на следующее воскресенье планируют громкую акцию. Очень громкую. Есть шанс повязать их всех. Сейчас я засуну тебе в карман два конверта, там подробно расписаны детали операции. Надо срочно доставить в Рим знакомым тебе адресатам - и уже завтра, - я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное, а потом спросил, - ты готов?
   Он едва заметно кивнул и слегка повернулся ко мне правым боком. Я чуть сдвинулся, прикрывая происходящее от стоящих ниже и, стараясь не мельтешить, вложил послания. Он тут же засунул в карман руку, и протолкнул конверты глубже.
   Уф... Я провел матерчатой перчаткой по лбу, стирая пот. Немного выждал, потом сказал:
   - Хорошо. Теперь пройдись по ступеням вверх. И не оборачивайся, не надо.
   Он как-то обреченно вздохнул, но затем начал подъем, пусть и весьма неторопливо. Понимаю - такую тушу тащить непросто...
   Выйдя вместе со всеми из вестибюля, я еще раз проконтролировал обстановку. Сначала пришлось поволноваться: и Рафаэль, и приметные попутчики устремились в подземный переход. Но потом итальянец встал дожидаться троллейбуса, усатый дед энергично двинулся налево, вдоль забора строящейся к Олимпиаде гостиницы "Космос", а женщина, напротив, ушла направо, к дому с надписью "Электротовары" на крыше.
   Я еще раз стер пот с покрасневшего лица. Проклятая вегетатика: похоже, она каждый раз выдает меня с головой.
   Когда троллейбус увез итальянца, а слежки за ним я так и не обнаружил, из меня словно выдрали позвоночный столб. Я конечно, заставил себя проехать еще пару остановок на метро, осторожно при этом проверяясь, но чувствовал себя в лучшем случае тряпичной куклой. В такси я буквально вполз.
   - Шереметьево, опаздываю, - сказал водителю негромко, и совершенно без сил откинулся на спинку.
   "Пронесло?" - подумал неуверенно, а потом со злобной решительностью приказал себе: - "Нет, все, с этой самодеятельностью надо завязывать. По грани хожу. Хватит. Господи, как же хорошо, что все это позади! Теперь до осени - ничего сложнее школьных олимпиад!"
   Конечно, это была иллюзия, но тогда я об этом еще не догадывался.
  
   Понедельник 06 марта, утро
   Ленинград, Измайловский пр.
   - Вместе весело шагать по просторам... - присоединился я, напутствуя уходящих родителей, к летящей из радио песне. Мою иронию проигнорировали.
   - Не опоздай, смотри, - оставила мама привычное указание.
   Я мотнул головой и закрыл за ними дверь. "Пионерская зорька" закончилась, пошли "Новости". Убрал звук, и ноги сами занесли меня в комнату. Я еще раз озабоченно изучил трещинки на потолке - после вчерашних экзерсисов ко мне вернулась паранойя.
   Вообще-то я люблю этот кусочек утра - полчаса неторопливого одиночества до выхода в школу: отличное время, чтобы помечтать за завтраком о чем-нибудь в собственное удовольствие. Если правильно настроиться, то время течет лениво, словно большая-пребольшая вода над головой, и будущее наливается красками; пусть это все в грезах, но все равно приятно.
   Сегодня, однако, не мечталось - не тот был после Москвы настрой. Я деловито жевал обжаренную в омлете булку и мысленно пробегался по намеченным вешкам:
   "Слава те господи, отстрелялся... Все, на ближайшие месяцы никаких поворотных исторических точек, можно расслабиться. В Иране все только начинается, до Тримайлайленда еще год... Первый корейский Боинг пропускаю, до "Народного храма" в ноябре время еще есть... Что там на мне по мелочам висит? Городской тур по математике в воскресенье, потом, в среду, агитбригада. Грызть дальше модулярные функции, а потом, уже летом переводить доказательство по Ферма на бумагу...
   Но до чего ж удивительна эта предельно возможная симметрия модулярных функций! Фрагменты можно менять местами, поворачивать бесконечно многими способами - и при этом вид самой функции не изменяется. Поразительно красиво! Жаль, что их невозможно представить - мы живет в трехмерном, а не в гиперболическом мире...
   А законы природы, похоже, действительно упрощаются, будучи выраженными в высших измерениях. Если Бог был, то при сотворении Вселенной у него не было выбора - он, по соображениям сопряженности, мог создать ее только так..."
   Минут через пять я отмер и метнул испуганный взгляд на часы. Торопливо заглотил подстывший кусок и вернулся к реальности:
   "Вопросик с подковыркой от ЮВэ висит... А не пора ли его самого поковырять? Подкинуть, что ли, досье по Средней Азии и Закавказью, пробить "на слабо"? Нет, понятно, что большую часть он видит и так, но вот в формате диалога со мной, в связке с "советским человеком" это может прозвучать иначе, с другими последствиями".
   И я взгрустнул, представив себе объем писанины - даже с использованием скорописи. А что делать? Писать, писать и еще раз писать...
   "Ну и моя зеленоглазая, конечно", - легко улыбаясь, я протер тарелку последней хрусткой корочкой, - "давно меня так не накрывало наваждением - и больно, и светло, и не хочется терять свою наивность..."
   Грянувший, иного слова не подберешь, телефонный звонок был омерзителен - я выпал из нирваны, словно сорвался в поезде с полки.
   - Да? - от испуга в горле у меня застряла хрипотца.
   - Андрей? - в знакомом женском голосе звучала неуверенность.
   - Доброе утро, Светлана Витальевна, - поприветствовал я "завуча".
   - Уверено опознал... - весело удивилась она.
   - Нет, - мягко поправил я, - "узнал", "признал", но не "опознал".
   Она легко согласилась:
   - Тоже верно... Так, Андрей, в школу сегодня не идешь, я с Татьяной Анатольевной договорилась.
   "Завуч" выдержала паузу, но я промолчал.
   - Кхе... - негромко кашлянула Светлана Витальевна и продолжила, - встречаемся пол-одиннадцатого на Владимирской, на троллейбусном кольце, хорошо? Проедем несколько остановок до места.
   Перед моим внутренним взором приветливо встал своим тяжеловесным фасадом Большой Дом, и я быстро уточнил:
   - До начала Литейного проехать, да?
   Трубка помолчала. Я даже начал беспокоиться, когда оттуда прозвучал знакомый уже вопрос:
   - Ты поступать-то куда собираешься?
   - Петродворцовое общевойсковое командное, - привычно повторил я.
   - Ага... - сказала Светлана Витальевна многозначительно, потом повторила, - ага, шутим...
   Я мысленно хмыкнул: тест пройден, она - ленинградка. Это училище было у жителей города притчей во языцах, как самое строевое из строевых, и заявление о намерении поступить туда от учащегося спецшколы могло быть только формой стеба.
   - Ну, ладно, об этом сейчас не к спеху, - бодро продолжила "завуч", - значит, пол одиннадцатого, договорились? И свидетельство о рождении возьми, понадобится.
   - Ага, - эхом откликнулся я, - договорились.
   Я приехал с пятиминутным запасом, но брюнетка уже ждала, нетерпеливо притоптывая сапожком по лужице. Оглядела меня уже знакомым по Гагарину хозяйским взглядом, чему-то удовлетворенно кивнула и соизволила пояснить:
   - Я предложение о поисковой экспедиции на майские подала. Времени осталось мало, мероприятие - сложное, поэтому браться за него или нет, надо решать быстро. И тут много разных вопросов возникает... Конечно, по-хорошему надо было бы везти студентов, да со старших курсов, но, понимаешь, в силу определенных соображений нужны участники именно из вашего класса.
   - Понимаю, - сказал я.
   Она пристально посмотрела мне в глаза, потом кивнула:
   - Кажется, действительно понимаешь... Тем лучше. Одно из необходимых условий для экспедиции - это управляемость данной группы школьников.
   Я согласно прикрыл глаза:
   - Мальчишки, оружие...
   - Выпивка... - подхватила она и, оглянувшись на подъехавший троллейбус, скомандовала, - садимся.
   Пока я брал билет, она заняла место у окна на заднем сидении. Попутчиков практически не было, и я сел напротив.
   - Нет, - сказал уверенно, - с выпивкой все будет нормально. Да и с найденным оружием тоже, я им объясню.
   - Вот! - она многозначительно воздела палец, - вот именно в этом товарищи и хотят убедиться: что это группа школьников уверенно управляема изнутри. Без этого нет смысла браться.
   - То есть, - сообразил я внезапно, - вы меня показать везете?
   - Да, - она еще раз пробежалась по мне оценивающим взглядом, потом посмотрела куда-то вбок, - ну, и, сам понимаешь, разрешение на такие экспедиции дает Комитет...
   - Понимаю, - невольно улыбнувшись, я повторил популярное сегодня слово.
   Она недовольно сверкнула глазами, но продолжать разговор не стала.
   Проехали мимо "Сайгона", пересекли Невский. Проплыла за окном знакомая "Старкнига", потом лекторий "Знания".
   - Одного не понимаю, - отвернулся я от улицы, - как можно по мне в кабинете определить управляемость группы.
   Она отмахнулась:
   - Повезло. Дядька один из Москвы приехал шибко грамотный. Посмотрит на тебя и решит. Я-то тебя в действии видела... Но надо, чтобы кто-то посолиднее взглянул.
   - Что, - не поверил я, - ради этого приехал?
   - Да нет, конечно, - засмеялась она, - так, по смежным вопросам прислан поработать... Наша, выходим.
   Контроль на входе прошли быстро: Светлана Витальевна махнула пропуском, дежурный прапорщик нашел меня в каком-то списке, и мы пошагали вперед. Я с интересом вертел головой. На первом этаже, ближе ко входу, Большой Дом был подавляюще помпезен, но чем дальше мы углублялись в его переходы, тем все больше он начинал походить на Софьино общежитие: те же разбегающиеся во все стороны длиннющие коридоры с паркетом-елочкой на полу и те же ряды крашеных дверей, разве что освещение получше, да чашечки с пластилином для опечатывания напоминают о режиме.
   Нас проверили еще дважды: на площадке шестого этажа и в самом конце пути, перед входом в небольшой тупиковый отсек. Здесь Светлана Витальевна предъявила какой-то новый пропуск, а я удостоился внимательного разглядывания от серьезного мужчины в гражданском.
   - Посиди пока здесь, - моя провожатая завела меня в большую светлую комнату на три окна и моментально испарилась.
   Вернулась через пару минут с выражением легкого недоумения на лице.
   - Какое-то срочное совещание созвали, ждем. Чай хочешь? - и она принялась, не глядя, доставать из тумбочки чайные принадлежности.
   Я понимающе хмыкнул и подошел к окну. Ниже виднелись зарешеченные окна "Шпалерки" - первой следственной тюрьмы России. Сколько в этих камерах интересных людей посидело: от Ленина с Мартовым до Гумилева с Хармсом... Фамилиями постояльцев назван с десяток улиц города - можно ли найти еще более явное указание на то, как переменчива порой бывает судьба?
   Я взял горячую чашку, несколько сероватых листов бумаги и отсел на уголок большого стола. Так-с, еще раз попробую доказать, что кривая Фрея не является модулярной... Вдруг сегодня получится? На какое-то время я выпал из реальности.
   - Что это у тебя? - прозвучал женский голос, и я в недоумении оторвался от формул.
   Ну, конечно, Светлана Витальевна не могла не засунуть свой любопытный нос в мои записи.
   - Математика, - буркнул я недовольно.
   - На школьную непохоже, - она даже голову вывернула набок, пытаясь разобраться в моих закорючках.
   - У меня в воскресенье городская олимпиада... - проскрипел я придушено.
   - А... - выдохнула она с облегчением, - а что в математическую не пошел?
   Я со вздохом отложил листы: нет, и сегодня не получится.
   - А не хочу... - прислушался к себе и спросил, - а можно нескромный вопрос задать?
   Глаза у нее расширились от удивления.
   - Ну, задавай, - позволила осторожно.
   - Где здесь туалет?
   Она с облегчением фыркнула:
   - Пошли, покажу, - не поленилась выйти со мной за дверь и указала рукой в сторону торцевого окна в конце коридора: - До окна и направо.
   Я двинулся к цели, ощущая на спине ее взгляд. Режимное заведение, ничего не попишешь...
   Туалет в этом важном здании был исполнен в привычно минималистической стилистике: на стенах белый кафель, крашенные синей краской кабинки. Я занял одну из них.
   Почти сразу же из коридора послышались приближающиеся мужские голоса, и в туалет зашло несколько человек. Дружно зачиркали спички, донеслись звуки первых сладостных затяжек...
   "Совещание закончилось", - догадался я и толкнул дверцу, выходя.
   - А по китайским иероглифам надо с куратора восточного факультета начать, - выдохнув дым, начал размышлять вслух один из курильщиков. Затем дернул головой на движение и заметил меня. На лице его промелькнула досада.
   Я опустил глаза в пол и попытался превратиться в полупрозрачную тень. Возможно, даже, получилось - когда я прошмыгивал мимо, за плечо меня никто не схватил.
   "Просто совпаденьице, да?" - пытался я хорохориться про себя, - "паранойя, говоришь?"
   Вдох-выдох... Вдо-о-ох... Выдо-о-ох...
   "Соберись. Ложится рядом, но пока не в твою воронку. Но очень рядом..."
   Я с силой размял ладонями лицо и вернулся в комнату.
   За дверью меня встретил звонкий женский смех. На углу стола сидел, наклонившись к разрумянившейся Светлане Витальевне, какой-то чернявый мужчина, и, энергично покачивая ногой, что-то ей жизнерадостно втирал.
   - Не помешаю? - вежливо уточнил я.
   Светлана Витальевна чуть слышно ойкнула. Чернявый обернулся и недоуменно заломил бровь.
   - Георгий Викторович, - начала торопливо объяснять "завуч", - это по теме поисковой экспедиции...
   - Понятно, - прервал он и окинул меня цепким оценивающим взглядом.
   Дверь за моей спиной распахнулась, запыхавшийся голос произнес:
   - Товарищ Минцев, к аппарату! Москва, вторая линия...
   Чернявый мгновенно посерьезнел и стремительно, только воздух колыхнулся, проскользнул мимо меня.
   - Закончилось? - уточнил я у Светланы Викторовны.
   - Ага, - кивнула она, быстро разглядывая себя в извлеченном невесть откуда карманном зеркальце. Увиденным, судя по всему, осталась довольна - стрельнула сама себе глазами, чуть взбила челку и выжидающе уставилась на дверь.
   Та, словно только того и дожидаясь, открылась. Светлана Витальевна посмурнела - вошедший был светловолос. Я узнал одного из курильщиков.
   - Добрый день, Андрей, - кивнул он мне и мягко пожал руку, - садитесь. Чайком угостите? - повернулся он к девушке.
   Дверь опять распахнулась, и в нее, не заходя в комнату, засунулся чернявый:
   - Витольд: все, я полетел докладывать. Пока все строго по планам. Светик - целую ручки, с меня - театр.
   - Ловлю на слове, - зарозовелась та.
   Он, на мгновенье посерьезнев, посмотрел на нее, словно запоминая покрепче, потом дверь закрылась.
   - Поговорим? - повернулся ко мне Витольд.
   - Светлана Витальевна сообщила мне цель беседы. Это не помешает?
   Он тонко улыбнулся:
   - Это я приказал так сделать. А ты уверен в себе, раз сказал об этом, верно?
   - Вам, барин, виднее, - дурашливо ухмыльнулся я.
   На лицо психолога наползло озабоченное выражение.
   "Ну, а кому сейчас легко..." - подумал я без всякого сочувствия, - "меня бы кто пожалел".
  
   Тот же день, позже
   Из Большого Дома я вывалился часа через три - совершенно очумевший, словно все это время меня без перерыва полоскало в баке стиральной машины. Мне было уже глубоко безразлично, к каким выводам пришел мозгокрут Конторы. Не будет поисковой экспедиции - и ладно... Найду другие идеи.
   Думать о подслушанной в туалете фразе не было сил. Переосмысливать появление "завуча" в школе - тоже. Я с готовностью впал в отупение, отложив все на потом, и бездумно брел по городу в сторону дома.
   На распаренный лоб выпадала, приятно его холодя, мелкая морось. Вот уже неделю как над городом распластался пришедший с запада теплый фронт, и под ногами привычно хлюпало.
   Постепенно ко мне стали возвращаться простые животные желания. Сначала промокли ботинки, и захотелось в тепло. Следом пришел голод, и я сообразил, что еще не обедал. Я принялся озираться, соображая. Справа обнаружился цирк, и можно было вернуться на Литейный, за наваристым харчо из баранины за углом, но почему-то остро захотелось чего-нибудь низменного, под стать настроению - например, жаренных пирожков с мясом и горячего куриного бульона. И я зашагал к кафе "Минутка".
   Решение оказалось правильным. Не то, чтобы после второго стакана наваристого бульона ко мне вернулась ясность мысли - нет, но сытость, суета Невского за окном и отогревшиеся ноги постепенно настроили на благодушный лад. Думать о Большом Доме я был по-прежнему не готов - вырвался и ладно, поэтому парил в почти абстрактных высях:
   "Без недели год в СССР", - уголки моего рта, наконец, чуть изогнуло улыбкой, - "однозначно - лучший год моей жизни. За такое не расплатиться, я знаю... Но я попытаюсь".
   Помогло. Из-за стола я встал другим человеком.
   "Понятно, что ищут. Забавно, что у меня на виду. Но тем лучше для меня? И... Да, это и вправду забавно".
   Небо выдыхало в лицо влагу, но это только раззадоривало. Я шел, уворачиваясь от льющихся с крыш струй, слушал полязгивание трамвайных сцепок, любовался копчеными фасадами домов. Мне опять было здесь хорошо.
   "Как достойно отпраздновать эту годовщину? Купить тортик и воткнуть свечку? Пошло. Отбить поздравительную телеграмму Юрию Владимировичу? Да, будет весело, но не долго и не мне... Нет", - подумал я, сворачивая в переулок и переходя на легкий бег, ибо с неба начало уже лить по-настоящему, - "все не то. Это событие достойно большего".
   В ответ хлынул еще сильнее. Сначала я дернулся было к ближайшему подъезду, но взглянул вверх и понял, что это - надолго. Да и до дома было уже недалеко - и я ускорился. Выскочил на набережную, привычно охватив взглядом перспективу, и со всех ног ломанулся к мосту и, дальше, к своей подворотне. Уже взбегая на третий этаж, притормозил.
   "Что? Что я там увидел? Или показалось?"
   Тряхнул головой, сосредотачиваясь, и прикрыл глаза, вытряхивая из памяти картинку.
   "Да нет, не может быть. Показалось, наверное. Привиделось".
   За давно немытым окном сгустились косо летящие струи, обозначив переход дождя в ливень. Я зябко передернулся, стер с лица влагу и поднялся еще на пролет вверх.
   "Или не показалось? Было или нет?" - перед мысленным взором то появлялась, то пропадала вроде бы знакомая фигурка.
   Чертыхнулся, недовольно стукнув кулаком по перилам, и развернулся. Сильно мокрее уже не стану, зато успокоюсь, а то ведь места себе не найду. И я рванул на набережную перепровериться.
   Добежав до спуска к воде, я невольно ахнул. Ниже, на самом краю последней гранитной ступени действительно стояла, обхватив себя руками, Мелкая и безучастно смотрела под ноги на проплывающие льдины. Волосы ее превратились в мокрые сосульки, а драповое пальто промокло так, что с него текло, но ее это, похоже, не заботило.
   Я поежился от забегающих за шиворот струек и двинулся на нее. Она настолько ушла в себя, что заметила меня лишь когда я крепко схватил ее за плечо. Испугано дернулась, поворачиваясь. С белого, как мел, лица сквозь меня каким-то уже не здешний взглядом посмотрели шальные черные глаза. Посиневшие губы и подбородок сотрясала мелкая дрожь.
   В груди у меня захолонуло, как бывает, когда ждешь дурную весть: уже знаешь, что она будет, но еще тоскливо не понимаешь - какая.
   - Тома, - я старался говорить негромко, мягко и неторопливо, - Том... В чем дело?
   Она отвернула голову к реке и всхлипнула, а потом попыталась выдернуть руку.
   - Ну-ну-ну... - успокаивающе забормотал я, - тихо, Тома, тихо... Я здесь... - и начал оттеснять Мелкую от края, плавно вклиниваясь между ней и Фонтанкой.
   Она сделала инстинктивный шаг назад. Теперь я смог встать перед ней и взяться второй рукой за талию. Сквозь пальто передалась мелкая дрожь. Ей, наконец, удалось узнать меня. Из неплотно сжатых губ донесся какой-то то ли писк, то ли стон, и ее повело вбок.
   - Ох! - я подхватил ее и поволок от края.
   Мелкую начало колотить. Я плотно обнял ее, и начал покачивать из стороны в сторону, успокаивая. Она всхлипывала и дрожала, а я держал, нашептывал какую-то дребедень и мысленно молил: "только не несчастная любовь!"
   Постепенно движения Мелкой стали осознанными: вот повернула голову, озираясь, потом стала протирать тылом ладони глаза, полезла в карман за платком.
   - Пошли, - я мягко потянул ее по ступеням наверх.
   Она чуть упиралась.
   - Куда? - спросила глухо и безнадежно.
   - Ко мне. Я тут рядом. Пошли, согреемся.
   - Зачем? - она опять начала вырываться.
   В глазах ее стояла безнадежная тоска. Я колебался лишь миг, а потом кинул ей спасательный круг:
   - Ты мне нужна. Пошли уж, Мелкая, пошли...
   И она пошла со мной, прижимаясь, как бездомный щенок, и пытаясь время от времени заглянуть в глаза. Мне было от этого муторно.
   Дома я первым делом засунул ее под горячий душ и велел сидеть там, пока не выпущу. А сам заметался по квартире: выжимал, как мог, пальто и одежду, развешивал на батареях, грел суп с фрикадельками, мастерил бутерброды...
   Потом она сидела на кухне и, не поднимая глаза, послушно потребляла пищу, а я давился комом, что встал у меня от этого поперек горла. Тишина квартиры давила, и пришлось включил радио побормотать.
   Мелкая доела, аккуратно вернула ложку на место, и замерла, взявшись побелевшими пальцами за столешницу.
   - Добавки?
   Молча, все так же глядя в стол, помотала головой.
   Я вздохнул, готовясь к нелегкому разговору:
   - Ну, пошли тогда в комнату.
   Включил торшер, усадил ее в кресло, сам сел на тахту напротив. Доверительно наклонился вперед, сложил ладони "пирамидкой" и негромко приказал:
   - Рассказывай.
   Она дернулась было что-то говорить, но изо рта вырвался только длинный всхлип.
   Я осторожно взял ее за пальцы:
   - Мне можешь рассказать все. Обещаю, что мое отношение к тебе от этого не изменится.
   Она еще раз всхлипнула, потерла припухшие веки и начала рассказывать. Я слушал тихий монотонный голос, смотрел на лихорадочный танец жилки на шее и заводился, зверея. Челюсти свело от острого желания вцепиться врагу в кадык. Мир качнулся и поплыл, выворачиваясь наизнанку кровавой пеленой.
   Мотанул головой, приходя в себя. Главное сейчас - не напугать ребенка.
   Я попытался натянуть на лицо улыбку и не преуспел. Губы судорожно подергивались, лицо перекашивало гримасами. Хорошо, что Мелкая занавесила глаза челкой и смотрит в пол.
   - Вот... Маму вчера похоронили... Я и решила... В детский дом не хочу... - узкие плечи опять начали подрагивать. - Так - тоже...
   Я решительно пересел к ней в кресло и приобнял. Она тут же доверчиво уткнулась мне куда-то в грудь, и футболка стала намокать. Я чесал ей за ушком, бормотал что-то успокаивающее в затылок и прокручивал в голове немногочисленные варианты.
   "Ах, как жаль!" - от досады я скрипнул зубами, - "убивать этого урода нельзя. Как ему повезло! А тогда... Тогда только таким образом".
   - Так, Мелкая, - с трудом расцепил ее руки и встал. - Адрес говори.
   - Зачем? - она безуспешно пыталась стереть со щек мокрые дорожки.
   Я достал из шкафа носовой платок и протянул:
   - На. Успокаивайся. Обещаю, все будет хорошо. Я поговорю с твоим отчимом.
   Она вцепилась в мою руку:
   - Нет! Не надо... Он не будет тебя слушать!
   Я улыбнулся, вышло довольно пакостно:
   - Будет. Я могу быть убедительным. Когда надо - очень убедительным. Верь мне. Просто верь.
   Она вскинула глаза на меня и сказала тихо, но твердо:
   - Тебе я верю.
   - Ну... Вот и славно... - я вильнул взглядом вбок. - Сиди спокойно, отогревайся. Родители сегодня поздно придут - в театре. Есть еще захочешь - в холодильнике в латке второе. Давай, адрес говори.
   Потом покачался на пятках, обдумывая детали.
   - Он ведь тебя удочерял, да? Свидетельство о рождении где лежит? Памятные фотографии есть? Ключи давай.
   Выслушал ответы, посмотрел в наполненные надеждой глаза и пошел на кухню. Повертел в руке стальную вилку и сунул в задний карман джинсов. Все еще подрагивающей рукой налил воды и медленно, стараясь не лязгать зубами по стеклу, выпил.
   Нет, все верно. Я не могу иначе.
   До ее дома я добежал минут за десять. Взлетел, толкаемый лютой ненавистью, на пятый этаж. Cкрежетнул, проворачиваясь, ключ, и я толкнул противно скрипящую дверь. Пахнуло жаренной курицей.
   - Пришла? - донеслось откуда-то справа, - где шлялась столько, бестолочь?!
   Я длинно втянул воздух через нос и двинулся на звук. Навстречу мне из кухни вывалился рыхловатый мужичонка в растянутых трениках и застиранной до серого цвета майке.
   - Ты кто? - оторопело спросил он, что-то быстро пережевывая.
   Мой взгляд скользнул по небритой роже и зацепился за лоснящиеся губы и подбородок. Этот размазанный жир с прилипшими кое-где к щетине лоскутками куриного мяса подействовал на меня как красная тряпка на быка. Вот это - к Мелкой?! В темя фонтаном, как из сорвавшегося брандспойта, хлынуло, затапливая разум, бешенство. Мир сузился до ненавистной хари напротив.
   Даже не задумываясь, я сделал полушаг левой, чуть довернул тело и ребром стопы резко ударил по пузырю на трениках - туда, где должен быть нижний край надколенника. Раздался радующий ухо негромкий хруст, и его рот распахнулся, вбирая воздух. Не останавливаясь, я завершил движение вперед левым боковым по печени, с удовлетворением ощущая, как глубоко пробилось податливое на вдохе пузцо.
   "Эх, хорошо!" - подумал, провожая взглядом безмолвно заваливающееся тело. - "Хорошо, что масса у меня еще не большая, а то уже можно было бы начинать волноваться..."
   Я упал ему на грудь, придавил коленями плечи. Наклонился, вглядываясь в мутные от боли глаза, ожидая, когда в них появится мысль. Вот в мычании стало проявляться что-то членораздельное.
   Я завел правую руку назад и выдернул из кармана вилку, а затем, слегка царапнув зубчиками склеру, придавил нижнее веко.
   - Ты, падла, какой глаз первым отдаешь, правый или левый?! - вырвалось из перехваченного ненавистью горла.
   Он заизвивался, безуспешно пытаясь отодвинуть голову подальше. Я чуть отвел вилку, дав ему полюбоваться острыми зубьями, а затем медленно подвел к правому глазу.
   - Ааа... - плаксиво просипело из-под меня, - ты чего?
   - Я чего?!! - гримасы перекашивали мой рот то в одну, то в другую сторону.
   Вилка припадочно задергалась в руке. Невероятно сильно хотелось изо всей силы вогнать ее в глаз, с размаху, на всю глубину, чтоб воткнулась в затылочную кость... Я крутанул вилку, перехватив ее в кулак.
   Видимо, это желание отчетливо нарисовалось на моем лице: он протяжно заскулил, засучил здоровой ногой, затем позади многозначительно хлюпнуло.
   Я недовольно повернул голову, принюхиваясь. Вот же ж... засранец.
   Ладно, надо доводить партию до конца. Я зарычал:
   - За Томку! - он дернулся подо мной. - Ты, мразь! Да по тебе сто семнадцатая рыдает горько! От пяти до пятнашки! И ты, зуб даю, по верхнему пределу пойдешь! Ых... - не сдержавшись, я коротко размахнулся, проткнул вилкой щеку и потянул вверх.
   - Ааа!!! - раздался горловой вскрик.
   - Молчи, ублюдок! - окровавленная вилка опять замаячила над выпученным глазом.
   Я пару раз глубоко вдохнул, пытаясь хоть чуть-чуть успокоиться. Главное - не убить и не покалечить... сильно. Нельзя, нужен формальный опекун.
   - Да и пятнашка не самое страшное... - зашипел я в ухо рассерженной гадюкой, - таких, как ты на зоне не любят. Девочкой будешь для всего отряда, все пятнадцать лет. Это тебе повезет, если сразу порежут...
   Я отклонился и попытался посмотреть ему в глаза. Он их тут же закатил. Я ткнул вилкой в подбородок и потянул, задирая ему голову, а затем захрипел, бешено брызгая слюной:
   - В глаза, смотри, падаль, в глаза! Убью!!
   "Похоже, клиент созрел для конструктивного разговора", - оценил я его состояние.
   - Назови мне! Хоть одну! Причину! Почему! Я! Не должен! Намотать! Твои кишки! На люстру?!
   - Не было ничего! - заскулило из-под меня.
   Я опустил большие пальцы на глазные яблоки и надавил. Так, теперь чуть посильнее... Отпустить.
   Подвывая, он торопливо рассказывал то, о чем я уже и так знал или догадывался.
   Да, или в койку, или детский дом. Нет, не бил, пальцем не тронул. Да честно! Ну, почти, почти... Так для ее же пользы! Кормил, одевал. Да ты пойми, парень, она ж взрослая уже девица... Нет! Нет, только не глаза! Ааа...
   Я с трудом оторвался от извивающегося подо мной тела. Сделал пару глубоких вдохов. Обтер окровавленную вилку о его майку.
   - Значит так, - прокашлялся, восстанавливая севший голос и начал подводить итоги, - убивать я тебя сейчас, наверное, не буду. Пока не буду! - с размаху, выбив глухой стон, врезал костяшками кулака по грудине, - побудешь отчимом до совершеннолетия. Запомни крепко: побудешь формально! - Еще один удар для закрепления сказанного. - Тому забираю. Вздумаешь жаловаться - не забудь, сто семнадцатая, от пяти до пятнадцати. И помни... Всегда, гнида, помни - ты жив, пока я о тебе забыл. И не дай бог... - я многозначительно помахал вилкой перед глазами, а потом не сдержался и опять надколол под скулой, - не дай бог ты как-то проявишься у меня или у Томы на горизонте... Да хоть даже случайно на улице тебя увидим... Ты все понял?! Или тебе для большей понятливости вилку в задницу воткнуть?!
   - Ыыыы... - он затряс головой, ошалело лупая глазами.
   - Согласный, значитца?
   Он торопливо закивал.
   Я поднялся. Ну и вонища...
   - Лежать, - лениво пнул для профилактики по ребрам и пошел в комнату собирать вещи Мелкой.
   Портфель и сменка. Учебники и тетрадки. Фотоальбом... Открыл и посмотрел последние страницы. Томка с мамой. Красивая женщина была, восточный такой типаж... Что ж она за такую гнусь пошла?! Ага, вот и свидетельство о рождении. Скромная стопка одежды.
   Все?
   Все!
   Проходя, пнул тело еще раз. Потом осведомился:
   - Вопросы? Замечания? Предложения? Нет? Ну и славно, - перехватил чемодан в другую руку и, наклонившись, прошипел, - следующая наша встреча будет для тебя последней! Мразь! Прямо сейчас кишки бы тебе размотал, да пока живой нужен!
   Хлопнула за спиной дверь парадной, и я омыл лицо в свежем воздухе. Пошел отходняк, мелко задрожали руки. Добрел до сквера и буквально упал на скамейку.
   "Мокрая? Да пофиг... Ух! Это я по краю прошел... Как не вогнал вилку в глаз? Как удержался? Чудо, натуральное чудо..."
   Я откинул голову и, вяло наблюдая за близкими облаками, медленно приходил в себя. Надеюсь, я его качественно запугал. Теперь еще один шаг.
   Втиснулся с чемоданом в телефонную будку, нарыл в кармане две копейки и набрал знакомый номер:
   - Привет, Гагарин... Это хорошо, что ты на месте. Срочный заказ есть. Не... Да отстань ты со шмотками, не до того сейчас. Маклер есть знакомый? ... Хорошо, смотри, что надо: двушка, приличная, с обстановкой, в квадрате между Московским, Лермонтовским, Обводным и Фонтанкой. Представил? Если не найдешь там, ищи вдоль по ветке Техноложка - Пушкинская - Владимирская. Квартира нужна срочно. Ну вот совсем-совсем срочно, буквально завтра! Снимаешь на себя, говори, что студент, жить будешь с младшей сестрой... Нет, ты там жить не будешь... Сестру я тебе потом представлю... Ну... Ну и ладно, вот дальше так же и думай, а мне сейчас не до смехуечков. Тебе с меня полтинник за съем, четвертак сверху каждый месяц за встречу с хозяевами квартиры. Деньги там отдать или какие вопросы порешать. Берешься? Ага, ну и славно. Только квартиру сам внимательно посмотри, как для себя, без клопов и тараканов... Гут, я тебе вечером перезвоню. Вот прямо сейчас займись, отложи все... Ага, хорошо... Выручай, Ваня. Давай, пока.
   Уф... Я опустил трубку на рычаг и тряхнул головой. Надеюсь, Мелкая согласится. Иначе даже не знаю, что и делать.
   Когда я шагнул в квартиру, Мелкая уже переминалась в прихожей.
   "Не отходила от двери, что ли?" - мелькнуло в голове.
   Она открыла рот, порываясь что-то спросить, потом увидела в моей руке знакомый чемодан, и промолчала.
   - Все в порядке, - хрипловато сказал я, опуская ношу на пол. Прокашлялся и добавил, стараясь сразу успокоить, - все в полном порядке. Мы с ним договорились.
   - У тебя кровь... - она испугано схватила меня за рукав.
   - Где? - я оглядел себя с недоумением.
   - На лице... Где у вас вата? Я сбегаю, принесу, - в голосе ее слышалось нешуточное волнение.
   - Не надо, - отмахнулся я с облегчением, - сейчас умоюсь, и не будет крови. Хм... Это не моя.
   Стереть пару темных брызг, попавших на левую скулу было не сложно, но я всей кожей продолжал ощущать пакостную атмосферу той квартиры, с ее темными, пропитанными болью углами и застоялым запахом на десять раз пережаренного жира. Поэтому долго плескался в раковине, старательно промывая лицо и глаза, полоща рот. Гадливость уменьшилась, но не ушла совсем, а лишь притаилась где-то за углом. Впервые за год захотелось махнуть внутрь чего-нибудь крепкого, грамм так пятьдесят. Я даже мысленно представил себе папин бар и стоящую в нем початую бутылку с пятью звездочками на коричневато-желтой этикетке.
   Выходя из ванной, чуть не пришиб Мелкую, что маялась под дверью. В моей рубашке не по размеру, с распущенными волосами, она выглядела в полутьме квартиры чуть старше, чем я привык ее видеть.
   - Так, - остановился я, - ты, вообще, как?
   Ответом было лишь короткое движение плеч, но маленькие ноздри ее выдали, опять начав обиженно трепетать. Я мысленно обругал себя за нечуткость и торопливо сменил тему:
   - Пошли, расскажу, как дальше жить будем.
   Это помогло: хоть глаза ее уже успели влажно блеснуть, но она сразу устремилась за мной.
   - Так... - я нарезал кружок по комнате, собираясь с мыслями, и посмотрел на Мелкую, примостившуюся на краюшке тахты.
   Она сидела, напряженно вытянувшись, и провожала меня взглядом. На скулах проступили темные неровные пятна, в глазах появился лихорадочный блеск. Пальцы мертвой хваткой вцепились в матрац.
   - Так, - решился я наконец, - об отчиме забудь. Его в твоей жизни больше не будет. Нет, нет, жив он, - успокоил я взметнувшуюся в ее глазах тревогу, - и, даже, местами здоров... В общем... - я запинался и все никак не мог подобрать подходящих слов, - в общем, я тебя у него забрал, вот. Он... ммм... согласился с этим. Считай, что теперь я за него.
   - Так разве бывает? - тихо-тихо спросила она.
   Я сел на пятки у ее ног. Теперь наши глаза были рядом.
   - Иногда. Как в нашем случае.
   - И... И где я буду жить? Твои родители разрешат? - в робком голосе слышалось ожидание чуда.
   Я постарался не улыбнуться.
   - Нет, - покачал головой, - они, у меня, конечно, молодцы, но не настолько, чтобы поселить тебя в одну комнату со мной.
   Мелкая отчаянно покраснела.
   - А... как тогда? - брови ее недоуменно вскинулись.
   - У тебя есть другие родственники? - уточнил я на всякий случай.
   В глаза напротив вернулся испуг. Потом Мелкая, словно через силу, кивнула:
   - Бабушка под Ташкентом. Но мы не общались... После того, как мама...
   - Неважно, - остановил я ее, - адрес есть?
   Она на миг прикрыла веки, потом сказала ничего не выражающим ровным голосом:
   - Адрес я помню, - и опять занавесилась челкой.
   Я осторожно взял ее кисть и стал перебирать покорные пальцы.
   - То-о-ом, - имя царапнуло язык, и я на миг запнулся, а потом продолжил твердо, вколачивая каждое слово: - Я. Тебя. Забрал. А вот на время или нет - решать тебе.
   Она торопливо вскинула глаза. В легком сумраке комнаты они казались невероятно огромными и почти черными. В них что-то мерцало - такое, в чем можно было бы разобраться прямо здесь и сейчас, но вот этого-то мне и не хотелось, поэтому я быстро продолжил:
   - Бабушка - это все равно твоя семья. Захочешь - поедешь к ней, не захочешь - не поедешь. Да и о лете надо думать...
   - Тогда я ничего не понимаю, - Мелкая растерянно покачала головой.
   - Это потому, что мимо тебя прошло одно важное обстоятельство, - начал объяснять я расклад, - я это от всех скрываю, только родители в курсе. Кхм... Кузя подозревает, правда... Ты же знаешь, что я шью. А вот кое-что из сшитого потом продаю, через комиссионки. Получается очень даже хорошо. Половину денег сдаю в семью, но и мне остается немало. Так что мы просто снимем тебе жилье недалеко от школы. И это будет наша квартира, - я замолчал, давая ей время оценить решение.
   - А... Но... А, как же... - забормотала она потрясенно.
   - Остальное тоже купим, - отмахнулся я, - еду, одежду. Нам повезло, что это - не проблема.
   - Я... - вспыхнув надеждой, она подалась вперед. Кисть ее, до того безвольная, ожила, схватившись за мою: - Мне надо не много! Я научусь и буду помогать тебе шить...
   - Ох... - длинно выдохнул я и горько улыбнулся, - горе ты мое тощее...
   Вслушался в себя, взвешивая все в последний раз - обратной дороги у меня не будет. Встал, подхватывая ее под коленки и за талию - она только тихо ойкнула, и пересел в кресло, разместив Мелкую на коленях.
   - Давай, Томка, определимся в самом главном, - и проговорил в ушко, выделяя каждое слово: - Я. Тебя. Усестряю.
   Она застыла. Я тихо уточнил:
   - Если, ты, конечно, не против...
   Мелкая извернулась и заглянула мне в глаза.
   Я с облегчением увидел ответ.
   - Да, - кивнул, - привет, сестренка.
   Она беззвучно шевельнула губами, потом негромко всхлипнула и обхватила мою шею. Я сидел, прижавшись щекой к ее горячему лбу, поглаживал ей спину, и моя многострадальная футболка опять мокла, но на лице у меня гуляла широченная улыбка - из Мелкой сейчас лились очистительные слезы. Потом улыбка моя язвительно искривилась: "так вот он какой, подарок на годовщину". Я скосил глаза на тяжелую волну черных волос и тихонько хмыкнул.
   - Что? - испуганно вздрогнув, она подняла зареванные глаза.
   - Да так, мысли всякие бродят, не волнуйся, - я успокаивающе улыбнулся и бережно прикоснулся губами к ее лбу. - Так... Теперь давай по порядку. Пока у нас поживешь. Я с родителями вечером решу, - я замолчал, прокручивая версии, - скажем, что отец у тебя в запой ушел, буянит. На пару дней этого хватит, а там квартира съемная появится. К тебе подружки домой ходят, звонят?
   - Нет. Отчима боятся... А телефона у нас нет.
   - Хо-ро-шо, - протянул я. Запустил пятерню в ее волосы, глубоко, до самого затылка и слегка потянул, пропуская пряди между пальцами. Повторил задумчиво: - Хорошо.
   В приглушенно дневном свете ее волосы отливали неярким серебром. Перебирать их было приятно. Они только прикидывались жесткими, на ощупь же были слегка упруги и легко, словно ластясь, скользили между пальцами.
   Мелкая прерывисто выдохнула:
   - Мне так мама иногда делала перед сном...
   Я прижал ее к себе посильнее и ткнулся губами куда-то в волосы. Так мы на какое-то время и застыли. Мне было сразу и горько, и радостно, и легко - словно я только что взял какой-то очень важный рубеж. Потом я осторожно потянул ее за подбородок и посмотрел в глаза:
   - Тебе будет не просто.
   Она с готовностью кивнула:
   - Я знаю. Я готова.
   - Это хорошо, - усмехнулся я, - что у тебя в итоговом табеле выходит?
   Она, видимо, ждала чего-то другого, но ответила, не задумываясь:
   - Тройка по рисованию, четыре по физре.
   - А остальное?
   - Пятерки, - чуть улыбнулась в ответ.
   - Вот это да, - я поднял руку и озабоченно поскреб в затылке, - выходит, ты умнее меня...
   Она молча вернула голову мне на плечо.
   - Это хорошо, - продолжил я, слегка покачиваясь вместе с ней, - потому как на школьную программу надо наложить, как минимум, плаванье и танцы. И рисование...
   Она чуть дернулась, но промолчала.
   - Да-да, - понял я, - рисование обязательно. Чтоб ничего у тебя не западало. Будем выращивать разносторонне развитого советского человека. Совершенного.
   Мелкая хмыкнула и потерлась виском о плечо:
   - А чем я могу тебе помочь? Ты сказал, что я тебе нужна.
   - О! Конечно, ты будешь мне помогать. Но! - я отклонился и посмотрел в упор, - ты мне просто нужна. Не для чего-то. Просто будь рядом.
   Она положила голову мне на грудь и негромко сказала, вроде как даже и не мне:
   - Буду. Обещаю.
   Ранняя весна задумчиво глядела на нас из окна дождливо-серыми глазами, словно что-то решая. Потом нахмурилась дождем, и по стеклу забарабанили крупные капли. Резко, будто наказывая за что-то, хлестанул по деревьям ветер. А в моей комнате смешалось два теплых дыханья, и воцарился покойный уют.
  
   Тот же день, то же время,
   Ленинград - Москва - Горки-9
   ...
  
  
   Тот же день, поздний вечер,
   Ленинград, Измайловский проспект
   Несмотря на поздний вечер, родители ввалились в квартиру с шумом - видимо, заметили с улицы свет на кухне. Я выметнулся им на встречу и зашипел свирепым шёпотом:
   - Тихо вы! У меня там, - мотнул головой в сторону своей комнаты, - девушка спит!
   - Смело, - констатировал папа после короткой заминки. От него слегка тянуло коньяком, но глаза были трезвые, а теперь еще и озадаченные.
   Мама беззвучно хлопнула ртом и начала торопливо сдергивать с себя сапожки.
   - Пошли на кухню, - тихо предложил я.
   - Пошли, - согласился папа, с интересом косясь на дверь в мою комнату.
   Мама, наконец, совладала с обувью и, не снимая пальто, подскочила к моей комнате. Я напрягся, но она лишь осторожно, от порога, заглянула внутрь и секунд через десять так же осторожно затворила дверь.
   - Другая... - прошептала папе растерянно.
   В глазах у того внезапно блеснуло веселье.
   Мы прошли на кухню: папа, за ним, ступая отчего-то на цыпочках, мама, я замыкал строй.
   - Ну, докладывай, - папа развернулся и потер ладони.
   - Да... - пожал я плечами, - это из нашей агитбригады, классом младше. Кстати, тоже Тома...
   - Да что ж такое-то! - мама, не выдержав, всплеснула руками. - Заговорили тебя на них, что ли!
   - Да ты не то думаешь, - взглянул я с укоризной. - У этой четыре дня назад мама умерла от рака, а отец по такому случаю запил...
   - О... - протянул папа многозначительно и сокрушенно покачал головой. Мама лишь прерывисто вздохнула и опять замерла.
   - А во хмелю он буен, - продолжил я пояснять расклад. - Я ее случайно на улице встретил - мокрая до нитки, совсем никакая уже. Не оставлять же на холоде... Взял с собой.
   - Правильно сделал, - оценил папа, - молодец.
   - Она говорит, что запоев длиннее пяти дней у него обычно не бывает. Так что ей бы перекантоваться у нас ночь-другую, а?
   Папа энергично кивнул:
   - Да, конечно, пусть поживет пока. Накормим, напоим, спать уложим... Кстати, как ложиться будем?
   - Я ее свою кровать дал, а себе кресло раскинул.
   - Нормально... - папа чуть подумал и уточнил: - Деньги нужны?
   - Своих хватит, - отмахнулся я.
   - Ну и хорошо. Пошли тогда спать, - повернулся он к маме, - завтра ведь не встанем.
   - Да погоди ты, - она торопливо зарылась в холодильник. Высунулась оттуда, трагически прикусив губу: - Им завтра обедать после школы нечем!
   - Ой, мам! Да в диетическую столовую зайдем, делов-то, - сказал я.
   Она задумчиво посмотрела на меня, потом в глазах ее блеснула легкая хитринка:
   - Я, раз такое дело, отпрошусь, пожалуй, на полдня у Митрофановны... Завтраком вас накормлю, обед приготовлю...
   - Ох, ты и любопытная... - негромко пробормотал я, укоризненно покачивая головой.
   Она чуть зарозовелась.
   - Ну, а ты как думаешь?! - опять всплеснула руками, - ты какую-то девочку ночевать к себе привел, а я на нее и не посмотрю даже?! Да меня Митрофановна сама с работы домой погонит!
   - Все с вами понятно, - ухмыльнулся я, - да смотри, бога ради. Только не забывай, в каком она сейчас положении.
   - Конечно, конечно, - заворковала мама, соглашаясь, а потом тихо, как бы про себя ввернула: - Оберегает, прямо как свою...
   Я закатил глаза к небу.
   - Крепись, - папа, проходя, потрепал меня по плечу, - это только начало.
   - Страшно подумать о конце... - пробормотал я ему в спину.
   - Э, - он резко остановился, разворачиваясь, - а вот с этим не торопись.
   На это я смог только беззвучно разевать рот, словно окунь, только что снятый с крючка.
   Папа понял это по-своему:
   - Да... Надо бы с тобой это проговорить, наконец...
   - О тычинках и пестиках? - голосом, полным безнадежности, пробормотал я. - Надеюсь, не прямо сейчас?
   - Что, уже не актуально? - папа задумчиво почесал под бородой. - Ты, главное, не торопись выбирать.
   Где-то за моей спиной замерла мама - я не слышал оттуда даже легкого дыхания.
   - Пап... Но выбираем не мы, ты в курсе? Как это... - я пощелкал пальцами, - мужчина - это товар, который думает, что он - покупатель.
   Сзади отчетливо хихикнули. Папа возмущенно дернул бровью:
   - Ты что, уже готов сдаться?
   - Папа, - сказал я ласково, - я в девятом классе, ты не забыл?
   - Порой начинаю забывать, - сокрушенно признался он. - Я в девятом классе девочек домой на ночь не водил.
   - И ты, Брут...
   - Ладно, ладно, - вскинул он руки, - будем верить в лучшее.
   - Да-да, - согласилась мама из-за спины, - но все равно, вы там сильно не шумите.
   - Ей что, - качнул я головой в ее сторону, - тоже коньяка досталось?
   - Выпросила малеха, - папа показал на пальцах сколько это: вышло грамм так сто.
   - Как же я вас люблю, - искренне признался я. - Давно хотел вам это сказать. Повезло мне.
   Редкий случай: у папы кончились слова. Он кривовато улыбнулся и неловко развел руками. Я оглянулся: мама торопливо терла уголок глаза.
   - Ладно... - пробормотал, смущенно глядя в пол, - я уже мытый. Пошел спать. Спокойной...
   - Спокойной... - нестройным хором прозвучало мне в спину.
   Я закрыл за собой дверь и постоял, привыкая к темноте. Постепенно она наполнилась прозрачностью. Мелкая спала на боку, подтянув к себе ноги. Одну ладонь она засунула под подушку, вторую - под щеку. Умильно улыбаясь, я протиснулся к креслу-кровати.
   Лег, и некоторое время смотрел за шевелением теней на потолке - ветер опять теребил ветви.
   "Какой же я счастливый", - внезапно поразился я, - "все есть: любимая девушка, любимая семья, любимая страна. Любимое дело. За что мне так повезло? Чем расплачиваться буду?"
   Я поморгал в потолок, потом между бровями пролегла складка:
   "Об одном прошу: чтоб только я расплачивался".
   С тем и заснул.

Оценка: 8.41*949  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Елка для принца" В.Медная "Принцесса в академии.Драконий клуб" Ю.Архарова "Без права на любовь" Е.Азарова "Институт неблагородных девиц.Глоток свободы" К.Полянская "Я стану твоим проклятием" Е.Никольская "Магическая академия.Достать василиска" Л.Каури "Золушки из трактира на площади" Е.Шепельский "Фаранг" М.Николаев "Закрытый сектор" Г.Гончарова "Азъ есмь Софья.Царевна" Д.Кузнецова "Слово императора" М.Эльденберт "Опасные иллюзии" Н.Жильцова "Глория.Пять сердец тьмы" Т.Богатырева, Е.Соловьева "Фейри с Арбата.Гамбит" О.Мигель "Принц на белом кальмаре" С.Бакшеев "Бумеранг мести" И.Эльба, Т.Осинская "Ежка против ректора" А.Джейн "Белые искры снега" И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Телохранительница Его Темнейшества" А.Черчень, О.Кандела "Колечко взбалмошной богини.Прыжок в неизвестность" Е.Флат "Двойники ветра"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"