Кошникова Ксения : другие произведения.

Кости. Пять маленьких историй о смерти

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    псевдоготика


КОСТИ

(пять маленьких историй о смерти)

   На землю давно опустилась ночь. Я слышу, как большие настенные часы бьют двенадцать. Я сижу за тяжелым дубовым столом. Он потемнел от времени, и трещины покрывают его поверхность, точно морщины.
   Передо мной пять сосудов разного размера и сделанных из разного материала, но с одинаковым содержимым. В каждом из них живут они - мои маленькие друзья, мои лучшие, и зачастую единственные собеседники. Тщательно замурованные, нашедшие свой последний приют не в сырой и черной земле, а на длинных узких полках моего мрачного дома. Они различны по цвету и виду, но они хороши, ох, как хороши!
   Я разговариваю с костями с детства. Вернее, они разговаривают со мной. Если для других детей мир был наполнен яркими красками, теплым солнцем и беззаботными днями, не омраченными никакими бедами и горестями, то я с ранних лет был наделен странным и мрачным даром - слышать рассказы умерших.
   На чьи бы бренные останки я не натыкался, кто бы ни нашел поблизости свой последний приют - птица, добытая каким-нибудь зверем, или сам зверь, подстреленный охотником, или же человек, убитый или умерший своей смертью - все они стремились поведать свои истории, стоило лишь мне оказаться где-нибудь неподалеку. И я слушал и слушал их голоса, вкрадчивые и гулкие, едва слышные и ясные, смелые, ровные и прерывистые.
   Иногда они едва ли не кричали, призывая выслушать печальные, полные истинного трагизма истории гибели души и тела, достойные пера Шекспира, а иногда шептали чуть слышно и почти равнодушно короткие рассказы о смерти, какие забудешь, едва услышав.
   Излишне говорить, что такой странный дар в известной степени повлиял на мой характер, от природы не мрачный и не тяжелый. Однако довольно скоро я понял, что если из уст ребенка рассказы о моих странных собеседниках воспринимаются как чудная выдумка, то уже в юности они могли отправить меня в ряды умалишенных. Поэтому не было ничего удивительного в том, что играм со сверстниками я стал предпочитать одинокие прогулки вдоль берега моря или кладбищенских стен, где, как вы понимаете, мне было кого выслушать.
   Куда бы я ни направлялся, повсюду меня будто сопровождала смерть. Мои маленькие белые друзья никогда не распространялись о своей жизни, и часто я вовсе ничего не знал о том, сколько им было лет или как выглядел покойный и даже что, собственно, и привело его к той или иной кончине. Несколько последних месяцев или часов - вот что оставалось на мою долю. Не странно, что такое времяпрепровождение сформировало у меня особое отношение к смерти и нашему бренному миру, которое редко разделяли другие люди, поскольку часто я позволял себе высказывания и замечания, вызывающие недоумение и даже негодование со стороны моих живых собеседников. Вскоре общение с ними сделалось и мне в тягость. Я стал не то чтобы сознательно избегать людей, но не искал встреч с ними, кроме тех случаев, когда того требовала прямая необходимость.
   Неудивительно, что вскоре я приобрел репутацию мрачного нелюдима, отшельника и мизантропа.
   Мой дар мог бы обернуться великим благом для меня или общества. Будь я более человеколюбивым или поборником справедливости, я бы мог сделать блестящую карьеру в правовой сфере, разыскивая или опознавая неизвестные останки, разоблачая страшные убийства, от рассказов о которых у меня самого порой кровь стыла в жилах. Самые изощренные и коварные преступники дрожали бы от страха, лишь заслышав мое имя.
   Будь я более тщеславен, я бы мог сделаться известным писателем, потому что мои маленькие белые друзья могли рассказать столько интереснейших историй, каких человеческий ум и не в силах вообразить. Их хватило бы на десятки томов, и, без сомнения, это принесло бы мне оглушительную славу. Мои чудачества воспринимались бы как должное, а я разъезжал бы по свету, навещая изумительные кладбища Флоренции, Баварии, Франции... Мне не нужно было бы, как прочим писателям, нервно кусая перо, мучительно корпеть над листами бумаги, потому как источник моего вдохновения воистину неиссякаем до тех пор, пока жив человеческий род со всеми его страстями.
   Но при всех неоспоримых достоинствах ни та, ни другая стезя не привлекали меня. И я сделался могильщиком. Еще в юные годы, часто гуляя по местному кладбищу, сидя в тени раскидистых лип и слушая мерный шепот костей, доносящийся со всех сторон, я видел мрачную фигуру могильщика, что жил в покосившемся домике с дубовым столом, за которым я и сижу сегодня ночью.
   Он тоже видел меня и не раз, но никогда не нарушал мое уединение, отворачиваясь, как только я замечал его. Но однажды этот человек все же подошел ко мне.
   Широкополая шляпа скрывала выражение его глаз. Он молча сел рядом со мной и долгое время не произносил ни слова. Когда он, наконец, заговорил, голос у него был неожиданно сильный и твердый, то сказал, что давно заприметил меня. В начале он принял меня за несчастного влюбленного, который только-только потерял свою голубку и теперь ищет утешения в могильной тиши, но он знает здесь каждый холмик и мог бы ручаться, что молодых девушек уже который месяц не опускали в эту землю. Да и лицо мое имело вид здоровый, не омраченный скорбью и не отмеченный печатью отрешенного покоя. Такие люди редко посещают кладбища со столь завидным постоянством. Он было подумал, что я из породы никчемных мечтателей и художников, которые никогда не опускаются на землю обеими ногами и все время проводят где-то в сладких грезах, воображая, что ум их рождает великие мысли, и предаются бесполезным философствованиям. Но при мне не было ни мольберта, ни бумаг, куда я мог бы заносить свои видения, да и вид у меня был хоть и безмятежный, но при этом достаточно приземленный. Могильщик замолчал, явно ожидая какого-то ответа и сохраняя внешнюю невозмутимость, хотя я был уверен, что этот молчаливый и суровый человек был не на шутку заинтересован, иначе не подошел бы ко мне и уж тем более не стал бы затевать разговор.
   Признаюсь, мне было даже несколько приятно дразнить его любопытство, но любая тайна тяготит человеческое существо. Не знаю почему, но я был уверен, что старик не будет смеяться надо мной и не сочтет сумасшедшим, если я открою ему правду.
   Да, и снова я с немалым удовольствием наблюдал выражение удивления на этом бесстрастном лице. И если сначала оно было смешано с недоверием, то после того, как я в подробностях описал последние часы жизни его жены, что была схоронена недалеко от дома, оно исчезло.
   Старик долго молчал. Потом он сдвинул шляпу, и я наконец, увидел его глаза - темные, почти черные под густыми нависшими бровями, взгляд этот был жаден и проницателен до дрожи, так что, наверное, вздумай я выдумать свою историю от начала и до конца, сейчас бы не выдержал и поспешил бы прочь, чтобы никогда не возвращаться.
   Но я не лгал, и могильщик сразу понял это. "Неисповедимы пути Господни", - сказал он, задумчиво глядя на меня.
   Так я, наконец, обрел человека, с которым можно было говорить о моем странном даре. Я стал приходить на кладбище чаще, чем раньше. Старик относился ко мне с какой-то суровой и молчаливой опекой, его жена, как я уже говорил, давно покинула этот мир, а детей у них не было. Не могу сказать, привязался ли он ко мне, потому что я до самого конца так и не узнал о нем почти ничего, но все же человеческие чувства были ему не чужды, и мое общество, если не доставляло ему явное удовольствие, то, во всяком случае, было интересно. Так что в том, что однажды, видимо, предчувствуя скорый конец, он сам предложил мне занять его место, и в том, что я согласился на это, не было ничего удивительного.
   Родители мои отнеслись к этому решению со спокойствием. Они всегда считали меня немного не от мира сего, кроме того, мои братья вполне оправдали их надежды и предоставили им достаточно поводов для гордости. Один из них сделал блестящую карьеру в сфере юриспруденции, другой посвятил себя медицине, где тоже стал небезызвестен.
   Вскоре после того, как в тихий осенний день мой единственный друг лег рядом с супругой, я поселился в его домике и стал исполнять обязанности могильщика, провожая жителей нашей деревни в последний путь и слушая их истории. И здесь я живу поныне, дожидаясь своего часа, который когда-нибудь пробьет и для меня.
   С течением времени я стал более избирателен. Как я уже говорил, истории, рассказанные костями, весьма разнились между собой. Так мне пришла в голову идея собирать их, устроить свою маленькую коллекцию. Я не трогал мертвецов, о ком было кому помнить и на чьи могилы приходили родные и друзья, нет, многие их истории хранятся в моей памяти. Что же касается тех маленьких белых друзей в колбах и баночках, нашедших свой приют в моем доме, то это были останки никому неизвестных и никому не нужных бедняг, у кого не осталось ни души на этой грешной земле или чьи близкие были слишком далеко, чтобы я мог найти и известить их об этом, хотя, честно признаться, у меня и не возникало такого желания.
   Где только не находят люди свою кончину и где только я не подбираю экземпляры для своей сокровищницы! Я бережно очищаю их от грязи, даю им высохнуть, если они сырые и дарую им последнее пристанище в таком сосуде, который, как мне кажется, наиболее точно подходит для их формы и их истории.
   Сначала я ставил их на пол, но со временем прибил вдоль стен тяжелые дубовые полки - под стать столу, и теперь они заставлены пузырьками и баночками разного размера - глиняными, деревянными, стеклянными - прозрачными и цветными, металлическими - чугунными, медными и есть даже один серебряный кубок,обвитый змеей. Сейчас он стоит передо мной вместе с другими четырьмя сосудами, и, признаюсь, эти истории я особенно люблю.
   Бывшие обладатели моих маленьких рассказчиков нашли свою смерть не самым обычным образом. И, возможно, я люблю их чуть больше остальных именно потому, что, будь эти люди живы, вряд ли кто поверил бы им, как никто не поверил бы и мне, вздумай я открывать кому-нибудь свою маленькую тайну. Но смерть правдива, и кости не врут. И в любую минуту, когда мне не спится или на душе вдруг станет слишком мрачно, или же я просто захочу себя немного развлечь, мои собеседники всегда готовы рассказывать мне свои истории вновь и вновь.
   Я слышу, как часы бьют первый час ночи, а за плотно закрытыми ставнями свистит ветер поздней осени, холодный и злой.
   А я беру в руки маленький пузырек из зеленоватого стекла.
   Маленькая, чуть вытянутая косточка, она могла быть в пальцах. Уже изрядно посеревшая, похожая на твердый маленький камушек, она пахнет тиной и солью. Я нашел ее, гуляя по берегу моря ноябрьским днем, ничем не похожим на этот. Стояли странно-теплые для этой поры года дни, и море было спокойно. Я едва не прошел мимо, такая она была крошечная, а голос ее едва слышен, так что его легко было принять за мерный шелест волн. Сперва мой взгляд привлек какой-то блеск на мелководье. Но когда я нагнулся, чтобы рассмотреть свою находку, в голове вдруг тихо, но вполне отчетливо зазвучал голос, и я понял: где-то рядом я найду своего очередного маленького собеседника.
   Со дна я поднял прозрачную зеленоватую бусину и маленькую кость, серую и гладкую, как галька. Я был готов выслушать рассказ очередного несчастного утопленника, нашедшего покой в холодный морских объятиях в результате случайного кораблекрушения. К тому моменту я знал уже немало историй, подобных этой, все они начинались и заканчивались одинаково и рассказывались тихими шелестящими голосами, словно само море говорило за них, но это повествование оказалось чуть более занимательным, чем я предполагал...
  
  
   Тогда все мне говорили, что дни эти не подходящи для выхода в море, а само море не спокойно. Оно почернело, пенилось и ревело, яростно набрасываясь на прибрежные скалы, каждый раз с грохотом рассыпаясь волнами, ударяясь об острые утесы и разлетаясь тысячью соленых брызг, чтобы в следующее мгновение собраться с силами для нового натиска.
   Но я был тверд. Море ревниво, как женщина. И кто знает, что бы могло случиться с нашей маленькой деревней, не выйди мы тогда в плаванье. Возможно, все было бы гораздо хуже. Я знал это и потому, несмотря на увещевания и мольбы, продолжал готовить "Отчаянного" к плаванью. Моя маленькая команда не смела перечить, но по их глазам я видел, что они тоже предпочли бы остаться на берегу.
   Мы должны были выйти на рассвете. Всю ночь дул пронизывающий шквальный ветер, а небо и море были темны, будто над этой землей никогда не поднималось солнце. К утру ветер немного унялся, но начался злой холодный дождь. Он встал сплошной серебристой стеной, так что и двух шагов хватило бы, чтобы вымокнуть до нитки.
   Моя жена, потерявшая надежду уговорить меня остаться, протянула мне четки из зеленой яшмы - камня, похожего на застывшую морскую воду.
   "Не снимай их, что бы ни произошло, и ты возвратишься домой", - сказала она на прощание. Глаза у нее были полны соленой воды, и я прятал свои, чтобы не знать колебаний. Я крепко обнял ее, велел ей беречь себя и не позволил идти провожать меня до пристани, как она всегда делала это раньше: в ту пору она носила под сердцем нашего первого ребенка, а на улице стояла сырость и холод
   Нас было четверо в команде. И в глазах их в то утро я видел сомнения, но страха в них не было, нет. У тех, кто выходит в море, сердце не знает трусости. И только в последний момент я отпустил одного. Юнга, курносый и быстрый, но очень юный, совсем еще мальчик. Он не скулил, как щенок, но я видел, как дрожали его руки, когда он перевязывал канаты. И я не стал брать его с собой. Остальные смолчали, но я заметил, как боцман, матерый морской волк, с которым мы прошли сквозь огонь и воду, сжал губы. Наверное, не стоило этого делать, судьба завистлива, но что-то дрогнуло у меня в сердце, может быть, он напомнил мне о моем тогда еще не рожденном сыне.
   В плаванье нас провожал лишь смотритель маяка, суровый и немногословный - он как нельзя лучше подходил на роль провожатого в путь, ставший для нас последним. Мы отплывали в полном молчании. Никто не произнес ни слова прощания или напутствия, только ветер свистел, и по лицу хлестал холодный дождь. Сгорбленная, но не утратившая величия фигура смотрителя с фонарем в руке застыла на пристани неподвижным черным изваянием и придавала и без того безрадостному пейзажу мрачный и даже зловещий вид. Мои спутники, должно быть, чувствовали то же самое, потому что, стоило нам отплыть на достаточное расстояние от берега, все поспешили занять себя делами. Я же отправился на капитанский мостик. Тучи по-прежнему застилали небо так плотно, что первые солнечные лучи не могли пробиться сквозь свинцовую пелену. Кругом было темно, и я видел лишь мигающий свет маяка. Он удалялся, становясь похожим на холодную зеленоватую звезду, уплывающую в темноте ночи.
   Несмотря на безрадостное утро и на общее настроение команды, на душе у меня было спокойно. Я знал, что мы поступили правильно. Мы не слушали людей, но слушали море.
   Я стоял на мостике, перебирая в руке зеленые четки, и от моих прикосновений теплел камень, а от воспоминаний о доме теплело на сердце.
   Мои ожидания вскоре оправдались. Уже к вечеру первого дня дождь кончился, небо прояснилось, посветлело море, а ветер подул ровно так, как надо, чтобы судно не стояло на месте, и чтобы его не швыряло из стороны в сторону. Моя команда мигом повеселела, терзавшие их предчувствия рассеялись, как тучи, и в глазах засияло теплое солнце.
   Мы провели в море три дня, и все три дня нас сопровождала удача. Легкий ветер, будто играя, надувал паруса, небо было ясным, а море ласковым и тихим.
   У нас был хороший улов, и теперь все мы жалели, что ничего не взяли с собой для торговли на соседней земле. Плыть до нее было еще день с небольшим, и обычно такие путешествия приносили нам немалую выгоду. Мы часто продавали свои товары местному населению или просто обменивались с ними, неизменно оставаясь довольными друг другом.
   Но на сей раз мы не предполагали длительного путешествия, и у нас была только наша добыча, и решено было повернуть назад. Ночи стояли такие же ясные, как и дни, и Полярная звезда сияла высоко в небе, не позволяя нам сбиться с курса. Днем мы спешили к берегу, а ночами пели песни и рассказывали морские байки. В те минуты я вспоминал нашего юнгу и жалел, что невольно поддался минутной слабости.
   Но, странное дело, если в начале ничто не обещало нам спокойного плаванья, и каждый знак можно было счесть за дурной, но в моем сердце стоял полный штиль, то сейчас, напротив, чем ближе мы походили к родному берегу, и чем веселее становилась моя команда, тем тревожнее было у меня на душе. Мы будто поменялись местами.
   Ничто не предвещало беды, но меня стала терзать непонятная острая печаль. Она приходила внезапно, пронизывая все мое существо, на одно мгновение, не больше, но этого хватало, чтобы я потерял свойственное мне спокойствие и делал все, чтобы мы как можно быстрее вернулись домой.
   Все эти дни я не расставался с яшмовыми четками, и прикосновение к ним возвращало мне радость.
   Был тихий прохладный вечер, даже чаек не было слышно. Небо медленно темнело, и на горизонте уже показался молодой и прозрачный месяц. На море стоял полный штиль, мы едва двигались, но, в любом случае, уже к середине следующего дня должны были, наконец, оказаться на суше. Я стоял на мостике, перебирая четки и думая о своей жене и о нашем ребенке, который должен был вот-вот родиться. Я представлял, как возьму его на руки, и как в первый раз покажу ему море. Как, став старше, он будет выходить с нами на "Отчаянном", как я покажу и научу его всему, что знаю сам. Я думал об этом, и сердце схватывало от радости и от обещанной впереди встречи.
   Вот тогда я впервые увидел ее. Мы плыли мимо скал. Их неровный черный остов виднелся вдалеке и был похож на спину какого-то диковинного зверя из древних сказаний. Они всегда были совершенно голы и безжизненны, поэтому, когда я заметил девушку, то не поверил себе.
   У меня зоркие глаза, как и подобает капитану, но все же я схватился за подзорную трубу.
   Девушка стояла на самом краю, очень юная, в длинном белом, похожем на венчальное, платье, и она была очень-очень красива. Рыжие волосы развевались по ветру, руки безвольно опущены, а губы будто что-то шептали, но на таком расстоянии я не мог ничего разобрать.
   Ни секунды не колеблясь, я хотел направить туда корабль, чтобы прийти на помощь так неожиданно оказавшейся в беде незнакомке. Кто она, откуда, как оказалась так далеко от берега совершенно одна? Все это так заняло меня, что я не заметил, как подошел боцман.
   Он поинтересовался, что я только что так внимательно разглядывал. Странно, но когда я рассказал ему о девушке, боцман ответил, что ничего не видит. Он взял подзорную трубу и вскоре вернул ее мне, покачав головой. Я в нетерпении выхватил ее и приложил к глазам. К моему изумлению, девушка исчезла. Вместо нее на ветру трепетал кусок белого полотна - может быть, чей-то старый парус, занесенный штормом.
   Боцман предположил, что я, должно быть, устал и предложил сменить меня до зари.
   Вид у него при этом был довольно хмурый. Мне показалось тогда, что он чего-то недоговаривает, но я не стал расспрашивать.
   Это происшествие оставило очень неприятное впечатление. Мои глаза всегда были зорки, и за тридцать лет ни разу не обманули меня. Я лежал на койке, и в тот момент та самая тоска вновь накатила на меня, подобно волне, и стиснула сердце. Я чувствовал все растущую тревогу, но все же решил не возвращаться на палубу. Четки на шее будто светились ровным и теплым зеленым светом. Я сжал их в руке и спустя некоторое время, наконец, забылся беспокойным сном.
   Проснулся я оттого, что какая-то неведомая сила буквально вышвырнула меня с койки. Судно бросало из стороны в сторону, и я понял: случилось недоброе. С трудом выбравшись на палубу, я увидел, что начался шторм много страшнее того, что пришелся на день отплытия. Над нами, куда ни посмотри, была лишь одна сплошная черная бездна, и едва ли можно было что-то разглядеть в ней. Море бушевало, обезумев, и волны вздымались такие высокие, что еще немного, и они захлестнули бы "Отчаянного", обрушившись на него всей неудержимой мощью разгневанной стихии.
   Где-то прямо над головой слепяще вспыхнула молния, и я увидел, что боцман, сменивший меня, лежит на палубе бесчувственной куклой. Со следующей вспышкой я услышал страшный треск и кинулся к мачте, скорее, чем успел понять, что произошло. Тут же я увидел, как на помощь мне спешит матрос, беспомощно размахивая руками, тщетно пытаясь сохранить равновесие в безумной качке. Он что-то кричал, но рев бури заглушал его слова, и яростный ветер уносил их в бездну.
   Когда он, наконец, добрался до меня, я оставил его у покосившейся мачты, и поспешил к штурвалу. Но уже в тот момент я понял, что всякие попытки направить "Отчаянного" к берегу бесполезны. Я не знал, где мы, и море швыряло маленькое судно, точно игрушку.
   И тут, каким-то чудом, данью провидения, последней надеждой, я увидел холодный зеленоватый свет, прорезающий тьму, свет северных звезд, свет надежды всех ушедших в море. Это смотритель нес свою вахту, и маяк был так близок, нас бросало почти у берега, но я не мог, не мог спорить с ветром, рвавшим наш парус в клочья, с морем, разверзшемся едва ли не до самого дна, и с судьбой, решившей сыграть с нами такую жестокую шутку.
   В тот момент, когда я с ужасом осознал, что свет маяка удаляется, становясь маленькой мерцающей точкой, я понял, что все, что нам осталось - это молиться и вверить себя воле господней.
   Я обернулся в последний раз и увидел, что боцман, должно быть потерявший сознание от удара, теперь стоит рядом с матросом, и они из последних сил придерживают накренившуюся мачту. Он делал мне какие-то знаки руками, и я понял: они знают о том, что спасения нет. Но в их глазах, в их борьбе, яростной, напрасной, отчаянной, какая бывает только насмерть, было столько веры - в себя, в нас, и в меня - их капитана, что я не мог не попытаться. Я схватился за штурвал, из последних сил стараясь выровнять курс, но тут первая волна захлестнула судно, оно сильно накренилось на правый борт, и в этот момент та самая тоска, посещавшая меня в последние дни, вдруг пронзила мое существо насквозь, как раскаленная игла, и я понял: то была сама Смерть, возвещающая о своем скором приходе.
   Я схватился за грудь, шепча слова молитвы, и впервые за эти дни все во мне похолодело, и безнадежность камнем легла на дно сердца. Яшмовые четки исчезли, должно быть, нить поравлась, когда меня выбросило с койки.
   И тогда я услышал пение. Оно прорезало кромешную тьму, подобно свету, и голос, доносившийся, казалось, из самой бездны, заполнил мое сердце и заглушил страшный рев бури. Он звал, он распростер крылья, набирая силу, защищая от страха и заставляя забыть о боли и смерти, о надежде и вере, о доме и возвращении. В тот единственный роковой миг я понял, что все, чего я когда-либо хотел - слышать эту песнь, и все, к чему я плыл всю свою жизнь, теперь было обретено в самом сердце страшного шторма. И штурвал легко повернулся под моими руками и так был послушен, и так скоро мы плыли средь вздымающихся вокруг нас волн.
  
   Говорят, соль разъедает раны. Но морская вода и слезы равно солоны, и равно успокаивают боль и приносят утешение. Волны несли и несли меня, вода стала мне кровью и смыла мои слезы, мою печаль. Тело мое стало тяжелым, и я долго опускался на дно. Море смокнулось надо мной, подобно прозрачному, но крепкому своду, запирая меня, как добытое в схватке сокровище, и в руку легли теплые гладкие зеленоватые камешки яшмы.
   Я видел многое с тех пор: морские глубины, о которых не слышал человек, сундуки, забитые золотом и обагренные кровью, обросшие тиной; видел корабли, черными глыбами опустившиеся на дно, золотоволосых русалок, с блестящими чешуйчатыми, как у змей, хвостами; видел таких же, как я - упокоенных морем, с пустыми глазницами, в которых селились крошечные моллюски, их руки навеки оплетали водоросли, их ноги объедали хищные рыбы, а кости заносило песком и забвением. Мое тело становилось легким и поднималось назад, к свету и ветру, но никто не выловил его своими сетями и нашел у берега, чтобы дать последний приют и покой. Шли годы, и мои останки разносило все дальше и дальше от родных берегов, на которые мне не суждено было вернуться. Где-то там, под надежным светом, похожим на свет далекой звезды севера, у меня родился сын. Я никогда не видел его, но знаю, что глаза у него зеленые, как яшма - камень, похожий на застывшую морскую воду.
   И много раз еще в самые страшные бури слышал я тот волнующий и странный голос, но он уже никогда не был для меня тем, чем стал в ту роковую и страшную ночь. Много раз я видел рыжие, развевающиеся на ветру волосы и белое платье, но в этом уже не было той красоты, которая манила прочих, обреченных разделить мою участь.
   Это произошло в самый разгар страшного шторма, когда никто уже не надеялся, а все только молились о спасении своих душ. Тогда я услышал эту песню, и святые слова вылетели из моей головы и покинули мое сердце. Отныне я видел только тебя, стоящую на самом краю, и твой взгляд, и твой голос, дарующий нежданный и прекрасный мир. Говорили потом: никто не выжил в этой страшной буре. Говорили потом: такая нелепость, разбиться у самого маяка. Но в ту ночь лишь один маяк был виден мне, и я уверенно направил к нему свой корабль...
  
   Да, море скрывает в себе множество тайн, о которых не ведает человек. Этот несчастный не мог, как Одиссей, залить себе воск в уши и теперь, должно быть, кости его перемешаны с тиной и песком на морском дне и с галькой на берегах. Что ж, одна из них нашла приют в стенах моего дома среди себе подобных. Кто знает, возможно, это принесло несчастному посмертное утешение...
   Часы бьют второй час. В деревне рано гаснет свет в окнах, и если где еще и горел он, то в сейчас он гаснет. Я по-прежнему не сплю, нет, сон далек от меня. Домик могильщика стоит на отшибе кладбища, и сон не заглядывает сюда, видимо, обманувшись тем, что здесь все давно уже давно во власти его беспощадной и беспристрастной сестры.
   Бережно отодвигаю зеленоватый пузырек в сторону, и в руках моих оказывается истинное сокровище - сосуд из прозрачного горного хрусталя, чистого, как вода в лесном ручье и хрупкого, как первый лед. На горлышке тонкая золотая кайма. Он мог бы украсить собой аристократический особняк с богатой историей древнего рода. Волей судьбы он оказался теперь в доме простого могильщика, но я позаботился о том, чтобы подобрать ему содержание, достойное оправы.
   Неподалеку отсюда есть густой лес. Люди редко углубляются в чащу, опасаясь диких зверей и неверных лесных дорог, но я бывал там.
   Стояли последние летние дни. Солнце приятно пригревало, но воздух был уже по-осеннему холоден. Моя прогулка затянулась несколько дольше, чем я рассчитывал поначалу. Я не боялся заблудиться, так как довольно хорошо ищу путь по солнцу и лесным приметам. Судя по всему, я забрел довольно глубоко, но по пути мне не встретилось ни единого зверя, только дикие птицы летели где-то в вышине, и только их тревожные одинокие крики нарушали тишину леса.
   Неожиданно я набрел на большую поляну, на которой с немалым интересом обнаружил развалины. Судя по их виду, они, должно быть, остались здесь еще с тех времен, когда слагались легенды древности. Стен не сохранилось вовсе, из земли виднелся только неровный фундамент, довольно сложный и обширный по периметру, так что я предположил, что здесь могла стоять усадьба или даже небольшой замок. Камень искрошился и почти полностью был покрыт мхом и лишайником.
   Я присел, должно быть, на обломок стены и решил немного отдохнуть, прежде чем отправиться в обратный путь. Тишина леса, купающегося в солнце последних летних дней, запахи дерева, мха и диких трав, прозрачный золотистый воздух - все это действует успокаивающе на человеческое существо, возвращая его в первозданную чистоту мира.
   Но я не успел насладиться покоем. Стоило мне присесть на нагретый солнцем и покрытый мягким мхом камень, как мое уединение нарушил чей-то голос. Он был мечтательный, мягкий, почти нежный, но, несомненно, принадлежал мужчине.
   На всякий случай я оглянулся, хоть прекрасно знал, что на многие мили вокруг нет ни одной живой души.
   Голос, между тем, звучал совсем близко, будто невидимый собеседник сидел рядом со мной. Я поднялся и стал ворошить кучу обломков, оставшихся от стены: раскрошенный кирпич и камень, вперемешку с землей, песком, гнилой травой, мхом, насекомыми и птичьим пометом. Иногда мне попадались осколки зеленого и красного стекла, чугун - может быть, фрагменты кованых решеток или рам. Наконец, я нашел что искал: даже не кость, а только крошечный кусочек - маленький и острый, как бритва. Я бы и не отличил его от камня, если бы не мой странный дар, позволивший мне услышать историю, которую сегодня умеет рассказать каждый, но услышать ее так, как она случилась на самом деле много столетий назад...
  
  
   В те дни мне все было неспокойно и все наскучило. Стали неинтересны игры и забавы, которым я мог предаваться хоть сутками напролет, мысли о путешествии вызывали зевоту - я вернулся из длительного отсутствия только месяц назад, и оно лишь утомило меня, но нисколько не развеяло моей тоски, мне опостылели балы с их ослепительным и нарочито красочным фарсом, меня утомил глупый смех фрейлин, доносящийся из каждого угла, где бы я не пытался найти уединение, и я не мог уехать на войну, потому что царили дни мира и благоденствия, а затевать склоку из-за капризов и скуки - поступок не достойный принца и будущего короля.
   Я пробовал было коротать время, погружаясь в мудрость книг, строгими рядами украшавшими полки богатой фамильной библиотеки, но спустя полчаса сдавался, отвлеченный неясными образами и мыслями, теснившимися в голове и в груди, но не находящими выражения. Словом, я искал сам не зная чего и не находя этого ни в одном известном мне развлечении и занятии, с каждым днем все больше погружался в тяжелую и мрачную тоску.
   Не зная, что еще предпринять, я решил отправиться на охоту. Но не в принадлежащие нам леса и поля и не в родовые угодья наших соседей, которые были известны мне так же хорошо, как собственное отражение в зеркале, а в самую глушь, отдаленные земли, лежащие к западу от дворца.
   Я не хотел быть узнанным, поэтому повелел свите облачиться в одежды, подобающие знати, но никак не выдававшие в них особ, принадлежащих королевскому двору. Сам же выбрал костюм, в который мог быть одет любой богатый и титулованный молодой человек моего возраста.
   Истомившись от скуки, я не мог ждать, и мы выехали на рассвете. Занималось ясное утро, пели первые птицы, по небу плыли легкие, как кружево, облака, и в лицо мне дул веселый и резвый летний ветер.
   Мы без устали скакали несколько дней, пока не добрались до деревни, лежащей недалеко от угодий, в которых мы и намеревались затеять охоту. Само собой, они принадлежали моему роду, так что можно было ни о чем не беспокоиться. На постоялом дворе нас приняли подобающим образом, если кто и разгадал наш нехитрый маскарад, то ни словом ни взглядом не показывал этого, а перемена обстановки все же немного развлекла меня.
   Так что на следующий день я отправился на охоту, пребывая во вполне приятном расположении духа. Соколы были быстрокрылы, гончие легконоги, стрелы метки, а кони послушны. Мы охотились трое суток с переменным успехом, но не количество добытой дичи и зверя волновало меня. Что-то в эти дни воспламеняло мою кровь, и сердце билось быстрее, заставляя скуку таять, подобно утренней дымке, и именно это наполняло меня радостью и возвращало к жизни.
   Однако на исходе третьего дня, сидя у вечернего костра и глядя на языки огня, я вдруг вновь почувствовал странную тоску, зовущую меня куда-то вдаль, к неведомой мне самому цели.
   Все время, что мы пробыли в деревне, мой взгляд привлекал замок, расположенный в густом лесу, что был неподалеку. Над верхушками деревьев возвышались башни и острые шпили, но я не замечал, чтобы кто-нибудь въезжал или выезжал из чащи.
   Каждый вечер, глядя на них, я испытывал странное волнение, какое свойственно чувствовать нам, собираясь в дальний путь.
   И на четвертый день пребывания здесь, поняв, что охота лишь едва развеяла мою скуку, но не избавила от нее, я разрешил своим спутникам развлекать себя, как им вздумается, а сам отправился прогуляться по деревне и узнать о предмете моего интереса.
   В ответ на мои расспросы люди отвечали мне сказками и баснями о том, что замок - обиталище демонов и духов, приют колдунов и разбойников, но большинство утверждало, что в замке живет людоед, который хватает маленьких детей, затаскивает их в чащу и поедает и что ни один человек не может пробраться за ним в этот дремучий лес и убить его.
   Я ни минуты не верил глупым россказням, которые они, должно быть, слышали еще от своих бабушек. К концу дня эти люди утомили меня своей болтовней и невежеством, и я присел отдохнуть у колодца. На горизонте в вечерней дымке таяли тонкие шпили и башенки терялись в тумане.
   Тут к колодцу подошел старик. Голова и борода у него были белы, подобно снегу, лицо сморщено, как печеное яблоко, а глаза синие и пронзительные, как морозное январское утро. Должно быть, он ходил по этой земле, когда меня и вовсе не было на свете.
   Я помог ему напиться и без особой надежды спросил его, чей замок виднеется вдалеке.
   Он внимательно поглядел на меня и, помолчав немного, будто сомневаясь, стоит ли отвечать на мой вопрос, все же рассказал, что еще от своих предков слышал о том, что на замок наложено проклятие, а в его комнатах покоится принцесса, которая черным колдовством погружена в беспробудный сон, и что лишь пламенное и храброе сердце благородного человека способно пробудить ее к жизни.
   Стоило мне услышать это, и кровь взыграла в моих жилах, а сердце так забилось в груди, точно готово было выскочить оттуда сию секунду.
   Поблагодарив старика, я решил отправиться в путь в ту же ночь, совершенно один. Но несколько моих людей случайно заметили, как я собираюсь в дорогу, и мне пришлось взять их с собой, взяв с них обещание, что они будут хранить молчание и не попытаются остановить меня, что бы ни происходило. Чем ближе мы были к лесу, тем сильнее стучало сердце и тем яснее становилось, что так настойчиво звало меня в путь и чего я искал все эти месяцы, полные непонятной и изнурительной тоски. Холодная луна освещала дорогу, и лес чернел впереди, ощетинившись колючим кустарником и ветвями деревьев, сплетенными так туго, что нечего было и думать о том, чтобы пробраться вглубь.
   Но, что удивительно, стоило мне спешиться и подойти ближе, как я без труда обнаружил проход между цепкими стеблями терновника и дикого шиповника. В чаще было непроглядно темно, так как скудный свет луны почти не проникал сквозь плотное переплетение ветвей, острые шипы кустарников цеплялись за мою одежду и ранили руки, а ветки хлестали по лицу, но я не обращал на это никакого внимания. Чем сильнее я углублялся, тем легче, казалось, было отыскать путь, хотя пару раз обернувшись назад, я не видел ничего, кроме стволов безмолвными стражами вытянувшихся в темноте. Мои спутники давно отстали или вовсе не последовали за мной, испугавшись, но я не думал об этом: что-то, чему я не мог противиться, заставляло меня идти вперед, не останавливаясь и не оглядываясь.
   Я шел так довольно долго. Вокруг немного посветлело, воздух стал прохладней, и я догадался, что близится рассвет. Я чувствовал голод и усталость, но упрямо продолжал двигаться дальше, продираясь сквозь колючки и ветви, перебираясь через болотистые канавы, наугад, ведомый лишь непонятной мне самому надеждой отыскать замок. Я потерял его из виду и, хоть в лесу стало светлее, теперь я даже не мог предположить, в каком направлении следует идти. С рассветом я увидел много такого, чего не мог заметить ночью. Деревья этого леса были высоки, но с толстыми кривыми стволами, точно они росли на отравленной почве, корявые ветви в некоторых местах переплетались в узлы, которые можно было только разрубить. В этом лесу не слышно было привычных песен первых птиц, встречающих солнце, и ничто не нарушило еще ночную тишину - кажется, все в нем давно умерло, и было недвижно что на закате, что на рассвете. Я не видел ни одного куста, на котором росли бы съедобные ягоды или красивые цветы. Их ветви были покрыты шипами, на которых застыли красные капли, похожие на засохшую кровь. Цветы на редких кустарниках были крупные, темно-алые, но точно увядшие и сухие. Несколько раз я видел в лесу человеческие останки, ощерившиеся белозубым оскалом черепов, и мне становилось жутко, но я уже не мог повернуть назад, даже если бы захотел.
   Вскоре я понял, что окончательно заблудился в этом страшном и проклятом лесу. Странно, но мысль об этом не стиснула мое сердце предсмертным ужасом, и я продолжал брести, едва переставляя ноги от усталости.
   Серые каменные плиты, заросшие мхом, едва виднелись в жухлой траве, но я понял, что это, должно быть, дорога. Единственным местом, куда она могла привести меня, был замок, поэтому я, забыв усталость и отчаяние, устремился вперед так, будто не бродил здесь всю ночь, рискуя разделить участь тех, кого видел у корней кривых деревьев.
   Долго ли коротко, быстро ли медленно ли шел я, не знаю, но помню, что дорога привела меня к воротам замка и к ней.
   Никогда, никогда еще за всю свою жизнь я не видел никого, кто мог бы сравняться с нею. Волосы цвета полной луны в теплую майскую ночь, кожа белее снега и зеленые колдовские глаза. На груди, на длинной серебряной цепочке таинственно мерцал непонятный мне знак.
   -Это вы, Принц? Я заждалась, - встречая меня, сказала она голосом певучим и нежным, как перезвон хрустальных бокалов, а в руках держала чашу из темного металла, полную дурманящих ароматов.
   Она приблизилась ко мне и взяла меня за руки, и прикосновение это было подобно прикосновению легчайшего перышка, но оно пронзило меня, точно я схватился за раскаленный прут, и сердце мое забилось так, что я чуть не задохнулся и понял: вот то, что так упрямо звало меня в путь последние месяцы, и я пришел.
   Не говоря больше ни слова, она провела меня через двор, во внутренние покои, сквозь высокие анфилады пустых холодных комнат, и во всем замке, кроме нас не было ни души. Лишь у высокой резной дверцы остановилась она и, не оборачиваясь, пропела:
   -Вот здесь спит принцесса, и никакое колдовство уже не властно прервать ее сон.
   Но мне не было никакого дела до принцессы, пока она держала мою руку в своей.
   Мы поднимались выше и выше, по осыпающимся каменным лестницам, устланным полуистлевшими коврами, пока не пришли в комнату, где стояло ложе из слоновой кости с алыми занавесями. Там мы стали любовниками.
   Много раз еще всходило и опускалось солнце над этим проклятым небом местом, много раз еще луна освещала нашу постель, где я лежал, забывший свою тоску и скуку, пьяный, но все так же страдающий от жажды любви, хоть уже тогда знал, что жизнь покидает меня с каждым обжигающим поцелуем и с каждым прикосновением прохладных рук.
  
   Кто может говорить о добре и зле, когда добро так ускользающе неверно и спит вечным сном, а зло так маняще привлекательно и сладко. Много дней еще пройдет после и еще столько же ночей, а я так и останусь лежать здесь, в пустом мертвом замке, ставшим мне склепом, на ложе из слоновой кости под алым шелком. Она служит не мне, а другому своему господину, и приходит ночью, а днем исчезает. Кровь мою она соберет в большой медный котел, и сварит в нем мое сердце при полной луне, зеленоватой, как ее глаза и золотистой, как ее волосы.
   Вскоре она исчезнет бесследно, а я увижу, как рушится этот огромный замок, как падают башни и ломаются тонкие шпили, проваливается пол, оставляя лестницы обрываться в воздухе.
   Меня так и не найдут здесь. Долго еще никто не осмелиться войти в этот лес после того, как он станет обычной дикой чащей. Но я останусь в памяти и буду жить в слухах и домыслах, рассказах у огня в глухие зимние и сказках на берегу рек в теплые летние ночи. И много лет спустя, когда на всей земле не останется уже никого, кто мог бы вспомнить и оплакать меня, из легенд и преданий сложится красивая сказка о принце, ушедшем в проклятый лес искать спящую принцессу.
   И никто не узнает, что добрая крестная фея была лесной колдуньей, что, коснувшись палочкой юной королевны, она подарила ей тот вечный сон, пробудить от которого не в силах никакое колдовство, никакая любовь и отвага, как бы сильны они не были, и осталась одна в замке, ждать принца. Душу его она забрала своим поцелуем, и сердце его она унесла с собой, и держит его рядом с драгоценным пузырьком невинной крови молодой королевны, с которой мы разделили лишь смертное ложе. Потому что принц не в силах был не пойти за своей судьбой, потому что смерть была так сладка, а счастье так горько в ту темную ночь, когда бесконечные дороги леса привели меня к этому проклятому небом месту, к твоему жилищу, замку, от которого отвернулось все живое, но не в моих силах менять начертанное. И ты вышла мне навстречу, как дорогому гостю, как выходит невеста к жениху, и тогда, уже тогда в твоих руках была чаша со смертельным ядом, который я выпивал с твоих губ. О, какой страстью ты одаривала меня в последние мои ночи, как горяча была твоя постель, как холодны твои руки. И не в моих силах было менять начертанное в этом забытом небом, проклятом и священном месте...
  
   Кто знает, сколько сказок и легенд еще похоронены на дне океанов, в глубоких лесных чащах, на снежных вершинах гор и перекрестках дорог, так и не найдя воплощения. Сколько еще нерассказанных и утерянных навеки историй скрывает в себе земля. И кто знает, где дошедшие до нас брали свое истинное начало. И никогда уже не узнать нам, где правда, а где лишь искусный вымысел ловких сказочников.
   Я слышу три гулких удара. Все замолкает. Эти глухие мгновения безраздельно принадлежат ночи. В деревне не светится ни одно окно, все давно погрузились в глубокий сон, лишь я коротаю время, в который раз слушая свои любимые истории моих маленьких рассказчиков, которым неведома усталость.
   В моих руках оказывается серебряный кубок, потемневший от времени. Ножка изображает ствол растения с обвившейся вокруг змеей. На треугольной голове две маленькие вмятинки - должно быть когда-то вместо глаз здесь блестели драгоценные камни. Тело намертво стиснуто останками того, что когда-то было человеческими пальцами.
   Этот кубок с приложением, которое любому обычному человеку показалось бы зловещим, должен ныне покоиться в земле, и да простит меня та, кто просил меня об этом. Но как мог я исполнить просьбу, услышав историю, что поведали мне эти кости.
   К югу отсюда есть очень живописное место - равнина, со всех сторон окруженная холмами. Они берегут ее от ветров и зимних вьюг. В сердце ее одиноко стоит большой особняк с высокими красными воротами. Это старинный дом, он был там задолго до моего появления на свет. Вот уже много лет он принадлежит знатному роду, чьи представители предпочитают удаляться сюда, чтобы в тишине и на свежем воздухе воспитывать детей и мирно доживать свой век.
   Они живут достаточно уединенно, но иногда нанимают людей из нашей деревни на сезонные работы. Труд это не обременительный, и заработок неплохой, поэтому редко кто отказывается от таких предложений.
   Но в тот месяц случилось так, что никто не смог отправиться в усадьбу. Был самый разгар сезона полевых работ. В тот год бушевали сухие и сильные ветры, что не облегчало труда. Во дворе усадьбы росло молодое, но массивное дерево. То ли из-за почвы, то ли из-за тайной чревоточины, но однажды ночью оно рухнуло прямо на колодец, стоявший невдалеке. Нужно было выкорчевать его и разрубить на части. В тот момент мужчин в усадьбе не было, женщины же не подходили на эту работу, а все молодые люди нашей деревни были заняты на своей земле или отправились на заработки в город. Однако дело было срочное, и я сам вызвался помочь. Не скрою, мне было интересно взглянуть на древний дом хотя бы снаружи, но я будто чувствовал, что там меня может поджидать что-то интересное. И, конечно, я не ошибся.
   В особняке тогда оставались лишь две женщины, одна из них была совсем седа, другая выглядела моложе, но было видно, что и ее юность давно миновала. При них был еще ребенок - мальчик лет пяти, видимо, сын какой-то женщины из этой семьи, которая предпочла до определенных лет воспитывать ребенка в тихом месте и вдали от суеты города. Впрочем, я не собирался любопытствовать на их счет.
   Работу я закончил довольно быстро, но она сильно меня утомила. К тому же солнце палило нещадно, так что я весь взмок, пока выкапывал глубоко вросшие в землю корни и рубил дерево на части.
   Женщина, та, что помоложе, с гордой прямой осанкой и строгими глазами, пригласила меня в дом, чтобы рассчитаться и дать мне небольшой отдых перед тем, как двинуться обратно. Внутри особняк оказался в точности таким, каким он рисовался мне в воображении: с высокими потолками, потемневшим паркетом, строгими темно-синими занавесями на узких прямоугольных окнах и тяжелой мебелью. Мрачноватый, тихий и сдержанный - дом и его обитатели словно составляли единое целое. Любой, даже не очень осведомленный в этих вопросах человек, мог бы сказать, что предметы интерьера насчитывают не одну сотню лет и должны были стоить целое состояние, но здесь не было и намека на роскошь. Напротив, все выглядело в высшей степени скромно, почти аскетично.
   Меня провели на кухню, где я смог напиться воды. Здесь была лишь плита, полки с утварью, пара тяжелых стульев с резными спинками да круглый стол, единственным украшением которого была накрахмаленная скатерть белее снега.
   Подав мне кувшин с водой, женщина не присела, и я тоже остался стоять. Мальчик, который неотступно следовал за ней, боязливо держался за подол ее строгого темно-синего платья, впрочем, поглядывая на меня не без некоторого любопытства. Женщина молчала, и мне казалось, что она обдумывает что-то, не решаясь, быть может, заговорить об этом.
   -Послушайте, - наконец, неуверенно начала она, глядя в сторону, - сегодня вы выручили нас, и я сполна заплачу за работу. Но прежде у меня есть просьба, с которой, как мне кажется, можно обратиться только к вам.
   Я лишь неопределенно пожал плечами. Пока ее речь звучала довольно туманно. Не получив от меня определенного ответа, она, похоже, смутилась еще больше. Странно было видеть, что эта немолодая строгая женщина, кажется, пребывает в некотором смятении, разговаривая со мной. Я нисколько не хотел ставить ее в неловкое положение, но я не люблю соглашаться на что-то, не узнав впредь, чего именно от меня ожидают.
   Помолчав немного и поняв, что я не намереваюсь ничего говорить, она слегка кивнула мальчику, и тот молча скрылся за дверью, будто все это время только и ждал этого момента. Через минуту он вернулся. В руках малыш держал великолепный серебряный кубок, слега потемневший от времени, но ставший от этого лишь более ценным. Ножка изображала ствол растения с обвившейся вокруг змеей, тело которой было намертво стиснуто останками того, что когда-то было человеческими пальцами.
   Я редко удивляюсь чему-либо, но, признаюсь, в тот момент я был растерян. Мальчик так же молча приблизился ко мне и протянул кубок, предоставляя мне возможность самому потрогать этот странный предмет.
   Я услышал его сразу же - голос, который жаждал поведать историю своей смерти, историю останков человеческих пальцев, что даже сейчас так крепко стиснули серебряное змеиное тело, что разжать их не было никакой возможности.
   Трудно было не поддаться искушению и не погрузиться в рассказ в тот же миг, но я посмотрел на женщину, ожидая объяснений.
   -Я думаю, это следует предать земле, - сказала она, не дожидаясь вопроса.
   Даже учитывая род моих занятий, просьба эта выглядела весьма странно.
   У любой знатной фамилии есть склеп, которым потомки гордятся не менее, чем внутренним убранством своих усадьб и богатством живых представителей рода, которые считают большим несчастьем, если чьим-то останкам приходится покоиться вдали от родных мест, пребывая в сырой земле, вместо того, чтобы тлеть на мраморном ложе, усыпанном лепестками роз и лилий.
   Однако, передав мне кубок, женщина будто разом успокоилась. Она, наконец, села и голосом тихим, но твердым, в котором не слышалось уже ни тени смущения, сказала:
   - Многие полагают, что этот особняк всегда принадлежал нашему роду, но это не так. Мои предки купили эту землю много десятилетий назад. Он стоял здесь уже тогда и уже тогда был почти полностью разрушен. Земля отдавалась недорого, так этот дом пользовался недоброй славой и был не слишком удобно расположен. Однако, мой прадед не был суеверным человеком и не страшился трудностей. Он восстановил усадьбу, привел в порядок сад, и вот уже долгое время мы владеем этой землей, вполне счастливо. Как я уже сказала, от дома мало что осталось, однако кое-какие предметы интерьера и посуда сохранились до сих пор, в том числе тот кубок, что вы держите в руках. Он был найден среди обломков. Таким образом, эти останки не принадлежат нашему роду, и, должна сказать, держать их в доме не слишком приятно. Я подумала, что вы смогли бы, наконец, предать их земле, как то подобает.
   Признаюсь, эта история действительно меня удивила. Я и сам всегда думал, что особняк и земли вокруг испокон веков принадлежали этой семье, и теперь мне представлялась возможность узнать, что случилось здесь до того, как они вступили в право владения этой территорией. Ее слова о том, что здесь был найден человеческий скелет, а дом пользовался дурной славой, конечно, немедленно разожгли мое любопытство, я был уверен, что она знает об этом больше, чем говорит, но мне не было нужды расспрашивать. Пожелтевшие костяные пальцы уже начали свой рассказ, и мне хотелось насладиться им в одиночестве.
   Излишне говорить, что я тотчас дал согласие на ее просьбу. Сама о том не подозревая, она сделала мне прекрасный подарок и заплатила сверх всякой меры. Однако, мне пришлось взять деньги, чтобы не навлечь на себя никаких подозрений.
   Я покинул это место, когда солнце уже клонилось к закату. Стоял теплый мягкий вечер, и обратная дорога нисколько не тяготила меня.
   Я возвращался хорошо знакомым путем, бережно сжимая в руках неожиданно доставшееся мне сокровище.
   Низкий мужской голос был спокойным и уставшим, точно этот человек уже изведал все земные радости и несчастья и теперь спокойно вошел в мир покоя и света. Однако, сама история свидетельствовала несколько об ином положении дел.
  
  
   Говорят, преступники всегда возвращаются на место преступления. Горечь, страх, интерес, лихорадка - все это против воли гонит несчастного, преступившего закон, назад, к месту, где, возможно, еще не высохла кровь и не исчезли следы содеянного.
   Но я никогда не думал, что вновь вернусь в этот дом.
   Особняк, некогда прекрасный образец архитектуры своего времени, за двадцать лет пришел в страшное запустение. На многие километры вокруг - одиночество и тишина. Я шел из комнаты в комнату, и перед мысленным взором вставали те немногочисленные дни, что я провел в этих стенах.
   Гостиная - выщербленная лепнина на потолке - демонстрация статуса, но не вкуса, шелковые обои, покрытые плесенью и влажными пятнами, порванная обивка софы, из которой торчат ржавые пружины. Возможно, в ее мягком нутре свили гнездо мыши. Ковры на полах, одинаково серые, кое-где валяются жухлые листья, занесенные ветром в разбитые хлопающие окна. Паркет, потемневший и сырой, скрипел под ногами, где-то хлопали ставни открытого окна, и каждая сохранившаяся дверь так жалобно скрипела, точно мои прикосновения причиняли им боль. Столовая - просторный зал, с высокими потолками, большими окнами, сквозь которые и сейчас свободно льются льются потоки солнечного света, и виден запущенный сад, заросший сорной травой. Кругом тишина, и нет ни отголоска той зловещей атмосферы, которую так часто приписывают давно покинутым домам. Снаружи стоит теплый летний день, время близится к закату, но все еще жарко. Я слышу, как стрекочут кузнечики, и мягко шелестит листва.
   Внутри прохладно, отсыревшие каменные стены кое-где покрылись мхом, оборванные бархатные портьеры, двадцать лет назад алые, как кровь, отяжелели от скопившейся в складках пыли. На столе осталась непочатая бутылка вина, и я взял ее с собой на всякий случай. Это единственное, чему время не нанесло урон и что двадцать дет спустя обрело лишь большую ценность. Всюду разбитое стекло, куски мрамора и птичий помет. Посуда разбросана по полу, как попало - интересно, кто побывал тут после того, как дом окончательно опустел?
   Я никогда не думал, что вернусь сюда снова. Что поднимусь по винтовой каменной лестнице на второй этаж, миную узкий коридор, темный и сырой, как пещера. И никогда не думал, что здесь, в приглушенном свете чудом уцелевших витражей, изображающих какую-то сцену их рыцарских романов, увижу тебя. Увижу такой, какой помню в последнюю нашу ночь, двадцать лет назад - длинные волосы льются как медный шелк, вспыхивая в лучах заката, белое подвенечное платье, ставшее тебе саваном, и твой взгляд, до сих пор полный непонятной мне нежности.
   Я растерялся лишь на секунду. Теперь мне было ясно, отчего об этом доме ходит дурная слава. Места, где обитают призраки, не считаются подходящими для живых.
   Но я был даже рад. Все стало намного проще, и хотя бы один долг в своей жизни я оплачу сполна.
   Но ты не спешила воспользоваться своим правом, безусловным правом мертвых на справедливость. Ты поднялась мне навстречу и была как живая - невинная, легкая и юная.
   Страх не терзал меня. В конце концов, я ведь и пришел сюда именно за этим. Изведав множество удовольствий, подчинив свою жизнь поискам наслаждений, окончательно погрязший в грехе и, в конце концов, упавший так низко, как только было возможно - что еще оставалось такому, как я.
   Сейчас я чувствовал лишь бесконечную усталость, и мне больше нечего было желать.
   Солнце быстро клонилось за горизонт. Я не спеша обошел весь дом, и ты молчаливой тенью следовала за мной, не совершая, однако, никаких попыток сделать то, ради чего ты задержалась здесь еще на двадцать лет.
   С наступлением сумерек я решил, что ждать дольше бессмысленно. Я решил, что все должно случиться там, где двадцать лет назад остановилось твое сердце. В спальне наверху почти ничего не изменилось. Большая кровать под пологом, проседающим от пыли, начавший крошится потолок, в углу - Амур с отбитым носом, витые позеленевшие канделябры, в большом камине - зола и паутина. У окна - кресло, где в первую и последнюю наш ночь ты приняла из моих рук бокал с терпким и густым красным вином, зная, что оно отравлено. Но даже когда смертельная бледность уже разлилась по твоей коже, в твоих глазах я видел лишь нежность и любовь, и никогда не мог понять этого. Ты была так красива в ту ночь, и отблески пламени из камина играли на юном лице, отражаясь в фиалковых глазах. Жалость тронула мое сердце, если бы твой отец был чуть более покладист, подписывая бумаги о праве наследования, ты была бы жива, и, кто знает, может быть, я узнал бы наконец, что значит это так и оставшееся далеким от меня, странное и простое человеческое счастье.
   Я лег на кровать и закрыл глаза, почти сразу же почувствовав легкий холод. Ты опустилась рядом - невесомая, как воздух.
   Еще несколько мгновений, и я почувствую обжигающий ледяной холод в сердце или вспышку молнии в голове, или что-нибудь еще, я не знаю пока, каково это - умереть от руки бесплотного духа.
   Но время идет, и сумерки сменяются ночью, ты не спешишь, должно быть, желая насладиться моментом. Я не открываю глаз, и засыпаю, и, клянусь своей грешной жизнью, никогда мне еще не было так хорошо и спокойно.
   Когда я очнулся, комната плавала в сером полумраке, но за окном уже пели первые птицы. Наверное, наступал рассвет. Ты так и лежала рядом, глядя на меня и улыбаясь, точно жена, дождавшаяся мужа из далекого путешествия и не знающая сна от страха, что он вновь может исчезнуть в любой момент и от неутолимой жажды насмотреться, наконец, на дорогое лицо.
   И тогда я, может быть, впервые понял, как сильна была твоя любовь, которую я полагал такой глупой и бессмысленной, она провела тебя через смерть, и не дает твоей душе покоя даже сейчас.
   Лежа на отсыревшем и тяжелом бархате, едва чувствуя от рассветного холода свои пальцы, я понял, что ты не собираешься убивать меня, и что мне придется сделать то, за чем я сюда явился, так, как я планировал это вначале.
   И, поверь мне, это было единственно верное решение и единственное, что я еще мог сделать для тебя и для нас.
   Я открыл кольцо с ядом, которое было при мне едва ли не с самого рождения. Тот самый яд, который убил тебя. И серебряный кубок, немного потемневший, ножка точно ствол растения с обвившейся вокруг змеей с сапфировыми глазами, так и лежит на полу, у кресла.
   Я наливаю вино, которое нашел внизу, яд делает его вкус еще богаче и тоньше, - и сажусь в кресло, твое кресло, и словно переношусь вновь в тот грустный вечер нашего венчания. Только теперь мы поменялись местами - я сижу спиной к окну, подношу в губам кубок с вином, и по жилам уже течет смертельная сладкая горечь, а ты стоишь рядом, но, в отличие от меня, не прячешь боль и жалость, и я не в силах вынести твой взгляд, закрываю глаза, и жду, пока онемение не разольется по телу, охватывая сначала руки, потом ноги, затем тело, лицо и, наконец, доберется до сердца, раз и навсегда остановив его неотвратимой рукой.
   Покидая это место двадцать лет назад, я и подумать не мог, что все закончится здесь, в этом доме, в этой спальне. И что здесь, в этих холодных переходах длинных коридоров, где сквозь разбитые цветные стекла некогда красивых витражей теперь пробивается плющ и вьюнок, я все еще смогу увидеть тебя. Прекрасную, легкую, будто живую, такой, какой я знал тебя двадцать лет назад....Такой, какой я увидел тебя в последний раз - в длинном белом подвенечном наряде, такой, какой ты была в последнюю ночь. Ты гладила прохладное серебро кубка своими тонкими белыми пальцами и приняла его из моих рук, зная, что там яд, и выпила его бесслезно, бессловно...Прости меня за это. Теперь через двадцать лет я вновь здесь, в нашем доме, в твоем доме, чтобы увидеть тебя сегодня в последний, действительно последний раз...
   И, прежде, чем онемение добирается до моего лица, я вдруг открываю глаза, чтобы еще раз взглянуть на призрак, ставший единственным существом, разделившим со мной последние часы и единственным, кто, быть может, любил меня в этой жизни.
   Но вот сердце стискивает от внезапной боли, и так схватывает горло, что очередной вдох пеной оседает на губах, но я не могу понять - яд ли разливается в моей груди или что-то другое вдруг настигает меня здесь, на смертном пороге.
   А в твоих глазах так и не было никакого торжества, ты знала, что через несколько мгновений смерть разлучит нас навек: ты отправишься на небеса, петь с ангелами их печальные песни, а я - гореть в аду за все то, что успел совершить на этой земле.
   И, если бы я точно знал, что призраки могу плакать, я бы сказал, что впервые видел твои слезы, и, если бы я впервые смог заплакать сам, я бы разделил их с тобой.
  
   Потом меня накрыла и забрала с собой тьма, но в тот миг я видел еще яркий свет, теплый и сияющий. Ты ушла туда, куда иные стремятся попасть так отчаянно, что тратят на это половину своих жизней. Должно быть, те, кто встретил тебя там, были удивлены твоим печальным лицом.
   Я же не потратил на это и минуты своей пропащей жизни. И потому то место, которое уготовано мне, нельзя описать словами. Но только здесь, за черной чертой бесконечной боли, смерти и страданий, мое существование вдруг впервые обрело смысл, а я обрел надежду и веру, что когда-нибудь там, в сияющей белизне света ты еще будешь ждать меня, и тогда я смогу осушить твои слезы, воздать долг сторицей, и еще раз произнести слова, казавшиеся мне тогда нелепыми и смешными... В радости и в горе, в болезни и здравии... Пока новая жизнь не разлучит нас.
  
   Где сейчас обретается эта душа, известно лишь Господу, но потемневший серебряный кубок до сих пор стоит на тяжелой дубовой полке, во всякую минуту готовый вновь поведать мне свою историю. Большие потемневшие от времени часы бьют четыре раза. Час рассвета, час новой жизни. Если сейчас открыть ставни, сквозь прохладный и прозрачный утренний воздух я увижу медленно светлеющий горизонт. Ночные птицы уже унялись, уступая место первым утренним птахам, но только здесь, вокруг моей мрачной обители по-прежнему будет тихо и сумрачно.
   Я беру в руки небольшую коробочку, размером чуть больше монеты. Иногда, в редких случаях, я храню кости не в сосудах. Здесь лежит зуб. Мы часто забываем о том, что зубы тоже состоят из костной ткани. Зубы - это кость, которую может демонстрировать живой человек, не причиняя себе вреда и боли, и улыбка - вот что роднит голые и сухие черепа покойников и людей из плоти и крови. В этой связи между миром живых и мертвых мне видится какая-то странная ирония. Может быть, в том числе и поэтому я всегда сторонился веселья, ведь оно всегда сопровождается смехом и широкими улыбками, напоминающими мне смертельную ухмылку. И вместо людей я видел лишь толпу оскалившихся мертвецов. Как бы то ни было, но зубы тоже могут немало рассказать мне о былом.
   В тот месяц какой-то нищий бродяга-старьевщик проходил через нашу деревню. За спиной он тащил огромный мешок, куда складывал все, что ему отдавали и что имело в его глазах хоть какую-то ценность. Он был одет в большую фетровую шляпу, а рубаха болталась на нем, словно оборванный парус корабля. Залатанные штанины и сапоги не по размеру - словом, человек этот выглядел довольно жалко и вдобавок был так грязен, что никто из жителей деревни так и не согласился приютить его на ночлег, хоть на дворе стоял поздний ноябрь, и на дороге уже лежал первый снег.
   Дверь моего дома была последней, в которую он еще мог постучать, и я не отказал ему, не сколько из жалости, сколько потому, что я всегда помню и слишком хорошо понимаю изречение о том, что все мы - лишь прах и не более чем
   Нищий поблагодарил меня за приют и сразу устроился у огня, видимо, не надеясь на большее и поэтому не прося ни о чем. Тем не менее, я налил ему супу, и он удивленно поднял на меня свои водянистые и пустые, как у рыб, глаза. Я видел, что он украдкой оглядывается, возможно, думая заприметить какой-нибудь ненужный мне хлам, но моя странная коллекция быстро заставила его отказаться от этой мысли. Наверное, человеку, попавшему накануне ночи в дом могильщика и увидевшему там длинные полки, заставленные сосудами с человеческими останками, должно было стать не по себе, но я не сказал ни слова и молча погрузился в книгу, которую читал до его прихода.
   Вскоре я почувствовал, что что-то мешает мне сосредоточиться. Я даже не сразу понял, что это была речь - невнятный лихорадочный шепот. Некоторое время я сидел, прислушиваясь, но так и не смог ничего расслышать. Вначале я подумал, что это бормотание нищего. Он сидел лицом к огню, ко мне спиной, и доедал суп, о чем свидетельствовал громкий стук ложки о края миски. Поколебавшись, я попросил его повторить сказанное, потому как подумал, что он, может быть, уже давно что-то говорит мне. В ответ на мою просьбу он лишь оглянулся и осторожно заметил, что все это время сидел молча, не желая отвлекать меня от моего занятия.
   Я вернулся к чтению, но голос не умолкал. Сбивчивый, возбужденный шепот, будто у горячечного. Тут я догадался, что, совершенно очевидно, в мешке у нищего лежит какая-нибудь кость, которая, как водится, без конца рассказывает свою историю, не надеясь на то, что кто-нибудь может ее услышать.
   Должно быть, я подошел незаметно, потому что, обернувшись вновь, бродяга испугался, не ожидая увидеть меня так близко, и едва не свалился в огонь. Я успокоил его, убедив, что мне нет дела ни до него, ни до его скудного добра и поинтересовавшись только, нет ли при нем каких-нибудь останков.
   Кажется, мой вопрос, вопреки моим намерениям, лишь испугал его еще больше. Он отрицательно замотал головой и залепетал что-то бессвязное, видимо, решив, что я поврежден в уме или покушаюсь на него. Тем не менее, теперь я слышал лихорадочный голос так близко, будто оборванец овладел искусством чревовещания и теперь дурачил меня подобным образом.
   Я склонился над ним, пытаясь определить, откуда доносится звук, и тут заметил, что на его грязной шее болтается с десяток разных веревок - старых, перекрученных, истершихся. Я попросил показать их, и он безропотно повиновался.
   На веревках висел всякий хлам, из того, что люди часто именуют талисманами - ржавые ключи, позеленевшие монеты, булавки, найденные на дорогах, расколотые медальоны, разрозненные бусины - словом все то, что бог знает почему так считается, приносит счастье и удачу обладателям этого старья. Перебирая все это, я, наконец, нашел что искал - пожелтевший от времени, сухой человеческий зуб. Небольшой и узкий, но принадлежавший, несомненно, взрослому человеку.
   Я знал, что нищий наверняка отдаст мне его даром, но подумал, что будет справедливо совершить честную сделку, и дал бродяге несколько мелких монет. Бог знает, может, ему это действительно принесло счастье - дальнейшая судьба этого человека мне неизвестна. Он торопливо ушел от меня на рассвете, когда, как и сейчас, часы пробили четыре раза, на горизонте появилась узкая красная полоса, а воздух был прохладен и чист.
   А я смог не торопясь выслушать очередную историю, которую так спешило поведать мне мое новое приобретение. Усевшись в свое любимое кресло, я взял зуб в руки и стал вслушиваться в сбивчивую речь. Передо мной разворачивалась история, которую вряд ли кто из живущих принял бы на веру.
  
  
   ...Говорят, этот город принадлежит влюбленным, равно тем, кто скрепил свой святой союз в лоне церкви, и тем, кто сбежал сюда, минуя запреты крови, долга, чести и обстоятельств. Говорят, он создан для жизни, радости и веселья.
   Но этот город жесток. Он беспощаден и безжалостен. По ночам он сбрасывает смеющуюся карнавальную маску и показывает свое истинное лицо. Когда всходит луна, а она здесь всегда красная и напоминает фонарь, обтянутый алым шелком, вода в реках и каналах становится кровавой, и влажно блестят черные мостовые, и улицы, точно змеи, расползаются между домов. Благочестивые горожане накрепко захлопывают ставни своих окон, а на улицы выходят те, кто называет себя ночным народом: бродяги, нищие, проститутки, калеки, пьяницы, сироты - словом, все те, кто днем прячется в укромных углах или пытается раздобыть кусок хлеба, как умеет. Я вижу их, потому что редко сплю ночью. Я приехал сюда недавно и после непродолжительных поисков нашел жилье: крошечную каморку под самой крышей с видом на реку. Нутро сводит от голода, а кровавая луна будоражит мой дух. Тогда я беру свою маленькую скрипку - свою единственную подругу и свое единственное утешение и спускаюсь вниз, к реке. Там на берегу, на влажной от тумана и освещенной луной траве, которая от этого кажется политой свежей кровью, я сажусь и начинаю играть, крепко сжимая смычок в озябших пальцах.
   И весь ночной народ медленно сползается ко мне, тихо рассаживаясь вокруг. Они знают меня и долго слушают мою игру. Им нечем заплатить, но я знаю - они слушают сердцем. Я вижу это по влажным от горечи глазам женщин, каких называют продажными, глупых женщин с ласковыми руками и доброй душой, вижу, как нищие, прикрыв полуслепые глаза, задумчиво склоняют головы, подперев подбородки черными кулаками, как выброшенные на улицы дети стоят, открыв рты, забыв о своем грязном и голодном прошлом и настоящем, и они становятся красивы, как ангелы. Иногда кто-нибудь из них затягивает песню, и голоса этих людей, чистые и хриплые, низкие и высокие, возносятся к самым небесам, и я чувствую - этот город поет их устами. И каждый из них, хоть я не знаю их по именам, во сто крат дороже мне, чем монета, брошенная днем равнодушным господином, сердце которого давно оглохло, а душа очерствела.
   Но не только такая публика показывается на улицах под луной. Люди другого сорта, господа и дамы из высшей касты, настоящие аристократы тоже не спят по ночам.
   Они выезжают в богатых экипажах, с занавешенными окнами, и в упряжи у них благородные тонконогие кони. Неторопливый стук копыт то там, то здесь отдается эхом на притихших улицах. Пресыщенные жизнью, эти люди выходят в город ночью, чтобы предаться особым, изысканным развлечениям, недоступным простым смертным. Они не носят в руках молитвенники и четки и не заботятся о спасении своих душ, а роскошь и смелость их одежд превосходит все представления о приличиях. Благочестивые горожане нелестно отзываются об этих людях, и в город полнится слухами о них, но никто доподлинно не знает, что из этого правда, а что ложь.
   Иногда, когда я играю, по набережной медленно проезжает открытый экипаж, запряженный парой черных, как уголь, коней. Их длинная грива - чистый шелк, она полощется на ветру, пока лошади послушно стучат копытами по мостовой, кося глазами, такими же черными, как они сами. В этом экипаже всегда сидят двое. Богато, но с большим изяществом прирожденного аристократа одетый господин, на вид лет тридцати, и женщина.
   Она похожа на царицу, сошедшую с небес. Гордая, прямая спина, гладкие черные волосы заплетены в тугую длинную косу, перевитую золотыми шнурами, в ушах - золотые серьги, а тонкие, нежные пальцы унизаны кольцами. Кожа у нее, словно алебастр, а глаза, как бездна. Капризный, чувственный рот, и брови, изогнутые совершенным полумесяцем.
   Когда они проезжают мимо, и без того неторопливый шаг лошадей чуть замедляется, и женщина смотрит на меня без всякого стеснения, и от этого взгляда что-то каждый раз больно сжимается у меня в груди, но я никогда не прерываю свою игру.
   Я не знаю, кто эта женщина и где она живет, но я знаю, что она направляется на другой берег реки. Там, в конце улицы, стоит роскошный дом в три этажа. Днем на первом открыт роскошный магазин для богатых горожан, а ночью свет гаснет, и ставни плотно захлопываются, будто все тут уснуло до утра, как во многих других домах.
   Но я знаю, и весь ночной народ знает, что только с наступлением темноты этот дом - истинное дитя города, начинает жить подлинной жизнью. В нем находится закрытый клуб, один из тех, куда нельзя попасть только благодаря деньгам, сколько бы у тебя их не было. Поэтому здешние богатеи вынуждены отправляться ночами в обычные казино и заведения попроще, довольствуясь показной и нарочитой роскошью, которая не знает границ, а потому не ведает настоящей изысканности. Нет, туда можно было попасть только благодаря древности и знатности рода или особой рекомендации одного из членов.
   Однажды ночью я, как обычно, вышел на берег реки. Тучи застилали небо, и было темно. Ночь выдалась прохладная, туман уже низко висел над рекой, и вскоре я совсем замерз. Мне было тоскливо, сегодня мои слушатели не спешили составить мне компанию, возможно, они предпочли остаться где-нибудь у огня, что вполне естественно. Сегодня я немного поиграл на площади, но день тоже был сырой и серый, и спешащие по делам горожане неохотно кидали мне монеты. Я вновь сделал попытки найти себе место учителя, но, видимо, вид мой казался людям слишком жалким и бедным, и они спешили выпроводить меня вон, даже не послушав.
   Я сидел на влажной траве и думал о том, что уже давно не видел кареты, запряженной парой черных лошадей. Мучая себя, я воскрешал в памяти прекрасное бледное лицо и надменный мужской профиль рядом. Что я мог, несчастный оборванец, мне даже не стоило надеяться на то, чтобы коснуться края ее одежд своими худыми, костлявыми пальцами.
   Свою печаль я мог разделить лишь со скрипкой. Медленные, отрывистые, похожие на всхлипы, звуки плыли над рекой, смешиваясь с клочьями тумана.
   Вдруг из темноты улиц послышались шаги. Я обернулся и заметил человека, мужчину, быстрым шагом приближающегося ко мне. Он был хорошо одет, но вряд ли принадлежал к аристократическим кругам. Я поднялся навстречу, теряясь в догадках, что нужно от меня этому незнакомцу. Не здороваясь, он сообщил, что несколько очень богатых и влиятельных персон слышали мою музыку и теперь желают, чтобы я сыграл им в более тесном кругу и в более удобном месте, и он был прислан ко мне в качестве провожатого.
   Незнакомец даже не спросил, согласен ли я принять загадочное приглашение, видимо, это и вовсе не приходило ему в голову. Что ж, я и вправду не видел смысла отказываться и последовал за своим провожатым, гадая, о ком он говорил.
   Мы шли улицу в полном молчании. Только звук наших шагов гулко отскакивал от стен. Когда мы пересекли мост с резными перилами, ведущий на другой берег, я понял, что мы идем в тот самый дом, и сердце глухо заколотилось в груди. Несмелая догадка и надежда на то, что я увижу там ее, заставили меня ускорить шаг.
   Дверь была заперта, но мой спутник постучал на особый манер, соблюдая определенный ритм, и она распахнулась, будто сама собой.
   К моему удивлению, мы вошли в маленькую тесную прихожую, едва освещенную тусклым синеватым светом газового рожка. Перед нами была еще одна дверь, должно быть, ведущая в магазин, и круто уходящая вверх винтовая лестница. Мой спутник взял большой канделябр, но зажег в нем только две свечи, и мы стали медленно подниматься. На втором этаже стены и дверь были обиты красным бархатом и ярко горели светильники. За стеной слышалась музыка, громкий смех и весь тот шум, какой бывает в театрах и приемных залах. Я уже приготовился зайти туда, но мы не остановились и продолжили подниматься еще выше. Мой провожатый почти не говорил со мной все это время, но из его скупых объяснений я понял, что внутри этого клуба существует другой, еще более закрытый, только для лучших из лучших, для высших из высших, и именно там я удостоен чести играть.
   На третьем этаже было совершенно тихо и абсолютно темно. Мне пришлось передвигаться наощупь, но вскоре мой спутник распахнул передо мной какую-то дверь в стене, и я оказался внутри небольшой, но очень роскошной комнаты. Вся обстановка свидетельствовала о большом вкусе и еще большем богатстве владельца. Расписной потолок, обитые тканью стены, изысканный фарфор, камин из белого мрамора, в котором, однако, не было огня, и такой же мраморный стол на изогнутых ножках - на нем стояло несколько блюд с виноградом и пара бутылок вина. В углу виднелся прекрасный большой рояль. Плотные шторы глубокого вишневого цвета были задернуты, и комната освещалась свечами в таких же канделябрах, какой держал мой провожатый, который, кстати, бесшумно исчез.
   Но не роскошь и богатство обстановки приковало мой взор - первой, кого я увидел, была она. Она сидела в низком кресле, равнодушно отвернувшись к задернутому окну, и даже не взглянула на меня. Можно было подумать, что она спит. Сегодня на ней было длинное белое платье, точно у невесты, и от этого кожа будто светилась и мерцала в мягком отблеске свечей.
   В комнате находилось еще четыре человека: две женщины и двое мужчин. Один из них сидел за роялем, и в полутьме я не мог разглядеть его лица, а второго, он стоял, небрежно облокотившись на камин, я узнал сразу - тот самый мужчина, с которым она так часто проезжала в экипаже мимо меня. Женщины сидели на диване. Обе были роскошно одеты и ослепительно красивы, но красота их производила какое-то двойственное впечатление - от них трудно было отвести взгляд, и это рождало какую-то непонятную тревогу. Их красота казалась ненастоящей, точно это были не живые женщины из плоти и крови, а искусно сделанные механизмы. У обеих была такая же белоснежная кожа и черные глаза. Может быть, так только казалось из-за неверной игры огня и теней на стенах, но глаза у них были настолько темные, что зрачок сливался с радужкой, и от этого взгляда делалось не по себе. Тогда я подумал, что, возможно, женщины состоят в каких-то родственных связях и приходятся друг другу кузинами или сестрами.
   Некоторое время все присутствующие хранили молчание и только пристально разглядывали меня. Я чувствовал на себе их взгляды, неприятные и цепкие. Знал, что они, как и все прочие люди, сейчас оценивают мою залатанную и худую одежду, и весь мой жалкий и бедный вид, и думают о том, что я, должно быть, просто нищий, которого они по ошибке позвали сюда, спутав в изменчивом свете луны с более приличным человеком, которого, возможно, и на свете никогда не было. Но я стоял, глядя только на нее, крепко прижав к себе скрипку, потому что она была единственным моим другом, спасением и защитой.
   Мои догадки вполне оправдались, когда стоявший у камина мужчина произнес:
   -Так вот кто привлек твое внимание...
   Он заметил это так небрежно, и столько презрения было в его словах, что я невольно опустил голову.
   Но тут она, наконец, обернулась и медленно встала. Длинные черные волосы, заплетенные в косу, свободно ниспадали вдоль спины. Белое платье, обнажающее шею и руки, колыхалось, делая ее похожей на призрака и большую белую птицу. Она медленно подошла ко мне, и я увидел, что глаза у нее вблизи такие же черные, как у тех двух женщин - и зрачка не было видно. Я смотрел, и все внутри замирало, как если бы я заглянул в саму бездну. Внезапно она протянула руку и легко дотронулась до моей щеки. У меня кровь застыла в жилах - так холодно было прикосновение, будто руки ее действительно выточил из алебастра какой-то искусный резчик.
   -Так не принимают гостей, - сказала она, и я впервые услышал ее голос - волнующий и глубокий, - он, верно, голоден. Налейте ему вина.
   Я видел, как мужчина усмехнулся, но все же выполнил ее просьбу и подал мне бокал из такого тонкого стекла, что казалось, будто темно-вишневая жидкость парит в воздухе сама по себе.
   -Мы оказали вам большую честь, пригласив сюда, - заметил он, вложив в эту фразу еще больше презрения, чем в предыдущую.
   Но я лишь молча принял вино. Вкус его показался мне странным: оно отдавало железом, и было немного солоно. Мне никогда ранее не доводилось пробовать что-то подобное.
   При этом все присутствующие не отрывали от меня глаз и переглядывались между собой, и я не мог понять тогда значений этих жестов.
   - Мы наслышаны о вашем искусстве, - наконец, произнесла одна из женщин, сидящих на диване. Голос у нее был очень нежный - должно быть, она прекрасно пела.
   Мне нечего было ответить на это замечание, и я лишь учтиво поклонился.
   Но тут она вдруг повернулась ко мне и тихо сказала:
   -Да, ваша игра тронула меня, хотя я уже не думала, что это возможно. Я осмелилась послать за вами, чтобы просить вас сыграть что-нибудь.
   Мое сердце билось так громко, что мне казалось, его должно быть слышно во всей комнате. Да, я много раз мечтал, но не смел надеяться на это. Я заметил взгляд мужчины, что подавал мне вино и в сопровождении которого я видел ее каждый раз. Он пылал, и я понял, что он невзлюбил меня уже давным-давно, может быть, еще с тех пор, как, проезжая по ночным улицам, она впервые велела сбавить шаг около нищего музыканта, играющего перед толпой таких же искалеченных жизнью бродяг.
   И вдруг вся неуверенность и страх схлынули, и я смело принял этот вызов. Чего мне было бояться, если она позвала меня?
   Да, я не мог ни ждать, ни надеяться, да никогда мне не занять место этого холодного красавца в дорогой одежде и никогда не ездить с тобой по ночным улицам города. Но я мог сыграть это! И я крепко прижал к себе скрипку, закрыл глаза и начал.
   Моя боль и моя страсть потекли полуночной рекой от пальцев к смычку и струнам, воплощаясь в звуки. Смычком я рисовал ночной город, созданный для влюбленных, выстроенный для любви, что не знает границ и условностей, с прямыми широкими улицами и тенистыми парками, город, надвое рассеченный рекой. Нота за нотой росли дома, с балконами и башенками, и через реку перекинулись мосты с ажурными перилами. Одним движением моей кисти на город опустилась ночь. Взошла луна, не зловещая, горящая, как зарево пожара, тающая кровью в каналах, а мягкая, золотистая, спускающая с неба на воду сияющие дорожки для влюбленных. И на берегу реки, на траве, посеребренной светом первых звезд две ноты я дарю двоим, сидящим здесь мужчине и женщине. Она - высокая, темноволосая, с нежной кожей, светящейся в темноте ночи и глазами, как бездна, он положил голову ей на колени, пьяный от любви и теплого золотистого ночного воздуха, скрывшего их от всего мира, как вуаль...Я мог бы просидеть так вечность, и пусть рухнет все, а мы застынем неподвижными статуями, покрытые пеплом сгоревших звезд.
   Когда я закончил играть и открыл глаза, в комнате царила полная тишина. Все пристально смотрели на меня, но не говорили ни слова. И вновь я заметил эти долгие странные взгляды, которыми они обменивались между собой. Только она не принимала в этом участия, вернувшись в свое кресло и глядя лишь на меня. И по ее глазам я увидел - она поняла, о чем и для кого я играл. В тот момент я, не думая ни о чем, готов был броситься к ней, схватить и убежать куда-нибудь далеко-далеко, чтобы никто не смог нас найти. Но она вдруг отвернулась и прикрыла глаза рукой, и в этом жесте, может быть невольно, было столько тоски и безысходности, что у меня едва не разорвалось сердце, потому что я понял - между нами стоит непреодолимая преграда, и она не в сословиях и условностях, не богатстве и бедности. Я совсем забылся и вздрогнул от неожиданности, когда мужчина, сидевший у рояля, впервые обратился ко мне:
   -Право слово, слухи о вашем таланте не преувеличены. Вы заслуживаете высоких похвал. Вы где-нибудь учились?
   Я отрицательно покачал головой. Нет.
   -Конечно нет, - задумчиво сказал он, будто в ответ на мои мысли, - с таким талантом можно только родиться. Но что же вы хотите в награду? Просите, у нас нет недостатка в средствах.
   Его вопрос застал меня врасплох. Мне было слишком хорошо известно, что люди из этого общества принимают все как должное, и весь мир видится им райским садом, где каждый камень создан лишь для того, чтобы приносить им удовольствие. Наказание, равно как и награда для них не более чем пустая прихоть. Просить у них что-то казалось мне унизительным, ни их деньги, ни их положение не были предметом для зависти. Единственное, чего я желал, было им неподвластно. Берег реки, и она кладет свою прохладную руку мне на лоб. Я мог бы остаться так - вечность.
   -Боюсь, то, что мне нужно, вы не в силах мне дать. А то, в чем человек не нуждается - просить нет смысла.
   Кажется, мой ответ показался им неожиданным.
   -Позвольте узнать, что же составляет вашу недостижимую мечту? - насмешливо спросил мужчина, стоявший у камина. Теперь он сел на низкий стул с гнутыми ножками и небрежно вертел в руках бокал вина. Его неприятный солоноватый вкус все еще оставался у меня губах. Он смотрел на меня по-прежнему очень презрительно, и интонация его была теперь была почти зла. Что-то всколыхнулось во мне, и я с вызовом ответил:
   -Вечность.
   Этот ответ, кажется, удивил их еще больше, чем предыдущий. Женщины на диване зашептались, и даже он, этот высокомерный красавец, на миг сбросил свою маску безразличия, на губах мелькнула неприятная усмешка, исказившая бесстрастное лицо. Он переглянулся с ней. Она посмотрела на меня таким долгим взглядом, что у меня едва не закружилась голова. А, может быть, это вино и голод сделали свое дело.
   - Да, мы не настолько всесильны, - сказала она, - и тогда в ее словах мне почудился какой-то скрытый смысл, - но примите во всяком случае мою вечную благодарность за эту музыку и этот вечер -.
   Как будто я мог желать большего.
   -Ну кто знает, кто знает, - почему-то сказал мужчина у рояля. Он по-прежнему оставался во мраке, и я так и не видел его лица, - хотя, мне кажется, молодой человек сам не знает, о чем просит.
   Все вдруг рассмеялись, и я вновь не понял их тайного языка.
   -Возьмите хоть это, - мужчина у камина небрежно бросил мне под ноги туго набитый кошель, - вы, кажется, нуждаетесь...
   Но я только посмотрел на нее последний раз, поклонился и ушел, не оглядываясь, хотя я давно уже не ел нормально и дрожал, точно в лихорадке.
   Всю ночь я бродил по улицам этого страшного города, как больной в бреду. Сворачивал с одной улицы и через минуту оказывался на ней же. Я не узнавал домов, мимо которых столько раз шел при свете солнца. Почти смыкаясь, они нависали надо мной, как скалы, с острыми зубьями черепичных крыш. Черные тени протягивали ко мне свои длинные руки, и я то и дело бежал, спотыкаясь, пытаясь уберечься от их цепкой хватки. Полная луна разлила алые дорожки по улицам города, облив стены кровью. На площади, точно указующий перст, стоял чумной столб, фигуры святых сгорбились, будто под непосильной ношей, и лица их ощерились в страшном оскале. Всюду скрипели ставни, и где-то бешено лаяли собаки. Город пах дымом и водой. Я шатался, точно пьяный. Счастье и боль переполняли меня до краев, и я то и дело принимался играть, не заканчивал и начинал вновь на другой улице, пока грубая брань разбуженного горожанина не гнала меня дальше, в глубь страшных уличных лабиринтов.
   И только ранним утром, когда уже занялся рассвет, а воздух зазвенел от холода, и навстречу мне стали попадаться первые торговцы, спешащие со своим товаром на рынок, я прибрел домой и упал в постель, обессиленный и счастливый.
   Сколько раз после той ночи я выходил на речной берег. Сколько часов я тщетно вслушивался в глухой мрак улиц - не доносится ли где стук копыт. Сколько кровавых лун я напрасно ждал, каждый раз замирая, стоило лишь только заметить вдалеке хорошо одетого мужчину, идущего в мою сторону. Но каждый раз оказывалось, что это лишь припозднившийся прохожий, спешащий к себе домой. Иногда я пересекал мост и замирал у темных окон трехэтажного дома, но никто не входил и не выходил оттуда, а внутри стояла мертвая тишина. Все это можно было принять за сон, который я окончательно потерял. Стоило лишь сомкнуть веки, и я видел берег реки, золотистый свет луны и женщину с черными волосами и глазами, подобными бездне. Я видел маленькую комнату, освещенную свечами, с мраморным камином, и облизывал губы, чувствуя на них солоноватый вкус вина.
   Я не мог плакать, но каждую ночь с тех пор весь ночной народ плакал моими слезами и тосковал моей тоской, потому что рыдала, надрываясь и умирая, скрипка в моих руках. Она служила мне единственным напоминанием о той проклятой ночи, придавая всему произошедшему какую-то пугающую достоверность. Я держал ее в руках, и будто каждый раз опять оказывался в той маленькой комнате, освещенной свечами, и в отчаянии снова и снова пытался нарисовать смычком вечность.
   Не сразу, но скрипка, раньше мой единственный друг, стала мне ненавистна. Музыка была точно яд, когда-то спасительный, но со временем он стала разъедать раны, причиняя невыносимую боль. Так закоренелый преступник вдруг обращается праведником. Так пылко влюбленный, разочаровавшись, становится циничным развратником. Так монах, узнавший, что господь обманывает его, покидает святую обитель.
   И однажды, стоя на мосту, глядя на своего темного речного двойника и раздумывая, не отправиться ли к нему навстречу, я выбросил скрипку в воду. Дрожь пробежала по моему телу. Позже я пожалел об этом, но сделанного не вернешь. Я возвратился домой, еще более одинокий, чем прежде.
   А ночью разразилась страшная гроза. Тучи застлали небо сплошной пеленой, и луны не было видно. За окном стояла непроглядная темень, и только белые вспышки молний озаряли стены моей каморки. Ветер свистел в щелях стен и завывал в трубах. А у меня не было даже огарка, чтоб хоть немного рассеять этот мрак.
   И в одну из таких вспышек я вдруг увидел у окна силуэт. Белое платье трепетало на ветру, и свободно развевались длинные волосы. Сначала я принял призрак за плод своего воспаленного воображения, в последние дни я совсем ослаб и бросил пустую борьбу с этой дьявольской игрой. Я лишь смотрел, как завороженный, не желая расставаться со своим видением. Но в следующий миг окно распахнулось, и дождь и холод хлынули в мою маленькую комнатку, капли упали мне на лицо, и тогда я вдруг понял: все это реально, и поверил, и уже не задавался вопросом как это возможно, когда ты легко сошла ко мне, коснувшись моего лица холодными пальцами. Твои волосы пахли дождем и кровью, и в последней вспышке молнии я увидел твою улыбку, обнажившую ряд белых и острых, как у зверя, зубов...
  
   Вера - бьющий изнутри свет, освещающий дороги наших жизней. В тяжелые часы только вера хранит нас от того, чтобы наше сердце не разорвалось от безмерной скорби и тоски пустых человеческих дней. Вера воскрешает и служит нам оберегом, расправляя над нами белоснежные крылья. Вера может быть сильнее страха, сильнее боли и сильнее смерти. Но сильнее веры может быть только больная, слепая страсть, не признающая ни спасения, ни души, ведущая нас к гибели с открытыми глазами.
   Моя скрипка, моя музыка, моя душа, мой символ вечности - пока она была со мной, ты не могла приблизиться ко мне, потому что вера - это свет, а ты была тьмой, и твой народ пришел с темной стороны, из глубины веков, из краев, чья история писана кровью, болью и смертью. Но даже если бы я знал это, что бы изменилось - я был, как слепец, стоило мне лишь однажды увидеть тебя, и ради одного мгновения я снова и снова позабыл бы об этом и бросил бы все, и ушел за тобой в вечную ночь.
   Я до сих пор не знаю, почему ты не дала мне эту возможность. Я бы хотел думать, что тот мужчина обладал над тобой какой-то непонятной мне властью, потому что лишь тень мысли о том, что тебе просто этого не хотелось до сих пор причиняет мне сильную боль, даже за порогом смерти, когда тело мое давно уже покоится в разных концах света.
   Меня найдут спустя много дней, в одной из городских сточных ям. Вороны уже выклюют мне глаза, а уличные собаки будут выть от досады, что им не удалось вдоволь полакомиться моим изможденным и обескровленным телом.
   Меня примут за нищего, положив все, что от меня осталось в широкую канаву, где находят последний приют все оборванцы этого города, о ком некому позаботиться после кончины.
   Ночью двое неизвестных отнесут меня на холодный стол и долго еще будут изучать строение человеческого скелета, разбирая меня по костям, погружая пальцы внутрь, выбрасывая ненужное прочь. Бродячие звери, уличные мальчишки, птицы - все они растаскивали по частям мои жалкие останки. Мой искалеченный труп станет дворцом-лабиринтом для слепых белых червей, неустанно прокладывающих все новые и новые проходы сквозь мою размякшую плоть.
   Но даже за порогом смерти я все еще вижу и жду тебя. Потому что тело твое так же мертво, как и мое, но душа, я знаю это, я видел это в твоих черных глазах, блестевших от жажды невозможных слез, ищет вечности, которой жду и я, ибо только вечность может примирить веру, свет и тьму, слепую, болезненную страсть.
   В одну из темнейших ночей, темнейших безлунных ночей, когда порывы ветра были так сильны, что ставни моего маленького окна под самой крышей распахнулись, и занавески вырвались и затрепетали, точно крылья большой белой птицы, ты пришла за мной, ты звала. Как ты была красива, как трудно, невозможно было не пойти следом... И дождь хлестал из открытого окна прямо мне в комнату, а я все стоял и смотрел, а потом ты наклонилась ко мне и поцеловала...
  
   Не раз дрожь пробегала по моему телу, когда я слушал эту историю впервые. Есть в ней что-то по-настоящему мрачное, та самая тень непреодолимого зла, приводящая людей в ужас. Кончина этого несчастного, поддавшегося страсти, достойна жалости, и в этой смерти, как и в каждой другой, пришедшей с иной стороны мира, есть что-то воистину темное. Если бы люди знали, что все зловещие легенды древности, которые они иногда рассказывают другу другу, чтобы просто рассеять скуку, так реальны и так близки.
   Маленький сосуд из дымчатого синего стекла стоит рядом не случайно. На первый он почти прозрачен, но увидеть, что покоится на дне, можно только тщательно вглядываясь сквозь тонкие стенки. Так же и в этой истории осталось еще много неясного, даже после того, как я выслушал ее несколько раз.
   В сосуде тоже лежит зуб, правда, не целый, а только крошечный его осколок - все, что мне удалось добыть. Да, эта кость досталась мне не совсем обычным путем. Почти все экземпляры моей коллекции попадали ко мне случайно - находил ли я их сам или мне их приносили. Этот крошечный осколок - редчайший случай, когда я приложил усилия, чтобы получить его и иметь наслаждение слушать сию историю вновь и вновь. Признаюсь, в тот раз я вел себя как настоящий коллекционер, не гнушающийся никакими средствами, лишь бы раздобыть понравившуюся ему вещь.
   Часы бьют пять раз. Если сейчас я открою ставни, то увижу, как в домике пастора зажигается свет. Должно быть, он уже читает свою первую утреннюю молитву. Приход небольшой. При кладбище издавна стоит церковь с невысокой колокольней, узкими готическими окнами с простыми стеклами и ровными рядами грубых деревянных скамеек внутри. Пастор живет при церкви, в скромном доме. В нем две комнаты и белые стены, украшенные лишь тонкими крестами распятий.
   Являясь от природы обладателем живого и общительного характера, пастор не чужд вполне мирских развлечений, но он добрый малый, и бросьте в меня камень, если я посмею когда-нибудь осудить его. По роду наших занятий мы часто встречаемся на церковных богослужениях и провожая людей в последний путь. Если мне не спится, я вижу, как в окнах его маленького дома утром зажигается свет, а вечером гаснет. Я никогда не открывал ему своей тайны, и он, как и прочие жители нашей деревни, должно быть, считает меня диковатым человеком, но, обладая легким и любопытствующим нравом, чтобы рассеять скуку или, может быть, думая, что я страдаю от нее и желая как-то развлечь нас обоих, в холодные осенние и зимние вечера он иногда зовет меня выпить стакан теплого пряного вина. Каждый раз он пытается затеять какую-нибудь беседу, но я немногословен, а он любит поговорить, и дело всегда заканчивается тем, что, хоть многое из этого должно оставаться тайной, он выбалтывает мне горести и радости жителей нашей деревни, прекрасно зная, что я буду нем, как могила. Может быть, он давно уже не связывает меня с ними, да, честно признаться, так оно и есть, в каком-то смысле он - единственный мостик, соединяющий меня с миром живых.
   Это случилось пару лет назад. Был глухой и поздний зимний вечер, когда благочестивые люди уже давно мирно почивают в своих постелях, готовясь приступить к праведным трудам на заре. Пастор постучал ко мне, сообщив, что сегодня к нему на ночлег устроился проезжий, и пригласил меня разделить с ними скромную трапезу.
   Когда я вошел в дом, стол уже был накрыт, в камине ярко полыхал огонь, а ставни плотно заперты. За столом сидел мужчина. На первый взгляд, он мог бы быть одних лет со мной, но седина в волосах и глубокие складки у губ делали его намного старше. В нем было какое-то напряжение, какое обычно бывает у людей, днем и ночью преследуемых какой-то неотвязной мыслью, не дающей покоя.
   Пастор представил нас, и я занял свое место за столом. Поначалу гость был мрачен, по всей видимости, что-то и вправду терзало его, но то ли теплое пряное вино сделало свое дело, то ли гостеприимность и радушие пастора, который сегодня был оживлен более обыкновенного, но вскоре мужчина пришел в более умиротворенное расположение духа. Пастор, очевидно снедаемый любопытством, не мог этим не воспользоваться и осторожно, стараясь не проявлять бестактности, стал расспрашивать гостя о том, кто он такой, куда направляется и так далее, словом, задавал все те вопросы, которые можно было задать незнакомцу, не нарушая приличий.
   Вначале я пропускал большую часть их беседы мимо ушей, погрузившись в свои мысли о делах весьма приземленных, но вскоре разговор заставил меня отвлечься и прислушаться более внимательно.
   Незнакомец оказался местным начальником правопорядка близлежащего города. Он ехал для выяснений обстоятельств смерти одного из сослуживцев, который месяцем ранее был отправлен на расследование убийства в селении к югу отсюда. Из города ехать до него было около двух дней пути. Однако, мужчина не добрался до места и, видимо решив продолжить свой путь с утра, остановился в маленьком городе на холме. На следующее утро его обнаружили мертвым в постели номера крошечной гостиницы. При жизни он всегда отличался отличным здоровьем, и на теле его не нашли никаких признаков насильственной смерти.
   Следователь провел там несколько дней, но, как ни старался, не смог обнаружить никаких ниточек, которые могли бы навести его хоть на какой-нибудь след. Теперь он возвращался в город и вез с собой останки несчастного, чтобы достойно предать их земле.
   Наш пастор, хоть по сану и положению ему это не пристало, тем не менее отличался большой слабостью к всякого рода мистическим и загадочным историям, тут же пришел в крайнее возбуждение и принялся расспрашивать гостя с удвоенным интересом, будто намереваясь лично принять участие в следствии. Следователь же, находясь под действием весьма хмельного вина и целиком пребывая во власти мыслей о неподдающемся расследовании, тоже вошел в азарт и охотно делился с нами скудными подробностями, которые, как оказывалось, только больше запутывали все дело.
   -Жители лишь разводят руками, - жаловался он, с удовольствием подливая себе еще вина, - хозяйка гостиницы молчит, точно воды в рот набрала, жители ничего не видели и не слышали, и только молодая девушка, служанка на кухне сказала мне кое-что, но девица, должно быть, немного не в себе, потому как эти слова нисколько не проясняют к дело и вряд ли имеют к нему какое-то отношение.
   -Что же это? - пастор придвинулся поближе к гостю, чтобы лучше слышать, и оба они, казалось, совершенно позабыли про меня.
   -Сущая ерунда, какие-то бабьи байки, - раздраженно отмахнулся следователь, но тем не менее ответил:
   -Она сказала, только вообразите себе такую бессмыслицу, что будто бы на каждую полную луну, но непременно, чтобы она была тысячной по счету, их город становится другим, и много несчастий может происходить в такие ночи.
   От этих слов пастор даже заерзал на месте, предвкушая какую-нибудь страшную тайну.
   -Другим? Что же это значит? Что же это за несчастья?!
   Начальник правопорядка в ответ только равнодушно пожал плечами.
   -Она ничего толком не сказала, пролепетав только что-то про дурные сны, которые могут сниться в этом месте, но, должен признаться, я провел в этом городе, в этой гостинице, более того, в том же номере, где нашли умершего, не одну ночь, и ничего, кроме мыслей об этом проклятом убийстве не тревожило мой сон. Кстати говоря, то дело, за разрешением которого ехал мой несчастный друг, разъяснилось само собой, оно не стоило и выеденного яйца. Убийца явился с повинной, и, говорю об этом с немалым сожалением, никакого отношения к этой смерти он не имеет. А теперь я вынужден заниматься делом, у которого, кажется, нет никаких следов, кроме слов полусумасшедшей кухонной девки.
   После этого между пастором и следователем развернулась долгая и горячая дискуссия о том, заслуживают ли слова прислуги внимания или это всего лишь глупые суеверия простолюдинов. Однако, в отличие от них, я к тому времени уже догадывался, что в этом деле начальнику правопорядка следовало бы больше доверять интуиции, нежели разуму, и то, что сказала молодая служанка, может показаться нелепостью лишь не первый взгляд, но в конечном итоге непременно помогло бы ему раскрыть обстоятельства дела, так завладевшего его мыслями. К тому времени я выслушал уже немалое количество историй смерти, объяснение которых пришлось бы следователю не по вкусу, но наверняка привело бы в восторг нашего любопытного пастора. Однако узнай они оба, что я в один миг способен разрешить это дело, и я мог бы навеки попрощаться с дорогой мне спокойной жизнью простого могильщика.
   Однако эта история весьма заняла меня, да настолько, что мне и самому уже не терпелось узнать об истинном ходе событий. А так как, в отличие от моих друзей, я мог позволить себе роскошь услышать все буквально из первых уст, то мне не оставалось ничего другого, как прервать их беседу.
   Увлеченные спором, они оба совершенно позабыли про меня, поэтому, когда я поднялся, чтобы пожелать им спокойной ночи и удалиться, они поглядели на меня так, словно я был вором, незаконно проникшим в дом. Пастор, видимо, смущенный своим поведением, встал, чтобы проводить меня. На прощание я как бы невзначай поинтересовался, где же находится тело умершего.
   Начальник правопорядка тяжко вздохнул и ответил, что пока оно пребывает в большом черном ящике во дворе. К сожалению, его размеры и ширина дверного проема не позволял им втащить ящик внутрь пасторского домика. Не хотелось ему оставлять его и в церкви, так как там оно будет находиться без всякого присмотра. Однако, кажется, именно так им и предстоит поступить, так как оставлять его во дворе на всю ночь, несомненно, еще хуже.
   Я был весьма доволен, так как втайне я рассчитывал на подобный ответ. Скрыв улыбку, я только кивнул и предложил им, если они пожелают, перенести ящик ко мне. В конце концов, где еще находиться мертвым, как не у могильщика. Следователь тут же стал возражать, говоря о том, сколько беспокойств это мне причинит, но я заметил, что идея пришлась ему весьма по душе. Пастор тоже, казалось, очень воодушевился, так как ему, во всяком случае, не пришлось бы возиться с тем, чтобы устраивать ящик в церкви на всю ночь. Он немедленно стал рассказывать следователю о том, какой я праведный сын божий, не ведающий земных искушений, и о моей странной коллекции. Рассказ о последнем, кажется, немного начальника правопорядка, он посмотрел на меня с сомнением, точно думая, что я не вполне в уме, но, в конце концов, они приняли мое предложение с благодарностями.
   Когда, спустя полчаса, за ними захлопнулась дверь моего дома, я наконец-то остался наедине с большим черным ящиком, в котором и покоился неизвестный мужчина, чья кончина взбудоражила сегодня сразу троих.
   Помимо прочего, меня мучил вопрос, почему я не заметил этого ящика несмотря на то, что мы с пастором проходили мимо него, когда направлялись на сегодняшний ужин. Ведь я должен был услышать голос лежащих в нем костей. Это интересовало и беспокоило меня едва ли не больше, чем тайна смерти покойника. И сейчас, стоя совсем рядом, я не слышал ровно ничего, кроме равномерного тиканья своих больших часов да шелеста ветра за окном. Это озадачило меня. Я присел рядом с ящиком, приникнув ухом к его жесткой и уже чуть отсыревшей от вечерней росы стенке, точно желая подслушать чужой разговор в соседней комнате.
   И тут, наконец, услышал.
   Голос был глухой и неясный. Он доносился до меня точно из-под толщи воды или будто бы я и говорящий стояли на разных берегах реки, и ветер уносил его слова далеко в сторону.
   Это было довольно странно, так как обычно ни время, ни какие-то преграды в виде земли и уж тем более стенок гроба, не имели ровно никакого значения.
   Определенно, история была не проста и обещала быть все интересней и интересней.
   Я закрыл глаза, чтобы ничего не отвлекало меня от звучащего голоса. Впереди Ночь только начиналась, и я был готов терпеливо вслушиваться в каждое слово...
  
  
   ...Этот город снился мне каждый раз, как только на небе всходила полная луна. Я не знаю, когда это случилось впервые, сейчас мне кажется, что так было всегда. Я не знаю ни его названия, ни расположения, ни того, почему оказываюсь там каждое полнолуние.
   Это очень странное место. Улицы здесь расходятся ровными прямыми лучами от центра, река делит город на два берега, и вода ее кажется черной. В этом городе всегда темно, на небе нет ни луны, ни солнца, ни звезд - и тесные улочки освещены только голубоватым светом круглых газовых фонарей. Он отражается от влажных мостовых и от стен низких приземистых домов, и сам воздух здесь слегка голубоватый, точно в нем рассеян фосфор. В этом городе всегда холодно, я ощущаю это даже во сне и дрожу, ступая по зеркально-синим от влаги камням. За много лет я научился ориентироваться здесь, как у себя дома, но все равно каждый раз бреду, точно на ощупь. В этом городе всегда пусто. За все проведенные здесь ночи ни единого существа, ни живого, ни мертвого не встретилось мне на пути. Двери домов закрыты, а в застекленных окнах зияет чернота. Здесь нет ни рынка, ни церкви, ни кладбища, только ровные пустые улицы и мерный плеск воды. Я не раз видел у берега пришвартованные легкие лодки, предназначенные для веселых прогулок, но они всегда были пусты, покачиваясь на волнах и зловеще скрипя уключинами. Но что-то заставляет меня думать, что этот город не покинут. Все время мне кажется, будто в этом городе меня ждет кто-то, кого я обязательно должен отыскать. Я не знаю, кто этот человек и как он связан со мной, но каждый раз, когда за углом одного из домов или в темном провале переулка я будто бы слышу чьи-то шаги или вздохи и бросаюсь туда, я обнаруживаю лишь пустоту, захлопнутые ставни и закрытые двери, и вновь оказываюсь совершенно один, и слоняюсь по пустым холодным улицам, пока где-то там, за пределами моего сознания, в моем мире, ставшим таким далеким, не наступает утро. И я прощаюсь с этим странным городом до тех пор, пока не взойдет полная луна, и я вновь не обнаружу себя лежащим где-нибудь у порога закрытого наглухо дома, дрожа от холода. Это очень страшное место. Но на всей земле не найдется ничего такого, чего бы я не отдал, чтобы его отыскать.
   Этот город стал моим наваждением, моей idea fixa, и я подчинил ей всю свою жизнь.
   Мой род не отличался ни богатством, ни знатностью, которые могли бы позволить мне вести жизнь праздного бездельника, слоняющегося по всему свету, в поисках воплощения непонятной мечты. Поэтому в юности, приложив немало усилий, я поступил в университет, избрав целью карьеру в сфере юриспруденции.
   Она могла дать хорошее положение в обществе и средства, необходимые мне для путешествий, не говоря уже о том, что нередко люди этого рода занятий по долгу службы вынуждены проводить немалое количество времени в разъездах. Учеба в университете также открыла для меня двери обширной библиотеки, где я и проводил большую часть времени, отказываясь от развлечений, которым с удовольствием предавались мои товарищи.
   До самого вечера я, склонившись над столом, листал книги по юриспруденции для учебы, по географии и медицине для себя. На картах и в картинных галереях, в описаниях далеких городов я надеялся найти тот, который снился мне ночами. В беленых домиках Валенсии, в древности Рима, в мистике Ниццы, в ажурных мостах Венеции мне было чудилось что-то схожее, но стоило лишь внимательнее приглядеться, чтобы увидеть - все это даже отдаленно не напоминает мою grand passion. Я посещал курс лекций по географии, жадно слушая рассказы о самых экзотических странах и, пожалуй, из всей бессмысленной болтовни своих более обеспеченных и родовитых приятелей только одна тема могла вызвать мой интерес - их разговоры о времени, проведенном где-то за пределами родного города.
   Отчаявшись напасть на какие-то следы таким образом, я обращался и к толстым трудам по медицине, надеясь отыскать там описание схожих с моим случаев во врачебной практике.
   Но все было тщетно: я по-прежнему не имел никакого представления о том, как отыскать застывший во времени и в ночи город и по-прежнему оказывался на его холодных набережных каждое полнолуние.
   Однако, усердие принесло свои плоды. Не догадываясь об истинных причинах моей неутомимой любознательности и трудолюбия, преподаватели выделяли меня среди прочих. Я блестяще закончил университет и стал стремительно делать карьеру. Шли годы. Все мои планы сбылись удивительно легко и быстро. Я достиг редкого для человека моего происхождения и возраста достатка и положения в обществе. К двадцати семи годам я изъездил половину мира, видел красивейшие города, утопающие в роскоши, и нищие, заброшенные деревни, но место из моих снов оставалось все так же недостижимо и все так же близко. Поначалу я все еще надеялся отыскать его, отправляясь в такие края, какие редко выберет человек для приятного времяпрепровождения летом или на Рождество. Но, уже приближаясь к месту назначения, я чувствовал холод в груди, и что-то внутри меня говорило: "Здесь ты не найдешь его".
   Это мучило меня нещадно, в иные ночи доводя до лихорадочного исступления. И, в конце концов, я сдался. Какая-то часть меня будто бы всегда знала, что этого города нет ни на одной карте мира и не будет никогда, потому если искать его, то не на этой земле.
   Опустошенный и разбитый, я чувствовал себя больным, нуждающимся в хорошем отдыхе и покое. Карьера в криминальной сфере, увы, не сделала мои нервы крепче. За годы службы я вдоволь насмотрелся на мерзости человеческого существа и не испытывал никаких иллюзий по этому поводу, так же как и не хотел более вести светскую жизнь, приличествующую моему положению.
   Потому в начале лета я отправился на воды, где провел несколько месяцев, поправляя здоровье, а затем попросил о месте в небольшом городке в отдаленном и тихом краю. Просьба моя удивила начальство, со стороны это выглядело нелепо: еще молодой неженатый человек, делающий блестящую карьеру, вдруг по собственному желанию меняет все прелести этой жизни на жизнь затворника в захудалом богом забытом городишке. Но именно это и было мне нужно. Я устал от бесплодных поисков и изобилия человеческих пороков, и был готов удалиться на покой.
   После долгих уговоров просьба моя все же была удовлетворена, и я, взяв лишь самые необходимые вещи, отправился в далекий маленький город, где для меня уже был приготовлен скромный дом. Здесь я должен был возглавить местное отделение правопорядка, бывший глава которого только что вышел на пенсию.
   Жизнь здесь и в окрестностях, находящихся под моим ведомом, была тихая. Я провел там почти год, и ни одно преступление не встревожило покой этого места.
   Поначалу немногочисленные приятели еще писали мне письма, иногда приезжали проведать меня, восхищались тишиной и свежим воздухом. Но спустя пару недель, обойдя все ближайшие окрестности, они впадали в тоску по светским увеселениям, и их вновь тянуло вернуться в жизнь большого города, полную пороков, соблазнов и удовольствий.
   Вскоре они будто бы совсем позабыли про меня, но я не горевал, и по-прежнему много времени проводил наедине с книгами.
   Город, страшный и безлюдный, тающий в мутном газовом свете, все так же являлся мне каждое полнолуние, обрекая на изнуряющие блуждания до зари.
   Однажды поздней осенью, когда дело уже шло к зиме, нарочный принес мне не самую приятную новость. В селении, что находилось примерно в двух днях пути отсюда, произошло убийство. Немолодая уже женщина была заколота ножом. Молочник нашел ее ранним утром на полу в кухне. Муж несчастной пропал. То, что убийцей является именно он, судя по словам нарочного, сомнению не подлежало.
   Все это весьма раздосадовало меня. Дело казалось мне достаточно простым в плане следствия, но очень хлопотным: предстояло разыскать исчезнувшего мужчину, добиться от него признания, препроводить в камеру заключения, устроить слушание, созвать суд - только при одной мысли обо всем этом у меня начиналась мигрень. Досаду мою усиливало то обстоятельство, что мой единственный коллега, которого я мог отправить вперед себя, чтобы провести начальные приготовления, был нездоров, что означало одно: первым отправляться в путь придется мне.
   Я решил выехать ранним утром, чтобы к ночи достичь почтовой станции, переночевать там, и, таким образом, уже послезавтра оказаться на месте. Мой товарищ и остальные люди должны были прибыть до конца недели.
   Я выезжал в дурном расположении духа. В ту же ночь занемог еще и мой кучер. Сам толком не зная почему, я решил не тратить время на поиски нового возницы. Дорога представлялась мне не столь утомительной, и я решил ехать один, верхом.
   Но пути господни неисповедимы.
   Весь день я ехал довольно быстро. Погода стояла холодная, и резкий, уже по-зимнему колючий ветер обжигал лицо, но ни дождя, ни града не было. Так что я, закутавшись поплотней, спешил скорее добраться до почтовой станции и хорошенько там отогреться.
   Дорога пролегала по местам довольно безлюдным, мне предстояло ехать через лес, и редко кто попадался мне навстречу. Только на холме я увидел несколько домиков - должно быть, там была еще одна деревушка, еще более захудалая, чем та, в которую я держал путь.
   Когда солнце стало клониться к закату, случилось еще одно несчастье: внезапно моя лошадь, должно быть, споткнувшись о камень или какую-то преграду, на всей скорости упала, чуть не подмяв меня под себя. Я чудом спасся и откатился в сторону. Поднявшись, я понял, что дело плохо. Бедное животное угодило ногой в незаметную глазу, но глубокую ямку. Лошадь пыталась встать, жалобно глядя на меня, и, видимо, страдая от боли. Нечего было и думать о том, чтобы продолжить путь. Почтовая станция находилась еще довольно далеко, и ничего не оставалось, как сделать изрядный крюк, взобравшись на холм, и поискать себе там кров на ночь.
   Мы шли довольно медленно: я не хотел подгонять измученную лошадь, зная, что это лишь скорее окончательно испортит дело. Поэтому на холм мы взобрались, когда уже почти стемнело.
   К моему удивлению, здесь оказалась вовсе не захудалая деревушка в несколько домов, как я вначале подумал. Место скорее напоминало небольшой город. Низкие каменные домики с черепичными крышами, мостовые, прямые улицы в красных лучах заходящего солнца имели немного зловещий и неуютный вид. Воздух здесь был каким-то особенно ясным и прохладным, хотя холм не был так уж высок. Сам не знаю почему, но мне сразу не понравилось это место. Возможно, я просто был голоден и раздосадован внезапным происшествием. К тому же я никак не мог вспомнить название этого населенного пункта, хотя географию здешних мест по долгу службы и из личного интереса знал отлично.
   Гнетущее впечатление усиливали люди, попадавшиеся навстречу. У них был такой унылый и мрачный вид, точно все население охватила какая-то тревога и неведомая скорбь. Они проходили мимо молча и никто из них, кажется, даже не собирался предлагать мне помощь.
   Это окончательно вывело меня из себя, и в довольно раздраженном тоне я поинтересовался о ближайшей гостинице у первого же прохожего. Пожилой, но еще крепкий мужчина в серой широкополой шляпе, одарив меня таким тяжелым взглядом, точно я спросил его о ближайшем борделе в канун святого праздника, и, так же не говоря ни слова, указал мне на низкую каменную постройку в конце улицы, после чего продолжил свой путь.
   Я шел, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Будь у меня хоть какой-нибудь выбор, я бы тут же убрался из этого негостеприимного места.
   Дверь в гостиницу была открыта. Хозяйка, тучная женщина в простом красном платье, грязном фартуке и старом чепце, в ответ на мой вопрос о возможности ночлега оглядела меня с ног до головы и размышляла так долго, будто я был похож на бездомного попрошайку, но все же предложила мне приют и ужин, а моей несчастной лошади - место в стойле. Она велела служанке приготовить комнату для меня наверху и позвала конюха. Из открытой на двор двери выбежала светловолосая девушка, тоненькая, как тростинка с бледной, почти прозрачной кожей. Она бросила на меня быстрый взгляд, и, кажется, хотела что-то сказать, но хозяйка весьма грубо прикрикнула на нее, и та быстро убежала наверх. Конюх же никак не являлся, и в конце концов женщине пришлось отправиться за ним самой. Я чувствовал себя ужасно утомленным и хотел присесть на стул, как вдруг сзади послышался горячий шепот:
   -Сударь, вам нельзя здесь оставаться! Уезжайте, уезжайте скорей!
   Я обернулся и увидел, что на лестнице стоит та самая девушка-служанка. Ее бледное лицо выглядело очень испуганным: она явно не хотела, чтобы кто-то заметил наш разговор.
   -Отчего же? - спросил я. Мои подозрения о том, что в этом городишке происходит что-то неладное, превратились в уверенность. И, как глава округа, я обязан был во всем разобраться, даже если не испытывал к тому никакого желания.
   Она спустилась еще на несколько ступеней и, боязливо глядя на дверь, ведущую во двор, снова зашептала:
   -Этого я вам не скажу. Только лучше для вас будет, сударь, если вы заберете свою лошадь и переночуете хотя бы и в лесу, но только не здесь.
   Конечно, я тут же вспомнил о преступлении, из-за которого, собственно, и оказался здесь. Думая о том, что, возможно, убийца скрывается где-то рядом, я потребовал толковых объяснений, заверив девушку в том, что бояться нечего и что разбираться в таких вещах есть мой долг и прямая обязанность.
   В ответ она только испуганно посмотрела на меня - глаза у нее были светло-голубые, почти бесцветные, горестно покачала головой и сказала:
   -Ах, сударь, сударь, совсем не этого следует здесь опасаться. А того, от чего вас не уберегут замки и стены. Плохое место и время вы выбрали для ночлега. Случись с вами несчастье хотя бы завтра, было бы намного лучше.
   Этими словами она окончательно запутала и смутила меня. Я решительно был намерен разобраться в том, что происходит в этом неприятном месте, которое к тому же находится под моим ведомом. Я взбежал по лестнице и схватил девушку за руку, поразившись тому, какой она оказалась тонкой и холодной. Она не отдернула руку, а только отвернулась, точно боясь смотреть мне в глаза, и сказала:
   -В этом месте людям иногда снятся плохие сны. Очень-очень плохие сны...
   Не ожидавший такого ответа, я сначала растерялся. Только мне была ясна вся нелепая ирония сложившейся ситуации. Я заверил ее, что, если дурные сновидения - это все, чего она опасается, то пусть лучше побеспокоится о себе. Мне, как никому другому, многое было известно о кошмарах.
   Она только укоризненно посмотрела на меня с таким отчаянием, что мне впервые стало по-настоящему не по себе.
   Тут мы услышали приближающиеся шаги и громкую ругань хозяйки. Девушка быстро выдернула свою руку и побежала вниз, обернулась и сказала еще раз:
   -Умоляю вас, уезжайте сейчас же, немедленно!
   В этот момент вошла хозяйка, девушка выбежала во двор, напоследок кинув на меня умоляющий взгляд.
   Естественно я и в мыслях не имел пересказывать наш разговор хозяйке точно так же, как и убираться отсюда.
   Женщина, хоть и не отличалась гостеприимством, как того требовало ее работа, но, в отличие от прочих жителей этого городка, не казалась встревоженной.
   Я едва стоял на ногах от усталости и пообещал себе разобраться со всем этим завтра, списав все на суеверия, которыми здешние места были на редкость богаты. Люди, жившие в этих краях, охотно верили самым нелепым россказням и полагались на календари и приметы больше, чем на собственный разум. Хозяйка сказала, что ужин подадут наверх и отдала мне ключ.
   Комната была небольшая, но, к моему удивлению, довольно уютная. Однако, у меня не было ни сил, ни желания разглядывать обстановку. Я бросился на кровать и тут же уснул.
   Меня разбудила какая-то неведомая сила. Так, бывает, просыпается человек, еще во сне услышавший пронзительный крик с улицы. Я лежал на кровати одетый. В комнате было совершенно темно, видимо, стояла глухая ночь, а я заснул так крепко, что не слышал, как принесли ужин. Однако сейчас сна точно не бывало. Я вскочил и подошел к окну.
   И то, что я там увидел, заставило мое сердце колотиться с бешеной силой. Я распахнул ставни, не веря своим глазам.
   Ровные прямые улицы, освещаемые мерцающим голубоватым светом, какой могут дать только газовые фонари. Влажные мостовые чуть мерцают, и холодный до дрожи воздух наполнен легкой светящейся дымкой. Кругом стоит такая тишина, точно в этом городе не осталось никого, кроме меня.
   Я стремглав кинулся вниз, не разбирая дороги и рискуя сломать себе шею на абсолютно темной лестнице. Внизу не было ни души, дверь во двор была распахнута, и я выбежал туда, надеясь отыскать хотя бы свою лошадь, чтобы убедиться, что не схожу с ума.
   Конюшня - узкое здание из серого камня - была пуста. В открытых стойлах гуляли сквозняки, сырое сено свалено беспорядочной кучей.
   Я бросился на улицу, громко крича, надеясь отыскать хоть кого-нибудь. Двери домов были крепко закрыты, а в застекленных окнах зияла чернота, точно, пока я спал, все население вдруг разом покинуло это жуткое место.
   Что ж, может быть, так оно и было? На мгновение ледяной ужас охватил меня. Я был уверен, что не сплю. Теперь, в ночном голубоватом газовом свете, я ясно видел и понимал то, чего не заметил вечером. Этот город - тот самый, что снился мне все эти годы. Моя terra grata. Я не узнал его, потому что всегда оказывался здесь только ночью.
   Я искал этот город, с отчаянием и страстью, с надеждой и упорством столько лет, но теперь, оказавшись здесь, не знал, что делать.
   Я стоял на пустой темной улице, дрожа от холода, ужаса и растерянности, и надо мной не было ни звезд, ни луны, ни солнца. Откуда-то впереди был слышен знакомый мне плеск волн. Я вспомнил, что еще вечером заметил небольшую речку в конце улицы, которая терялась в мягкой синеватой темноте.
   Я бросился туда, оставив дверь открытой. Пустые каменные дома молчаливыми стражами выстроились вдоль улицы, провожая меня тяжелым взглядом пустых оконных глазниц.
   Вода в реке была абсолютно черной. Перекинутый через нее легкий резной мостик казался призрачным в зябком ночном тумане.
   И вдруг, у другого берега я увидел лодку. Из крепких гладких досок, с красной кормой, она была похожа на венецианские лодочки, а в ней...
   Женщина, сидящая в лодке, с длинными густыми волосами, даже в этом неверном свете я видел, что они, точно вересковый мед. На ней было платье странного покроя, с тугим корсетом, а кожа будто светилась во тьме. Никогда, ни разу за много лет, за все эти ночи, ни в одном сне я не видел ее. Но, как только она подняла взгляд, мне стало ясно, что я так долго искал, отдавая этому все свои мысли, дни и каждую полную луну.
   Я уже кинулся к мостику, схватившись за влажные перила, когда услышал голос, далекий, точно из другой жизни, но такой пронзительный крик:
   -Сударь, нет! Вы еще можете вернуться!
   Я обернулся и вдалеке, где-то там, откуда я пришел, увидел теплый солнечный свет в дверном проеме и тоненький силуэт.
   На мгновение мне показалось, что все это - лишь привычный сон, и сейчас я снова проснусь, в комнате маленькой гостиницы, чтобы и дальше влачить свои дни, разбитый и больной недостижимой мечтой отыскать город из своих видений.
   Изо всех сил стиснув перила, точно надеясь ухватиться за них, как за спасательный канат, будто они были единственным реальным предметом во всем мире том и этом, я решительно кинулся вперед по мосту.
   И в тот же миг я услышал, как далеко-далеко хлопнула дверь, и город снова стих. Только легкий плеск волн, запах воды и вязкий речной туман окружали меня.
   Я шел по мосту очень долго. В какой-то миг я был готов подумать, что этот мост и я - единственное, что когда-либо существовало на свете, но тут я ступил, наконец, на землю.
   У берега покачивалась на волнах пришвартованная лодка. С красной кормой, похожая на легкие венецианские лодочки, предназначенные для веселых прогулок. Она была пуста. Только чуть скрипели железные уключины.
  
   Я не вернулся. И не проснулся в маленькой комнате местной гостиницы. Утром молодая девушка с печальными испуганными глазами найдет мое уже остывшее тело, перекрестится и тихо расскажет обо всем хозяйке. Та лишь равнодушно пожмет плечами. Сообщить обо всем в город отправят нарочного. Потом мое тело непременно заберут и опустят в землю, прочитав над ним молитвы об упокоении души, а обстоятельства моей смерти, так и останутся неразрешимой загадкой. Моему бедному товарищу, кажется, не придется отдыхать в это Рождество. Мне было бы жаль его, но теперь все это так далеко от меня. Где-то там, в городе, окутанным темно-синим светом газовых фонарей захлопнулась дверь, которая открывается каждую полную луну, но непременно тысячную по счету, раз и навсегда отделив меня от привычного нам мира. Я не говорю о смерти, потому что я не умер, просто, однажды уснув, я не вернулся, как не возвращаются люди, которые долго и бесцельно скитаются по свету, но, в конце концов находят тот край, где успокоилось их сердце, и где им захотелось бы остаться до конца своих дней.
   Так и я остался в этом городе. Сейчас мне кажется, что я жил здесь всегда. Это очень странное место. Улицы здесь расходятся ровными прямыми лучами от центра, река делит город на два берега, и вода ее кажется черной. В этом городе всегда темно, на небе нет ни луны, ни солнца, ни звезд - и тесные улочки освещены только голубоватым светом круглых газовых фонарей. Он отражается от влажных мостовых и от стен низких приземистых домов, и сам воздух здесь слегка голубоватый, точно в нем рассеян фосфор. В этом городе всегда холодно, теперь я ясно ощущаю это, ступая по зеркально-синим от влаги камням. Двери домов закрыты, и я не пробую больше стучать в них. Здесь нет ни рынка, ни церкви, ни кладбища, только ровные пустые улицы и легкий плеск волн, на которых качается лодка с красной кормой.
   Это очень страшное место. Но на всей земле не найдется другого такого места, за возможность остаться в котором я заплатил бы любую цену.
   Душа моя, вопреки всем молитвам и вознесениям, теперь никогда не обретет покой. Он был неведом мне и при жизни, и останется далек от меня и поныне. Потому что теперь ее снедает другая страсть.
   Я видел тебя только однажды. Тогда это была ночь, ночь в том темном, пустом и странном городе, в котором застыло время, в котором солнце уже никогда не встанет, и круглые сутки улицы освещаются призрачным светом газовых фонарей... Кто ты? Призрак? Колдунья? Или душа этого странного места, города, над которым уже не светит ни луна, ни солнце...Я не знаю, я брожу здесь теперь, полубезумный, потерянный, забывший свое имя и судьбу, и ведомый лишь одной надеждой: когда-нибудь снова увидеть здесь тебя...
  
   Нечего и говорить, что, выслушав эту не самую заурядную из историй, я, что со мной случалось крайне редко, тоже впал в крайне возбужденное состояние. А именно, мне во чтобы то ни стало, хотелось заполучить хотя бы крохотную кость этого молодого человека.
   Никогда еще до этого, ни разу, я не осмеливался намеренно вторгнуться в место упокоения, чтобы пополнить свое собрание. Но эта смерть привлекла меня настолько, что я впервые поддался безумной страсти коллекционера, готового получить желаемое за любую цену, пренебрегая вопросами этики. И я решился.
   Ящик был заколочен не слишком крепко, да и у могильщиков есть свои секреты.
   Это был тот редчайший случай, когда я доподлинно знал, как выглядел мой рассказчик.
   Молодой человек, может быть, ему было чуть за тридцать, одетый в простую дорожную одежду. Волнистые каштановые волосы, волевой подбородок, длинные прямые брови - он, должно быть, пользовался немалым успехом у женщин, хотя вряд ли придавал этому какое-то значение.
   Но самое интересное было то, что тлен не тронул его. Теперь мне было ясно, почему слова этой истории доносились до меня будто бы издалека. Тело его было покинуто, но не мертво, а дух обретался в иных мирах, возможно даже, более далеких, чем загробный. Он будто бы спал и видел волнительный и прекрасный сон. И лицо его ничем не напоминало восковую маску мертвецов, и даже легкий румянец чуть заметно светился на щеках.
   Определенно, господину начальнику правопорядка предстояло нелегкое дело.
   Чем оно завершилось, я не так и не узнал. На следующий день наш гость встал едва ли не с рассветом, хмуро поблагодарил за гостеприимство, очевидно, сожалея о том, что наговорил вчера лишнего. Забрав с собой ящик с телом, он уехал и, к немалому огорчению любопытного пастора, уже никогда не возвращался в наше селение.
  
   Шесть раз бьют большие потемневшие часы, и звон гулко отзывается по всему дому. Наконец-то сон, должно быть, осознав свою оплошность, все же приходит за мной, отяжеляя веки. Меня клонит в дрему, но осталась еще одна кость, еще одна история, прежде, чем я усну крепким утренним сном.
   Она хранится в высоком сосуде из простого стекла. Большая берцовая кость, нетронутая ни временем, ни насекомыми. Такое встретишь нечасто. Мне принесли ее мальчишки из соседней деревни, куда я был вынужден отправиться по делам пару лет назад ранней весной. На самой кромке леса, точно он съел и выплюнул свою добычу, дети нашли останки мужчины, который, как они рассказали, жил всю зиму в покинутой сторожке.
   Белая, как снег, твердая, как мрамор и острая, как волчий клык. Она, наверное, принадлежала крепкому здоровому мужчине, который уже попрощался с беззаботным весельем юности и вступил в пору зрелости. Я представляю его высоким, с сильными руками и ясными голубыми глазами. Чистое, честное и простое лицо, обрамленное вьющимися русыми волосами и пышной бородой.
   Впрочем, я могу и ошибаться. Ведь я слышу лишь голос костей, но не вижу и знаю об их бывших обладателях не больше, чем они желают мне поведать.
   А голос у этой кости голос был таким ясным, чистым и сильным, как сама жизнь. Стоило мне только взять ее в руки, и ее история ворвалась в меня, точно песня. И в ней не слышалось ни той естественной горечи, ни ярости, ни болезненной страсти, которые так часто сопровождает рассказы о смерти...
  
  
   Я хорошо помню ту зиму. Морозная, безмолвная. Пробирающая до самых костей белая ледяная ясность.
   Я искал тогда уединения, убежища и чего-то еще. Может быть такой же кристальной простоты и такого же снежного молчания. Исцеляющего и холодного до онемения.
   В деревне, куда я в конце концов пришел, люди рассказали мне о сторожке в лесу. Избушка - маленький, но крепкий пустой домик. Кому-то он показался бы жилищем аскета, непригодным для жизни, но я был рад, что отыскал его.
   Я был измучен в ту пору, очень измучен, и желанное уединение должно было спасти и излечить мою душу.
   Лес пользовался здесь дурной славой - говорили, он не добр к людям. Но что мне было до людских толков? Тогда я уже слишком хорошо знал, что они ничего не стоят. И людям не было до меня дела. Они охотно позволили мне поселиться в этом маленьком убежище.
  
   О, это были счастливые дни. Покой, который я так долго искал, наконец был обретен. Холодные, полные молчания и первозданно-чистой, как снег, радости бытия, лишенной какой-либо фальши, ненужных колебаний, мучительных раздумий, так долго терзавших меня до изнеможения. Синее небо, ясное, какое только бывает зимой, красное закатное солнце, утопающее в холодной морозной белизне нетронутого никем снега, прихотливые узоры обнаженных черных ветвей, зачаровывающее безыскусным совершенством, неподвластным мастерству человеческих рук.
   Я смотрел и не мог наглядеться.
   Я дышал и не мог надышаться.
   Холодный воздух обжигал мои легкие, и я был точно пьян в те дни, исполненные каким-то первобытным смыслом.
   Случалось, поутру, стоило только выйти за порог, все это так переполняло меня, что переливалось через край безудержным воплем, в котором отчаяние сплеталось с радостью, а боль с гармонией.
   Не знаю, слышали ли в деревне мои крики, но мне не было до этого дела.
   Ночи были так же ясны, как и дни. И почти так же светлы. Подобно алмазам, искрился под холодным лунным светом снег, и звезды сияли с непроницаемых, молчаливых небес.
   По ночам ухали совы, случалось, я видел этих птиц, с сильными крепкими крыльями, цепкими лапами и золотыми глазами, исполненными древней мудрости, не понятной и не предназначенной для людей. Они бесшумными тенями пролетали над моим домиком и устремлялись в подвижную, живую темноту ночного леса.
   Где-то в глубине ее, в самом сердце жили волки. Иногда, выглядывая в окно, я замечал их. Красивых, сильных, больших зверей. Собак, чьим хозяином мог быть только лес, скованный льдом и холодом. Ночами они пели свои странные прерывистые песни, без мотива и слов, но от этого не менее ясные. И их затаенная боль и тоска по неведомому сливалась с моей печалью и болью. Она возносилась к небесам, как молитва, и как часто, заслышав ее, мне хотелось выбежать вон и бежать долго и неутомимо, петляя в зимнем лесу, зарыться в холодный жесткий снег и, запрокинув обледеневшее в стуже лицо к бесстрастной луне, взвыть с тем же невыразимым для человека отчаянием.
   Но я разводил огонь и долго смотрел на пляшущее пламя, сжигающее остатки моей тоски и печали, не позволяющее зверю внутри меня подойти слишком близко. Это не давало забыть мне о том, что я - человек.
  
   Я все-таки убил его. Пристрелил из ружья-двустволки. Случайно или намеренно, хотел ли я этого или это было лишь следствием рокового стечения обстоятельств - я никогда не смогу ответить на этот вопрос и не хочу думать об этом.
   Он лежал, белый, сильный, восхитительный зверь, сливаясь со снегом, и тот таял, пламенея горячей кровью, как каждый вечер таяло в снегу вечернее красное солнце.
   Я долго смотрел на него, не в силах отвести взгляда и не в силах уйти.
   И не смог забрать его, как охотник забирает добычу, оставил его там, у корней большой раскидистой ели. И он был бы совсем не заметен в этой белизне, если бы не алые ямки вокруг.
   В ту ночь я долго, дольше обычного глядел на пляшущие языки пламени, ощущая внутри странную звенящую пустоту, и я слышал, как далеко-далеко в лесу волки безутешно оплакивают свою страшную потерю, как много раз доводилось оплакивать и мне.
  
   Я много вспоминал в ту ночь, а когда утром вернулся к ели, его там уже не было, и новый, мягкий снег скрыл происшедшее, на секунду заставив меня подумать, будто это было лишь сном или плодом моего больного воображения.
   Я поворошил сугробы ногой и вскоре увидел бурые пятна. Кровь глубоко впиталась в снег и замерзла вместе с ним, образуя крепкую наледь с багрянцем.
  
   В тот день я долго бродил по лесу, и все в нем будто застыло. Ударил сильный мороз, лес был тих и безмолвен. Только снег трещал под ногами. Голые ветви кустов обледенели, и глаза болели от ослепительной белизны. Пару раз я видел замерзших птиц.
   Окна моего убежища были покрыты затейливыми узорами инея, и я больше не мог узнать, что происходит снаружи.
   Так продолжалось несколько дней, в которые меня часто охватывало чувство какой-то странной и мучительной печали, будто весь мороз и холод этой зимы пробрался внутрь и разъедал мои кости. Возможно, оно посещало меня потому, что давно не слышал волчьего воя, который раньше будто подхватывал и выражал мою тоску. Безмолвие зимнего леса действовало на меня угнетающе, но по вечерам я продолжал разводить огонь и протягивал к пламени замерзшие руки.
   Я задумал сходить в деревню, чтобы раздобыть немного пищи и заодно показаться все-таки на глаза людям. Возможно, желанное одиночество в это внезапной застывшей тишине вдруг стало для меня непосильной ношей.
   Тот вечер был по обыкновению тих, но тишина эта оставалась такой же тяжелой, глухой и гнетущей. Я бродил по лесу, как обычно, без всякой цели, и ружье свое я уже давно перестал брать с собой.
   Вот тогда я и увидел ее.
   Полудевочка, полудевушка. Маленькая, очень хрупкая. Она стояла на лесной опушке, точно изваяние. В длинном плаще с капюшоном, почти скрывающем лицо.
   Но когда она обернулась и откинула его, сердце у меня сковало, как мороз сковывает воду в озерах, потому что нигде я не видел еще ничего подобного. Она была белая. Белая, как снег. А глаза у нее были прозрачно-золотистые, как мед, как янтарь, как молодое и пьянящее вино. И в них была такая печаль, точно страшное горе лежало у нее на сердце. Вся совершенная красота той страшной и упоительной зимы воплотилось в ней, и я не верил глазам своим, и не верил, что передо мной земное создание.
   Горло будто схватило холодом. Я не мог произнести ни звука. За эти дни я позабыл все человеческие слова, а, быть может, и не было таких слов, что я мог бы сказать тогда.
   Она заметила меня и не убежала, испугавшись, прочь. Она подошла ближе, все так же молча и бесшумно, терзая мое сердце своим взглядом невыносимо печальным и в то же время зовущим. Она легко коснулась меня, и это прикосновение было как ласка самой зимы - столь же обжигающе холодное, и столь же завораживающее.
   И я пошел за ней следом, не думая, чем это может обернуться. И во мне не было ни колебаний, ни страха, хотя путь лежал в неизвестность, и она не говорила ни слова. Тишина, кажется, достигла своего апогея - не слышна была поступь, и все было так похоже на сон, что я закрыл глаза и еще долгое время шел так, но ни разу не сбился с шага.
   Я открыл их, когда почувствовал, как она остановилась.
   И когда я увидел их, я понял, что судьба неизбежна и что от нее нельзя скрыться ни в городе, ни в тишине зимнего леса. Боль возвращается болью, а кровь вернется кровью.
   Краски и звуки воскресли в этот миг, самый последний, и я в последний раз увидел и почувствовал всю красоту той ночи, той зимы, слишком совершенную, чтобы человек мог ее выдержать. Застывший серебряный лик полной луны, ясные звезды, свет, многократно отраженный от снега, делающий ночь схожей с днем, черные узоры ветвей и ты, словно мечта, словно бесплотная душа этого леса.
  
   Меня найдут поздней весной мальчишки из деревни. На окраине, в лесном рву они увидят мои выбеленные луной и умытые талым весенним снегом кости. Моя кровь уйдет в землю и впитается ею, и вокруг меня будут распускаться первые весенние цветы. К тому времени лес изменится, вновь возродившись к жизни, голые ветви покроются листвой, а можжевеловые кусты цветами, черное станет зеленым, и все вокруг будет источать тонкие пьянящие ароматы, и с утра до ночи птицы снова будут петь песни о жизни и любви. Солнце с каждым днем будет все горячее, а небо - мягче. И уже скоро, скоро, по нему поплывут облака, легкие и пушистые, как шерсть маленького барашка.
   Я чувствовал и видел все это, но, уже никогда не примять мне первой весенней травы и не сорвать спелых кисловатых плодов диких яблонь. Сторожка, в которой я жил, покрылась густым темным мхом, в ней поселились белки, и по ночам там больше некому развести огонь, потому что для меня все закончилось той зимой, такой холодной, свежей, белой и безмолвной, будто сама Смерть спустилась на землю и укрыла ее своим мягким подолом.
   Но я не чувствую боли и сожалений.
   Если бы я только знал...Если бы я только знал, бродя в тот зимний вечер по глухому лесу, если бы я только знал, что увижу тебя. Разве пошел бы за тобой послушно, за тобой, за хрупкой девочкой в длинном плаще, за тобой, чей взгляд был так зовущ и печален, точно сердце твое терзает страшная боль, разве пошел бы за тобой, зная, кто ты. Разве позволил бы коснуться себя, поддался бы тебе? И когда я открыл глаза и увидел рядом с тобой твоих братьев - белых волков, я подумал: если бы я знал, кто ты, девочка-волчья сестра, разве...Разве изменил бы что-нибудь в тот глухой зимний вечер?..
  
   Что ж, сквозь щели в ставнях уже пробивается свет нового дня, ложась узкими полосками на стены и пол моей комнаты. Последняя из историй этой ночи прозвучала, и мои маленькие друзья, как и всегда, помогли мне не скоротать это время. Желанное забытье, наконец-то смыкает мне веки, и я не сопротивляюсь ему, отправляясь в постель и творя молитву на сон грядущий, должно быть, в это время пастор уже давно прочел свой Анжелюс.
   Истории нашей смерти не менее разнообразны, чем истории наших жизней. Кто-то уходит в своей постели, кого-то смерть настигает на перекрестах незнакомых дорог, кто-то находит свою кончину на дне бокала с отравленным вином. Для кого-то она обычна и уравнивает со многими сотнями ушедших, а кто-то только на смертном пороге встретится с чудом. И я, слышавший и видевший смерть, может быть, более чем кто-либо из ныне живущих, знаю о ней все же не многим больше, чем любой из нас.
   Может быть, когда-нибудь и к моим останкам, нашедшим покой в мягкой земле, поросшим цветами и мхом, однажды вдруг приблизится юноша или девушка с немного отрешенным лицом. И, кто знает, какую историю предстоит им услышать. Я могу лишь надеяться, что она будет настолько занимательной, что подарит им несколько интересных минут в такую же глухую бессонною ночь, как эта.
   А пока я отправляюсь в постель, чтобы отдаться сну - подобию того забытья, который рано или поздно ожидает нас всех.
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"