Проснувшись, Полина Ивановна поняла, что отлежала руку: пальцы онемели, сгибались с трудом. Она села, потёрла локоть, помассировала ладонь, и чувствительность постепенно стала возвращаться. Отметив, что темнота вокруг рассеивается, подняла голову - в незакрытый лаз подполья сочился мутный свет раннего утра. "Все-таки удалось уснуть, - подумала. - Ладно, полежу ещё". Притянув с земляного пола одеяло, укрыла ноги, прилегла на импровизированный топчан. Мысли в голове тут же выстроились по старшинству - вначале предстояло обдумать те, что "живут" там давно, потом новые, вчерашние.
Как же так получилось, что в преклонном возрасте одна-одинёшенька оказалась она здесь, на Украине, посреди войны? Почему судьба ей выпала такая горькая? Ну да не всегда же она была такой. Были у неё и любовь, и счастье, и семья.
За последнее время Полина Ивановна привыкла разговаривать сама с собой, вспоминать прошлое, пытаться понять настоящее, но даже краешком своих размышлений не касалась она будущего. Нет его у неё. Так уж получилось.
А в той, прошлой, жизни много хорошего было. Грех ей Бога гневить. Муж Николай оказался добрым семьянином, заботливым отцом. Больше сорока лет назад привёз он её к себе на родину, на Украину. Тогда неважно было, на Украину ты замуж выходишь, в Белоруссию или ещё куда: везде - Советский Союз, везде - свои. Потом дочка родилась. Росла здоровой, хорошо училась, окончила педагогический институт, вышла замуж. А уж как с зятем ей повезло: умный, работящий, дочку любил! Всё Ленусей называл, а она его - Николаша. Получилось так, что в одной семье оказалось два Николая. Смеялись: осталось сына родить и тоже Николаем назвать. Будет три. Однако стать родителями у молодых не получилось. Полина Ивановна всё ждала, надеялась, может, к ЭКО прибегнут или усыновят ребёночка, но дочь сказала: "Богу видней".
А потом счастливая жизнь закончилась. Три года назад старший Николай лёг спать и не проснулся. Умер во сне. Сердце остановилось. Так вот тогда зять чуть ли не силой заставил её к ним переехать. Сказал: "Нечего тут одной горевать. Будешь, теща, у нас огородом командовать. Помидоры по ранжиру строить, консервацию тоннами заготавливать"... Любил пошутить. Он для неё даже трёхстенок с отдельным входом к дому пристроил. Много чего он своими руками сделал: и баню, и мастерскую для ремонта машин возвёл такую, что друзья, смеясь, говорили: "Бункер настоящий". Вот теперь-то он, бункер этот, и пригодился. Как-то там Костян?
Полина Ивановна на минуту переключилась на настоящее, но потом решила всё же додумать прошлое.
За всякую работу брался зять - и ремонтировал машины, и перегонял... Убили его во время очередного перегона. Тело нашли через неделю. Машину не нашли. Дорогая, говорят, была. Похоронили Николашу, а через месяц умерла дочь, Леночка. У нее и раньше желудок побаливал, а после смерти мужа она вообще есть перестала... Язва... сосуд лопнул... не спасли.
Полина Ивановна прижала ладони к лицу, но слёз не было. Раньше, когда она ещё умела плакать, было легче. От слёз тугой ком в груди размягчался, становился не таким болезненным. Она глубоко вздохнула и вернулась к своим мыслям.
А тут и война подоспела. Вначале посёлок обстреливали изредка, потом - каждодневно. Те, у кого дети были, эвакуировались сразу же, а когда соседку Никитичну насмерть посекло осколками снаряда, так и пожилые почти все по родственникам разъехались. А она куда поедет? Нет у неё нигде никого. Все близкие и родные здесь лежат. Она почему-то думала, что её, как Никитичну, война скоренько спишет в расход, но сколько уже времени прошло, вокруг горе, разруха, а она всё живёт...
А раз так, надо вставать. Полина Ивановна придвинула ближе небольшую кастрюльку, приподняла крышку. Вчера во время бомбёжки лопнула банка с консервацией, так маринад весь в землю ушел, а огурцы она в кастрюлю переложила. Потревоженные огурцы приятно запахли рассолом, чесноком, укропом. Захотелось есть. Вспомнилось, что в отгородке ещё осталось несколько картошек из прошлогодних запасов. Надо же, душа упокоится хочет, а тело жить собирается - еды требует.
Полина Ивановна выложила на пол шесть картофелин, выставила огурцы, банку варенья, выбралась сама и услышала, как в дверь кто-то скребётся. Что значит кто-то? Конечно, это Басик. Открыла. Небольшой рыжеватого окраса пёсик мимоходом заглянул в подполье и, улыбаясь, уселся рядом со столом. Говорите, собаки не умеют улыбаться? Это другие не умеют, а этот даже петь умеет. Правда, поёт он только вместе с Николаем Басковым, особенно "Шарманку" его любит. Потому и назвали пса Басков, а потом решили, что Бас короче, да и обижать артиста не дело.
- Ну что, тоже есть хочешь? - спросила она пёсика. - Так нет для тебя ничего подходящего. Картошка разве...но её ещё варить надо. Ты, Басик, теперь вольная птица, должен сам себе еду добывать.
Полина Ивановна считала, что если не можешь прокормить животное и обеспечить безопасность, то на цепи его держать нельзя. Бас обрадовался свободе, но далеко от дома не отходил, сторожевую службу нёс по-прежнему исправно. Вот и вчера если бы не он, не нашла бы она Костяна. Только подумала, что надо проведать парня, как пёс метнулся к двери и стал проситься на выход. Почуял кого-то. Полина Ивановна отстранила штору, выглянула в окно. Так и есть. На противоположной стороне улицы два украинских солдата заходили в дом Тарасенок, соседей напротив. Один из них оглянулся и, скорее всего, увидел её. "Увидел, сейчас придут, надо привязать Басика", - засуетилась Полина Ивановна.
Не прошло и пятнадцати минут, как раздался глухой лай, потом одиночный выстрел, и на пороге появились непрошеные гости - те, кого она видела на улице. Один высокий, крепкий, с резкими чертами лица (прямо что твой Рембо из американских фильмов), а второй щуплый, невзрачный, в очках. "Бывший студент", - унимая внутреннюю дрожь, подумала про маленького Полина Ивановна.
- Фамилия? - процедил сквозь зубы высокий.
- Марченко Полина Ивановна.
- Русская?
- Больше сорока лет тут живу.
- С кем?
- Раньше с мужем жила, потом с дочкой...
- Дочка, небось, в Рашку свалила?
- Умерла она.
- А ты что за ней не отправилась? Нас ждала? Не бреши мне только! Все вы, рашисты, от природы брехливые. Русских ждёшь, сучка старая? Отвечай! - Высокий накалялся всё больше и, Полина Ивановна сидела, не смея взглянуть на него. - Встать! В глаза смотреть! В глаза! - орал тот уже во весь голос. Она встала, подняла голову и, увидев широкие чёрные зрачки и оскаленный рот, подумала, что он больной или под препаратами.
- Никого я не жду, - ответила нарочито спокойно, смиренно даже. Хотя, если бы не вчерашнее событие, совсем другое сказала бы она ему. Она бы сказала, что не станет в ответ называть его кобелём, потому что не хочет обижать род собачий, а вот прихвостнем бандеровским назовёт с удовольствием. Не зря же свастика на пальцах наколота. Он бы этого не стерпел. Он бы выстрелил и избавил её от мучений.
- Прячешь кого? - уже нормальным голосом спросил высокий. Успокоился гость также быстро, как и взъярился.
- Негде мне кого-то прятать: подпол вот он, - она показала рукой на открытый люк, - баня сгорела, сарай полностью разрушен, полдома тоже, сами видели. Мастерская ещё... но там пусто. Машина одна на яме стоит... нерабочая, зятю на ремонт пригоняли...
- А зять где? Тоже скажешь, умер? - высокий недобро ухмыльнулся.
- Да. Могу справку о смерти поискать.
- Лучше бухло поищи, - посоветовал он. При этом кивнул товарищу на открытый люк, затем на дверь. Стоявший всё это время как по стойке смирно маленький наконец-то отлип от стены, достал фонарик и заглянул в подполье.
Ещё раньше, Полина Ивановна отметила, что на солдатах добротная военная амуниция, но маленький выглядел не так браво, как командир. Всё было ему не по размеру: и широковато, и длинновато. Особенно заметно это стало, когда он наклонился: рукава низко объехали, укрывая руки полностью, пояс обозначил тонкую, почти девичью талию, штаны обтянули торчащий шильцем узкий задок. "Даже не как студент, как школьник выглядит", - поменяла свое мнение о внешнем виде вояки Полина Ивановна.
- Пусто, - констатировал тот, разогнувшись, выключил фонарик и отправился проверять мастерскую.
- Что застыла? Бухло неси! - приказал высокий.
- Так нет спиртного, - начала оправдываться Полина Ивановна, но тут вспомнила, что в первый год ковида для обработки рук ей удалось достать бутылку чистого медицинского спирта. Сходила на кухню. Принесла. Довольно быстро вернулся маленький. По выражению лица, она поняла, что Костян не обнаружен.
- Никого не нашёл, - отчитался маленький командиру, подтверждая её догадку.
- Зато она вон нашла, - командир ткнул пальцем в бутылку, - Наливай, пробуй первая. Вдруг отрава?
- Я не могу. Я не пью, - попыталась отказаться Полина Ивановна.
- Что? - колкие глаза высокого сощурились, в горле снова забулькала ярость.
- Пусть водой разбавит, - встрял маленький. "Сочувствует", - подумала женщина и стала разбавлять спирт водой.
***
Ушли. Слава тебе, Господи! От выпитого горело горло, сводило пустой желудок. Снова подумала, что надо пойти в мастерскую, но встать не смогла.
Ишь как испугалась, чуть ноги не отнялись. Или это от спиртного они ватными сделались? Сколько ей, непьющей, надо? Ладно, посижу, додумаю про вчерашнее, а потом пойду.
Судьба Басика Полину Ивановну уже не беспокоила: она знала, что пёсик жив. Перед тем как уйти, высокий спросил, как зовут собаку. Ответила. "Бакс?" - уточнил он. Она не стала поправлять, просто кивнула. "Тогда пусть живёт. Бакс - правильное имя. Назвала бы рублём - пристрелил бы", - он захохотал и, прихватив со стола закуску: огурцы и варенье, - солдаты ушли.
"Надо отвязать пёсика, а то бабахают всё ближе, - подумала Полина Ивановна и продолжила, иронично улыбнувшись, - может, ещё кого найдёт, как вчера".
Это случилось ближе к вечеру, после очередного обстрела. Бас лаял так долго, что она решила пойти, посмотреть, чего он там надрывается. В конце участка, за шиферной загородкой для опавших листьев и других отходов, она и нашла раненого солдата. Русского. Он лежал в углу, на куче сухой травы... То ли спал, то ли был без сознания. Ботинки мокрые, правая штанина в крови... автомат - рядом, под боком. Дышит ли? Живой ли? Присмотрелась. Вроде живой. Волосы светлые, густые, брови потемнее - молодой совсем, красивый... Неженатый, наверное. Вот женился бы, деток народил...
Полина Ивановна не стала подходить близко - вдруг испугается и выстрелит.
- Эй! Эгей! - тихонько, особо не ожидая ответа, окликнула издали, но ответ последовал тотчас.
- Ты как тут оказалась, мать? - глаза парня распахнулись, он даже попытался сесть, но болезненно скривился и застонал.
- Живу я здесь, вообще-то.
- Ты только не выдавай меня. Я отлежусь немного и уйду. Как тебя зовут? Меня Костей, Костяном... ты только не выдавай... Знаешь, что они с пленными делают? Тебе, мать, лучше этого не знать... если что, я сам... у меня граната... - и он пригрёб автомат ближе.
- Успокойся, не горячись. Как ты тут оказался?
- Машину подорвали... Водитель, Санёк, погиб... Меня отбросило... Очухался, дополз до оврага, залёг, потом ручьем, кустами и сюда... - парень замолчал, веки его снова опустились.
Протекающая в конце огородов мелководная речушка Гуза давно уже превратилась в ручеек, русло заросло тальником и осокой. "По Гузе пробирался, - поняла Полина Ивановна, - вот и не заметили".
А дальше ей пришлось вспомнить всё, чему учили в медицинском училище, что старательно конспектировала на курсах повышения квалификации, а также все несчастные случаи за время работы медсестрой в школе. К счастью, в аптечке у Костяна нашлись и обезболивающее, и антибиотик, и бинты с салфетками - перевязать рану. А рана оказалась серьёзной: ногу от колена до бедра разворотило. Но кость вроде бы не затронуло, потому что после перевязки и уколов солдат смог встать и, опираясь на палку, доковылять до мастерской.
Дверь в подвал находилась в ремонтной яме, над которой стояла машина. Нога плохо сгибалась, поэтому Костяна, предварительно подложив кусок фанеры, пришлось спустить туда на спине. В отличие от подполья в доме, здешний подвал имел больше удобств: невысокий топчан, откидной столик, две табуретки, множество полок с разными инструментами. Раньше и электричество было, теперь же на столе в обрезанной банке из-под пива стояла свеча, рядом лежали спички. Сама она никогда не пряталась здесь от обстрелов: боялась, что при обрушении не сможет открыть дверь. Снаружи помочь некому, придётся умирать голодной смертью.
Устроив Костяна на топчане, она показала ему воду в бутылке, пустое ведро, сказала, чтоб лежал тихо, что она придёт завтра, а сегодня, пока совсем не стемнело, надо убраться вокруг - вдруг кровь где капнула или следы, когда они по огороду брели, остались. Дверь наглухо запирать не стала, замаскировала только, как могла: повесила на край ямы пыльные мешки, ветошь, коврики, бросила на дно мятую плёнку и две старые покрышки. Не мудрено, что дома, спустившись в подполье, она уснула как убитая.
Вот и додуманы думки про вчерашние дела, и ноги вроде бы готовы идти дальше, куда голова прикажет. Полина Ивановна вышла во двор, отвязала Басика, и тут неподалёку бабахнуло так, что пришлось бежать обратно. Вот тебе и навестила Костяна. "Да сколько ж можно! Будет ли конец когда-нибудь?" - снова сидя в подполье, спрашивала она. Бог ли её услышал, минометчик ли на той стороне более опытный попался, но взрывов поблизости больше не было. Обстрелы постепенно переместились вниз, за реку, а потом и вовсе всё затихло. Надолго ли? Полина Ивановна ещё не успела выбраться на белый свет, как сверху послышался крик.
- Ты где? Где ты? Выходи сейчас же! - Кричали громко, нетерпеливо. Она догадалась кто. Она ещё не успела забыть этот голос. Полина Ивановна высунула голову наружу: в дверном проёме стоял высокий. Обеими руками, как ребёнка, он прижимал к груди маленького. Голова того была неловко запрокинута, окровавленная рука висела плетью... "Мёртвый, что ли?" - подумала.
- Клади на диван, - скомандовала, выбравшись из подвала, - снимай одежду!
Небольшая рана сзади, в нижней части груди, обнаружилась сразу же. Она пузырилась розоватой пеной, чуть открываясь при дыхании и снова схлопываясь.
- Пневмоторакс. Умрёт, если быстро не оказать помощь, - вынесла вердикт.
- Так оказывай! - заорал высокий.
- Чего орёшь-то? Лазарет тут тебе, что ли? Я не врач! И нет у меня ничего нужного, сами же последний спирт утром забрали! - вдруг осмелев, она тоже повысила голос, а потом уже спокойнее добавила, - давай аптечку!
Как и у Костяна, аптечка у высокого оказалась хорошо укомплектованной, но окклюзионной* повязки в ней не было. "Наверное, только медикам выдают", - подумала. Метнулась на кухню, принесла рулон пищевой плёнки, полотенце, скотч. Так, обработка, теперь салфетки, плёнку, полотенце вчетверо сложенное и скотчем покрепче прижать... Полина Ивановна стояла возле дивана на коленях, позабыв, что они болят, и, сняв с головы платок, пыталась затянуть повязку потуже, если ткань идёт по диагонали, то всегда затягивается туже. Высокий не отказывался выполнять её распоряжения, но всё больше суетился и поглядывал в окно.
- Переверни его на бок. Руку посмотрим.
- Дальше сама. Уходить мне надо, - сказал, прислушиваясь к перестрелке за рекой. - Завтра приду, смотри, чтоб живой был. Головой отвечаешь! - У двери обернулся и добавил: - Николай его зовут. Кириенко Николай Петрович.
Она смогла сдерживаться только несколько секунд, пока захлопывалась дверь. Потом вся мелко затряслась, захлипала и рассмеялась в голос. Вскоре смех перешёл в плач. Истерика? Да нет. Просто она думала, что совсем закостенела в горе своём, а, оказывается, осталось в ней ещё что-то живое. Те же слёзы не все ещё выплакала, остались ещё. Вряд ли они делают человека сильным, скорее, беззащитным, слабым, но иногда лучше быть мягким, чем твёрдокаменным. Полина Ивановна потёрла глаза ладонями и улыбнулась.
Надо же, в её жизни появился третий Николай! Если бы высокого командира и Костяна тоже Николаями звали, можно было бы и в психушку с чистой совестью собираться. Ну да высокий ей не представился, а Костян он и есть Костян. Кстати, его давно уже надо было проведать, - размышляла она.
Перевязывая рану на руке маленького, заодно проверила пульс и осталась довольна: частый, но наполнение хорошее. Уколола обезболивающее, антибиотик и отправилась в мастерскую.
***
Дела у Константина были лучше, чем у Николая третьего: температуры нет, в сознании, но нога сильно отекла и болела. Полина Ивановна понимала: стягивающая повязка в этом случае не выход, по-хорошему, рану надо обработать и ушить.
- Мать, может, я пойду потихоньку, а то ещё подставлю тебя, если укропы явятся?
Видно было, что Константин обрадовался ей, наверное, уже начал переживать, что долго не идёт.
- Лежи. Кажется, они отступают. Может, не сегодня-завтра наши придут.
- Наши? Мать, ты же русская! Что ж ты в Россию не уехала? Тебя же убьют!
- А, может, я и хотела, чтоб убили.
Напряжение последних суток так подействовало или слёзы, неизвестно откуда накатившие, но она вдруг принялась пересказывать все горести и несчастья последних лет своей жизни. "Вот кому ты это говоришь? Кому? - проносилось тогда у неё в голове. - Не близкой подруге, не доброй соседке - незнакомому раненому мальчику голову дуришь. У него своя жизнь на волоске висит, а тут ещё и ты..." И всё ж она не замолчала, пока не выговорилась, пока не высказала всё.
В подвале было прохладно. Дверь за собой она прикрыла. Подрагивая, узкий язычок свечи выхватывал из темноты часть стола, оживлял, отпечатавшийся на стене профиль Костяна.
- Мать, иди сюда! - позвал он.
- Болит? - спросила она наклонившись.
Он не ответил. Слегка приподнявшись, обнял её обеими руками.
- Мои родители и сестра живут в Калужской области, в небольшом посёлке. Теперь и ты там жить будешь. Я адрес напишу. Всё будет хорошо.
Он погладил её по спине так, как, успокаивая, гладят маленьких детей.
***
Вернувшись в дом, Полина Ивановна обнаружила, что Николай пришел в себя, волнуется, боится, что ему перебило позвоночник.
- Пошевели пальцами на руках. Теперь на ногах. Шевелятся? Чувствуешь? - спросила.
- Чувствую.
- Значит с позвоночником всё в порядке.
- А вдруг они потом отнимутся? Ранение же в спину, а мне нельзя быть инвалидом... У меня мать только, отец умер... - при разговоре он бледнел и начинал задыхаться.
- Всё будет хорошо, - повторила она слова Костяна, - ты не вставай, лежи спокойно, а я найду машину, отвезём тебя в госпиталь. Сейчас принесу таблетки, проверю рану и пойду искать.
Полина Ивановна дала Николаю сразу две таблетки своего снотворного - пусть поспит, опять же, во сне кислорода меньше расходуется, потом, проверила, герметично ли прилегает к ране плёнка. Она помнила: надо, чтобы воздух не проникал через рану в грудную клетку. Хорошо ли у неё получилось, правильно ли, она не знала. Твёрдо знала она сейчас только одно: мальчикам необходимо как можно скорее попасть в госпиталь. А раз сюда, на окраину посёлка, никто за ними не приедет, надо самой идти к центральной дороге, где можно встретить людей.
***
И чуть позже она их встретила. Большая, крытая брезентом машина была спрятана на обочине, под деревьями. Два бойца меняли колесо, а ещё два с автоматами стояли чуть поодаль. Они-то и заметили Полину Ивановну, и загорготали что-то непонятное, рукой приглашая подойти. "Вот и попалась птичка в сети. Поляки, а может, даже американцы? Не поведу я их к себе домой, - мелькнуло в голове и вслед тревожное: - Как же там теперь мальчики без меня?"
- Нэ бойса, падходы, - видя, что она остановилась, позвал тот, что был поближе. И только тут она заметила, что все четверо бородатые и смуглые. Никакие это не поляки!
- Аллах акбар? - спросила издали. А когда подошла ближе, уточнила ещё раз: Аллах акбар?
- Алаху акбар! - ответили ей воины и засмеялись.
***
Вытащить Костяна из подвала оказалось проще, чем поместить его туда. Ребята легко откатили с ямы неисправную машину, на первой попавшейся под руки доске вынесли раненого и на ней же погрузили в кузов. Уже там он самостоятельно сел и сказал, что без неё никуда не поедет. Прямо таки приказал быстро взять документы и - в машину.
Полина Ивановна молча стояла у калитки, возле ног её радостно вертелся Басик.
Она не знала, что ответить и стоит ли что говорить.
- Торопиться надо. Бери, мать, документы, вещи самые нужные... Командир группы кивнул в сторону дома.
- У меня там не только вещи. У меня там раненый, - сказала вроде бы громко, а получилось - чуть ли не шёпотом.
- Ещё один? - удивился командир.
- Да, - подтвердила она и повела его в дом.
Николай спал. Во сне он выглядел совсем жалко: без очков бледное лицо его казалось слепым, поджатые к подбородку худые руки походили на птичьи лапки. "Вот сейчас и решится твоя судьба, - подумала. - Мои Николаи оказались в этой жизни не очень везучими, может, хоть тебе повезёт".
- Это же укроп! - возмутился воин.
- Это раненый! - поправила она.
- Подожди, сейчас вернусь, - ответил и побежал к машине. Она слышала, как переговариваются бойцы, даже голос Костяна ей послышался, но о чём говорят, не поняла. Вернулись вдвоём.
- Забираем, - сказал командир, и у неё отлегло от сердца. Она сразу засуетилась, стала искать тёплую кофту, достала пакет с документами, прихватила бутылку воды и одеяло, чтобы укрыть мальчиков.
- Ну что, теперь всех забрали? - спросил командир и посмотрел на приплясывающего пёсика.
Похоже Басик был рад, что после долгого одиночества его и хозяйку окружает столько народа. И тут неожиданно для самой себя Полина Ивановна спросила:
- А можно и пёсика с собой? Уж очень его моя дочка любила... и муж... и зять. Все его любили.
Густые брови старшего поползли вверх, губы задрожали в улыбке, и он, безнадёжно махнув рукой, сказал:
- Сегодня, мать, твой день! Бери всех: и укропов раненых, и собаку любимую, и гусей, и курей, и уток.
Раненых пришлось положить рядом - другого места в кузове не было. Правда, Костян сразу же отвернул голову от незваного соседа, а Николаю было всё равно: он всё ещё спал. "Наверное, многовато ему две таблетки сразу, больно уж худой. Впрочем, доза не смертельная, проспится, а то испугался бы, стал бы задыхаться", - думала Полина Ивановна, сжимая в руке поводок.
Невзирая на тряску и натужное завывание мотора, она медленно погружалась в блаженное ощущение подступающего сна. Так бывает в детстве, когда и не бодрствуешь уже, но и не спишь ещё - плаваешь в сладкой патоке предсонья и улыбаешься тому, что завтра будет новый день, новые радости, новое счастье.
• Окклюзионная повязка - герметичное раневое покрытие, защищающее рану от попадания воздуха, воды и микробов.