# Аэлита_1. Правдивая история инженера Лося

Михаил Кириллович Козлов

Поновление Иконы

Правдивая история инженера Лося


I.


"-- Это никому не нужно, -- сказал Лось, -- ничего замечательного. Учился на медные деньги, с двенадцати лет сам их зарабатываю. Молодость, годы учения, нищета, работа, служба, за тридцать пять лет -- ни одной черты, любопытной для ваших читателей, ничего замечательного, кроме... -- Лось вытянул нижнюю губу, вдруг насупился, резко обозначились морщины у рта. -- Ну, так -- вот... Над этой машиной, -- он ткнул трубкой в сторону лесов, -- работаю давно. Постройку начал год тому назад. Всё?"

А.Толстой. Аэлита.


Родился Мстислав Сергеевич под Москвой, в Звенигороде, в семье инженера-путейца и учительницы музыки. Отец из крестьян, выбился в люди почти исключительно собственными трудом и талантами. Мать же была "интеллигенцией" уже во втором поколении.


После реального училища юный Мстислав поступил в Петербургский Политехнический, в том самом 1906-м. Специализировался он по физикохимии, но был также активным участником межвузовского, как бы мы сейчас сказали, студенческого философского кружка. Не долго, впрочем, так как его увлекала более естественная философия, чем социальная, в дискуссии вокруг которой кружок периодически втягивался, барахтаясь на волнах разного рода революционных течений.

Занятия философией отложили, впрочем, соответствующий след в душе Лося знанием некоторых классических текстов, что в свое время сыграло определенную роль в наиболее важном из поворотов его судьбы.


Особый интерес, можно сказать, идею фикс, у него составила атомная теория строения материи и всё, что с ней так или иначе связано.

Сугубо Мстислав интересовался радиоактивностью, отслеживая самые последние публикации по передовой физике и ставя самостоятельные опыты по этой теме.


Экспериментируя с трубкой Крукса, еще в училище сумел он даже наблюдать явление интерференции электронов, в результате чего пришел совершенно самостоятельно к идее волновой природы материи.


Попытка написать дипломную работу на данном материале была, однако, дезавуирована советом кафедры, поставившим под сомнение достоверность результатов эксперимента, что послужило началом формирования вокруг Лося ауры некоторой его научной маргинальности.


Репутация такая, то есть, у него образовалась, в результате.


Окончив училище, Мстислав упорно пытался продолжать свою исследовательскую деятельность, выполняя почти бесплатно лаборантскую работу в московском Университете, взамен за право ставить собственные опыты.


Империалистическая прервала его ученые занятия. И был он тогда определён в Санкт-Петербург на судостроительный оборонный завод, где почти в одиночку разработал собственный проект подводной лодки, который хода не получил.

Работа на заводе существенно поправила материальное положение, в отличие от университетской лаборатории, где он, забывая себя, работал иногда до голодных обмороков.


Теперь же Лось смог оборудовать собственную лабораторию, где продолжал исследования радиоактивности, работая с солями урана и пытаясь (безуспешно) получить от радиевой комиссии препараты радия.


Первоначально, основное направление его опытов и теоретических потуг состояло в попытках как-то повлиять на сам процесс радиоактивного распада, естественно, безуспешно.

Ни температура, ни давление, никакие химические воздействия, ни магнитные, ни электрические поля никак не влияли.


Продолжая также умствовать на тему волновой природы материи, на основании некоторых идей новой философии сформулировал некие базовые принципы и представления, коими впоследствии всю жизнь и руководствовался. Представления эти сильно, чтобы не сказать, радикально расходились с мейнстримом тогдашней новой физики, рожавшей (С) в то время, как известно, корпускулярно-волновой дуализм.


Вообще, в маргиналы от науки попал он еще в училище, со своей попыткой написать диплом об интерференции электронов.

Что в дальнейшем еще и подтвердил работой за гроши на чистую науку.


Мысли крутились в основном вокруг идеи неких линз, призм, дифракционных решеток или иных подобных предметов, которые, в аналогии с обычной, световой оптикой, позволили бы экспериментировать с материальными волнами, а может быть и получить от этого какую-то пользу.


Мысли эти носили совершенно абстрактный, сумбурный и почти бессодержательный характер, так как впрямую данная аналогия, очевидно, не работает. Однако, в приснопамятном 1913, почти под новый год, Лось испытал некое "озарение", результатом которого стало реальное устройство, некий "ядерный инициатор", действие которого он и сам не смог бы никому объяснить, но который таки влиял на пресловутую скорость распада.

При этом самому Мстиславу Сергеевичу казалось (а, может, так и было на самом деле?), что где-то в самой глубине своей души он таки понимает, хотя и чисто интуитивно, как работает эта конструкция.

Что-то общее с его изначальной "дифракционной решеткой" всё же в ней имело место быть, так как в основе его аппарата лежала именно некая такая многослойная полупрозрачная пластинка, составленная весьма тонкими, буквально в несколько атомов толщиной, чередующимися в определенном, достаточно сложном порядке монокристаллическими слоями солей некоторых тяжелых металлов.


Трудоемкость этой решетки была такова, что весь 1914 год у Мстислава Сергеевиче ушел на то, чтобы создать единственный образец.

В принципе это было "простое последовательное выпаривание" концентрированных растворов, создающее на пластинке слой за слоем почти идеальные тончайшие монокристаллы, но чтобы они получились качественными, предельно тонкими и правильно закристаллизованными, пришлось изрядно потрудиться.


А мы от себя еще добавим, что это таки было просто чудо, что тогда у него получилось, в тех условиях.


Тем не менее, пропускаемые через этот "поликристалл" альфа- и бета-лучи вызывали заметное и достоверное учащение распадов в препаратах урана и радия.

На грани достоверности была высказана им также гипотеза, что таким образом можно индуцировать также распад и природно нерадиоактивных элементов.

Подтвердить ее, однако, не удавалось, так как регистрируемые изменения в числе распадов достоверно не отличались от флуктуаций фона.


Закавыка состояла, однако, в том, что вылетающие в результате спровоцированного распада частицы индивидуально имели меньшую энергию, чем образующиеся в ходе естественного распада, так что выделяемая при распаде энергия в сумме оставалась неизменной, а отнюдь не увеличивалась, как хотелось экспериментатору.


II.


Астрономией Мстислав Сергеевич увлекался еще с детства, унаследовав этот интерес от своего отца. А в училище познакомился и с трудами Циолковского и некоторых других межпланетников.


Естественно, космонавтика вызвала его вполне живой интерес, но носил он довольно-таки абстрактный характер. Не завербовали его межпланетники в свою компанию, но только лишь пополнил он ряды сочувствующих.

Отчасти и потому, что как без пяти минут инженер, Лось прекрасно понял весь масштаб тех "небольших" технических трудностей, которые стояли на пути реализации ракетного проекта.

Но в его интерес к атомам знакомство с задачей межпланетного полета внесло некоторую определенность.


Подозревая, как и все физики того времени, огромные масштабы внутриатомной энергии, Лось прежде всего стал думать о том, как утилизировать ее в ракетном двигателе. Ну, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать кому-то некую "перспективность" атомных исследований, на примере межпланетного путешествия.

Но, как это бывает, постепенно межпланетный полет превратился у него в самоцель, и теперь, напротив, "перспективность" открываемых физических эффектов им самим оценивалась применимостью к этой задаче.


Свою маргинальность в научных кругах Мстислав Сергеевич самым парадоксальным образом сочетал с постепенно росшим своим специфическим авторитетом и влиянием.

Самой главной его чертой как экспериментатора было умение ставить не только тщательные и результативные эксперименты, не только выделить и испытать самую суть изучаемого явления, но и обыкновение поставить их так, чтобы они были максимально наглядными и, если только так можно выразиться, "откровенными". При их демонстрации, казалось, что сама природа снисходит в них до откровения о себе. Так, что часто можно было показывать их даже непосвященным и даже без каких-либо, самых простых объяснений. Все "и так" было наглядно видно.

И если в период работы практически за бесплатно в должности лаборанта в Университете, вне деловых отношений он имел достаточно низкий ранг, чтобы не сказать, что вообще третируем, то когда речь шла о выполнении какой-либо работы, харизма его была такова, что не только лаборантов, но и сотрудников лаборатории словно бы некая невидимая сила понуждала помогать ему во всем и притом совершенно беспрекословно.


После своего проекта подводной лодки Лось осознал также значимость для межпланетного полета таких, казалось бы, посторонних предметов, как организация жизнеобеспечения на межпланетном корабле.

Вот здесь также сработала эта его уникальная харизма, когда он без всяких формальных и иных каких-либо оснований вынудил целую университетскую лабораторию работать на свой интерес, предложив им разработать биологический "ферментатор" для утилизации человеческих отходов и преобразования углекислого газа в кислород.


Можно упомянуть также о несомненном изобретательском гении Лося, когда буквально многие десятки изобретений были им сделаны по ходу его атомных экспериментов.

Так, он самостоятельно выдумал искровую камеру и мгновенно оценил значимость в атомных экспериментах камеры Уилсона, так что построил ее чуть не в тот же день, когда только услышал об этом изобретении.


В бытность его заводским инженером-кораблестроителем (реально - по материаловедению) Лось успел даже и жениться, по любви, на своей Катеньке, дочери одного из старших инженеров-кораблестроителей, тоже из Звенигорода, в кружок которых он был принят довольно быстро, не только как земляк и бывший дальний знакомый, но более как человек явно талантливый и полезный для дела.

Репутация его, однако, несколько пошатнулась, когда он вылез со своим проектом торпедоносной подводной лодки - малютки: - Э, батенька, и вы туда же, - отметил его тесть, и не одобрил неожиданной инициативы.


Итак, в 15 - 17 гг у Лося получился некоторый, как бы, перерыв в его самостоятельных разработках, хотя он их и не бросил вовсе, и даже оборудовал собственную лабораторию в задешево купленной развалюхе в дачном поселке близь Питера, но загруженный на заводе, резко снизил интенсивность работы.

Возможно, такой перерыв был даже необходим в связи с некоторым тупиком в его исследованиях и изобретательствах. Дабы уложилось в голове всё уже достигнутое и понятое.


18 - 19-й, как известно, был полный развал промышленности, и голова его, по меньшей мере, освободилась от государственных нужд, и тут же в неё вернулись старые интересы.

А голод и холод только способствовали напряженной мыслительной и некоторой экспериментальной деятельности.

И потому, эти два года стали решающими в изобретательской судьбе Мстислава Сергеевича Лося.


Во-первых, он, хотя и несколько маргинально по форме, но эффективно по содержанию, смог объяснить открытый им ранее эффект индукции радиоактивного распада.


В классической квантовой механике это было бы названо принудительным туннелированием, когда некая "частица" может преодолеть "потенциальный барьер" не обладая необходимой для этого энергией.

Управляя одному ему известным способом "материальным волновым полем", Лось добивался "уплощения и размывания волнового пакета", составляющего атомы вещества, что само по себе повышало вероятность спонтанного туннелирования.


Однако, помимо этого, он совершенно случайно открыл эффект "энергетического заимствования", когда при определенных условиях зона квантового туннелирования многократно расширялась, а вероятность его существенно возрастала, притом, однако, что происходило это за счет как бы будущего "заимствования" энергии у экзотермической атомной реакции, которую провоцировала проникшая извне в атом частица или квант энергии.


То есть, это был не обычный туннельный переход, не сопряженный с какой-либо тратой энергии, а как бы принудительный и направленный, но такой, что энергия, которую частица должна была затратить на преодоление барьера, действительно расходовалась, но уже после того, как она оказывалась за барьером. Расходовалась из того ресурса, который она за этим барьером обнаруживала.

То есть, происходило как бы "кредитование" этого самого туннелирования, за счет "будущих доходов" от него.

Разумеется, так происходило только в тех случаях, когда эти "доходы" действительно были.

Но при распаде атомов, провоцируемом его дестабилизацией вследствие туннелирования в него посторонней частицы или кванта энергии, особого дохода, как бы, не наблюдалось, и энергия этого распада лишь снижалась "возвратом кредита".


Но вот при ядерном синтезе, слиянии...

Да, мы должны это признать, к идее термоядерной реакции Мстислав Сергеевич пришел, несколько опережая современную ему науку.

Ну, где-то года на два, на три.


III.


Ну это бы ещё ладно.

Но пришел он к ней еще и с конкретными технологиями и идеями по их развитию.


И кончилось все это пожаром осенью 19-го года на его даче, вызванном термоядерным микровзрывом, напрочь уничтожившим его личную лабораторию.


Такие дела, да.


Получил он тогда рентген 30 в дополнение к баротравме и ожогам и, валяясь в полубреду, в больнице, медленно выздоравливая, "во сне как наяву" увидел готовой конструкцию своего звездолета.

Через два месяца, в довершение, когда он только вышел из больницы, чахоткой скончалась его Катенька, и чтобы как-то жить и отвлечься от тяжких дум Мстислав в начале 20-го завербовался разнорабочим в экспедицию Барченко на Ловозеро, в Лапландию, по изучению мерячения, странного и загадочного психического заболевания, распространенного среди местного населения.


Помимо мерячения, в изучении которого экспедиция особо не преуспела, но материал набрала и для отчета зафиксировала, она наткнулась на очевидные следы древней, так называемой Гиперборейской цивилизации, обнаружив, в том числе, некие руины и иные материальные следы, оставшиеся от нее.


Все относящиеся к этой теме материалы экспедиции были впоследствии тщательно зашифрованы. А некоторые следы были даже сознательно уничтожены помощниками Барченко. Но Лось тогда не только успел лично увидеть руины, но и узнал от него о виманах, загадочных древних летательных аппаратах, а также, вместе с Барченко, исследовал, по-видимому, весьма разрушенные остатки одной из них.


К числу прочей его добычи относится и утаенный Мстиславом от коллег по экспедиции и вывезенный впоследствии домой артефакт, найденный им лично и без свидетелей среди покрытого кальцитовыми наростами остова виманы.

Артефакт, конечно, находился в сильной степени деградации, но некоторыми особенностями угадываемой в нем изначальной конструкции напоминал "инициатор Лося". Хотя сам многослойный полипленочный кристаллический "фильтр", пропуская через который разного рода альфа-, бета- и гамма-лучи Мстислав Сергеевич ухитрялся манипулировать конфигурациями материального волнового поля, в нем отсутствовал, как выпавшие линзы в старом микроскопе, все строение этого артефакта в целом, как бы, "прозрачно намекало", что это был-таки он. Хотя и оставляло возможность оспаривать это предположение, если подходить к делу совсем уж формально.


В Москве, куда вернулся из экспедиции Лось, царила безработица, и разворачивался НЭП.


Отец его умер еще до империалистической, успев осудить за нищенскую жизнь ученого чудака, которую он вёл после Училища.

Мать помогала некоторое время, но была убита в одном из эксцессов борьбы за власть в родном Звенигороде, так, случайно, между делом, ненамеренно, в 18-м.

Жена Катерина умерла год спустя.

Тесть погиб еще раньше, став жертвой стихии "эксов", бушевавшей в революционном Петрограде.

Немногочисленные иные связи и знакомые в основном подевались кто куда.


Так что оказался Мстислав Сергеевич один - одинешенек в голодной бурлящей Москве, без поддержки и без каких-либо ориентиров.


Попытался он тогда устроиться в реорганизуемую Радиевую комиссию.


Здесь подвело то, что Лось никогда не стремился к публикации своих работ. Записей даже не вел, полагаясь на свою, где-то даже отчасти и феноменальную, в том, что относилось к области его работ и интересов, память. Так что и предъявить в обоснование своих прав было совсем нечего, ни статей, помимо участия в единичных каких-то, проходных, коллективных и чужих работах, когда еще подвизался в ученых пенатах, ни даже протоколов собственных опытов.

Притом, что везде были совсем новые либо незнакомые люди, даже если из "старых".


Пользовался он, однако, в свое время, хотя и несколько специфической, но достаточно широкой известностью, в околорадиевых кругах. И потому нашлись-таки, оставшиеся неизвестными Лосю толи знакомые, толи доброжелатели с авторитетом, замолвившие, видимо, в кулуарах, словечко.


И взять его таки взяли, даже научным сотрудником.

Времена, однако, были уже не те, и развернуться с какими-либо собственными работами, да еще и "по секрету", не посвящая начальство в тонкости, было уже невозможно.

Все требовали отчету, особенно же местком с парткомом.


С другой стороны, НЭП открывал определенные перспективы и теперь в свободное от службы в радиевой комиссии время Лось пытался барахтаться и в рыночных волнах.

И не безуспешно.

Не перегружая читателя бытовизмами и прочими деталями, отметим, что зарабатывал Мстислав Сергеевич достаточно. Притом не только для того, чтобы восстановить даже в большем объеме и гораздо лучшем качестве свою личную лабораторию, но и накопить некую толику средств, позволившую оставить, наконец, службу и вплотную, как встарь, заняться своей проблемой, наняв даже пару, как он для себя сформулировал, "приятелей за деньги". Полусотрудников - полулаборантов, не особых энтузиастов, но из числа интересовавшихся.


И здесь ему толи свезло весьма, толи наоборот, вляпался он по-крупному, когда к нему привязался некий деятель, о ту пору нэповский, впоследствии же один из капитанов советской промышленности.

Привязался с одной стороны, с деньгами немереными, с другой, понятное дело, с требованием отчетов, планов, сроков выполнения и оборотов поточного производства.

Но прежде всего, домогался выяснить - чего?

Поточного производства, то есть, чего?


Ну, атомная энергия, это мы понимаем, наука, как бы, и светлое будущее всего человечества, но в какой конкретно форме, назначении и виде?

В чем, так сказать, усмотреть конкретный пользовательский интерес, и в каких единицах выразить возможную потребительскую стоимость?

Польза, короче говоря, кому и какая от всего этого может проистекать?


Причем был весьма даже навязчив.

Так что тут и поплыл наш Лось, выдав великую тайну, что мечтает о межпланетном полете. И о своих достижениях на данном поприще.


IV.


А продвинулось у него дело тогда до того, что смог и предъявить даже, на стенде, испытание двигателя своего корабля.

Модели, разумеется, уменьшенной раз в двадцать так, на взгляд.

И если признание Лося в междупланетных амбициях его будущего спонсора несколько отшатнуло, чтобы не сказать испугало, то демонстрация достижений наоборот.


Ибо работал он, этот двигатель, даже как модель, знатно и впечатление производил весьма даже сильное.

С визгом таким, чуть не на краю слуха высоким, душераздирающим работал, после весьма даже громкого, на выстрел из пистолета у самого уха похожего оглушительно звонкого такого хлопка, при включении.

И плазма из него била эдакой кинжальной бледно-фиолетовой прозрачной струей, практически не расширяющейся и на большое расстояние.

Из маленького такого замысловатого, правда, несколько устройства, била чуть не на километр, не теряя, прошу отметить, прожигательного свойства. Что не преминули продемонстрировать гостю помощники Мстислава Сергеевича, положив на пути толстенькие довольно-таки бревнышки, вмиг пробуровленные ядерным пламенем. На что он сам только поморщился, догадываясь, что не к добру была эта их инициатива.


И правда, гость моментально смекнул, что Марс там, не Марс, а оборонное значение Лосева штучка получить может весьма даже запросто.

Толи аэроплан ракетный, бомбардировщик какой-нибудь, тяжелый, толи и прямо, сама по себе огнеметная такая машинка.

В общем, денег отвалил щедро, но и соглядатаями обеспечил, своими, гласными и негласными в основном.


И, главное, вошел в контакт, с "тем, кем следует", по данному вопросу.

Чем окончательно подцепил Лося на крючок и поставил под контроль.

Так что прислан был даже от "тех, кому следует" и секретчик соответствующий, и комиссар, присматривающий за режимом.

И тема была тотчас залегендирована работой над как бы "ультралиддитом", неким взрывчатым веществом, обычной, в общем, природы, но несколько повышенной эффективности.


И вольноты в Лосевой лабораторной группе заметно поубавилось.

Хоть и частная она осталась, но и комиссар, и служебное расписание, и отчеты, и прочее.


Хорошо хоть, что прогрессивно настроенные на предмет технических новаций "те, кто следует" в точности недопонимали значения темы.

Да и мало ли их тогда было, изобретателей всяческих, златые горы суливших, в том числе и по поводу радия?

И относились к ним достаточно спокойно, ну, пусть попробует, может выйдет чего.

А не выйдет - так известное дело.


Нет, ну, тут как повезет.

Может и отвертится даже, и обойдется публичной поркой на профсоюзном собрании, а нет - так не грех будет и поработать на стройках социализма малое время.


Но зато - известная и вполне ощутимая поддержка.


Так, к примеру, препараты радия, которые Лось до того всеми правдами и неправдами в мизерных количествах чуть не воровством и подкупом добывал, теперь вполне официально и в количествах хотя и ограниченных, но достаточных получал по открывшимся ему каналам.


И купился бы Мстислав Сергеевич, на ситуацию, но вопреки лихим демонстрациям, разработка его отнюдь не в оптимистическом положении тогда находилась.

Был ряд барьеров, с виду не принципиальных, но которые, если их не преодолеть, ставили жирный крест на всей затее.


Здесь надо приоткрыть немного карты, ибо без этого ситуацию отнюдь не разъяснить, как ни старайся.


Итак, что собой представлял термоядерный ракетный двигатель конструкции инженера Лося, как "по идее", в общем, так и на тот конкретно-исторический момент в частности?


В основе его лежало принудительное туннелирование друг в друга ядер сливающихся в термоядерном экстазе атомов через уплощение или размывание волнового пакета, который они из себя представляют, достигаемое управлением непосредственно самим "материальным волновым полем" в области пространства, в которой условия для термоядерной реакции создаются облучением пропущенными через многослойный поликристаллический "фильтр Лося" радиоактивными "лучами".


Уф.


Ну, таки, да.


В зоне "камеры сгорания" и одновременно "сопла" ("трубы", то есть, реактора Лося) образовывалась такая система "пучностей" материального волнового поля, в которых "энергетически кредитуемый" туннельный переход становился из-за размывания в них волновых пакетов частиц физическим процессом, спонтанно происходящим с достаточно высокой вероятностью.

При достаточной энергии, конечно, сталкивающихся частиц.


И в них, в этих пучностях, некоторые атомы поступающей через форсунки в виде паров топливной смеси таки сливались, с колоссальным, соответственно, энерговыделением.


Что отличалось, однако, от обычного, скажем, водородно-гелиевого "горения" в солнечных недрах, ибо процесс таки "кредитовался" и потому, при горении часть энергии уходила на "погашение кредита".


Но отличался в сторону скорее положительную, чем отрицательную, ибо снижение энерговыделения было не слишком существенно, зато при этом происходило некое его хитрое перераспределение по каналам реакции так, что именно гамма-кванты образовывались не только в меньшем количестве, но и обладали на порядки меньшей энергией!


То есть, двигатель, хотя конечно и "светил рентгеном" при работе, но не сильно, и не злым рентгеном, высокоэнергичным, а мягким, притом даже и не много. Так примерно, как, скажем обычный, хотя и весьма и весьма мощный рентгеновский аппарат.


Но это плюсы.

И есть еще один, самый важный, но чуть позже.


Но были и минусы.


Плазма, получающаяся при таком управляемом горении, была, естественно, весьма даже горячей.

И двигатель, естественно же, горел.


Не так сильно, как вы, должно быть, подумали, но об этом позже, но горел.


Еще хуже того.


"Материальное поле" создавалось, точнее, модифицировалось при прохождении через фильтр Лося как альфа-, так и бета- и даже гамма-лучей.

Но чтобы управлять именно термоядерным синтезом, требовались именно тяжелые частицы.


Барионы, как мы сейчас сказали бы.


Ну, а протонов-нейтронов тогда в наше сельпо еще не завозили.

И приходилось довольствоваться альфа-частицами.


Но последние очень хорошо задерживаются самым тонким слоем практически любого вещества.

Хоть листом бумаги.


Так что получалось, что в стенке двигателя должны были быть "окошки" некие, в которых с одной стороны - горячая термоядерная плазма, а с другой - "практически тонкий слой хрупкой слюды", сиречь, непосредственно контактирующие с плазмой "фильтры" Лося.


V.


И что только Лось не придумывал, как не изощрялся!


И дырочки маленькие делал, и "на скось" сверлил, и "альфа-зеркала" изобретал, и обдувы разные пробовал, с охлаждением.

Куда там, против ядерной-то плазмы.


И добился он того только, что пару-тройку секунд двигатель на режиме работал, да еще и при самой низкой тяге, а потом - бымсь! - и горели фильтры-то!


А закристаллизовать один такой - это ж месяц самой тонкой и неформальной ручной работы! Которую один только Лось и способен был произвести.

Да еще и соли редкостные, с редкоземельными, фиг достанешь, да и стоят они копеечку еще ту.


Вот так-то вот.


Ну, тут как раз настало время поговорить о еще одном удивительном свойстве физического процесса, который Лось смог организовать в своем реактивном моторе, что раньше два раза уже откладывали.

О более положительном, конечно, но не без своих недостатков.


Конечно, термоядерный двигатель такой кондовой конструкции (20-е таки годы 20-го же таки столетия, однако) гореть должен был синим пламенем и ярким огнем гораздо веселее, чем описано.


Но "материальное поле", открытое Мстиславом Сергеевичем, в соединении с термоядерной плазмой, впервые им же на Земле полученной, да еще и во взаимодействии с броней двигателя порождало удивительный эффект, когда плазма наводила в стенке мощные вихревые магнитно-электрические поля, которые, в свою очередь, взаимодействовали с разнузданным Лосем материальным полем, и в результате само это поле существенно меняло конфигурацию.

Вместо строго запланированного регулярного стационарного поля пучностей, в трубе двигателя возникала некая такая "интерференционная динамическая рябь", которая, что удивительно и очень положительно, сгущалась вблизи стенок в некую "локально плоскую антипучность", плотно эти стенки облегавшую.


Ну рябь и рябь, какая, в сущности, разница, если плазма таки горит на волнах этой ряби, почти так же, как и на пучностях?

В чем тут, собственно, плюс?


В том, что "плоская антипучность", облегавшая стенки, оказалась очень хорошим защитным слоем для них. Слоем, который, вдобавок, образовывался как бы сам собой. Даром, то есть. Ну, не совсем даром, им тоже требовалось управлять, но это уже была на порядок более простая проблема.


Почему защитный?

Потому что он не нагревался!


Ибо что такое "материальное волновое поле" по Лосю, как не полностью либо почти полностью лишенная зернистости "непосредственно сама материя".

Ну, типа, бозе-конденсат, там, какой, в далёкой весьма аналогии.

Чудеса сверхпроводимости и сверхтекучести, да.


Ну вот, а что такое "тепло", как не хаотическое движение молекул и атомов, которых в "лишенной зернистости" материи просто нет?


И получается, что этот полевой слой воспринимал действие на него плазмы чисто механически, как простое механическое давление, не сопряженное с каким-либо побочным нагревом.


Ну, жизнь не идеальна, конечно, и двигатель таки грелся, но теплоизолирующие свойства слоя "антипучности" сводили этот нагрев к "более, чем терпимому".


Ну так все прекрасно, скажете вы.


Ан, нет!


Ибо слой этот хорошо экранировал не только тепло, но и отражал взад альфа-частицы, проходящие через фильтр Лося, которые должны были это самое поле воспроизводить и поддерживать.


Так что появление слоя автоматически "отравляло" и саму термоядерную реакцию, останавливая тем самым двигатель.


Вот теперь всё, в основном.


Вот такие вот мелкие технические проблемы, и выхода совсем не видно, даже на самом что ни на есть горизонте.

А может даже и за ним.


А тут еще и организационные изменения, финплан, там... ответственность... отчеты... секретность... комиссары... парткомы... месткомы... профсоюзные собрания...


Короче, нервы Мстислава Сергеевича не выдержали, и он попросту сбежал.


VI.


Лось вынул руку из кармана, положил её, ладонью вверх, на стол, под лампочкой, и сжал пальцы в кулак:

-- В Сибири, среди вечных льдов, я откапывал мамонтов, погибших в трещинах земли. Между зубами у них была трава, они паслись там, где теперь льды. Я ел их мясо. Они не успели разложиться. Они замёрзли в несколько дней, -- их замело снегами. Видимо -- отклонение земной оси произошло мгновенно. Земля столкнулась с огромным небесным телом, либо у нас был второй спутник, меньший, чем луна. Мы втянули его, и он упал, разбил земную кору, отклонил полюсы. Быть может от этого, именно, удара погиб материк, лежавший на запад от Африки в Атлантическом океане.

А.Толстой. Аэлита.


Сбежал. Сначала в Индию, а оттуда уже и вовсе в Гималаи.


Через некоторое посредство все того же Александра Барченко.


У него была весьма солидная крыша тогда, а интерес определенный к Лосю он испытывал, после того, как он, еще в Лапландии, посвятил его в свои поиски.


Хотя занимался Барченко совсем другим вопросом, но "виманой" Мстислава походу интересовался. И потому держал его в курсе, относительно готовящейся экспедиции Рериха.


Поэтому, когда совсем уж прижало, Лось с его и его крыши активным содействием попал в группу Блюмкина, которая сопровождала экспедицию Рериха с осени 25-го.

А в группу Блюмкина Мстислав попал хитрым образом, через Сибирь, из экспедиции НКВД, неудачной, по поиску Манцева, которая опоздала, как известно, но это уже совсем другая история.


Так или иначе, но оказался Лось в 27-м в самом сердце Азии, в Гималаях.


И вот здесь на него третий раз в жизни непосредственно сошло озарение.

Как тогда, во второй, когда он во сне увидел вихревые поля в стенках своего будущего термоядерного реактивного мотора.

Или в первый, когда едучи в переполненном трамвае в почти галлюцинаторном состоянии явственно увидел свой пленочный поликристаллический фильтр и процесс "преломления" на нем материальной волны, четкими тонкими линиями изображенные на его непосредственном окружении. На лицах людей, стенках трамвая и домах, видимых в его окнах.


Здесь же, рассматривая старинные рукописи, к которым его в узком кругу особо доверенных членов экспедиции допускали в некоторых тибетских монастырях, в одной из них, в иллюстративном, так сказать, материале, он вдруг мгновенно опознал почти что "технические инструкции", относительно виманы.


Ну, сразу скажем, что там и конструкция, и назначение, да и сам принцип в значительной степени другой, но есть пересечения.


Так что вимана-то сама осталась для него загадкой, как и была. Но как-то вдруг он увидел, как "на пальцах", на картинках, то есть, древний автор наглядно, почти как сам Лось в своих демонстрационных опытах когда-то, совсем без слов, поясняет сложную и очень замысловатую зависимость между матрицей его, Лосевского пленочного поликристаллического фильтра и конфигурацией рождаемого им, проходящим, точнее, через него излучением, "материального поля".


Но прежде всего его как молнией поразила идея, что стенка двигателя вовсе не обязательно должна быть препятствием для альфа-лучей, пропущенных через его, Лося, фильтр.

Ну, это как конденсатор, который не пропускает ток постоянный, но вовсе не препятствует прохождению переменного.

Ну, типа, синусоида - она кривая, и ток, типа, по той кривой конденсатор на пути и объезжает.

Ну, как-то так.


И уже бонусом шло, что если брать не просто квадратные "пленочные" кристаллы, а вырезывать на них разные поликристаллические "кружева", по-разному территориально размещая на пластинке разные слои в различном же порядке, то можно добиться весьма различных же пространственных конфигураций порождаемого этим фильтром в объеме двигателя материального поля.


Ну, это было действительно сложно, и даже самому Лосю осталось непонятным, откуда, собственно, взялось, но он вдруг явственно, "в пальцах", ощутил соответствующие зависимости. Хотя, с другой стороны, чистый реактивный мотор, хотя бы и ядерный, машина относительно простая по способу утилизации производимой им энергии. Кондовая, можно сказать. И потому в отношении этих зависимостей наименее сложная.


Так что особенно изощряться в рисовании было не обязательно, но даже не слишком нагруженная неоднородностями "картированная" структура фильтра разом позволяла решить все его проблемы с мотором, да еще и давала некоторые дополнительные выигрыши и возможности.


И тут он, конечно, резко заскучал в экспедиции у Рериха, но Гималаи - это вам не Мытищи какие-нибудь, так просто не соскочишь.

И пришлось ему срок свой отчасти доматывать, но как только вышла экспедиция к цивилизованным местам, так с первой же оказией он срочно умчался к себе, в Москву.


В Москве же, вопреки ожиданиям, лаборатория его продолжала некую деятельность, хотя без него и несколько непродуктивную.


Не позволили комиссары совсем прикрыть это дело.

И даже, когда он вернулся, не очень его и журили, за длительное отсутствие.

А может, знали чего, или появились у него некие необозначавшиеся высокие покровители.


Притом еще, что и НЭП тогда накрывался постепенно медным тазом, и у его бывшего "делового" как бы "спонсора и покровителя" забот хватало по линии очередной раз ужиком на сковородке виться, чтобы соскочить, и по возможности сходу, в первых рядах вновь влиться - впиявиться в стремительно переформатирующийся экономический мэйнстрим.


Вернулся Лось, однако, в пенаты отнюдь не в радостях, а в больших печалях, прямо сказать, в тоске и заботе.

Ибо решив все проблемы своего реактивного мотора, хотя бы пока и лишь в одной своей голове, теоретически то есть, впервые задумался об общем обустройстве своего корабля.


VII.


Нет, конечно, план-то был. И достаточно подробный. Разрисованный в фас и профиль и во всех пропорциях с великим тщанием вычерченный.


Но, вот, к примеру.


На плане чётко обозначен квадратиком и даже в разных проекциях "склад припасов и продуктов".

А что это за "припасы и продукты"?

Запасные штаны, меховые куртки, соль, спички, крупы?

А если крупы, как кашу варить в замкнутом пространстве звездолета?

Может и дрова еще припасти, чтобы костер разводить?

А если живое мясо запасать (а с цингой Лось знаком был уже отнюдь не понаслышке), то и холодильную машину, видимо, устраивать надо?

А ток для нее, да и для освещения комнат корабля, где брать?


Или.

В жизни Мстислав два раза успел даже и на аэроплане полетать.

И прекрасно запомнил, что с высоты дома, дороги, люди, коровы, телеграфные столбы и прочие элементы пейзажа отнюдь не кажутся далекими. Но кажутся игрушечно маленькими, уменьшившимися, но находящимися совсем неподалеку.

И?

Как узнать высоту-то, на которой находишься?

По каким признакам, особенно если это Марс и габаритов тамошних коров ты еще не знаешь?

Вообще, что это ты там видишь в данный момент, в иллюминаторе, толи это горошина какая, типа, гайка от корабля открутилась и проплывает мимо, отсвечивая рядом с иллюминатором, толи целая планета, но далеко?

Это если ты знаешь, что это гайка или планета, то можешь на глаз определить, что гайка близко, а планета далеко.

А если не знаешь?

Восприятие глубины видимой сцены или удаленности принадлежащих ей предметов обеспечивается стереоскопическим зрением, работающим на несколько десятков метров, а дальше всё.

Чистейшей воды двумерная "небесная сфера". Как бы глобус, типа, но мы внутри, а на поверхности его точечки-звезды.

В котором совершенно без разницы, один километр до этой поверхности, или все сто миллионов световых лет.


И ещё. Ну, как управлять кораблем Лось в первом, скажем, приближении, понимал. Отклоняя вектор тяги двигателя. И механика этого управления в голове у него уже была вся готовая.

Но, вот, скажем, хотите вы на Марс лететь.

И что, вектор тяги держать прямо на Марс нацеленным?


Ну, может быть, допустим.

Запас хода у корабля достаточен, чтобы преодолеть всякие отклонения, связанные с тяготением Солнца, Земли при уходе от нее, да и самого Марса, при приближении.

2 - 3 тысячи км/сек характеристической скорости, как мы сейчас сказали бы.

Неплохой ресурс, особенно для первого случая, когда и задача-то простая, всего лишь на Марс слетать.


Но как конкретно нацеливать этот вектор, если в руках у тебя только штурвал корабля?

Точнее, два небольших таких штурвала, справа и слева, управление, соответственно, по оси "север-юг" и "восток-запад". Условно, по сторонам корабля.


И что, смотреть в окошко над головой?

Но пока Марс далеко, он выглядит звездой, и звезду эту надо еще найти в маленьком окошке и на нее корабль навести, да не закрутить его при этом.

То есть, на каждое отклонение вектора тяги должно следовать его отклонение в строго обратном направлении, чтобы компенсировать возникший от первого момент вращения.

И всякая неточность здесь будет отзываться остаточной угловой скоростью, уводящей вектор тяги от цели.


И как, капитан должен "всю ночь стоять у штурвала", компенсируя накапливающееся уклонение, которое растет настолько медленно, что даже незаметно, но за часы накапливается так, что корабль уже, смотришь, совсем в другую сторону летит?


А когда Марс близко, выплывают остаточные относительные боковые скорости, которые надо гасить, но для этого "дуть" двигателем надо уже куда-то вбок от линии прицеливания, а куда "дуть" и сколько при этом "выдать"?


Ну, или уже непосредственно при посадке на Марс, как вы будете узнавать, на какой скорости проходит корабль относительно него и сколько, в связи с этим, вам тормозить мотором?


Допустим, можно пытаться определять скорость по видимому движению и расширению диска Марса в перископ.

Но точный его диаметр неизвестен, расстояние до него также, допуск тут имеет место, в плане ошибки измерения. И скорость, таким способом промеренная, будет определена лишь очень и очень приблизительно.


Но, главное, расчет придется делать, походу... синусы на косинусы множить...

Как множить-то, на бумажке? Не каждый же в уме способен синус от косинуса взять? Да и успеть надо, прежде чем врежешься в марсианские пески или скалы на полном ходу?


Ох, не забыть бы подобных "мелочей"...


Вспомнилось тут, как тесть его чистил, за то, что гальюн на своей подводной лодке предусмотреть забыл. Слава богу, что хоть не прилюдно, а так, по-домашнему, с глазу на глаз.


Нет, Мстислав, конечно, понимал многое, насчет этих деталей.

Еще даже в самом начале своей работы водился с питерскими университетскими ботаниками, насчет "ферментатора", с микроводорослями, для очищения воздуха внутри своей межпланетной коробки.


Но сейчас, когда показался конец отработки самого сердца его межпланетного корабля, все эти вещи в своем обилии и многообразии, вся его грубая проблемная телесность выперла на первый план, подавляя масштабом работы, которую необходимо было выполнить, чтобы получить, наконец, возможность сесть за штурвал звездолета.


...Но горел, продолжал костром пылать в душе его некий огонь, который заставлял его забывать всё, все сложности, встающие на пути, все трудности и опасности жизни в революционной стране и неприятности непростой его судьбы.

Заставлял работать круглыми сутками, бредить наяву формулами и схемами, пренебрегать бытовыми удобствами и собственными интересами.


Еще изначально, с самого начала его научной карьеры, страсть и одержимость его стремлением к непонятным простому обывателю целям выжигала постепенно самою его душу, незаметно за погонями за какими-то призраками опустошая его жизнь.

И теперь в ней не осталось уже почти ничего, что могло бы стать ее какой-то иной основой. Никаких интересов, желаний, деятельностей.

В нормальном еще окружении эта душевная пустота как-то компенсировалась, залечивалась обыденностью. Но когда самая основа его образа жизни была разрушена социальной катастрофой, а в особенности же после смерти его жены, которая лишь ненадолго, на какие-то несчастные три с небольшим года осветила его жизнь своей любовью, эта сосущая пустота расширилась в нем неимоверно, не оставляя перед ним иного выбора, кроме как продолжать добиваться своей немыслимой невиданной и никому непонятной цели.

И теперь это стало для него как езда на велосипеде, когда невозможно даже на миг остановиться, чтобы не упасть.

А окружающий мир все более пугал его, рождая и разжигая лишь одно желание, покинуть его как можно быстрее и навсегда.

Как будто можно сбежать от самого себя. И хотя в своих странствиях он чувствовал себя заметно лучше, чем в обычном окружении, но и там им владела непонятная тоска, вносившая полный дискомфорт и сумятицу в его душу.

И лишь работа действовала как обезболивающее или наркотик, заставляя забывать неприятности и отвлекаться от бессмысленной для него сумятицы этого мира.

Но чем дальше заходил процесс, тем менее действовал на него этот наркотик и тем больших доз требовалось, чтобы успокоить мятущуюся душу.


VIII.


Постройку междупланетного корабля между тем по настоянию Мстислава решили перенести в Питер, поближе к его судостроителям, чтобы было проще пользоваться их услугами.


Многие заказы пришлось разместить не только на заводах страны, но и за рубежом.


Корабль более всего напоминал собою стоящее на пяти широко расставленных решетчатых ногах яйцо, направленное тупым концом вверх. Было в нем 14 метров высоты и восемь в самом широком месте в поперечнике. Верхние два этажа занимали жилые комнаты и склады. Под ними был расположен "технический" этаж, в котором часть объема занимали топливные танки, другую часть - еще некоторые дополнительные склады, но здесь, с наиболее расходуемыми инертными и массивными материалами. Такими, как вода в закрытых емкостях, сжатые кислород и азот в баллонах, как по отдельности, так и в составе воздушной смеси, и другое подобное.

Остальную часть этого этажа занимали центральное помещение и три звездообразно идущих от него коридора, через которые осуществлялся доступ к машинам. К тем, то есть, их частям, которые можно было регулировать и ремонтировать непосредственно в полете. В центре располагались агрегаты самого двигателя, а также турбина и электрогенератор. В коридорах - либо сами машины, либо верхние их части, либо узкие люки, ведущие еще ниже, в недра этих машин.


Под третьим этажом, все оставшиеся семь метров высоты занимали относительно узкая, в метр диаметром, "труба" двигателя, позвоночником проходящая по центру корабля, и топливные баки, содержащие пылевидную минеральную смесь, которая термоядерным пламенем горела в двигателе при его работе, извергаясь плазменным кинжалом из его жерла, зияющего в нижнем конце корабля.


Впоследствии, уже на пути к Марсу, Лось не раз попрекал себя этой самой плохой, по его мнению, идеей, из когда-либо посещавших его голову, - расположить "трубу" двигателя непосредственно в объеме корабля.

Дело в том, что она достаточно сильно нагревается при работе, и, несмотря на самую мощную систему принудительного охлаждения, тепло, проникающее от нее в глубь корабля, крайне трудно изгнать потом оттуда, и система все время, в отличие от того, на что была рассчитана, работала в режиме глубокого охлаждения, но тем не менее, в полете пришлось значительно ограничивать мощность двигателя.


Вообще, едва ли не самой сложной по механике конструкции оказалась именно эта самая, как ее назвал Мстислав, система терморегулирования корабля.

Не очень хорошо представляя себе тепловые балансы в пустоте, в открытом космосе под лучами Солнца с одной стороны и глубоким холодом космических теней с другой, Лось компенсировал это незнание солидным запасом мощности системы. Но его, как мы отметили, все-таки оказалось недостаточным.


Между толстым внешним прочным корпусом, сделанным из крепчайшей бронзы, и тонкими деревянными панелями внутренней обивки, стеганными изнутри кабины желтой кожей, располагались хитросплетения электрических нервов, охлаждающих трубок - сосудов и сухожилий механических тяг.


Некоторые из внутренних панелей были съемными, открывающими доступ к наиболее ответственным узлам этой сети.


Часть системы металлических теплоносящих трубок располагалась в раскрываемых "крыльях" внешних радиаторов, которые американский корреспондент Смайлз принял за парашютную систему посадки, а известный биограф Лося впоследствии так и записал в своей книжке.


Изнутри сосуды системы терморегулирования были наполнены высококипящим и низкозамерзающим специально подобранным раствором солей, который также обладал свойством залечивать мелкие трещинки, которые могли образоваться от различных нагрузок и иных причин в этих сосудах.

Повсюду в них также были установлены регулирующие клапаны, как биметаллические терморегулирующие, которые автоматически перераспределяли потоки жидкости между теплыми и холодными участками сети, так и аварийные клапаны давления, отсекавшие поврежденный участок сети, из которого происходила утечка теплоносителя, равно как и ручные, позволявшие регулировать работу системы в нужном направлении.


Кроме этой основной системы, была еще и другая, локальная, на низкокипящем аммиаке, которая обслуживала холодильную машину продуктового склада и, главное, отдельными контурами, электрическую турбину мощностью около киловатта, отбирая тепло для нее в основном варианте у работающего двигателя, но в резервном она могла быть заведена и вручную, через нагревательные контуры внешних радиаторов.

В этом случае, однако, мощность, выдаваемая турбиной, была в несколько раз меньше, чем в основном.


В свободном полете в междупланетном пространстве сложенные при старте и посадке "крылья" радиаторов оттопыривались от корпуса под прямым углом и раздвигались вширь. И те лепестки из них, которые попадали под лучи солнца, служили обогреву, а те, которым выпало попасть в тень - охлаждением внутренностей чудовищной межпланетной машины Лося.


Электричество запитывало не только освещение и радиомашину, но и сервомоторы системы автоматического управления курсом (автопилот, как мы сказали бы сейчас), обеспечивающей точность компенсации маневра по тангажу и рысканию после ручного управления и удержание установленного пилотом курса по жироскопам.


Кроме того, электрическими были и некоторые из специальных (аналоговых, по-современному) вычислительных устройств, установленных в рубке для решения навигационных задач.

Реостатами и переменными конденсаторами задавались входные параметры вычислительной модели, заложенной в конструкции этих машин, а стрелки амперметров и вольтметров указывали на полученный результат.


Вольтова дуга применялась также в одной из трех дублирующих систем восстановления воздуха в кабине.

Углекислый газ в ней вымораживался в забортной тени и разлагался в пламени дуги на кислород и углерод.

Производительность этой системы, однако, была минимальна и недостаточна, и она имела чисто резервный характер, по отношению к основной, биореакторной, где в ферментаторе, под действием солнечных лучей, в верхней кабине, происходило преобразование человеческих миазмов и выдыхаемого воздуха в биомассу и, опять же, кислород.

Другая система основывалась на обычных, применяемых на подводных лодках химических поглотителях. Постоянно она работала в "ненагруженном" режиме, в паре с биореактором, дополнительно очищая пропускаемый через него воздух от его собственных выделений, но могла работать и самостоятельно, расходуя, однако, в этом случае, свой ресурс намного интенсивнее.


Таким образом, корабль был в достаточной степени электрифицирован, но жироскопы системы навигации раскручивались, например, вручную, по необходимости, как вручную, парой небольших штурвалов, устанавливался и курс.


Система курсовых и панорамных цейсовских перископов позволяла с поста управления осуществлять обзор и управлять полетом.

На матовых экранах зенитного и надирного курсовых перископов световым зайчиком отражалось направление вектора тяги двигателя, и поворачивая корабль по углам к условным направлениям "север-юг" и "запад-восток", можно было нацелить его на любую планету или звезду.


Параллактическая надирная дальномерная перископная установка с базой в восемь метров, в поперечник корабля, была, конечно, совершенно бесполезна на астрономических расстояниях, но позволяла управлять посадкой на заключительных этапах.


IХ.


Более всего в отношении навигации Лось опасался, что корабль закрутит хаотически по всем трем осям и тогда он не был уверен, что сможет его выровнять.

Но так, вроде бы не должно было случиться, если управлять им с соответствующими предосторожностями.


Однако вращение относительно продольной оси могло возникнуть и само собой, в силу неидеальной симметрии выхлопной струи.

Поэтому управление им тоже было предусмотрено, через сознательно создаваемую такую асимметрию.


Магнитными полями, генерируемыми также электрическим способом в трубе двигателя, создавалась своего рода "винтовая нарезка", слегка закручивающая плазму, выбрасываемую из двигателя, в одну сторону, а корабль, соответственно, в другую.


Так что если бы и случилось хаотическое вращение, то у экипажа была возможность попытаться стабилизировать корабль, так как у него были средства управления моментами вращения по всем трем осям.


Акселерация мотора управлялась регулированием подачи в него ультралиддита, начальная концентрация паров которого при запуске двигателя создавалась пропуском порошка через дуговой разряд, тоже, естественно, электрический.


Управление акселерацией осуществлялось механической тягой от ползункового фиксирующегося рычажка.


Подобный же рычажок управлял раскрытием радиационных жалюзей, диафрагмирующих альфа-поток от покрытой слоем радиевой соли пластинки через "фильтр Лося", формирующий в трубе зоны термоядерного горения и защитную полевую оболочку вокруг её стенок.


Всего инициаторов горения были три, они располагались под радиальными коридорами служебного этажа и были через соответствующие люки доступны для обслуживания.


Перекрытие между первым жилым и служебным этажами прослоено свинцом.

Также свинцом была обложена вся труба двигателя и купол верхнего этажа, что было сделано из опасений перед губительным влиянием радиации космических лучей.


Толстые прочные стекла десяти небольших иллюминаторов, диаметром в полтора десятка сантиметров, также содержали в своем составе свинец. Аналогично просвинцована была и прорезиненная ткань защитных костюмов, предназначенных для работы на техническом этаже.


Старт корабля состоялся под новый, 1931-й год с полигона под Ленинградом.

Смайлз должен был лететь третьим членом экспедиции.

Познакомились они с Лосем давно, с подачи его "спонсора", когда Мстислав Сергеевич начал только первые испытания своего двигателя.

Встретил Лось его холодно, из-за напряга в отношениях со "спонсором", но видя подлинный живой интерес и отсутствие какой-либо в нем корысти, постепенно оттаял, разговорился "за рюмкой чая", и кончилось это общение тем, что он, шутя, конечно, пригласил Смайлза с собой на Марс.


А потом, когда уже реально пошла подготовка, в поисках спутников, по оставленной визитной карточке через американское посольство как-то снова с ним связался.

Он как раз оказался тогда в России, в Москве.

И Смайлз, по первому зову, с энтузиазмом и легкомыслием завзятого авантюриста, что называется очертя голову, вылетел в Ленинград, всерьез собираясь лететь.

Но попал-таки, уже на пути на полигон, в редкое ещё тогда ДТП на своей машине, и успел увидеть только издали след улетающей ввысь ракеты.


Приглашенная к отлету немногочисленная публика, в основном "специальная", наблюдала старт из-за бруствера, в перископы, из опасения радиации.

Хлопок при пуске двигателя сменился тонким визгом плазменной струи, вмиг взметнувшей громадную тучу земли и пыли из-под ракеты, которая как бы подпрыгнула, и не слишком быстро, но равномерно и уверенно ускоряясь, бодро двинула в зенит.


Внутри корабля, за счет амортизации вибрации массами конструкций и грузов, работа двигателя отзывалась более низким по тону "пением", похожим на вой сирены, но более мелодичным и, можно даже сказать, красивым.


Лось выбрал стартовый режим на ускорении в 2 метра в секунду за секунду, что, с учетом компенсации силы тяжести, приводило к мощности двигателя, при которой система охлаждения не справлялась с перегревом.

От нервного напряжения и сумятицы старта Лось не сразу понял причину возникшего сильного дискомфорта, но лишь когда взгляд его случайно зацепился за термометр, стрелка которого вплотную подошла к отметке в 40 градусов по Цельсию.


И когда он это увидел, он тут же заглушил мотор.


Корабль успел набрать приличную скорость, удаление Земли уже было незаметно, ее поверхность лишь подергивалась постепенно туманной дымкой, а из-за горизонта неторопливо выплывали все новые и новые перспективы.


Инерционный акселерометр показывал набранную скорость в 9,6 км/сек, так что можно было не опасаться, что ракета сразу упадет.


Лось быстро развернул радиаторы и выставил систему охлаждения на режим максимального охлаждения. Это ему удалось почти сразу, лишь с небольшими затруднениями, так как он был привязан к креслу пилота, и ему не надо было держаться, чтобы не уплыть по неосторожности от реостатов и тяг управления. И хотя руки с непривычки не всегда попадали куда надо, наступившая невесомость не стала для него особой неожиданностью.

В отличие от Гусева, который громко охнул, когда сердце его зашлось от чувства быстрого падения в бездну, и пальцы которого побелели от напряжения, с которым он вцепился в подлокотники, выкатив глаза от ужаса.

Лось, однако, прояснил для него ситуацию, и они вместе, не отвязываясь от своих кресел, стали ожидать, когда корабль и в особенности его мотор, наконец, остынут.


Прикинув в уме, Лось решил, что может продолжить полет, если ограничит ускорение ракеты величиной в те же 2 метра в секунду за секунду, но теперь уже вне действия гравитации, то есть, при мощности в шесть раз ниже, чем при старте.


Длительность полета при этом возрастала в двадцать раз, вместо нескольких часов до Марса они будут добираться целую неделю, но, собственно, корабль был рассчитан и на гораздо более длительные плавания.


На таком режиме работы плюсом было еще и то, что звук двигателя стал почти неслышим, и еще более сместился в низкий тон, став похожим на бархатистый мужской баритон, непрерывно выводящий высокое "ре".


Правда весь полет они должны были теперь провести при в пять раз меньшей "условной силе тяжести", возникавшей от разгона корабля двигателем.


В тогдашней прессе отбытие Лося отражения почти совсем не нашло.

Только одна местная районная газета написала, что "вспышки и грохот, слышанные вчера в городе, связаны с испытаниями аппарата, который в дальнейшем может быть использован при полете на Марс", что на фоне не столь уж давней шумихи с "лунными" ракетами Годдарда особенно не потревожило покой провинциального обывателя.


Здесь сыграло, что высокие покровители Лося тогда всё более приобретали в политическом сознании оттенок оппозиционности, что впоследствии закончилось для них весьма печально. А в тот конкретный исторический период это заставляло их быть не только осторожными, но и охранять свои собственные политические и иные ресурсы от группы, которая стремительно восходила к вершинам властного Олимпа.

И делая определенную ставку на Лося, они эффективно и умело, ибо были профессионалами в этой сфере, зашифровали его работу.


Не учли лишь одного. Что ему было без особой разницы между ними. И что он одинаково хотел сбежать не только от тех и других, но даже и вообще от всей земной жизни.


И сбежал, однако.

Ну, по крайней мере, ему самому так показалось, поначалу.


Сбе-ежал!


26