Аннотация: Грустный невыдуманный рассказ о судьбе непутевого юноши в 90 годы.
Воды было по щиколотку
"Вода стояла озером, и кран был где-то под водой.
Я прыгнул так, как будто там было глубоко, как в море прыгнул бы солдатиком и ударился с размаху о дно. У меня аж в глазах потемнело от боли, и я хотел закричать, но только глотонул эту грязную воду. Я упал лицом вниз, и никак не мог встать, не мог даже перевернуться, чтобы было удобно дышать, но потом я оперся ладонями о пол, и приподнял голову, и понял, что воды совсем мало, чуть больше, чем по щиколотку.
Я тогда отбил себе пятки, и растянул связки, и ходить совсем не мог, ноги раздулись и посинели, два дня не давали спать по ночам, так было больно.
Это когда затопило. А когда с электричеством было не в порядке, и нас тоже вызвали, а там было шаговое напряжение, и меня затрясло. Я встал на одну ногу, как цапля, и так и стоял, балансируя. Боялся вторую поставить... А потом мой напарник спер резиновый коврик, у кого-то лежал, возле дверей, и я по этому коврику и выбрался."
Бледное лицо на подушке светится гордостью, выражение его меняется ежесекундно, язык работает неутомимо, и я слушаю одну историю невероятней другой.
Место нашего пребывания и обстоятельства встречи таковы, что хочешь, не хочешь, а поверишь всему, что Димка мне рассказывает:
Мы находимся в городской больнице, где он лежит по поводу ножевого ранения в живот.
Он здесь уже три дня, и только вчера вечером я узнала об этом от его матери, Инги, моей подруги и одноклассницы. Инга не плакала, не жаловалась, а рассказывала как-то отрешенно, как будто и не о себе. Так рассказывают люди, которым с трудом верится, что то, что произошло, было в реальности. У Инги больное сердце, на всплески эмоций у нее просто нет сил, и она пересказывала мне события, монотонно и устало.
"Уже вечер был, темнело. И я сидела в кресле, смотрела телевизор. Я очень устала в тот день. Я всегда сильно устаю, когда покупателей много, а тут целый день шли и шли. И я видела экран, а что происходило там, никак не могла понять. И в этот момент он зашел. Входит, и руку на боку держит, но я сначала только в лицо ему смотрела, и не заметила руки.
-Ты мама, как, - спросил он сразу, - ты ничего, хорошо себя чувствуешь?
Я не знала, что и ответить, почему он с порога о моем самочувствии заговорил, но комок у меня к горлу подходил, дышать стало трудно, я поняла, что случилось что-то страшное.
Он оперся о спинку соседнего кресла, и тут только я заметила, как он руку на боку держит, а что он очень бледный, я сразу увидела, как зашел.
-Говори скорее, что случилось, - закричала я, а он снова спрашивает:
-Ну, мама, ты ничего, ты крови не боишься?
Мне совсем стало худо, ты же знаешь, у меня давление.
А он, я вижу, боится сказать. И потом все же выдает:
-Меня ножом пырнули.
И отнимает руку от тела. А на руке кровь.
Знаешь, когда надо действовать, то всегда держишься. У меня от вида крови звон такой в ушах начался и затошнило, но я его уложила, и побежала к соседям вызвать скорую, у них телефон есть. А пока скорая приехала, я его успела забинтовать. У меня всегда на всякий случай есть дома стерильный бинт. Я его разорвала, и стала перебинтовывать. А тут и соседка, от которой я звонила, прибежала. Видит, я вся бледная, как смерть, и Димка в крови, кинулась помогать. И второй бинт наложила она.
Скорая в этот раз приехала быстро, минут через двадцать. Когда ранение, они быстро приезжают. И сразу же Диму забрали, и я вместе с ним поехала. И Лена, дочь, которая к тому времени пришла домой, со мной поехала, боялась, что мне плохо будет.
Хирург его посмотрел, потом ко мне вышел:
- На первый беглый осмотр,- он мне сказал, - рана не опасная. Но обследование проведем, сделаем рентген, тогда будет полная картина.
И мы с Леной ушли. Автобуса не могли дождаться, взяли такси, и дальше я уже ничего не помню. Как только врач сказал, что ничего страшного, я стала как кисель. Еле добралась до дома. Хорошо, что Лена была со мной.
А на другой день как раз Джондо, он ведь глав-врач, обход делал. Он Димку осмотрел и сказал:
-Все заживет, но парень, ты везучий. Полсантиметра выше, и все, задел бы нож печень, а так никакие внутренние органы не повреждены, скоро поправишься.
А второй мальчишка, Артюш, ты понимаешь, их ведь двое было, и дело, за которое Димку ранили, вовсе и не его дело, а его приятеля. Он деньги был должен, и клялся Димке, что отдал все, сполна, а с него еще требуют, и зовут на разборку, а он боялся один идти, вот и пошли вдвоем, Артюш доказывать, что он ничего не должен, а Димка вместе с ним, для весомости.
А с ними почти не разговаривали, как узнали, что денег Артюш не принес, сразу пустили в ход нож.
Артюш побежал в милицию, там недалеко, а Димка домой. У Димки не было чувства, что его ранили тяжело, он мне так и сказал: я понял, что не очень меня ранили, только больно было сильно, но кровь текла медленно.
А Артюш до милиции не добежал, упал по дороге, и так бы и истек кровью, да на его счастье именно в тот момент одна женщина в милицию шла, и по дороге увидела лежащего на асфальте Артюша, и лужу крови возле него.
Она пришла в отделение и говорит:
-Что ж это у вас возле милиции посреди белого дня раненые валяются.
И тут же вызвали скорую, и спасли парня. Еще час, другой и было бы поздно, у него ранение было тяжелое, он умер бы от внутреннего кровотечения."
Инга выдохлась. Замолчала резко, все рассказала. Молчала и я. Искала слова, чтобы ей посочувствовать, и не находила.
Димку я знала с десяти лет, и Ингу почти с такого же возраста, мы с ней вместе учились с шестого класса. С ней и Петькой Ступиным, который сейчас был ее мужем, и Димкиным отцом. И с Джондо.
И Димка в детстве был такой же, как сейчас, совсем не переменился. Еще тогда меня удивляло его лицо, черты мягкие, переменчивые, улыбка то мелькнет, то погаснет, выражение меняется за минуту несколько раз, и такая же речь, быстрая, нервная, и всякие выдумки, чтобы заинтересовать, чтобы слушали, открыв рот.
Больше он на мать походил, чем на отца. Петька был тихий двоечник. Класс наш был очень дружный, хороший класс, и Петя себя отщепенцем не чувствовал из-за каких-то неудач в учебе. Зато у него был фотоаппарат, и у каждого из нас хранится множество снимков со школьных лет, сделанных Петей. И вообще у Пети были золотые руки. И фотографии у него получались лучше, чем у других, и на уроках труда его изделия выглядели вполне профессионально, и на производственной практике на заводе он был один из лучших.
Но когда Инга, вокруг которой всегда крутилось много ребят, вышла за Петю, мы слегка удивились ее выбору. Я, во всяком случае. Тем более, что в школьные годы никто за ними ничего такого, никакой симпатии особой не наблюдал.
Ну, они поженились, и жили довольно дружно, Петя был вспыльчивый, но зла долго не таил, а у Инги всегда был золотой характер.
Петя работал на заводе слесарем, и хорошо зарабатывал, уж, во всяком случае, побольше моего, несмотря на мой диплом. Еще и халтурил иногда, руки тогда были в цене.
И все у них было. Двухкомнатная квартира. Стенка, хрусталь, ковры, вкусная еда. Инга приглашала меня на обеды, когда я приезжала с детьми в отпуск. И ремонт тогда они еще не начали, уютно было.
Конечно, Димка всегда был проблемным парнем. Вечный выдумщик, непоседа, неслух, но учился лучше, чем отец, в Ингу пошел. Инга в институт поступила сразу, и два года проучилась, а потом бросила. Ей не учеба трудной показалась, а севере, в Ленинграде, вдали от родных. У Инги еще в школьные голы находили порок сердца, и здоровье у нее слабое было. Не выдержала она напряжения, и в результате осталась без образования, когда многие из наших, которые учились слабее, получили образование.
Димка учился лучше отца, но ему далеко было до матери, - когда шило в заднице, какая тут учеба.
Но сын он был хороший, ласковый внимательный сын. Идут бывало, с базара, Димка тащит тяжелые сумки, Инга рядом, налегке.Расставаясь с матерью, всегда ее целовал, не позволял чмокнуть, а сам целовал, первый.
Мой-то бы съел меня, если бы я при людях стала его целовать, а Димка, он не стеснялся, ну, да на Кавказе другие нравы.
После девяностого все посыпалось, и Батумский завод электрокар, единственный завод в Союзе, производивший такую продукцию был остановлен, и Петя остался без работы, а семья без куска хлеба, так как швейную фабрику, где Инга работа менеджером, тоже закрыли. Ситцы для фабрики привозили из Казахстана, а перестали привозить, и шить стало не из чего, да и продавать изделия стало некому, курортники, источник дохода города, теперь сюда не ездят, поезда не ходят, а триста долларов за самолет дорого, проще отдохнуть на русском взморье.
И жили они сейчас на случайные заработки Пети, который торговал на Хопе.
Хопой назывался в Батуми вещевой рынок, барахолка по старому, или толкучка, а вообще Хопа, это ближайший город в Турции, откуда челноки везли товар в Аджарию. По имени города и назвали барахолку, так как все товары были из нее.
Когда Димка школу закончил, Инга отослала его к двоюродному брату Жоре в Зеленоград. Жора был сыном ее старшей сестры, лет на восемь старше Димки, и тогда уже был вполне устроенным человеком, работал, имел жену и сына.
Надеялись, что Димка поступит в какой-нибудь институт.
Но Димка даже и документы не сдал, каких-то справок не было, и возвращаться не захотел, через полгода его ждала бы армия. В общем, он закрутился в Москве, стал торговать на рынках, влюбился в какую-то Наташу, мечтал на ней жениться.
Это уже было после истории с соседкой Маринкой. Маринка была первой ласточкой в длинной цепи Димкиных влюбленностей.
Маринке было всего тринадцать лет, но она была вполне оформившейся девушкой, когда Димка обратил на нее внимание и стал с ней встречаться.
Инга была просто в шоке.
Я тогда каждое лето приезжала, и Димкин роман не прошел мимо меня.
Хопу тогда перенесли от базара в центре на окраину, в Степановку, как раз рядом с ними.
Я пошла на хопу туфли купить, и зашла к Инге повидаться.
И тогда же Инга мне рассказала о неожиданной привязанности сына к маленькой девочке.
- Боюсь страшно.- говорила мне Ина.- Она ведь не совершеннолетняя, и догляда до за ней никакого нет. Если они чего сотворят, отвечать ведь Диме.
Не успела Инга закончить свой рассказ, как тут же и звонок в дверь. Марина пришла, легка на помине.
Тихо зашла, села на диван.
Была она из неблагополучной семьи, отец их бросил, мать не могла содержать, и прислала ее к сестре, в Батуми, так что Маринка жила у тетки, которая не очень-то за ней присматривала, и одинокая, заброшенная Маринка жалась к Димке.
В этом все и было дело. Уже тогда сказывался характер Димки, это основной мотив в обращении с женщинами. Он их жалел, он всегда хотел чувствовать себя очень нужным, необходимым, эдаким рыцарем-спасителем. И так легко было разыгрывать эту роль перед заброшенной, никому не нужной тринадцатилетней девочкой.
Сейчас она сидела на диване, опустив длинные ресницы, с книжкой в руках.
Пришла учить уроки.
Они с Димкой пошептались, и ушли в другую комнату, а через полчаса хлопнула входная дверь, ушли гулять.
Вернулся Димка поздно вечером, когда я уже уходила.
-Дима, - сказала я, выполняя просьбу Ингу поговорить с ее сыном. - Дима, она ведь еще маленькая совсем, это все нехорошо, ты понимаешь меня?
Трудно мне было подбирать слова в таком щекотливом деле.
Не могла я же в лоб сказать сыну подруги, что за совращение несовершеннолетних ему грозит тюрьма. Получается, что это было уже после того, как Димка школу закончил, я точно помню, что ему было восемнадцать лет, а ей тринадцать. Значит, он приезжал на лето в Батуми, перед тем, как снова уехать к брату в Москву.
-А я и не спешу, - как-то с вызовом ответил Димка, и я замолчала.
А осенью Димка уехал в Москву, и там встретил Наташку, и любовь у них была долгая, года два, не меньше.
Димка тогда в Батуми не ездил, отсиживался от армии. Отсиживаться предстояло долго, до 27 лет, и могло бы сладиться бы у него с этой Наташкой, несмотря на уверенность Инги, что Димкина знакомая - проститутка.
Все на Кавказе уверены, что если русская девушка связывается с кавказцем, это обязательно проститутка.
-С чего ты это взяла? - сердилась я. - Димка парень красивый, что, в него порядочная не может влюбиться? С ним весело, он обаятельный, умеет понравиться, ну почему она обязательно проститутка?
Думаешь, ее родители не боятся, что он крутится вокруг их Наташки из-за Московской прописки? Ты вот не знаешь, а все московские родители, когда за их дочерьми ухаживает приезжий парень, думают, что ему нужна только прописка в столице, а чувств у него никаких нет.
Так что ты не очень ломайся, лучше поезжай, посмотри, что там за Наташка.
Но у Инги было больное сердце, и никак она не могла поехать, духу на такое путешествие ей не хватало.
А Петьку бесполезно было оправлять. Петя был человек очень вспыльчивый, в тонкостях не разбирался, мог только ухудшить ситуацию.
И они тогда не съездили, а потом после истории с пистолетом Жора отказался держать Диму у себя и отправил своего двоюродного братца домой.
Инга тогда занимала деньги по всему городу, чтобы выкупить сына, которого собирались убить. Димка по телефону утверждал, что он пистолет потерял, но все в Батуми были уверены, что он его продал, а денежки потратил на аборт для своей Наташки, ну, да у сплетниц языки длинные, а Димка мог пистолет и потерять, его могли у него украсть, даже те, у которых он его одолжил, и продать его он тоже мог, а деньги просто потратить, например, часть отдать Жоре, за счет которого он все эти месяцы, складывающиеся в годы жил.
Пистолет был газовый, и то слава богу, а так бы и не откупиться. Владельцы обещались Димку убить, если не вернет, и вполне возможно, что могли убить, да и кто такой был этот Димка среди московской шпаны?
Мелочь, шестерка, путающаяся под ногами. Это для Инги он любимый старший сынок.
Впрочем, Димка и приврать мог, что его грозятся убить. Может, его просто отметелить обещали.
Димка вернулся и его роман с Натальей прервался сам по себе.. Современная любовь не выдерживает испытаний разлукой.
В Батуми Дима продолжал увиливать от армии. Ночевал у друзей, у родственников.
Тогда разнобой был, в русскую армию уже не призывали в обязательном порядке, а от грузинской легче было и отвертеться и откупиться, туда русских мальчиков не очень-то и брали, а Димка по отцу был русский, у него только дед, Ингин отец, был армянин, но во внешности Димкиной армянская кровь была хорошо видна, за счет темных глаз и густых черных волос. А Леночка, сестра его младшая, была русской, светловолосой, только глаза светло-карие, но русские глаза, не армянские.
Когда Димка вернулся из Москвы, недели через две и приключилась эта история с поножовщиной. Родители и вздохнуть свободно не успели. Их сынок из огня да в полымя.
И Инга с Петей решили его женить. Надеялись, что остепенится. Ему уже было двадцать, и женитьба здесь отвратила бы его от Наташки, с которой он тогда поссорился.
-Я в ней разочаровался,- сказал он матери.
Вот это их решение я считаю в корне неверным. Зачем женить беспутного сына?
А они и невесту ему сразу нашли. Стефу. Из хорошей семьи, армяночка, ровесница. Была, уже правда замужем, но недолго, как объясняли ее родители. Он подлец оказался, и они развелись.
Ну, в случае неудачного брака, на Кавказе, как и у нас, держат стороны своего дитяти, и так костерят чужого, что с непривычки волосы дыбом встанут от изощренности проклятий, русский мат в силу его, в общем-то, абстрактности, пережить бывает легче.
И родители Стефы исключением не были. Ругали бывшего зятя и всю его родню на чем свет стоит, проклинали до седьмого колена.
Мне это все Инга пересказала, но не тогда, а позднее.
Стефа Димку понравилась. Хорошенькая. Я ее никогда не видела, и поэтому расписать не могу.
Сыграли свадьбу, Стефа забеременела, и Инга была вся в заботах о предстоящей внучке, накупала распашонки, соски, бутылочки, ревниво следя, чтобы и противоположная сторона тоже принимала участие в собирание приданого будущему ребенку.
Молодые жили не очень дружно. Снимали квартиру. Стефа была недовольна заработками Дмитрия.
Он вечно носился с какими-то проектами, которые прямым путем приведут его к богатству.
Мне тоже рассказывал. Я вообще с детских лет была его постоянным слушателем, когда приезжала.
Димке было все равно, какого возраста и пола существо его слушает, лишь бы была возможность распушить хвост. И я эту возможность ему всегда предоставляла.
Московские подростки, товарищи сына, со мной очень редко беседовали, их мир был для меня закрыт, и мне интересно было слушать Димку, существо такое далеко от меня и по возрасту, и по местонахождению, и по полу.
И я слушала со вниманием, но с самого начала запутывалась в тонкостях бизнеса, и настолько нереальным были эти проекты, что и вспомнить не могу сейчас, на чем, собственно, он собирался поживиться. Помню только, что детали он продумывал в тонкостях, и слушая его, можно было не заметить, что все построено на песке. Построения его были какие-то вполне логичные, хотя и чувствовалось, что дуть на эти проекты нельзя, рассыплются.
А пока Дима бросил работу слесаря, и торговал с приятелем кассетами. Торговля шла неровно, иногда деньги были, иногда нет, и тогда Дима садился на шею родителей, а его жену кормили теща с тестем. Такая жизнь никак не способствовала укреплению их брака, тем более, что и любви-то особой не было, Димка все же женился по настоянию родителей, а теперь чувствовал себя, как кот в мышеловке.
Стефа родила девочку.
Инга, воспитанная русской матерью в русских традициях, не очень была довольна, как невестка смотрит за ее внучкой, но старалась не вмешиваться, и не очень ее поучать.
Мне, правда, жаловалась, что соски не кипятят, бутылочки тоже, а молока у Стефы было очень мало, с двух недель начали прикорм.
Недовольство недовольством, но Инга к сыну в семью приходила, помогала, купала девочку, гуляла, в общем, выполняла свои обязанности свекрови и бабушки.
Рождение девочки, удивление перед тем, что он стал отцом, гордость, что это он способствовал появлению на свет крохотного существа, все эти новые сложные чувства на первых порах увлекли Диму, и он стал внимательнее к своей семье. Зато Стефа, медлительная, и с ленцой, не справлялась с кучей навалившихся на нее дел, очень уставала, и стала раздражительной до невыносимости. Вспыхнувший у Димы интерес к семье быстро угас.
Постоянная ноша была не для его изменчивого легкого характера. Он был человеком минуты, действовал, ни на секунду не задумываясь, по первому импульсу, и семейная жизнь с вечной нехваткой денег, воплями недокормленного младенца и постоянным недовольством жены ему быстро опостыла.
- Мне противно на нее смотреть,- объяснил он матери свои частые ночевки дома. -Растолстела, непричесанная, халат весь грязный...
- Он мне совсем не помогает,- жаловалась Стефа Инге.- Целыми днями где-то бегает, вечером у приятелей, домой приходит, только чтобы переночевать, и то не всегда.
- Я ей все деньги отдаю, сам без копейки сижу, что ей еще надо? Она хотела замуж, вот теперь у нее есть и муж, и ребенок, пусть с ним нянчится, это дело не мужское. Она даже обед никогда мне не сварит, вот мне и не хочется домой идти.
ќТакие позиции сторон привели к неизбежному концу. Дочке Юле было всего три месяца, когда Дима ушел от Стефы.
-Я буду тебе помогать,- сказал он, - я не подлец какой-то.
И говорил он искренне, и верил в то, что говорил, да только какая помощь от беспутного и безработного?
Родители Стефы, которым уже второй раз не повезло с зятем, ругали второго зятя еще ожесточеннее, чем первого, и Петя, который до разрыва был очень доволен сватами, теперь вдрызг с ними разругался.
Даже говорить про них спокойно не мог, весь трясся от злобы.
Инга иногда заходила к невестке, но ее встречали так неприветливо, что она махнула рукой.
А тут выяснилось страшное: Юля была слепой от рождения, и это не лечилось.
Тут и всплыла вся история Стефиного первого неудачного замужества: Первый ее муж, на двенадцать лет старше, был болен венерической болезнью и наградил ею жену. Видимо, это был сифилис, все остальное не дает таких последствий. И хотя его залечили, перенесенная болезнь сказалась, и Стефа родила слепую девочку.
Трудно придумать что-то более трагичное: слепой ребенок! Слепой от рождения, инвалид на всю жизнь.
Когда идущий рядом с тобой падает и ушибает коленку, это вызывает смех. Тебе весело, да и не ты упал. Когда же у твоей подружки, которую ты знаешь с детства веселой и вполне благополучной девочкой, рождается слепая внучка, это страшно, страшно до безумия: начинаешь ощущать, как тонок лед и твоего собственного благополучия, как много в твоей жизни зависит от непредвиденных обстоятельств, которые невозможно изменить.
Ну кто знал, что Стефа перенесла такую болезнь? Да и многие после такого рожают здоровых детей.
Дима так был потрясен, что у него родилась слепая дочка, так проникся жалостью к ней и сникшей от страшной новости жене, что вернулся в семью, и они прожили через пень-колоду еще полгода, а потом все же расстались.
Но Инга тогда отошла от внучки, редко к ним приезжала, и ничего не рассказывала.
-Я поняла, что жить они не будут, и мой сын только отвечает за блуд другого, а я этого не хочу, мне его жалко,- сказала она мне при встрече.
Но к тому времени, когда я, через два года, прилетела в Батуми, Юля уже умерла. Она умерла в возрасте полтора лет, оказалась нежизнеспособной, что-то там было, какой-то врожденный сбой в головном мозге. От этого и слепота была.
Жизнь в Батуми менялась к худшему. Жить стало совсем не на что.
Ступины мечтали продать квартиру и уехать в Россию. В какой-нибудь промышленный город. Петя нашел бы там работу на заводе. И был бы скудный, но постоянный кусок хлеба.
Это были только мечты. Чтобы перебраться, надо затратить много энергии, которой у них явно не было. И потом, жизнь на севере такая трудная для южан, и привыкнуть к ней невозможно. И квартира у них была в жутком состоянии. Начатый много лет назад ремонт не продвигался, а то, что не было тронуто ремонтом, обветшало само по себе. Так что получить за такую квартиру хорошую сумму было невозможно.
Ничего не делалось. Не было у них жизненных сил, которые заставляют нас крутиться, суетиться, барахтаться, чтобы выплыть. Они тоже барахтались, но барахтанья этого еле хватало, чтобы прожить день. И какие уж тут дальние планы с переездом, если Инга и Петя всю жизнь прожили в одном городе, и родственников в России у них не было.
У кого были, те потихоньку отчаливали на север. У кого находились еврейские корни, уезжали в Израиль. Население города менялось, квартиры покупали люди из деревень, русский язык все реже звучал на улицах.
Леночка, на пять лет моложе Димки выросла, закончила школу и устроилась на работу в магазин на Хопе.
Те челноки, чьи дела шли получше, уже не ездили с сумками взад-вперед, построили красивые павильоны и торговали потихоньку.
Старательная хорошенькая Леночка оказалась способной к торговле. Она знала рынок, как свои пять пальцев, знала все цены, умела найти самый дешевый товар у поставщика, сбить цену аргументировано, называя цены у других, и хозяин ее ценил. Первое время сразу после школы Инга боялась отпускать дочку на работу на рынок одну, и ходила вместе с ней, да так потихоньку и сама стала работать у того же хозяина. Они жили рядом, были честные женщины, за что и ценились, но заработки были не регулярные. Когда продаж не было, хозяин не платил, не с чего было, а если торговля шла хорошо, расплачивался чуть ли не каждый день, чтобы не быть должным.
И Инга с Леной, получив деньги, ходили по рынку, покупали еды, и готовили ужин, и обед на завтра, и обычно вся выданная им сумма и уходила на еду. А если нужно было что-то купить из одежды, то покупали, и ели макароны в тот день.
Голодать они не голодали, но Инга сильно похудела, не меньше пятнадцати кг сбросила. Ей, это, правда было хорошо, для сердца лишний вес ни к чему.
Петю изредка приглашали сделать что-нибудь по слесарной части: починить кран, сменить проржавевшую трубу. Это было ничтожно мало, но пристрастившийся к выпивке Петя по крайней мере не висел на шее у женщин, пиво покупал на свои деньги, а водку он не любил.
А Дима отслужил полгода в армии. Просидел на границе с Турцией.
Когда он ушел от Стефы, но не развелся, у него был маленький ребенок, и его не брали, а потом, когда Юля умерла, его и взяли в армию. В русские части. Он послужил там три месяца, потом рассказывал всякие истории, как они бегали в самоволку в соседнее село подкрепиться, так как кормили плохо, и солдаты набирали кукурузы с полей, потом варили ее на костре в котле и ели. Потом его научили попроситься в грузинскую армию. Он написал заявление, и его перевели, а так как в Грузии призыв до 27 лет, а не до 28, как в России, то он тут же и демобилизовался через месяц, когда ему исполнилось 27, и вернулся к папе с мамой.
Работы не было, он опять начал торговать кассетами.
Семьи теперь у него на шее не было, и он все время проводил с друзьями. Веселой каруселью шла его жизнь.
Когда у него были деньги, он угощал всех, когда не было, пил за счет других.
Женщин у него не было, и после армии он все высматривал себе подружку. И высмотрел.
Она казалось такой потерянной, такой несчастной, так нуждалось в любви и поддержке, и этим резко отличалась от шумных, нахальных, и вполне благополучных приятельниц его друзей.
И внешность у нее была другая. Мать у нее была русской, и Люда взяла от нее тонкие черты лица, легкие веснушки, светлые волосы, а от отца смуглость кожи и буйную кудрявость. И так неожиданны были эти обильные золотые кудри, сероватые глаза и смуглость, и так она отличалась от окружающих, смуглых черноглазых, слегка усатеньких, крикливых своей белокуростью и усталой молчаливостью, что Дима погиб с первого взгляда.
У нее был ребенок, годовалая девочка, и она ушла от своего мужа, аджарца и пропойцы, редкое сочетание. Мечтала уехать к матери в Россию, но денег на билет не было.
Мать ее в свое время тоже сбежала от мужа, а девочка осталась тогда со свекровью. Мать приезжала, навещала дочку, писала ей письма, но совершенно непонятно было, как она и отчим ее встретят сейчас, если она завалится с ребенком им на голову.
А жизнь с мужем стала совсем невыносимой, он пил беспробудно, начал уже ее поколачивать, и денег не было никаких, ребенка накормить было нечем, и работы никакой.
Все это Люда рассказывала изрядно выпившему Димке, на коленях которого спала ее годовалая девочка.
И так уютно было Димке от детской головешке, прижавшей к его груди, так нравилась ему эта молодая, но столько выстрадавшая женщина, что увести ее от подонка мужа было делом чести, его, Димкиным делом.
Дима протянул руку, погладил Люду по голове, и она заплакала, и прижалась к нему.
Вечером он привел их двоих к себе домой, вернее, он привел их в свою комнату в квартире матери. Так будет вернее.
Наутро Дима сказал Инге :
-Я ее пожалел, мама. Ей совсем некуда деваться.
Инга была человек мягкий, с больным сердцем. Ну что она могла в такой ситуации?
Димке было уже двадцать семь лет. Если сын в таком возрасте приводит в дом женщину, то что может сказать мать?
Они жили на Кавказе, и там сын приводит невестку в дом, а дочь уходит жить в дом мужа, а не наоборот, как это принято у нас в России. И там остро стоит проблема свекрови, а проблемы теща там как-то забыта.
Петя с Ингой жили в свой спальне, вторая комната была как бы за Димой, а Елена оборудовала себе кухню. Плиту вынесли на балкон, там и готовили, а в кухню Лена поставила свою кровать.
Первое время Инга смирилась с молчаливым присутствием Люды в квартире.
Вышколенная бабушкой, а позднее свекровью, постоянно жившая в аджарской семье, где женщина по укладу стоит ниже мужчины, Людочка знала свое место, молча мыла всю квартиру, молча подавала на стол свекру со свекровью, молча мыла на кухне посуду.
Она была здесь никто. Ее приютили из милости.
Но как она ни старалась, понравится Инге ей не удавалось, и не способная устроить скандал и выгнать новоявленную невестку из дому, Ина уничтожала ее презрительным молчанием, ни на минуту не давая той забыть, что она здесь крайне не желанный гость.
Димка отчаянно боролся за свое право привести жену в дом, и проявил неожиданную непреклонность.
Маленькая девочка, Манечка, была забитым недокормленным ребенком. Ела она только простой хлеб, и никакой другой еды не признавала. Отказывалась не только от котлеты или куска курицы, это еще было понятно, она просто такой еды и не видела, но и от фруктов, которые в Батуми были доступны по цене. Забот с ней было мало, она ходила по квартире с куском хлеба, отказывалась от молока, и тихо засыпала где-нибудь в уголке на диване.
Кто знает, может быть, потихоньку, Люда прижилась бы в этом чужом доме, нашла бы путь к сердцу свекра и золовки, а там и свекровь привыкла бы, но Люда оказалась беременной вторым ребенком.
Узнав о ее беременности. Ина на некоторое время притихла, смирилась. Не могла она выгнать на улицу женщину, которая вынашивала ее внука.
Живот у Люды рос на глазах, подозрительно быстро рос, и врачи ставили такой срок, что по самым примитивным подсчетам получалось, что это ребенок не Димки, а первого мужа.
-Нам не прокормить двух аджарских детей в такое время, - сказала мне Инга.- Ребенок не его, что он, с ума сошел, тащить двух чужих детей? Если она знала, что ребенок не Димин, почему аборт не сделала?
Инга давила на Димку, говорила, что при теперешней жизни растить двух чужих детей просто невозможно, но Дима упрямо стоял на своем: он эту женщину почитает за жену, и чьи у них дети, его родителей не касается.
Диму можно было понять. Он был влюблен, но упивался своей ролью рыцаря -спасителя, и доводы родителей его не трогали.
Говорил он, как взрослый мужчина, и упорствовал, как взрослый, только вот денег для своей жены не приносил, в основном, кормились на Ленин заработок.
Отчаявшись договориться с сыном, Инга стала уговаривать невестку вызвать преждевременные роды, обещая ей, что смирится с нее присутствием в доме, и первого ребенка разрешает оставить, Если она второго не будет рожать.
Дима человек ненадежный, без профессии, без денег. А как ты вырастишь двух маленьких детей одна? Мужа у тебя нет, а на нас не надейся, я тебя с двумя в доме не потерплю. Если бы второй был Димкин, тогда еще куда ни шло, а так, что ты себе думаешь, кто будет детей твоего пьяницы растить?
Инге удалось добиться словесного согласия Люды, и она договорилась со знакомым врачом, которая пообещала вызвать преждевременные роды.
Но это стоило денег, а денег не было.
Я как раз прилетела в Батуми навестить маму.
Инга вынуждена была стрельнуть у меня перед моим отъездом недостающую сумму на преждевременные роды.
Люду я видела дважды.
Когда Инга расписывала мне ситуацию, я представляла ее невестку совершенно другой, и была немало удивлена, увидев молоденькую женщину , которую, несмотря на большой живот, беременность не только не уродовала, а даже как-то и украшала.
В другой ситуации они составили бы хорошую пару с Димкой, как-то подходили друг дружке, даже внешне. И он так к ней относился, как будто имел прямое отношение к ее круглому животу.
Инга закончила свою работу на Хопе, Леночка тоже освободилась, они закупили продукты и повели меня к себе в гости.
Обои у них были старые, обветшалые, вся лоджия покрылась черными пятнами от готовки, так как когда кончался газ, и отключали электричество, готовить приходилось на керосинке.
Но по прежнему в зеркале серванта отражался хрусталь, кресла и диван укрывали лохматые уютные покрывала, на полу лежал большой ковер, бегали две собачонки, прогуливалась кудрявая малышка, и когда расставили тарелки, налили рюмки, разложили салат, жареную курицу, жизнь стала казаться вполне нормальной.
Инга неожиданно стала вспоминать детство, жизнь в доме родителей, когда была жива бабушка, и как они всей семьей готовили что-нибудь вкусное в выходные дни. Во главе стола сидела бабушка, дочь Мила с зятем, Ингиным отцом, и три их дочери, Марго, старшая, она, Инга, средняя, и младшая, Наира.
Сейчас уже не было ни бабушки, ни родителей. Марго перебралась в Москву, к сыну, Наира уехала в Голландию с тяжело больным мужем, надеялась, что он там подольше протянет, и только Инга, из этой семьи коренных батумцев, живших здесь с конца прошлого века, только Инга осталась.
"И то только потому, что сил не хватило выбраться", закончила я мысленно воспоминания подруги.
Люду молча и быстро подавала на стол, изредка перекидываясь словами с Димой или Леной. На Ингу и меня она не глядела, отворачивалась. Казалось, она и слышала, о чем мы говорили. Ни разу я не встретилась с ней взглядом.
С нами за стол они с Димой не сели, ушли, забились в свою комнату.
А крохотная смешная девчушка, Манечка тихо ходила по квартире, молча на всех смотрела, а когда заплакала, Петя взял ее на руки, и нянькал, как заправский дед.
Инга даже не повернулась на плач ребенка. Сидела с каменным лицом. Эта женщина со своими детьми была ей здесь совершенно не нужна.
Я улетела домой, и потом, через общих знакомых здесь в Москве, я узнала, что Люда родила девочку и уехала со своими отпрысками в Днепропетровск к маме.
Один раз я говорила с Иной по сотовому. У них было все по старому, Лена работала, они ей помогали. Ленке надо бы замуж, да кто ее возьмет с таким хвостом из родственников? Тот, кто возьмет, будет кормить всю семейку, а это в наши дни трудно.
С той поры прошло шесть лет.
Вчера мне позвонила Ингина сестра, Марго, мать Жоры. Сказала, что Леночка родила мальчика.
Жизнь продолжается, даже в таких условиях, как сейчас. Так что Инга теперь при деле, нянчит внука.