Крюков Олег Валентинович: другие произведения.

Курляндский племянник

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Я спустился в склеп. Гроб стоял посередине в окружении трёх горящих факелов. Но он, чёрт возьми, был пуст! Бархатная подушечка ещё хранила вмятину от умнейшей во всей Курляндии головы, но Карл-Иоганн исчез!

   Здравствуй о, моя ветхая Родина! Вновь вижу я твои скудные нивы, густые леса всё ещё полные дичи, и, конечно же, гордые замки, возвышающиеся как немой укор от наших славных предков своим захудалым потомкам!
   Вот такие мысли, достойные пиита, вертелись в моей голове, когда переправился я на левый берег реки, именуемой туземцами Даугавой.
   Десять долгих лет не был я на родине. И честно скажу тебе, дорогой читатель, то, что я, наконец, здесь, считаю воистину чудом! Лежать бы мне теперь в сырой земле за тысячу миль отсюда. Это не мудрено, когда сражаешься под русскими знамёнами. Сколько раз я мог погибнуть от татарской сабли или турецкой пули, известно одному Всевышнему. При штурме Измаила чудом не свалился с тридцатифутовой высоты, чуть не утонул при переправе через Прут. Что и говорить, подёргал костлявую за её белый саван!
   Но видимо не пришёл ещё мой черёд покинуть эту грешную землю и вот я стою на земле милой сердцу Курляндии.
   Ну что ж, пришла пора представиться. Я - Готфрид-Юлиус фон Даненберг. Да, да, именно потомок того самого графа, который чёрт знает сколько лет назад пал от руки язычников в Саульской земле. Пал, как утверждают анналы с именем Божьим на устах.
   Думаю, предок мой, там, на небесах может мной гордиться. Уж я не посрамил честь Даненбергов! Сам Suvoroff обнял и расцеловал меня на развалинах Измаила, а это дорогого стоит!
   Семнадцатилетним юношей покинул я милые сердцу земли, чтобы достойно служить русской императрице. И вот теперь капитаном Таганрогского драгунского полка вернулся улаживать свои семейные дела.
   Матушки своей я лишился еще, будучи в младенческом возрасте. Батюшка, почитавший прусского императора выше всего на свете, подался ко двору в Сан-Суси, а оттуда в английские колонии, где и схлопотал пулю от вирджинского комбатанта. Мир праху его - вот и всё, что могу сказать, ибо не помню его совсем. Так что, воспитывал меня брат отца, Карл-Иоганн фон Даненберг. И я вам скажу, это был умнейший человек во всей Курляндии! Потому что считал преданность моего родителя королю Фридриху глупостью, ибо будущее, по его словам было за Россией.
   - Вот где будут решаться судьбы Европы, а в дальнейшем и всего мира! - такими словами провожал он меня на русскую службу.
   Дядя оказался прав. Французы завязли в междоусобных распрях, и, страшно сказать, аристократом там, стало быть, опасно! Вся Европа боится подцепить эту заразу. Одна Россия успешно решает свои дела во всех четырёх сторонах света.
   Перед самым Рождеством получил я от дядюшки письмо. Карл-Иоганн писал, что болен, и времени отмерено ему на этом свете совсем немного. Хотел бы любимого племянника видеть перед смертью.
   Целый месяц добивался я заслуженного отпуска. Ещё месяц ушёл на дорогу из тёплого Крыма до холодного Санкт-Петербурга. Наконец, третьего марта 1793 года я стою на берегу реки, кутаясь под холодным ветром в свой плащ из добротного английского сукна, подбитого горностаем. В кошельке моём весело позвякивают русские золотые червонцы, в багаже - подарки из России. Самые ценные - шесть собольих и шесть беличьих шкурок для Урсулы.
   Об особе, именуемой Урсулой нужно сказать отдельно. Мы познакомились в Мемельбурге, где я, пятнадцатилетний молокосос гостил у родственников моей покойной матушки. Там я и встретил это прелестное дитя, десяти лет от роду. Сказать, что золотистые локоны и голубые как небо глаза произвели на меня сильное впечатление, значит не сказать ничего. В любой части света и через сто лет я буду думать о моей Урсуле. А тогда мы были детьми и играли в песчаных дюнах в Арминия и Туснельду . Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и мою любовь увезли в родовой замок Тизенгаузенов, что на берегу Юмурдского озера.
   Последнее письмо я получил от неё тотчас по завершении турецкой кампании. Писала она, что живёт теперь с братом под Митавой, буквально в полудне пути от нашего замка. И я возблагодарил судьбу за это!
  
   Лишь к вечеру добрался я до деревни, что в двух милях от нашего имения. Никак не могу выучить её земгальское название, уж слишком дик и непривычен для моего немецкого уха их варварский язык. Жители её были лютеранами, что в Земгалии большая редкость, ибо местные наученные польскими ксендзами очень уважают Папу. Выгоды лютеранства показал им ещё мой прапрадед на закате Реформации . Скорее всего, он показал им свой большой меч, но кто сейчас помнит об этом?
   От деревни путь в замок лежал через лес, полный всякого зверья. В лесу этом охотились мои предки ещё со времён старой доброй Ливонии.
   Имел я соблазн заночевать в деревенском трактире, путь до замка хоть и недальний, но через дремучий лес. А волки в конце зимы голодные, бывали случаи, что и на человека нападали. Но очень уж хотелось обнять старого любимого дядюшку. К тому же шпага моя всегда при мне, под рукой пара сёдельных пистолетов, да ружьё.
   В тёмном небе стояла полная луна, когда из-за поворота показались стены родного имения. Лес, как всегда был полон своих звуков. Пару раз я слышал голодный вой, однажды даже показалось, что сквозь кусты горят зелёные огоньки глаз, но лесную чащу я пересёк без приключений.
   На крыльце меня уже ждали. В высоком человеке с фонарём в руке я узнал старого мажордома Себастьяна. Хотя дядюшка и предпочитал прусскому королю русскую императрицу, но дворецкого выписал себе из самого Кенигсберга. Случилось это, правда, за год до моего отбытия на русскую службу, а до того был швед Янсберг. Он утонул в местной речушке. Много ходило тогда о его гибели слухов. Речушка та в самом глубоком месте едва доходила взрослому человеку до пояса. Так что, Себастьяна я знал плохо, но дядя в своих письмах всегда отзывался о нём в самых лестных эпитетах.
   - Молодой граф! - кинулся ко мне дворецкий. - Видит Бог, как я рад вас видеть!
   - И я чертовски рад, Себастьян! Но веди скорей меня к дорогому дядюшке!
   - Вы разве не получили моё письмо? Я выслал вам навстречу курьера ещё вчера.
   - Что случилось? - в тревоге спросил я.
   - Граф Карл-Иоганн почил в бозе вечером позапрошлого дня. Он лежит сейчас в фамильном склепе.
   Матерь Божья, я опоздал! Старик так хотел прижать к сердцу дорогого племянника перед смертью, а я опоздал! Виной тому тот бочонок мозельского, который я заказал в одном трактире в Ревеле. Потом, как русский снег на мою курляндскую голову свалилась эта польская красотка. Не то, чтобы я об этом жалею, но видит Бог, не заслужил Карл-Иоганн к себе такого отношения, да ещё со стороны родного племянника!
   В глубокой скорби я последовал за дворецким в фамильный склеп. Для этого нужно было пройти через двор, сквозную галерею и выйти в сад, в глубине коего и располагалось семейное кладбище Даненбергов. Там, в мрачном каменном склепе, освещаемые чадящими факелами лежали бренные останки человека, заменившего мне отца.
   Сражённый горем, я даже не заметил, что замок был пуст. Ни обычной суеты слуг, ни лая охотничьих псов!
   Я вглядывался в восковое лицо и вспоминал своего дядю живым. За моей спиной переминался с ноги на ногу старый мажордом.
   - Себастьян! - наконец обернулся я к нему, устав от созерцания мёртвой плоти. - А не отыщется ли в замковых погребах чего-нибудь выпить?
   - Господин граф, в обеденном зале накрыт стол с вином и закусками.
   - Превосходно!
   Бросив ещё один взгляд на дядю, я отправился в обеденную залу. И мне перед уходом показалось, что губы мертвеца чуть раздвинулись в улыбке.
   Этот митавский, как его называли, замок Даненбергов, был не очень древним. Построенный сразу же по окончанию последней польско-шведской войны, он за сто с лишним лет не успел обветшать. Так что Урсулу фон Тизенгаузен привезти сюда будет совсем не стыдно.
   Мы проследовали в обеденный зал на втором этаже, где я отдал должное стряпне нашей кухарки Гертруды, запивая всё это недурственным рейнвейном.
   Сама Гертруда стояла в дверях вместе с Себастьяном и с умилением смотрела, как я поглощаю запасы.
   Несмотря на великолепный ужин, я пребывал в меланхолии, вызванной такой несвоевременной кончиной любимого дядюшки. Спросил у мажордома, куда делись остальные слуги, рассеянно выслушав объяснения, которые тут же вылетели из моей головы. Незадолго до полуночи отпустил кухарку и дворецкого и продолжил трапезу в одиночестве.
   Пребывание в родном гнезде настроило меня на воспоминания о моих детских и юных годах, проведённых в этом замке. Допив, уже не помню, какой по счёту бокал вина, я вышел в сад, всё ещё покрытый снегом, подышать воздухом родины. В тёмном небе висела полная луна, и голые ветки деревьев, трясясь под холодным мартовским ветром, отбрасывали на белую землю свои причудливые тени. Мне почему-то вспомнилось, что летом сад выглядел совсем по-другому, и больше напоминал дремучий лес. Сколько раз малолетним сорванцом я прятался в его густых зарослях от няни. Да и от дядюшки, заставлявшего меня зубрить немецкую грамматику, учить наизусть отрывки из "Орлеанской девственницы".
   Бедный, бедный дядя! Пойду, навещу его перед сном, пожелаю покойному спокойной ночи.
   Я спустился в склеп. Гроб стоял посередине в окружении трёх горящих факелов. Но он, чёрт возьми, был пуст! Бархатная подушечка ещё хранила вмятину от умнейшей во всей Курляндии головы, но Карл-Иоганн исчез!
   Я, как сын своего материалистского века чужд предрассудков, но на ум тут же пришли простонародные поверья о покойниках, бродящих по ночам в коридорах замков. Выхватив из стены факел, я внимательнейшим образом осмотрел весь склеп. Никаких потайных дверей и глубоких ниш, где мог бы затаиться мёртвый проказник. Затем потряс головой, и даже сунул палец в огонь.
   Надо будить Себастьяна! Я бросился в замок.
   То ли рейнвейн сыграл со мной злую шутку, то ли сказалось десятилетнее отсутствие в родовом имении, но этой ночью я заблудился в многочисленных анфиладах комнат и лестничных переходах. После целого часа блужданий я уже не был уверен в том, что видел гроб моего дядюшки пустым. Утомлённый бесплодными поисками Себастьяна, я прилёг на первое подвернувшееся канапе и заснул мертвецким сном.
   Когда я открыл глаза, в окно заглядывало уже весеннее солнце, и всё происшедшее ночью показалось мне дурным сном. Всё же я не поленился спуститься в склеп. Как и следовало предположить, дядюшка лежал в своём гробу умиротворённый, и на его бледно-жёлтом лице не было и следа румянца от ночной прогулки.
   Себастьяну ничего о своих ночных видениях рассказывать я не стал. Позавтракав на скорую руку, оседлал своего коня, чтобы мчаться в имение Тизенгаузенов.
   Но у конюшни меня дожидалась наша кухарка.
   - Не мог бы молодой барин уделить мне немного времени для разговора? - спросила она, теребя свой фартук, и испуганно, как мне показалось, оглядываясь по сторонам.
   - Пренепременно, Гертруда. Как только вернусь, мы с тобой поговорим за бокалом твоего великолепного грога, вспомним мои детские годы, когда ты угощала меня маринованными грушами. Поверь, это было лучшее время в моей жизни!
   И я дал шпоры своему коню.
   Путь до имения Тизенгаузенов преодолел я за четыре часа, рискуя загнать своего жеребца, но обошлось. Должно быть, крылья любви, что выросли за моей спиной, помогли преодолеть за столь короткий срок расстояние, на которое обычно уходит полдня.
   Надо ли говорить, что встреча была радостной. Урсула, превратившаяся в очаровательную девушку, склонилась передо мной в глубоком реверансе и протянула свою нежную ручку для поцелуя. Чем я, в свою очередь не промедлил воспользоваться. Когда прикладывал губы к белоснежной в голубых прожилках руке, вовсе некстати вспомнил жаркие губы польской красотки, а также турчанку Ясмину, взятую мной на шпагу в Куджук-кале, и проданную потом донскому казаку в Азове. Воспоминания эти бросили меня в краску, что вызвало удовлетворённую ухмылку у брата Урсулы Георга. Должно быть, принял изменение цвета моего лица за юношескую застенчивость. Урсула же смотрела на меня, закусив губку, что с детства являлось у неё признаком либо глубокого раздумья, либо крайней степени досады.
   Меня проводили в гостиную залу и усадили за обеденный стол. Бросая незаметные взгляды по сторонам, я видел скудость обстановки, и давно требующие починки стены. После обмена любезностями, я приступил к сути моего визита.
   - Любезный Георг! Вы знаете, как я отношусь к Вашей возлюбленной сестре. Много лет мы связаны с ней клятвой в нерушимой верности и любви. Для Вас, дорогой Георг, не секрет, что двенадцать лет назад мы с Урсулой были обручены. И вот сейчас, когда я дослужился до капитана русской императорской армии, императрица может назначить мне довольно таки приличный пансион...
   Я посмотрел на скудный стол. Судя по нему, финансовое состояние Георга фон Тизенгаузена знало лучшие времена.
   - на который я мог бы достойно содержать свою семью, если таковая в ближайшее время у меня появится.
   Закончив эту короткую речь, я взглянул на брата с сестрой.
   - Каково сейчас Ваше состояние, граф? - тихо спросил Георг.
   - По выходу со службы мне назначат пенсион не менее трёхсот рублей в год, а также имение со ста пятидесятью крестьянами. В России этих людей называют почему-то душами.
   - А триста рублей, это же, сколько в шиллингах? - спросил Тизенгаузен.
   Я растерялся, ибо не знал таких экономических тонкостей. На помощь мне пришла Урсула.
   - Георг, шиллинги вот уже как тринадцать лет не чеканят!
   - Ну, а в польских грошах сколько? - не сдавался тот.
   - Ах, дорогой мой братец, - заворковала моя возлюбленная, - сразу видно, что ты ничего не смыслишь в финансовых делах. Кому сейчас нужны наши шиллинги и польские гроши? Я полагаю, что о них даже не упоминается в лондонских вексельных котировках. А вот русский рубль имеет там цену.
   Я, разинув рот, смотрел на свою будущую жену. Что ж, пожалуй, хоть здесь я сделал верный выбор.
   Приказав лакею принести мой саквояж из телячьей кожи, вывалил на стол русские меха.
   - Какая прелесть! - захлопала в ладоши баронесса фон Тизенгаузен.
   - Прелесть - это Вы. Надеюсь, эти меха из далёкой, холодной Сибири придадут Вашей германской красоте чуть-чуть русского очарования.
   - О Готфрид, Вы так куртуазны! Но мне кажется, русские напрочь лишены очарования, должно быть, до сих пор ходят в медвежьих шкурах?
   - Ну что Вы, дорогая, они давно перешли на европейское платье. Да и красавиц среди тамошних женщин встречается немало.
   - И всё равно, мне кажется, что Московия - страна грубых и диких людей! - надула губки моя невеста.
   Я промолчал, отнеся её нелюбовь к России на счёт обычной женской ревности.
   Упоминание о лондонских вексельных котировках и вид искрящегося соболиного меха произвели на Георга сильное впечатление.
   - Когда будем играть свадьбу? - с тевтонской прямотой спросил он.
   - Видите ли, дорогой мой Георг, сначала мы должны отдать последний долг человеку, который был мне многие годы вместо отца. Мой дядя, граф Даненберг скончался два дня назад и...
   Я оборвал себя на полуслове, ибо теперь брат с сестрой смотрели на меня раскрыв рты, а глаза их были круглее курляндского шиллинга.
   - Вы случаем не заболели, Готфрид? - заботливо спросила Урсула.
   -Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, дорогая Урсула! - бодро ответил я. - Могу я в свою очередь поинтересоваться, что подвигло Вас задать этот вопрос?
   - Дело в том, Готфрид, - медленно произнесла она, - что мы похоронили Вашего дядю пару месяцев назад.
   - Да, да! - подхватил её братец. - Кроме нас приезжали Веймарны и Корфы. Графиня фон Медем прислала своего поверенного, а герцог Пётр курьера с письмом соболезнования.
   Я в недоумении переводил взгляд с одного лица на другое.
   - Говорят, русский климат ужасен! - сочла нужным заметить моя невеста.
   Во взглядах брата и сестры читалось живое участие и... жалость.
   Никогда Даненберги не нуждались в чьей-либо жалости! Мой предок, павший от руки дикарей в Саульской земле, не просил о милосердии и до самого конца не выпускал из рук оружия!
   - Очень сожалею, но неотложные дела требуют моего скорейшего присутствия в родовом имении, - щёлкнул я по военному шпорами.
   Вскоре я, оседлав своё бедное животное, мчался в обратный путь. Понукаемый конь косил недоумённым глазом, он-то рассчитывал на более длительный отдых. Тем не менее, незадолго до полуночи я подъезжал к стенам родного замка.
   Старый мажордом был один в большой зале.
   - Можешь ты мне объяснить, что здесь, чёрт побери, происходит?
   - Не понимаю, о чём вы? - сделал тот невинные глаза.
   В это время большие напольные часы, которые ещё мой дед заказал у нюренбергских мастеров, пробили полночь.
   - Следуй за мной! - приказал я, решительно направляясь к выходу в сад.
   Как и следовало ожидать, дядюшкин гроб был пуст.
   - А как ты объяснишь вот это? - обернулся я к Себастьяну.
   Тот изменился в лице и бросился вон из склепа.
   - А ну, стой, старый прохвост!
   На этот раз я не плутал в родном жилище, и нашёл дворецкого на кухне, где тот испуганно жался у плиты и протягивал к жаровне озябшие руки.
   - Если ты немедленно мне всё не расскажешь, я прикажу всыпать тебе батогов!
   Тот изумлённо воззрился на меня. Должно быть, его поразило варварское слово batоgi, а вовсе не моя угроза. Да и кому я мог приказать, если кроме меня и него в замке никого не было? Гертруда, со слов дворецкого до утра отпросилась в деревню. Впрочем, будь она здесь, трудно было представить нашу кухарку в роли экзекутора!
   - Сдаётся мне, что старый граф продал душу дьяволу, - наконец, нехотя произнёс он.
   - Что ты такое несёшь? Дядя всегда был верным лютеранином и богобоязненным человеком!
   - Ах, герр Готфрид, когда Вы последний раз видели своего дядюшку?
   - Каждые полгода он присылал мне по письму!
   Себастьян посмотрел на меня, совсем как мой дядя в детстве, когда я совершал какую-либо шалость.
   - Вы хотите знать, что здесь произошло?
   - Рассказывай!
   Я уселся в единственное на кухне кресло, которое подвинул ближе к огню, и жестом предложил мажордому сесть на плетёный стул напротив.
   - Началось это полтора года назад, - начал Себастьян свой рассказ, - да, именно дождливым сентябрьским вечером позапрошлого года. Я запомнил этот день, потому что Ваша невеста с братом почтили нас тогда своим визитом.
   - Урсула была здесь? - перебил я. - Странно, мне она об этом ничего не писала.
   - В тот вечер они втроём заперлись в библиотеке, а когда спустя три часа вышли оттуда, граф был очень сердит на гостей.
   - Сердит на кого? На мою невесту и её брата? Что же между ними произошло?
   - У меня нет обыкновения подслушивать разговоры своих господ, - вскинул свой дряблый подбородок Себастьян. - А только все трое раскрасневшиеся выскочили из библиотеки, и на пороге граф произнёс такую фразу: - Я думаю, вы понимаете, господа, что после этого путь вам в наш замок заказан?
   - Вот как! А что же они?
   - Барон Тизенгаузен, этак нехорошо усмехнулся и ответил: - Ну что Вы, граф! Мы пренепременно будем на Ваших похоронах. А дядюшка Ваш, уж на что, человек старой выдержки, и то, замахнулся на молодого барона своей тростью.
   - Что же было дальше?
   - Барон и баронесса уехали, а Карла-Иоганна после этого словно подменили. До поздней ночи сидел он в библиотеке, обложившись толстенными фолиантами.
   - Дядя всегда был страстным книгочеем.
   - Да, но Священного писания среди них не было. Большинство книг было не на немецком.
   - Ну и что, с того?
   - Книги были по алхимии и на французском. А уж всем известно, что сейчас творится во Франции. Настоящий вертеп безбожников и вольнодумцев!
   - Оставь свои политические страсти для Гертруды! Рассказывай, что было дальше!
   - Перед самым Рождеством старый граф вызвал меня. Я скоро умру, Себастьян, сказал он, а так хотелось увидеть Готфрида, прижать его к сердцу. Ты же знаешь, мальчик был мне как родной сын!
   Дворецкий всхлипнул на последней фразе. У меня и самого на глаза навернулись слёзы. Себастьян между тем продолжил:
   - И дядя Ваш высказал более, чем странную просьбу. Когда я умру, Себастьян, сказал он, не спеши после похорон замуровывать склеп. Хочу, чтобы мой любимый племянник увидел меня по приезду, хотя бы и мёртвым.
   Довольно странная просьба, подумал я. Никогда не мог заподозрить дядюшку в подобной сентиментальности, доходящей до эксцентричности.
   - Значит, смерть моего дяди наступила два месяца назад?
   - Прибавьте ещё четыре дня, чтобы быть точным.
   - Но тело за такой срок должно было хорошенько разложиться?
   - В том-то и дело, что не зря ваш дядюшка ночи напролёт просиживал в библиотеке. Он по древним рецептам изготовил какие-то бальзамические масла. Говорил, что в допотопные времена ими пользовались египетские короли.
   - Очень мило. А что, эти египетские короли тоже после смерти вылезают из своих саркофагов и разгуливают по пустыне?
   Себастьян почему-то оглянулся по сторонам, словно нас кто-то мог подслушивать, и, понизив голос, сказал:
   - В этот древнеегипетский бальзам он добавил каплю вещества, формулу которого вычитал в одном старинном трактате об изготовлении и оживлении альпов.
   - Ты клевещешь на своего господина?
   Я вскочил с кресла и навис во весь свой немалый рост над дворецким.
   - Клянусь, он сам рассказал мне об этом в тот вечер накануне Рождества!
   Волосы на моей голове встали дыбом. Альп - это немецкое название инкубуса - развратного демона, склоняющего женщин к блуду. Я где-то читал, что чернокнижники путём заклинаний и каких-то естественных опытов могли создавать этих мерзких существ. А буквально в трёх милях отсюда монастырь святой Бригитты!
   Но этого не может быть! Скорей всего, старик что-то напутал.
   - Граф стал отлучаться из склепа буквально в первую же ночь после похорон, - продолжал Себастьян. - Причём я ни разу не видел самого исхода. После полуночи я находил гроб пустым, а перед рассветом дядюшка Ваш изволили возвращаться. Представляете, сколько страху натерпелись мы с Гертрудой?
   Интересно, что скажет об этом Гертруда, подумал я.
   - То же самое, что и я, - отвечал дворецкий, и я понял, что думаю вслух. - Что только долг и любовь к Вашей семье заставляет её, цепенея от ужаса всё же не покидать это проклятое место!
   Старик видимо закончил свой рассказ и теперь взирал на меня с торжествующим видом.
   - Его отпевали? - спросил я, словно ответом на этот вопрос можно было считать эту жуткую историю дурацкой выдумкой.
   - Приезжал пастор Аллендорф. Он три дня читал псалмы у гроба Вашего дядюшки.
   - Завтра днём надо будет съездить к нему в деревню. А сейчас я хотел бы посидеть в библиотеке. Ты можешь ложиться, Себастьян.
   Захватив с кухни солидный кусок свиного окорока и кувшин с грогом, я поднялся на третий этаж, где располагалась наша библиотека. Мне необходимо было подумать. К тому же надеялся, что найду там кое-какие ответы на свои невысказанные вопросы. Как бы не был правдив мажордом, и он мог что-нибудь напутать, просто в силу своего невежества.
   М-да, диспозиция, как любил говаривать мой командир, принц Вюртембергский, скверная. Это вам не призрак Белой Дамы. Чувствую, что всё гораздо серьёзней!
   Я поднимался на третий этаж по скрипящим ступеням и замок мой уже не казался мне таким милым и безопасным. Если уж завелись демоны, то недалеко до их хозяина, самого Люцифера!
   Подумав об этом, свернул в коридор на втором этаже, где располагалась моя спальня. Там, под кроватью всегда держал пару заряженных пистолетов, кои и захватил в книгохранилище. Против нечистой силы помогают мало, но мне так будет спокойней. Когда вновь выходил из своей комнаты, мне показалось, что в противоположном конце коридора, у окна, в которое светила полная луна, промелькнула чья-то тень. Я, было, развернулся в ту сторону, но в последний момент передумал, здраво рассудив, что ночью в большом и пустом замке может всякое привидеться.
   Библиотека встретила меня тишиной. Поставив фонарь на secretaire, зажёг трёхсвечный канделябр и уселся в удобное кресло. Так вот где последние дни большую часть жизни проводил Карл-Иоганн!
   Откинув письменную крышку, увидел в ящике несколько книг. Это те, которые дядя читал незадолго до кончины. Вот они, нелюбимые Себастьяном французы! "Кандид" Вольтера, "Персидские письма" Монтескье. Следом я извлёк сборник легенд. Ну, эти леденящие кровь истории я читал ещё в юности! Легенда о докторе Фаусте, о пражском Големе. Ну, а где же трактаты по алхимии?
   Взяв фонарь, я посветил вглубь ящика. Этот фолиант был под цвет морёного дуба, поэтому в полутьме я его и не заметил.
   Я достал книгу. Ни года издания, ни места, где она была напечатана, на титульном листе не было. Также не стояло имени автора. Но от названия мороз пробежал по моей коже. Надо сказать, что название я прочитал с трудом, ибо сие богопротивное сочинение было написано частью на старонемецком, частью на латыни.
  
   "Заклинания, позволяющие вызывать суккубов и инкубов, а также подчинять их своей власти"
  
   Дядя, бедный мой дядя, что же ты наделал? Неужели, всё это из любви ко мне?
   Раньше этой книги в нашей библиотеке не было, скорей всего дядя приобрёл её уже после моего отбытия на военную службу. Только я знал за ним одну особенность. Приобретая очередную книгу, Карл-Иоганн ставил на ней в укромном месте оттиск со своего перстня и мелким почерком писал дату покупки.
   Я добросовестно пролистал и даже прощупал мерзкий фолиант, но не нашёл дядиной печати. Из этого следовало два вывода. Либо он одолжил её на время, либо...
   Либо кто-то принёс её сюда без его ведома.
   Надо сказать, что второе предположение казалось мне предпочтительней.
   Где-то в одном из углов огромной комнаты послышалось шуршание. Должно быть мыши. И тут же настенные часы пробили два часа пополуночи.
   Я встал, потянулся, взял канделябр и оглядел стеллажи с книгами. На самом верхнем, в правом углу, словно выбитый зуб меж аккуратно уставленных книг зияла пустота. Когда-то я помнил наизусть все сочинения, хранившиеся здесь. Вот и сейчас попытался напрячь память. Что-то о рыцарских орденах времён medium auevum , по моему.
   Следует отметить, что дядя дорожил своей библиотекой и очень неохотно давал кому-либо наши книги.
   Опять где-то зашуршало. Я замер. Тихий шорох явно доносился из-за двери, и это были не мыши!
   Взяв в каждую руку по пистолету, двумя прыжками преодолев расстояние до двери, я пинком распахнул её. Но, как бы не был я быстр, тот, кто стоял в тёмном коридоре оказался быстрее. Когда я выскочил в коридор, то услышал в темноте быстро удаляющиеся шаги.
   - А ну, стой!
   Я бросился за незнакомцем, который, судя по звукам, спускался по лестнице. Перепрыгивая через две ступеньки, достиг первого этажа и успел увидеть край чёрного плаща, когда преследуемый мной скрылся за поворотом.
   Нижний этаж замка был погружён во тьму, и я пожалел, что не взял с собой свечи. Но тут же вспомнил, что у меня только две руки, а бежать с канделябром и двумя пистолетами мне было бы крайне неудобно.
   Шагов таинственного незнакомца нигде не было слышно. Должно быть, через галерею выскочил в сад. Туда же направился и я.
   Неожиданно со стороны большой гостиной залы я услышал быстрый перестук каблуков. Повернулся лицом к опасности и взвёл курки пистолетов.
   - Господи, Себастьян! Я же мог застрелить тебя!
   Дворецкий держал в поднятой руке канделябр с двумя зажжёнными свечами, и лицо у него было точь в точь, как у Карла-Иоганна, когда тот после ночных моционов отдыхал в своём гробу.
   - Что случилось?
   - Думаю, Вам стоит самому взглянуть на это.
   Окна большой гостиной залы выходили на подступающий к замку лес. Между лесом и полуразрушенной оградой была межа шириной около ста футов.
   Дворецкий подвёл меня к окну.
   Всё неширокое поле было заполнено зелёными огнями.
   - Что это? - повернулся я к Себастьяну.
   Вместо ответа он приоткрыл оконную створку. Жуткий многоголосый вой ворвался в залу. Я быстро затворил окно.
   - Волки? Не знал, что в нашем лесу их так много.
   Я принялся считать глаза и на тридцатой паре сбился.
   - Но что им от нас нужно? Не помню, чтобы я приглашал их на ужин.
   - Боюсь, что вы, герр Готфрид уже не хозяин в этом замке.
   - Что ты такое несёшь, болван?
   - Всем известно, что волк - любимое животное дьявола, - медленно произнёс мажордом, задумчиво глядя в окно. - Может быть, они явились на зов своего хозяина?
   Даненберги всегда встречали любую опасность лицом к лицу, трусов в моём роду никогда не было. Но, глядя на сотни серых хищников, воющих под окнами моего замка, я почувствовал, как страх сковывает мои члены.
   - Пойду, принесу ружьё.
   Бездействие не являлось чертой нашего рода. Хоть звери эти и слуги сатаны, но плоть-то у них есть, и самое время проверить её на прочность.
   - Герр Готфрид! - вздохнул Себастьян. - Во всём замке не найдётся столько боеприпасов! Вот если бы здесь был Ваш драгунский полк.
   Я с уважением посмотрел на него. Для старого дворецкого он держался неплохо.
   - Да, здесь бы получилась славная баталия! Но, думаю, хватило бы и роты.
   Напоминание о моих боевых товарищах придало мне силы.
   - Я надеюсь, все двери заперты.
   - Обижаете, экселенц!
   - Тогда неси сюда выпивку. Будем ждать, чем всё это кончится.
   За лесом едва зарозовело, и волчьи глаза стали гаснуть, как угли тлеющего костра. К тому времени я опустошил уже несколько бокалов грога, который имел какой-то странный вкус, и потяжелевшая голова то и дело падала на грудь. Чтобы взбодриться, я встал и открыл окно. За ним стояла необычная тишина, а ведь природа всегда полна каких-нибудь звуков, будь то шум ветра или щебетание птиц. Межа была пустой и, что самое странное, на снегу не видно никаких следов.
   Утомлённый бессонной ночью я отправился в свою опочивальню и заснул мёртвым сном. Впрочем, не совсем мёртвым. Мне снился дядя, преследовавший меня по тёмным коридорам родного замка. Потом он превратился в обнажённую Урсулу, протягивающую ко мне свои руки с невероятной длины ногтями и хищно улыбающейся.
   - Герр Готфрид, проснитесь!
   Себастьян тряс меня за плечо.
   - Ну что опять стряслось? - с трудом я открыл глаза и увидел мрачное выражение лица своего мажордома.
   - Приехали крестьяне из деревни.
   - Что им надо, и который час?
   - Два часа пополудни и думаю, Вам стоит самому поговорить с ними.
   Когда-то похожую фразу я уже слышал. Не далее, как сегодня ночью.
   - Ох, не нравится мне, когда ты так говоришь, - мрачно заметил я, вдевая ноги в ботфорты.
   - Мне самому не нравится всё, что здесь происходит, - так же мрачно ответил он.
   Мои предчувствия оправдались. Земгалы, двое мужиков среднего возраста переминались с ноги на ногу у ограды.
   - Что вам нужно? - спросил я, выходя на крыльцо.
   Один из двоих, тот, что постарше, подошёл и с поклоном положил передо мной свёрток из материи.
   - Что это?
   - Нашли в лесу, господин.
   - Бог мой, да это же пелерина Гертруды! - выступил из-за моей спины бледный Себастьян.
   Только сейчас я заметил, что жалкая тряпка, бывшая когда-то пелериной буквально пропитана кровью.
   - А где сама Гертруда? Она же ночевала в деревне.
   - Пастор говорит, она ушла рано утром.
   Бедная Гертруда! Быть растерзанной хищными зверями - незавидная участь для такой благопристойной женщины. Да и стряпня её мне нравилась.
   - Вы начали поиски... тела?
   Старший молча кивнул.
   После того, как земгалы удалились, я отправился к себе, и в изнеможении рухнул на кровать. Невесёлые мысли теснились в моей голове. После смерти дяди, будто злой рок навис над родовым гнездом Даненбергов. Словно сам Господь не хотел, чтобы я продолжил наш род. Неужели старый мажордом прав, и я уже не хозяин в своём замке?
   Интересно, а почему никто не говорит мне о завещании? Карл-Иоганн был не из тех, кто умер бы не оставив завещания своему продолжателю.
   От этой мысли я даже вскочил с кровати.
   Себастьяна я нашёл в кухне, где он пытался разжечь огонь в жаровне.
   - Почему ты не рассказал мне ничего о завещании? Обнародовал ли его старый граф?
   Мажордом растерянно посмотрел на меня.
   - Я даже не знаю, экселенц, было ли оно составлено. За пару дней до смерти приезжал пастор, и они с Вашим дядей запирались на целый час в спальне.
   - Я еду в деревню. Прикажи оседлать коня.
   - В замке нас двое, герр Готфрид, - язвительно заметил Себастьян. - Сам себе я приказать не могу, поскольку пытаюсь разжечь плиту, чтобы приготовить ужин. Вам приказывать я не имею права...
   - Ладно, продолжай заниматься стряпнёй, я всё сделаю сам.
   Я - человек военный и оседлать коня для меня - пара пустяков. Через полчаса я уже ехал рысью по лесной дороге, зорко смотря по сторонам. Заряженное ружьё, висевшее за моей спиной на широком кожаном ремне, да шпага на боку придавали уверенности.
   Мартовское небо стало заволакивать тучами, и вскоре пошёл мокрый снег. Когда я подъезжал к деревне, снег перешёл в дождь. Всю дорогу меня не отпускало ощущение, что за мной кто-то следит. За время крымских походов я привык чувствовать опасность. Вот и сейчас, спину будто жёг чей-то недобрый взгляд. Чей он был; волчий, или всё же человеческий?
   Но, тем не менее, до деревни я добрался без помех, если не считать того, что основательно вымок.
   Скромный домик пастора находился рядом с деревенской кирхой. Я завёл коня в стойло, и поднялся на крыльцо.
   - Готфрид, сын мой! - тепло приветствовал меня священник. - Мне, конечно же, сообщили о твоём приезде. Я сегодня как раз собрался навестить ваше имение, но произошло это ужасное событие.
   - Бедная Гертруда! - в который раз за сегодняшний день горестно произнёс я. - Думаю, надо собрать мужиков и устроить облаву на волков. А то они начнут таскать младенцев прямо из домов.
   - Ну, я бы не делал таких мрачных предположений, Готфрид. За последнюю пару зим в деревне нашей было всего три случая, когда хищники задирали у крестьян скот. Бедная женщина, видимо заблудилась.
   Пастор пригласил меня в дом и предложил горячего грога. Мы уселись за простой деревянный стол в кухне, где было тепло и уютно. За окном продолжал лить дождь, и под его струями неохотно таял мартовский снег. И лишь тревога моя росла, подобно снежному кому, катящемуся с горы.
   - Не помню я, чтобы в этих краях в марте шёл дождь, - заметил пастор Аллендорф. - Сие природное явление более характерно для Баварии.
   - Или для новоросских земель, - добавил я.
   - Интересно было бы послушать о твоих приключениях в Азии, Готфрид.
   Я хотел рассказать пастору историю о том, как мы спасли от татарского разорения греческое поселение, но рассказу моему не суждено было прозвучать. В окно постучали, и я узнал того самого пейзанина, который принёс в замок пелерину Гертруды. Сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия. Я уже мысленно обозвал мужика этого вестником смерти.
   Мужик поманил нас наружу. Когда мы вышли, то увидели на крыльце что-то завёрнутое в грубую мешковину.
   - Мы нашли её. Лежала в овражке, присыпанная снегом. Так бы и не заметили, только снег нынче тает под дождём-то, вот мы и увидали.
   - Волки оттащили её с дороги и спрятали, - догадался я. - Довольно-таки распространённое поведение среди этих хищников.
   - Это были не волки, - покачал головой земгал.
   - А кто же? - в один голос с пастором спросили мы.
   Вместо ответа крестьянин отдёрнул мешковину. Я увидел удивлённые, широко раскрытые глаза Гертруды. Её горло было перерезано от уха до уха.
   - Волчьи зубы такого аккуратного надреза сделать, уж точно, не в состоянии. А вот турки и татары - большие мастера на подобные штуки, - заметил я, разглядывая мёртвую кухарку.
   - Но здесь нет ни турок, ни татар! - воскликнул потрясённый увиденным пастор.
   - Зато есть тот, кто знаком с их приёмами. Пройдёмте в дом, Ваше преподобие, мне нужно кое о чём у вас спросить.
   Пастор распорядился, чтобы бедную женщину начали готовить к отпеванию, и мы зашли в дом. Я передал ему рассказ Себастьяна, который пастор, как и положено священнику выслушал с невозмутимым лицом.
   - За всей этой жуткой и малоправдоподобной историей, - закончив свою повесть, подытожил я, - совершенно забылось такое обстоятельство, как завещание. Не мог Карл-Иоганн его не оставить, не такой он был человек. Вы исповедовали и причащали его перед смертью, уж вам он должен был поведать обо всём.
   - Не забывайте о тайне исповеди, сын мой! - строго произнёс пастор Аллендорф.
   Затем взгляд его смягчился и он добавил:
   - Разумеется, я затронул этот немаловажный вопрос, но должен тебя огорчить, Готфрид, твой дядя отнёсся к этому непростительно легкомысленно.
   - Но это так на него не похоже! - воскликнул я.
   - Тем не менее, на мой вопрос о завещании, он ответил, что ты мальчик уже взрослый и сам в состоянии о себе позаботиться, и что завещание, если таковое он напишет, всё равно будет утоплено тобой в бочке амброзии.
   - Да я терпеть не могу амброзию! - возмутился я. Это напиток исключительно дамский! Да, будет вам известно, что в походе я употреблял даже русскую водку!
   При упоминании о русской водке пастор истово перекрестил меня.
   - Чего ты хочешь от меня, сын мой? Я и так рассказал тебе больше положенного.
   Мне ничего другого не оставалось, как откланяться, дав несколько золотых монет на похороны Гертруды. Я обещал приехать через день, чтобы проводить в последний путь свою кухарку, которую знал с десятилетнего возраста.
   На обратном пути меня тоже не покидало ощущение того, что из леса за мной следят. Дождь прекратился, подул ледяной ветер, тут же сделавший скользкой лесную тропу. Лошадь моя то и дело соскальзывала на обочину. Судя по тому, что конь мой не проявлял беспокойства, в лесу прятался не зверь, а человек.
   Я остановился, прислушиваясь к унылому вою ветра, и вглядываясь в лесную чащу. Вдруг слуха моего достигли другие звуки. Это был цокот копыт по обледеневшей тропе, и приближался он со стороны деревни.
   На всякий случай, сняв со спины свой драгунский мушкет, повернул коня навстречу и стал ждать. Что-то последнее время в этих местах стало также опасно, как в крымских степях, где продолжали разбойничать недобитые татары.
   Вскоре из-за поворота показался всадник, вернее всадница, так как сидела в седле по-женски, свесив обе ноги с левого лошадиного бока. Ещё десяток футов и я узнал мою Урсулу. Мой конь призывно заржал, и тут же отозвалась её кобыла.
   - Что ты здесь делаешь? - задал я совершенно неуместный вопрос.
   У нас с Урсулой была молчаливая договорённость; на людях, соблюдая этикет, мы обращались к друг другу на вы, но, будучи наедине, отбрасывали все светские условности
   - Ты так поспешно вчера уехал. К тому же твои речи насчёт недавно умершего дяди вызвали нашу с Георгом тревогу.
   - Как же твой брат отпустил тебя совсем одну?
   - Он не отпускал. Рано утром он уехал в Митаву, продавать твои меха.
   - Но я подарил их тебе в честь нашей помолвки! - возмущению моему не было предела.
   - Прости, Готфрид, но наши финансы находятся в наихудшем состоянии. Проклятые ростовщики грозятся отобрать имение.
   Я смотрел на Урсулу, такую прекрасную в костюме амазонки, и вспоминал рассказ Себастьяна, который теперь казался мне мерзкой выдумкой.
   - Бог мой, да ты вся промокла! Что же мы тут стоим? Скорее едем в замок!
   И тут моего слуха достиг до боли знакомый звук. Сомнений быть не могло, это был звук взводимого курка!
   Я вонзил шпоры в бока своего коня. Бедное моё животное, сделав движение вперёд, и заржав от боли, встало на дыбы, заслоняя Урсулу. И в этот момент грянул выстрел. В следующее мгновение я оказался на земле. Вскочив, с мушкетом наперевес бросился в чащу, откуда стреляли. В ста футах от тропы чётко были видны следы сапог, пробившие тонкий наст снега, а меж голых деревьев мелькнула убегающая фигура в чёрном плаще. Я вскинул мушкет, без особой, впрочем, надежды попасть в злодея, но тот уже пропал из виду.
   Следы привели меня к нашей речушке, и здесь внезапно обрывались у крутого берега. Как я уже говорил, неглубокая, шириной чуть больше десяти футов, в этом месте она была покрыта льдом лишь по краям. В середине весело бежала вода. Вероятно, злоумышленник по ней и ушёл. Погоня моя больше не имела смысла, да и боялся я надолго оставить свою невесту в лесу. Остаётся пожелать негодяю судьбу шведа Янсберга, то есть утонуть в этом ручье.
   - Дорогая, ты цела?
   Урсула была цела, лишь сильно напугана, а вот мой боевой товарищ, с которым я ходил под турецким пулями и ядрами в крымских степях лежал на обледенелой тропе и смотрел на меня своими большими печальными глазами. Пуля угодила бедняге в бедро, и выход у меня был только один; прекратить мучения моего боевого друга. Что я и сделал, приставив дуло мушкета к его уху. И конечно, совершил непростительную глупость, заставив Урсулу смотреть на всё это, потому что минутой позже моя возлюбленная без чувств повалилась с лошади.
   Замок встретил нас зловещей тишиной. Впрочем, то, что тишина эта была зловещей, чувствовал только я, так как моя невеста всё ещё пребывала в беспамятстве. Я осторожно снял её с лошади и внёс внутрь своего жилища. Немного постояв со своей драгоценной ношей у входа, наконец, решил нести её в большую гостиную залу, и там уложил своё сокровище на оттоманку.
   Себастьяна не было ни в кухне, ни в одном из служебных помещений первого этажа. Неужели он сидит в своей Восточной башне?
   Замок был построен архитектором из Копенгагена в эклектичном стиле, причём небесталанный датчанин смешал ренессансный и готический. Восточная башня была типичным готическим строением. Не знаю, почему, но дворецкий с самого начала облюбовал именно её, и дядя вовсе не препятствовал ему в этом. Дело в том, что в башне этой накануне Великой войны пропала бесследно моя прабабка Шарлота-Ядвига, и место с тех пор считалось в нашем роду зловещим. Лично я считаю это происшествие, якобы случившееся сто лет назад семейной легендой. Как мог человек бесследно исчезнуть, причем, не выходя из замка?
   Почти сто лет в башне никто не жил, она пришла в запустение, и дядя сильно удивился, когда только что прибывший из Кенигсберга Себастьян, попросил позволения именно в ней разместить свои апартаменты. Но удивления никоим образом не выказал, хотя слуги более чем вероятно поставили в известность нового мажордома о зловещих событиях, с которыми связана была эта башня.
   Чтобы попасть в башню, нужно было пройти через тёмный коридор, заставленный всякой рухлядью. Пока я колебался, идти за дворецким или нет, Урсула очнулась.
   - Ах, Готфрид, как мне жаль! - протянула она ко мне свои бледные руки.
   - Успокойся, дорогая, всё позади!
   Опустившись на колени, я принялся покрывать эти руки горячими поцелуями.
   - Тебе что-нибудь нужно? - в перерывах между очередным лобзанием спросил я.
   - Я чувствую слабость, но думаю, бокал великолепной амброзии из ваших погребов придаст мне силы.
   Она через силу улыбнулась.
   - Старый граф всегда угощал меня этим божественным нектаром.
   - Конечно, дорогая, я сейчас распоряжусь.
   Я направился в кухню. Кому я мог отдать распоряжение? После смерти Карла-Иоганна все слуги покинули замок. Бедная Гертруда была верна Даненбергам до самой смерти, а несносный Себастьян и вовсе забросил свои обязанности. Может быть, действительно выписать пройдохе батогов? Я бы с этим и сам управился.
   Взяв на кухне вместительный кувшин, я открыл тяжёлую дверь, ведущую в погреба. Дверь легко поддалась и открылась без скрипа, видимо петли были не так давно смазаны. Пожалуй, с батогами придётся повременить.
   На меня пахнуло сыростью и тьмой. Я вынул торчавший в стене факел и зажёг его от тлеющих в жаровне углей.
   Первая от лестницы бочка оказалась с рейнвейном. Карл-Иоганн, заботившийся о том, чтобы наши винные погреба были полны, мелом писал на бочках сорт вина и год урожая. Подумав, что мне бы тоже не помешал глоток другой вина, я снял с перевязи свою походную флягу и наполнил её.
   Амброзия была в четвёртой бочке от лестницы. Я вытащил пробку и, закрыв глаза, втянул ноздрями божественный запах. Поэтому сразу не заметил, что к куску дерева был привязан кожаный мешочек. В нём оказалась пара плотных листов бумаги. Поднеся её к огню, я обнаружил, что все они исписана аккуратным дядиным почерком.
  
   25 декабря 1792 года.
   - Возлюбленный мой, Готфрид! - писал Карл-Иоганн. - Если ты обнаружишь это письмо, значит, меня уже нет в живых.
   Странные дела творятся последнее время в нашем имении. Слуги покидают замок, будто в нём завелась чума.
   Началось с того, что конюх Арнис заявил мне, будто в конюшню по ночам пробирается оборотень, и даже показывал укусы на конских крупах. Я высмеял его, предположив, что это могли быть крысы, но права поговорка, что хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. На следующий день после нашего разговора Звёздочка была найдена в своём стойле с перегрызенным горлом. Остальные лошади метались будто обезумевшие.
   Конюх запросил расчёт в тот же день. Разумеется, все без исключения слуги узнали о том, что в замке поселилась нечистая сила. Мои уговоры совершенно не подействовали на них. Ты знаешь, Готфрид, что я всегда находился под влиянием гуманистских идей, поэтому все, кто захотел уйти, ушли. Со мной остался верный Себастьян и старая Гертруда.
  
   Вот такой противоречивой натурой был мой дядя! Восхищался одновременно Дидро и Руссо, и русской деспотией. Хотя, может быть, он видел немного дальше, чем обыкновенные смертные, и создал в своём мозгу причудливый гибрид. Этакую сильную политически империю с вольнолюбивым, материалистки мыслящим народом? Лично я считал, для того, чтобы изгнать мистицизм и раболепие из загадочной русской души и заменить его материализмом потребуются века.
  
   Я продолжил чтение:
   - Но должен вернуться на год назад, дорогой Готфрид. Тогда произошёл случай не менее неприятный, хотя и обошлось без смертей. Нечистая сила здесь была совершенно ни при чём.
   Позапрошлой осенью у нас гостили твоя невеста со своим братом. Ты знаешь, как я трепетно отношусь к Урсуле.
   В один из вечеров раздался требовательный стук в дверь моего кабинета. На пороге стояли брат с сестрой, оба бледные. В руке Георга был бокал с вином, но держал он его, прошу прощения за сравнение, как дохлую крысу.
   - Граф, я требую объяснения! - с ходу заявил он.
   - Что случилось? - недоумённо спросил я.
   Буквально в эту минуту, как чёртик из табакерки откуда-то выскочил Себастьян и с разбега врезался в барона. Бокал выпал у того из рук и вдребезги разлетелся по каменным плитам пола. Неловкий наш дворецкий тут же получил от барона звонкую оплеуху, и пока я отчитывал Георга за неподобающее обращение с моими слугами, с виноватым видом принялся собирать осколки.
   - Прошу прощения, - бормотал он. - Я услышал шум, подумал, что-нибудь случилось. Ради Бога, господин барон, простите мне мою неловкость!
   Я отослал Себастьяна и пригласил брата с сестрой к себе.
   - Простите, граф меня за мою несдержанность, и позвольте объяснить её причины. Дело в том, что мою сестру пытались отравить, - с ходу заявил Георг Тизенгаузен.
   - Разве такое возможно в моём доме? - с возмущением воскликнул я.
   - Ради Бога, прошу вас, выслушайте моего брата! - тихо произнесла твоя невеста.
   Я, взглянув на её бледное лицо, закрыл рот.
   - Комнатная собачка Урсулы очень любит амброзию, и когда сегодня сестра моя по своему обыкновению дала отведать ей несколько капель вина, бедное животное через несколько мгновений издохло.
   - Ах, бедная Сиси! - всхлипнула баронесса.
   -Я внимательнейшим образом осмотрел бокал, - продолжал Георг, - и обнаружил на дне крохотные кристаллы какого-то вещества. Скорей всего это был яд. С этим доказательством мы и явились к вам, граф, и если бы не неловкость вашего дворецкого...
   - Да, но у нас ещё осталась ваша собачка, - отвечал я. Позвольте осмотреть её, ведь я кое-что смыслю в медицине.
   Но, придя в комнату Урсулы, мы не обнаружили там мёртвого животного.
   - Скорее всего, ваша Сиси выскочила через французское окно в сад, и поливает сейчас мой цветник, - засмеялся я.
   На что брат с сестрой промолчали, и лишь одарили меня мрачными взглядами.
   Надо ли тебе говорить, дорогой Готфрид, что собаку не нашли ни в тот вечер, ни на следующий день. Я склонялся к мысли, что Сиси убежала в лес, где и заблудилась. О том, что комнатное животное не выживет в лесу и трёх дней, я благоразумно говорить не стал, чтобы не расстраивать Урсулу. Георга возмущал "мой легкомысленный взгляд на "зловещие события", и молодой Тизенгаузен, всегда не отличавшийся уравновешенностью характера, наговорил мне дерзостей. Мало того, он оскорбил наш род, сказав, что Даненберги всегда отличались тягой к заговорам и тайным интригам. Этого я стерпеть не мог, и, напомнив о героической гибели нашего предка в битве с литовцами, потребовал покинуть наше жилище.
   Позже я много сожалел об этом, терзаясь мыслью, что испортил отношения с братом твоей будущей жены. Но Урсула поцеловала меня перед уездом, и сказала, что Георг тоже жалеет о нашей размолвке, и лишь врождённое самолюбие не позволяет ему в этом признаться. И ещё она сказала, что любит тебя, и надеется на твою взаимность, а значит, всё будет хорошо.
   После того, как Тизенгаузены покинули мой не очень гостеприимный для них дом, я стал замечать странный привкус подаваемой мне пищи. Мало того, по ночам меня стали мучить галлюцинации. Шаги по ночам в коридорах замка, дикий хохот в дымоходе, неожиданно распахивающиеся в безветренную погоду окна и жуткий волчий вой, доносившийся со стороны леса.
   Я засел в библиотеке, и принялся изучать все известные на сегодняшний день виды ядов. И представляешь, дорогой Готфрид, я обнаружил, что кто-то потчует меня слабым составом из яда тёмного скорпиона и лапландского мухомора. Принимая довольно длительное время этот состав в малых дозах, больной постепенно сходит с ума, и в конечной стадии умирает либо от безумия, либо кончает жизнь самоубийством. Естественно, я стал искать противоядие. И представь, нашёл его!
   Но галлюцинации на этом не кончились. Мало того, они начались у всех слуг, из чего я заключил, что травили не одного меня. Слуги стали жаловаться на те же симптомы. Призраки, оборотни, задирающие лошадей и тому подобная нечисть.
   Вчера приезжал пастор Аллендорф, и, узрев мой бледный и измученный вид, посоветовал позаботиться о завещании.
   И вот я сижу вьюжной Рождественской ночью, один в пустом замке и пишу тебе письмо, мой возлюбленный племянник. Чу, опять я слышу его шаги...
  
   На этом странное письмо обрывалось. Вторым листком было завещание, заверенное стряпчим в Митаве. Интересно, дядя сам ездил туда, или послал посыльного?
   " Находясь в здравом уме и трезвой памяти, я - Карл-Иоганн фон Даненберг завещаю"
   В общем, мне отходило поместье, со всеми, полагающимися согласно привилегии Готхарда прилегающими к нему землями. Осталось его обнародовать, и я становлюсь здесь полновластным хозяином.
   - Поздравляю, Готфрид! - голос мой, прокатившийся по сводам погреба звучал совсем не радостно.
   Я поднял флягу с рейнвейном, и сделал большой глоток. В этот момент дверь наверху со стуком захлопнулась, и до меня донёсся звук поворачиваемого ключа.
   Дверь была дубовая, обитая железными полосами, такую плечом не высадишь. Я сел на ступеньки и стал размышлять.
   Утешает одно, от жажды я не умру. Пугает другое, мне грозила смерть от голода. Хотя Урсула рано или поздно хватится меня.
   А вдруг невеста моя в опасности! Мысль эта заставила меня пружиной вскочить на ноги.
   Я пинал по проклятой двери своими тяжёлыми сапогами, дубасил её кулаками - всё тщетно.
   Факелу осталось гореть едва ли полчаса, потом я окажусь в кромешной тьме. Но не зря у нас в роду все мужчины отличались кипучей энергией. Не был исключением и я, сидеть и ждать своей участи было для меня невыносимо. Из семейных преданий было известно, что прапрадед мой, построивший этот замок, приказал снабдить его всякими тайными ходами и скрытыми коридорами, как во времена наших ливонских пращуров.
   И я принялся за поиски, прощупывая стены и простукивая каменный пол. Всё было безрезультатно, пока я не догадался сдвигать с места бочки. Под одной из них был обнаружен мной в полу лаз. Из дыры тянуло холодом и это внушало надежду, что на другом конце тоннеля имеется выход. Я прополз на четвереньках по подземелью, должно быть с полмили в полной темноте, факел мой давно уже больше чадил, чем горел, когда слуха достиг шум воды. Через минуту я вылез на свет Божий, прямо из обрывистого берега нашей речушки. Уже смеркалось, но я узнал это место. Именно здесь пару часов назад я потерял след стрелявшего в нас с Урсулой.
   Не раздумывая ни мгновения, я бегом отправился в замок. Он встретил меня чернотой окон, словно гроб, в котором всё никак не найдёт покоя мой дядя. Впрочем, нет, одно окно светилось, самое верхнее, на Восточной башне.
   Я вышел из леса на межу, покрытую подтаявшим снегом, и увидел посередине поля три фигуры. Это были волки. Они сидели, задрав морды в сторону замка. Опять мираж? На всякий случай я стал забирать от зверей влево, стремясь к железной калитке. Но вот они учуяли меня и развернулись. Глаза их злобно горели в темноте. Что делать? Бежать назад в лес? Но там меня ждёт верная смерть, до деревни целых две мили. Я прикинул расстояние до калитки, и рванул, что есть мочи. Волки не замедлили броситься мне наперерез.
   В жизни я никогда так не бегал! Но что мои две ноги против четырёх лап? До калитки оставалась какая-нибудь дюжина футов, когда опередивший двух своих сородичей зверь прыгнул. Мне ничего не оставалось, как сорвать с перевязи флягу с рейнвейном, и швырнуть в оскаленную пасть. Этим я выиграл несколько мгновений, которые и спасли мне жизнь.
   Калитка захлопнулась за мной с железным грохотом, я даже успел задвинуть щеколду и отскочил. Волки грудью бросились вперёд, калитка сотрясалась под их мощными телами. Летящая из пастей пена, злобное рычание, острые клыки, клацающие о железо - это не забудется никогда! Волки были самые, что ни на есть настоящие!
   Внезапно звери прекратили свои бесполезные наскоки, и побежали вдоль полуразрушенной ограды. Вот, умные твари! Брешей там можно было найти сколько угодно.
   Я бросился к массивной окованной железом двери-воротам, но здесь мне повезло меньше. Она оказалась заперта изнутри. Шансов, что меня успеют впустить до того, как хищники разорвут моё грешное тело на части, не было. Повинуясь инстинкту самосохранения, я уцепился руками за голые ветви обвивающего стену плюща и стал карабкаться наверх. И вовремя! Волчьи зубы клацнули буквально в дюйме от моей ноги.
   Добравшись до карниза второго этажа, я осторожно двинулся по нему в поисках открытого окна. На третьем мне повезло, оно поддалось под моей рукой. Это была спальная комната моего покойного дядюшки.
   В кромешной темноте я осторожно слез с подоконника. Кажется, справа от окна стоял secretaire, а на нём должен быть канделябр. На ощупь, найдя подсвечник, достал огниво. При свете свечей комната выглядела даже уютно. Тяжёлые портьеры, стены задрапированы гобеленами. Широкая дядина кровать с балдахином. А на ней... О, Господи! Волосы встали на моей голове дыбом. Прямо посредине кровати лежал собственной персоной неугомонный покойный Карл-Иоганн фон Даненберг! Заострившийся нос на восковом лице, закрытые глаза. Я поднёс огонь ближе к мертвецу, как вдруг тот открыл глаза, и, глядя на меня, произнёс своим скрипучим голосом:
   - Ну, здравствуй, мой возлюбленный племянник!
   Я, испуганно вскрикнув, отшатнулся, задев обо что-то ногой, грохнулся на пол. Канделябр выпал из моих рук, и пламя свечей принялось весело лизать покрывало на кровати.
   - Ещё не хватало мне после моей смерти заживо сгореть в собственной спальне, - закхекал Карл-Иоганн, довольно резво для покойника вскочив с кровати, сбивая ногой разгоравшееся пламя.
   Покончив с этим, он протянул мне руку.
   - Вставай, дорогой Готфрид!
   Но я продолжал сидеть, глупо вытаращив глаза и осеняя то себя, то призрак дяди крестным знамением.
   - Мальчик мой! - всплеснул тот руками. - Вот уж не ожидал, что бравый русский капитан такой впечатлительный! Уверяю тебя, я не привидение, а настоящий из плоти и крови. Ты можешь даже меня потрогать.
   И он взял меня за руку. Рука у него была сухая и прохладная, но, чёрт меня дери, это была рука живого человека!
   - Так это вы, дядюшка? - наконец, смог вымолвить я, сделав ответное пожатие.
   - Да, дорогой Готфрид, собственной персоной. Прости меня за весь этот спектакль, но при некоторых обстоятельствах мёртвым быть гораздо полезнее и безопаснее, чем живым. Ты нашёл письмо и завещание?
   Я молча кивнул.
   - Я верил в тебя, ты всегда был умным мальчиком. И если бы ты не выбрал военную стезю, мог бы стать подающим надежды естествоиспытателем.
   Я подумал, что Карл-Иоганн на мой счёт здорово ошибается, ибо письмо я нашёл по счастливой случайности. Но вслух, разумеется, этого не сказал, естествоиспытателем, значит, естествоиспытателем!
   - Надеюсь, ты не поверил всем этим слухам об оживающем по ночам трупе графа Даненберга, и пугающим жителей окрестных деревень?
   И на этот раз я благоразумно промолчал.
   - Почти всё, что я написал тебе в письме, дорогой племянник, правда, - продолжал дядя. - Единственное, где я позволил себе слукавить - это наша ссора с Георгом Тизенгаузеном. Ссору затеял я, причём, намеренно.
   - Но, зачем?
   - Твоей невесте и её брату находиться в нашем замке стало опасно. Смертельно опасно! Следовало любыми путями удалить их отсюда. Зная вспыльчивый характер барона, я сыграл на этом.
   - Но что, что могло им здесь угрожать, дядя? Если отбросить все эти россказни о нечистой силе и отравлениях.
   - Вот отравления-то как раз и были.
   - Но кто? Кому это всё было нужно?
   - Я тоже долго терзался этим вопросом. У меня было двое подозреваемых. Это я сам, - усмехнулся Карл-Иоганн, - и наш дворецкий.
   - Себастьян? - воскликнул я.
   - Его настоящее имя - Теофиль Ле Гофф. Он один из рыцарей Соломонова храма . Всё это я выяснил уже после своей "смерти". Тогда многое обрело для меня ясность; и странная гибель Янсена, и то, что из двух кандидатов в мажордомы один так до нашего замка так и не добрался. Сейчас я уже и не помню его имени.
   В голове моей всё смешалось. Ещё бы, наш рационалистский век и седая старина, эпоха рыцарства!
   - Но мы же читали с вами историю храмовников, дядя. Орден разогнали ещё пятьсот лет назад.
   - Основной удар приняли на себя храмовники Франции, - отвечал Карл-Иоганн. - Здорово им досталось в Испании и на Кипре. Но в нашей старой доброй Германии их почти не преследовали, если не считать нескольких казней, которые устроил правитель Марбурга. Теофиль, судя по фамилии, происходит из французского рода. Должно быть, его предки в период гонений перебрались на восток.
   - Но что от нас нужно храмовникам? Мы - из Ливонского ордена и никакого отношения к их преследованиям, насколько мне известно, не имели.
   - Признаюсь тебе, дорогой Готфрид, я тоже изрядно поломал над этим голову. Пришлось даже покопаться в библиотеке герцога. В одном из фолиантов по истории рыцарей Христа и Храма Соломона я нашёл легенду о том, что, спасаясь от гонений, они перевезли часть сокровищ в земли Ливонского ордена. И лежат они где-то здесь.
   - В нашем замке?
   - Замку нашему, дорогой племянник, всего сто тридцать лет. До этого здесь стоял красивый собор, его опять же, согласно легенде построили храмовники. А разрушили шведские солдаты. И вот, как утверждает легенда, в этом соборе была спрятана немалая часть сокровищ рыцарей храма Соломона. Вернее, под собором. Там, якобы есть подземелье, где и хранятся сокровища.
   - Так значит, мы с вами, дядя, несказанно богаты?
   - Это всего лишь легенда, милый мой Готфрид, - улыбнулся Карл-Иоганн, - но то, что Ле Гофф устроился ко мне дворецким, что, несомненно, делает честь нашему роду, говорит о том, легенда эта не лишена оснований. Ты знаешь своего дядюшку, пока собственными глазами не увижу сундуки с сокровищами, богатство это для меня лишь фантом. А вот опасность настоящая!
   Дядя был прав, опасность действительно была самой, что ни на есть настоящей! Она подстерегала нас в пустом замке за каждым углом
   - Но как вам удалось обмануть Себастья..., то есть Ле Гоффа?
   Старый Даненберг улыбнулся.
   - Когда я искал противоядие, то случайно натолкнулся на интересный состав. Не буду, дорогой Готфрид, утомлять тебя перечисление входящих в него ингредиентов. Скажу только, что если подобрать верную пропорцию, то дыхание и сердцебиение сможет определить лишь опытный доктор. Но, поскольку таких, в наших Богом забытых краях, не наблюдалось, как видишь, план мой вполне удался.
   Я в свою очередь рассказал дяде о том, что произошло со мной за три дня, последующих после моего приезда. Особенно Карла-Иоганна позабавила история о сотне волков перед замком, после которых на снегу не осталось ни одного следа.
   - Значит, и тебя Ле Гофф попотчевал мухоморами со скорпионьим ядом!
   - Но полчаса назад в поле перед замком волки были самые, что ни есть настоящие.
   - Ах, эти три зверя, которых наш дворецкий посадил охранять подступы? Надеюсь, они не причинили тебе вреда? Я даже скажу, как их зовут. Гог, Магог и Рокош.
   - Я что-то не понимаю вас, дядя?
   - Это псы Ле Гоффа, помесь волка и тевтонской породы собак. Он прятал их в земляном амбаре за хозяйственными постройками. Об их существовании я тоже узнал после своей "смерти". И я понял, именно они загрызли мою Звёздочку, - взгляд дяди на мгновение потемнел.
   -Но всё же не могу не признать, что этот старый тамплиер довольно ловок! Как быстро он создал зловещий антураж вокруг моей смерти! Поклонение дьяволу, вызывание инкубусов. И ведь раздобыл где-то мерзкий опус, который подкинул в библиотеку.
   - Но каковы дальнейшие действия псевдо дворецкого? - задал я, наконец, волнующий меня вопрос.
   - Я - мёртв, Гертруда, которая, видимо, что-то подозревала, убита, ты заперт в подземелье. Все препятствия на пути к основной цели устранены. Ле Гоффу остаётся лишь забрать сокровища. Но для этого надо разрушить замок.
   - Зачем?
   - Скверну выжигают огнём. А замок, построенный и освящённый лютеранами, для храмовников - скверна и средоточие зла.
   - Урсула! - я вскочил на ноги. - Ей грозит опасность!
   И я бросился вон из комнаты.
   - Подожди! - крикнул вдогонку Карл-Иоганн. - Ле Гофф опасен, а ты без оружия. Лови!
   И он кинул мне свою трость, которую я помню при нём с тех пор, как он сломал ногу, неудачно упав с лошади.
   - Самое время дать Себастьяну несколько палок! - усмехнулся я, ловя её.
   - Нажми на рукоять и поверни её против часовой стрелки, - посоветовал дядя.
   Я так и сделал. Из деревянных ножен показался клинок из прекрасной толедской стали. Именно из толедской, уж я в оружии разбираюсь!
   - Я смогу дойти в Восточную башню лишь к утру, - горько усмехнулся Карл-Иоганн. - Сам понимаешь, возраст, да и столь длительное пребывание в гробу не добавило пользы моему здоровью. Вот возьми ещё это. Он был со мной в склепе всё это время, но сейчас, я думаю, он нужнее тебе.
   И он протянул мне маленький пистолет, который почти потерялся в моей ладони.
   - Несмотря на размеры, с десяти футов пробивает насквозь дюймовую доску. Я испытал его однажды.
   Дядя с нежностью посмотрел на меня, и я увидел пляшущие огоньки свечей, отражающиеся в его бледно-голубых глазах.
   - Я верю в тебя, мой мальчик!
   - Оставайтесь здесь, дядя, и я принесу Вам голову Ле Гоффа!
   Я бежал по тёмным коридорам, моля, чтобы Урсула оказалась в гостиной зале, где я её пару часов назад оставил. Увы! Надежды мои оказались тщетными, зала была пуста.
   Мне ничего не оставалось, как направиться в Восточную башню. Чтобы попасть туда, следовало пройти крытую галерею, длиной более ста футов. На всякий случай я вооружился факелом и обнажил дядин клинок. Кто знает, вдруг Ле Гофф решит устроить мне там засаду, а более подходящего места во всём замке трудно найти.
   Тем не менее, галерею я миновал благополучно. Никто не бросился на меня из тёмного угла, лишь со стен следили за мной покрытые пылью портреты предков. Одни, как мне показалось с надеждой, другие - с насмешкой.
   Войдя в круглую залу с большими окнами, я увидел сцену, достойную лучших театров Европы. В центре залы стоял Себастьян с зажженным факелом, а у ног его сидели будто три стража те самые свирепые псы с древними именами. Завидя меня, звери встали с глухим рычанием.
   - О, юный граф! - приветствовал меня Ле Гофф. - Вы пришли вовремя.
   Назвать меня, проведшего десять лет в походах и лишениях юным! Худшего оскорбления мне ещё не приходилось слышать.
   - Где Урсула? - спросил я, сжимая рукоять клинка.
   - Подпиши вот это, и она останется жива.
   Он швырнул мне бумагу, как последнему мужлану. Сохраняя своё достоинство, я, поддев её остриём поднёс к лицу. Это был уже заверенный нотариусом и герцогской печатью вексель о передаче моего владения некоему Отто фон Даненбергу, моему кузену.
   - Вот уж не знал, что у меня есть кузен! Насколько мне известно, единственный брат моего отца Карл-Иоганн ни разу не был женат, а больше братьев у них не было.
   - Карл-Иоганн фон Даненберг вовсе не был монахом, и если хорошенько поискать, то почти у любого мужчины его возраста можно найти, - негодяй усмехнулся, - наследного отпрыска.
   - Ты лжёшь, Ле Гофф! - воскликнул я, швыряя бумагу на пол.
   - Ты знаешь моё имя? - удивлённо вскинул он свои густые брови. - Что ж, маски сброшены, и это к лучшему! Один Бог видит, как мне надоело притворяться, изображая верного слугу вашего захудалого рода. Подписывай бумагу, Даненберг, и твоя невеста вернётся к своему никудышному братцу, проигравшему всё отцовское состояние!
   - Никогда!
   Я принялся топтать вексель, вбивая его каблуками своих драгунских сапог в каменные плиты пола.
   Ле Гофф взирал на мои действия с презрительной гримасой, как смотрят на корчащегося в судорогах больного падучей.
   - Глупец! Тем хуже для тебя!
   Он швырнул факел к стене. Проследив за его полётом, я увидел, как тот упал в сваленные в кучу, тряпки и обломки старой мебели, которые тут же весело занялись. И, словно это было для них сигналом, псы бросились на меня. Огромные и свирепые, со вставшей дыбом шерстью на загривках, они представляли собой устрашающее зрелище. Но меня, боевого капитана, встречавшего не дрогнув дикие татарские орды, испугать, было трудно!
   Я поднял игрушечный с виду пистолет и спустил курок, целя в оскаленную пасть. Выстрел грянул самый настоящий, и один из зверей с развороченной челюстью упал, окрашивая своей кровью камни пола. Второй мохнатой грудью напоролся на испанский клинок, пронзивший его насквозь. Упершись в бьющееся в судорогах тело сапогом, я вырвал клинок, разворачиваясь к третьему. Но опоздал, зверь уже распластался в стремительном полёте. Его стофунтовое тело сбило меня с ног. Выставив обе руки, чтобы защитить горло, я выронил дядин клинок. Пёс неистово рвал зубами мой камзол, пытаясь добраться до горла. Сжав крепче пистолет, я принялся с таким же остервенением бить по мохнатой морде, норовя попасть в нос, что, как известно, является у собак наиболее чувствительным местом. Мне это удалось, и зверь, выпустив мой камзол, скуля от боли, бросился прочь из башни.
   Я встал, тяжело дыша и озираясь в поисках своего оружия.
   - Браво, граф - захлопал в ладоши Ле Гофф. - Я обучал этих милых псов охоте на человека три года, а вы справились с ними за минуту. Посмотрим, повезёт ли вам также со мной!
   - Плохо учили, Ле Гофф! - ответил я, поднимая с пола клинок. - Даже звери пожалели бедную кухарку, и вам пришлось самому выполнять грязную трусливую работу. Впрочем, вам, должно быть, не привыкать?
   - Да, с Гертрудой я немного опростоволосился. Во-первых, она пала жертвой собственного любопытства, не следовало совать нос, куда её не просили. И кто знал, что она в тайне от меня подкармливает псов? Я-то держал их впроголодь, чтобы были злей. Но, граф, довольно болтовни!
   И он встал в классическую позицию, которой учат все без исключения французские мастера от Пиренеев до холодных берегов Невы. Наши клинки, отражающие пламя занимающегося пожара, скрестились.
   Первые две моих атаки, Ле Гофф отразил без особого труда, чуть не выбив клинок из ослабевшей правой руки. Зубы Гога, или Магога, а может быть и Рокоша всё-таки слегка повредили мои сухожилия. Чтобы не дать ему повторного шанса, я перебросил клинок в левую. В бою мне частенько приходилось убивать и левой.
   Следующую атаку храмовник тоже отбил, даже не вспотев.
   - У какого мастера вы обучались, граф? - усмехнулся он между делом. - Это что, варварская школа диких татар? В любом случае, вы машете благородным оружием, как пьяный мужлан дубиной.
   Лучше бы он не упоминал про дубину! В дикой России она считается страшным оружием. Подтверждением тому является случившийся двадцать лет назад крестьянский бунт, потрясший могучую империю до основания. Большинство бунтовщиков были вооружены дубинами, которыми и разбивали благородные черепа.
   Я поднял своё оружие и бросился вперёд. Но Ле Гофф, несмотря на возраст, оказался быстрей меня. Он сделал выпад навстречу. Лишь в последний момент мне удалось развернуть корпус, сместив его вправо. Лезвие его шпаги, пронзив камзол, и пропоров кожу на моих рёбрах, вышло с другой стороны. С виду могло показаться, что он проткнул моё тело насквозь, насадив меня как каплуна на вертел. Я даже увидел торжествующую улыбку на его тонких губах.
   В следующее мгновение я что есть силы, ударил его сверху по голове дядиным лезвием. Испанский клинок выдержал удар, а вот Ле Гофф нет. На его седых волосах выступила кровь, и он замертво рухнул на пол. Явно, он не ожидал с моей стороны столь неблагородного приёма!
   Я оглядел поле битвы. Три неподвижных тела лежали в разных концах башни. Посмотрев на неподвижное тело человека, которого много лет считал нашим дворецким, с трудом подавил в себе желание сделать в его камзоле несколько дырок.
   А башня уже была охвачена огнём, который сожрал тяжёлые оконные портьеры, и теперь лизал деревянные балки и потолочные перекрытия.
   - Урсула!
   Я бросился на поиски любимой. Как обезумевший носился по комнатам и коридорам, но нигде не находил её. Выбивал тяжёлые двери плечом, врывался в комнаты, но все они были пусты. Не помню, сколько прошло времени, но, по всей видимости, много, ибо когда я вновь ворвался в гостиную залу, пламя отставало от меня на каких-нибудь десять футов.
   Посреди залы на полу лежал человек. Подойдя, я увидел под его левой лопаткой торчавший кинжал с красным крестом на рукояти. Я перевернул тело. Отблеск пожара отражался в мёртвых глазах Карла-Иоганна фон Даненберга. Мой дядя уже не притворялся. Обманув смерть однажды, он сейчас равнодушно смотрел, как гибнет его отчий дом под жадным всепоглощающим огнём.
   Осторожно я закрыл глаза человека, заменившего мне отца. Взвалил нелёгкое тело старика на спину, понёс его к выходу, буквально по пятам преследуемый яростным пламенем.
   Волосы на моей голове обгорели, камзол был весь в дырах, когда я бережно опустил мёртвое тело на подтаявший мартовский снег. И ту я увидел фигуру, чётко вырисовавшуюся в свете отблесков пожара.
   В человеке, стоявшим посреди поля, я узнал пастора Аллендорфа, несмотря на надвинутую на самый лоб шляпу и чёрный плащ, в который он обернулся.
   Я подошёл к нему.
   - Видите, пастор, как быстро в одночасье можно разрушить то, что создавалось веками.
   Он обратил на меня свой взор, и я поразился, как изменилось лицо этого человека, которого много лет я знал добрым и кротким.
   - Не пастырь я тебе, лютеранская собака! Маски сброшены! Много лет я носил личину еретика, да ещё вдобавок с этой дурацкой фамилией ! И это я - чьи предки происходили из рода самого Жака де Моле ! Но я благодарю Всевышнего, за то, что он позволил мне быть свидетелем того, как очищающий огонь поглощает этот вертеп грешников, воздвигнутый на руинах истинного Храма Божьего! Я благодарю Всевышнего за то, что он дал твёрдость моей руке, сразившей дьявола в человечьем обличье, много лет попиравшего своими башмаками эти освящённые временем руины! - он указал на неподвижно лежащее на снегу тело дяди. - И сейчас я совершу последнее, предначертанное мне, убью тебя, молодой Даненберг!
   Он поднял руку, в которой я увидел пистолет. Чёрное дуло смотрело прямо в мой лоб. Раздался сухой щелчок взводимого курка.
   - Ле Гофф был пешкой и лишь выполнял мои приказы. С помощью нашего золота я возрожу Орден и по праву стану его новым главой! А ты готовься к смерти!
   Я гордо вскинул голову и улыбнулся, ибо не пристало Данебергам покидать этот грешный и суетный мир с унылым выражением лица. Господи, да свершится воля Твоя!
   Но выстрела не последовало. Лже-пастор в растерянности взводил курок и давил на спусковой крючок, но возможно порох отсырел, или мне было предначертано судьбой умереть в другое время и в другом месте. А сейчас я должен сделать то, что в своё время не доделал король Франции Филипп Красивый .
   Далее произошло следующее. Я сделал шаг вперёд и поразил дядиным клинком потомка де Моле в самое сердце. Лже-пастор рухнул в снег, на губах запузырилась розовая пена, когда он зашептал, испуская дух:
  - In nomine Patris , et Filii, et Spiritus Sancti!
  Amen, должен был добавить я, но сказал совершенно другое:
   - Гори в аду, оборотень!
   В этот момент крыша замка с треском обвалилась, взметнувшись искрами в тёмное небо, и гнездо моё представляло теперь один большой костёр. И ещё мне послышался дьявольский хохот из самого чрева разбушевавшегося огня.
   Долго взирал я на пожар, завороженный буйством огненной стихии, не чувствуя ни холода, ни боли ран. Потом, развернувшись, пошёл прочь от родного пепелища, где ненасытный огонь уничтожил моё прошлое и мои надежды на будущее.
  
   ...
  
   Тело Карла-Иоганна отвезли в Митаву, где и похоронили на кладбище одной кирхи. Когда-то дядя помог этой церкви деньгами. Как будто чувствовал, что найдёт здесь свой последний приют.
   "Пастора" зарыли на деревенском кладбище, и деревня осталась без священника. Надо признаться, местные его любили, поэтому я не стал раскрывать им глаза. Блаженны верующие! Бедный Аллендорф погиб, выпрыгивая из окна объятого огнём замка, напоровшись грудью на ограду решётки. Мир праху его!
   Пару дней я с несколькими крестьянами обыскивал родное пепелище в поисках останков Урсулы, но огонь не оставил мне даже тени надежды. Также надеялся я найти вход в подземелье, куда пытались добраться два храмовника, но все усилия были тщетны, после пожара все подземелья замка оказались завалены.
   Я впал в страшное уныние и несколько дней сидел в деревенском трактире, наливаясь в обществе пьяниц местным пивом, но, в конце концов, взял себя в руки и отправился в имение Тизенгаузенов, чтобы сообщить Георгу о гибели его сестры. Кроме слуг я не нашёл в замке никого. Именно слуги сообщили, что молодой барон ещё не вернулся из Митавы. Ничего другого мне не оставалось, как отправиться в столицу нашего доживающего последние дни герцогства. Но я опоздал буквально на несколько часов. Из порта туже вышел к английским берегам фрегат "Святая Елизавета", на борту которого, как мне потом сказали, был и барон Тизенгаузен. Он бежал из Курляндии от карточных долгов, и мне тогда подумалось, что это даже к лучшему.
   Ну, раз уж я был в Митаве, следовало навести более подробные справки об Аллендорфе и Ле Гоффе.
   Последний оказался мелким авантюристом, вложившим всё своё наследство в североамериканские акции. В ходе войны колонистов против британской короны, Ле Гофф потерял все деньги, и преследуемый многочисленными кредиторами, покинул Францию. Жил в Ганновере, Лейпциге, пока не перебрался в Кенигсберг. Я не знаю, как и где он узнал о том, что часть казны Ордена спрятана в Курляндии, но, по всей видимости, как человек авантюрного склада увлёкся идеей её поиска до одержимости. Должно быть, эта одержимость и привела его в наш замок.
   С Аллендорфом он встретился в Митаве. Тот был законченным прохвостом, лишённым сана за какие-то проступки, о коих мне разузнать не удалось. От обиды Аллендорф перешёл в католичество. Именно тогда негодяи и совершили первое злодейство, убили старого священника, которого направили в наш приход. Убийство несчастного обставили как нападение разбойной шайки, обобрав труп до нитки. А убийцы неплохо устроились, один в замке, другой в деревне, выдавая себя за пастора, и не торопясь, стали проводить свои зловещие планы в действие.
   Спустя месяц пребывания в столице нашего герцогства меня вновь потянуло на родное пепелище. Не будет покоя мой душе, пока не найду хоть какое-то свидетельство гибели моей возлюбленной! Уж такие мы Даненберги, во всём идём до конца! Собрав всё взрослое мужское население деревни, уже основательно приступил к разбору завалов. Под развалинами замка мы обнаружили большую и разветвлённую сеть подземных ходов, превосходящих по своим размерам сгоревшее строение. Вот уж не думал, что мои предки подобно кротам понароют столько нор!
   Местные спускаться туда боялись из-за суеверных предрассудков. Была и другая, более прозаическая причина, вероятность заблудиться в подземных лабиринтах. Но я нашёл выход. Собрав с полдюжины смельчаков, в основном молодых парней, и обвязавшись друг с другом длинными верёвками, мы отправились в подземелье, оставляя метки на поворотах. Один конец нашей связки держал крестьянин, оставшийся у входа.
   На третий день мы обнаружили довольно вместительную залу, на стенах которой имелись даже держатели для факелов. Она располагалась как раз в том месте, где ещё полтора месяца назад стояла Восточная башня.
   Её осветили принесённым огнём и увидели у одной из стен сундук, размером с карету. Он был пуст, если не считать нескольких завалявшихся на дне талеров времён Готхарда Кетлера, которые я милостиво позволил латгалам взять себе. Потому что за этим ларём увидел скелет в истлевшем женском платье. Когда я наклонился к нему, свет моего факела отразился в золоте кольца одетого на среднем пальце покойной. Это кольцо я подарил моей Урсуле в Мемельбурге, двенадцать лет назад.
   Разум мой отказывался верить! Не могло бывшее таким прекрасным тело истлеть за каких-то сорок дней!
   - Эх, барин, - сказал мне сочувственно тот самый пейзанин - "вестник смерти", - воздух здесь сырой, ядовитый, а сорок дней, как не крути, а всё же строк!
   Я кивнул этой доброй душе, пряча в руке совершенно невредимый шёлковый платок Урсулы, найденный рядом со скелетом. Да и в лохмотьях, бывших когда-то платьем, узнавалась мода времён Фридриха-Казимира . Ну что ж, одно утешает, я нашёл свою пропавшую прабабку!
  
  
   У истории моей случилось неожиданное продолжение, которое, если быть справедливым, не имело для меня уже никакого значения.
   После гибели любимых мною людей я вернулся в русскую армию и побывал во многих переделках, везде ища смерти. Но костлявая бегала от меня, как от прокажённого, а может быть кольцо Урсулы, которое я вместе с нательным крестом носил на груди, берегло меня.
   Я участвовал в штурме Варшавы, Швейцарском походе. В деле при Аустерлице подо мной убило двух лошадей, но сам я не получил ни царапины. И лишь в дрезденской баталии случилась со мной серьёзная контузия. Раненого, меня поселили в имении, недалеко от Кацбаха, которое бросили хозяева, убегая от войны. По чистой случайности имение принадлежало саксонской ветви Тизенгаузенов. Говорили, что пару месяцев назад здесь был штаб самого Бонапарта.
   Когда я узнал, что нахожусь в доме родственников Урсулы, мною вновь овладела тоска и отчаяние, усугублённые ранением.
   Но закалённый организм яростно сопротивлялся, и вскоре здоровье моё пошло на поправку. Мучаясь бездельем, я гулял по саду, долгими вечерами сидел в библиотеке, где месяц тому назад, должно быть сидел и отдавал свои приказы великий Корсиканец. Именно там по чистой случайности мне в руки попалось письмо, контузившее меня не хуже французского ядра. Я никогда бы не нашёл этого письма, если бы оно не было спрятано между страниц знакомого мне фолианта о тамплиерах, именно книга привлекла моё внимание. Тот стоял на полке и показался мне знакомым, потому что был весьма похож на точно такой же из дядиной библиотеки. Когда я взял тяжёлый том, руки мои почему-то задрожали, да так сильно, что не удержали его, и книга упала на пол. Из неё выпал лист плотной бумаги. Поначалу я не обратил на него внимания, так как принялся тщательно листать страницы в поисках дядиной печати. Сердце моё замерло в нехорошем предчувствии, когда на тридцать пятой странице я её обнаружил.
   Плохо слушавшими меня руками (последствия контузии?) я поднял с полу лист и развернул его. Это было письмо, написанное прекрасным французским языком, которым в совершенстве владела моя Урсула, да и почерк был до боли знакомый.
  
  
  
   Сир,
  
   Во-первых, позвольте выразить Вам моё восхищение Вашим гением полководца и государственного деятеля. Очень жаль, что встреча наша не состоялась, Ваши адъютанты уверяли меня в Вашей занятости предстоящими мероприятиями. Было бы предпочтительней выразить моё восхищение при личном свидании.
   То, что Вы делаете для Европы оценят лишь наши потомки. Дикий русский медведь почти у Ваших ног. Осталось нанести последний удар, чтобы загнать зверя в его логово. И тогда, благодарная Вам Европа вздохнёт спокойно.
   Мои славные предки составляли цвет европейского рыцарства. Ныне представители моего древнего рода служат русскому царю-отцеубийце, моя родина под варварской пятой.
   Может быть, этот мой скромный вклад в благородное дело освобождения Европы и будет той каплей, что склонит чашу весов в Вашу сторону. Поэтому посылаю Вам пятьсот тысяч ливров и прошу Вас, Сир, милостиво принять мой более чем скромный дар.
   Вся Европа смотрит на Вас и восхищается Вами.
  
   Всегда преданная Вам Урсула фон Тизенгаузен. 27 марта 1812г.
  
  
  
   КОНЕЦ.
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com С.Казакова "Жена-королева"(Любовное фэнтези) Т.Кошкина "Академия Алых песков. Проклятье ректора"(Любовное фэнтези) С.Суббота "Шесть секретов мисс Недотроги"(Любовное фэнтези) Е.Кариди "Сопровождающий"(Антиутопия) Д.Толкачев "Калитка в бездну"(Научная фантастика) В.Коновалов "Чернокнижник-3. Ключ от преисподней"(ЛитРПГ) А.Вичурин "Ник "Бот@ник""(Постапокалипсис) О.Валентеева "Проклятие лилий"(Боевое фэнтези) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Д.Мас "Королева Теней"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"