# Путь странника

С А Кулаков

"И жил Авраам... как странник, дни многие."

(Кн.Бытия 21:34)


Путь человека - путь странника.

Откуда лежит он, куда ведет,

Через что пролегает путь этот?

Человек ли избирает дорогу

Или Сам Господь даёт её нам?

Уклонившись от одного пути,

Мы попадаем в русло иного,

Который влечет нас за собой.

Куда приведёт он странника?


* * *

Тот, Кто вне времен, пространств и тленья,

В числах не испытывал нужды.

Не числом, а Духа измереньем

Выводил Он меру красоты.


Божий Дух где хочет, там и дышит,

Что захочет Слово - то творит.

Первый день: земля безвидна, выше -

Тьма, и свет над этой тьмой парит...


до Рождества...

Снег выпал на поля,

но я

был не в полях тогда.

Вода -

летела, вниз плыла,

была

белым-бела она.

Со дна

небес кружились вниз,

в наш мир,

снега, а здесь глядим

мы им

навстречу - снизу вверх.

Теперь

повсюду тьма и смерть,

и нет

звезд и созвездий там -

пуста

вселенная моя.

Земля

белеет, и огни -

как нимб -

над ней зажглись. О, да!

Звезда

от всех сторон земли -

смотри -

видна... До Рождества -

дня два.


Звезда Рождества.

Чудо свершилось - звезда Рождества

С тайны сняла недоступности полог,

Вышли уставшие от колдовства

Маг-чародей, звездочет и астролог,


И за знамением Божьим - звездой -

Трое волхвов из пределов востока

Долго брели, и вели за собой

Осликов трех по сугробам глубоким.


Скрип под ногами - то пласт снеговой

Тихо приветствует трех чужестранцев.

Вот это место! Над их головой

Стала звезда, освещая пространство,


Осликов и мудрецов, и дома...

Старцы в свои завернулись накидки,

Холодно было - стояла зима,

И мудрецы постучали в калитку.


"Кто там?" "Пустите посланников Бога,

Путь наш лежит из неблизкой земли".

Женщина им отвечала с порога:

"Что ж вы, входите". И старцы вошли


В дом, под звездой своего Господина;

Сняли накидки, и в свете свечи

Долго смотрели на божьего сына,

Спавшего в люльке у теплой печи...


Топятся печи в канун Рождества,

Садится хлеб, и готовятся яства;

В день появленья младенца Христа

В церкви спешит богомольная паства;


Тучный священник молитву поет,

Все ей внимают, и плавно, как пенье,

Падает снег; вековое вранье

Вновь искупается чудом Рожденья.


Имя

Притихшая Таврида спит устало.

Журчат цикад недремлющих свирели...

На склонах, налепившись, как попало,

Селенья спят, как дети в колыбелях.


Одни лишь мы не спим, и так неспешно,

К безмолвным прикасаньям привыкая,

Летим во тьме бездонной и кромешной,

По-птичьи именами окликаясь.


К нам - точно кожа - имя прикипело,

И тесно с ним душа переплелась,

А помнишь время, как оно несмело,

Издалека едва касалось нас?


И, как пугаясь маленького тела,

Порой оно пыталось улизнуть,

Но вслед летели звуки неумело,

Чтоб имя дикое к себе вернуть;


Как вместе мы росли, как привыкали,

Как друг на друга злились, и опять

Мы с именем единым сплавом стали,

Который не разрушить, не разъять...


Пусть смертна плоть, но имена - живучи,

И образ наш хранят лишь имена.

Мы, именем обернуты певучим,

В грядущие уходим времена,


А здесь, средь диких скал и древних пиний,

Рождения подходит жданный час,

И человека пеленают в имя,

Как пеленали именами нас.


* * *

Темнеет, и ветер гоняет снежок,

И гнет у деревьев вершины.

Уже замело за оврагом лужок,

И дальше - поля и долины.


А в комнате тихо и нет ни души,

А вьюга свистит за окошком,

И мальчик не спит, и в кроватке лежит,

И страшно малютке немножко.


Он верит, как в детстве лишь верить дано,

В волшебные все небылицы,

И думает, что в темноте за окном

Нечистая сила резвится.


Он думает, что это бесы визжат,

Хохочут, и воют, и дуют;

И крестик покрепче в ладошке зажал,

И шепчет молитву простую.


Но утром развеются все миражи,

Ночные рассыплются страхи,

Когда он к окну босиком подбежит

В ночной своей, теплой рубахе.


Там, за окошком - бела и чиста -

Земля в своем новом уборе,

Станет под утренним солнцем блистать:

Застывшим заснеженным морем.


* * *

Ребенок к уху Книгу приложил.

Так бережно держал, так осторожно,

Когда ему сказали, что внутри

Незримо обитает Слово Божье.


Как раковину из глубин морских,

Он испыту́ет любопытным слухом

Тяжелый том. Что там, в глубинах сих,

Расслышит он неискушенным ухом?


И, фолиант на место положив,

Сказал ребенок, обращаясь к старшим

(Что он услышал, если вдруг спросил?):

"А там, внутри, Ему совсем не страшно?"


Триптих Архангелу Михаилу:

1 (мгновение перед битвой.)

Прекрасный ангел, утренней зарницей

Тебя Господь когда-то называл;

Но, как случилось, светлый мой Денница,

Что в одночасье ты пред Богом пал?


Ты был мне братом, как и те; из света

Нас сотворил когда-то Элохим.

Но - "кто как Бог?" - воззвал я и ответа

Не нужно мне! Перед лицом твоим,


Оплавленным проказою гордыни,

Стоял я с пламенеющим мечом -

Уже не будет ничего отныне,

Как прежде было! Больше ни о чем


Я не спрошу, отверженный Денница,

Тебя и тех, кто отошел от нас!

Как Божья благодать на вас дымиться,

Как Дух Господень выжигает вас!


Ужасна кара: огненное Слово

Преобразило - жуткая печать -

Весь облик ваш. Как длань Его сурова!

Все замерло... Лишь острие меча


Колышется едва передо мною,

И я - как песню - Господу пропел

Девиз мой древний, призывая к бою

Своих собратий светлых: "Ми ка эл!"


2 (битва кончилась)

Пеплом спадали с небес

Бывшие други

Вниз. Все вы теперь бесы,

Дьявола слуги.

Помните? Прежде, сыны

Светлые были...

Как же стремительно вниз

Вас уронили!

С горних, прекрасных высот -

В юдоль из праха;

Вниз - через весь небосвод -

Прямо с размаха

Падала бывшая треть

Ангелов бывших;

Как же ужасно смотреть:

Тыщи и тыщи...

Став там - горе́, на карниз -

Птичьею стаей;

Вслед вам, заброшенным вниз,

Молча взираем.

В руке пламенеет меч,

Лики - суровы;

Из-за голов и плеч -

Очи Отцовы.


3(Михаил и Иисус)

Богу хвала вовек и Его Духу!

Как и сказал Господь: иди

Чрез Иордан - пройдешь, аки посу́ху.

Наконец, равнин посреди!


Позади - пустыни сорокалетье;

Иерихон перед нами.

Вышли мы из песков бывшие дети

Исхода и, точно знамя,


Завета ковчег несем пред собою.

Пусть сердце врагов слабеет!

Мы племя Божие - Он нам откроет

Города этого двери.


Крепкий Иерихон, в страхе закрытый,

Лагерем вокруг обойдет

Израиля стан голодный, ты - сытый;

Посмотрим, кто кого дожмет.


Вышел - взглянул - вижу: вот человече,

Взирает на город рядом

С холма; вечереет, в руке его меч

Блистает, и сам он - взглядом.


"Кто ты есть? Наш или от вражеской силы?"

"Нет, Иисус, нет. Я - Господня

Воинства вождь, архистратиг Михаил;

Вот, к тебе пришел сегодня.


C колен восстань, и обувь свою сними -

Свято место, где я стою.

Слушай, ты, и Божьему Слову внемли́:

"Город сей - тебе отдаю!"


У Иавока.

В многоголосье блеющего стада

Пастух Иаков звездной ночью брел.

Большой Вселенной темная громада

Нависла хмуро, влажным оком вол

Водил испуганно, ягненок блеял;

Так много звезд, и тесно в темноте им.


Дары для брата, жен, своих сынов -

Всех перевел он через Иавок;

Хоть было время отдыха и снов.

Вот, он один и впереди - поток,

А времени так много до зари,

И в воздухе скользят нетопыри...


А эта встреча так неотвратима!

И мыслям - точно звездам - в голове

Так тесно, и уже Носящий имя

Чудное близко, а Иаков не

Ведает, что каждое мгновенье

Теперь влечет его к благословенью.


Иов - друзьям.

Пусть будет хлебом мне тоска,

Питьем - одно лишь горе;

Нуждою, вместо пояска

Я затянусь, но вторить

За вами не желаю я,

Что Бог меня покинул,

Мои презренные друзья,

Разящие и спину,

И грудь, и печень, и живот -

Всего, всего! Проказа,

Пусть заживо меня сожрет,

Но, ни единой фразы,

Я не желаю повторить

Из ваших словопрений:

Царю несчастному - цари

Лукавств и обольщений.


Чудо Георгия.

Конь боевой хрипит, дрожит, бьет копытом;

Чует сердцем своим: скоро будет битва!


Всадник крепко сидит в седле, сам - спокоен;

Знает, что битва будет, Георгий-воин.


Бронь на нем, меч и копье. Божьим знаме́ньем

Себя он покрыл и коня, Кто-то сенью


Его незримой накрыл - крепче кольчуги.

Станут враги здесь скоро: друг против друга!


Вон, наружу ползет тварь из водной глади,

Все убивает вокруг дыханьем смрадным...


Больше глядеть не будет злым своим оком!

Выдохнул - смрад, а вдохнул - копье глубо́ко.


Другое я. (жене)

Когда сомнений тихая змея,

Как в сад Эдема, внутрь меня вползает,

Отличье есть ли между "ты" и "я",

Или же нет? Порою я не знаю.


В дни ветхие, наш праотец Адам,

Восстав от сна, смотрел завороженный,

Как в зеркало, в нее, и видел там

Не отраженье, но - свою икону.


И Ева в его образе себя

Отчетливо и живо узнавала;

Еще не "ты", пока - "другое я"

Для тех двоих тогда существовало.


Прошу тебя, постой, не уходи,

Побудь еще, прекрасное мгновенье!

Все будет после: грех и липкий стыд,

И долгое, сплошное искупленье.


Все будет после, а сейчас они

Так счастливы, и так неосторожны...

Шуршит змея... Пока никто из них

Не рвал плода и не сквернился ложью.


Грех входит в мир.

Все Словом Божьим сделано: и свет,

И твердь небес, и суша, и светила,

И всякая душа, и это было

Так хорошо, и злого в этом нет.


Тогда и оживил Всесильный Дух

Растенья, рыб морских и птиц небесных,

И всяких разных тварей бессловесных,

И в завершенье - человеков двух.


И насадил для них Едемский сад,

И поселил их там, откуда реки

Струились по земле: Гихон, Хедде́киль,

Фисон был третьей, а еще - Ефрат.


Для всех Господь раздал Дары Свои,

И каждому из Своего творенья,

Дал образ Он и всякие уменья,

И заповедал правила сии:


"Пусть в пищу будет зелень трав земных,

И всякий плод земли и плод древесный,

Питьем пусть будет вам источник пресный,

И человеку станьте все верны!


Иди, Адам, и нареки для них,

По разуменью, имя каждой твари..."

По Слову, все пред ним покорно стали,

Пока он в сущность каждую проник.


"...но ты, Адам, лишь одного плода

С женой не ешьте из обилья сада,

Его касаться даже вам не надо,

Чтоб не погибли смертью вы тогда!"


И от трудов почить Он захотел,

Мир сотворив с любовью и заботой,

Благословив и освятив субботу,

Как день отдохновения от дел.


...спешит жена к Адаму. Дрожь внутри,

И плод в руке: "Змей прав! В нем смерти нету.

Попробуй..." "Ты ослушалась запрета?"

"Но я не умерла!.. Смотри, смотри!"


Ел и Адам тогда запретный плод...

Но не бывает пусто Слово Божье,

И отменить Господь Его не может -

Оно всегда исполнится, и вот:


Они свою узрели наготу,

И тут же в теле ощутили язву,

Которой новый Мир другим стал сразу,

Ту, Божию, утратив чистоту.


Того, что раньше было - больше нет!

Все разделилось, что когда-то прежде

Единым было, и теперь одеждой

Не будет им несотворенный Свет.


На наготу смоковные листы

Они поспешно наложили. Тают

Сердца от страха, а Господь взывает:

"Адам! Адам! Где ты? Где ты? Где ты?"


Гибель Вавилона.

Послушай, не бойся, милый,

Ведь небо еще не свилось;

Еще не упали звезды

На землю с больших небес.


Постой, погоди немного,

Еще все цари - в чертогах,

Но Ангел по небу быстрый

За нами уже летит.


Постой - погоди - послушай:

Мы все здесь грешные души,

Нам так одиноко, страшно,

И молим: помилуй нас!


Все то, что всегда манило:

Исчезло - ушло - уплыло,

Что было душе угодно,

Увы, уже не найдешь.


Все в миг один изменилось -

В пожарище превратился

Ты, город великий, крепкий!

И голод, и плачь, и смерть...


К Тебе мы взываем вместе:

Жених и его невеста,

Но Ты уже не внимаешь,

И голос наш тих и слаб.


Уже и его не слышно!

Как Ты сказал - так и вышло;

Тебя превозмочь не в силах

Никто и ничто. Аминь!


* * *

Пять царей Аморрейских висят на ветвях,

А недавно кричали, храбрились,

Что сожгут Гаваон, обратят его в прах...

Как бесчестье такое случилось?


Вас Израиль мечом поразил, иль Господь -

Градом каменным, точно пшеницу?

Страшно было сражаться, когда небосвод

Ночью - солнечным светом свети́тся?


Яфий, Адониседек, Девир и Гогам -

Ужас смерти сжимает им душу,

Голосит о пощаде, несчастный Фирам...

Разве станет Израиль их слушать?


Пять мужей Аморрейских - пять мертвых царей...

Вам, надменным противникам Божьим,

Будет гробом - простая пещера в горе,

И оплакать никто вас не может.


Давид и Господь сражаются

с Голиафом.

В сумке пастушьей - пять гладких камней из ручья.

Нет ни меча, ни доспеха,

лишь посох в руке, да праща.

- Филимистянин надменный, твой труп нынче я

Пищей на трапезу зверю и

птицам небесным отдам.


- Израильтянин, ты молод и нежен лицом;

Если тебя поражу,

разве будет мне слава и честь?

Чтоб пастуха одолеть быть не нужно бойцом!

Или у вас, кроме юношей,

воинов опытных несть?


- Вот ты с копьем и мечом на меня, и щитом...

Господа Бога Израиля

бранью поносишь своей;

Громко кричишь и храбришься - не знаешь о том,

Что ныне станешь ты блюдом

обильным на пире червей.


Бог Саваоф передаст тебя в руку мою,

Чтобы узнали иные:

не в силе, а в правде Господь.

Ляжет немало, ужасною жатвой, в сию

Землю Сокхфоры мужей

филистимских вослед за тобой.


Вышел вперед Голиаф, и навстречу Давид

Филистимлянину выбежал,

быстрой вращая пращой.

Неотвратимо, как Божие Слово, летит

Камень речной - этим камнем

повержен, убит... не мечом.


* * *

На тихих, сытых островах архипелага

Мы жили счастливо, послушные богам.

На празднествах лилась вина хмельная влага,

И яства грудились, и времени мука


Мололась в жерновах, и нам тогда казалось,

Что боги к нам щедры, и будет так всегда,

И солнце доброе с небес для нас сияло,

И не сверкала слез прозрачная слюда...


Как быстро миновалось время золотое!

Теперь в краю чужом мы лагерем стоим;

За речкой, вдалеке темнеют стены Трои,

И девять лет войны кадится едкий дым.


Одиссей.

Невыносим дворцовой скуки яд,

Где медвяное время умирает;

Из окон Одиссей -

движенья верный брат -

За морем милым

его сердцу наблюдает.


Как скушен труд и верная жена,

Не радует ни скипетр, ни держава,

Ни чаши сладкие

на пиршествах вина,

Ни дряхлая,

посыпанная пылью слава.


Нет больше сил, пока в груди тоска,

И гложет голод доблести и знаний.

"Ведь мы живем,

затем чтоб новизну искать,

Но, как в невежестве

позорно прозябанье.


Нет, светлый жребий нам принадлежит:

Исполнить волю грозного Зевеса,

Раздвинув знаний

наших скудных рубежи,

О землях новых

за столпами Геркулеса".


Материка покинута постель.

Пространство - губкой впитывает зренье.

К развязке катится

прощанья канитель,

Но, кажется,

вот-вот и разорвет терпенье.


Прощаться - тяжелей, чем воевать...

Приятна глазу плавность гладких линий,

Рукам - корабль

к далеким землям направлять,

И океан делить

на крыльях весел длинных.


* * *

В хриплый рог затрубила Аллекто. Латинских царей

Заполнялся весь список подробный, как в мифе Гомера

Вереницею длинною шли имена кораблей;

Прославлялись обильно героев могучих примеры.


В семь слоев грубой кожей воловьей обернутый щит,

И - сверкающий медью - доспех на груди у героя,

Но не мыслит никто, что и он будет в битве убит,

Верят только в погибель незваных пришельцев из Трои.


Войска этого не было лучше с тех жутких времен,

Когда греки собрали на дальнюю Трою армаду,

И от всех, отдаленных и ближних, союзных племен,

К Турну славному сходятся нынче на битву отряды.


О, латиняне гордые, вам для чего воевать?

Снова смертная женщина стала кровавой препоной!

Надоело богам с их высоких небес наблюдать

За резнею кровавой, и слышать предсмертные стоны.


Но недаром Аллекто тревожный сигнал подает -

В сердце воинов ненависть черной змеей заползает,

И латинский боец на свободу пускает копье,

И троянец на волю стрелу с тетивы отпускает.


* * *

Как отраженный в зеркале наряд,

Мелькнет на миг, и снова исчезает -

Слова недолго воздух тяготят,

И наступает тишина глухая.


В окаменелой этой тишине

Мы, словно рыбы, ртами шевелили,

Слова ушли, и мыслей к миру нет,

И только звуки нам не изменили.


Железа лязг и рта гортанный крик

Нам были лучшей музыкой на свете,

И звуками залитый материк

Срывал с себя проклятое столетье.


Дант и Флоренция.

В горле звучали терцины бродячего Данта,

В сердце трезубцем они проникали мое;

Даже пред тенью сего флорентийца-гиганта


Посторонюсь. Этой речи алмазной копье

Многим не даст - как не дало ушедшим - покоя.

Чувства и ум бередит, ну а душу зовет


Прочь от несчастий земных, и - вослед за собою,

Сей Алигьери-изгнанник, почти что старик.

Как залетел в эту высь, ты, рожденный земною


Женщиной? Как в эти дивные дали проник?

Как эта мощь, эти крылья к тебе вдруг попали?

Не изнемог, не сломился от "черных" интриг,


Муж флорентийский, политик; еще не устал ли

От этих дрязг, гиббелинов, пустых ловкачей -

Тех, чьи сердца из нечестья, позора и стали?


Ты не с Донати, не с Черки; теперь ты - ничей.

Божий! Как, впрочем, и должно большому поэту:

Без словоблудий, позерства, никчемных речей.


Вдоволь изгнанья хлебнешь, погуляешь по свету...

Только Флоренция будет не рада тебе!

Пишет Флоренция Данту изгнанья декреты,


Смертью грозит, не пускает поэта к себе.

Только она! Казентина, Верона, Равенна -

Рады скитальца укрыть от невзгод и от бед.


Что ж после смерти его, ты, Флоренция, с пеной

Будешь у лживого рта своего голосить,

Что он был чадом твоим, и теперь, непременно,


Должен в твоих усыпальницах пышных почить?

Ты в вероломстве таком не одна; еще будут

Области, целые страны поэтов клеймить,


Впрочем, злодейства творят ведь не страны, а люди...


Смогут потомки позор своих праотцев смыть?


Волны.

Издалека, неведомо откуда,

Бежит волна и в берег темный бьет.

Летят, спешат воды бугристой груды,

Жизнь положить на грозный свой поход.


Мертва волна, но образ жив подвижный;

Кровь пенная стекает в океан,

И на камнях, следы отметин рыжих

Не смоет шторм, не вытрет ураган.


Мы от рожденья к берегам туманным,

Неясным, страшным устремляем путь.

Сердца шумят, как волны океана,

И ветер в легких надувает грудь...


Мой Гамлет.

Я - книжный червь. Я мысль свою

В притворе мозговом лелею,

И воздух знаний жадно пью,

Но жить как вы я не умею.


Мой грубый век, день ото дня,

По своему подобью - грубо -

Пытался вылепить меня,

И, точно зверю, дал мне зубы,


И злость в холодном блеске глаз.

Но, я рожден был человеком:

Как мог - ученой мыслью - я

Сопротивлялся злому веку.


Так трудно, трудно одному

Сражаться с временем и мненьем!

Я у судьбы своей в плену;

Что мне избрать: предназначенье


Или кровавый долг людской?

Я так хотел... но долг - дороже!

И смертной сознаю тоской,

Что я один из них... О, Боже!


* * *

Мы породнились с жизнью плохо,

И нас влечет иное бытие;

И вот душа такую воду пьет

Теперь, которой не иссохнет


Источник животворный никогда.

Чудесная, нездешняя вода,

Что обещал когда-то у пруда

Иаковлева - Тот, Кто есть всегда.


Вера.

I

Как надоел мне облик человечий!

Уйти бы прочь от суеты и гама,

Чтоб вытянулись голова и плечи

Подобием узорчатого храма.


Здесь в сводах о́жил вдруг послушный камень;

Во всем - любовь, повсюду - дышит мера,

Вот где душа пила с Господней длани,

И растворялась в полумраке веры.


В веселых витражах слюда цветная,

И слух доверчивый внимает звукам;

Так тускло светит люстра подвесная,

А сердце бьется, бьется частым стуком...


II

Я вытянулся весь, и замер в восхищеньи!

Я - семя слабое в Его обширной пашне,

Но так легко стоять под Божескою сенью,

И, кажется, что умирать совсем не страшно.


Не страшно умирать, но страшно жить без веры!

Как в склепе каменном должна душа томиться,

Бесправнее раба на боевых галерах,

И сладко дремлет где-то совесть-кровопийца.


Душа и тело.

Душа моя, ты вся в полете!

Куда захочешь - полетишь,

Но Духом Божиим ко плоти

Прикреплена, и вот сидишь -


Как в камере - в тяжелом теле;

Наружу только два окна

Распахнуты - на самом деле -

Лишь днем, а ночью - тьма одна.


Нет ни надсмотрщика, ни стража,

Лишь плоть противная вокруг;

Бывает так, что очень страшно,

И этот непонятный стук


Из-за решетки рёбер крепкой...

Что там стучит, кто там живет?

Кто звук однообразный этот

Душе тревожно подает?


А ты, мое земное тело,

Так неприветливо - почто,

К душе-страдалице несмелой?

Не дружишь с нею ты за что?


За то ли, что она воздушна?

Что в ризе этой, на земле

Душе бывает пусто, душно,

Как плоти в стянутой петле?


За то, что будет и по смерти

Еще она существовать;

Пока тебе в могильной тверди

Придется до конца лежать?


Припомните свое рожденье:

Когда душе отдал Господь

Свою частичку - дуновеньем -

И ожили душа и плоть...


Тебе душа, при расставаньи,

Потом - придется тосковать:

Покуда с телом сочетанья,

Нескорого, придется ждать.


Наступят времена, сложатся

Все сроки тайные, и Глас

Нас призовет к Нему собраться,

И тело оживет тотчас...


Душа-бродяжница, ты снова

Вернешься в свой восставший храм,

И навсегда уже, по Слову

Господнему, пребудешь там!


* * *

Морозный воздух звездами прошит -

Серебряными нитями ночными,

А неба свод растянут впрямь и вширь,

И я один в суровом этом мире.


Как вынести мне, как преодолеть

Небес ночных нависшую громаду,

Над этим телом маленьким, как мне

Не обезуметь, не прибегнуть к яду;


Как стать мне лучше, как себя спасти,

Как горечь смерти миновать телесной?

Но, кажется, не хватит слабых сил

Бороться с вдруг открывшеюся, бездной.


Я чувствовал весь ужас пустоты,

Я слезы проливал себя жалея...

Лишь бледный свет иззябнувшей звезды,

Ласкал меня, в манящем небе тлея,


И зреньем, влажным от печальных слез,

Я вверх смотрел, и мне душа шептала,

Что смерти нет средь этих вечных звезд,

Как было в Божьем мире от начала...


Болезнь.

Там - холодно! Не воздухом, а паром,

Как мех вином, залита легких гроздь;

А тело, здесь, томиться сильным жаром,

И пот пижаму вымочил насквозь.


Библейским желтым небом стало нёбо,

Растресканой пустыней лег язык,

Тисками стен - квадратных, страшных скобок -

Сжат головы распухший материк.


Мысль ковыляет с неглубоким бредом

В обнимку, как друзья из кабачка,

И нужно, до бровей укрывшись пледом,

Лекарство пить с усердьем новичка.


Так хочется холодного напитка,

Чтоб хоть немного тело остудить,

Но всем видней! Какая, все же, пытка -

Горячее глоточками цедить.


Я только пешка в Божьем мощном плане,

Так мне ли на судьбу свою роптать?!

А кожа на лице белее ткани,

И хочется все время только спать.


* * *

Был я не зычным -

Косноязычным;

Помню, лечила меня

Бабка-ведунья,

Не злая колдунья -

Прямо средь белого дня.

Свечку топила,

Ладан кадила,

В воду накапала воск;

Я не признался,

Что испугался,

Как срезала прядку волос.

Что-то шептала,

Вместе сжимала

Волосы с воском - в комок;

В красной лампадке

Мигал мне украдкой

Тусклый такой огонек.

Что-то старуха

Шептала в ползвука,

Со стен мне смотрели в глаза

Лики простые,

Божьи святые -

Старых времен образа...


* * *

Забраться туда бы, где тишь-благодать:

Где слов не услышишь, где лиц не видать,

Где плещется море, где синь-небеса,

Где горы в зеленых, мохнатых лесах,

Где птица летает и бродит зверье -

Вот там и поставить простое жилье;

Молится бы Богу, да жить-поживать

Вдали от людей, там, где тишь-благодать!


Монах.

Я занят весь своей заботой,

И мыслью мой напитан ум,

А вы - увлечены работой,

И чередой свинцовых дум.

Я знаю вас, я жил меж вами,

Но я одним из вас не стал,

Пускай и резкими словами

На ваши речи отвечал...


Ах, милая моя забота,

Я в каждом звуке узнаю,

И в каждой зазвеневшей ноте,

Песнь комариную твою.

Чудесным, знаний тайным знаком

Намечен дух бессмертный мой -

Я стал отшельником, монахом,

С мечом для битвы неземной.


Как счастлив я в своем в затворе

Господним игом дорожить,

Из сада слушать рокот моря,

И медленную мысль цедить...

Пускай завистливые люди

Болтают праздно обо мне;

Я повторяю: "Буди! Буди!"

И радуюсь своей судьбе.


Молитва.

В этом мире синем-синем

Говорил я Бога имя.

Говорил: "Спасибо, Боже,

Что могу я видеть тоже

Все дела и все творенья

Твоего, Господь, уменья!"

Говорил: "Господня Слава

Велика и величава,

И утверждена навеки

Среди смертных человеков".

Я и сам - изделье Божье;

У Твоих шепчу подножий

Лишь одно мое хотенье:

Быть всегда в Господней сени;

Осоленым - Божьей солью,

Выполнять Его лишь волю!


Побег из той Византии.

Нелепицей в стихах сквозит прекрасных.

Чудесно всё в них: рифмы, ритм, слова,

Но для чего? Покуда смысл опасный

Там заправляет, буду рад едва

Красотам этим. Пользу разве даст нам,

Хоть сколько говори: "Халва, халва..."?

Ведь их создатель: оккультист и маг -

Друг эллинам, а христианам - враг.


Пугаясь люто старости телесной,

Лукавит больше пред самим собой:

Боясь покинуть этой плоти тесной

Пределы, а, застигнутый трубой

Пришествия, - не встать и не воскреснуть.

И величаясь мудростью пустой,

Фантазией в миры ступил иные,

И очутился в землях Византии.


В той Византии, что ему приснилась -

Пригрезилась скорее - есть изъян

Воображенья. Эта злая сила

Всё исказит, что можно и нельзя,

И приукрасит, что давно прогнило.

Пусть мудрые мне сердца не разят,

И не коснутся духа моего,

Когда они не создали его!


Претит ожить мне снова хоть в металле,

Хоть в бронзе, хоть в граните - всё одно!

В той вечности, какую мы созда́ли -

Несовершенства нашего полно.

И, как бы мы иного не желали,

Восстать всем в этом теле суждено,

Когда сойдутся времена и сроки;

Как нам и обещали все пророки.


Паутина ночных теней.

Ночами, при полной луне,

Вокруг проступают тени;

Вот они, окружают нас:

Тени греха, печать клеветы...


Смотри, как изящны они.

На земле - черные тени,

Как полночные кружева,

Сети зла, паутина ночи.


Я знаю, что скрывает тень:

Туда не заходит Господь!

Что нужно, чего мы хотим:

Остаться или вырваться прочь?


Кто смастерил эти тени,

Из чего они сплетены?

Может быть это ловушка?

Мы уже угодили в неё!


Это вошло в нас когда-то,

И оно изменило нас.

Кто же мы теперь? Может быть,

Мы не эти ночные тени...


* * *

Я слышу пламенные звуки

Каких-то неземных речей;

Они сжимают сердце мукой,

И выкривляют смысл вещей,

И, приводя в изнеможенье,

Они расшатывают ум

Тревожным, непонятным пеньем,

И череда несветлых дум

За ними тянется... Но, все же,

Иные звуки к нам, быть может,

Придут на краткий, краткий час,

И, прозвучав легко и нежно,

Разбудят от тоски безбрежной,

И исцелят Любовью нас.


* * *

Когда б был смысл в полете мотылька,

Он не спешил бы умирать скорее -

На лампы свет, и ты живешь, пока

Хватает сил, бегляночка-Психея.


Не торопись, быстрянка, умирать;

Кружись, кружись, ведь мы еще успеем

Увидеть Леты мягкие луга,

И тихого Элизия аллеи.


Пусть жизнь трудна; пусть выбьешься из сил,

Устав крылышковать прозрачной феей;

Пусть Гиблы станет горек мед, но ты

Не доверяй обманщице-Цирцее.


А смерть мани́т серебряным лучом,

И, убегать от смерти не умея,

Упрямицу к погибели влечет;

Но дар бессмертья, все равно, сильнее!


Звезды - во мне.

Ночь - точно ломоть хлеба - ноздревата,

И крупной солью звезды в ней блестят,

И, как водой холодной из ушата,

Я временем облит до самых пят.


Я временем облит, но жизни тяжесть

Еще гнетет упрямый позвонок,

И тянется судьбы слепая пряжа,

И тоненько пульсирует висок.


Я жив пока, но Вечность, темной пеной,

Мой слабый мозг пьянит сильней вина.

Я - маленькая часть большой Вселенной,

И кровь во мне - как звезды - солона!


31 декабря.

Столетье жалкое свой избывает срок,

Протеем хитрым в Вечность ускользает;

а время вяжет

спицей новый узелок,

и вертится

Вселенная большая.


Так ночью холодно под небом декабря.

Столетье это - тихо умирает,

и слышно: звезды,

как осколочки скрипят,

Вселенной мощной

двигаться мешая.


А утром кажется, что внове все вокруг,

и хочется, как в радужных мечтаньях,

Душе с немногими

на незнакомый луг

попасть,

не зная ничему названья;


и новые слова, как ноты выпевать,

толкая языком капризным звуки,

и никому уже не нужно

больше лгать,

и умолять,

протягивая руки.


Привычного стесненья телу больше нет,

а все, вокруг, так удивляет зренье:

и мягкий, чистый луг

и яркий, новый Свет...

Под незнакомой,

ласковою сенью


легко теперь звучать и двигаться легко,

и, кажется, что мы совсем не знаем,

что Время старится,

и где-то далеко

теперь от нас

обитель голубая.


К N.

Поведайте, в каких еще краях,

Ну, может, кроме Африки голодной,

Лгут - вдохновенно, грабят - благородно,

И мастерят свободу на костях?


Как долго будем думать: "может быть,

Нет-нет, не здесь, а где-то там - далёко,

В другой стране, губительного рока

Мы избежим и станем лучше жить?"


Как хорошо в фантазиях летать!

Не замечать железной жизни поступь

И с удивленьем обнаружить после,

Что наступило время умирать...


Бессонница.

Я сижу, сижу, а все не клонится

Ко груди, иль набок голова,

Что ж ты делаешь со мной бессонница?

Точно житель темноты - сова -

На диване я сижу как на́ ветвях;

Головой кручу и не могу

Ночью спать как человек, как праведник -

Все сижу и что-то стерегу...

Что я маюсь, отчего недобро так

На душе? А я молчу, молчу...

Отчего, ко спальной страшной комнате

Не могу идти я? Не хочу...


Из "Моцарта".

Когда б вы знали, как бывает тяжко

на скрипке Божьей вытянуть все струны

в один согласно зазвучавший лад,

и, двигая смычком воображенья

по этим напряженным жилам боли,

волшебную, чудесную музы́ку,

которой нету ничего прекрасней

и совершенней в этом грубом мире,

явить на свет и удивиться: "Как же,

к чему все это чудо совершенства

взялось из развращенной, смертной плоти,

которая лишь час тому назад

жевала и проглатывала что-то?"

Один ответ я вижу и приемлю,

какой дает мне ясность, оправданье:

Что с нами Бог, и это Дух Господень

тревожит нас несовершенства мукой,

которая звучит душе приманком,

и от неверья переводит к вере,

и обещает чудо воскресенья,

и радость вечной, светлой, новой жизни.


Как хорошо, покойно и свободно,

и этих слез раскаянья не стыдно,

и одного лишь хочется: прощенья

просить. Не знаю у кого, не важно!

Очищен храм и Богу приготовлен,

принесена молитва покаянья,

совершено причастье. Растворяюсь...

и - нет меня! Домой вернулся сын;

отправился опять к своим истокам,

когда настали времена и сроки.


Бывает страшно.

За жизнь свою боясь, и трепеща

От мысли: "вот и мы, увы, не вечны...",

Я притворяюсь, рифмами треща.

И нипочем мне все, и так беспечно

Я время трачу между "от" и "до" -

Две даты на моем могильном камне,

Что будут отпечатаны потом

Каким-нибудь ремесленником славным.


Что я ищу, и есть ли польза в том?

И, глядя на себя сторонним взглядом,

Кажусь: то человеком, то скотом,

И удивляюсь этому разладу.

Кто я такой? Зачем мне умирать?

Но голос плоти - тише, замирает...

Я слышу, вот и мне: "Теперь - пора!"

И сердце всю вселенную вмещает.


Пред сретеньем - прощанье!

I

Взмах ресниц - движенье заломленных рук,

И матовой кожи свет...

Было тихо, странно так было вокруг:

Тускло блестели две

Серебристые нити; глаза в глаза

Уже взглянуть не могли,

Что-то нужно мне было еще сказать -

Слова на память не шли!


II

Обыденны, мелки слова,

И зренье застит даль разлуки;

На чудо б надо уповать,

Но чуда нет. Простерлись руки

Над телом, словно два крыла.

Молитва в мыслях неумело

Ткалась - рвалась - опять ткалась,

Освобождаясь из предела

Души. На опустевший храм

Кладу холодные ладони,

Но кто-то произнес: "Пора!"

И голоса в стенаньях тонут.


III

Всем нам встретиться вновь суждено!

Прежних лиц не важны очертанья -

Там, в отличье от жизни земной,

Ни к чему будут нам узнаванья.

Будет с Новых Небес золотых,

Над землей обновленной, иное

Солнце светом нетварным светить:

Без проклятья, без смерти, без зноя.


Человек умер.

Желтеет восковое тело

На простыне голубоватой.

По-детски - как-то неумело -

Оно раскинулось в кровати,


И, человечью речь не слыша,

Лежит, согнув в колене ногу,

И притаилось, и не дышит,

И коченеет понемногу.


И в суете предпохоронной,

Средь всхлипов, выдохов и стонов -

До самых слез слова затронут

Заупокойного канона.


А ты, душа, что обомлела,

И, как воробушек, прижалась?

Теперь одна, совсем без тела -

Такого мертвого - осталась.


Так неуютно, так печально

Душе, так одиноко в мире,

Но - слышишь - дудочкой прощальной

Раздалось пение Псалтири.


И, позабыв про ужас тленья,

Душа притихшая взирает,

Как к ней, под эти песнопенья,

Неслышно ангелы слетают.


* * *


Тонкий лучик сочится в прореху завешенной шторы

(Столько много пылинок на солнце блестит серебром!),

Позабытое всеми, глядит исподлобья, с укором,

Наклоненное зеркало, и отражаются в нем:

Этот солнечный лучик на старом ковре, половина

Шкафа старого с книгами, письменный стол у окна.

Сзади старого шкафа растянута сплошь паутина

(В отражении этого нет), да, еще тишина

Отражается в плоском овале циклопова ока...

Отраженье - живым, а вещам не важны зеркала.

Без подвижного, мягкого тела вещам одиноко;

Одиноко без плоти, которая их создала!

Но и плоти пугливой так страшно без Вечного Духа,

Нет, она не привыкла, не может одна вековать,

И тогда отверзается зренье иное, и слуха

Прежнего входы - в притворы свои - принимают Печать.


Деревянное ложе и крест в изголовье точеный...

Только белый, и только коричневый с зеленью цвет...

В этой комнате узкой, мой дух обитает спасенный;

Ничего, кроме духа в набеленной комнате нет.


Сорокоднев. (в память отца)


Спускался с одной стороны косогор,

С другой стороны поднимался бугор,

А рядом - кресты и могилы,

Молюсь среди них что есть силы.


Здесь, в этой кладбищенской, тихой земле,

Лежит твое тело во мраке и тле,

И день наступил сороковый,

И крепки у смерти оковы.


Я смерти дыхания тоже боюсь,

Но, страх пересилив, усердно молюсь,

Ака́фист о мертвом глаголю:

"Помянут будь, раб Анатолий..."


Читаю слова во спасенье души,

Бредущей по чащам загробной глуши:

"Что бури уже миновали,

И больше не будет печали.


Но только любовь остается сильна,

От мрака и злобы спасет нас она;

Страданья твоим не умножи,

Заступниче наш, Христе Боже!"


Закончив читать, я стою и молчу,

В могилку воткнув восковую свечу.

Лишь ветер колышет печальный,

Названья венков погребальных...


На смерть матери.

Мы не встретимся больше, прощай!

Дай еще на тебя напоследок

поглядеть; о ненужных вещах

говорить мы не будем. Беседы

нам с тобою уже не вести,

И за все, если можешь, прости.


После этих событий пошли,

церемоний иных вереницы:

многих слов погребальных и лиц

хоровод над тобою кружится.

Может быть, ты похожа, но мать -

не могу в этом теле узнать.


На лицо наложила печать

смерть, как встарь надвигали забрало;

после - стали тебя поминать;

тела нет! только имя осталось.

Вспомнишь имя, и память тебя,

вызволяет из небытия.


Я теперь такой взрослый! Ну как

мне серьезным и взрослым не стать?!

Ведь из этого издалека,

ты не сможешь меня опекать.

Где теперь ты? В какой стороне?

Только вместе уже нам не...


Мы не встретимся? Радость сию,

знаю, многим дашь, Господи Боже!

Ей - на язвы пролью Литию,

и молитвой Тебя потревожу,

чтобы только, по смерти, опять,

мы друг друга смогли бы узнать.


* * *

Могильные плиты, надгробья вразброс,

Больших кипарисов аллея,

И, еле плетущийся, времени воз

Отсюда спешит поскорее.


Тут так хорошо, и всегда тишина,

Лишь листья на плиты слетают,

И там, в глубине, у могильного дна

Покой человек обретает.


Но только наступит неведомый час,

Как мертвые Господу внемлют:

"Вставайте, оттуда Я выведу вас

На Новую, лучшую Землю!"


Диалог умершего и ангела.

- Я себя не припомню; не знаю кто ты:

Мне посланник, вожатый иль друг мой?

Расстоянье - ничто, но сквозь время пласты,

Нам, не вечным, протиснуться трудно.


- С грозным временем этим суметь совладать

Могут слово людское и дело...

Что от Духа, то к Духу вернется опять,

Для могил - это бренное тело.


- Время слижет нас, слабых, с ладоней земли,

Бог - поглубже упрячет, до срока;

Наши кости занозами в почву вросли,

И глядят черепа одиноко.


Могут слово и дело? Поступков и слов

У живущего - ворох огромный,

Но, набросит над гробом могильщик покров,

И попробуй хоть пару припомнить.


- Вечность. Тьма. Пустота. Только звездный маяк

Свой мерцающий свет посылает...

Ты вошел?! Так смелее ступай через мрак

Вверх - горе́ - в направлении Рая.


Не топчись и ступай. Прежде вера была,

А теперь, преисполнившись знаньем,

С провожатым своим, распростершим крыла,

Поспеши в глубину мирозданья.


Вспоминая молитву сирийского старца.

Во дни Великого поста

Одна молитва неизменно

У нас - коленопреклоненных -

В церквах и дома, на устах:


"Не доведи, Владыко, дать

Нам духа праздных слов и лени,

Унынья духа, и стремленья

Людьми другими управлять;


Но, целомудрия нам дай,

Ещё - любови и терпенья,

И духа мудрого смиренья

Пошли с Небес для нас сюда.


Господь и Царь, дару́й: узреть

Грехи мои; не осуждати

В великом или малом брата;

Тебе хвалу во веки петь!"


И кажется, с колен восстав,

После молитвы этой чу́дной,

Уже не так, как мнилось - трудно -

Молясь, нести обет поста.


В пустом храме.

В храме пусто, гулко в храме -

Образа глядят;

Пред иконой в темной раме

Огоньки горят.

Свечек тонких, жолтых свечек,

Свечек восковых;

Отовсюду мне навстречу -

Ликов взгляд святых.

Посреди иконостаса,

С золотых небес,

Зорко смотрит образ Спаса

Прямо в сердце мне.

Я скажу слова молитвы,

И зажгу свечу;

Уберечься от ловитвы

Вражьей я хочу:

"Господи, не дай над нами

Страху превозмочь,

Не дозволь прельстить нас снами

Бесам в эту ночь.

Нам страданья не умножи

И при свете дня,

И всегда помилуй, Боже,

Грешного меня".


Небеса смотрят на нас.

Мы смотрели фрески в Божьем храме.

В этой гулкой, легкой тишине,

Дух Святой витал тогда над нами,

И не подступали к нам извне

Суета, обыденность мирская;

Свечи - тонким пламенем горят,

И святые, как из окон Рая,

С золотых икон на нас глядят.


Взор их прям и лик святой спокоен,

Кроток жест и поступь так легка;

Дева и Христос, монах и воин -

Наблюдают нас издалека.

В золоте небес Его прекрасных

Ангелы бесплотные парят:

Лики серафимов в крыльях красных,

Херувимов вездесущий взгляд...


Сердце замерло... Вдохнуть - не смеем!

Здесь для нас открылся мир иной.

Все земное перед ним тускнеет,

Меркнет, покрывается золой...

Он один - блистает, пламенеет,

И вернуться нас, земных, зовет,

Как Господь когда-то иудеев,

От скорбей и уз увел в Исход.


* * *

Луч света протянулся от стекла

окна собора, прямо до иконы

Спасителя, и утренняя мгла

подвинулась, с почтительным поклоном.


Как будто перст Предвечного Отца,

указывал молящимся на Сына:

"Тот, кто из вас послушает Его,

того и Я вовеки не покину!"


В день Господень.

Этот белый храм, этот крест

Золотой, этот купол черный

Молвят нам: на земле места

Нет человекам! К свету, к горней

Родине вам спешить надо,

Прочь от грубой земной юдоли;

Быть не сытым земным стадом -

Становиться небесной солью.


И отсюда, душой ползти

К Богу лествицею небесной

Нам пристало; оставь, пусти

Мир смертельный, больной, прелестный.

Но, от этих привычных пут,

Как уйти, ускользнуть, утечь нам?

Как обманный земной уют

Обменять на милую вечность?


Человекам нельзя спастись,

Богу - можно все! По небесной,

Звонкой тверди прозрачной, ввысь

Колокольная льется песня.

Этот храм, небесная синь,

И креста золотые реки,

Вторят звонам: "Аминь! Аминь!"

И: "Хвала Христу во все веки!"


Чаша причастия.

На алтаре она - сама-едина!

Уже священник вверх поднял возду́х;

Воспели: "Веруем в Отца и Сына...";

Зовём сойти Животворящий Дух.


А в чаше этой таинство творится;

Не дай, Господь, узреть ничьим глазам,

Что там Христос - для нас, живых - дробится

В Хлеб и Вино, как пожелал Он сам.


Господняя святая Литургия,

Все вместе здесь: Земля и Небеса!

И с Ангелами служим мы - живые;


Блистают светом Божиим Святые;

И вот из Врат Христос выходит Сам,

В нетленной Славе Своего Отца.


Надпись в Библии (Т.В.)

Не исчезанья кратким мигом

Вдруг завершиться жизнь твоя!

Прочти писанья этой Книги,

Узнай премудрость бытия.

Ты, в этом Откровеньи Новом,

Всю жизнь свою пересмотри;

Работу - сказанную Словом -

Начни работать изнутри.

Не праздность для души полезна,

А труд упорный, земляной,

И шевеленье мысли тесной

В ее коробке костяной.

И, став на путь для жизни новой,

Простое надобно понять:

Удобства мягкие оковы

Скорее с тела нужно снять.

Душе необходима вера;

Без веры трудно - она ведь,

Есть упование без меры,

Чего нам не дано узреть.

Но дело лишь первостепенно,

Лишь делом веру укрепим;

Так будь, вовек, благословенно

Меж нами действие любви!

Нас исцелит она в страданьях,

С любовью все возможно, и

Не кратким мигом исчезанья

Жизнь завершается в Любви!

Есть утешение унынью,

И горечь смерти не страшна,

Ведь смерти нет: она отныне -

Навек, навек - побеждена!


Поднимаюсь по зимней тропинке

к кресту.

Вверх и вверх иду-иду-иду.

Под ногами - снежная тропинка,

Снег хрустит так сочно под ботинком,

Пока вверх, на гору я иду.


Далеко вокруг одни холмы.

Нет ни деревца на них, ни хаты,

Лишь трава засохшая примята

Снегом, да - холмы-холмы-холмы...


Дикая, степная простота.

Ширь-простор... Безлюдно, одиноко,

Только увлекает вверх высоко

Образ православного креста.


Здесь когда-то вырезали храм

В меловой горе монахи Богу,

Дабы им от мира понемногу

Отлепиться Он помог. Гора


И окрестности ее пусты

С тех времен до наших пор; на много

Верст вокруг лишь узкая дорога

Тянется между холмов простых.


Чтоб могли паломники придти,

Приложиться к моленным иконам,

А потом: топ-топ-топ - вверх по склону,

Поклониться Господу взойти.


Странники Божии.

И дождь, и снег идут на землю,

И каждый год родит земля...

Я слово каждое приемлю

Господнее, и верю я,


Что праведник не умирает,

Но, как зерно - произрастет.

От зла земного изымает

Господь его, и он идет


Покорней агнца, тише лани,

Вслед за Святым своим Вождем;

Безропотный и кроткий странник -

Прямым путем, святым путем.