Курай Руфина: другие произведения.

Мой роман с камнем

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 4.66*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Изменникам родины с любовью.

Изменникам родины с любовью

VIII

"Сынок, разве для этого я тебя родила?" - "А что такое?" - "Ты посмотри, что за люди к тебе ходят. Ты посмотри!!!" - "Что за люди - что за люди! Нормальные люди"

"Нет, ты меня послушай - это уже вступает папа. - Ты-то, конечно, грамотный, ты начальник, а я опытный. Я-то вижу, вот тот, в сером костюмчике, - он обмануть тебя хочет." - "Ну и ладно. Он хитрый, а я умный. Я же твой сын." - "Да, - говорит папа и поворачивается к окну - он довольно улыбается, и не хочет, чтобы я видел. Вот он отворачивается и ворчливо продолжает. - Да, сын-то ты мой, а доверчивый, как... Как не мой."

Вообще, надо вам сказать, что меж собой мы обычно говорим по-татарски, потому что в некотором роде татары. (Хотя и башкирские, хотя папа и вовсе турок, а мама - наполовину донская казачка). Но последние слова папа произносит по-русски, наверно, чтобы попонятнее мне втолковать, будто по-татарски я уже не понимаю.

"А немые доверчивые?" - спрашиваю я.

IX

Теперь у меня есть свидетельство о рождении. Два паспорта - российский и загран. Свидетельство об окончании ПТУ. Диплом техникума. Диплом института. Документы на машину (правда, без водительских прав). Пропуск в офис. Абонемент в бассейн. Проездной на метро. Восемь грамот за хорошую учебу в школе. Письма родственников. Свидетельство о разводе. Масса квитанций. Я уже не говорю о всяческих бумажках, связанных с работой: договора, расписки, коммерческие предложения, заявления, отказы, приказы и пр. и т.п. Мне тридцать, я обладатель огромного количества документов. Но был еще один документ. Он не бумажный. Он - плоский кусок песчаника, на котором слова нацарапаны гвоздем. Мы потеряли его очень давно, и я не очень-то хорошо помню, что там было написано. Но, кто знает, может, его-то мне и не хватает? И чем дальше, тем сильнее.

Иногда я вспоминаю о нем, как вспоминают об упущенной возможности выведать что-то такое, чего нигде больше не узнаешь. Выведать, например, пойду я когда-нибудь в отпуск или не пойду. А иногда вспоминаю о нем краем памяти, когда... (нет, не краем, нет. По-моему, у моей памяти краев вообще нет, когда я о нем думаю.) ... когда очень хочется иметь какой-нибудь весомый документ.

Например, документ, в котором сказано, что я не просто тридцатилетний человек, а что я вполне взрослый человек. Настолько взрослый, что могу сам без посторонней помощи готовить себе еду, ездить в лифте и на метро, а также ходить на свою собственную работу. А если я говорю на свою собственную, это значит, что она и есть моя собственная. Но сейчас не об этом, сейчас - о документе.

I, II

Таких моментов было несколько: я вдруг мог остановиться на пять секунд - незаметно, внутри себя - и отчетливо подумать: "Нужно запомнить это". Нужно запомнить, как печет солнце, я сижу на тряской телеге, наполненной легким сеном.

Мои плечи от солнца горячи, спешить некуда. В руках моих вожжи и надо смотреть на дорогу. Но глаза полузакрыты, сквозь веки я вижу красное небо. Мне скоро пятнадцать, и скоро я навсегда уеду. Я говорю себе: Надо запомнить, - запоминаю и до сих пор помню.

Или вот. Мне скоро восемь. Канбековская улица накалилась до бела. Забор из плоских камней - на бегу касаюсь их рукой, подпрыгиваю, бью по пыльной ветке бузины над забором, успеваю ощутить ее запах - тягучий, вбегаю в калитку, проношусь по двору, какая-то яркая и не объяснимая назревает радость, толкает меня схватиться руками за верхние прутья низенькой изгороди в глубине двора. Чтобы перемахнуть ее и мчаться дальше, по картофельному огороду, вверх, и через другую калитку и еще вверх, прямо по камням Канбековской горы, туда, где козы... Но что-то останавливает меня в одном шаге от заборчика во дворе - одна важная, ослепительная мысль - и верить-то ей не знаю как: "Я перешел во второй класс! Во второй класс!"

И следом: "Надо запомнить" И я до сих пор помню шершавую кору кленовой изгороди, горячую землю под босыми ногами и необъятное картофельное поле впереди на нашем маленьком-маленьком заднем огороде.

Если повернуть голову чуть правее, виден огромный камень среди картофельной ботвы. Когда-то он сорвался с горы и докатился почти до сарая. Наверно, его смыло ливнем (такое бывает здесь - сокрушительная гроза в одно время с кромешным ливнем) А пока валун катился, ливень перестал и поднялась радуга. Сам я не видел, но скорее всего, так оно и было.

Под этим камнем мы закопали послание потомкам от неандертальцев. Оно было нацарапано на плоском куске песчаника, и мы хорошенько его закопали.

**

Теперь мне кажется, что в то утро еще во сне у меня появилось предчувствие беды.

Ну что за беда могла быть? Мы ждали маму и Мансурика. (Мансурик - это мой братишка.) Они собирались приехать, чтобы забрать меня домой. Вот приедут они, заберут меня домой, а там - сентябрь, и - прощай, Канбеково. У меня будет другая школа. Нет, я не хотел другой школы, я хотел домой. Ну, какая тут беда?! И все же, все же в то утро предчувствие было. А точнее, - не было. Не было ощущения, что через пять минут случится то, чего я весь год ждал. А ведь оно, ощущение, должно было быть? По крайней мере, сейчас мне так кажется.

Как раз в те дни у нас гостил мой старший брат из города. Сын дяди Халика. Накануне мы обкопали огородный валун со всех сторон, но так и не нашли ничего, никакого послания. Я-то заранее представлял, как мы откапаем его, как стряхнем аккуратно землю и прочтем неандертальские строчки (это несложно - там на конце некоторых слов стоит "Ъ", просто не надо обращать внимания на эти "Ъ"). Я почти ощущал шероховатость строчек под пальцами и представлял, как буду читать: сначала шепотом - как бы оробев - потом вслух, и сердце заранее делало радостный кувырок. Я замирал от археологического восторга.

Кто такие археологи, мне брат рассказал. Он же придумал закопать послание, чтобы отрыть через год. Я целый год ждал. Осенью, зимой это было легко. Но снег сошел, грязь высохла, и я несколько раз подходил к своему валуну. Меня таки подмывало пошарить под ним рукой - я точно помнил, где надо пошарить. Потом решил даже не смотреть в сторону камня до августа, пока не исполнится год.

Ну, смотреть-то я, конечно, смотрел. Но не трогал, клянусь Аллахом. И вот мы обкопали валун со всех сторон - и руками, и мотыгой, и лопатой. Послания не было. Когда зона раскопок стала расширяться, терпеливая бабушка все-таки прогнала нас с огорода.

Я был потрясен: как такое могло случиться? куда он делся? Я так и не смог придумать ни одного объяснения.

**

Свою утреннюю тревогу я списал на вчерашнюю неудачу с посланием. Потом забыл о ней. Так вот, когда я вдруг замер во дворе в двух шагах перед заборчиком, бабушка меня окликнула с крыльца: "Эй-й-й, шайтан..." И бабушка была ворчунья, и беготня ее беспокоила - ей казалось, что я едва держусь на ногах, а вот надумал бегать. Обычно она говорила: "Нет чтобы спокойно идти, как все дети - все бегает, бегает..." Я подумал, она и сейчас это скажет, и собрался уже показать бег на месте, - как всегда в таких случаях. Но бабушка вдруг применила новую тактику: "Будешь бегать, отец уедет". Отец?!

Он приехал один. И никуда я не поехал - оказалось, что...

IV

Сейчас я уже не могу сказать точно, что. Сейчас никто этого не скажет, а тогда объяснили кое-как. Может, и не соврали: и школа на ремонте была, и Мансурик болел, и я, ... ну, не до меня им было... Не знаю...

С некоторых пор я редко об этом думаю и уж во всяком случае не жалею. Все-таки судьба - штука мудрая. Сам такую судьбу я бы в жизни не выдумал. Вот спросили бы меня тогда: "Чего ты хочешь, мальчик? Скажи, - все сделаем". Я бы выпросил велосипед или что-нибудь в этом роде. Или новый дом для бабушки. А так, чтобы в конце двадцатого века сделаться генеральным директором фирмы в Москве, чтобы влюбиться в учительницу свердловской школы, чтобы стать специалистом по овощам, чтобы жить с видом на православный храм... Нет, до такого я бы не додумался.

Но я, кажется, отвлекся. Школу потом все-таки открыли, и даже Мансурик в нее ходил, но я к тому времени уже привык к своей. Правда, я часто туда ездил - домой, к соснам на Белую. (Для тех, кто не знает, Белая - это такая река. В общем недалеко - километров сто, наверно, если по прямой.) Отец приезжал за мной на своем Урале, - это если летом. А зимой мы ездили с пересадками: сначала сани (в него запрягали Мишку, пегого жеребца), потом поезд, потом снова сани, иногда грузовик.

А я любил, когда они приезжают сами - все вместе и надолго. И лучше, если летом. По крайней мере, в Канбеково папа ни разу не сказал: У нас в доме не бегают.

Среди канбековских холмов с их горьким дыханием он сам был как гость. (Бабушка ворчала: "Турецкий гость". В Башкирии турки в диковинку, может, мой папа один был такой на всю округу.) И я, каюсь, испытывал чувство хозяйского превосходства над ним. Испытывал, испытывал, - чего греха таить. И над братом с его страхами перед здешними грозами. Зная каждого, кто в нашей деревне жил, каждый придорожный валун, каждую шероховатость на каменных замшелых ступенях канбековского дома. И любя это горькое полынное дыхание.

Так продолжалось, пока я не закончил восьмой класс.

Когда я ехал на телеге с сеном для бабушкиной козы и смотрел вверх сквозь

закрытые веки, мне никто не мешал. Папа пилил дрова на бабушкином дворе и не видел, что я не слежу за дорогой. А то бы он сказал: "Хоть ты мне и сын, а пути из тебя не получится". А я ехал себе с закрытыми глазами и, кажется, уже догадывался, что со мной такого больше не будет, что пройдет два дня, и я уже все время, всю оставшуюся жизнь должен буду смотреть вперед. И, что еще важнее, по сторонам.

Через два дня мы упаковали вещи, а бабушка скорбно вздохнула, обращаясь к маме:

"Э-й-й, мискэнкяем, (бедняжка, значит) увозишь? Куда? К турку своему увозишь." - "Я хоть и турок, да отец" - возражал папа безо всякого раздражения. - "Хоть и отец, а турок" - отвечала бабушка миролюбиво. А я уже почти догадывался, что не хочу никуда уезжать. И тогда впервые мне показалось, что дело в камне.

Где-то в глубине сознания он представился мне якорем особого вида, застрявшим в неандертальских слоях земли. Всегда, когда я о нем думал, мне смутно рисовалась картина похищения этого послания неандертальцами. Словно они решили, что камень принадлежит им по праву авторства, и унесли в свои неандертальские глубины. Если бы я мог взять этот камень с собой, мне было бы проще уезжать.

Через два дня отец воскликнул: "Ты хоть и сын мне, а не турок! Не настоящий турок!" Это по поводу того, что я, оказывается, неправильно точил ножи. А еще через три дня он мрачно и почти неслышно проговорил: "Может, ты и турок. Но мне ты не сын. Так, - махнул брезгливо рукой, - подделка". - "Ах! - ахнула мама. - Родному сыну такое говоришь! Сам-то не поддельный ли? Отцом еще называешься, эй!" -"Не кричите. Я и так докажу" - объявил я куда-то в угол.

Весь этот скандал случился оттого, что я решил ехать в Москву. По-русски я знал не очень, в городах почти не бывал. Но папу не это волновало. Его волновало, что любой человек, который уезжает в Москву, становится алкоголиком. В Уфу ехать еще можно, там соседская дочка на артистку выучилась, в театре играет. А Москва - это такой город, где живут алкоголики. Может быть, даже, туда специально едут, чтобы стать алкоголиками (Про наркоманов тогда не знали).

V

Дядя Халик - самый городской, он поехал со мной в Москву. Он меня устроил в строительное училище, помог разобраться в общежитии - что и как, - а потом уехал. Вот и сделался я москвичом. А отец... Через три года мы с ним обо всем поговорили. А тогда я только и успел сказать: докажу. Что докажу, кому докажу, зачем докажу? Не знаю. Наверно, доказательства тут вообще не при чем. Наверно, меня тогда ветром вынесло из родительского дома, думаю так.

С тех пор много чего случилось. Например, я успел отрастить бороду. Потом, правда, я ее сбрил и теперь хожу гладко выбритым и в белой рубашке (на радость маме). Но вот ведь что, я все помню и помню о том пропавшем камне. В последние пятнадцать лет я убедился, что у него надо мной реальная власть. Видно, моя память им больна. Видно, живя рядом с ним, затерявшимся в земле, я получил-таки свою дозу его непонятного облучения.

VIII

Они сидели в дальнем углу за журнальным столиком, как бы разглядывая рыбок в аквариуме, но с каждой минутой их фигуры в мягких разлапистых креслах становились все печальнее и печальнее. В конце концов лица их приобрели выражение, которое бывает у людей, проводивших своего сына на фронт.

" Разве для этого я тебя родила?" - вздохнула мама, когда закрылась дверь за очередным посетителем. Ну, а дальше вы уже знаете.

Алкоголика из меня так и не получилось, но будь жива и окажись на месте родителей бабушка, она бы, конечно, сказала: "Нет чтобы спокойно, как все дети, работать агрономом - все бегает, бегает...." Нет, я давно уже не бегаю - сижу как последний болван в офисе чуть не до двух часов ночи. Это называется работоголик - папа все напутал. Так ведь это когда было - пятнадцать лет назад. Мы с ним потом три года не разговаривали. Ну не мог же я разговаривать с ним в одиночку: даже когда я приезжал домой, он делал вид, что меня там нет.

Сидим, к примеру, за праздничным столом - Мансурик школу закончил, дело большое, - и сосед как бы рассуждает вслух: "Вот, Муса, хоть и чужая тебе наша Башкирия, хоть и нету здесь моря, хоть и не любишь ты мою козу, а ведь каких сыновей вырастил. Хоть младшего возьми, хоть старшего...." А отец ему - тоже, как бы раздумывая о чем-то, как бы прикидывая, прав сосед или не прав: "Чего-то ты путаешь, Сагит. Нету у меня старшего сына". Мама, конечно, в слезы, а я - за дверь.

Зачем я все это рассказываю? Затем, что мои родители разволновались, просидев полдня в моем офисе. Есть ли какая-то связь между потерянным посланием неандертальцев и этим волнением? Никакой. Тогда, может быть, есть какая-то связь между моим деревенским детством и моей нынешней работой? Тоже никакой. Тогда зачем я все это рассказываю? А затем, что если бы он, папа, то есть, понял тогда, чем различаемся мы с алкоголиком, ему бы в голову не пришло нас перепутать.

**

Вечером мы в пустом вагоне возвращались из офиса домой. Я не умею водить машину, шофер в тот день болел, а такси я взять не мог - папа сказал бы, что я совсем совесть потерял, деньги на ветер бросаю. Вот мы и ехали в метро. Я сел напротив родителей, потому что понимал, что теперь мне нужно их как-то успокаивать, но я совершенно не понимал как. И мои мысли, смешно сказать, опять блуждали вокруг того камня, как вокруг главного утешительного довода, которым никак нельзя воспользоваться. Будто в том каменном послании как раз и было неоспоримое свидетельство моей правоты, и будь оно под рукой...

Они то переглядывались меж собой, то по очереди горестно вздыхали; то по очереди горестно вздыхали, то переглядывались. И вдруг папа усмехнулся каким-то своим мыслям, тронул маму за руку и говорит: "А помнишь, он еще шишки сосновые в аптеку сдавал?" - "Не шишки, почки." - "Вот я и говорю. Уже тогда из ничего деньги делать научился, а мы его сейчас жить учим." - "Ничего себе из ничего, - я чуть не вскочил от возмущения. - Я их неделю собирал. Их потом людям как лекарство продавали..."

Нет, этого своего подвига я уступить не мог никак.

III

Мне тогда было тринадцать. Папа забрал меня домой почему-то уже в мае, и когда мы ехали в свою деревню через райцентр, я прочитал объявление - на столбе, прямо у парома: аптека закупала сосновые почки. Дома я выпросил у мамы корзинку и чистый мешок. Прямо от калитки родительского дома вздымались гигантские сосны, похожие на корабельные мачты. И таких сосен был целый лес, и этот лес начинался через два метра от калитки. Но чтобы добраться до почек, мне нужны были молодые деревья, а до них было далековато. Ровно неделю я каждое утро уходил через проселочную дорогу к молодым соснам - собирать смолистый урожай.

Эти почки потом то и дело всплывали при каждом удобном случае, при этом папа упрямо называл их шишками. Иногда о них вспоминали, когда хотели уличить меня в невежестве или в какой-то особой непрозорливости: что ты вообще знаешь кроме своих шишек?! Иногда, - чтобы похвастаться моей самостоятельностью: совсем мальчишка был, а уже деловой, додумался до шишек. Иногда, - чтобы намекнуть на мою дьявольскую хитрость: бедным больным шишки продавал вместо лекарства. Теперь папа объединил все эти смыслы и дополнил их еще одним, и, как видно, самым главным, который раньше никогда не упоминался.

"Нет, мать, - сказал он, тронув маму за руку, - раз уж родили, теперь его ничем не остановишь. Ну, не назад же его совать".

Он сказал это так просто, как будто и не было никакого противоречия между его огорчением и тем, о чем я только что вам рассказывал. Будто они только и делали, что пытались запихнуть меня назад. Правда, сначала я сам не понял, что меня так задело. "Ну что, что вам эти шишки, что я такого сделал? - я прямо взвился, прямо вскрикнул, чтобы перекрыть шум вагона, чтобы они не упустили ни одного слова. - Я просто прочитал объявление на столбе! Вы скажите, почему Мансурик этого не делал. Он каждую весну с вами был, среди этих сосен! Он с вами был! круглый год!"

Подавшись вперед к ним через проход, я почти кричал, чувствуя, что иду на поводу давно забытой обиды, и отец растерянно повел рукой в сторону мамы, будто ища поддержки. И это почти невидимое движение вдруг осенило меня догадкой и осекло на полуслове. Это была совсем неожиданная мысль: наша жизнь уже совершила свой классический кувырок, и теперь мои родители намного младше меня. И тут же на лету я предположил, что они младше меня на столько, на сколько я младше их по документам. "Оказывается, вот так это и происходит, - подумал я, и вслух довершил свое нелепое выступление, уже почти ворчание. - Ну что, что вам эти шишки? Ну что вам моя контора? Я просто хожу на работу. Каждый день хожу на работу. И люди как люди, и шишки как шишки!.." - "Сынок, - мама сказала это так тихо, что ее голос пропал в шуме метро. Мне пришлось замолчать. - Сынок, а если бы ты все время жил с нами, ты бы не уехал в Москву?"

VII

Четыре часа - паром еще не ходит. Я спустился к Белой, чтобы ждать у воды. Немного зябкое туманное утро. Даже скорее ночь, чем утро. Мои ботинки оставляют сухие следы на серой песчаной полосе, и следы эти тут же пропитываются влагой, а потом накатывает волна и все смывает. Каждый мой след разрушается безо всякой борьбы, стоит только волне слегка его задеть. Почти на середине реки, рядом с бакеном покачивается лодка с одиноким рыбаком. Их почти не видно в тумане. Вдруг - скрипят уключины, и лодка плывет в мою сторону.

В следующую минуту я уже в лодке и плыву к своему берегу. Еще через полчаса я шагаю между сосен, на ходу задевая рукой шелушащиеся стволы, останавливаюсь, нюхаю ладони...

Я очень тихо открываю заднюю калитку, иду мимо бани, мимо сарая

с козами, мимо курятника. Куры, козы - я слышу, все как-то засуетились в своих

загончиках: козы переступают на месте, куры недовольно подкудахтывают, но всё это негромко. Дома знают, что меня, как мама говорит, выпустили из армии, но я не писал, какого числа появлюсь.

Мне страшновато увидеть своего неколебимого отца: раз отрекшись, он в армию ни разу не написал мне.

Сонное ворчание кур, рабочие рукавицы, брошенные на поленнице, следы добросовестной метлы под ногами - дом живет своей жизнью. Вдруг он не ждет меня? И мне хочется ощутить ладонью поверхность плоского исписанного песчаника, сжать его как самый могучий талисман.

И до и после я много раз мысленно хватался за свой неандертальский камень, тогда как другой судорожно прошептал бы молитву. Да, это странный талисман. Камень - весомое доказательство, камень - алиби, камень - индульгенция. Камень - якорь, цепь которого крепится к моему сердцу. Сколько раз, когда сердце делало тревожный кувырок или смертельное сальто, я мысленно брал в руки этот камень и все становилось на свои места.

Так было в мой первый день в Москве, когда я сел на свою общежитскую койку и понял, что сейчас я совсем один на всем белом свете. Так было, когда она бросала в чемодан свои вещи, и я понимал, что ничего не могу с этим сделать. Так было и в это утро.

Поднявшись по широким ступеням крыльца, я тихо потянул за веревочку. А дверь не открылась - дом спал, замкнувшись на крючок. Но калитка в саду была распахнута, и широкий топчан под яблоней стоял, как и два и три года назад - ничего не изменилось. Я лег, подложив под голову дорожную сумку и уснул. Успел подумать: "Вот утро, новое утро; и топчан, старый топчан. Я дома. Ну, что, Нурали, - спросил я у себя, - Нурали, ты счастлив или просто доволен?"

Я проснулся, - солнце уже светило в лицо, - и долго лежал с опущенными веками, и пытался угадать, что делается вокруг. Как-то вдруг понял, что уже не один здесь и открыл глаза, и оказалось, что с одного бока от меня лежит мама, а с другого - папа. Они боялись меня разбудить и тихонько легли рядом. Вот тогда папа привстал, почти отвернулся, опустив глаза куда-то в землю и молча положил руку мне на плечо.

**

И вот мы ехали в пустом вагоне метро и молчали, и я вспомнил то утро. И что же я вспомнил? Вспомнил мелькнувшее сожаление, что рядом нет бабушки и... Ох, и того огородного валуна с куском песчаника под брюхом.

IX

Месяц назад заезжал двоюродный брат, тот самый. Мы проговорили с ним всю ночь, причем не только о детских забавах. Он менеджер автотранспортного предприятия и живет в Уфе, а я занимаюсь овощами и фруктами. Словом, нам было что обсудить, но к трем часам ночи наша беседа перетекла в сентиментальное русло. И я спросил:

"Как ты думаешь, Альберт, а куда делся тот камень с письменами?" И он легко отозвался, как будто сам только что об этом думал. Он лукаво посмотрел мне в глаза, закурил, опять заглянул мне в глаза, глубоко затянулся и спросил: "А я думал, его унесли? - Кто? - Неандертальцы..."

Наверно, вам интересно знать, что же было в том пропавшем послании, о котором я столько говорю. Там были заветы. Из них помню только два, идущие друг за другом. "Люди будущего, не дразните друг друга" - это первый. И второй:

"Человек будущего, изучай природу и не бойся грозы".

Не бойся грозы, не бойся грозы. Не бойся. Грозы.

VI


Оценка: 4.66*6  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) Р.Маркова "Хранительница"(Боевое фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 4"(Уся (Wuxia)) Т.Сергей "Эра подземелий 3"(ЛитРПГ) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) В.Пек "Долина смертных теней"(Постапокалипсис) Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"