Кузьмина Елена Владимировна : другие произведения.

Блаженный Мегагерц, или Хождения под мухой

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:

  П Р О Л О Г
  
  И был вечер, и было Слово, но Слово было не у Бога, да и само оно Богом быть вряд ли могло: нехорошее было слово, мерзенькое, хоть и коротенькое. Оно влетело в вечернее кафе, заполнив собой все пространство, свободное от табачного дыма, винного перегара и гомона полупьяной толпы завсегдатаев сего места под поэтическим названием, бытующим, правда, в очень узких кругах: "Утопленник". А вслед за Словом появился и сам его хозяин - любимец женщин и честных пьяниц, в недавнем прошлом - неплохой музыкант, из напитков предпочитающий спиртные, из музыки - джаз, а в одежде - черные тона. Был он встречен радостными криками:
  - О, Герц пришел!
  - Герц, привет!
  - Ну, наливай!
  Беззлобно отругиваясь, раздавая направо и налево поклоны, улыбки и рукопожатия, Герц добрался до стойки и на некоторое время замер, прикидывая - то ли ему сразу взять водовки, то ли ограничиться для начала напитком, неправедно носящим название "кофе", а на водку сагитировать народ "сбанковать". Наконец он решился и, взяв чашечку с отбитой ручкой, содержащую в себе некую темную жидкость, дымящуюся и источающую смутно знакомый запах, подошел к крайнему столику.
  Компания, сидевшая там, судя по царившему оживлению и блестящим глазам, провела вместе не один час, и если бы Герц заглянул под стол, он наверняка обнаружил бы несколько бутылочных "трупов".
  - Герц!
  - О, Герц!
  - Привет, Герц! - доносилось со всех сторон, пока Герц протискивался через тесно сплетенные руки и ноги, добираясь до свободного места на подоконнике.
  - Ты вовремя, браток, - шепнул ему на ухо приютившийся рядом юноша с внешностью истинного арийца, в миру носящий имя Канцлер, когда Герц-таки примостился, и кивнул на оттопыривающуюся куртку. Значило это только одно: у Канцлера появились деньги, и сейчас они вместе с парой-тройкой приятелей доберутся до ближайшего парадняка, соблюдая полнейшую конспирацию, дабы не подсел кто-то левый "на хвост", и там-то и раздавят содержимое Канцлеровой заначки.
  - И это правильно, товарищи, - торжественно изрек Герц, кивая в ответ на все приветствия. - Что изменилось со вчерашнего вечера?
  Этот вполне философский вопрос вызвал в тусовке легкое замешательство. А впрочем, что могло измениться за один день? И тяжко вздохнув, Герц понял, что все будет как обычно: сначала продолжение банкета, а потом... Бог его знает, где он проснется после этого "потом".
  Он усмехнулся, вспомнив кем-то когда-то оброненную фразу: "Человек пьет только один раз в жизни. Все остальное время он похмеляется". А Канцлер уже вставал из-за стола:
  - Кто хочет будочку помыть?
  - Пошли, заодно покурим, - откликнулся Герц.
  - А меня сигареткой не угостите? - тут же подал голос Джакоб, застыв в просящей стойке и преданно глядя белесо-голубыми глазами из-под толстых стекол очков.
  Меньше всего сейчас Герцу хотелось слушать разглагольствования на тему "о смысле прихода бодхисатвы с юга", и потому он ловким жестом извлек из кармана две сигареты и продемонстрировал их Джакобу:
  - Извини...
  Тот понял, что выпить на халяву сегодня не удастся и разочарованно сник. Герц похихикал внутренне над выражением лица Джакоба и решительно устремился к выходу. Оказалось это гораздо сложнее, чем войти - Канцлер уже стоял на улице в ожидании, а Герц все еще пытался стряхнуть с себя какую-то девицу с рожей из породы "мама-не-горюй!", пытавшуюся объяснить ему, что вчера он клятвенно обещал ей сегодня здесь дождаться и отправиться к ней в гости. После некоторых усилий ему все же удалось вырваться, и глотнув свежего воздуха, он изрек:
  - Эк же я вчера был пьян!
  - Верю, - ответствовал ему кто-то. Герц обернулся и на мгновение потерял дар речи: перед ним стоял, расплывшись в довольной улыбке, придававшей его и так необычайно доброму лицу выражение бесконечного счастья, сам Маркиз де Класс собственной персоной - все такой же заросший, все в той же неизменной рубахе "а-ля рус" и все в том же старом потрепанном костюме. Из-за спины Маркиза выглядывала его супруга, являвшаяся полной противоположностью мужу во всем, кроме широты души - маленькая, худенькая, вышедшая как будто из середины 70-х.
  - О Боже! - только и сказал Герц, и потряс на всякий случай головой, но видение не исчезло. А ведь где-то так с полгода назад весь "Утопленник" в течение целого месяца нажирался за упокой этой пары. О причине их гибели слухи были противоречивыми: то ли они ушли в другую реальность, то ли умерли от СПИДа, то ли были принесены в жертву Дьяволу членами какой-то секты.
  - Ты нас не узнаешь, Герцушка? - улыбнулась Маркиза, заметив Герцово замешательство.
  - Как же, как же... Но я был уверен, что вы, как бы, оба, ну, того-с... в смысле... то есть... - Герц задумался, пытаясь понять, как бы так сказать людям, выглядящим столь хорошо, о том, что они уже умерли.
  - Ну да, - поддержал его Маркиз. - Мы очень даже есть. И в смысле. И оба.
  - А мне, знаете ли, сказали, что вас уже схоронили, - очаровательно улыбнувшись, спас Герца Канцлер.
  - Врут, - улыбаясь не менее очаровательно, ответил Маркиз.
  - Это точно, - поддержала его супруга. - Нас тут даже на наши могилки свозили - три в Питере и еще шесть по стране раскидано.
  - Проздравля... - сдавленно изрек Герц, все еще пытавшийся прийти в себя от неожиданной встречи. И неизвестно, сколько бы эта сцена продолжалась во времени и пространстве, если бы из недр "Утопленника" не возник Джакоб. Его появление заставило Канцлера вспомнить о цели их похода на улицу.
  - Через пятнадцать минут в парадняке, - шепнул он и начал удаляться в сторону той самой будки, к которой так стремился. Маркизы, хоть и не были в "Утопленнике" почти год, не забыли ничего, и так же неторопливо пошли в другую сторону. Герц же, взглянув на часы и соорудив на лице выражение крайней озабоченности, кивнул подходящему Джакобу и, всеми силами стараясь показать, как же он опаздывает, рванулся в третью сторону. Джакоб проводил его тоскливым взглядом и отправился в сторону четвертую - на поиски спонсора.
  Свернув на одну из центральных улиц Питера, носящую гордое название проспекта, Герц осознал, что безумно хочет пива. И желание его было вполне осуществимо: прямо перед страждущим возвышалось строение, поражающее взгляд гениальностью архитектуры. Изучая ряд бутылок за стеклом, Герц - в какой уже раз - восхитился полетом мысли и творческой фантазии проектировщиков ларьков вообще и данного в частности. "Наверное, - подумал он с восторгом, исходящим из глубины души, - этот человек не спал ночами, не дремал сладким сном, не сопел, уткнувшись в подушку, а метался в горячечном бреду, изобретая все эти стоечки, планочки и реечки". И, насладившись сим зрелищем в полной мере, он протянул деньги:
  - "Четверку", пожалуйста.
  Продавщица лихим движением извлекла откуда-то искомую бутыль темно-зеленого стекла с красно-черной этикеткой и молча протянула Герцу.
  - "Гадом буду - еще за одной приду..." - задумчиво промолвил он, вперив взгляд в небеса и, подумав, добавил:
  - Когда бы Клеопатра сама
   Моей возлюбленной была,
   Навряд ли столько... мм... не огненного, но все же...
   Я получал из рук ее,
   Сколь ты небрежным взмахом мне даешь.
  Пламенная эта речь на минуту вывела продавщицу из невесомого состояния и, кинув на Герца презрительный взгляд, она удивленно спросила:
  - Чего?
  Герц слегка смущенно пояснил:
   - Цитата, - сковырнул пробку привязанной к кассе открывашкой и ушел, оставив продавщицу в полном недоумении созерцать кусочек железа, лежащий на прилавке. Откуда была цитата, Герц пояснить забыл. Да и вряд ли имя Шинкарева было знакомо сей девице.
  Потягивая пиво, Герц неторопливо шел в сторону самого нужного и самого важного парадняка в центре города. Пиво, плавно перетекавшее из бутылки по пищеводу в желудок, изменяло не только состояние тела, но и состояние души: Герц осознал (где-то на третьем глотке), что ему хочется читать стихи, петь лиричные песни и делать женщинам комплименты. Он даже замурлыкал себе под нос "Summertime", но энтузиазма хватило только на первую строку, ибо остальных слов он не знал. К середине же бутылки и все прочие желания стали сходить на нет, и на первый план вышло желание совсем не поэтическое, но и не терпящее отлагательств. И в тот самый момент, когда желание это достигло максимума, а в бутылке открылось дно, кто-то дернул его за хайр, и смутно знакомый голос произнес:
  - Привет!
  - Привет, - ответствовал Герц, осторожно поворачиваясь и раздумывая, дадут ли ему в морду, или же, наоборот, расцелуют в обе щеки. Его взору предстало создание неопределенного пола и возраста, облаченное в черные узкие джинсы, заправленные в хайки, и черную же "косуху" натуральной кожи. Лицо создания наполовину скрывали огромные очки с зеркальными стеклами. Не успел еще Герц сообразить, когда, где и при каких обстоятельствах он мог встречать "это", а оно уже, воспользовавшись минутным замешательством Герца, извлекло из его рук изрядно опустевшую бутылку.
  - А... - возмутился Герц, но было поздно: раздался характерный звук быстро всасываемой жидкости, и пустая емкость полетела в ближайший мусорный бачок.
  - Хорошо, - сообщило создание, поглаживая себя по животу и вопросительно посмотрело на онемевшего от такой наглости Герца. Он вовсе не считал хорошим все происшедшее и попытался выразить это словесно:
  - А... мнэ... бля...
  - У-ё! - ответили ему.
  - Ну это уж слишком! - возмутился Герц. Он даже приготовился сказать еще пару-тройку фраз (не совсем, правда, цензурных, но полностью выражающих его состояние), и тут создание сняло очки, и Герц опять потерял дар речи. Положительно, ему сегодня везло на встречи: сначала воскресли из мертвых супруги Маркизы, а теперь еще одно явление и тоже высокородное - их Величайшее Высочество Принцесса де Мармелад ву Шампиньон ля Рокфор. А в просторечии просто Мара.
  Ее нельзя было назвать красавицей, но за неполные 20 лет она разбила столько мужских сердец, сколько иным женщинам и не снилось. Она всегда возникала внезапно - как будто из ниоткуда - и тут же уходила в свое таинственное никуда, не оставляя на память о себе ничего, кроме жуткого ощущения пустоты и невозможности жить дальше. Мара...
  Ну что ж, похоже Дьявол снова решил позабавиться, и Герц, ностальгически вздохнув, не стал ему противиться, предложив Маре сопроводить его, Герца, в пути до парадняка и закончить совместный их путь распиванием каких-нибудь напитков. Из тех, что найдутся в заначке у Канцлера. И, разумеется, алкогольных. Вероятно, было у Мары немало добродетелей, но трезвость никак не входила в их число. Короче, отказываться она не стала.
  
  - Ну наконец-то! - именно такими словами встретили их появление собравшиеся в парадняке. - Только тебя и ждем!..
  - А это кто? - поинтересовался Канцлер, глядя на скромно опустившую глазки Принцессу.
  - Это - Мара, - коротко представил девушку Герц, опустив большую часть имен.
  - Принцесса Мара, - уточнила она и, не смущаясь отсутствием кринолина, сделала книксен и грациозно протянула руку для поцелуя. И Канцлер - человек, славящийся полнейшим равнодушием к прекрасному полу - краснея и смущаясь, как мальчишка, бережно принял ее маленькую ладошку и аккуратно поднес к губам.
  - Еще один, - еле слышно констатировал Герц и громко добавил: - Поосторожней, браток, эта женщина коллекционирует мужские сердца. Она их высушивает и накалывает на булавки.
  - Не все, - сверкнула глазками Принцесса. - Я выбираю самые интересные. Твое в их разряд не попало.
  - Не сомневаюсь, дорогуша, - как можно ласковее парировал Герц и, принимая открытую бутылку водки с тремя богатырями на этикетке, добавил: - Да и что с меня взять? Разве что анализы, да и те...
  - А ты, братушка, не философствуй, - посоветовал Маркиз. - Водочка, знаешь ли, лучшая философия. По весне особенно.
  И Герц, следуя совету, сделал добрый глоток.
  - Хороша! - выдохнул он, чувствуя, как горячая волна пробежала по организму. Но тут волна достигла цели, и один из законов природы напомнил Герцу о необходимости отлучиться на минуту.
  - Я сейчас, - сообщил он компании и пошел вниз.
  - Можно, я с тобой? - крикнула ему вдогонку Мара.
  - Пожалуй, не стоит, - Герц отчетливо представил себе их на пару возле помоечки и усмехнулся.
  Теплый весенний вечер, тихое шуршание кустов возле трансформаторной будки, солнце, плавно заходящее за крыши домов, громкое перелаивание собак и крики детей в соседнем дворе, и явное облегчение в организме снова настроили Герца на лиричный лад, и он осознал, что к концу бутылки пригласит - и опять, и снова - всю компанию к себе домой: слушать Армстронга, пить водку и читать стихи. Конечно, он понимал, что из всего этого осуществим разве что пункт второй, но почему бы и не помечтать? И в таких вот радужных мыслях он вернулся ко всей честной компании.
  Народ оказался совестливым - могли бы и без него все приговорить. А эти не такие - подождали, даже к бутылке не притронулись. Сидят, разговоры разговаривают. Умные, кажется, разговоры... Умные братушки. А сестренки... ну раскрасавицы прямо. И Герц чуть не расплакался от умиления.
  - А вот и Герц вернулся, - радостно сообщила Маркиза, протягивая тонкую нежную руку к бутылке, одиноко стоящей на окне. - На-ка, Герцушка, глотни-ка водовки. Да скажи что-нибудь, пожалуй. Ты ж ведь у нас мастер.
  - Пожалуй... - Герц призадумался, перебирая в голове тосты. - Я хочу поднять сей... то есть, испить сей напиток за наших воскресших.
  - Аминь! - закончил эту трогательную речь Маркиз, и бутылка пошла по рукам... Аналогичная участь постигла и второй сосуд. А потом водка закончилась. Вместе с ней иссяк и разговор, и в воздухе повис вечный, как Жид, вопрос: "Что дальше?". И если следовать традиции, то надо куда-нибудь ехать догоняться. А если не следовать никому и никуда, то на кой черт вообще нужны традиции? Пренебречь опытом, долго и мучительно вырабатываемым предыдущими поколениями, безжалостно пройтись по их проспиртованным костям, уподобиться Иванам, родства не помнящим? Нет, на такое кощунство Герц способен не был.
  
  - Но ведь должен же быть в этой жизни хоть какой-то смысл? Должен. Просто обязан быть. Но никто не знает, в чем он. Нет, наверняка кто-то знает. Пусть даже всего один человек. Но он никогда и никому не скажет о нем. Он не пишет книг. Не считает по ночам звезды. Не посвящает прекрасным дамам сонеты. Знает. Видит. Но молчит. Он ничем не обязан пяти миллиардам незнающих (а может, их уже больше - ведь на одном конце Земли люди плодятся как кролики, хотя на другом мрут как мухи). А может, смысл жизни в продолжении рода - в создании себе подобных? Кто же это сказал: "Плодитесь и размножайтесь"? Может, Аурелиано Второй? Или свинопас Генрих? Нет, не вспомнить... И что же, когда хвостатый Ромео спешит к своей неоплодотворенной Джульетте, он повинуется высшей воле? - Маркиз поставил не вполне твердой рукой опустевший за время столь продолжительной речи стакан и выжидательно посмотрел на Герца. На лице его ясно читалось ожидание продолжения - или хотя бы поддержки - его философских изысканий. И Герцу почему-то показалось, что не только Маркиз, но и все присутствующие смотрят исключительно на него, словно именно он, Герц, должен продолжить умную Маркизову речь. Во всяком случае, в воздухе повисла нехорошая пауза. Тягостная такая. Ожидательная. "Ах, был бы здесь Джакоб, - с сожалением подумал Герц, - он бы что-нибудь сказал. Мастер он умные мысли изрекать. А я... ну что я?"
  - Чьей высшей воле? - переспросила, наконец, Принцесса. И было это весьма неожиданно: девица сия все время, пока вещал Маркиз, сладострастно глядела на теряющего разум Канцлера, изредка, словно бы невзначай, проводя тонкими пальчиками по его руке или волосам.
  Впрочем, Герцу в этот момент было не до Мары - он заинтересовался Маркизовой мыслью и по честному пытался думать ее. Нет, он не считал, что смысл жизни в продолжении рода. Ему вообще не нравилась эта идея. И он всеми силами с ней боролся - боролся тщательно и пока успешно, не прибегая при этом ни к каким рекомендуемым медициной средствам. Вероятно, кто-то там, наверху, то ли слишком любил его, то ли слишком ненавидел, и ни один из Герцовых Ромео не достигал цели. А может, они были слишком пьяны для того, чтобы двигаться осмысленно и ровно? Самые слабые тут же сваливались в кучу, подкошенные гигантской дозой алкоголя, более сильные собирались по трое, дабы догнаться и уподобиться первым, а любители побродить под шафэ в одиночку, если и доплывали до мишени, напрасно пытались соединить двоившееся изображение в одно и неизменно промахивались. "И слава Богу," - подумал Герц, постучав для верности по ближайшей деревяшке и незаметно для окружающих плюнув через левое плечо.
  - Высшей воле, - тем временем повторил Маркиз, и лицо его стало таким нехорошим. "Начинается," - обреченно подумал Герц. И не ошибся. Маркиз запустил руку в бороду и, добравшись до подбородка, извлек несколько скрежещущих звуков. Лицо его при этом стало идиотски-блаженным. Такой жест, насколько помнил Герц, обычно предшествовал закрученной и навороченной фразе, смысл которой мог быть понятен только ее владельцу. Да и то не всегда.
  И Маркиз изрек:
  - Он отец наш, ибо сын Его - брат наш. Но мать сына Его - Его дитя и, значит, мы Ему - как муж Его дочери - мы и не родня Ему кровная, но члены семьи Его. И мы зяти Его и невестки, а Он тесть наш и свекр.
  - Чего? - Герц совсем запутался в родственных связях человека и Бога и мучительно пытался вспомнить, что же такое "зять".
  - Я тоже не совсем понял, - поддержал его Канцлер. - Мы Ему кто - пасынки или бастарды?
  Но Маркиз так увлекся своими мыслями, что не слышал сих реплик, и продолжал, в такт своей речи энергично почесывая подбородок:
  - Христианство есть высшая религия, ибо в мусульманстве, например, люди - рабы Божии, а мы - дети Его, мы равны Ему...
  - Маркизушка, не гони, - ласково шепнула Маркиза мужу, щелкнув перед его лицом пальцами и тем самым вернув к действительности. Он вздрогнул, как после глубокого сна, непонимающим взглядом обвел окружающих и, остановив его (взгляд, то есть) на пустом стакане, обиженным тоном спросил:
  - А чего вы, братушки, не наливаете-то?
  - Почему не наливаем? - оживился Герц. - Очень даже наливаем!
  И он, в подтверждение своих слов, взял со стола бутылку и наклонил ее над ближайшим стаканом. Он умиленно смотрел, как содержимое перетекает из одной емкости в другую, ощущая огромное облегчение: думать о высоких материях - занятие, конечно, заманчивое, но очень уж утомительное. Да и не актуально это - размышления о христианстве. И так о нем уж говорено-переговорено, писано-переписано немало, как и о смысле жизни, никому непонятном и неизвестном. "Так вот и человек - живет-живет, а потом умирает". И смысл жизни тут абсолютно не при чем. То ли дело - смотреть, как льется струйка золотистого портвейна, наполняя бывший до того пустым стакан хмельным напитком, вспоминать о прошлых пьянках, да петь веселые песни.
  - Готово! - объявил он.
  - Вот и ладушки! - отозвался Маркиз, оставив свой подбородок в покое. - За что пьем-то, братушки?
  - За хозяина этого гостеприимного дома, за те дела, которые суждено ему совершить - великие и малые, за любовь и ненависть, которые суждено ему встретить на своем пути, - предложила Маркиза, и Герцу вновь показалось, что его гости от него чего-то ждут. Чего-то необычного, нетрадиционного - но необычного только для Герца. И еще ему показалось, что дамы облачены в глубоко декольтированные платья на кринолинах, а мужчины одеты в шитые золотом камзолы: черный с серебром на Канцлере и фиолетовый на Маркизе. "Ну все, допился, - подумал Герц. - Белая горячка, горячка белая, как слышите, прием!" Он помотал головой, и видение исчезло, что его слегка успокоило: при тременсе, говорят, не пропадает.
  - Спасибо, я очень польщен, - смущенно пробормотал он и немедленно выпил. Залпом. Осознав на середине глотка, что этот стакан лишний. И, может быть, скоро ему будет нехорошо. И, может быть - да не может быть, а точно - завтра ему будут рассказывать об очередных его похождениях. А сам он не вспомнит даже, как уснул.
  
  
  Ч А С Т Ь 1
   ГЛАВА 1
  
  Герц скучал над чашечкой кофе. Все в том же "Утопленнике" скучал - а где еще в городе Санкт-Петербурге может скучать одинокий безработный молодой человек, имеющий в кармане буквально 2-3 тысячи. Рублей. Обычных. Российских. Именуемых еще "деревянными". Где еще можно купить чашечку кофе (вернее, ко-фи...) всего за тысячу? Да еще и уйти домой (если, конечно, повезет добраться до дома) на "автопилоте", встретив пару-тройку знакомых, влекомых сюда, впрочем, теми же причинами. Ибо, хоть и сходились все безоговорочно на одной мысли - "Утопленник" есть гадюшник, гадюшник мерзкий и гадкий - однако же редкий вечер обходился без встречи друзей-собутыльников и, соответственно, без попойки, заканчивающейся зачастую печально: то морду друг другу набьют, то в вытрезвитель кто попадет. Но - шли. Но - пили. Пили много, пили невкусно, зато по-русски - до полной потери ориентации во времени и пространстве. Место, что ли, такое... располагающее? Видимо, да. Видимо, проходит здесь какая-то алкогольная волна, заставляющая даже непьющих брать в руки бутылку пива. Или - стакан портвейна. Или - водку. Что дадут. И мало кто мог сопротивляться этим флюидам. Оказавшаяся за соседним от Герца столиком компания была, видимо, как раз из тех редких "пташек", обладающих даром сопротивления: они сидели здесь уже почти час, но кроме кофе пили только чай. С сахаром. И были при этом крайне увлечены каким-то разговором.
  Поначалу Герц пытался прислушиваться, но очень быстро потерял нить разговора, и только изредка, выбившись из ровного гомона, долетали до него одинокие фразы, не имеющие ни конца, ни начала, ни смысла, и покружившись над головой, медленно таяли в воздухе. И эта неуклюжая мешанина из собственных и соседних мыслей создавала ощущение абстрактности и отчуждения, как будто сидит он на окраине вселенной, а перед ним кружатся в бесконечном хороводе планеты и лица, то сливаясь в единое целое, то распадаясь на отдельные куски. И когда мир в очередной раз собрался в кучку, перед его глазами возникло незнакомое досель лицо не самого приятного вида - избитое, испитое и поистертое.
  - Вы не будете против, молодой человек, если я здесь присяду со своей водкой? - не вяжущимся ни в какую с обликом глубоким, бархатным и очень-очень приятным голосом поинтересовалось оно.
  - Ну... - неопределенно махнул рукой Герц, пытаясь осознать хвостик фразы, долетевшей до него из-за соседнего столика. Хвостик гласил: "Завтра на рассвете лорда Кейса казнят".
  - Понимаете, дело в том, что я алкоголик, - продолжило поистертое лицо. - Я выпиваю за день до трех литров водки, и потому люблю сидеть за первым столиком - чтобы меня было удобнее выносить.
  - Ну уж я этого делать не буду, - сообщил Герц, оглядев-таки владельца испитого лица. Ничего особенного (кстати, и алкоголического в том числе) он не обнаружил - обычный человек, чуть выше среднего роста, в самой обычной, не грязной и не рваной одежде - и по сему поводу Герц вновь уставился в окошко, пытаясь заодно расслышать еще что-нибудь о судьбе этого лорда Чемодана... нет, не так - лорда Кейса.
  - Не волнуйтесь, он не виновен...
  - Что? - Герц удивленно воззрился на соседа-алкаша, пытаясь связать воедино его замечание и фразу о лорде Кейсе.
  - Он не виновен, - повторил сосед. - Но его расстреляют. Через повешение. Вы же знаете, это необходимо.
  - Необходимо... для чего?
  - Для спасения. Или вы думаете, что Христос был последним? Нет, он просто был первым. Дорога человеческая усеяна крестами и костями... Поэтому вы еще живы...
  - Я?
  - Нет. Вы. Вы все.
  "Интересно, - подумал Герц, - это я схожу с ума или у него белая горячка?"
  - А что меня удивляет более всего, - продолжал сосед, - так это то, что в мире, где с семи лет нет ни одного человека, не убившего хотя бы одного из ближних и дальних своих, все же умудряются кого-то судить за убийство.
  - С последней фразой можно поспорить, - немного горячась, заявил Герц.
  - Попробуйте. Вы хотите сказать, что вы не убивали никого?
  - Да. Никого и никогда. Ни прямо, ни косвенно.
  - Когда вам было 17 лет, вы шли по Гороховой улице не совсем в трезвом состоянии. Вы собирались на Ротонду - на стрелку. Вы дошли до арки, остановились на минуту, чтобы закурить, и увидели молодую девушку, которая пробежала мимо вас, закрыв лицо руками. Конечно, вы обратили на нее внимание, но все произошло слишком быстро, и вы не успели ее остановить. А потом тут же забыли. Это - первая смерть. Продолжать?
  - Но?.. - Герц удивленно посмотрел на собеседника. Собственно говоря, он не помнил этого... хотя... кажется... может быть... И в конце концов, при чем здесь он? И он решил выяснить сей вопрос до конца:
  - Продолжайте.
  - Не боишься?
  - Боюсь, - честно сознался Герц, но отступать не хотелось. Интересно ведь, каково его сальдо в небесной канцелярии, и насколько глубока та яма, в которой он сидит. Не то, чтобы он верил в Ад, но мысль о бесполезности и неоправданности его существования и твердая уверенность во взаимосвязи преступления и наказания, все чаще и чаще склоняли его к принятию христианских догм. "Ибо ты не холоден, и не горяч..." Тепл, еще как тепл, почти каждый вечер, а иногда и чаще, и именно в таком блаженном состоянии только и способен к раскаянию. А по трезвости не до того - по трезвости только две проблемы: чем похмелиться и с кем нажраться. То бишь грешен, батюшка, трижды грешен, трижды по три грешен. Но чтобы убить?.. Разве что комара поганого, кровососа и кровопийцу - да и то не всегда - шустрые они и юркие, попробуй поймай...
  А сосед-алкоголик, прихлебывая из граненого стакана плохую и теплую водку, вещал Герцу о том, что он-де и виновен - пусть не прямо, а косвенно, но виновен же - в том, что несколько лет назад один из неудавшихся музыкантов, хороший Герцов знакомый, придя домой, опустошил пузырек с каким-то сильнодействующим сердечным средством, после чего уснул - и не проснулся. И в том, что другой хороший знакомый отправился в последний свой путь, повесив самоё себя на пыльном чердаке загородного домика, тоже - косвенно - виновен не кто иной, как Герц. И в том, что некая милая девушка, с которой и виделся-то Герц один раз на какой-то пьянке, после чего и думать о ней забыл, вскрыла себе вены - Герцова вина... Не пришел, не позвонил, не вспомнил - и вот пожалуйста. Виновен, кругом виновен... Кушайте, не обляпайтесь, господин Герц, будьте счастливы... если сможете.
  И много еще чего услышал Герц от непонятного соседа своего, имени которого так и не узнал, ибо тот не представился, а спросить Герц не решался, вполне справедливо полагая, что тот тоже может оказаться дворянского рода (как и все те реальные и нереальные Маркизы, Принцессы и лорды, свалившиеся на его голову за последние сутки) и окажется Виконтом де Клеем, Герцогом де Маразмом или Королем Верхних и Нижних Папуасий. А мог бы услышать еще больше, если не осознал бы внезапно, что более выдержать не в силах, и мечтает только об одном - о свободе: "в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов". И в лучших традициях сего места, вскользь взглянул он на часы, изобразил крайнее удивление, запричитал и заохал: "Динамлю, мол, стрелку", вскочил, толком не попрощавшись и, сметая все и всех на своем пути, устремился к выходу. "На волю, в прерии, в пампасы и в саванны!" И понял он в этот момент - ненадолго, но четко - что неспроста все это, и что жертвой в этом сафари является он сам, и что именно по его душу слетаются титулованные стервятники - будь то милейшие супруги Маркизы или капризная и избалованная Принцесса.
  Остановиться бы ему в этот момент, задуматься, осмотреться, но неистребимый инстинкт выживания гнал вперед, подальше от опасности, и мощная дубовая дверь, захлопывающаяся за его спиной, отрезала все пути к отступлению.
  Полной грудью вдохнул Герц свежий прохладный воздух и, не разбирая дороги, двинулся вперед - куда несут ноги и глаза глядят, лишь бы подальше от сего страшного места.
  К огромному удивлению Герца, улица в этот час была абсолютно пустынна, только одинокая пушистая кошка угольно-черного цвета сверкнула на него глазами из-под куста, разинула розовую пасть - то ли зевая, то ли готовясь сказать "мяу", но, не сказав ничего, закрыла ее и не спеша, грациозно переставляя лапки и помахивая огромным хвостом, перешла дорогу у самых Герцовых ног, на что он плюнул, чертыхнувшись, и приготовился - внутренне - к большим неприятностям. Нет, он не был суеверен, но после сегодняшнего разговора поверить можно было во все. А асфальт тек под его ногами, скользил и ластился к подошвам, мелькали серые громады домов и узкие извилины переулков, подмигивали трехглазые светофоры - квадратные монстры на тоненьких шейках, горбатились ажурные тени мостов, перекинутые через свинцовые облака, и только тогда решился Герц приостановить свой бег, когда молодая зелень деревьев пришла на смену общей серости фона. Он закурил, обнаружив при этом, что руки его слегка дрожат - это было неприятно, учитывая, что утреннее похмелье уже давно прошло, значит, нервы шалят - и осмотрелся в поисках скамейки, на которой можно было бы посидеть и привести в порядок разбегающиеся мысли. И в этот момент Герц понял, что стоит он перед Инженерным замком, выглядящим в лучах заходящего солнца как-то нереально, неестественно, словно декорация к психоделическому фильму. И еще понял Герц, что и здесь - на излюбленном месте прогулок собачников, влюбленных и праздношатающихся бездельников - нет никого. Это было странно, непонятно и неприятно, и Герц ощутил некий холодок в области спины - ему показалось, что все жители города умерли в одночасье, что он остался один - живой среди трупов - и может бродить теперь сколько угодно по улицам, заходить в любые дома, в любые квартиры, но никого не найдет, и теперь навсегда, на всю жизнь он один - ведь не слышно даже шума машин, которых в это время суток и в этой части города должно быть много... Еще вчера было много...
  Герц не спеша поднялся по каменным ступенькам замка, припорошенным серым слоем пыли, прикурил еще одну сигарету, облокотился на одиноко торчащий столбик, и тут что-то скрипнуло за его спиной, как будто кто-то приоткрыл старую заржавевшую дверь. Герц вздрогнул, но не обернулся. Он еще не верил в это до конца, но уже знал, что влип в какую-то историю, и обернуться сейчас - значило вступить на уготованный ему то ли Богом, то ли Дьяволом путь. И он сделает это, уж коли так суждено, но не в сей момент, а немного попозже... Вот только докурит сигарету... Ведь даже приговоренному на смерть дают маленькую отсрочку. Нет, он не вспоминал в эти минуты свою безалаберную жизнь, он просто наслаждался тишиной и покоем. У него еще есть время - пока тлеет сигарета, а потом он гордо вскинет голову и, как и подобает настоящему мужчине - без страха и упрека - войдет в открытую для него дверь...
  И настолько понравилась Герцу эта мысль, настолько был горд он своим поведением, что чуть не прослезился. Давно уже дотлела сигарета, и чахлое весеннее солнце полностью скрылось за черным горизонтом, а он все стоял в той же позе, чувствуя, как наливаются ноги свинцовой тяжестью, и холодный ветер все глубже и глубже забирается под тонкую куртку, остужая горячую кровь. А вместе с этим как-то незаметно сошла на нет железная решимость, и другая, не менее заманчивая, мысль робко вступила на зыбкую почву колеблющегося сознания. А мысль сия была такова: не лучше ли ему - Герцу, то есть - не искать приключений на свою пятую точку, а добраться до ближайшего телефона-автомата и, вызвонив кого-либо из друзей, отправиться домой, где и похоронить сегодняшний день в пучине забытья, разогнав тяжелые мысли дурманящим вином, и проснуться утром здоровым (пусть не физически, но душевно) и нормальным человеком? И, вероятнее всего, Герц так и поступил бы, но дверь за его спиной скрипнула еще раз, и он не выдержал - обернулся, ожидая увидеть все, что угодно - от распахнутых дубовых дверей до восставших из ада. Ожидания его не обманули: взору его действительно предстала дверь - именно дубовая, с большой тяжелой железной ручкой в виде львиной головы, держащей в зубах массивное кольцо, и именно распахнутая. Гостеприимно, можно сказать. Маняще. Только таблички "войди в меня" не хватало. А за дверью царил полумрак, наводящий на мысли о средневековье... или о триллерах.
  - Так и начинаются все фильмы ужасов, - пробормотал Герц и отважно шагнул через высокий порог.
  
  Картина, открывшаяся глазам Герца, была настолько знакома и привычна и настолько не соответствовала его ожиданиям, что он потерял не только дар речи, но и способность мыслить, и так и стоял у входа, тупо разглядывая происходящее. А происходило событие самое что ни на есть рядовое. И событие это называлось некрасивым словом "тусовка". Да-да, самая обычная квартирная тусовка. И лица некоторые до боли знакомы: вот, например, сидит Канцлер, лениво подкручивающий колки у визжащей и возмущающейся гитары. При виде этого зрелища Герц недовольно поморщился - Канцлер был не самым худшим представителем музыкального племени, но гитары в его руках долго не выживали. Даже самые крепкие и испытанные, попадая к нему, превращались из надежных подруг в робкие мимозы и чахли одна за другой. Но вот пытка под названием "настройка" закончилась, и ушей Герца достигла знакомая песенка, являвшаяся неофициальным гимном "Утопленника". Начиналась она так: "Я мертвец, красивый сам собою". Сидевший рядом народ, среди которого Герц узрел Маркизов и Принцессу, мгновенно подхватил песню, и дружный рев заполнил помещение. Герц тем временем немного опомнился и, поняв, что выглядит нелепо, высмотрел свободное местечко, вполне подходящее для наблюдательного пункта, сразу оное и заняв. Компания, очутившаяся рядом, состояла из лиц, ранее Герцом никогда не виданных. В центре ее восседала милая герлушка, более всего напоминающая маленького пушистого котенка. Из пионерского возраста она еще не вышла, а потому была в полной боевой раскраске хиппи, выходящего на тропу войны. История, рассказываемая девицей, сводилась к посещению ею своей нежно любимой школы в таком же или примерно таком же прикиде, где она произвела полный "фураж".
  Народ, окружавший девицу, видимо, ожидал чего-нибудь подобного и тут же радостно осклабился и с головой ушел в обсуждение сельскохозяйственных проблем, переходя по мере беседы от трав скотских к травам людским. Про герлушку, похоже, почти забыли, но вот мелькнуло в разговоре словечко "мамаша Фураж", и Герц довольно улыбнулся: хорошее имя получит девица - сильное имя, а главное, редкое, ибо Герцов в этой стране как минимум четыре, и с двумя из них он не хотел бы пообщаться, а уж тем более не хотел, чтобы его приняли за кого-то из них (или наоборот), а вот мамаша Фураж будет одной единственной и неповторимой. Последнее, впрочем, зависит только от нее.
  И вдруг странное видение посетило Герца - будто стоит он и читает афишу, написано на которой: "Мамаша Фураж и ее дети". А вслед за ним еще одно видение открылось его глазам: едва освещенная сцена, судя по размерам, какого-то ДК. У микрофона стоит та самая герлушка, повзрослевшая и, кажется, немало перенесшая на своем веку, но выжившая и заматеревшая, и что-то поет. А рядом... боже, да это же он... Ну конечно. Он стоит, держа в руках сакс и лениво посматривает по сторонам. Вот подошла его очередь и, поднеся инструмент к губам, он прикрывает глаза, сосредоточившись только на музыке и выбросив из головы все лишнее, могущее помешать, и начинает играть.
  - Бр... - Герц тряхнул головой, прогоняя назойливый глюк, и тут какое-то движение привлекло его внимание. Он взглянул в ту сторону и увидел, что тяжелые бархатные портьеры, прикрывавшие часть стены, сами собой раздвинулись, обнажив огромные двери, инкрустированные позолотой. Герц подслеповато прищурился, пытаясь разобрать замысловатый узор, но двери распахнулись, явив взору его двух причудливо одетых созданий. В одежде их нашли отражение, казалось, все стили и направления моды за последние 2000 лет - здесь были и латы, и цилиндры, и белоснежные накрахмаленные жабо, и даже валенки. Но вид их был настолько величественен, что Герц даже не улыбнулся. Они стукнули три раза об пол массивными золотыми жезлами, привлекая к себе внимание, ибо кроме Герца их не замечал никто, и громогласно, да так синхронно, что голос их сливался в один, объявили: "Их Величество Король Верхних и Нижних Папуасий Оппанёк The Last!"
  И в этот момент Герцу захотелось взвыть. Многим, наверное, знакомо это чувство, когда из последних сил - уставший и разбитый - доползаешь до дивана, мечтая только об одном - вытянуть ноги и умереть, и вдруг звонит друг, знакомый, родственник, да мало ли кто, и выясняется, что надо встать и опять куда-то идти - прямо сейчас и срочно. Примерно то же творилось в данный момент с Герцом - только он расслабился, только убедил себя, что все, произошедшее с ним днем, не более как сон, и вдруг оказывается, что все это правда.
  А в комнату уже входил недавний его собеседник и, заметив Герца, тут же устремился к нему. Окружающие не обратили на Короля абсолютно никакого внимания, точно так же как не замечали до этого ни Герца, ни мажордомов, и Герцу снова показалось, что весь этот спектакль разыгрывается только для него, и в этой пьесе лишь два действующих лица - он сам и Ласт, а все остальное - декорации.
  Ласт молча протянул ему руку, как старому знакомому, сел рядом, но тут же вскочил, вытащил из заднего кармана порядком измятую пачку "Беломора" и уселся обратно:
  - Это хорошо, что ты пришел, Герц. Я знал, что ты придешь.
  - Почему? - удивился Герц.
  - Чтобы заставить человека совершить непривычный поступок, надо просто вывести его из состояния равновесия. И нет лучшего способа для этого, как обвинить его в несуществующих грехах. Я знавал людей, потративших всю жизнь на доказательство того, что это не они наступили вам на ногу на том балу.
  - Значит, весь тот разговор был лажей?
  - Лажей... - покорно согласился Ласт. - Но ведь как подействовал.
  - А как? - переспросил Герц, но ответа не получил. И вновь - в который уже раз за этот день - подумал он, что неспроста все это, и что не случайно оказался он вовлеченным во все эти события - его выбрали специально! Взгляд Герца в эту минуту наткнулся на Принцессу, и смутные сомнения зародились в его мозгу - уж не сия ли особа явилась первопричиной всего?
  - Слушай, а кто меня подставил? - вырвалось у Герца.
  - Не подставил, а рекомендовал, - поправил его Ласт.
  - Рекомендовал... - как эхо повторил Герц. Рекомендовал... Ну точно, Принцесса постаралась, больше некому - разве что Маркизы? Нет, Маркизы вряд ли, Маркизы хорошие, Маркизы человеколюбивые... А для Принцессы такую гадость сделать - одно большое удовольствие. И Герц с огромным воодушевлением начал разрабатывать планы мести - один краше другого.
  - Да, рекомендовал, оказав тем самым огромную честь.
  - Ну уж и огромную... Свинью мне подложили, а не честь. И что мне с этой честью делать?
  - Обычно честь хранят и весьма тщательно. А что ты с ней делать будешь - это уж твои проблемы.
  - Консервировать, значит, будем... - в этот момент Герц придумал особо изощренную пытку для Принцессы и довольно хмыкнул. - Да, кстати, - вдруг вспомнил он, - а титула мне никакого не полагается? А то кругом сплошные маркизы да графья, неудобно как-то... Хоть в рыцари посвятите... Сэр Герц - неплохо звучит, правда?
  - Неплохо, - согласился Ласт. - Но для посвящения в рыцари необходимо пройти соответствующий обряд. Ты готов к этому?
  - Смотря какой. Если там дракона какого убить или принцессу спасти, ради Бога. Только... - взгляд Герца опять устремился в сторону Мары, - эту спасать не буду, лучше какую-нибудь другую.
  На эту принцессу Герц действительно был зол неимоверно, а кроме того, ведь он мог и не справиться с драконом, а оставлять любимую когда-то девушку в звериных лапах тоже неудобно. Мало ли чего драконы делают с плененными принцессами. А с чужой принцессой как-то полегче - все-таки ничем друг другу не обязаны, и если уж не выйдет у него ничего, так хоть не так обидно будет.
  - С драконом хочешь сражаться - пожалуйста, будет тебе дракон. Как насчет Зеленого Змия?
  - Кого? - упоминание старого врага, давно и прочно заманившего Герца в свою ловушку, несколько поохладило его пыл. Если с каким-нибудь другим драконом он, может быть, еще и справился бы, то тягаться с этим представителем огнедышащего многоголового племени не имело никакого смысла, ибо бой сей был проигран им много лет назад.
  - Другого предложить не могу.
  - Что, с драконами дефицит?
  - Да нет, драконов-то хватает. Но и рыцарей развелось немало. Так что все занято.
  - А Змей Героиныч? - Герц вдруг вспомнил старую хипповскую байку о доблестном освобождении царевны Анаши.
  - И ты туда же, - усмехнулся Ласт. - Все как сговорились - подавай им Змея Героиныча и никого больше. На него уж целая очередь выстроилась, до того популярная ныне рептилия.
  - Неужто популярней Зеленого Змия?
  - Представь себе. Занимает в рейтинговой таблице первое место.
  - Да? - Герц задумался. На самом деле, со Змеем Героинычем отношения у него складывались тоже не слишком хорошо, но тут шанс все же был. Уподобиться, что ли, большинству? - А по каким показателям вы эти таблицы составляете?
  - Ну как по каким? По числу убиенных. Уже лет 5 первенство держит.
  - А на Зеленого Змия, значит, очереди нет?
  - Есть. Да вакансия недавно появилась. Подвизался тут один на бой, но в ночь перед битвой нажрался со страху и продинамил стрелку. А на каждого дракона по две недели выделяется - пока отдохнет, пока проспится. Вот и простаивает Змий. Так что, если хочешь, можешь прямо сейчас в бой.
  - Ну уж нет! - возмутился Герц. - Сначала накормите, напоите, в баньке попарьте, а уж потом...
  - Согласен, значит? - оживился Ласт.
  - А вот этого я не говорил.
  Герц представил себя, идущего в бой - брезентовая роба, на голове пожарная каска, в кармане соленый огурец (на закуску), а в руках - последнее Постановление Партии и Правительства о борьбе с алкоголизмом - заместо щита, видимо. Каким оружием сражаются с Зеленым Змием, он представлял смутно - говорят, ампулы какие-то подшивают - выпил, и тю-тю... А если взять подводное ружье, и загнать в него такую ампулку? Ах да, пиво еще не забыть - раны залечивать...
  Картинка получилась умилительная. А если учесть, что в таком виде, пошатываясь после изрядной дозы винных паров, изрыгнутых драконом, предстанет он перед спасенной им принцессой, стало совсем не до смеха.
  В общем, идея с Зеленым Змием Герцу явно не нравилась:
  - А еще какие-нибудь драконы есть?
  - Да сколько угодно! - Ласт ловким жестом фокусника извлек из рукава длинный список: - 57 штук в ассортименте. Огласить?
  - Выборочно. Что-нибудь полегче подыщи.
  Ласт внимательно проглядел список и, наконец, выбрал нужный экземпляр:
  - Есть, например, Дракон Одомашненный - абсолютно неагрессивен. К ногам ластится, спину выгибает, хвостиком виляет. Убивать - одно удовольствие. Пока одну голову сворачиваешь, остальные мурлыкают.
  - Нет, так я не могу. А что, - с сомнением спросил Герц, - кто-то на такого польстился?
  - Один раз нашелся желающий - да пока третью голову скручивал, повредился в уме. В дурке сейчас лежит - печальная, в общем, история.
  - Да, незадачка... А еще что есть?
  - Еще? - Ласт отвлекся от нахлынувших воспоминаний и снова взглянул в список: - Дракон Очеловеченный.
  - Это как?
  - Три здоровых мужика. Один с топором, другой с дубиной, третий матом кроет.
  Сражаться с мужиками Герц тоже не захотел - уж больно неромантично, и Ласт опять погрузился в изучение своей цедули:
  - Есть еще Дракон Вымерший. Но только в одном экземпляре - да и тот музейный экспонат... Дракон Саблезубый - этого не советую. Пока ему танец с саблями не станцуешь, ни за что не помрет... Дракон Противопожарный - сам себя водой заливает: 95% смертей в результате обваривания. Пар у него трехатмосферный - сто тридцать два градуса и еще девять десятых... Дракон Огнеупорный - мощный асбестовый панцирь - берет только лазер... Дракон Карликовый - виден только в микроскоп. Живет в чашке Петри, чашка та лежит в сундуке, сундук на дереве и т.д. Пока сыщешь, убивать расхочешь... Дракон Ароматизированный - 28 нежных запахов - но это для женщин.
  - А попроще ничего нет? - совсем сник Герц.
  - Попроще? Попроще только Дракон Обыкновенный - 3 головы, 1 хвост, 2 сердца. Дракон как дракон. Коэффициент полезного действия - 0,75. Размах крыльев - 10 метров. Максимальная температура пламени - 3000№С в тени. Меры предосторожности - к работе допускаются лица, достигшие 18 лет и прошедшие инструктаж по технике безопасности... Рутина, короче.
  - Да, - вздохнул Герц, - не получается с драконами. А может, хрен с ними? Ну на кой мне это рыцарство сдалось? Да и какой из меня сэр? - курам на смех.
  - А и верно, - охотно согласился Ласт, и непонятно было, кто из них двоих испытал в этот момент большее облегчение.
  Герц недоуменно взглянул на короля, удивленный его реакцией, и только тогда и рассмотрел его как следует - Ласт оказался вовсе не так стар, как казалось днем, ну может лет на пять-десять постарше самого Герца. И, хоть лицо его и было изрядно потрепано, но на алкоголика он не походил ничуть. "Нелегкое, видать, это дело - управлять Верхними и Нижними Папуасиями," - подумал Герц, испытывая чуть ли не родственные чувства к своему собеседнику.
  И в этот момент случилось что-то странное - окружающие их люди, до того занятые своими делами и полностью игнорировавшие и Герца, и Ласта, вдруг радостно закивали в их сторону, как будто они только что вошли. Помахала ручкой Принцесса, с грохотом поднялся Маркиз, выдираясь из сплетения тел на полу, и вытянув руки, устремился тискать и обнимать давно не виданного (то есть уже несколько часов) братишку. Казалось, что мир очнулся после долгого сна и теперь сладко потягивается, разминая застоявшиеся косточки. И Герц снова (в который уже раз за сегодняшний день) расслабился. Дома. Наконец-то он дома.
  
  - Ты вовремя, браток! - подмигнул Герцу Маркиз, выпустив его наконец из объятий. - Долго как-то ехал, но успел...
  - Куда успел? - удивился Герц, и в душу его снова закралось сомнение в реальности происходящего. - И почему долго?
  - Так... дык... - Маркиз изобразил на своем лице крайнее изумление. - Ты ж звонил часа полтора назад, сказал, что сейчас будешь. Мы и не открывали без тебя. Все ждали, терпели, мучались, понимаешь. А ты вот... вот так вот с братками, да? Обидеть хочешь, да?
  - Нет, нет, я это... забыл я... склероз... трезвый был, не помню, - поспешно стал оправдываться Герц, видя, как изменяется выражение Маркизова лица, становясь из радостно-идиотичного свирепо-плаксивым. Даже застрявшая в бороде макаронина от позавчерашней (не меньше) закуски угрожающе приподнялась, но, не выдержав собственной агрессивности, свалилась на пол.
  - Маркиз, не парь человеку мозги. Видишь, с дороги - устал... Наливай лучше, - спас Герца от праведного гнева Ласт.
  - Так а чего... - попытался оправдаться Маркиз. - Я завсегда готов. Только... - он огляделся по сторонам.
  - Ах да... - Ласт три раза хлопнул в ладоши, и народ, наполнявший комнату, молча потянулся к дверям.
  - Чего это они? - удивился Герц.
  - Аудиенция окончена, - улыбнулся Ласт. - Пора бы и честь знать.
  - Чего окончено? - не понял Герц.
  - Всего окончено. И все свободны.
  - И я?
  - Ну уж это тебе самому решать. Мы никого не держим.
  Герц идиотски усмехнулся, чувствуя себя крайне неловко. И может быть, он и ушел бы, но Маркиз уже совал ему граненый стакан:
  - За встречу.
  Вечер медленно, но верно выруливал на накатанную колею. После первого тоста удалились Принцесса и Маркиза, оставив мужчин в одиночестве. Незаметно разошлась одна бутылка, потом другая. Привычно зашумело в голове, сняв напряжение и развязав языки, и потеплело на сердце. Все было как всегда - Канцлер пел песни, Маркиз лез целоваться после всякой удачной и неудачной фразы, и Герц незаметно для себя расслабился, успокоился и перестал обвинять себя в сумасшествии. Была, что греха таить, такая мысль: все, мол, браток, допился, пора тебе на Пряжку, лечить белую горячку, да получать свою порцию транквилизаторов и прочей химии. Ан нет, оказывается, все не так и плохо, все очень даже хорошо - и обнимающий уже не строящую гитару Канцлер, и Маркиз, умиленно разглядывающий стакан с портвейном, и Ласт, вещающий стихотворные экспромты, нимало не смущаясь тем, что его не слушают. И так Герцу стало хорошо, тепло и уютно, что он даже отобрал у Канцлера гитару и спел пару песенок, во время которых Маркиз вылил в стаканы остатки портвейна и замер, обескураженно глядя на пустую бутылку.
  - Ты чего, браток? - поинтересовался Герц, допевший песенку.
  - Дык кончился... совсем... дык...
  Известие это было встречено гробовым молчанием. Из создавшейся ситуации выхода было два (а может, и больше, но иных вариантов Герц не знал) - либо идти спать, либо идти за бутылкой. Спать не хотелось - время раннее, опьянение легкое, душа не удовлетворена и требует продолжения. Значит... И молча переглянувшись - ибо понятно все было без слов - полезли мужики за тщательно заныканными ресурсами. Полетели на стол измятые бумажки, посыпались серебряные рубли. Герц, как самый трезвый, был выбран казначеем.
  - Пять, шесть, десять... - бормотал он себе под нос, в третий раз пересчитывая наличность, но опять вмешался нетерпеливый Маркиз: "А эту-то, братушка, забыл," - и все пришлось начинать заново. После шестого раза Ласт не выдержал и оттащил отбивающегося и сопротивляющегося Маркиза от эпицентра событий, т.е. от Герца. И сразу же дело пошло на лад.
  - Итого 15 тонн. С копейками, - гордо объявил Герц, закончив сложные арифметические подсчеты. И понял, что общественность очень выразительно смотрит на него, Герца, и во всех трех взглядах написано одно и то же, и переводятся эти взгляды примерно так: "А за бутылкой идти тебе, браток".
  - Здесь, за углом, знаешь, ларечек есть, - вкрадчивым голосом сообщил Ласт.
  - И что? - Герц сделал вид, что не понял намека.
  - Дык это... оппаньки, - пояснил Маркиз.
  - Да тут рядом, - так же ласково продолжил Ласт. - Не заблудишься. Только фонарик возьми - а то темно у нас по ночам, - и добавил загадочно: - Да будет свет и сгинет тьма.
  Все дальнейшее произошло настолько быстро, что Герц даже опомниться не успел - кто-то накинул ему на плечи куртку, кто-то всунул в руки фонарь, и только тогда обрел он дар речи, когда захлопнулась за его спиной тяжелая входная дверь.
  - Да я... - начал фразу Герц, но было поздно - он остался один в кромешной тьме. И только похрустывавшие в кармане бумажки напоминали о реальности происшедших событий.
  - Очень хорошо, - громко сказал Герц, хотя хорошо ему явно не было. Холодно оказалось на улице. Сыро. И действительно очень темно: ни одного фонаря вокруг.
  Герц тяжело вздохнул и, включив фонарик, отправился искать нужный угол с нужным ларьком.
  То ли Ласт несколько преуменьшил расстояние, то ли что-то случилось со временем и пространством, но прошло уже полчаса, а Герц все никак не мог найти искомое место.
  - Да пап твой пап твой пап твой пап... - чертыхался он, преодолевая очередной поворот и все более запутываясь в окрестностях. Если бы не сознание того, что его ждут и уже, наверное, начинают сердиться, он, может, и не торопился так, но возложенная на него миссия была слишком ответственна и не терпела отлагательств. И хоть бы один огонек... Но город словно вымер - темные улицы, темные громады домов, даже луны не видно - только призрачный луч фонаря, высвечивающий гениальные граффити, состоящие, в основном, из односложных фраз и коротеньких слов. И когда он совсем отчаялся, ушей его достигла странная фраза: "Раскин - козел!"
  - Что? - Герц остановился как вкопанный и заозирался по сторонам, пытаясь выявить источник этого утверждения. Им оказалась юная девчушка, застигнутая врасплох лучом фонаря и испуганно глядящая на Герца. Герц, в свою очередь, так же недоуменно уставился на нее. И неизвестно, сколько бы они еще рассматривали друг друга, но тут девушка грозно подняла кулачок и еще раз повторила:
  - Раскин - козел!
  - No passaran... - пробормотал Герц, соображая, к нему ли относится столь категоричное утверждение, а если к нему, то при чем здесь Раскин? И кто это вообще такой? Насколько он помнил, еще совсем недавно его звали иначе.
  В этот момент девушка снова открыла рот, и Герц понял, что ее пора остановить, иначе она будет повторять свою фразу до бесконечности. Он немного опустил фонарик, чтобы луч не слепил девушку, и вежливо осведомился:
  - Простите, а кто такой Раскин?
  - Козел, - растерянно ответила девушка.
  - Это я уже понял. А кроме того, что он парнокопытный и с рогами?
  - Ну это... Великий Хранитель Света, Посланник Божий, явленный во спасение наше в лучах Солнца Искусственного.
  - Электрик, что ли? - удивился Герц.
  - Кто? - девушке слово это было явно не знакомо.
  - Так, приплыли... У вас тут какой век? Каменный или бронзовый?
  - Двадцатый, а что?
  - Да так, ничего.
  "Я спокоен, я спокоен, в Багдаде все спокойно," - пытался успокоить себя Герц, но хмель почти улетучился и как-то нехорошо стало покалывать в области сердца. Похоже, теперь он влип окончательно. Или окончательно сошел с ума. А может, это не он сошел, а девушка? И как можно ласковей он поинтересовался:
  - Деточка, а ты знаешь, что такое лампочка? Электрическая? Стоваттовая? Неоновая? Бактерицидная? Эритемная? Ильича? - но девушка растерянно крутила головой, и Герц понял: электричества в этом мире нет. Не гудят по ночам провода, не бегают от анодов к катодам (или наоборот) потоки заряженных частиц, не крутятся турбины ГЭС, не расщепляются атомы ни в мирных целях, ни в военных. И, видимо, он еще долго стоял бы, осознавая все вышесказанное, но где-то вдали послышались шаги.
  - Обход, - прошептала девушка, и Герц вздохнул облегченно: от ментов, похоже, неформалы здесь бегают точно так же. Несмотря на отсутствие электричества. И он приготовился бежать. Вот только куда? Смутная какая-то мысль мелькнула в его голове, и как всегда в стрессовых ситуациях, пришло нужное решение. Оставался сущий пустячок: убедить девушку в своей благонадежности. И тут Герца снова осенило:
  - Меня прислал Ласт, - многозначительно сказал он, следя за ее реакцией, которая не замедлила появиться: девушка внимательно осмотрела его с головы до ног и осторожно произнесла:
  - Да будет свет!
  - И сгинет тьма, - автоматически отозвался Герц, вспомнив загадочные слова Ласта. Видимо, это был пароль, потому что девушка тут же улыбнулась и пригласила Герца следовать за собой, попросив перед этим выключить фонарик.
  Проплутав по темным улицам не меньше получаса, девушка остановилась возле обшарпанной двери и, повозившись немного с замком, прошептала:
  - Проходи. На третий этаж. И жди там. Только тихо, у нас соседка плохо спит. Стерва.
  - А ты? - поинтересовался Герц, чувствуя, как от тепла и спертого воздуха парадной алкоголь, давно уже бродящий по крови, начинает активизироваться, грозя в любой момент добраться до головы. "А-я-яй!" - подумал Герц, представив, что будет, если зеленый змий таки доползет до цели.
  - Сейчас, только дверь закрою, - отозвалась девушка. - Здесь не стой, а то могут полисов вызвать. Комендантский час на дворе, благоразумные граждане спать изволят.
  - А там стоять можно? - усмехнулся Герц, но девушка метнула на него столь грозный взгляд, что он предпочел ретироваться, ограничившись тихим, почти не слышным ворчанием по поводу отсутствия лампочки на лестнице, фонарей на улице, выщербленных ступенек и совершенно неясной игры в подпольщиков.
  По мере того, как он поднимался, ворчание его начало сходить на нет, а носа достиг до боли знакомый запах. Прислушавшись, Герц различил еще и звуки, обычно сопровождающие подобные запахи, и в очередной раз порадовался: что бы там ни было, но трезвость здесь явно не считается нормой жизни. И тут же он вспомнил об основной цели своего похода и чуть не взвыл от досады: "Черт! Меня же ждут! Волнуются, наверное. Матерятся, что есть сил!" Но отступать было некуда - хотя позади и не Москва.
  Девушка абсолютно бесшумно появилась возле Герца, без слов отстранила его от двери, возле которой он, как выяснилось, стоял, щелкнула замком, причем Герц откровенно позавидовал ее способности видеть в кромешной тьме, распахнула отчаянно скрипнувшую дверь и шепнула:
  - Входи.
  И Герц вошел.
  И глазам его открылась картина, при виде которой он забыл и о Маркизах, и о Канцлере, и о Ласте, и об отсутствии нормального освещения, и даже о так и не выполненном поручении. Забыл, придя в состояние эйфорического восторга. Забыл, ибо картина была такова: огромная, слабо освещаемая коптящей керосиновой лампой, комната, в каждом углу которой стояли бутылки, бутылочки и бутылечки, пустые и наполненные, с этикетками и без, а посередине комнаты сидели и лежали весьма живописного вида люди. Человек 15, если не больше. "Хиппи, что ли?" - подумал Герц. И они действительно были похожи на хиппи. По крайней мере, внешне. Правда, чего-то не хватало, но чего - Герц так и не понял. Впрочем, задуматься над этим ему не дали: как только девушка сообщила высокому собранию, что человек этот прислан Ластом, ему тут же протянули стакан, сопроводив сие действие словами: "Да будет свет!"
  - И сгинет тьма, - на всякий случай отозвался Герц и залпом осушил емкость. Знакомая теплая волна плавно разлилась по пищеводу, одновременно достигнув головы и желудка, и, наложившись на предыдущий хмель, окрасила мир в розовые тона. Герц задержал на миг дыхание и довольно улыбнулся: - Хорошо пошла!
  - На, закуси, - протянул ему кто-то кусок хлеба, но Герц лишь отрицательно помотал головой.
  - Точно Ласт прислал! - услышал он чей-то голос и понял, что умение пить, не закусывая, является здесь паролем Љ 2. А уж этим умением за долгие годы он овладел в совершенстве.
  - Как тебя зовут-то, посланец? - спросил кто-то сзади. Герц обернулся и увидел девушку, приведшую его сюда. "Раскин - козел!" - вспомнил он внезапно, и лицо его расплылось в довольной улыбке. Такой ответ несколько озадачил девушку, и она, похоже, засомневалась в умственных способностях Герца. Мысль эта настолько четко отразилась на ее лице, что Герц тоже засомневался и, на всякий случай, улыбнулся еще раз.
  - Слушай, Муха, а он по-русски-то понимает? - поинтересовался заросший волосами с головы и, похоже, до пят, мужик.
  - Раньше понимал.
  Тут Герц осознал, что речь идет о нем, и что, кажется, он выглядит дурак дураком. Но как объяснить этим ребятам его состояние, как передать в двух словах всю гамму ощущений и событий, пережитых им сегодня? Он понимал, что все слишком невероятно, что ему все равно не поверят, что какие слова не подбери - все они будут неправильными. И он решил дождаться следующего вопроса, который не замедлил прозвучать. Из уст того самого волосато-бородатого мужика:
  - Меня зовут Левенгук. Ферштейн?
  Герц кивнул.
  - А как зовут... называют... кличут... э-э-э... - мужик задумался в поисках синонима, и тут на Герца, не давая ему и рта открыть, обрушился целый шквал вопросов:
  - Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч? Ду ю спик инглиш? Парла иль итальяно?
  Герц стоял, растерянно переводя взгляд от одного вопрошающего на другого, а тусовка откровенно веселилась. И неизвестно, сколько бы все это продолжалось, но тут случилось событие, вернувшее Герца к действительности, и событием этим был еще один стакан. Поднесен этот стакан был молча, ибо слова в таких случаях не требуются, и сопровождался таким дружелюбным и сочувствующим выражением лица, что сразу стало ясно - это лицо Герца понимает полностью, и уж оно-то в нем не сомневается.
  - Благодарю, - подрагивающей рукой Герц осторожно взял стакан, влил в себя его содержимое и, дождавшись, пока оно уляжется в желудке, сообщил присутствующим:
  - Во-первых, зовут меня Герц. Во-вторых, я неплохо понимаю по-русски. А в-третьих...
  - Заговорил! - радостно возопил волосатый Левенгук, перебив Герца, только было хотевшего сказать что-то умное.
  - Что значит "заговорил"?! - обиделся Герц. За кого его тут принимают? В конце концов он, можно сказать, жизнью рискует ради них, пиплов волосатых. Он, можно сказать, Прометею уподобился. А они?! В душу наплевали, теперь до печенки добираются?! И Герц нетвердой походкой отправился к своему обидчику, дабы выяснить, кто это тут заговорил, и не значит ли это, что его обозвали скотиной?
  - Э, душенька моя, разборочки устраивать не надо... Вот только вот этого вот не надо вот, душенька моя, этого вот не надо, - некто высокий, вкусно пахнущий костром, нежно обнял Герца за плечи и аккуратно развернул его лицом к дивану, ранее Герцом не замеченному. - Давай-ка, душенька моя, присядем на диванчик да выпьем на брудершафт. По старинному русскому обычаю.
  - С поцелуями? - смахнув набежавшую слезу, вызванную столь глубокой обидой, спросил Герц.
  - С поцелуями, с поцелуями, - ответствовал человек, одной рукой поддерживая Герца, а другую протягивая за стаканом.
  - А может, ему уже хватит, а, Бат? - с сомнением спросила Муха.
  - Вот этот - и хватит.
  - Эк же его развезло. Неужто со ста грамм?
  - Да нет. Он, похоже, уже тепленький был.
  - Так от Ласта же мужик... - последнее замечание было встречено дружным хохотом. Похоже, Короля здесь знали хорошо.
  Герц тоже засмеялся, хотя уже не совсем понимая, зачем и над чем, и обида как-то незаметно сошла на нет, и все присутствующие опять показались ему милыми и хорошими. И он уже совсем нетвердой рукой взял стакан, пытаясь вспомнить, как же люди пьют на брудершафт. И услышал чей-то голос, исполненный муки:
  - Прольет же...
  Да, Герц был пьян, да, у него подрагивали руки и заплетался язык, но даже в таком состоянии его система ценностей оставалась неизменной, и водка занимала в ней слишком высокое место, чтобы быть разбазаренной так глупо и бездарно. И Герц не замедлил продемонстрировать это окружающим:
  - Я трезв! - гордо сообщил он, возвращая пустой стакан, и в подтверждение этого (в первую очередь для себя) попытался выговорить слово, являвшееся мерилом его опьянения. Слово это было труднопроизносимо даже в трезвом состоянии, а уж о смысле его Герц и вовсе представления не имел. Звучало оно так: "коллаборационист":
  - Кола... кобла... колба...
  - Чего это он? - удивился кто-то. Но Герц не удостоил его ответом, продолжая свои фонетические изыскания.
  - А, я понял, это он ругается, - с выражением крайнего удовлетворения сообщил Бат.
  - Ага, - кивнул Герц и, указуя перстом на юношу, осмелившегося предположить проливание водки, изрек-таки: - Коллабрционист. Вот. Он. Гад.
  После чего Герц вновь улыбнулся, опустил голову на плечо Бата и мирно засопел.
  
  Шум то накатывал, то отступал, ровным гулом протекая по огромному залу и эхом отталкиваясь от стен. Иногда в нем выделялись отдельные слова, но были они редки и разрозненны, и Герц никак не мог связать их во фразы. Вот на еле освещенной сцене возникла чья-то маленькая фигурка, подняла руку, как бы привлекая к себе внимание, и толпа, беснующаяся внизу, на мгновение замолкла, но тут же радостно взревела вновь. Человек взмахнул рукой и, повинуясь этому жесту, как оркестр дирижерской палочке, зал заскандировал:
  - Ме-га-герц! Ме-га-герц! Ме-га-герц!
  Завизжали в истерике девицы, одна из них выскочила на сцену, срывая по пути нехитрую одежку и, обнажившись до предела, заметалась в каком-то диком танце. Зал одобрительно взвыл, приветствуя ее прелести, но из-за кулис выскочили два мощных жлоба и утащили сопротивляющуюся девицу прочь.
  Вспыхнули софиты, залив центр сцены ярко-белым светом, человек взял в руки микрофон, поднял голову, глядя в зал, и толпа смолкла. Установилась звенящая тишина, в которой громом зазвучали слова:
  - В начале сотворил Бог небо и землю, земля же была безвидна и пустынна, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош. И отделил Бог свет от тьмы. И назвал Он свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и была ночь, и была ночь темна. И сотворил на седьмой день Бог человека. И днем человек добывал себе пищу насущную, а ночью забивался в пещеры свои, спасаясь от злобных тварей, порожденных тьмой. И просили люди Господа своего: Боже, Ты осветил день, так освети же и ночь. И послал Он тогда в мир Ангела Своего, принесшего людям огонь священный. И перестал человек бояться тварей ночных, созданий Ада. И сказал тогда Дьявол - это не хорошо, и приковал Ангела Светлого к Скале Каменной. И наслал на него напасть великую - Орла Остроклювого. Горько оплакивал Господь Всеблагий безвинно пострадавшего посланца своего, и снова сказал Он: "Да будет свет!" - и еще одного Ангела послал Он нам - Святого Великомученика Блаженного Мегагерца! И вот он!
  Толпа снова радостно взревела, лучи прожекторов заметались по залу, высвечивая фанатичные лица и, наконец, сошлись в одной точке. Ослепленный Герц прикрыл рукой глаза и лениво поднялся с места, не видя, но чувствуя, как устремляются к его фигуре, одиноко стоящей в царской ложе, тысячи взоров. Но свет тут же погас, исчез в наступившей темноте человек с микрофоном, а на сцену выскочили несколько фигур с фонариками в руках. Грянула музыка, перекрывая рев толпы, и начался причудливый танец. Тонкие лучики света прорезали тьму словно сабли, то перекрещиваясь, то разлетаясь по сторонам, а то снова сходясь в невидимом поединке, и Герц довольно усмехнулся: ему нравилось то, что ему поклоняются. И то, что исполнители одеты "а-ля Герц", ему тоже нравилось. И музыка ему нравилась. И потому, когда мелодия оборвалась, он почувствовал легкое разочарование. Танцоры, поклонившись, убежали за кулисы, а на сцену вновь вышел конферансье:
  - И была битва великая между Раскиным, посланцем Сатаны, и Святым Мегагерцем, Ангелом Божиим. И победил Свет Тьму великую, и настали на земле мир и покой.
  И вновь взорвался зал аплодисментами, погас свет, а наступившую темноту пронзил тонкий лучик. Он двигался у самого пола, крадучись, словно таясь от кого-то. Музыка, сопровождающая его перемещения, постепенно нарастала, нарастала, и в тот момент, когда она достигла апогея, и громкие звуки литавр заполнили зал, на подмостки выскочил танцор, облаченный в костюм русского витязя. Мощный луч шахтерского фонаря, закрепленного на его остроконечном шлеме, высветил маленького черного карлика, растерянно мечущегося по сцене и напрасно пытающегося противостоять витязю при помощи карманного фонарика. Словно вихрь, кружил перед карлой витязь, яростно потрясая огромной отверткой в одной руке и плотно обмотанным изолентой распределительным щитом в другой. Сноп света ослеплял противника, не давая ему ни малейшего шанса и отрезая все пути к отступлению, и тот не выдержал: замер на миг, выронил потускневший фонарик и, словно лишившись вместе с ним и сил, упал, съежился и затих. Витязь одним прыжком очутился возле лежащего тела, отбросил ногой фонарик, как дохлую крысу, и под аплодисменты зала уволок карлика за бороду со сцены.
  А на подмостки уже выходил конферансье, провозглашая тем же хорошо поставленным голосом:
  - И подвластны Великому Мегагерцу и Свет, и Тьма, и Жизнь, и Смерть, и тот мир, и этот!
  И снова погас свет, а когда он зажегся вновь, Герц увидел тощего старичка, сидящего на сцене. На голове его возвышалась индусская чалма, а в руках он держал дудочку, из которой тут же начал извлекать незамысловатый мотив. При первых звуках дудочки мешок, лежащий у ног старичка, зашевелился, словно ожив, и из него показалась змеиная голова. Она на минуту застыла, медитативно покачиваясь на тонкой ленте туловища и, подчинившись мелодии, заструилась по невидимой спирали, обвивая кольцами тело факира и делая его похожим на светлый кокон. Вот исчезли под серебристой лентой руки, шея, голова, а змея все извивалась и извивалась. Наконец, музыка смолкла, а вместе с ней остановилась и рептилия. И в тот же момент голова ее необычайно ярко вспыхнула, словно внутри ее зажгли свет, и миллионы маленьких огоньков забегали по серебристой чешуе. Герц, вальяжно раскинувшийся на кресле и почти не обращавший внимания на факира, слегка наклонился вперед, пытаясь разглядеть странного гада, и чуть не выпал из ложи: змея оказалась самой обыкновенной лампочкой, прикрепленной к длинному электропроводу. От неожиданности Герц громко захлопал в ладоши, и зал, словно получив команду, разразился ревом восторга. Старичок, благополучно выбравшись из обмотки, смиренно поклонился и уступил место на сцене энергичному молодому человеку в желтой блузе с огромным бантом, появившемуся в свете рампы решительными широкими шагами. Он встал у самого края, выставив немного вперед правую ногу, простер руку к залу и начал декламировать, чеканя каждое слово и рубя ладонью воздух:
  - Ночи без света - вздорны.
   Без света
   рукам нет дела.
   Металось
   во тьме кромешной
   мира безголовое тело.
   Нас продавали на вырез.
   Полицейский вздымался вой.
   Когда
   над миром вырос
   Герц
   огромной головой.
  
   И земли
   сели на оси.
   Каждый вопрос - прост.
   И выявилось
   два
   в хаосе
   мира
   во весь рост.
   Один -
  декламатор сделал паузу, и зал поддержал тысячами голосов:
  - Раскин!!!
  - Животище на животище.
   Другой -
  новая пауза, и снова зал отозвался радостно:
  - Мегагерц!!!
  - Непреклонно скалистый -
   влил в миллионы тыщи.
   Встал горой мускулистой.
   Амперами землю дыбя,
   везде,
   где народ слеп,
   взрывается бомбой имя:
   МЕГАГЕРЦ!
   МЕГАГЕРЦ!
   МЕГАГЕРЦ!
  Под яростно-восторженный рев толпы декламатор поклонился и почему-то не ушел, а просто растворился в воздухе. На его месте возникло огромное бородатое лицо, смутно похожее на Маркиза, Ласта и Левенгука вместе взятых, разинуло огромную пасть и заорало громогласно, воняя вчерашним перегаром:
  - ДОБРОЕ УТРО, ГЕРЦ!!!
  
  Герц плелся по темным улицам, ведомый Левенгуком, Батом и Мухой неизвестно куда и неизвестно зачем. Ему было очень-очень-очень плохо и тоскливо. Глаза слипались, в голове гудело, булыжники под ногами пытались закружиться в вальсе, вздыбить серые спины и стряхнуть назойливую букашку по имени Герц. Или хотя бы опрокинуть навзничь. И это вовсе не добавляло спокойствия и уюта желудку, стремящемуся выбраться наверх - на улицу, на свежий воздух, погулять, отдохнуть от нерадивого хозяина, словно нос из одноименной повести, написанной давным-давно неким классиком с птичьей фамилией.
  Итак, Герцу было тяжело. Герцу было совсем фиговенько. Ибо разбудили его в рань несусветную - в половине четвертого утра, после чего, невзирая на все протесты и возражения, придали вертикальное положение, влили две бутылки пива, скормили яичницу на сале и вывели из дома на утренний холод, в утреннюю темноту, аргументировав этот поступок тем, что лорда Кейса, абсолютно Герцу незнакомого и ненужного, казнят не позднее, чем через час, а идти отсюда до места аутодафе минут 40, не меньше. А Герц на этой процедуре просто необходим, без него все пойдет не так, как должно. Был бы Герц в лучшей форме, он, вероятно, и призадумался бы над последней фразой, над тем, какую роль ему предстоит сыграть в чужом мире, и о том, стоит ли ему вмешиваться в историю вообще и в эту историю в частности. А призадумавшись, стряхнул бы с себя и Левенгука, и Бата, и Муху Назойливую, вырвался бы из их тесных объятий и рванул так, что только пятки засверкали. Но Герц был зол, Герц был похмелен, и он ужасно хотел спать. Да, к тому же, все это он считал лишь сном, в крайнем случае, розыгрышем, а потому покорно тащился за лихо бегущей вперед троицей, думая только об одном - как бы не споткнуться, как бы не налететь на что-нибудь, как бы заставить ватные ноги передвигаться поэнергичнее.
  Впрочем, иногда Герц все же отрывался от мостовой, чтобы осмотреться по сторонам, и зрелище, открывавшееся в эти редкие минуты его глазам, еще более укрепляло его подозрения относительно нереальности происходящего, ибо по улицам, тщательно загримированным под XIX век, вовсю сновали люди, ничем не отличающиеся от тех, которых Герц оставил в своем родном мире: та же одежда, те же манеры, и точно такое же изобилие сленга и ненормативной лексики в речах.
  А народу, по мере приближения к площади, становилось все больше и больше. Похоже здесь, словно в средневековье, казнь являлась излюбленным развлечением как черни, так и богатеев. Впрочем, что еще можно ожидать от мира, в котором нет ни телевизоров, ни компьютеров, ни хотя бы хард-н-хэви, позволяющих скинуть излишнюю агрессию? Тем более от мира, который тебе снится...
  - Мама, а как выглядит эшафот? - раздался рядом нежный голосок, и Герц вздрогнул - так не вязались между собой искреннее детское любопытство и столь мрачная вещь как лишение человека жизни.
  - Успокойся, сейчас увидишь, - ответила ребенку мама, и прозвучало это так, словно пообещала она ему новую игрушку.
  В этот момент они прошли под аркой и вышли на огромную площадь, до отказа набитую зевающими и поеживающимися от предрассветного морозца людьми, но лица были довольными, как будто пришли они не на казнь, а на праздник. Ощущение это усиливали лоточники, стоящие у края площади и предлагающие пирожки, горячий чай и воздушные шарики. Герцу все это напомнило давно забытые демонстрации, вот только на них ратовали за мир, а здесь сейчас прольется кровь.
  - Давай за мной, да не отставай! - крикнул ему Левенгук и устремился в людское море.
  - Так и отсюда все видно! - рыпнулся Герц, с сомнением глядя на плотно сомкнутые спины, но слушать его не стали, и Герц, оказавшись зажатым между Левенгуком и Мухой, начал ввинчиваться в толпу. Бат куда-то исчез, и сколько бы не вертел головой Герц, найти его он не смог.
  - Да куда ж вы прете! - слышалось со всех сторон, пока они, отчаянно работая локтями, продирались к колонне, возвышающейся в центре площади. Время от времени их осыпали отборным матом, пару раз Герц почувствовал на своей спине крепкий мужской кулак, и с каждым шагом сопротивление становилось все сильней. Нечаянно Герц раздавил шарик у какого-то ребенка, дитя залилось плачем, разгневанный папаша ринулся на обидчика, но наткнулся на свирепую физиономию Левенгука и предпочел ретироваться. Еще пара рывков, и они достигли цели.
  Вид, открывшийся Герцу с верхней ступеньки колонны, заставил его содрогнуться. Даже похмелье слегка отступило при виде деревянного помоста с виселицей посередине. Герц тут же представил себе, как в извивающуюся на ветру веревку будет всунута чья-то голова, как уберут из-под ног несчастного табуретку, и петля под тяжестью тела затянется на шее, заставив человека захрипеть, мучительно ловя хотя бы один глоток воздуха, вывалить на сторону язык и неестественно выкатить глаза, и почувствовал странную жалость и симпатию к незнакомцу. На миг, правда, почувствовал, ибо от столь образной картинки желудок вновь устремился вверх, желая освободиться от завтрака. Герц шумно сглотнул, пытаясь вернуть бунтующую часть организма на место, и позавидовал окружающим, для которых казни были не то что привычны - желанны. Если, конечно, это не их самих вели на эшафот.
  Вокруг помоста выстроилась шеренга солдат, стоящих плечом к плечу с ружьями наперевес. На миг Герцу показалось, что в толпе, примыкающей к охране, мелькнули знакомые лица, виденные им вчера вечером, но воспоминания о недавних событиях были слишком туманны, а расстояние слишком велико, и он перевел взгляд на дворец, упирающийся в серое небо величественной громадой, возле которого и должны были казнить несчастного лорда. Дворец этот, судя по всему, был обитаем, и обитателям его, вероятно, также не были чужды кровожадные наклонности, ибо кое-где в окнах горел свет, а за тяжелыми шторами угадывалось какое-то движение.
  На уровне второго этажа вдоль фасада тянулся длинный балкон с ажурными перилами, украшенный гирляндами бумажных цветов, приготовленный, видимо, для высокопоставленных особ, кои своим присутствием должны были подчеркнуть важность совершаемого действа и незыблемость правящего режима, а так же показать сомневающимся умам, что ждет посягнувших на власть.
  И только было собрался Герц выяснить, кто же живет в этой обители, как по углам балкона появились два герольда в развевающихся накидках, поднесли к губам горны, и площадь огласилась резкими, чистыми звуками, заставившими Герца поморщиться, ибо очень уж неприятно ударили они по налившейся свинцом голове.
  Отзвучал последний вздох горнов, замерла, слегка подавшись вперед, толпа, исполненная почтительно-восторженного внимания, и ровно посередине балкона появился невысокий, толстенький человечек в черном камзоле, поверх которого был накинут черный же плащ, расшитый светлой тесьмой, образующей на полотнище странные переплетения. Приглядевшись повнимательнее, Герц понял, что странный рисунок есть ни что иное, как простейшие электросхемы, изучаемые в школе на уроках физики. Человек взмахнул рукой, и гирлянды, обвивающие перила, вспыхнули разноцветными огнями, а рисунок на плаще заискрился, словно снег в морозный день. Толпа восторженно закричала, а Герц начал оседать от смеха. Муха, стоящая рядом, недоуменно посмотрела на него:
  - Ты что, офигел? Это же и есть Великий Раскин! Солдаты тебя увидят - свинтят же!
  - Раз! Два! Три! Елочка - гори! - простонал в ответ Герц. - Утренник... в ясельках...
  - Что? - Муха, похоже, решила, что Герц от такого зрелища совсем повредился в уме. Впрочем, переубеждать ее у Герца не было ни сил, ни желания.
  Человечек на балконе что-то торжественно вещал, голос его, многократно усиленный микрофонами, метался словно птица, отталкиваясь от стен зданий, окружавших площадь, но Герц не слушал его: он стоял и тихо смеялся, пытаясь не привлекать внимания окружающих.
  Наконец, Раскин закончил свою обличительную речь, и толпа, до того молча внимавшая его словам, снова зашевелилась, вытягивая головы вперед и стараясь не упустить главного момента, который, судя по всему, стремительно приближался. Опять взревели горны, распахнулись дворцовые ворота, и в сопровождении двух людей, одетых с ног до головы в черно-красные одеяния, с треугольными колпаками на головах, полностью скрывающими лица, появился виновник торжества - лорд Кейс. Из-за большого расстояния Герц не мог рассмотреть его как следует, но и отсюда было видно, что вид у будущего висельника неважный: он шел, еле передвигая ноги и с такой молчаливой покорностью, словно давно и искренне раскаялся в содеянном. В толпе раздался свист и улюлюканье, и юный лорд еще ниже опустил голову. Герцу такая обреченность не понравилась - он представлял себе Кейса гордым мятежником, а этот выглядит нашалившим ребенком. Впрочем, поменяться с ним местами Герц не согласился бы и за все сокровища мира, и мелькнула у него мысль, что если бы это его вели на казнь, он мог выглядеть и похуже. Что греха таить, боялся Герц остроносую с косой и всячески старался отложить встречу с ней на как можно более поздний срок.
  А с Кейса в этот момент сняли кандалы, и он стоял, облегченно потирая запястья. Вот он бросил взгляд в толпу, и робкая надежда озарила его лицо, но тут же исчезла, уступив место прежним отчаянию и покорности. Губы его шевелились, видимо, произнося молитву, но Господь не спешил помочь своему заблудшему сыну.
  - Ой, Герц, я ключ уронила, - Муха потянула Герца за рукав. Он вздрогнул от неожиданности - уж очень увлекся разглядыванием висельника - и огрызнулся:
  - А я при чем?
  - Посвети, а?
  И, не отводя взгляда от эшафота, Герц автоматически вынул из кармана фонарик, нажал на кнопку и... Эффект был подобен взрыву бомбы или появлению самого Иисуса сотоварищи посреди шумного проспекта: как только вспыхнул белый галогеновый луч, люди, стоящие рядом, в панике расступились, кто-то закричал: "Дьявол!", кто-то откликнулся: "Святой!", и Герц понял, что снова сделал что-то не то. И замер, удивленно оглядывая толпу, взирающую на него с благоговением, смешанным с первобытным ужасом.
  - Шарлатан! - закричал Раскин, но галогеновый луч был намного сильнее и ярче его новогодней гирлянды, и люди, готовые по одному мановению пальца своего живого бога перегрызть друг другу глотки, замерли, не решаясь подойти к Герцу.
  У эшафота возникло какое-то движение, и Герц понял, что к ним пробираются солдаты. "Бежать! Надо бежать!" - подумал он, но тут Левенгук выступил вперед и, перекрывая гул толпы, начал громко говорить:
  - Люди! Смотрите и запоминайте! - вещал он, и Герц с уважением подумал: "Надо же! Прямо Шаляпин какой-то. С таким голосиной и микрофона не надо!" - Люди! Смотрите и запоминайте, ибо об этом дне вы будете рассказывать своим детям и внукам! Смотрите и слушайте: вас обманывают! Много лет назад этот человек, - Левенгук указал на Раскина, судорожно копошащегося в хитрой системе проводов, в которой, видимо, что-то заело, лишив тем самым мага столь важного аргумента, как мигающие лампочки, а главное, возможности заткнуть рот Левенгуку, - пришел к нам и заявил, что он пророк Божий, ибо ему подвластен свет, но что принес он нам? Добро? - Нет, смуту и рознь! Мир? - Нет, он пролил реки крови и будет проливать ее вновь и вновь! Он дал нам свет? - Нет! Над нами сгущается мрак и тьма! Но Бог не оставил грешных детей своих и прислал нам человека, действительно несущего Свет и Добро! Вот он - Святой Мегагерц! - Левенгук посмотрел на Герца, стоящего рядом с открытым ртом и идиотской улыбкой на лице, и добавил: - Блаженный Мегагерц... Он прислан изгнать лжепророка Раскина и дать нам истинное знание! Люди! Смотрите и слушайте!
  Зашумело людское море: кто-то бросился в сторону дворца, желая, видимо, свергать Раскина прямо здесь и сейчас, кто-то лихорадочно пересказывал соседям речь Левенгука, какие-то женщины с маленькими детьми пытались пробраться к ступенькам колонны, чтобы получить благословение нового мессии... Раскин же, починивший, наконец, микрофон, визгливо орал:
  - Это провокация! Люди, не слушайте его! Они посланы Дьяволом, дабы нарушить мир и покой ваш, ввергнуть христиан в Геенну Огненную!
  - Э, а преступник-то свалил! - услышал где-то рядом Герц и, закрыв наконец рот, перевел взгляд с Раскина на эшафот: да, он действительно был пуст. Вернее, виселица стояла там, где и была, и даже палачи, словно изваяния застывшие рядом с ней, не сдвинулись ни на шаг, но лорда Кейса меж ними не было...
  - Пора! - крикнула Муха.
  - Бежим! - согласился Левенгук и, подхватив так ничего и не понявшего Герца под руки, они повлекли его вниз по ступенькам. В этот момент кто-то сильно толкнул Герца, и от неожиданности он выронил фонарик, но поднимать было некогда - его тащили к выходу с площади, грубо распихивая всех, кто попадался навстречу.
  - Фо... фа... на... рик... - на бегу крикнул Герц Левенгуку.
  - Да и хрен с ним! - отозвался тот, добавив пару непечатных фраз, и Герц не стал настаивать - не до того, ноги бы унести. Откровенно, им сегодня везло: то ли толпа прониклась симпатией к неопророкам, то ли Бог вдруг решил им помочь, то ли родились все трое в рубашке, а скорее всего, слишком сильна была паника, охватившая площадь, но вскоре беглецы уже неслись по набережной, а еще через несколько минут вбежали на борт корабля, являвшегося пристанищем бунтовщиков, который тут же отчалил от пристани и устремился в сторону залива.
  
  ГЛАВА 2
  
  Наверху громко и резко кричали чайки, внизу мерно плескались волны залива, ударяясь о борта корабля повстанцев, а между ними, на палубе оного корабля, сидел и грустил полупьяный (да-да, и вновь, и снова, и опять) Герц. Еще недавно, еще каких-то полчаса назад все было так хорошо, так весело: золотистое вино, фрукты, шоколад, светская беседа, хитрые намеки Левенгука (видимо, где-то у него спрятано что-то покрепче), нежно-покровительственные взгляды Мухи (Герц был готов биться об заклад, что девочка не прочь оказаться сегодня ночью в его постели; да вот незадача - отдельных кают гостям не предусмотрено), искренняя благодарность лорда Кейса и капитана Яблочкова, командира броненосца, оказавшихся, как это ни странно, родными братьями, и Герц - герой дня, Герц - спаситель юной ветви родовитого семейства, Герц, поверивший в свою избранность, почти привыкший уже быть центром внимания, - но вдруг выяснилось, что время позднее, свежеспасенный лорд устал и хочет спать, у Мухи разболелась голова, а Левенгук... "Да ему вообще все равно, что происходит - была бы выпивка," - мрачно думал Герц, терзаемый широко распространенным заболеванием, именуемым в народе "недопив", и находясь как раз в той стадии опьянения, когда необходимость догнаться толкает человека на любые подвиги, а чаще всего на гаденькие поступки, о которых жутко жалеешь поутру. Но когда хочется так и настолько... Был бы Герц дома... Но он был в чужом и незнакомом мире, да к тому же кругом - куда ни кинешь взгляд - плещется вода, вот и сидел Герц на палубе, уныло понурив голову и упорно загоняя себя в депрессию. Он уже достиг состояния всепоглощающей жалости к себе, любимому, и готовился перейти к следующей стадии, начинающейся словами: "Вот помру я, тогда...", - но тут уха его достиг звук шагов, и мир так и не узнал, чего бы он лишился в лице многоуважаемого Мегагерца. "Левенгук! С бутылкой!" - Герц радостно вскинул голову, готовясь расплыться в счастливой улыбке, и тут же разочарованно сник: человек, приближавшийся к нему, никак не мог быть Левенгуком, нет, этот строгий, подтянутый мужчина, облаченный в белоснежную морскую форму, был никем иным, как капитаном Яблочковым, и на надменном его лице явно было написано, что пришел он сюда вовсе не за тем, чтобы продолжить банкет и напоить своего гостя до полного безобразия. Но Герц еще не окончательно растерял остатки культуры, и потому слегка склонил голову (он очень надеялся, что это выглядело учтиво) и пробормотал что-то типа "присаживайтесь".
  В этот момент ушей Герца опять достиг звук шагов, но уже с другой стороны, причем если в первый раз шаги были твердыми и размеренными (насколько это позволяла качка), то человек, приближавшийся сейчас, был явно нетрезв. И не только нетрезв, но еще и зол - зол на убегающую палубу, зол на возникающие внезапно стенки, зол на весь мир вместе и по отдельности. Да, на сей раз это был Левенгук, и он был не один - в правой его руке была зажата полупустая бутылка с ромом, а в левой - непочатая коньяка. И шел он не просто так, нет, он шел с вполне определенной целью, вернее, к вполне определенной цели, которой, как легко догадаться, и был страдающий Герц. Ах, если бы это случилось минутой раньше, если бы опередил Левенгук гостеприимного капитана, утащил Герца к себе в каюту и... Но он опоздал, и теперь вся троица тупо глядела друг на друга.
  - О, вот ты где! - наконец возопил Левенгук, преодолев минутное замешательство, и широко расставив руки, кинулся к Герцу, стремясь заключить его в свои объятия.
  "Бутылки," - мелькнуло в голове у Герца, и он вскочил навстречу Левенгуку, уже падавшему на него и, подхватив обмякшее тело, усадил его на палубу. Тот пробормотал что-то нечленораздельное и погрузился в глубокий сон.
  - Готов, - констатировал Герц, аккуратно изымая из рук Левенгука ценную ношу, и в раздумье оглядел палубу - как бы их так поставить, чтобы не дай Бог не опрокинулись, не разбились.
  Пока Герц проделывал все вышеописанное, капитан Яблочков замер, оперевшись на борт корабля, и устремил взгляд в туманную даль, всем своим видом показывая, что его абсолютно не волнуют ни пьяный Левенгук, ни содержимое бутылок, им принесенных, и что привело его сюда дело исключительной важности, о котором Герц, видимо, должен был заговорить сам, но, как говорили древние, если гора не идет к Магомету, то оный господин сам пойдет к означенной возвышенности. Он может, он не гордый.
  Но Герц был слишком занят, чтобы понять все это, к тому же капитан стоял к нему спиной, а уж что-что, а мысли читать Герц и вовсе не умел и, пристроив наконец бутылки, он уселся рядом с Левенгуком и задумчиво созерцал спину Яблочкова, пытаясь сообразить, как бы так вывернуться, чтобы и того не обидеть, и себя не забыть.
  - Э... капитан, не желаете ли присоединиться? - наконец изрек он, решив, что пить "в одно жало" в присутствии живого человека как-то неудобно.
  - Благодарю, - ответил тот, оборачиваясь.
  - ?.. - вопросительно посмотрел на него Герц, пытаясь понять, как толковать такой ответ и, переведя его по-своему, протянул бравому капитану открытую бутылку с ромом.
  - Нет-нет, - махнул тот рукой. - Я, знаете ли, почти не пью. Я, собственно, осмелился побеспокоить вас вот по какому поводу... Вы можете уделить мне полчаса?
  Герц кивнул в ответ, приложился к бутылке, уселся поудобнее и приготовился слушать.
  
  Историю всегда и везде творят люди. В истории этого мира тоже был свой герой - а, вернее, антигерой - великий маг и чародей Раскин. Кто он такой и откуда взялся, не знал никто, а многочисленные легенды о его происхождении настолько противоречили друг другу, что из них сложно было извлечь рациональное зерно. Единственное, что было достоверно известно - в одно хмурое ноябрьское утро 17.. года к королевскому дворцу подошел человечек, одетый в лохмотья. Вид его был настолько жалок, что привратник не спустил на него собак, а лишь прикрикнул: "Проходи, нечего тут стоять". И тут случилось нечто, перевернувшее всю дальнейшую судьбу государства - странник поднял руки над головой, и что-то ослепительно яркое засверкало в его ладонях. Привратник бухнулся на колени, осеняя себя крестным знамением и бормоча в ужасе молитвы, а уже через час бродяга - умытый, накормленный и одетый в новые одежды - демонстрировал свое чудо королю: свет, подвластный его слову, то гас, то загорался вновь. Через день весть о посланнике Божьем облетела все королевство, и потекли к дворцу толпы паломников, мечтающих получить благословение из рук Святого Раскина или хотя бы поглазеть на чудотворца. А через месяц новый мессия стал фактическим правителем страны, превратив короля в послушную марионетку, плясавшую в его руках не менее ловко, чем волшебные огоньки.
  А еще через год первый министр короля, лорд Франклин, изобрел чудо-машину, которую не замедлил продемонстрировать своему государю. Король скучал. Король уже несколько недель маялся модной нынче болезнью под названием "сплин". Королю безумно надоели юные пажи и бывшие фаворитки, умные собачки и глупые попугаи, серьезные книги и легкомысленные музыканты. И потому, когда доложили ему о прибытии лорда Франклина, он вяло шевельнул пальцами правой руки и низким изможденным голосом лениво протянул: - Зовите.
  Лорд Франклин, хоть и числился первым министром короля, на самом деле к управлению государством отношения никакого не имел. Портфель его был пуст, да и сама должность была скорее почетным титулом, чем реальной властью. А получил ее лорд за изобретение игрушки, долгое время забавлявшей короля и его придворных - громоотвода. В землю втыкался длинный металлический шест, высокородная толпа устраивалась поодаль в роскошных шатрах, уставленных обильной снедью, и ждала, попутно набивая чрево, когда отделится от громыхающего неба тонкая огненная змейка и, скользнув по громоотводу, уйдет в землю. Наиболее просвещенные даже установили это новшество в своих поместьях, но таких нашлось немного - по крайней мере, гораздо меньше, чем желающих поглазеть. Вот за изобретение этого аттракциона и назначил король сгоряча лорда Франклина своим первым министром, а когда тот, смиренно кланяясь, осмелился просить государя о позволении вернуться в свое имение и продолжить начатые опыты, король не только не подверг лорда гонениям, не только отпустил с миром, но еще и издал приказ о выделении ассигнований на научные изыскания Франклина.
  Ободренный лорд вернулся в свое поместье и с удвоенной силой принялся за работу. Правда, с появлением Раскина выделяемые ему средства сильно поуменьшились в размерах, а вскоре выплаты и вовсе прекратились, но это не погасило пыла изобретателя. И вот теперь, спустя пять лет, он снова спешил в столицу, на этот раз с более захватывающей игрушкой.
  - Это что? - король ткнул царственным перстом в стеклянный диск, закрепленный на массивной опоре, и с интересом обошел вокруг конструкции, выставленной в центре парадной залы.
  - Эта машина вырабатывает электричество, - ответствовал ему Франклин.
  - Электричество? - повторил король.
  - Да. Электричество - это великая сила, способная творить такие чудеса, которые нам даже и не снились. Разрешите продемонстрировать, государь?
  Зрелище обещало быть интересным, и король охотно согласился. На главной площади выстроили 700 солдат, составив из них цепь, соединенную с волшебной машиной. Франклин крутанул ручку своего агрегата, и все 700 человек высоко подпрыгнули, словно собираясь маршировать в воздухе.
  - Мое изобретение перевернет мир! - гордо заявил Франклин онемевшему от удивления королю, но мир устоял, а Франклин нет. Волшебные фонарики в руках Раскина оказались сильней скачущих солдат, и именно последние и возвели через месяц бывшего министра, обвиненного в заговоре против короля путем вселения в солдат Его Величества дьявольской силы, на эшафот. Клякнул нож гильотины, брызнула струйка крови, и покатилась по желобу отрубленная голова.
  Авторитет Раскина был восстановлен, а спокойствие нарушено - как бы не старались служки Великого Мага, обшаривая все потайные углы во владениях Франклина, но так и не смогли найти его записи и чертежи адской машины.
  Шло время, менялись короли, а Раскин оставался все таким же - как будто время забыло о нем, и год для него - это минута, а век - всего лишь час.
  И вот однажды, правнук Франклина, лорд Эдисон, спускаясь по поросшей мхом лестнице в подвал родового замка, поскользнулся и, чтобы не упасть, схватился за выступающий остаток канделябра. Раздался жуткий скрип, задвигался невидимый глазу механизм, и в стене открылась дверь. Так, спустя сто лет, снова увидели свет записи Франклина. Лорд Эдисон был человеком смелым и любознательным. Но он слишком хорошо помнил участь своего прадеда - а потому работал, соблюдая глубочайшую тайну. Только один человек знал, чем занимается достопочтенный сэр по ночам - его любовница, юная Лукреция. Потом уже выяснилось, что Лукрецию подослал Эдисону Раскин, ни на минуту не забывавший о пропавших бумагах, и эта юная особа не замедлила выдать своего возлюбленного. Лорда благополучно расстреляли, но вновь не смог Раскин успокоиться, ибо и на этот раз таинственные записи исчезли. Раскин перевернул замок вверх дном, простучал каждый кирпичик, но найти их так и не смог.
  И вновь повторилась история - минуло еще сто лет, изменив все, кроме нестареющего Раскина, и правнук Эдисона, прапраправнук Франклина, лорд Кейс, сам не веря своим глазам и пытаясь усмирить выскакивающее из груди сердце, взлетел в свою комнату, вынул из-за пазухи пожелтевшую тетрадь, изъеденную временем и сыростью, и начал читать.
  А через месяц тихую деревеньку, до того ни в каких особых грехах не замеченную, посетил Дьявол: во время утренней службы благочестивые прихожане, произнося привычное "Аминь!" и трижды осеняя себя крестным знамением, вдруг все как один подпрыгнули в воздухе. Пока изумленные сельчане обсуждали это событие, священник, обвешанный крестами и накачанный до макушки святой водой, несся в столицу. Вскоре он вернулся обратно в сопровождении роты солдат, которые в тот же день отбыли в стольный град, везя с собой закованного в кандалы лорда Кейса. И опять дни и ночи сотрясался родовой замок, наводненный ищейками, как муравейник муравьями, и опять они не нашли ничего, и тогда доведенный до бешенства Раскин приказал сравнять сей источник заразы с землей.
  Над поместьем заполыхал пожар, а Кейс был водружен в подземную темницу. И быть бы ему повешенным, если бы не старший брат его - капитан броненосца "В потемках" Яблочков, доблестно вытащивший неразумного лорда из лап злодея Раскина. И может быть, и успокоился бы на этом капитан, но такой обиды, как разорение родового гнезда, пережить он не смог и вовсю горел жаждой мести. Но как свергнуть святого, уже двести лет черной тенью нависающего над страной и гасящего в зародыше любые волнения? Только одним - его же оружием. Жить вечно Яблочков был неспособен, но Бог смилостивился над ним и послал ему спасение в лице Герца, а вернее, в образе его фонарика. А посему не мог бы Герц объяснить ему конструкцию сего чудесного изобретения или хотя бы презентовать сам фонарик во имя великого дела?
  - Да я бы с удовольствием, - смущенно ответствовал Герц, дослушав рассказ капитана, - но, понимаете ли, дело все в том, что я... мне... короче, нет у меня фонарика.
  - Как нет? - удивился Яблочков. - А где же он?
  - Он... э... упал, - промямлил Герц, и сбивчиво, поминутно прихлебывая крепкий, ароматный и, видимо, дорогой ром, объяснил капитану, что фонарик был потерян в спешке бегства и не поднят из-под ног обезумевшей толпы благодаря Левенгуку, а объяснить устройство лампочки, батарейки и, тем более, электродвигателя Герц не может в силу того, что образование его настолько среднее, что среднее уж и некуда. Короче, и рад бы помочь, да нечем. Разве что морально поддержать. Не желаете моральной поддержки, а?
  Нет, Яблочков не желал поддержки, он желал только одного - знаний, и настолько четко отразилось это на его челе, что Герц вдруг почувствовал себя той самой персияночкой, что была поднята Стенькой Разиным на руки и брошена в набегавшую волну. Герц, в отличие от безвинно утопленной девицы, плавать умел, но не на столь же большие расстояния - берегов-то давно не видно. И, пока он пытался выдавить из себя хоть что-то, могущее послужить оправданием ему и Левенгуку, Яблочков молча развернулся и зашагал прочь.
  - Обиделся, - констатировал Герц, глядя вслед удаляющемуся капитану, но тут корабль качнуло, и Герц оказался лежащим на спящем Левенгуке, который тут же вздрогнул, открыл мутные глаза и взревел в паническом ужасе. Видать, снилось ему что-то очень нехорошее. И не падать надо на человека, мучимого кошмаром, усугубляя тем самым этот кошмар, а погладить по голове, прошептать на ухо что-нибудь нежно-успокаивающее или разбудить, но аккуратно, ласково. Обо всем этом успел подумать Герц, отлетая к противоположному борту и пытаясь прикрыть голову руками.
  Но тут Левенгук разглядел личность того "гада", который осмелился попрать его ногами, и сменил гнев на милость, тем более что рядом обнаружилась непочатая бутылка, и Герц был обозван братишкой и трижды расцелован в знак благодарности за спасение ценного сосуда. А еще через минуту, потирая отбитый бок и поддерживая шатающегося и рассыпающегося в извинениях Левенгука, Герц прошествовал в сторону каюты последнего.
  
  - А знаешь, друг Герц, а ведь я почти король, - пьяный в стельку Левенгук смахнул набежавшую слезу и сделал добрый глоток коньяка.
  - Правда? - Герц, еще не до конца осознавший сказанное господином Яблочковым, был готов поверить абсолютно всему. И если бы сейчас с небес на ковре-самолете спикировал Старик Хоттабыч в компании Чебурашки, Василь Иваныча и профессора Лебединского, он не удивился бы.
  - Правда, - всхлипнул волосатый Левенгук. - Принц я... наследный... В стране этой грёбаной. Темной... На-ка, хлебни коньячку, а?
  Герц не заставил себя просить дважды и приложился к бутылке. Коньяк был хороший. Добрый был коньяк. Ароматный. Долго, видать, выдерживался, томился в бочках дубовых, зарытых-закопанных в землю-мать сырую, мягкую, жизнь всему дающую.
  - Принц я, - повторил уже более твердым голосом Левенгук.
  - Странное имя... для принца, - пробормотал Герц.
  - Не веришь? - взревел Левенгук. - Братушке не веришь? Да ты... да я... да как это?..
  - Верю, верю я, - испугался Герц, поняв, что рассвирепевший принц сейчас будет бить ему, Герцу, лицо. А силушка у титулованной особы, похоже, велика.
  - Не веришь, - грустно и обреченно сказал Левенгук. - А зовут меня, друже Герцушка, не так. При крещении нарекли меня... ик... Алексием. В честь дедушки... ик... по маминой линии... Отдай бутылку!.. Вот, а мамочка стерва была еще та... Сука была моя мамочка.
  - Почему "была"? - удивился Герц, пытаясь прикурить сигарету с фильтра.
  - А ее это... а кто сказал "была"?
  - Ты и сказал.
  - Я? Не может... ик... вот проклятая икота...
  Герц втайне веселился - очень уж комично выглядел икающий принц: борода его начинала топорщиться, глаза, приобретая ошалевшее выражение, округлялись, а рот глупо открывался с громким чмокающим звуком, - но показывать свое веселье Герц не рискнул. Кто его знает, этого почти монарха, еще зашибет ненароком... А Левенгук, сделав еще несколько глотков, продолжил:
  - Понимаешь, браток, дело... ну, такое дело... О чем это я?
  - О родителях, - напомнил Герц. - О мамочке... суке.
  - Сам ты сука! - снова взъярился принц. - Не сметь! Казню!
  Впрочем, успокоился он так же быстро, как и разъярился, и поведал Герцу о том, что является он, Левенгук-Алексий, младшим сыном нынешнего короля, и кроме него есть у государя еще трое сыновей и четыре дочери, и есть подозрение, что не все они зачаты были на супружеском ложе, но об этом - ни-ни. А еще есть у государя-императора три брата, обладающие не менее многочисленным потомством, так что путь Левенгука к трону государственному не то что легок, не то что усыпан розами и орхидеями, не то что вымощен белым мрамором, а наоборот, закидан терниями и крапивой, залит трясиною непроходимой и вообще невозможен. Почти совсем, ибо всех конкурентов извести не хватит даже талантов семей Борджиа, Медичи и Джугашвили вместе взятых. Несмотря на то, что никому из претендентов трон-то, по большому счету, и не нужен. Ну сам посуди: старший брат целыми днями на корте пропадает, ракеткой машет, как кувалдой. Второй братишка ни о чем, кроме яхт, и думать не может, совсем повернулся на этом деле, а третий еще хуже - профессиональным жокеем заделался - вечно в поту, в мыле, в навозе. Разве ж есть им дело до трона?
  - А тебе, значит, есть? - робко вставил Герц, и тут, заливаясь горючими слезами, поведал ему Левенгук печальную свою историю.
  "Уши мои уши," - грустно вздохнул Герц, сдвигая лапшу, навешанную ему капитаном и готовя место для новой порции откровений.
  А Левенгук тем временем рассказывал ему (не совсем, правда, членораздельно) о том, что был и он когда-то хорошим мальчиком - слушался папу, ходил в школу, коллекционировал марки, не пил, не курил, девок не лапал. И только-только начал он отращивать хайр и постигать азы фенькоплетства, как явился ему змей-искуситель в облике Ласта и предложил юноше устроить экскурсию по ночным заведениям столицы. Не устоял Левенгук, поддался слабости, вкусил запретного плода, а вкусив, уже не смог остановиться. И пошло-поехало. Карманных денег катастрофически не хватало, и была пущена с молотка любимая коллекция марок. Но и ее хватило ненадолго, и запустил тогда Левенгук руку в царскую казну. Потекли деньги сначала тонкой струйкой, потом ручейком, потом полноводной рекой, и тут-то и встал на пути у принца "жмот и скупердяй" Раскин, уличивший наследника в воровстве.
  Левенгук был вызван на ковер к царственному папаше, не отличавшемуся, впрочем, особой кровожадностью. Он пожурил своего отпрыска, напомнил о славных предках и готов уже был удовлетвориться обещанием не повторять сего впредь, но тут слово взял Раскин, и разразилась над головой Левенгука такая гроза, какой он отродясь не видывал. А когда отгремел последний раскат грома, был оглашен и сам приговор - в отдаленный монастырь на пожизненное заключение. Ахнул в ужасе король, потемнело в глазах у принца, подкосились ватные ноги, и рухнул он в беспамятстве на пол. Забегали придворные - кто с водой, кто с нашатырем, отнесли юношу в покои его, уложили на царственное ложе, вызвали лейб-медика, который не замедлил явиться, таща банку пиявок и тазик для кровопускания. А когда улеглась эта шумиха, и все удалились, оставив принца приходить в себя, он собрал нехитрые пожитки и, переодевшись в женское платье (приготовленное для бала-маскарада), тихо покинул дворец.
  
  На главной площади города отбивал свой тревожный ритм огромный колокол и, повинуясь его низкому густому голосу, бежали на площадь люди. Множество людей, а вместо лица у каждого - жуткая маска, и каждый из них знает, что не пожар, не наводнение, не войну вещает в этот раз набат, а страшную смерть чужаку, осмелившемуся нарушить покой города. И сам чужак стоит под куполом колокола, язык которого пролетает в каких-то миллиметрах от его головы, задевая волосы; каждый удар била о стены пронзает насквозь адской болью, а ведь это только начало... Осознав это, человек кричит, и тут же какая-то неведомая сила подхватывает его и начинает кружить, от чего желудок подступает прямо к горлу, стремясь вырваться. А в ушах - навязчиво - "Бом-бом-бом!"
  - Приснится же такое! - пробормотал, открывая глаза, Герц, и тут какой-то неприятный запах ударил ему в нос. Герц осторожно, стараясь не совершать резких движений, перевел взгляд вниз и увидел источник этого зловония, аккуратной лужицей расположившийся у бороды спящего Левенгука. От этого вида желудок его очередной раз сделал сальто и устремился к выходу.
  - У!.. - взревел Герц и, зажав нос, выбежал из каюты. Свежий морской воздух, соленой волной окативший его лицо, вернул беглеца на место, и Герц облегченно вздохнул. Правда, облегчение его длилось недолго: боль и тяжесть в голове и качающаяся палуба в дополнение к ним отнюдь не прибавляли уюта внутренностям и здоровья всему организму. Столь тяжкого похмелья у Герца не было уже давно, и мысль о том, что все вчера происходившее сном не являлось, что находится он на корабле с непьющим капитаном и, следовательно, запаса пива на борту нет, повергла Герца в полнейшее уныние. "Чем же люди похмеляются-то, если пива нет?" - тоскливо подумал он, но ничего на ум не шло. Нет, говорят, еще пьют джин-тоник, но это всегда было Герцу не по карману. Впрочем, сейчас он был готов на все - хоть на "Минассали" - лишь бы помогло. А в голову, как назло, лезли видения, одно заманчивее другого: то явится ларек, полный всяких пив, и вот стоит Герц перед ним и думает, что бы ему взять - то ли "Балтику"-четверочку, то ли Веновский "Портер"; а то дружные ряды пыльных бутылок с потертыми наклейками: тут тебе и "Агдам", и "Анапа", и "33-ий", и "Три семерки". Больно стало Герцу от мыслей этих, и вновь нахлынула похмельная волна, скрутив его, сжав в комочек, повергнув ниц, заставив поплотнее прижать колени к животу, обхватить раскалывающуюся голову руками и громко застонать. И даже детский голосок, донесшийся невесть откуда: "Дядечка, вам плохо?" не вывел его из этого состояния. Что-то шмякнуло, потом звякнуло, потом плеснуло ("Вода!" - подумал Герц, но рук от головы не оторвал и стонать не перестал), чья-то ладошка провела по его нечесаным волосам, и кто-то участливо заглянул ему в лицо: "Вам плохо?"
  - Да, мне плохо! - разъярился Герц, отталкивая от себя сострадальца и выпрямляясь во весь рост. - Да, мне хреново! Да, мне... - но тут он понял, что перед ним стоит совсем еще мальчишка и замолк на полуслове. Мальчик, пораженный таким напором страстей, переминался с ноги на ногу и растерянно смотрел на Герца. "Юнга," - догадался тот и постарался придать своему лицу менее свирепое выражение. Видимо, отчасти это ему удалось, потому что слезы, появившиеся у мальчишки на глазах, тут же высохли, и он с любопытством начал разглядывать Герца, о котором, судя по всему, уже был немало наслышан, которым, конечно же, восхищался неимоверно, и которого, естественно, почитал если уж не за Бога, то за героя точно. Заметив немое восхищение юнги, Герц распрямил плечи и попытался принять молодцеватый вид. Последнее удалось ему с трудом, но мальчика это ничуть не смутило, так же как не смущал его ни откровенный перегар, ни помятый вид Герца.
  - Ну... - прервал затянувшуюся паузу Герц. - Что скажешь?
  - Я... Вы... - пробормотал юнга смущенно, и Герц опять (как и вчера вечером) почувствовал себя центром мироздания:
  - Как тебя хоть зовут-то?
  - Виконт Ом де Вольт-Ампер! - гордо отрапортовал тот, вытягиваясь во фрунт, и уже потише добавил: - Можно просто Валя.
  - Виконт? - удивленно протянул Герц, разглядывая стоящие рядом ведро с водой и швабру, ясно свидетельствующие о намерениях юнги. - А что ж ты, виконт, палубу-то драишь? Не виконтское это занятие.
  - С детства о море мечтаю, Ваше Высокоблагородие!
  - Какой я тебе "Благородие"... - поморщился Герц. - Бабка у меня из Псковской, а дед из Тверской - скобари оба... Просто Герц. Кей?
  Юнга кивнул в знак согласия, но так неуверенно, что Герц понял - слишком высоко он стоит в глазах Вали, чтобы обращаться к нему вот так, запанибратски, но решил не концентрировать на этом внимания и снова поинтересовался:
  - А чего ж, у вас морских училищ никаких нет?
  - Никак нет, в смысле есть. Да родители мои против были, пришлось из дома бежать.
  - А... - понимающе кивнул Герц, но накатило тут на него с новой силой похмелье, и он снова схватился за голову.
  - Да что ж ты ему мозги-то паришь, Валька? - послышался насмешливый голос. - Не видишь, что ли, хреново мужику. Похмелье, небось, мучает. Правильно?
  Герц обрадованно кивнул: наконец-то хоть кто-то его понял. Этим кем-то оказался весьма жизнерадостный матрос с покрытыми татуировками руками и обветренным загорелым лицом. Он вразвалочку подошел к страдальцу, осмотрел его с ног до головы и посоветовал: - Иди-ка ты на камбуз, попроси бульончика. Помогает, знаешь ли.
  - А где это?
  - Да там, - махнул рукой матрос. - Валька, проводи!
  - Слушаюсь, дядя Семен! - снова вытянулся юнга.
  - Да бегом - одна нога тут, другая там. А то палуба не надраена, рында не начищена... Это тебе не институт благородных девиц, - и обращаясь уже к Герцу, Семен добавил: - У меня не забалуешь.
  - Ага, - кивнул Герц и устремился за юнгой на спасительный камбуз. И услышал вслед:
  - Да, тяжко с нашим Гуком пить, - но отвечать не стал.
  - Строгое у тебя начальство, - заметил Герц Вале, когда Семен скрылся из виду.
  - Да нет, он добрый. Он просто с виду такой. Он еще у папаши нынешнего капитана - лейтенанта Шмидта - служил. У него даже медаль есть - серебряная: "Семену Фарадею за верную службу". А вам сюда, - юнга указал на приоткрытую дверь, из-за которой на белый свет выползали безумно вкусные запахи.
  - А кока-то как звать? - спросил Герц, но юнга уже скрылся за поворотом.
  Неудобно, конечно, было Герцу лезть во владения незнакомого человека, но похмелье - штука тонкая. Ради него можно даже принципами своими поступиться, не говоря уже о повышении наглости: лечиться-то надо. И Герц, уповая на то, что повару местному знакомо это мучительное состояние, при котором мир то переворачивается с ног на голову, то начиняет воздух шипами и иголками, впивающимися в тело со всех сторон, то наполняет его невыносимыми звуками, резонирующими в больной голове подобно камертону, осторожно проскользнул в дверь - навстречу манящим запахам и в надежде на помощь.
  В первый момент ему показалось, что попал он в рай, наполненный блестящими кастрюлями и поварешками и насыщенный нежным ароматом амброзии, в центре которого восседает на белоснежном облачке пухленький румяный херувим.
  - Здрасьте, - выдавил из себя Герц, завороженно оглядываясь по сторонам.
  - Здоровеньки булы, - отвечал ему херувим, приподнимая крышку с кастрюли, из которой вырвались клубы пара, и помешивая булькающее варево огромным черпаком. - Как почивали?
  Герц понял, что его личность здесь также известна, и честно ответил:
  - Почивал-то ничего, а вот...
  Кок внимательно осмотрел его, как врач осматривает пациента, и вынес диагноз:
  - Похмелье.
  Герц молча кивнул в ответ.
  - Это хорошо, - радостно произнес кок, и Герц недоуменно посмотрел на него: кому-то, может, и хорошо, а кому-то не очень. - Сейчас лечить будем, - пояснил херувим и извлек откуда-то плоскую маленькую бутылочку. - Во! Как лечащий врач, рекомендую. Зверобой называется: зверей бьет, а людей лечит.
  Герц взял дрожащею рукой бутылочку, торопливо отвернул пробку и сделал большой, жадный глоток. "Самогон," - определил он по вкусу. Хороший. Чистый. Как и следовало ожидать, похмелье тут же слегка ослабило свои железные тиски. Герц облегченно вздохнул и с сожалением протянул бутылку хозяину:
  - Спасибо... Вкусно.
  - Да ты пей, не стесняйся, - радушно улыбнулся кок. - Я ж понимаю, голову-то править надо.
  - Надо, - согласился Герц и только было собрался сделать еще глоток, как херувим протянул ему большой ломоть хлеба. С толстым куском сала. И огромными кольцами лука.
  - Это на закуску. Да бери, не стесняйся.
  Впрочем, Герц уже не стеснялся и изо всех сил набивал желудок. А кок стоял рядом и с наслаждением смотрел, как цвет Герцова лица меняется от бледно-зеленого до нежно-розового:
  - При похмелье главное что? Главное - с нужной стороны к делу подойти. Еще древние заметили:
   Коль обжигает чрево пламенем с утра,
   Подобное излечивай подобным.
   Коль воду пил, вливай ее в нутра,
   А самогон изыгни самогоном.
   А коль винтом закручен пищевод,
   Бульоном крепким залепи свой рот.
  - Это какие древние? - спросил Герц, вновь почувствовавший интерес к жизни. - Не помню я что-то.
  И такой румянец проступил на и без того румяных щеках кока, и так смущенно потупил он глаза, что Герц сразу понял, какой-такой древний автор сочинил сии вирши и, не дожидаясь ответа, поспешил похвалить своего спасителя:
  - Жаль, что не помню - хороший стих. А главное, правильный очень.
  Кок довольно просиял и, стесняясь этого, тут же кинулся к своим кастрюлям и сковородкам, приговаривая: - Ох ты ж, бижешь, никак подгорело?
  Герц сделал еще глоток бьющей зверей жидкости, наслаждаясь ее вкусом и ощущением легкости, приносимым ею, и поинтересовался:
  - А как зовут тебя, досточтимый мой спаситель?
  - Гаврила Юрьевич Жуковский, - ответил тот, и Герц чуть не подавился:
  - Как-как?
  - Гаврила Юрьевич, - повторил тот, нимало не обижаясь такой реакцией.
  - Ясно, - выдавил из себя Герц, вытирая растекшуюся по подбородку жидкость, и осторожно спросил: - А поэт Жуковский вам, случайно, не родственник?
  И опять кок потупил глаза, как бы говоря - это я и есть, и опять чуть не поперхнулся Герц: вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Скажи кому, что сам Жуковский его самогоном потчевал, обсмеют ведь, не поверят. И неудобно ему как-то стало, что стоит он себе, кум королю и сват министру, а светоч русской словесности козликом вокруг него скачет:
  - А как же это вы, Гаврила Юрьевич, поварское дело со стихосложением сочетаете? Отвлекает ведь, небось?
  - Ничуть, батенька, ничуть. У меня тут на каждой полочке по музе живет - они ведь на запахи больно падки, тут-то им самое блаженство. Вот вы думаете, это что висит?
  - Лук, - ответил Герц, рассматривая указанную связку. - Репчатый.
  - Это вам он лук репчатый, а для муз самое наиприятнейшее лакомство. Я как его режу, так аж слезами от умиления заливаюсь - вот посмотрю, как музы над ним хоровод кружат - и плачу от радости.
  - Музы? Лук? - с сомнением спросил Герц. Он, например, от лука тоже плакал, но совсем по другим причинам.
  - Представьте себе! Ведь на чем стихи-то растут - на эмоциях. А что есть слезы, как ни сильнейшая эмоция - тут тебе и смех, и плач, все поперемешано. А вот еще сало для этого дела хорошо, - продолжал Гаврила Юрьевич, кидая указанный продукт на раскаленную сковородку. - Эк, зашипело! Сердятся, сердятся музы, да оно им и полезно. Сейчас мы лучку сюда, да томатиком сдобрим. Да перчика немного и посолим маленько... Чувствуете?
  Герц потянул носом, но ничего, кроме запаха жареного лука и томящихся шкварок, не учуял.
  - Угу, - сказал он на всякий случай и тут же рассердился на себя за ложь, но поборол волну раскаяния и только сглотнул слюну: - Вкусно пахнет.
  Гаврила Юрьевич посмотрел обиженно, словно ребенок, у которого отобрали игрушку, помешал поджарку и поинтересовался:
  - Что, и все?
  - Ну... - замялся Герц, пытаясь не думать о еде. Что, однако, было сложно, ибо кушать хотелось очень-очень. - Странно все-таки, что в луке музы живут. Не самое приятное местечко. Я б на их месте в чем-нибудь другом жил.
  "В пиве, например," - подумал он, но вслух не сказал: - В чем-нибудь сладком, что ли...
  - Да они, может, и сами не прочь переселиться, да кто ж им разрешит?
  - А кто им запрещает? - сдуру спросил Герц и тут же пожалел об этом: Гаврила Юрьевич благодарно взглянул на собеседника, оценив попутно размер его ушей - достигших к этому времени слоновьих размеров, прочистил горло и начал:
  - Э, батенька, это старая история. Коли вы не против, то... Короче, давно дело было, еще во времена Аполлона Мусагета. Он тогда у муз был вроде администратора: кому разнарядку выдать, кому по хозяйственной части что раздать - ну, лира там рассохлась, струна порвалась, одежка поизносилась... хотя какая там одежка - так, видимость одна... - Гаврила Юрьевич мечтательно облизнулся и возвел очи горе.
  - А дальше что? - не выдержал Герц, прикидывая, как бы так увести из-под носа хозяина кусок окорока.
  - А? Гм... - смутился кок. - Одежду, значит, того... выдать. Э... Ну, то ли с одеждой дело связано было, то ли просто девчонки молодые, горячие, любвеобильные... В общем, за дисциплиной следить тоже Аполлону приходилось. И жили они так, не тужили, по ночам к поэтам ходили, к писателям разным, а шеф их все больше на Олимпе заседал. Блат, кстати говоря, еще тогда вовсю процветал: Орфей же Аполлону сыном приходится, вот и снабдил его батюшка всеми талантами в полной мере. Говорят, Мусагет и взятки брал: хочет какой болван, "а" и "б" сложить не умеющий, вещь гениальную написать, приходит с просьбой к Аполлону, дары ему несет, а тот, в зависимости от их ценности, либо опытную музу посылает к рифмоплету, либо молоденькую, что еще учится. Ну и получаются либо "Одиссея" с "Илиадой", либо вирши, кои и в отдельном кабинете повесить стыдно. Но, как говорится, не пойман - не вор: не доказано сие.
  - Так а с музами-то что? - опять не вынес Герц.
  - С музами? Да угораздило Аполлона влюбиться - Дафной девушку звали. Юная прекрасная нимфа, чистая и невинная. Аполлон мужчина горячий был - южная кровь, понятное дело, - долго не ждал. И вот однажды, увидев, что пассия его прогуливается в одиночестве в пустынной роще, решил он брать быка за рога. А чем неопытных девушек соблазняют? - красивыми речами, конечно. Вот и кликнул он на подмогу Эвтерпу для пущего красноречия. Не знаю уж, что в тот день на музу нашло - то ли на солнышке перегрелась, то ли больна была, то ли приревновала своего повелителя, то ли еще что, - но решила она подшутить над Аполлоном. Хочет, к примеру, тот сказать: "О, как прекрасны твои ланиты!", а получается: "Когда бы я имел столь пышные усы и бакенбарды, как твои!" Хочет он сказать: "О, как стройны твои ноги!", а выходит: "Когда бы я имел такие кривые члены, не нужна была бы мне колесница, ибо нет колеса совершеннее!" Пытается он восславить роскошные волосы Дафны, а Эвтерпа шепчет: "Как нежен пух на твоем лысом черепе!" Аполлон поет о стройном стане девы, а та слышит: "При виде столь пузатого бочонка я ощущаю запах кислого вина". Тут, естественно, девушка не выдержала, залилась горючими слезами и кинулась прочь. Быстро бежит Дафна, а Аполлон еще быстрей. Вот-вот догонит он деву. Взмолилась она тогда, закричала: "Отец Пеней, помоги мне! Расступись скорее земля и поглоти меня! О, отнимите у меня этот облик, он причиняет мне одно страдание!" Лишь только промолвила она эти слова, тотчас онемели ее члены, кора покрыла ее нежное тело, волосы обратились в листву, а руки, поднятые к небу - в ветви лавра. Горько оплакивал Аполлон погибшую нимфу, и Эвтерпу в наказание засадил навечно в луковицу, дабы та ни на минуту не забывала о содеянном, и никогда не просыхали на лице ее слезы. А остальных муз отправил жить в сало - чтобы не повадно было шутить над повелителем. Такой вот конфуз вышел...
  Герц кивнул, соглашаясь с последней фразой, взял луковицу, задумчиво повертел ее в руках и попытался представить себе житье-бытье Эвтерпы в недрах пахучего овоща. И настолько жалко ему стало бедную девушку, что заработало у него образное воображение: вот берет он луковку, кладет ее на стол, острым ножом срезает верхушку, потом нижнюю часть с остатками корешков, снимает золотистую, шуршащую шкурку и принимается резать - колечками, скажем, или соломкой. И тут взору его является старуха - сморщенная, горбатая, облаченная в рваную тунику, благоухающую всеми ароматами помойки, с редкими клочьями волос на голове и суковатой палкой в руках. Лицо у нее нездорово-румяное, белки глаз покрыты ярко-красными прожилками, а сами глаза (быть может, некогда и красивые) слезятся и цвет имеют неопределенно мутный. И разит от нее вовсе не нектаром, а перегаром, да еще каким!
  - Ты кто? - в ужасе шепчет Герц.
  - Я-то? - заплетающимся языком переспрашивает она. - Я - твоя муза... - и громко икает. - Проси, что хочешь. За сто грамм - любой шедевр. Хочешь этот, как его... а... - "Я помню чудное мгновенье..."? Чего, не нравится? А это: "Предчувствую Тебя, года проходят мимо..."? Чё, тоже нет? Ну, гони еще сто грамм и только для тебя: "Мне нравится, что Вы больны не мной...".
  - Нет! - восклицает Герц, пятясь от назойливой старухи. - Не надо! Я так... Я нечаянно... Я не пишу стихов... Я никогда больше не буду есть лук!..
  - Герц! Эй, Герц, ты что?
  Герц тряхнул головой, словно избавляясь от кошмарного сна, и обернулся. И тут же необычайно обрадовался, ибо рядом с ним стоял слегка встревоженный Бат.
  - Душенька моя, ты как, в порядке? - спросил тот, с сомнением глядя на взъерошенного Герца.
  - Да вроде... Я тут, понимаешь, музу увидел. Кошмарное зрелище.
  - Музу? Хорошо, что не чертиков. Как голова-то?
  - Голова? А черт с ней, с головой. Ты-то здесь откуда взялся? Что-то я тебя вчера не видел.
  Действительно, сколько бы не пытался Герц выспросить о судьбе Бата, затерявшегося в толпе на площади, никто так и не смог объяснить ему толком, куда же тот делся. И это было обидно, ибо из всех людей, встреченных Герцом за последнее время, Бат был единственным, кто не только полностью его понял, но и поддержал в трудную минуту. По крайней мере, так казалось Герцу.
  - Ночью подсел, - лаконично ответил Бат.
  - А... - протянул Герц, пытаясь сообразить, что бы еще такого сказать, и, пока он придумывал очередную фразу, желудок, до того несколько поуспокоившийся, воспользовался наступившей паузой и опять подал голос. Герц судорожно сглотнул слюну, пытаясь заглушить этот стон, но удалось это ему не совсем, и звук сей заставил поэта вспомнить об его непосредственных обязанностях:
  - А может, батенька, вы есть хотите? - встрепенулся он.
  - Хочет, душенька моя, хочет, - ответил за Герца Бат, вынимая из рук Гаврилы Юрьевича бутерброд с копченым окороком и тарелку с ароматной поджаркой. - Только кушать они будут не здесь. В каюте они покушают. А тарелочку, уважаемый наш Гаврила Юрьевич, пиит наш гениальный, мы вам вернем чуть позже. Чуть позже вернем...
  Произнося все это Бат аккуратно, спиной, оттеснял Герца к выходу, пятясь как рак и воркуя аки голубок, и успокоился только тогда, когда оба они оказались на палубе. Там он сунул тарелку в руки совершенно обалдевшему Герцу, улыбнулся и изрек:
  - Эк тебя занесло, лапушка моя, ну да ладно. Все хорошо, что хорошо, как известно. Идем-ка ко мне, побеседовать надо.
  
  - ...Ну вот, вроде бы и все.
  - Да... - протянул Бат, дослушав Герцов рассказ. - А с фонариком-то вы здорово лопухнулись. Ну ладно Левенгук, с него всегда спрос был невелик. А ты-то что?
  - Ну, вышло так, - Герц смущенно потупил глаза. - Вы бы хоть объяснили, что к чему... А то - бац! - и в святые... Нельзя же так, ребята!
  - Так ведь, золотко ты наше, головушка-то тебе на что дана? А? Думать же надо было - такое богатство в руках держал... - Бат укоризненно прищурил хитрые глаза.
  - Ну все, все, каюсь. Был неправ, полностью осознаю, впредь не повторится... - Герц поднял руки, словно сдаваясь. - Что сделано, то сделано. Ты бы лучше сказал, что мне дальше делать?
  В ответ Бат почесал сначала затылок, прикрытый длинными темными прядями давно не мытых волос, потом макушку с уже явно намеченной лысинкой, потом покрытый недельной щетиной подбородок, и философски изрек:
  - Ну, это смотря, что ты хочешь...
  - Домой хочу, - буркнул Герц. - И быстро.
  - Домой? - по выражению лица Бата можно было подумать, что невинное желание человека добраться до собственного дома является если и не преступлением, то желанием уж точно непотребным, о котором в приличном обществе не говорят. - Тяжко это, душенька моя. В город тебе нельзя, сам понимаешь.
  - Почему это нельзя? - удивился Герц, но тут память явила ему картинку, как стоит он посреди людной площади с открытым ртом и фонариком в руках, а перед ним беснуется толпа, и на балконе дворца некий шут гороховый, властью облеченный, визжит от злости. И Герц чуть не взвыл от обиды - на Ласта, на Левенгука, на злодейку-судьбу и на себя в первую очередь: - Что же мне делать?
  - Не знаю, душенька моя, не знаю... Ты откуда пришел-то?
  Этот вопрос заставил Герца сильно задуматься. Последнее его воспоминание о родном мире сводилось к посещению им Инженерного замка: мамаша Фураж... папаша Силос... стая разночешуйчатых драконов... и Король Верхних и Нижних Папуасий, предлагающий "Агдам" в граненом стакане... А потом-то все и началось. Обо всем этом и сообщил он Бату, поминутно извиняясь за свою память.
  - Однако... - протянул тот, вытащил из кармана пачку папирос, изъял одну, прикурил и повторил: - Однако... И, говоришь, у вас даже телеги от электричества работают?
  - Работают, - подтвердил Герц, с тоской вспоминая ненавистное метро и троллейбусы.
  - А ведь я сразу подумал, что не наш ты, - почему-то радостно сказал Бат. - Еще когда увидел тебя с Мухой, рожу твою охреневшую. Вот ведь, а?.. Ну и попал же ты... прям как кур в ощип. То есть, пришел ты сквозь Михайловский, получается?
  Герц кивнул утвердительно, угощаясь Батовой папиросой.
  - Давно люди говорят - нечистое это место. То про чудовища какие-то рассказывают, что по ночам людей пожирают, то про призраков.
  - Каких еще призраков? - уныло поморщился Герц. - Не видел я там никаких призраков. И чудовищ тоже не видел. Разве что Ласта, да и тот не чудовище и не призрак, а сволочь последняя.
  - Ну, о призраке невинно убиенного императора, что по ночам бродит со свечечкой в одной руке и табакеркой, коей его пристукнули, в другой, может и брешут. А вот о людях, что из пустых комнат выходят, а потом исчезают так же странно - правду говорят, таких много кто видел. Ну да ладно, не о том сейчас речь, сейчас другое надо решить - как тебе домой попасть. А сие - задача ой какая трудная.
  - Почему? - удивился Герц. Ему казалось, что достаточно только вернуться в город, не попасть там в лапы ментов и пробраться в замок.
  - А потому. Во-первых, "В потемках" держит курс за границу.
  - Как за границу! - перебил его Герц. - Не надо мне за границу. Я домой хочу! Мне здесь надо остаться.
  - Ну, это-то не проблема, голубчик ты мой, - Бат встал, мягко ступая обошел стол, занимающий центр каюты, присел рядом с Герцем и обнял его ласково и нежно. При других обстоятельствах Герц, наверное, заподозрил бы собеседника своего Бог знает в чем, но тут он даже не сделал попытки задуматься или, хотя бы, скинуть с плеча эту красивую руку с длинными, нервными пальцами. Он просто тупо повторил - вернее, пробормотал - что-то типа "не надо за границу, домой хочу".
  - Господин капитан только рад будет высадить тебя на берег, это уж поверь, - продолжал тем временем Бат. - Ты попроси только. На кой ляд, собственно, ты ему нужен? Фонарик, и тот потерял... В общем, здесь все в полном ажуре. Проблема в другом... Большая проблема... Понимаешь, милый ты мой, дело в том, что дошли до нашего Великого слухи о пришельцах, что сквозь замок снуют, и отправился он туда сам - посмотрел, послушал: о чудищах, о призраке, о людях. Следы пытался сыскать, внутрь с собаками забирался, но не нашел ничего, и приказал тогда Великий Хранитель Света нашего - и не нашего, видать, тоже - входы-выходы в замок закрыть-заколотить дверями дубовыми, на двери те замки причудливые врезать-навесить, а горожанам запретить даже близко подходить - а иначе в крепость. Даже охрану поначалу поставили, но не надолго. Сняли за ненадобностью: народ у нас послушный, кроме собак да кошек в том районе и не живет никто - съехали от греха подальше.
  - А ключи где? От дверей этих... дубовых.
  - Не знаю, душенька моя, не знаю, - покачал головой Бат. - Может, и нет их вовсе.
  - Как нет? Замки-то есть!
  - Замки есть. А ключей нет. А может и есть, да только где их искать?
  - За тридевять земель, в тридесятом царстве, - усмехнулся Герц и поинтересовался о судьбе тех кузнецов, что замки делали. Услышав же ответ Бата, понял он, что шансов на возвращение домой у него ненамного больше, чем у узников замка Иф.
  - Что же делать, Бат?
  - Ну, под подушку к Раскину ты полезешь вряд ли, - Бат снова призадумался, почесывая подбородок. - Эх, бриться надо... Зарос, как Левенгук.
  - Ты обо мне-то не забыл? - слегка возмутился переменой темы Герц.
  - Помню я, помню, душенька моя, мыслю я. Есть, в принципе, один человек... Да, только он, пожалуй, и сможет помочь. Кузнец он, великий кузнец, что ни попроси - все сделает! Ильмариненом зовут.
  - Ильмаринен? - с сомнением переспросил Герц. - Финн, что ли?
  - Да то ли финн, то ли карел. Из самоедов, короче.
  - А как он, замка не зная, ключ сделает? - Герцу снова показалось, что его хотят втянуть в чужую игру, но желание попасть домой было настолько сильным, что он старательно гнал прочь все сомнения.
  - Не знаю, - честно признался Бат, вставая. Он принялся расхаживать по каюте, покуривая папироску, и рассказал Герцу историю уж и вовсе неправдоподобную. Живет, мол, испокон веков некий кузнец, давно ли живет - неведомо, но еще деды наших прадедов ходили к нему со всякой сложной работой. Говорят, во времена незапамятные подчинил сей кователь себе железо и так понравился этим Богам, что даровали они ему бессмертие. А кует он так: возьмет кусок железа, в горнило кинет и спать идет, а утром смотрит, что получилось. Один раз, говорят, лодку такую сковал, что под водой плавает. Да вот беда - как она в глубь погрузилась, так и не всплывает больше. Другой раз машина доильная вышла - сама коров за титьки дергает, только вот не остановить ее никак - уж и молоко кончится, а она все работает. А то еще и покруче вещь сделал - плуг самоходный, без лошади бегающий. И всем машина хороша, да тяжела больно - так землю утрамбовывает, что после нее и не вспашешь.
  - Гм... - протянул Герц, дослушав удивительную историю о житии Ильмаринена. - Если этот кузнец такой горе-мастер, так стоит ли и соваться?
  - Да нет, он вообще-то мужик толковый. Броненосец вот наш сделал, - поспешил развеять его сомнения Бат. - Только к нему, душенька, с нужной стороны подойти надо. А то ведь народ у нас сам знаешь, какой - никогда толком не объяснят, что, да зачем - вот накладки и выходят... Прежний наш государь и совсем одурел: заказал бабу - с одной стороны золотую, а с другой - серебряную. Ильмаринен долго над этим делом бился - то курица выйдет, то кобыла, то свинья - но сделал-таки. А уж что император с болванкой этой вытворял - одному Богу известно.
  Герц представил себе совокупление государя-императора с железной теткой, усмехнулся и поинтересовался: - А что он за работу берет?
  - А кто ж его знает? Понравишься ему - бесплатно сделает, а нет - так сговоримся, язык-то есть.
  - Сговоримся? - удивился Герц. - Ты что же, со мною пойдешь?
  - А то как же? Тебя, душенька моя, как дите малое, никуда одного пускать нельзя, сгинешь ведь сразу, - Бат прищурил левый глаз, усмехнулся ("Ах, какая улыбочка! - подумал Герц. - С такой улыбкой баб снимать") и добавил: - Да и нравишься ты мне.
  "Или мужиков," - Герц представил себя в роли подружки Бата и невольно поежился - только этого и не хватало. А Бат продолжал:
  - Я думаю, можно через старуху Франкенштейн попробовать. Она бабка добрая, не откажет, да и кузнец ее как мать почитает.
  При имени Франкенштейна по телу Герца опять пробежала нервная дрожь, ибо что-что, а имя это ассоциировалось у него с чем угодно, но только не с милосердием...
  - Ты, душенька, вот что... Главное, как Изю увидишь - не пугайся, поласковее с ним, тем старуху и задобришь.
  - Изя - это кто? - на всякий случай спросил Герц.
  - Изя-то? Изя - это сын Франкенштейнихи, Изя Робертович Лемминкяйнен. Хороший был парень, да больно уж шебутной, всех девок на сто верст окрест перепортил. Вот и собрались как-то местные мужики, да покрошили Изю на кусочки, а то, что осталось - в реку кинули. Узнала о том мамаша его, поплакала-поплакала с горя, да разве такой беде слезами поможешь? Могилки - и той нет. Вот и решила она тогда останки сына выловить: взяла грабли, сгребла, что нашла, и стала обратно складывать - а деталей-то и не хватает: что-то рыбы пожрали, что-то теченьем унесло. И пришлось ей, голуба моя, по кладбищам порыскать - у кого глаз взяла, у кого руку, у кого еще что. Мясо к мясу, кость к кости, член к члену, да жилами все и связала. В общем, собрать-то она его собрала, да толку-то в том мало: что с покойника взять? Мертвец - он мертвец и есть. Другая бы предала тело земле и успокоилась, а эта не такая. Не знаю уж, к каким она Богам взывала, к какому колдовству прибегала, а и вправду ожил Изя. Вот только вид у него нынче непрезентабельный - к ночи встретишь, не заснешь. С такой мордой девок больше не полапаешь, да ты и сам увидишь. Короче, погоревал Изя, погоревал, и подался к Ильмаринену в подмастерья - меха раздувать. И старушка с ними живет - кузнец ведь вдовец. А еще...
  - Хватит! - взмолился Герц, поняв, что словоохотливость Бата в это утро достигла критической точки, и если его не остановить, он будет говорить бесконечно: - Пока хватит. Уговорил уже - едем к твоему Ильмаринену, авось действительно поможет.
  - Вот и ладушки, душенька моя, - обрадовался почему-то Бат. - Сиди здесь, а я пошел с капитаном договариваться.
  И, прихватив опустевшую тарелку, Бат исчез за дверью, оставив Герца наедине с полупустой пачкой папирос и мрачными мыслями.
  
  ГЛАВА 3
  
  - Ну, душенька моя, считай, что приехали, - улыбнулся Бат, заметив очередной верстовой столбик. - Сегодня еще заночуем в лесу, а завтра уже у кузнеца будем. Э, да ты никак огорчен чем?
  - Да нет, все в порядке, - махнул рукой Герц, но по голосу его было слышно, что он действительно недоволен и недоволен весьма, и что ему до ужаса надоели и бесконечно повторяющиеся пейзажи, и подпрыгивающая походка лошади, и что покрыл бы он все это матом отборным, но нельзя: домой-то хочется, а потому надо терпеть все - и насмешливые взгляды Бата в том числе.
  - Сейчас будет озеро, там и заночуем, мон шер. Согласен? - Бат внимательно посмотрел на небо, всем своим видом давая понять, что задал он этот вопрос только для проформы. И потому Герц предпочел не отвечать, тем более, что ответ известен заранее: да, да, да, тысячу раз да, ибо что может быть лучше, чем растянуться на земле, подставив измученное седалище ласковому ветерку. Когда-то, в той далекой жизни, что зовется детством, Герц мечтал покататься на лошади, приставал к маме, чтобы свезли его в школу верховой езды, очень обижался, услышав в очередной раз: "Нет денег... нет времени... не могу..." - и тихо плакал в подушку, представляя, как прижимается он не к обычной наволочке, а к шелковистой шкуре вороного коня, ласково шепчет в мохнатое ухо, подергивающееся от прикосновения его губ, нежные слова, и в ответ на это конь слегка пофыркивает, обнимает мягкими губами руку мальчика и благодарно скашивает глаз... Потом, в отрочестве, Герцу тоже хотелось покататься верхом, но уже в меньшей степени: появились другие проблемы, другие развлечения, да и не модна была среди сверстников тяга к лошадям живым - то ли дело конь железный, вмещающий в себя несколько сот лошадиных сил и тревожащий по ночам сон мирных жителей! И Герц, как и все его друзья, прилежно хотел мотоцикл, но не приставал уже с этим к маме, а вел массированную атаку на отца, отвечавшего, впрочем, теми же односложными фразами: "Нет денег... нет времени... не могу..." И вот теперь, когда Герц и думать забыл о конях - как живых, так и железных - исполнилась-таки мечта детства: его усадили на лошадь.
  Герцу с самого начала не понравилась эта затея: он не раз читал о том, как неумелые всадники отбивали и натирали зад об седло, и о том, какие мучения сопровождали процесс заживания, и потому совсем не хотел проверить истинность этих рассказов на собственной шкуре. Но Бат не желал слушать никаких возражений и, пересчитав наличность, удалился на переговоры с невысоким, жилистым мужичком, являвшимся хозяином единственного в округе постоялого двора с прилегающей к нему конюшней. Лукавая физиономия мужичка, поросшая редкой бороденкой противного блекло-рыжего цвета, его неопрятный вид - засаленная рубаха, рваная на левом плече, некогда, видимо, белая, штаны, отвисающие на коленях, заляпанные пятнами навоза и смолы, разбитые сапоги, правый из которых явно просил каши и, в усмирение его аппетита, был перевязан веревкой - ясно показывали, что хозяин жулик, вор и жмот. И, видимо, не гнушается общением с разбойниками - если они, конечно, есть в этом мире. "Должны быть, - подумал Герц. - Какой же уважающий себя мир без разбойников?"
  Сам постоялый двор был под стать своему хозяину. Надпись на нем гласила: "У моря", а внешний вид его явно давал понять, что выстроено это заведение было дедом, если не прадедом, нынешнего рыжего хозяина, и что видали сии места времена и более веселые. Наверное, когда-то эта дорога была весьма оживленным трактом, и сновали по ней люди, повозки и комедианты, следуя из Тьмутаракани в столицу и обратно. А по ночам, устав от дел мирских, собирались путники у гостеприимного хозяина трактира (берущего, впрочем, за гостеприимство звонкой монетой) и, отведав вечернюю трапезу и пригубив более-менее приличного вина, угощали друг друга байками. Весело, видать, бывало здесь когда-то, но сейчас у Герца и желания не возникло провести "У моря" ночь. И он очень обрадовался, когда из ворот вышел Бат, ведя в поводу двух оседланных лошадей с притороченными к седлам мешками - с провизией, вероятно. Заметив оценивающий взгляд Герца, пытающегося понять, есть ли в этих мешках вино, Бат кинул ему флягу, заманчиво булькнувшую, подождал, пока Герц сделает глоток и представил спутнику своему его лошадь (именно представил, даже слегка поклонившись в сторону животного), сообщив, что зовут ее Роза и отличается она очень покладистым и миролюбивым характером.
  Поначалу Герц возмутился: очень уж невзрачно смотрелась гнедая кобыла, мирно жующая травку и вяло помахивающая хвостом, рядом с Буяном - прекрасно сложенным молодым конем серой масти, нетерпеливо роющим копытом землю и приплясывающим на месте. "Конечно, - обиженно подумал про себя Герц, - себе-то он получше скотину выбрал... "душенька", понимаешь. Сам-то он позориться не будет на этакой кляче!" Однако вечером, пытаясь сесть (что давалось с большим трудом) возле костра, Герц сменил гнев на милость и пожелал даже, чтобы Роза-стервоза шла еще медленнее. Впрочем, пожелание это было неосуществимо - разве что и вовсе прекратить движение...
  - А вот и озерцо, душенька моя, - прервал Герцовы размышления Бат. - Вот и озерцо наше. Приехали, мон шер.
  - Вот это? - недоверчиво поинтересовался Герц, оглядывая небольшую болотистую лужицу, поросшую по краям ряской и тиной, а по берегам - осокой да камышами.
  - Это, голубчик мой. А что, неказисто?
  - Неказисто, - согласился Герц, с кряхтением слезая с кобылы и с завистью глядя, как ловко оказался на земле Бат. Завидовал ему Герц постоянно: сам он взбирался в седло так, словно не на спину к благородному животному лезет, а на скользкое бревно посередь болота. А уж вываливался из седла - как куль с... с удобрением, скажем. Но умения зависть почему-то не добавляла, и утешался Герц только тем, что скоро все кончится.
  - Да вот нет рядом другого, - наиграно вздохнул Бат, успевший уже отвязать мешок от луки седла и оглядываясь по сторонам в поисках дров. - А ты, душенька моя, не стой. Лошадок привязать надо бы, да хворосту набрать. Да отвяжи мешок-то от седла, дай животине передых.
  - Щас, - ворча себе под нос, Герц покорно поплелся на поиски хвороста. Хорошо ему говорить - найди дров, а если человек смутно себе представляет, как они выглядят? В первый же вечер, например, Герц, чрезвычайно гордясь собой, приволок огромную сосновую ветку - долго ее из земли выколупывал, умаялся весь, но ведь принес! И как же было обидно, когда Бат не только не порадовался добыче, но еще и обсмеял бедного Герца: ветка оказалась абсолютно гнилой, а водой пропиталась настолько, что хоть отжимай. На следующий день, памятуя о вчерашней неудаче с дровами лежащими, Герц решил пойти от обратного и с великими мучениями отодрал несколько веток от куста, растущего возле воды, чем снова вызвал бурный поток веселья у спутника своего. "Ты, душенька моя, разбойников дымом собрать хочешь, столько зелени приволок?" - сквозь смех поинтересовался тот, подтверждая самые худшие опасения Герца: разбойники здесь водятся. С тех пор Бат не отправлял более Герца за дровами, просил только хворосту набрать, объяснив предварительно, как этот самый хворост выглядит, да за водой отсылал, словно дите малое.
  Наконец, дневные мучения окончились: весело потрескивал костер, над ним пыхтела каша в видавшем виды закопченном котле, а возле костра вальяжно раскинулся Бат, находящий, похоже, смысл жизни в таком вот лежании возле огня в ночном лесу. Герц же, чувствуя себя хуже побитой собаки, пытался прилечь - но то ему мешала шишка, впивающаяся в живот, то под ним оказывался жесткий и абсолютно неприспособленный к лежанию на нем сосновый корень, то попадал Герц прямиком в лужицу, коих, благодаря соседнему болотцу, было здесь в изобилии.
  - Да ляг ты, не мельтеши, - не выдержал Бат, когда Герц снова начал ходить возле костра в поисках места.
  - Легко сказать - приляг, - проворчал Герц, потирая отбитые части тела.
  - Ну, душенька моя, чуть-чуть же осталось, - улыбнулся Бат, прикурил от горящей веточки, снял котелок с огня и пригласил Герца отужинать. - А что ты ему скажешь? - вдруг спросил он.
  - Кому? - не понял Герц.
  - Ильмаринену, - пояснил Бат, с аппетитом принимаясь за кашу.
  - А хрен его знает, там посмотрим, - отмахнулся Герц, кое-как примостившись возле котелка и следуя Батову примеру.
  - А ты бы сегодня, мон шер, подумал. Пока время-то есть, - Бат прищурил глаз, глядя хитро и задумчиво, достал флягу с вином, отхлебнул и начал было: - Некогда... - потом посмотрел на увлеченного процессом поедания Герца, вздохнул и замолк.
  - Так что - некогда? - переспросил Герц, но Бат продолжать отказался, заявив, что всему свое время. Однако, время это так и не наступило, ибо, опустошив котелок и приложившись еще раз к фляге, Бат закинул руки за голову и умолк, глядя в звездное небо. Герц, чувствуя, что спутник его хотел сообщить ему нечто важное, попытался было еще несколько раз выяснить, что же было "некогда", но ответа не получил и, разобидевшись на весь белый свет - а на Бата, как худшего его представителя, в первую очередь - отошел и попытался устроиться спать.
  Герцу не спалось. Во-первых, его не покидало ощущение, что за ним следят, и каждый шорох ночного леса, каждое попискивание птицы казалось ему недобрым предзнаменованием. А во-вторых (и в главных, пожалуй), у него болела каждая часть, каждый миллиметр тела, не давая не то что заснуть - хотя бы просто вытянуться и расслабиться. Давно уже мирно похрапывал Бат, сопели лошади, а Герц все ворочался с боку на бок, проклиная свою судьбу. Недоступна была Герцу эта романтика: ночи у костра, звездное небо над головой, комары, звенящие со всех сторон и жалящие без разбору в любой открытый участок тела. "И какой болван сказал, что дым костра навевает уют?" - ворчал Герц, пытаясь спрятать нос под мышку. Костер, почему-то, отправлял клубы дыма именно в сторону Герца, куда бы тот не отполз. Был он, конечно, ароматный, но глаза щипал неимоверно и дышать мешал тоже. А тут еще кто-то начал "ухать" - словно в большую железную бочку кричат что есть мочи "Угу!" Герц поежился и поспешно закрыл глаза: ему вдруг показалось, что стоянку со всех сторон обступила нечисть, повылезавшая из страшных сказок и триллеров, и пришли все эти лешие, кикиморы и вампиры по его, Герцову, душу. В какой-то момент ему даже захотелось разбудить Бата, чтобы хоть одна живая душа была рядом - все же за беседой страх, обычно, отступает - но Герц сдержал это желание. Тем более, что он до сих пор не смог понять, друг ли ему Бат, или же враг. Нет, на броненосце сомнений у Герца не возникало, но с тех пор, как они въехали в лесную чащу, Бат переменился абсолютно. И куда только делся обаятельный, слегка развязный тусовщик с голубоватыми замашками? Пропал, словно и не было вовсе. А появился на его месте настороженный молодой человек, немногословный, предпочитающий вину чистую воду и позволяющий себе повеселиться только у костра - да и то не долго. А кроме того, как ни пытался Герц выяснить что-нибудь о жизни своего спутника, тот лишь махал рукой - ничего, мол, особенного - и переводил речь на пьянки с Левенгуком. От этого Герцово любопытство разгоралось неимоверно, и он уже сотни раз, вглядываясь в тонкие черты лица Бата, ловя хитрый взгляд его прищуренных добрых глаз, следя за его движениями, жестами, словами, задавал себе один и тот же вопрос: "Что же от меня скрывают?" И снова начали зарождаться у него подозрения, что его втягивают в чужую игру, хотят использовать, словно марионетку, а потом выкинут за ненадобностью.
  За подобными невеселыми размышлениями Герцу все же удалось задремать - ненадолго, правда, ибо какая-то мерзкая жужжащая тварь, выждав, пока человек смежит веки и начнет погружаться в пучины сладкого сна, впила ему свое жало аккурат под лопатку. Он вздрогнул от неожиданности, приоткрыл глаза и понял, что наступило утро. А значит, надо подняться, дойти до лужи, громко именуемой озером, набрать воды и водрузить котелок меж углей.
  - Душенька моя, ужель ты проснулся? - услышал он жизнерадостный голос Бата. - Ужель ты и встать изволил?
  - Изволил, - отозвался Герц, продираясь через хитросплетение осоки и камыша.
  - Умница ты моя! - непонятно чему возрадовался Бат. - А ты видишь, голубь ты мой сизокрылый, какое сегодня утро?
  - Туманное, - проворчал в ответ Герц, чуть не свалившись с камушка прямо в воду и подумав с неприязнью: "Ишь, веселится, видать, выспался, гад".
  - Туманное утро, дорогой ты мой, предвещает ясный день. А такой-то нам сегодня и нужен, ибо предстоят нам сегодня великие дела, - медовым голосом проворковал Бат и неторопливо удалился в ближайшие заросли.
  - А далеко нам осталось? - поинтересовался Герц, пытаясь пристроить котелок меж головешек.
  - Если хорошим темпом, то часа два...
  - А если не очень? - с сомнением спросил Герц, пытаясь сесть как-нибудь так, чтобы не потревожить израненное седалище.
  - Что, душенька моя, болят ягодицы-то?
  - А то...
  - Ну, тогда к обеду будем.
  
  Поздно, слишком поздно понял Герц, что последняя фраза была шуткой - да и не шуткой даже, а издевательством: солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, а конца-края путешествию не предвиделось. И в какой-то миг Герцово терпение лопнуло:
  - Да... - начал он было фразу, но не договорил - раздался треск и незадачливый всадник оказался на земле, ударившись, конечно же, самым больным местом и так при этом взвыв, что не осталось на сто верст вокруг ни одной твари - ползающей, ходящей или летающей - не напуганной этим воплем.
  - Э, батенька, никак подпруга не выдержала? - усмехнулся Бат, наблюдая за катающимся по земле и завывающим Герцом.
  - А ты, твою мать, не видишь? - огрызнулся Герц, поднимаясь на ноги, и разразился длинной тирадой в адрес лишенного человеколюбия и сострадания Бата.
  - Ну как же, вижу, - вставил Бат, дождавшись паузы в потоке ругани. - Но самое главное, что мы почти приехали, душенька моя.
  - Да-а-а? - саркастически вопросил Герц, представив, как появится он у кузнеца, хромая на обе ноги и держась за задницу.
  - Да-а-а, - передразнил его Бат. - А вот и Изя Робертович.
  Герц обернулся в указанном направлении и понял, что все предыдущие его приключения были только прелюдией, безобидной рождественской сказкой. Создание, стоявшее перед ним, напоминало что угодно, но только не человека - по крайней мере, над лицом его точно поиздевались вволю, ибо состояло оно из огромного количества лоскутков, кое-как, наспех, сметанных грубыми черными нитками. Причем одна заплата была, как и полагается северной коже, белой, другая - коричневой, а третья - желтой, что вовсе не прибавляло красоты их обладателю.
  - Ну что ж ты замер, душенька моя? - подтолкнул Герца Бат, устремляясь навстречу Изе Робертовичу, расплывшемуся в довольной улыбке, отчего лицо его привлекательнее абсолютно не стало.
  - О, Боже! - прошептал Герц, поняв, что с монстром надо здороваться за руку.
  - Ну что же ты? - окликнул его Бат и, не дожидаясь, пока к Герцу вернется дар речи, затараторил: - Добрый вечер, Изя Робертович! Давненько, давненько мы не виделись. Как здоровье? Как матушка? А Вакула Гефестович как? Жив-здоров?
  - Здоров, а как же, - проскрипел в ответ бывший ловелас. - А что же это ты, Раулюшка, давненько к нам не заезжал? Совсем забыл стариков, да? По столицам-то девок лапать интереснее, а?
  - Да что ты, Изя Робертович, как можно? - притворно смутился Бат. - Ни на миг про вас не забываю!
  "Забудешь такое, как же," - подумал Герц, повинуясь-таки Бату и с опаской приближаясь к Лемминкяйнену.
  - А это кто? - подслеповато сощурился тот. - Ты кого это, Раулюшка, привез?
  - Товарищ это мой, Изя Робертович, - Бат подтолкнул упирающегося Герца вперед. - Дело у нас к Вакуле Гефестовичу.
  - Дело? Дело - это хорошо, - довольно осклабился Изя. - А то ж ведь мается, сердешный, никто к нам не едет, работы не везет. Со скуки вот цветы ковать начал, да не его это занятие, сам знаешь. С тех пор, как Лемпи Хийсевич поселился неподалеку, так и забыли про нас все. А может, боятся...
  - Боятся, - поддакнул Бат, умевший, когда надо, быть учтивым. Изя кивнул удовлетворенно и протянул руку Герцу:
  - Израиль Робертович я. Лемминкяйнен фамилией.
  - Очень приятно... Герц, - выдавил тот сквозь зубы и попытался улыбнуться.
  - А отчество ваше, извините, как будет?
  - Киловаттович, - так же мрачно ответил Герц.
  - А фамилия? - не унимался Изя. Герц задумался на минуту и наконец выдал:
  - Эквалайзер.
  - Эквалайзер? - заинтересованно переспросил Изя, улыбаясь, отчего у Герца снова побежали по спине мурашки. - Это из каких же вы Эквалайзеров будете? Уж не родственник ли Фендеру Бассовичу?
  - Кому? - прошептал Герц, чувствуя, как темнеет у него в глазах и начинают подкашиваться ноги.
  - Изя Робертович, а не пойти ли нам к Вакуле Гефестовичу? - спас Герца Бат, заметив его бледнеющую кислую физиономию. - А то, знаете ли, мы тут матушке вашей, Изергиль Викторовне, презент небольшой везем.
  При имени "Изергиль Викторовна" Герц тихо застонал и, дабы не упасть, ухватился за шею кобылы, смирно стоящей рядом и меланхолично пережевывающей травку. И сделал он это не зря, ибо следующая фраза окончательно выбила его из колеи:
  - А и правда твоя, Дебражелонович, - Лемминкяйнен ухватил под уздцы Буяна и, сильно хромая да подволакивая правую ногу, потрусил к дому.
  - Кто-кто? - переспросил Герц, с ужасом глядя на Бата.
  - Идем, душенька моя, идем, - Бат попытался отодрать Герцовы руки от шеи лошади, но тот уперся, слабым, дрожащим голосом требуя, чтобы ему прямо сейчас объяснили, кто такой Дебражелонович и не есть ли все здесь происшедшее наглым издевательством или злобным розыгрышем.
  - Я это, я, - вздохнул Бат. - Зовут меня так: Рауль Дебражелонович. По документам имя это мое.
  - А дальше, - прошептал Герц, почти физически ощущая, как крыша его расправляет крылышки и снимается с насиженного места.
  - Что "дальше"? - удивился Бат.
  - Ну это... фамилия...
  - Виконтов-Атосян, - слегка поклонился Бат, и Герц, взвыв нечеловеческим голосом, понял, что проваливается куда-то в тартарары.
  
  - Ожил, кажется...
  - Ох, слава Боженьке...
  - Что ж это он так, сердешный?
  - Да подпруга у седла лопнула - прям у вашего дома. Видать, ударился он сильно.
  - Ах-ти лихоньки! Не повредил ли чего?
  - Не волнуйтесь, мамаша...
  - Да может, сломал чего - посмотреть надобно...
  - Нет! - заорал Герц, подскакивая на кровати и разом забыв о всех своих недомоганиях при одной только мысли, что старуха Франкенштейн применит к нему свои лекарские познания. Что из этого выходит, он уже видел, и пример сей не вдохновлял. - Не надо... я сам...
  - Вот видите, мамаша, жив вьюнош, - Изя Робертович отстранил родительницу, видимо, тоже памятуя о черных нитках и разноцветных лоскутках на своей физиономии. - Принесли бы вы лучше молочка ему.
  Послышалось характерное шарканье, хлопнула дверь, и только тогда Герц рискнул открыть глаза и оглядеться. Он возлежал на большой железной кровати, произведенной, видимо, хозяином дома - так же как и стулья, стоящие возле стола, аккуратно сколоченного из толстых досок. Высокие спинки кровати были увенчаны по краям шишечками и цветочками, наводящими на мысль, что кузнец Вакула Гефестович и впрямь замечательный. Одним своим боком примыкала кровать к стене, завешанной домотканным ковриком, родной брат которого лежал на полу - перед другим ее боком. Напротив же кровати было окошко - небольшое, задернутое кружевной занавеской, с одиноким цветочком герани посередине широкого подоконника. А между окошком и кроватью, на тех самых кованых стульях, сидели Бат, Лемминкяйнен и некий незнакомый Герцу человек в прожженном переднике плотной ткани - Ильмаринен, видимо.
  - Ну что, герой, очухался? - спросил Бат. Герц в ответ лишь мотнул головой, пытаясь хоть немного собраться с мыслями. Но тут за стеной послышались шаги, дверь скрипнула, и в комнату вошла мамаша Франкенштейн.
  - Принесла я молочка Герцу нашему, свет Киловаттовичу, - сообщила она, обращаясь сразу ко всем.
  - Вы бы хоть хлебца захватили. Что ж вы так, мама? - попрекнул ее сыночек, видя, что кроме кринки в руках у нее ничего нет. - Что же гость дорогой о нас подумает?
  - Нет-нет, спасибо, - замахал руками Герц, но желание отведать свежего коровьего молока пересилило страх перед Франкенштейнихой (внешность которой, кстати, совсем не соответствовала грозному имени: милая, опрятная старушка с добрыми глазами и улыбкой), и, взяв из рук Изергиль Викторовны сосуд, он сделал жадный глоток. Молоко, хоть и не парное, но свежее и очень жирное, такой живительной волной прошло по его измученному алкоголем организму, что впервые за многие дни он почувствовал себя человеком.
  - Ну, душенька моя, пора бы и познакомиться, - Бат, заметив, видимо, что глаза у героя дня вновь заблестели, а на щеки сошел румянец, решил все испортить. Он встал, театрально простер руку в сторону человека в переднике и сообщил: - Ты, мон шер, имеешь честь находиться в доме у величайшего кузнеца всех времен и народов Вакулы Гефестовича Ильмаринена.
  Кузнец, усмехнувшись льстивым речам Бата, слегка склонил голову.
  - Как тебя зовут, я знаю, гость мой, Богом приведенный, - изрек он. Герц присмотрелся и понял, что кузнец кого-то очень напоминает. Кого-то из тех, с кем еще в ранней юности учился Герц пить портвейн и курить, не таясь от родителей. Что-то безумно знакомое было в длинных, темных волосах, перехваченных посередине высокого лба широкой кожаной лентой, в этих карих глазах - да и во всем облике этого человека.
  - Честь большую оказал мне, посетив мой домик старый, - продолжал кузнец, причем у Герца возникло ощущение, что говорит Ильмаринен стихами - может от того, что голос у того был очень певучим. - Не желаешь ли сначала заглянуть, о гость мой, в баню - смыть с себя усталость с пылью, с грязью долгих дней дороги?
  Банька? Что ж, это была очень неплохая идея, тем более, что Герц уже и позабыл, когда последний раз мылся по-человечески. И он радостно кивнул головой в ответ.
  - Что ж, желанья нет священней, чем гостей, нас посетивших. Будьте так добры, мамаша, истопите гостю баню - чтобы пар был ароматным, чтобы веничек был свежим. Да кваску плесни на камни - лучше нету кваса духу, он один лишь освежает да изводит все хворобы.
  - Так истоплена ж банька-то, Вакулушка, - перебила его старушка. - Я уж и сама помылась, и Изюшка попарился. Негоже гостя в третий пар-то пускать!
  Ильмаринен грозно сверкнул очами, вынул - в качестве успокоения, видимо - из кармана трубку, но раскуривать не стал, а лишь любовно погладил причудливый ее узор и прогудел, покачивая головой:
  - Нет уж, Викторовна, гостя не обижу я, пожалуй. Хочет гость попарить тело - так пускай идет он в баню, где ему воды горячей уж не будет недостатка. Время есть еще, хозяйка, до полуночи в избытке. Гость наш не из суеверных - это видно по обличью.
  Старушка вздохнула, махнула рукой, как бы говоря: "С мужчиной спорить - себе дороже!", и пошла к выходу.
  - А пока ты, гость почтенный, - продолжал Ильмаринен, - в бане паришь свое тело, приготовит здесь мамаша и порты тебе с рубахой. Ведь негоже после бани надевать одежду ту же, что была одета раньше, что стирать уже пора бы - ведь на ней и пыль, и грязи. А Рауль наш Бражелоныч отнесет тебе одежду, чистотой снегам сравниму, или небу на рассвете, да положит там на лавку, что в предбаннике воздвиг я, строючи тот домик малый.
  "Господи, - с отчаяньем подумал Герц. - Они хотят сказать, что этот сумасшедший может мне помочь? Попал я, однако, здесь и сгину!"
  - Загрустил ты, гость, зачем же? После бани стол накроем, пиво уж давно в подвалах громко просится наружу, да обед на печке стынет, все мечтает в рты проникнуть. Но все это будет позже - для начала отдохнешь ты, смоешь грязь и пыль дороги...
  "Повторяется," - отметил Герц и, воспользовавшись тем, что Изя с Батом, оживленно беседуя, исчезли за дверью, спросил:
  - Вакула Гефестович, а почему вы так странно говорите - вроде стихами, а вроде и нет?
  Кузнец обескураженно замолчал, задумался, поскреб огромной пятерней затылок и, наконец, пожал плечами:
  - Не знаю, - сказал он. - Положено. Вот и Вяйнямёйнен так же беседует. Изюшке только мозги отбило... - и спохватившись, перешел снова к певучему стилю изложения своих мыслей: - И кому бы не отбило, разорви его на части, да скидай все части эти в реку, рыбам на съеденье? Если б не любовь мамаши, то погиб бы Лемминкяйнен...
  - Гость дорогой! - позвала из-за двери старуха Франкенштейн. - Пойдем, покажу, что где!
  Банька стояла на самом краю огорода, довольно далеко от дома. Это было привычно и понятно: еще родная бабушка, прожившая всю жизнь в деревне, объясняла Герцу, что баня - место нечистое, ибо человек в ней грехи свои водою смывает, и очень ругалась на тех, кто баню поближе к дому ставил. У Ильмаринена банька была самая обычная: прокопченная, приземистая, подслеповато глядящая на мир единственным маленьким окошечком, в котором вместо стекла была, кажется, слюда.
  Войдя в баньку, старуха Франкенштейн перекрестилась и громко сказала:
  - Крещеный на полок, некрещеный - с полка.
  - Чего? - удивился Герц.
  - А это, Герц свет Киловаттович, для того говорится, чтобы банник зря не баловался да людям добрым мыться не мешал. А ты, как попаришься, воду не выливай, да веник на полке оставь, чтобы хозяин опосля потешился, а не то осерчает да защекочет насмерть, - увидев, что Герц изменился в лице и с сомнением поглядывает на темные стены, Изергиль Викторовна поспешно добавила: - Да ты не беспокойся, гость дорогой, времени у тебя еще много. До полуночи-то управишься?
  - Попробую, - кивнул головой Герц.
  - Ну, а я пошла, - дверь за старушкой закрылась, немелодично скрипнув, и Герц остался один. Честно говоря, ему уже разонравилась идея париться в баньке на ночь глядя, и он в какой-то момент даже решил послать гигиену к чертям собачьим и вернуться обратно к людям, но толстый слой грязи и пыли, покрывавший тело, перевесил легкий страх, и Герц, быстро скинув одежду, распахнул дверцу, отделявшую предбанник от парилки, и решительно шагнул вперед. Да так решительно, что тут же налетел лбом на низкий притолок. Выругавшись, он схватился за дверь, чтобы не упасть, и замер, ожидая, пока звездочки, посыпавшиеся из глаз, разлетятся в разные стороны. Причем ему явственно послышался чей-то ехидный смех, но явление сие было списано за счет удара. Потирая больное место и припоминая всех своих близких и дальних родственников, Герц еще раз попытался попасть в парилку, не забыв на сей раз пригнуться, но судьба была немилостива к нему в этот вечер, и в тот момент, когда он уже почти преодолел опасное место, под ноги ему подвернулся неизвестно откуда взявшийся порог. Герц отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, опрокинув при этом на себя ведро с холодной водой и смахнув несколько веников, висящих на стене, но мокрое дерево было слишком скользким, и уже через секунду Герц очутился на полу, припорошенный сверху влажными листиками. Причем один из веников оказался у него под животом, а второй аккуратно примостился между лопатками. Венчало сию картину опустошенное ведро, каким-то странным образом водрузившееся на голову Герца, да так удачно, что ручка его проходила как раз под подбородком молодого человека.
  Отчаянно ругаясь, Герц попытался сообразить, что же ему сделать в первую очередь: встать или избавиться от столь своеобразного головного убора. Впрочем, размышлял он недолго: издевательское хихиканье из-за каменки и промелькнувшая мимо носа неясная тень заставили его не то что подняться - вскочить с отчаянным криком:
  - Кто здесь?
  - Кто-кто - дед Кусто... - прошелестел в ответ один из висящих рядом веников и, покружившись в воздухе, упал Герцу прямо в раскрытую ладонь, поерзал там немного, подстраиваясь к его хватке, как прилаживается рукоятка меча к незнакомой руке, и затих.
  - Лыцарь, - хихикнул тот же голос. - Ну прям сэр Ланцелот. Не, какой там Ланцелот - Донкий Хот, не меньше.
  Голос этот вывел Герца из замешательства и, сообразив, что над ним просто издеваются, он изо всех сил запустил веником в сторону голоса, сопроводив жест этот парой фраз, выражающих его отношение к "аквалангисту хренову". Вслед за веником полетело и ведро.
  - Больно же, - пожаловался дед Кусто, уклоняясь от столь необычных метательных орудий.
  - А мне не больно было? - язвительно спросил Герц, примеряясь еще к одному венику, но тут стоящая рядом кадка с водой плавно оторвалась от пола и излила содержимое свое на каменку, заставив раскаленные камни гневно зашипеть и окутаться клубами белого пара.
  - Э, мы так не договаривались! - возмутился Герц.
  - А как мы договаривались? - поинтересовался все тот же вкрадчивый голос, исходящий на этот раз откуда-то сверху. Герц задрал голову и осмотрел потолок, но видимость была слишком плохой и ничего, кроме черной сажи и белого тумана, он не узрел.
  - Да здесь я, здесь, - опять хихикнул дед Кусто, но уже из угла.
  Поняв, что так просто с банным дедом ему не справиться, Герц решил сменить тактику и перейти от военных действий к переговорам. Он аккуратно повесил веник на место, продемонстрировав тем самым противнику миролюбивость своих намерений, и как можно спокойнее, поинтересовался:
  - Слушай, дед, чего тебе от меня надо?
  - Чё мне надо? - переспросило создание и надолго замолкло, пытаясь, видимо, сформулировать перечень своих требований. Воспользовавшись наступившей паузой, Герц решил-таки вспомнить о своей непосредственной цели и хоть немножко помыться, но стоило ему только протянуть руку к венику, как на голову его вылился целый ушат холодной воды и все тот же голос грустно осведомился:
  - А чё с тебя взять-то, паря?.. Ну песню, что ли, спой...
  - Щас-с, - прошипел Герц и тут же пожалел об этом, ибо мелко пакостить местному Борману, видать, надоело, и под ноги молодому человеку резво поскакал уголек, напевая при этом купальскую распевку "Гори-гори ясно".
  - Сироту всякий обидеть норовит, - пробормотал Герц, отскакивая от уголька.
  - Как ты баешь, паря? - перед самым носом Герца материализовался из дыма и пара дед Кусто, оказавшийся при ближайшем рассмотрении маленьким, толстеньким старичком, полностью покрытым густым мехом. - Ты чё, тоже сиротинушка?
  - Ну... - замялся Герц. Хоронить заживо родителей ему не хотелось, но и сердить лишний раз банника тоже не следовало. - Присказка такая есть, что сироту всякий обижает, как хочет.
  - Верная, верная присказка. Ох, и верная... - дед плюнул на непоседливый уголек и указал Герцу на лавку: - Садись, паря, потолкуем. Я вижу - ты не из местных?
  - Не из местных, - согласился Герц. - Я к Ильмаринену приехал. По делу.
  - Это хорошо, что по делу, а то он у нас совсем загрустил. После того, как жинка его померла, захирел мужик - кожа да кости остались.
  Герц понял, что по его несчастным ушам сейчас снова поедут груженые телеги и начал молиться всем богам сразу - чтобы отвели напасть сию, заткнули рот сиротинушке словоохотливому, но все было без толку, ибо дед, примостившись для верности на плечо слушателя, начал вещать:
  - А у меня-то за Вакулушку душа ой как болит. Я ведь при нем не первый год в банниках состою - третий десяток уже пошел. Поначалу все думал - ну, еще годок перезимую и дальше пойду - себя показать, мир посмотреть, да все так и не собрался. А теперь и не хочется - годы не те, да и люди больно злобными стали. Раньше-то как было - выйдешь на центральную улицу, найдешь какого прохожего подоверчивей, да и начнешь ему рассказывать о житье-бытье своем тяжком - мол, живет у меня дома животное заморское, чудесное, элефантом зовется - уши-то у него с аршин, а цветом он розовый. И прогнать жалко, пропадет ведь, и прокормить никак. Глядишь, и раскошелится мил человек - отсыпет грошей. Ну, тогда уж понятное дело - зарулишь в ближайший кабак, возьмешь шкалик, да за здоровье сердобольного и примешь. А опосля уж можно и разговоры умные поговорить - за жизнь, за бутерброды. А теперь что? - по роже дадут, да обхамят еще. А я ведь рода непростого - благородного. Отец мой у самого государя-императора в банщиках состоял, царскую особу веничком потчевал. А мать та еще девица была - всем мочалкам мочалка. Придворный менестрель Фрумпельх ей даже балладу посвятил - слышал, может? - "Мочалкин блюз" называется.
  В ответ Герц осторожно осведомился, не стариком ли Козлодоевым зовут почтенного батюшку деда Кусто.
  - О! - встрепенулся тот. - А ты откель родителя моего знаешь?
  - Да так, наслышан весьма...
  - Ишь ты... - протянул банник, - не забыли еще про папашу-то моего. Да и немудрено - силен был мужик, Герр Какл ему и в подметки не годился, а Дон С-Усам и тем более. В те-то времена про батяню горазды были языки чесать - кто говорил, что он умеет двигать собой. Как двинет, так все девки вокруг брюхатые. А другие говорили, что не зря он, мол, спинки мужикам трет да простынки подает. Только брехня все это. Сам делай-как-яма Глеб Расческин ему в своем философском труде "Хипписутра" главу посвятил. Во какой человек был! Не чета нынешним хлюпикам. Но, как говорится, не все пиплу фенечка...
  И только было собрался Герц поругать вместе с дедом злые языки, коим лишь бы позубоскалить, а что репутация человека от того пострадает - плевать, но скрипнула-хлопнула входная дверь и раздался веселый голос Бата:
  - А что это ты, душенька моя, сам с собой беседуешь?
  - Ох, паря, пора мне... - засуетился банник, растворяясь в воздухе. - Заходи, поболтаем...
  Но исчезнуть просто так, видимо, он не мог, и на Герца вылился ковш ледяной воды.
  - Ну спасибо, - пробурчал он сквозь зубы.
  - А что делать? - откликнулся банник. - Работа у меня такая, - и, показав Герцу язык, растаял окончательно.
  
  ГЛАВА 4
  
  И вновь наступила в Герцовой жизни черная полоса: несговорчив оказался кузнец и на невинную просьбу произвести на свет ключи от Инженерного замка ответил столь жестокой отповедью, что несчастный Герц даже растерялся и решил, что все потеряно и не видать ему мира родного во веки веков. А сказал Ильмаринен следующее:
  - Как, и ты о том же просишь, парень мерзкий и противный! Не скую тебе я ключик - надоели мне ужасно ваши просьбы, что несете уж какой век в эти двери! Надоели мне ужасно ваши бредни, ваши вещи: то ковать я должен Сампо, то какой-то деве шпильку! Не скую тебе я ключик, отдохнуть хочу я очень, не удержат мои руки молота сейчас большого, так устал от ваших просьб я, так замучили меня вы. Отдохнуть хочу, да где там - этот просит, глянь, подкову, тот - для двигателя гайку, ну а ты с ключом приперся от замка, что я не знаю! Уходи-ка, гнусный парень, по добру да поздорову, коль не хочешь, чтоб тебе я по хребтине дал дубиной, да по голове полешком, да метнул в колени уголь, да ступни прижег железом! Уходи отсюда, парень, а не то сейчас взъярюсь я и тебе заеду в ухо, дабы ты замолк, противный, дабы ты замолк навеки. Отдохнуть хочу я сильно, но мешают постоянно, не дают лечь на диване, голову склонив к подушке, сны смотреть, как смотрят люди, не дают не первый год уж. А теперь и ты явился: "Вековечный, мол, кователь, ключ мне сделай-ка от Замка, от замка, что в двери тяжкой, от двери, что милях в тыще!" Да, силен в искусстве этом Ильмаринен волей Божьей, но сие не значит, кстати, что я должен всем все делать. Не скую тебе ключа я: я не знаю вида двери, формы я замка не знаю, и какого взять металла. И глаза мои не смотрят, так устали за столетья, что ковал я людям вещи. И рука моя не держит молот тяжкий и могучий, и другой руке покой бы - клещи все роняет на пол.
  Но тут Бат что-то шепнул Ильмаринену на ухо, что-то важное, видать, потому что кузнец неожиданно сменил гнев на милость и уже гораздо спокойнее добавил:
  - Вот тогда скую я ключ тот, если дашь мне отдохнуть здесь, а еще если достанешь мне невесту молодую, что живет в краю туманов - Похъелой тот край зовется, Сумрачною Сариолой. Там живет старуха Лоухи с дочерью своей красоткой. Приведи мне ту девицу - самому тащиться лень мне. И смотри, не возвращайся без красотки той прекрасной, ягодки лесной-бруснички, уточки моей пушистой. Ну, ступай, да не топчись здесь - у меня прислуги нету убирать за вами мусор, грязь и пыль, что вы несете.
  И никакие уговоры не заставили кузнеца отступиться от слов своих, а потому пришлось Герцу, подбадриваемому Батом, снова взгромоздиться на лошадь и отправиться в необъятные и непознанные земли Похъелы туманной на поиски вожделенной Ильмариненом девицы.
  И вновь потянулись нескончаемые километры лесных дорог - вверх-вниз по горочкам-пригорочкам, петляя меж стройных сосен и по дремучим ельникам, взбираясь на гранитные скалы и обрываясь в болотах. И дни сменялись ночами, изобилующими комарами и больно жалящей мошкой, а ночи сменялись днями, приносившими другую крылатую напасть - слепней. И конца-краю дороге не предвиделось. На исходе же второй недели достигли они мест, судя по всему, необитаемых, а потому жутких и неприятных: то на кладбище наткнутся, то в трясину заедут. И лес, темной громадой возвышающийся по краям дороги, уже не тешил глаз зеленью красок, а навевал мысли и вовсе печальные. И потому, когда за очередным поворотом вместо заунывного пейзажа глазам путников открылся дом, обнесенный со всех сторон крепким высоким забором, радости их не было предела.
  - Ну, душенька, считай, что миллион выиграли, - радостно сказал Бат и направил своего коня к жилищу. Ворота, как ни странно, были не заперты, и путешественники без труда попали во двор. В центре его возвышался довольно большой, но очень аккуратный дом, больше похожий на пряник, чем на людское жилище. А вдоль забора тянулись различные пристройки, ясно дававшие понять, что местные жители - люди хозяйственные и трудолюбивые. В отдалении гуляли жирные, хорошо откормленные куры, тщательно охраняемые красавцем петухом, который при виде незнакомых людей тут же нахохлился и, издав несколько грозных звуков, направился к пришельцам - то ли драться, то ли знакомиться.
  - Петька, цыц! - окликнул его кто-то. Герц обернулся на звук голоса и увидел невысокого, но крепкого мужика, одетого точно так, как и приличествовало зажиточному крестьянину. А вот головной убор, восседавший на его кудрявой голове, был очень и очень оригинален - нижняя часть его более всего смахивала на индусскую чалму, верхняя же часть была ничем иным, как капитанской фуражкой, и скреплялось все это сооружение розовой лентой, завязанной сверху роскошным бантом. Пока Герц рассматривал необычную шапку, Бат уже спрыгнул с коня и, улыбнувшись так ласково и радостно, как умел только он, направился к мрачно взирающему на все это хозяину:
  - Добрый день, мил человек! Уж простите, что без приглашения, да не пустите ли нас переночевать? Мы люди мирные, тихие, хлопот не причиним. Можем хоть на сеновале поспать.
  - А на фига? - мрачно спросил хозяин.
  - Что на фига? - опешил Бат, не поняв, к чему именно относилось это странное замечание - то ли к ночевке на сеновале, то ли к ночевке вообще.
  Хозяин молча пожал плечами и пошел в дом.
  - Да мы заплатим! - крикнул ему вдогонку Бат.
  - Может, не будем с ним связываться? - спросил Герц, проводив печальным взором негостеприимного мужика и пытаясь убедить себя, что не очень-то и хочется ему спать на кровати да под крышей. На природе-то оно милей.
  - Я бы не стал напрашиваться, - ответил Бат, - да ты же сам видел, какие вокруг места - что не болото, то погост. Нечисти тут самое блаженство, а уж про зверье лесное и говорить нечего - опомниться не успеешь, как в ужин превратишься... Да ты погоди - нет такого человека, с которым общего языка найти нельзя. Пошли, душенька, погутарим с мужичком.
  - Ну пошли, - согласился Герц и, привязав коня к плетню, последовал за Батом в дом.
  Внутреннее убранство жилища настолько не соответствовало его внешнему виду, что Герц даже за руку себя ущипнул - не снится ли? На полу лежал толстый пушистый ковер, затканный диковинными птицами и яркими цветами, стены закрывали искусно вытканные гобелены. На одном из них был изображен огромный петух, из пулемета "Максим" расстреливающий грудастых девиц, отплясывающих канкан. Другой гобелен более всего напоминал картину Айвазовского "Девятый вал", причем на борту тонущего корабля отчетливо был виден моряк, в одной руке держащий штаны, словно флаг, а другой прижимающий к себе восторженную девицу. В углу же сего шедевра был изображен и сам виновник трагедии - расшалившийся ураган в виде седобородого старца с надутыми щеками и развевающимися волосами. А третий гобелен был уж и вовсе неприличным, и изображал некую парочку, занимающуюся любовью посредине огромной грязной лужи, причем мужчина был облачен в кожаную портупею. Поза же любовников была настолько заковыристой, что Герц даже присвистнул от удивления. И, наконец, картина, прикрывавшая четвертую стену, несомненно являлась иллюстрацией к Данте, ибо все ее пространство было заполнено чертями, ангелами и прочими сверхъестественными сущностями. Небо почему-то на этом холсте было не сверху, а снизу, а потому серым, ибо по нему не только топтались грязными ногами, но еще и пепел стряхивали. Где-то вдали плыл легион бесов, а на переднем плане сидел сам господь Бог со стаканом в руке.
  В центре комнаты располагалось огромное ложе, на котором, с кальяном в руках, возлежал хозяин, сменивший армяк на шелковый халат, расписанный драконами. Необычный же головной убор оставался на прежнем месте.
  В то время, пока Герц изучал гобелены, Бат попытался еще раз объяснить хозяину цель их посещения, но, кроме неизменного "А на фига?", не добился ничего.
  - Ну, и что будем делать? - спросил Герц у Бата, когда тот исчерпал весь запас вежливости. - Может, пока он кайф ловит, устроимся где-нибудь? А когда мужик проспится, нас уже и не будет. И никто ничего не узнает.
  - Знать бы, что он здесь один, - Бат оглянулся по сторонам, пытаясь найти хоть какой-нибудь признак, указывающий на наличие других людей, и в этот самый момент за окнами послышался топот конских копыт и чей-то зычный голос:
  - Эй, братан, ты где?
  Мужик, растянувшийся на ложе, даже не шевельнулся, а в комнату уже входил человек, с первого взгляда на которого стало ясно, что он не просто брат хозяина, а брат-близнец. Вот только одет он был иначе, все же остальное - и мощная фигура, и румяное круглое лицо повторяли того до последней черточки.
  - Это еще кто? - буркнул мужик, подходя к брату, но ответ получил не от него, а от Бата:
  - Мы осмелились побеспокоить вас только ввиду крайней необходимости...
  - На постой, что ли, проситесь? - перебил его мужик.
  - Да, - обрадовался такому пониманию Бат.
  - Пять баксов.
  - Сколько? - возмутился Герц, но получил от Бата легкий удар и замолк.
  - Мы согласны.
  Мужик довольно кивнул и добавил:
  - С каждого.
  - Хорошо, - уже не так радостно сказал Бат.
  - И за лошадей столько же.
  - Да ты что, охренел! - опять вмешался Герц, возмущенный таким стяжательством.
  Мужик смерил Герца презрительным взглядом и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, продолжил:
  - Ночевать будете на сеновале.
  - А как насчет харчей? - уже совсем невесело спросил Бат.
  - Ежели обед комплексный - по десять баксов с носа, ежели по индивидуальному заказу...
  Дослушивать Герц не стал и, оттолкнув пытающегося удержать его Бата, ринулся бить мужику морду, но уже в следующую минуту почему-то оказался лежащим во дворе.
  - Ах ты, гадина фашистская! - заорал Герц, поднимаясь и готовясь для следующей атаки, но между ним и зарвавшимся мужиком вдруг возник огромный козел, размерами больше похожий на быка, недвусмысленно выставивший рога в Герцову сторону и явно готовящийся протаранить злодея, посягнувшего на его хозяина. Вид разгневанного животного несколько смягчил пыл Герца, но отступать просто так не хотелось, и он начал осматриваться по сторонам в поисках хоть какого-нибудь оружия. И он его нашел - рядом, у забора, на котором висела какая-то тряпка неопределенного цвета, примостились вилы, так и просящиеся в руку. Одним быстрым движением Герц очутился рядом с трезубцем и, схватив его, принял соответствующую позу. Потом, подумав, он прихватил еще и тряпку и намотал ее на руку на манер плаща.
  С такой экипировкой козел казался уже не таким большим и страшным и, издав какой-то странный звук типа "Торро!", Герц осторожно начал приближаться к рогатой живности, держа вилы наперевес и помахивая у того перед мордой тряпкой. Козел потоптался на месте, прицеливаясь, и кинулся на противника. Герц молниеносно отпрыгнул в сторону, хлестнув козла тряпкой по голове, и обернулся, причем очень вовремя, ибо туша опять неслась на него на полной скорости. И снова успел увернуться Герц и, пока козел поднимал тучи пыли, тормозя на небольшом участке перед домом, воинственно потряс вилами. Хозяин дома, стоявший в дверях, улыбался все той же загадочной улыбкой. Бат, уже отвязавший коней, держался рядом с Герцом и внимательно наблюдал за корридой, готовясь прийти на помощь в случае необходимости. Сколько все это продолжалось, Герц не знал, но только с каждым разом отскакивать от козла становилось все сложнее, и ноги почему-то начали подрагивать в коленках. Козел тоже устал и не так активно бросался в бой, как поначалу, и в тот самый момент, когда Герц уже готов был сдаться, козлиная туша, вместо того, чтобы затормозить, на полной скорости влетела в амбар и обратно уже не появилась. Только жалкое меканье, доносившееся оттуда, показывало, что козел еще жив.
  - Ну что, съел! - Герц откинул вилы и продемонстрировал хозяину кулак с весьма характерно сложенными пальцами.
  - Ладно уж, заходите, калики перехожие, - усмехнулся мужик и скрылся в недрах дома.
  - Это кто это калики?! - опять возмутился Герц и кинулся было поднимать вилы, но Бат его остановил:
  - Хватит задираться. Пошли, покалякаем с человеком.
  - Да эта же сволочь меня чуть не убила!
  - Но ведь не убила же!
  - Но ведь сволочь же!
  - Остынь, душенька, остынь, - и не обращая более на Герца внимания, Бат пошел в дом.
  - Вот ведь засада, - пробормотал Герц и, запустив тряпкой в сторону амбара, поплелся вслед за Батом.
  - ...А места-то здесь глухие, народ разный ходит - и разбойники, и нечисть всякая. Ежели каждого без разбору в дом пускать, не то, что без штанов, без головы останешься, - заметно подобревший мужик, звали которого, как оказалось, Алтын, снова разлил по стопкам ядреную горилку и кинул себе на тарелку квашеной капусты. - Братец-то мой, сами видите, какой - хоть и крепкий мужик, а целыми днями в облаках витает. Все, говорит, елы-палы, такая ерунда. Алтарь тут на днях взялся воздвигать во имя Отца Колеса. А то и получше придумал - намазался гуталином и как начал поклоны отвешивать: "Хали-гали, Кришна! Хали-гали, Рама!" А кто такой этот Кришна - попробуй разберись. Недавно и вовсе учудил: "Я - мертвец," - говорит и давай к Изьке приставать: "Соверши, мол, надо мной извращение, да будь, - говорит, - со мною грубее и активнее. И прощения не проси". Еле разнял их, так он теперь на меня дуется. Все твердит: "Мадам, вы - кокотка, падшая женщина, жалкая гойша". Я ему: "Глыбка, какая же я мадам?", а он: "Нам разговаривать не о чем больше". В детстве-то смышленый малец был, стихи все писал, да не так, как Ильмаринен, у того ж ни рифмы, ни размера, так, нескладушки одни, а у Глыбки гладенько выходило - заслушаешься. Я уж думал, далеко он у меня пойдет, но тут Хворь Заморская у нас завелась - Звездная Болезнь называется. Вот и подцепил Глыбка эту заразу - стал какой-то аусвайс на небо требовать, опиум курить, а вечерами по-китайски гутарить. Зато девки местные все как с ума посходили - это сейчас пусто, потому как посевная, не до того, а зимой прохода от них нет - в окна заглядывают, в постель лезут. Тьфу, срамота, да и только, совсем стыд потеряли. Я уж терпел, терпел, да не выдержал - Везевульку стал дрессировать, чтоб чужих к дому не подпускал. Он хоть и козел, а понятливый. Мужиков не трогает, а стоит бабе подойти, так сразу рога выставляет. Забодать не забодает, а напужает хорошо.
  Прихлебнув еще горилки, Алтын поудобнее устроился на стуле и продолжил: - А тут еще дружок у Глыбки объявился - то ли тролль, то ли мумия - кто его разберет. Я его не видел ни разу, боится он меня дюже, как только услышит, что я иду, сразу кричит "Утекай!" - и в кусты.
  Самогонка у Алтына была хорошая, качественная, да и угощенье не подкачало, к тому же ни о какой плате и речи уже не было, и Герц, догнавшись до блаженного состояния, почти не слушал хозяина, только изредка кивал головой, когда тот замолкал, да поглядывал в сторону Глыбки, все так же неподвижно возлежавшего на своем ложе. Бат же почти не пил, дожидаясь, видимо, того момента, когда хозяин выговорится окончательно и можно будет перейти к делу. И время это вскоре наступило - излив душу гостям, Алтын грустно улыбнулся, как бы говоря - тяжела она, селява-то наша, и поинтересовался:
  - А вы куда путь-дорогу держите?
  - Похъелу ищем туманную, - ответил Бат. - Вторую неделю по лесам плутаем, а все на одно место возвращаемся, как по заколдованному кругу бегаем.
  - Немудрено, - кивнул Алтын. - Лоухи в свои края не каждого пустит - вредная бабка. С тех пор, как Изя ее курочку-красавицу чуть не умыкнул, совсем озверела. Да еще и Вяйнямёйнен здорово ее надул - усыпил своими дивными песнями народ, да и утащил Сампо - мельницу счастья. Она с тех пор не то, что людей, живность всякую на дух не переносит - все подвоха ждет.
  - Кто это такая-то - Лоухи? - встрял в разговор Герц, услышав знакомое имя.
  - Мерзкая, сварливая, похотливая старуха, - ответил ему Алтын. - По молодости мужиков красотой своей губила, теперь от красы ничего не осталось, а желчь по жилам так и гуляет. Если за день ни одной гадости не сделает - считай, зря жила.
  - Замечательно! - Герц затушил окурок и в очередной раз взглянул на кайфующего Глыбку, пребывающего в нирване. Вид этот несколько успокоил его нервы и подвиг еще на один вопрос, состоящий из двух частей: во-первых, не придется ли ему, Герцу, ублажать сию похотливую старую каргу, а во-вторых, не в мамочку ли доченька. Известно же, яблочко от яблони...
  - Про дочку ничего не знаю, а мамочке теперь кроме денег и не надо ничего. Живут под ее крышей три молодца из ларца - братья Карамзины. Так эти ребятушки всю округу в страхе держат, да каждый месяц в пользу старухи оброк взимают. А если не заплатит кто - может сразу с жизнью прощаться. Средний брат - Диван - у них жуть какой ученый, не голова, а дом советов, жаль, не туда подался. Все пытки новые изобретает - в народе его за то Великим Инквизитором прозвали. Старший - Литий - весь в силу ушел, а ума-то не поднакопил. Как напьется, так и пойдет народ топором крушить - головы как щепки летят. А младший - Калоша - не от мира сего - идиот идиотом. Бесами, говорят, одержим. Вот сестрица у них - девка хорошая, да несчастная больно. Не любит Бастинда Бедную Грымзу, все обидеть норовит.
  - Какая-такая Бастилия? - не понял Герц.
  - Не Бастилия, а Бастинда, - поправил его Бат. - Лоухи так зовут - Бастинда Лаврентьевна.
  - Хорошее имечко. Душевное. Как же нам с этой бабой справиться?
  - Трудно вам придется, - вздохнул Алтын. - Да я вижу, вы ребята справные, так и быть, покажу вам тропку нужную, в Похъелу ведущую. А то, если повезет, заглянет Грымза к нам на огонек. Она Глыбушку очень любит - такой гений, говорит, раз в сто лет рождается. Философом его все кличет, этим, как его... Ох, мудреное слово, и не выговорить сразу - энзи...кзенси...сиалист какой-то.
  - Экзистенциалист, что ли? - спросил Бат, и Герц посмотрел на него с уважением - ему бы такую дикцию. Он сейчас и коллаборациониста не осилит, а этот вон какие языколомные слова чешет.
  - Точно, - кивнул Алтын. - Именно этим сионистом и кличет. А что это значит-то? От Грымзы ведь не добьешься ничего - молчит да хихикает.
  - Учение это такое - философское, - ответил Бат. - Оно утверждает, что смысл жизни раскрывается в столкновении человека со смертью, в пограничных, так сказать, ситуациях.
  - Вона как... - удивленно протянул Алтын. - И эти о покойничках. В наших краях много таких, кто со смертушкой играет. Даже, говорят, секту такую создали, Холодная Десятка обзывается. Мертвецов по ночам откапывают, да и тешатся с ними. Изе от них проходу нет - он ведь, чай, на том свете побывать успел. Коли б не мамаша его, догнивал бы уже. Мы с мужиками уж бьем их, бьем, а им хоть бы хны. Вы, говорят, совсем ку-ку, и клан у вас такой - ку-ку-клан. Ну ничего, на всех осины хватит. Недолго им осталось могилы осквернять! - Алтын яростно стукнул кулаком по столу, отчего посуда жалобно задребезжала, разбудив прикорнувшего было Герца. Он оторвал тяжелую голову от стола, взглянул на медитирующего Глыбку и собрался снова предаться чарам Гипноса, но тут кто-то постучал в дверь и жалобный голосок произнес: - Добрые хозяева, пустите погреться.
  - Кого еще там на ночь глядя принесло? - проворчал Алтын, отрываясь от стола.
  - Я это, Алтынушка, Грымза Бедная, с подружкой.
  - Долго жить будешь, девица, - усмехнулся Алтын, пропуская в комнату двух девушек, одну краше другой - обе сухопарые, костлявые, в лохмотьях. За ними вбежала неведомая зверюшка - маленькая, кругленькая, серенькая. Заметив Герца с Батом, они испуганно ойкнули и отступили к дверям, вопросительно глядя на Алтына. Тот кивнул - свои, мол, люди, и одна из них, та, что посимпатичнее, тут же запричитала: - Ой, да здоровы будьте, добры молодцы! Издалека ль далека добрались вы в края наши суровые, в земли наши туманные?
  - Из Калевы идем, - отвечал Бат, слегка приподнявшись в поклоне и представив себя и Герца, который решил по пьяни, что девицы эти - глюк, а, следовательно, обращать на них внимания не стоит, и снова уснул. - К хозяйке вашей - Лоухи, дочку ее сватать.
  - Ох, неужто увезете птичку нашу, курочку-гусынюшку? - опять запричитала та же девица, являвшаяся, судя по всему, Грымзой.
  Бат кивнул в ответ. В этот момент осмелевший зверек подбежал к мирно сопящему Герцу и начал обнюхивать его ботинки, за время путешествия изрядно поистрепавшиеся и источающие не самые приятные запахи. Герц оторвался от стола, туманным взором посмотрел на зверюгу и спросил: - Ты кто?
  - Это-то? - переспросила вторая девица и, получив утвердительный ответ, сообщила: - Недотыкомка это серая. Да вы не бойтесь, она не кусается.
  Зверюшка тем временем вполне насладилась запахом Герцовых ног и, кажется, немного ошалела от такого амбрэ, потому что вдруг рухнула на спину и с жалобными воплями начала кататься по полу.
  - Приход, - радостно констатировал Герц, щелкнув пальцами, и снова погрузился в сон, а хозяйка зверька, звали которую, оказывается, Немочь Бледная, причитая не хуже своей подруги, кинулась к питомцу своему и упрятала за пазуху. Там зверек быстро пришел в себя, но вылезти уже не решился, только высунул наружу остренькую мордочку с блестящими пуговками глаз, изредка шевеля усами и потягивая воздух влажным носом.
  
  Когда Герц в следующий раз очнулся, девиц в комнате уже не было - видимо, ушли спать. Ложе тоже было пустым, а за столом вместо одного Алтына почему-то сидело целых два. "Допился," - решил Герц и потер глаза, но тут один Алтын сказал другому: "Правда, Глыбка?", и Герц довольно улыбнулся - нет, с головой пока все в порядке. Допитую бутылку с горилкой сменила новая, уже наполовину пустая, а Алтын что-то увлеченно рассказывал внимательно слушающему Бату:
  - У нас места-то здесь глухие, две деревни на всю округу - Поповка да Роковка.
  - А вы? - спросил Бат.
  - А мы родом из Роковки, да переселились недавно - здесь как-то милее, на отшибе. Вот... Народу, значит, немного, а потому дружно жили - в Роковке особенно. А как пришла к нам Хворь эта Заморская, так такая беда началась - в Поповке всем подряд крыши посносило. Есть, например, у нас девка - Аленкой кличут Папиной, потому как в детстве все за папкой бегала. Ох, и ушлая была девица, всем парням головы замутила, да потом остепенилась, замуж собралась. А парня-то ее, баяниста местного, Плёху, возьми да и забери в рекруты. И знаешь, что она отчудила? Наколдовала себе мужика. Не знаю уж, из какого материала, а только смердит от него... А Аленка знать ничего не знает: "Что, - говорит, - было, из того и слепила". А вот еще покруче случай - девица тут у нас объявилась, Блиндой зовут, а фамилия у нее не русская - Мет. Тихая была, все косички себе заплетала, да точечки всякие на лбу рисовала, а теперь как взбесилась: "Я - ворона!" - кричит. И брат у нее есть - Кайлом нарекли. Так Кайло этот совсем речь русскую забыл, только и слышно от него: "Позишен намбер ван". А что за позишен такая - не говорит. Девки местные у него допытывались, допытывались - покажи, мол, позишен-то, да так и не выведали.
  - А Буйный? - вставил Глыбка.
  - Да, этот тоже хорош. "Я, - говорит, - бамбук. Пустой". Ну, да с ним и не спорит никто - ему видней.
  - А Перина... - снова ввернул Глыбка.
  - Точно, - улыбнулся Алтын, - здоровая баба - эта Перина, да аллергия у нее на капусту, потому и зовут ее Перина Аллергия. Так она, говорят, тучи умеет руками разгонять. Совсем замучалась, бедная - только солнце выглянет, Иванушка бежит: "Эй, Перинка, а на небе-то тучи!", и снова приходится ей руками махать. А дурачок рядом стоит и плачет: "А тучи тоже люди". Никакого ей теперь житья не стало - целый день машет, как мельница. Помощника даже себе завела - Балдиса Плешивого, тот здоров руками крутить. Говорят, случай с ним какой-то произошел, несчастный, вот он такой и стал. Э, чего у нас только не увидишь. Вот сестрицы Блесткины - Домна, Фреза и Опупея. Раньше, как и положено, сидели себе под окном, пряжу пряли, и надо ж было такому приключиться - заглянул в здешние края тугарин Филька Безбровый, и совсем девок запутал. Я, говорит, неотъемлемая твоя часть. Вот если ты дерево, то я твой сучок, если ты вешалка, то я твой крючок, если ты банан, то я твоя кожура, а если ты собака, то я твоя конура. А потом умыкнул Балку, дочку Емелькину, и только его и видели. Девицы теперь эти, Блесткины, цельными днями на дороге торчат, пальцами неизвестно куда указывают: "Там, - говорят, - только там". А что там? Филька-то, уж поди, полсвета за это время обскакать успел.
  - Вельку забыл, - снова вставил Глыбка, плеснув себе еще горилки.
  - Ну, этот-то тихий. Вельке все баба какая-то снится - Сарой зовут. Вот он все ходит, плачет: "Прощая, моя Сара" и вспоминает руки ее, да губы. И где имя-то такое выискал? А вот, говорит, такие у них имена. Девушка-то эта из высшего общества, туда Вельку и на пушечный выстрел не подпустят, хотя б из-за фамилии.
  - Что ж это за фамилия такая? - спросил Бат.
  Братья переглянулись между собой и хихикнули.
  - Срамная фамилия, при людях и говорить не хочется, - ответил, наконец, Алтын. - Велька все собирается сменить ее, да как-то не вышло пока. Хочет взять фамилию Козловский. Мне, говорит, такая в самый раз. Тоже, конечно, не подарок, но все уж лучше настоящей. А то ведь ни одна девка из-за этого за него замуж не идет - не хотим, говорят, таким нехорошим словом обзываться. Так что ничего ему не остается, как о Саре своей страдать. Вот так вот.
  Алтын промочил осипшее горло и продолжил свой рассказ:
  - А в Роковке тоже нехорошие дела творятся. Говорил им Котька Панфиловец - вместе надо держаться, вместе, и Юрка Дуст предупреждал: "Не мажорьте, ребята. Мужик без головы все равно, что церковь без креста", а Вовка Хрен все ж не вытерпел, поперся в лес один. Не знаю, что там с ним случилось, только прибежал он под утро к Настене Полевке и запричитал: "Поплачь по мне, пока я живой". Настена смилостивилась, станцевала ему танец на цыпочках, так вроде все и обошлось. Славка Бутуз ему говорит: "Что ж ты так, Казанова?" - Славка всех Казановами зовет, нравится ему это слово - а он только и ответил: "Думал, - говорит, - будет хорошо, а вышло не очень". И ничего больше не сказал. Плачет с тех пор сильно, стонет, подругу себе в Поповке завел - Таньку Буланую, вместе и ревут на пару. А еще, поговаривают, дорога в Ад у нас открылась - Валерка Сюртук ее нашел - ровно сорок две минуты под землей - туда и сюда. Бравый был парень, все с Женькой Кафтаном по бабам бегал, а теперь целыми днями на печи лежит.
  - И песни поет, - добавил Глыбка. - Лежит и поет. На это стоит посмотреть - то еще зрелище. Попоет-попоет, а потом скажет: "Не лезь наверх, неча там делать, и вниз тоже ходить не надо, потому что нельзя и то, и другое совместить". Прав, конечно, мужик, весь этот мир - только видимость одна, майя.
  - Ну, понесло, - перебил его Алтын. - Не морочь человеку голову. А вот тут недавно еще один случай был. Иду я по лесу, вдруг вижу - парень какой-то незнакомый. Ну, я ружьишко вскинул, "Руки вверх!" говорю, а он со страху в штаны наложил и засюсюкал: "Я хороший мальчик". А у мальчика-то уж борода пробивается. Отвел я его в Поповку, отмыли его там, принарядили, развлекаются теперь девки. Ему скажешь "Руки вверх", он и начинает сразу: "Я - хороший мальчик", и долго так может, пока не устанет, а потом говорит: "Мне пора спать" - и на боковую. А как зовут его, какого рода-племени, не знаю. С мечтателем нашим подружился, они теперь все спорят, что река станет морем. А что, как дожди зарядят свое "тук-тук", так и станет, глядишь. Места-то у нас болотистые, чего тут только не бывает. Племя, говорят, какое-то объявилось - то ли данайцы, то ли нагайцы, кто их разберет. Дикие люди - только два слова и знают: "прикинь" и "да". Если кто к ним попадет, так они к дереву его привязывают, а сами за руки берутся и начинают хоровод вокруг него водить, да кричат все: "Прикинь, да!" Заклинание это у них такое. А шаман ихний - Барби Карабасов - в бубен бьет. Говорят, больше часа никто не выдерживает и помирает в муках страшных. Не дай Бог к таким попасть. Вон, Кринка Покатайте - до этого уж такая невзрачная девка была, окромя как чучелом и не звал ее никто, а как у болотных людей побывала - так такая смелая стала, ко всем мужикам кидается: "Люби меня, пацан!" Никакого отбою от нее нет. А потом вдруг притихнет, вербы наломает и раздает детишкам - несите, говорит, домой. Да и понятное дело - сильно ей с мужем не повезло. Волька-то Пресный в молодости здорово пошалил - двух девок погубил: подружку свою Машу и какую-то стерву с Одессы Жанну. Так эти двое совсем его замучили - куда он, туда и они. Но видать их никто не видит, кроме Вольки. Он и на море Черное от них бегал, и в Зурбагане жил, даже, говорят, одно время торговкой бубликами прикидывался - не помогает. Гарька из Роковки поначалу все грозился болотных людей извести, компанию себе подбирал, да не сыскал никого и один пошел - белый колпак надел, воды святой напился и поехал в лес. Я, говорит, неприкасаемый. Но недалеко уехал - как племя это дикое завидел, закричал: "Поворачивай к черту!" и новой дорогой поехал домой. Ходит теперь, похваляется: "Ай да Гарька, ай да сукин сын!" и все норовит колпак свой кому-нибудь втемяшить. Да не берет никто. Такие вот дела...
  - Провинция, одним словом, - добавил Глыбка.
  - Провинция, - согласился Алтын. - А что делать? Кому сейчас легко? Вон, в прошлом году завернул к нам какой-то балаган. Мы поначалу обрадовались, думали, цирк приехал, а потом смотрим, а ребята-то с ограниченной ответственностью. Глыбка, как ты их называл?
  - Миссионеры.
  - Да, и вот стали эти миссионеры по дворам ходить и к народу приставать: "Ты, - говорят, - скажи, чё те надо, может и дадим, чё ты хошь". Ну, людишки-то губу и раскатали - мужики все больше по хозяйственной части заказывали, а бабы булавки да шпильки. А они попишут чего-то, попишут, а потом и говорят: "А не дадим тебе, чё ты хошь", и дальше идут. Надули, короче. Ну, да нам не привыкать: у нас простой народ все, кому не лень, имеют - и в хвост, и в гриву, а уж тем, кто Хворь эту Заморскую подцепил, так совсем нелегко приходится - этим все подряд косточки перемывают. Да оно и понятно - шила в мешке не утаишь. А еще с балаганом этим баба какая-то приехала. Фамилию ейную я уж и не вспомню теперь - лошадиная такая фамилия, и давай, значит, девкам головы пудрить - соберет их в кружок и начинает мораль читать - мол, в том женское счастье, чтобы был милый рядом, а больше бабе и не надо ничего. И пока девки наши ахали до охали, сманила трех самых видных мужиков за Розовое Море. Когда пропажу-то обнаружили, похватали бабы вилы - и в погоню, а тех уж и след простыл - как не бывало. А Манька Распутница после балагана того совсем странная стала - отпустите меня, говорит, в Гималаи, и все тут. А если не пустите, то съем кого-нибудь. Не поверили ей, конечно, но на всякий случай одежду отобрали и в амбар засадили. Так она все равно выбралась, и всю ночь где-то гуляла - то ли в Гималаях, то ли еще где. Под утро заявилась домой, а рот-то весь в крови - видать, и вправду кого-то загрызла...
  
  Герц и сам не заметил, как снова уснул, а когда открыл глаза, на улице вовсю светило солнце. Он зажмурился, потянулся от души, разминая застоявшиеся косточки, и тут чей-то голос прогудел у него над ухом:
  - Ну что, тореадор, жрать будешь, али как?
  - Буду, - ответил Герц, поворачиваясь и пытаясь понять, с кем из братьев он говорит.
  - Будет, - крикнул мужик куда-то в пустоту, на что ему тут же ответили: - Ну так идите.
  - Ну так пошли, - повторил хозяин и ушел в другую комнату.
  Герц еще раз потянулся, стараясь хоть на миг продлить это блаженное состояние - давненько не ел он так сытно и не спал так сладко, и неизвестно, когда это повторится вновь - у Лоухи-то, судя по всему, встречать их будут не так. Но стук ложек, доносящийся из-за двери, и глухое урчание в животе заставили его подняться и, натянув штаны, он присоединился к завтракающим.
  При солнечном свете Грымза и Немочь Бледная выглядели уже не так плачевно, как вчера вечером. Грымза даже порозовела и все тараторила что-то без умолку, нимало не смущаясь тем, что ее почти не слушают. Лишь только изредка один из братьев вставлял что-то типа "Совершенно верно" или "Нет, ты не права", остальные же молча двигали челюстями, уминая обильный завтрак.
  Герц тоже молчал, мучимый одним весьма важным вопросом, а именно - поможет ли им Грымза в их предприятии или нет - но спросить так и не решился, снова понадеявшись на Бата. И не зря. Улучив момент, когда девица в очередной раз сделает передышку, Бат кашлянул, привлекая к себе внимание, и осторожно поинтересовался:
  - А позвольте, девушки, спросить - куда вы нынче направляетесь?
  Невинный этот вопрос вызвал абсолютно неадекватную реакцию - Немочь вдруг вскочила из-за стола и, залившись слезами, кинулась на улицу. Грымза печально вздохнула и пошла вслед за подружкой.
  - Чего это с ней? - удивился Герц.
  - А, долгая история, - ответил один из братьев.
  "Боже, как же их различить-то?" - подумал Герц.
  - У нас тут чудище какое-то поселилось, о двух головах, Босулькой Сиамской кличут. У этой Босульки туловище-то снизу одно, а от пояса раздваивается. И покрыто чудо это перьями, а зубы - акульи. Поговаривают, что Темка Троицын монстра этого наколдовал. Темка-то уж 33 года на диване лежит, подняться не может, и от неча делать народ судит-рядит: кого по голове погладит, кому щелбан даст - как настроение выйдет. А иногда так заедет, что сразу и дух вон. Зайдешь к нему бывало, а он как рявкнет на тебя: "Так, мол, тебя и так, мать твою", и как начнет жизнь твою неказистую по полочкам раскладывать - да что не возьмет, все у него трухой оказывается. Раньше-то народ захаживал к нему иногда, перед охотой особенно, для подъятия боевого духа, а теперь натешились. Вот Темка-то со скуки и сотворил сию гоморру. И, хоть морды у Босульки и бабские, а никого эта чудь не щадит - столько народу загубила, что и не сосчитать. Причем она человека сначала до косточек обглодает, а потом по косточкам этим еще и потопчется: ужо, мол, тебе. Недавно вот Владьку Сташёнка затоптала, в прошлом месяце - Зоську Ревнивицу, до этого - Салтычиху, да всех и не перечесть. А вчерась чуть девок наших не скушала - Немочь-то у нас Митьку Малька больно любит - тайно портрет с него нарисовала и на груди носит. Видать, почуяла это Босулька - мирных-то людей она не трогает, только звездных - и погналась за ними. Хорошо, что Грымза вовремя сообразила, что к чему, и заставила подружку выкинуть бумажку эту. Чудище от них и отстало сразу. Так Немочь теперь все плачет об потере своей. Я ей говорю: "Скажи спасибо, что жива осталась", а она все равно в рев: "Мне теперь и жизнь не мила". Чудной народ эти бабы - было б о чем горевать - о картинке какой-то. Еще нарисует.
  - Да ладно тебе, Алтын, - прервал его брат, и Герц, обрадовавшись, тут же начал искать отличительные приметы, чтобы больше не путаться. - У человека горе, а ты...
  - Вот если бы ей башку открутили, тогда другое дело. А ты тоже хорош - сколько раз я тебе говорил, шли этих баб подальше, а то ведь на шею сядут и ножки свесят.
  - Во-первых, это просто невежливо, - ответил Глыбка, - а во-вторых, я стараюсь пробудить в них тягу к знаниям.
  - Вот в Грымзе и пробуждай. А тех, кто под окнами торчит, только одно знание интересует...
  В ответ Глыбка лишь грустно улыбнулся, как бы соглашаясь с братом, и в этот момент Герц наконец-то решился провернуть мероприятие, о котором думал еще вчера вечером, а именно - попросить у Глыбки травки (есть ведь, небось).
  - Глыбка, можно тебя на минуту? - шепнул он тому на ухо и вышел в другую комнату.
  - Что такое? - удивленно спросил Глыбка, последовав за Герцом.
  - Дело в том... - и, путаясь и заикаясь на каждом слове, Герц попытался объяснить собеседнику, что он был бы не прочь прикупить хоть немного травки. По любой цене.
  - Травки? - удивился Глыбка. - Нет, у меня нет травы.
  - Как? - опешил Герц. - Ты же вчера...
  - А... - усмехнулся тот. - Понимаешь ли, для этого вовсе не обязательно употреблять какие-то средства.
  - Ну как же... - сник Герц. - А Алтын что-то про опиум говорил...
  - Слова, слова, это все слова, - загадочно сказал Глыбка и ушел, оставив Герца в одиночестве предаваться тяжким раздумьям. Ненадолго, правда, ибо вскоре вернулись Грымза с почти успокоившейся Немочью, и вся компания приступила к выработке плана на будущее. Решено было, что Алтын проводит их до Похъелы, ибо Немочь категорически отказывалась идти мимо Босульки, а там уж места поспокойнее, да и Грымза дорогу знает, как свои пять пальцев. Так что к вечеру, глядишь, и доберутся. А даже если не успеют - не страшно, потому что в тех краях живет тетка Немочи - Халява Беспечная, у нее и заночуют. И, попрощавшись с Глыбкой, путешественники тронулись в путь.
  
  Босулька оказалась именно такой, как ее и описывали. Тяжелой, шаркающей походкой вышла она из-за деревьев, преградив путникам дорогу и поводя носами - не пахнет ли чем съестным.
  Немочь сразу как-то съежилась и приготовилась сигануть в кусты, но Алтын схватил ее за руку и шепнул: "Тихо, девка".
  - Опять кто-то тащится, - сказала одна голова другой и хихикнула: - Смотри, Болька, мужички-то какие ядреные.
  - Пивом пахнет, - протянула Болька. - Чуешь, Сулька?
  - Ты же знаешь, я не люблю пиво, - ответила та.
  - Любишь.
  - Не люблю.
  - Но пьешь же.
  - Пью, но не люблю.
  - Любишь, - опять повторила Болька, и в голосе ее послышались гневные нотки. "Подрались бы они, что ли, - подумал Герц, - а мы бы проскользнули".
  Босулька тем временем приблизилась к путникам, внимательно их разглядывая.
  - Пиво есть? - сказала, наконец, Болька.
  - Есть, - Алтын вытащил из мешка бутылку и протянул чудищу.
  - А сало?
  - И сало есть.
  - Ну так режь.
  Алтын кивнул в знак согласия и принялся нарезать бутерброды.
  Болька приложилась к бутылке и, сделав изрядный глоток, предложила Сульке:
  - Будешь?
  - Нет, - мотнула та головой.
  - Ну как хочешь, - и, взяв кусок хлеба с салом, Болька принялась аппетитно чавкать.
  - Теперь пропустишь? - спросил Алтын, вытирая ножик об траву и пряча его обратно.
  - Не-а, - кивнула Сулька.
  - А чего ты хочешь?
  - Песенку хочу. Спой песенку.
  - Герц, спой им, - толкнул его Бат. - Ты же говорил, что музыкант.
  - Музыкант!.. - обрадовалась Сулька. - Про воды Ганга знаешь?
  - Нет, не знаю, - ответил Герц. - Да и гитары нет.
  - Будет! - чудище запустило руку куда-то в кусты и вытащило видавшую виды старенькую гитару.
  - Играть на этих "дровах"? - усмехнулся Герц, перебирая струны. - Да она ж не строит ни фига.
  - Дай-ка сюда, - Алтын взял гитару и начал подкручивать колки. - Ну все, готово. Сыграешь?
  - Не, лучше ты играй, - перебила его Сулька. - Про цирк давай.
  - Про какой еще цирк?
  - Валенком-то не прикидывайся. А то я не слышала, как ты вечерами девкам песни горланишь, - глаза Сульки начали нехорошо поблескивать, и Алтын, вздохнув, согласился:
  - Ну ладно, только одну.
  - Две, - подала голос Болька. - Эту и про "кошка кошку под окошком"...
  - Так он же эту не поет, - ответила ей другая голова.
  - Поет!
  - Не поет!
  Видя, что головы разошлись не на шутку, Алтын взял несколько аккордов, привлекая к себе внимания, и не дожидаясь, пока те выяснят отношения, начал петь. Чудище тут же умолкло, опустилось на землю, взялось за руки и стало покачиваться в такт музыке.
  - Талант ваш Алтын, однако, - шепнул Герц Грымзе, на что та мгновенно отозвалась: - А у нас тут все такие. Кто не поет, тот пляшет.
  - Вот оно что, - понимающе кивнул Герц.
  Алтын тем временем доиграл и протянул гитару Босульке.
  - Не, - замахало чудище руками. - Еще давай.
  - Ну вот еще! На одну договаривались.
  - А ну пой быстро! - прикрикнула на него Сулька.
  - А ты рот-то не раззявь - тоже мне нашлась, топтуниха! Ох, была б ты мужиком, дал бы я тебе хорошенько, чтоб не выпендривалась. Ну скажи, какого черта ты на девок наших вчера наехала? Ну что они тебе сделали?
  - Надо было, - ответила Босулька, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Видать, задела ее эта отповедь за живое.
  - Надо было, - передразнил ее Алтын. - Гляди, дошутишься - возьмут мужики рогатины в руки.
  - Ну песенку-то спой... - поспешила переменить тему Сулька.
  - Шиш тебе, а не песенку. Все, концерт окончен.
  Босулька печально посмотрела на компанию, поднялась с земли, взяла гитару и поплелась в лес. Герцу даже жалко ее стало на миг.
  - Эк ты ее! - восхищенно сказал он.
  - А то я ее не знаю, - ответил ему Алтын. - Ей одну споешь, она другую затребует. Так до ночи просидеть можно. Нет, если вы не торопитесь, то... - Алтын сделал вид, что собирается свистнуть.
  - Нет-нет-нет, - остановил его Бат. - Не надо, пожалуйста, - и, подумав, добавил: - Вам, наверное, не следует ехать с нами дальше. А то как Вы обратно мимо нее пойдете?
  - А ножками и пойду, - улыбнулся Алтын.
  - Нет, я не настаиваю, конечно... Просто неудобно, что вы на нас время тратите. У вас, наверное, и своих дел полно...
  - Ну так Глыбка дома остался. Да и не впервой мне Грымзу провожать. Говорю ей, дурочке: "Не ходи одна, мало ли какой маниак в кустах сидит", а она не слушает, каждую неделю к Глыбке бегает.
  - Хороший он... - протянула Грымза.
  - Я знаю, что хороший - да ведь можно весточку какую-нибудь послать - мы и встретим. А то мимо чуда этого шастать - удовольствие то еще...
  - А оно меня не трогает. Я ему, бывает, хлебушка принесу, да песенку спою - оно и пропустит. Ему ведь тоже одному не сладко - никто его не любит, только пинают все.
  - Полюбишь такое... - протянул Герц.
  - Да нет, - ответил ему Алтын, - так-то эта Босулька вроде ничего - музыку, вишь, любит, да сказки всякие. Но ежели звездного человека заметит, то беда...
  - Так и женился бы на ней. Тяжело хозяйствовать-то одному.
  Алтын мельком взглянул на Герца, как бы проверяя - шутит тот или нет, и сказал:
  - Тяжело, не спорю. Только с такой еще хуже будет. Она ведь сама с собой договориться не может - ругается все, а уж с кем-то другим и подавно. Так что лучше ей лишний раз на глаза не попадаться - мало ли какое у нее настроение, - и, обращаясь уже к Грымзе, добавил: - Слышишь, девка?
  - Слышу, - ответила та. - Только все равно не хочу я к вам переезжать.
  - Да что ж ты в этой Похъеле-то забыла - одни только побои и унижения и видишь!
  - А братцев жалко... - протянула Грымза.
  - Жалко... - передразнил ее Алтын. - А им тебя не жалко?
  - Они добрые были, это их Лоухи с панталыку сбила.
  - Ох, девка, девка, погубит тебя твоя доброта, - вздохнул Алтын. - Если человек на правильном пути стоит, его никакая сила не своротит, а уж ежели зло в нем самом заложено, так ему много и не надо.
  - Да и птичка наша без меня соскучится, - продолжала оправдываться Грымза.
  - А курочку твою мы вон этим ребятам сосватаем. В хорошие руки отдаем - самому Ильмаринену.
  - Да ведь строго ее берегут - братцы с нее глаз не сводят. А с Лоухи и вовсе разговор короткий: пошлет куда-нибудь и дело с концом - лося Хийси достать или рыбу из Туонелы подземной. Разве ж они с таким справятся? - Грымза жалостливо посмотрела на Герца, и по его коже снова забегали мурашки.
  - Не дрейфь, душенька, - шепнул ему Бат. - Попытка - не пытка, авось нам что полегче придумают.
  - Я уж, конечно, помогу, чем смогу, - продолжала тем временем Грымза, - и к старухе отведу, а говорить с ней сами будете - на меня она сердита больно, все блаженной кличет, да палкой машет - иди, мол, отсюда, нечего лавки обтирать, не казенные, чай. Да я не обижаюсь - что с нее взять? Уж какой век на земле кукует - тут всякий обозлится. Так вот, - и, тяжело вздохнув, Грымза замолкла.
  Остальную часть пути проехали без приключений, но, несмотря на это, только тогда согласился Алтын покинуть своих путников, когда тяжелые заболоченные леса сменились сосновым бором, означавшим начало Похъелы.
  Прощались долго и бурно. Немочь опять вспомнила Босульку и не на шутку разревелась. Грымза все передавала приветы и благодарила за хлеб, за соль, за гостеприимство. Бат закрутил лихую фразу и, запутавшись в милочках и душеньках, сник смущенно. Герц же, молча наблюдавший за этой сценой, только протянул Алтыну руку, чем заслужил одобрительный взгляд того. Наконец девицы угомонились, и, взяв с Бата слово, что на обратном пути они непременно заедут в гости, Алтын тронулся в дорогу.
  - Крепкий мужик, - сказал Герц, провожая его тоскливым взглядом - привык он за этот день к своему провожатому, даже симпатизировать ему начал, а уж про злополучную корриду и вовсе не вспоминал больше.
  - Крепкий, - согласился Бат. - Да другие в этих местах и не выживают. Кто сильней, тот побеждает, а кто слабей, тому только и остается, что завидовать. Ну что, поехали, что ли?
  
  ГЛАВА 5
  
  Герц рыдал. Ему было плохо, больно и обидно. Больше всего на свете ему хотелось умереть, ибо есть предел силам человеческим, а испытания, выпавшие на его долю, давно уже перебрались за шлагбаум с надписью "Все! Ой!". И в тот момент, когда старуха Лоухи захлопнула перед его носом дверь, не забыв напоследок покрыть сватов витиевато закрученной тирадой, в которой даже предлоги были нецензурными, Герц понял, что он предела своего достиг. Взвыв нечеловеческим голосом, кинулся он на старуху, но та оказалась ловчее, и лязг закрывающихся засовов прозвучал словно траурный марш, знаменующий смерть всех Герцовых надежд. Правда, поразмыслив хорошенько, старуха немного подобрела и даже пообещала отдать курочку свою, ягодку, в дом к злодею Ильмаринену, но когда Герц услышал выдвигаемые условия, надежда, поднявшая было голову, погибла, и на сей раз безвозвратно, ибо предстояло Герцу сыскать в землях Похъелы туманной три буквы, из которых состоит имя курочки-гусынюшки, а опосля из этих трех букв слово составить и Лоухи его сообщить.
  Надо сказать, что упоминание о трех буквах вызвало в Герце реакцию вполне предсказуемую и было рассмотрено им как очередное издевательство над его драгоценной персоной - он даже чуть не задымился от ярости, но вовремя одумался и переспросил задание. Ему терпеливо повторили, добавив на сей раз, что буквы те сыскать не так уж и легко, потому что разбросаны они по всей Похъеле и задарма в руки не дадутся. Но, чтобы облегчить Герцову участь, будут ему даны три ключа от подсказок, ведущих к местам тайным, и первый ключ хранится в городе Териконе у некоего Никоса Чудотворца, прозываемого Чудотворцем-из-Терикона или просто Истериконом, второй - у старшего брата его - Ахиллеса Испитого, живущего в городе Пята, а третья и самая главная подсказка лежит в городе Тошно у Воблина Истошного.
  На этом месте Герц опять не выдержал и, потирая кулаки, кинулся к Лоухи с явным намерением сообщить ей эти три буквы прямо сейчас, а заодно и адрес конечный напомнить, и представляя, как выскажет ей все, что накипело, накопилось за последний месяц, как отыграется на колдунье этой сварливой, как вывалит всю злость, что зрела исподволь в душе, бродила по потайным закоулочкам, да собиралась в стаи, ожидая того момента, когда вскипит разум возмущенный, забурлит кровь молодая и повергнет обидчиков Герцовых ниц. Но не суждено было сбыться его надеждам - достаточно было прозвучать всего паре слов, и сошла на нет железная решимость, помутнели заблестевшие было глаза, и спасительный образ веревки вновь замаячил перед внутренним взором.
  Итак, Герц рыдал. А сквозь дыру в крыше на чердак, заваленный самым разнообразным хламом - от изношенных сапог до заржавевших серпов и молотов - заглядывала огромная рыжая луна и смеялась, смеялась, смеялась, отчего на лик ее периодически набегали тучки - промокнуть слезы, вызванные столь бурным весельем. Немало, небось, перевидала она на своем веку таких рыдающих чудаков и поначалу, наверное, сопереживала, мучалась, терзалась собственным бессилием, а потом привыкла, загрубела и даже начала находить радость в чужих бедах. И холодное это безразличие еще больше раззадоривало Герца, неминуемо подталкивая его к краю пропасти, к той невидимой черте, что примиряет человека с самим собой, снимая с души тяжесть бренного тела и даруя вселенский покой. И в тот момент, когда мысли Герца окончательно вышли на суицидную колею, на его плечо вдруг легла чья-то тяжелая рука:
  - Привет, братишка!
  Из темноты перед Герцом появилось бородатое лицо и с довольной улыбкой осведомилось:
  - Ну что, не ждали?
  - Левенгук... - пробормотал Герц, не веря собственным глазам, и вдруг разразился таким потоком брани, что лицо Гука даже вытянулось от удивления:
  - Ты чего, мужик!
  - Да какого же хрена! - продолжал орать Герц, пытаясь прийти в себя после пережитого стресса и накручивая такие фразы, что даже луна как-то скукожилась и недоуменно посматривала на разбушевавшегося человека.
  - Иссяк? - спросил Левенгук, дождавшись окончания очередной тирады.
  - Предупреждать же надо, - уже гораздо спокойнее ответил Герц, все еще не веря в такое чудо.
  Надо сказать, что за последнее время он довольно сильно разочаровался в Бате, и недоверие к "душеньке" не только прочно въелось в его душу, но, ступив на благодатную почву, достигло размеров настолько небывалых, что Герц уже даже не сомневался в том, кто именно является источником всех его неприятностей. А перестав верить Бату, он перестал верить в реальность всего происходящего, и все чаще и чаще склонялся к мысли, что все это сон, который только снится, что заколдовал его Бат чарами страшными и ведет доброго молодца к погибели неминучей. И в тот самый момент, когда Герца уже поддели на лопаточку и несут к печи, приговаривая "покатаюся-поваляюся, Герцова мяса наевшися", распахивается дверь дряхлой избушки и врывается в нее могучий герой в облике Левенгука. Вот примерно так представлял Герц создавшуюся ситуацию, совершенно забыв в припадке радости об обстоятельствах, при которых они с этим героем расстались, и решив вдруг, что наконец-то взошла его счастливая звезда.
  Левенгук полностью оправдал надежды Герца - он не только внимательно выслушал его рассказ о последних событиях, не только подсунул страдальцу флягу с хорошим, крепким вином, но и подтвердил Герцовы сомнения относительно Бата, добавив несколько неизвестных тому фактов касаемо прошлого "душеньки":
  - А что ж ты от него хотел - он же знаешь кто?
  - Кто? - переспросил Герц, готовясь услышать все, что угодно, но ответ Левенгука превзошел даже самые смелые его ожидания.
  - Кто-кто... - Левенгук выдержал паузу, окончательно заинтриговав собеседника, и патетическим тоном произнес:
  - Сын Раскина! Вот кто!
  - То есть как? - опешил Герц. - А как же это... заговор... лорд Кейс...
  - Врет, - твердо ответствовал Гук. - Врать-то он у папочки своего научился. А в заговор его и не посвящал никто - пили просто вместе, за его счет.
  Это Герцу было понятно - если у человека водились деньги, то будь он хоть мент поганый, он всегда желанный гость в компании.
  - Но зачем? - Герц сделал очередной добрый глоток из фляги.
  - Политика, браток, - многозначительно произнес Левенгук.
  - А я?.. Я-то на фиг ему сдался?
  - Не знаю, - честно ответил Гук. - Только как сказали мне, что ты с ним уехал, я аж протрезвел мигом - ну все, думаю, кранты братишке. Хорошо хоть сообразил, где тебя искать.
  - И что теперь? - спросил Герц, и непонятно было, к чему относится его вопрос - то ли к создавшейся ситуации, то ли к опустевшей фляге.
  - В город надо, а там видно будет, - философски ответствовал Левенгук.
  - А Бат?
  - Некогда нам с Батом возиться. Да ты не переживай - повстречаетесь еще, он тебя просто так не отпустит. Только ты уж больше не плошай - а то уши-то развесил...
  - Много тут вас, - проворчал Герц, - а я один. Попробуй пойми, кто правду говорит, а кто брешет - у каждого ведь свой интерес на уме. А мне бы домой...
  - Сделаем! - радостно отозвался Левенгук. - Опомниться не успеешь, как дома будешь.
  - Ну так едем! - вскочил на ноги Герц, готовый хоть сейчас в путь, и тут же растерянно опустился обратно: - А как же курочка?
  - Какая курочка? - не понял Гук.
  - Ну эта... которая гусынюшка, птичка-уточка.
  - Она-то здесь при чем?
  - Ну как же - а ключи? А Ильмаринен?
  - Да ты что, браток, - Гук удивленно посмотрел на Герца. - Мы же в город едем, зачем нам этот курятник?
  Честно говоря, Герц и сам не знал, зачем ему нужна Ильмариненская невеста, но, несмотря на это, он категорически отказался покинуть Похъелу, не выполнив своей главной задачи. А когда Левенгук, исчерпав все мыслимые и немыслимые аргументы, бессильно развел руками, Герц вдруг предложил:
  - Слушай, а давай ее украдем!
  - Чего? - удивился Гук.
  - А что, хорошая мысль! - продолжал настаивать Герц, и действительно, в его нынешнем полупьяном состоянии эта вполне бредовая и чрезвычайно трудно осуществимая идея вдруг показалась исключительно легкой, веселой и забавной. А тут еще Грымза объявилась и принесла новость, еще более укрепившую Герца в его решении, ибо таким образом решался самый важный вопрос - как нейтрализовать злодея Бата. Видать, почуял он, что сгущаются над его головой тучи, и весьма своевременно отбыл к занемогшей тетке Немочи применять на практике скромные лекарские познания. Да так торопился, что не нашел даже времени заглянуть к Герцу, а передал свое послание через подвернувшуюся Грымзу. Положительно, судьба сегодня не только повернулась к несчастному путнику в мирах своей самой лучезарной стороной, но прямо-таки осыпала его радостями с ног до головы, словно стремясь компенсировать все те невзгоды, которые свалились на Герца за последний месяц. Ну что ж, если удача сама идет в руки, надо покрепче вцепиться ей в хвост, чтобы ни в коем случае не отпустить. Что Герц и сделал. Вцепился он, правда, не в удачу, а в Грымзу, но сейчас эти понятия были для него почти равноценны.
  От неожиданности Грымза зарделась (никогда, видать, не обнимали ее до этого мужчины столь пылко и страстно) и вдруг чмокнула Герца в щеку.
  - Кхе-кхе... - кашлянул Гук, привлекая к себе внимание Герца, и начал выделывать руками какие-то пассы. Поднапрягшись, Герц понял, что Левенгук предлагает ему соблазнить бедную девицу и тем самым втянуть в похищение уточки-гусынюшки, тем более что ее участие может довольно сильно облегчить выполнение этой задачи. Поначалу эта идея не вызвала у Герца особого восторга - Грымза, конечно, была девушкой неплохой - умной, доброй и отзывчивой, но уж больно ее внешность не соответствовала Герцовым представлениям о женской красоте, да и не собака он, чтобы на кости бросаться - но сделав еще пару глотков из Гуковой фляжки, он все же решился и, пододвинувшись к Грымзе поближе и обняв понежней, начал шептать ей на ухо какую-то дребедень, не забывая время от времени ласково поглаживать девушку по голове и прикладываться к фляге всякий раз, когда полупьяная совесть особенно сильно начинала протестовать против подобной несправедливости. Через полчаса Грымза разомлела настолько, что не только согласилась выкрасть свою подружку, но и приступила к разработке плана по обезвреживанию братьев Карамзиных, стерегущих курочку-гусынюшку не хуже Цербера. В окончательном варианте проект выглядел следующим образом: Грымза проникает в покои девицы и уговаривает ее пойти подышать свежим воздухом. Герц, уже порядком пошумевший в здешних местах и создавший себе определенную репутацию, в это время под видом случайного прохожего отвлекает на себя внимание братьев Карамзиных, задавая дурацкие вопросы и стараясь не дойти до кровопролития. Левенгук же, с мешком за пазухой, сидит в ближайших кустах и, дождавшись появления девицы, затыкает ей рот кляпом, вяжет по рукам и ногам, тащит в лес, водружает тело на лошадь и, подхватив Герца, во весь опор мчится в столицу.
  Свежий воздух и прохладный ветерок несколько охладили Герцов пыл, а когда он увидел братьев Карамзиных, сидящих на завалинке и щелкающих семечки, он протрезвел окончательно, но отступать было уже поздно. Герц приблизился к братьям на безопасное расстояние, дабы успеть удрать в случае чего, и кашлянув для привлечения внимания, как можно дружелюбнее сказал:
  - Добрый вечер!
  - Здравствуй, Божий человек, - ответил ему Калоша - румяный щекастый юноша, облаченный в поповскую рясу и держащий в руках огромную Библию.
  - А шел бы ты отсюда, - сплюнул сквозь зубы Литя и, подперев руками крепкие бока, презрительно глянул на Герца.
  - Лучший враг - это мертвый враг... - непонятно к чему добавил Диван - человек исключительно интеллигентного вида, одетый в костюм-тройку.
  Такое начало не вдохновило Герца, но отступать он был не намерен.
  - Какое небо голубое... - протянул он, взглянув на темное вечернее небо, и поковырял ногой землю.
  - На все воля Господня... - ответил Калоша.
  - Ты чего, дальтоник, что ли? - усмехнулся Литя.
  А Диван опять произнес не к месту:
  - Ищущий кулака до обрящет его.
  Положительно, беседа не клеилась, и Герц, подумав, решил переменить тему разговора. А тут как раз в лесу защебетала какая-то пташка, и показывая рукой в ее сторону, Герц спросил:
  - А интересно, долетит ли эта птица до середины Днепра?
  - Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда, - так же добродушно ответил Калоша.
  - Ну кто-то сейчас отсюда точно улетит, - нахмурился Литя.
  - Рожденный ползать - летать не может, - философски произнес Диван.
  Похоже, орнитология тоже не входила в круг интересов братьев Карамзиных, но время шло, и пора было форсировать события.
  - А вы, ребята, давно здесь живете? - спросил, поднатужившись, Герц. - Что-то фамилия у вас какая-то странная, не здешняя. На еврейскую похожа...
  На это братья не ответили ничего, а только молча переглянулись между собой, и то, что Герц прочел в их взглядах, ему явно не понравилось. Калоша с шумом захлопнул Библию и засунул ее под мышку, засучивая рукава рясы. В руках у Дивана откуда-то появились нунчаки и завращались с бешенной скоростью. А Литя изо всех сил рванул на себе рубаху, затрещавшую по швам, и обнажил волосатую грудь, на которой было вытатуировано: "Ты сам этого хотел!" И Герц понял, что надо бежать.
  Первым, как ни странно, несся Калоша, одной рукой придерживающий Библию, а другой - длинную рясу. За ним мчался Диван, не забывавший время от времени подпрыгивать в воздухе и сносить ударом ноги подворачивающиеся ему деревья, а сзади семенил культурист Литя, мощные бицепсы которого были незаменимы в драке, но лишь мешали в погоне, ибо по своим аэродинамическим характеристикам они значительно уступали сухощавой Герцовой фигуре. Впереди же всей этой компании бежал Герц, успевший оторваться на довольно большое расстояние от преследующей его троицы, но, несмотря на это, ни на минуту не сбавлявший темп. И в тот момент, когда дистанция между бегунами увеличилась до нескольких десятков метров, Герц решил, что он свою миссию выполнил полностью, уведя строптивых братцев максимально далеко от дома, а потому со спокойной совестью может возвращаться обратно. Он помахал преследователям на прощанье рукой и юркнул в густой лес, моментально укрывший его от разгневанных братьев.
  Грымза тоже не подвела и, когда Герц появился на поляне, служащей местом встречи, все остальные были уже в сборе. Курочка-гусынюшка при ближайшем рассмотрении оказалась девушкой красоты исключительной, вот только пенсне, зачем-то водруженное на ее нос, несколько портило ее облик. Все ж остальное - и джинсовое одеяние, и фенечки, украшавшие руки аж по локоть, и хайратничек, поддерживающий длинные каштановые волосы, Герца вполне устроило, хотя и несколько удивило - он представлял дочку Лоухи совсем иначе - может быть, не менее красивой, но уж точно не такой эмансипированной. А что удивило его больше всего - так это абсолютное согласие девушки, звали которую в просторечьи Зойкой, бежать из дома с незнакомыми мужиками, причем обещание немедля отвезти ее к Ильмаринену явно не вызвало в ней особого энтузиазма. Впрочем, сейчас Герцу было не до выяснения мотивов, побудивших Зойку на столь кардинальное решение, ибо в любую минуту здесь могли появиться братья Карамзины, и надо было уносить ноги, пока не поздно. И все же они не успели - в тот самый момент, когда все трогательные речи были произнесены, а слезы вылиты, и Герц занес ногу, чтобы взгромоздиться на лошадь, затрещали кусты, обрамлявшие поляну, и из леса вывалились три тяжело дышащих мужика - один с топором, другой с нунчаками, а третий с толстенным талмудом в руках.
  - Попались, голубчики! - прошипел Литя.
  - Каждому воздастся по делам его! - прогнусавил Калоша.
  - Карма - есть действие, совершаемое в противодействие нами созданному действию! - пропел Диван.
  И они решительно двинулись по направлению к незадачливым похитителям.
  "Конец", - подумал Герц и мысленно начал возносить Господу Богу молитвы.
  Грымза побелела, как мел, и на ее лице застыло такое выражение ужаса, как будто разверзлись перед ней адские врата и окружили ее со всех сторон мерзкие жуткие твари.
  Зойка же не испугалась ничуть, то ли веря в благополучный исход дела, то ли зная, что ее молодчики эти не тронут.
  А Левенгук, совершенно неожиданно для Герца, вдруг расплылся в довольной улыбке и, широко раскинув руки, направился в сторону братьев. Те удивились не меньше Герца и застыли на месте, ожидая продолжения.
  - Боже! Какие люди! - пробасил Гук. - Какая неожиданная встреча! В такой глуши, в таком запустении - и такие ценные кадры! Нет, не ценят у нас людей, не ценят. Ну где это видано, чтобы самая умная голова империи, - Диван гордо задрал подбородок и что-то новое появилось в его лице, - самые толстые бицепсы, - Литя сорвал рубаху и поиграл мускулами, - и самая чистая душа, - Калоша зарделся и смущенно склонил голову, - прозябали в провинции! В столицу, в столицу не медля! Прямо сейчас! Позвольте, друзья мои, дать вам некоторые советы и рекомендации, несомненно пригодящиеся на ваших первых шагах при дворе. Мне, как человеку, проведшему всю свою жизнь среди дворцовых интриг, все это знакомо, как никому другому... - и обняв братьев за плечи, Гук развернул их в сторону леса и начал медленно теснить к краю опушки.
  - Ой, тикайте же! - прошептала Грымза Герцу. - Они теперь не скоро опомнятся.
  Герц молча кивнул в ответ и, подсадив Зойку на лошадь, кое-как вскарабкался на кобылу сам, превратившись таким образом из легкоуязвимого человека пешего в труднодогоняемого человека конного. И осознание этого факта расхолодило его настолько, что он не только напрочь забыл о той опасности, которая грозила ему еще минуту назад, но решил вдруг, что все неприятности остались позади, и теперь ничто не помешает ему вернуться обратно в свой мир. А мысль о том, что возвращаться он будет не один, а с такой очаровательной спутницей, придала ему еще большую беспечность, и он, окончательно позабыв и о Гуке, и о Грымзе, и о кровожадных братцах, нежно обнял девушку за талию. Руки его, почувствовав свободу и вседозволенность, не остановились на достигнутом, а медленно, не спеша, начали трудное и опасное восхождение к недосягаемым вершинам, но в тот момент, когда они уже почти достигли цели, Зойка неожиданно обернулась и со всего размаху влепила Герцу звонкую пощечину, презрительно добавив: "Хам!" От этого движения пенсне слетело с ее носа и упокоилось где-то в траве, а выражение ее лица, до этого гордое и надменное, стало удивительно детским и беспомощным. И Герц вдруг понял, что уже видел когда-то эту девушку, и не только видел, но и знал, и похоже, что знал очень хорошо - но было это давно и не здесь.
  - Мое пенсне! - вскрикнула Зойка, проведя рукой по лицу и, поняв, что она потеряла самую необходимую часть своего туалета, приготовилась отправиться на его поиски.
  - Сиди, дура! - осадил ее Герц.
  - Кто это дура? Это я-то дура? - визгливо заорала девушка, еще сильнее разворачиваясь к Герцу и пытаясь броситься на него с кулаками, чуть не свалившись при этом с лошади. Герц без слов развернул ее обратно и поплотнее прижал к себе, не давая ей упасть и нейтрализуя ее разошедшиеся руки, но девушка не намерена была сдаваться и, несколько высвободившись из тесных Герцовых объятий, во весь голос заорала:
  - Помогите! Жгут! Грабят! Насилуют!
  И только тут Герц по-настоящему понял, что же он наделал, ибо вопль этот вывел братьев Карамзиных из сладких мечтаний и вернул на грешную землю. Они как по команде обернулись в сторону Герца и от увиденного глаза их снова начали наливаться кровью. Диван достал припрятанные было нунчаки, Калоша засучил рукава, сунул Библию под мышку и подобрал рясу, а Литя рванул на себе остатки рубашки и как бы невзначай выдрал с корнями растущее рядом деревце.
  Грымза опять побелела как полотно и, кажется, немного уменьшилась в размерах, пытаясь слиться с окружающей средой.
  Гук же нисколько не растерялся и, не переставая дружелюбно улыбаться, вдруг молниеносно нагнулся, схватил горсть мелкого песка, в изобилии покрывавшего почву, и швырнул его в лица братьям. Пока те отфыркивались и отдувались, он в несколько шагов достиг лошади и, уцепившись за упряжь, заорал: "Н-но, пошла, родимая!", уже на ходу взбираясь в седло и на полной скорости промчавшись мимо ничего не понимающего Герца, в растерянности взирающего на приближающихся братьев. Но тут Грымза громко закричала:
  - Герц, беги! - кидаясь наперерез своим братцам, и вопль этот вывел Герца из задумчивости. Уже достигнув края опушки, он на всякий случай обернулся и увидел, что Карамзины столпились вокруг сестры, а кулаки, взлетавшие время от времени в воздух, не оставляли никакого сомнения в том, какая участь ждет несчастную Грымзу.
  "Бедняжка", - подумал Герц, подстегивая кобылу, и тут же забыл об этом, предавшись сладостным мечтам о предстоящих событиях.
  
  
   Ч А С Т Ь 2
  ГЛАВА 1
  
  Мане Гривцовой снился сон. Это был очень хороший сон, в котором все было как положено - и долгожданный принц-красавец, и страстные поцелуи, и клятва в вечной любви перед алтарем, а потому просыпаться Мане не хотелось. И все же миг этот неотвратимо приближался, и в какой-то момент перед глазами девушки вместо полутемной церкви очутилась ярко освещенная солнцем комната.
  Маня сладко потянулась, мельком бросила взгляд на часы, показывавшие половину второго, и вновь зажмурилась, смутно надеясь ухватить еще хоть капельку волшебного сна, но все было напрасно - принц ускакал, свечи погасли, сказка окончилась. Маня с досады пнула подушку и снова открыла глаза. Вставать не хотелось, но спать уже не моглось, и пора было на что-то решаться.
  Маня ужасно не любила принимать решения, еще больше она не любила выбирать между несколькими вариантами, а уж воплощать принятые ею с таким трудом решения в жизнь было для нее и вовсе мукой адской, ибо главными чертами ее характера были катастрофическая нерешительность и абсолютная, всепоглощающая лень.
  Впрочем, было у Мани и несколько положительных черт - ну, например, непреодолимое желание выйти замуж. Причем это было не просто желание, нет, это был Манин вечный двигатель, Манина путеводная звезда и единственное, что придавало ей силы жить.
  Вот и сейчас, стоило только Мане подумать, что может быть ЭТО свершится сегодня, как она уже была на ногах, чистила зубы, ставила на печку чайник и наносила толстый слой косметики на свое незаслуженно обделенное природой лицо.
  "Ну, кажется, все", - Маня кинула последний взгляд на квартиру, проверила печку и, убедившись, что все в порядке, шагнула за порог. Она вышла на улицу, дошла до ближайшего угла, и вдруг в сердце ее шевельнулся робкий червячок сомнения: а точно ли печка погасла, не остался ли незамеченным какой-нибудь уголек? Картины одна страшней другой полезли в Манину голову. "Возвращаться или не стоит?" - думала девушка, упорно продолжая идти вперед, и только дойдя до остановки, решила все же вернуться.
  Печка была в полном порядке. Мирно лежала на колоснике, остывая и пофыркивая после перенесенных волнений, серая зола, посапывало в уголке недогоревшее полено, корчилась в середине неизвестно как попавшая внутрь проволока - все было тихо и спокойно. Маня с облегчением закрыла дверцу печки и, показав язык своему отражению в зеркале, снова вышла на улицу.
  И тут случилось одно маленькое событие, в первый момент показавшееся Мане абсолютно незначительным, но в последующем оказавшее, пожалуй, самое сильное влияние на ее жизнь. А случилось вот что - только Маня завернула за угол, как на нее с размаху налетел уличный торговец и, упершись в Манин живот огромным своим лотком, с силой вдавил девушку в стену.
  "Ой!" - сказала Маня, переводя дух. "Извините, барышня," - глубоким, бархатным голосом вежливо ответил лоточник, и вместо того, чтобы отпустить девушку, придавил ее еще сильней.
  "Ой!" - еще раз сказала Маня, готовясь к решительным действиям, но внезапно поймала взгляд лоточника, и в ужасе замерла. Ах, какой это был взгляд! Сколько раз видела Маня его во сне, сколько раз искала в толпе, сколько грезила о нем! И неважно, что лицо этого человека было слишком избитым, испитым и поистертым для сказочного принца; и то, что в Манин живот упирался огромный лоток, тоже было неважным, ибо перед этим взглядом все, абсолютно все потеряло значение.
  - Ты... - прошептала Маня, протягивая руки навстречу своей судьбе, и в тот же момент волшебное видение пропало - вместо Героя перед девушкой стоял обыкновенный уличный торговец, кои в изобилии бродят по улицам, предлагая всякую всячину, и широко улыбался.
  - Извините, - зарделась Маня и, отодвинув лоточника в сторону, торопливо пошла прочь.
  - Подождите, барышня, - крикнул ей вслед торговец, но, увидев, что она не останавливается, побежал вслед за девушкой, тараторя на ходу: - Сегодня товар особливый, не дурной, не крикливый! Сорванцам - по макушке, мамашам - по кукушке, погорельцу - петуха, а девице - жениха! Хошь купца, а хошь поэта, хошь попа, а хошь кадета! Все в цене в одной, в нешибкой, по герою - за улыбку!
  И, сколь не пыталась Маня увильнуть от назойливого лоточника, он неизменно оказывался перед ней, заглядывал ей в лицо, подпрыгивал и повторял свою присказку. Он был совсем не страшен, несмотря на свою навязчивость и непонятность, он был просто смешон - и в какой-то момент Маня не выдержала и улыбнулась.
  Кажется, именно этого торговец и ждал, потому что тут же вытащил из своего лотка сложенную бумажку и протянул Мане:
  - Ну, девица, получай жениха - за такую плату никакого красавца не жалко. Да гляди, меня на свадьбу позвать не забудь...
  - Позову, - прошептала Маня и с замиранием сердца начала разворачивать бумажку, ожидая увидеть все что угодно - от портрета суженого до точного его адреса, и одновременно не веря ни одному слову странного торговца.
  Предчувствия ее не обманули - бумажка была действительно пуста, лишь витиевато выписанная буква "О" нарушала ее белизну. "О," - недоуменно произнесла Маня, с удивлением рассматривая листик и пытаясь понять, что бы это значило, но спросить было не у кого, ибо лоточника уже и след простыл.
  "А, ерунда!" - наконец решила она и, засунув бумажку в карман, отправилась по своим делам.
  
  Дело у Мани было только одно, но зато большое - сегодня открывала свою работу ежегодная конференция Териконского отделения Академии Неестественных Наук, посвященная проблемам гуманизма и человеколюбия, на которую собирались лучшие умы не только города Терикона, но и всей страны. И потому событие такого масштаба, естественно, не могло пройти незамеченным. Впрочем, у Мани была еще одна причина для посещения конференции, не менее веская - непосредственный ее начальник, кандидат неестественных наук Дарвин Горилович Фрейд, должен был изложить на сегодняшнем заседании результаты своей многолетней работы.
  Дарвин Фрейд был в Териконе лицом небезызвестным, хотя слава его носила характер скорее скандальный. Начало его научной карьеры было слишком стремительным и предвещало судьбу необычайную, однако в какой-то момент Фрейд сбился с правильного пути, ударился в ересь, поссорился с церковью и тем самым обрек себя на прозябание вдали от большой науки. Поговаривали даже, что против Фрейда были выдвинуты обвинения чуть ли не в измене Родине, но то ли он поступился каким-то из своих принципов, то ли вышестоящие органы посчитали молодого ученого не столь опасным - так или иначе Дарвина оставили в покое на целых 30 лет. И, возможно, так и закончил бы ученый свою жизнь в тиши и уединении, если бы не последние события, заметно пошатнувшие царящую в стране тиранию, направленную в первую очередь против науки.
  Маня, в отличие от Фрейда, в перемены эти верила не очень, хотя, являясь сотрудницей диссидентско-настроенного Дарвина, знала гораздо больше, чем рядовые обитатели городка. Например, ей доподлинно было известно, что престолонаследник Гегемоний I, прозванный в народе Первой Ракеткой за пристрастие к большому теннису, ушел в монастырь отнюдь не добровольно, а благодаря активным действиям его младшего брата Алексия Левенгукского. И то, что закон о престолонаследии, запрещавший женатым принцам всходить на престол - давно всеми забытый и считавшийся утерянным - был откопан в архивах вовсе не случайно - Маня тоже была наслышана. А еще знала Маня страшную тайну исчезновения Великого Раскина, удалившегося однажды вечером в свои покои и канувшего с тех пор в Лету. Правда, знание это заключалось лишь в подслушанной однажды фразе Фрейда о "магнитной блокаде", оборвавшей карьеру Раскина, но Мане хватило и этого. А еще поговаривали, будто Блаженный Мегагерц, приведший Алексия к власти и заступивший на место отбывшего на заслуженный отдых Раскина, не засиделся в столице, а скоропостижно отбыл вслед за своим предшественником. Но все эти перемены, уже в течение года будоражившие страну, абсолютно не повлияли на размеренную жизнь Терикона, а потому ничего хорошего от доклада Дарвина Маня не ожидала.
  На конференцию она опоздала и довольно сильно - сначала долго ждала омнибуса, но проторчав полчаса на остановке и так и не дождавшись его, решила ловить извозчика. Здесь ей также не повезло - ибо первый извозчик ехал в конюшню, второй не соглашался везти за "деревянные", требуя непременно "баксы", а третий даже не представлял, где находится Академия и, довезя пассажирку до ближайшей пивнушки, категорически отказался ехать дальше, заявив, что он "институтов не кончал и неча тыкать ему пальцем в евоную необразованность". В результате, когда Маня все-таки добралась до нужного места, в конференции был объявлен перерыв, и на сцену пригласили "почетного рифмоносца, кавалера огнёв, водов и медных трубей, стихотворца-многостаночника, трижды песняра имени Вещего Аккордеона и Птицы Гальюн" Нерифмулюса Атворюлиса.
  Зал разразился бурными аплодисментами, а на сцену буквально вылетел невысокий худенький человек с растрепанной копной седых волос и стандартным бантом на груди - верный ученик и последователь Гаврилы Юрьевича Жуковского и автор такой известной вещи как "Поэма о вкусной и здоровой пище", состоявшей из трех частей: "Облако в собственных штанах", "Незнакомка в ночных фиалках" и "Двадцать соусов к Марии Стюарт"; а также известного афоризма: "Между первым и вторым перерывчик небольшой". Атворюлис замер на минуту, склонив голову и прижав руки к груди, то ли упиваясь аплодисментами, то ли отдавая дань уважения публике, и вдруг картинно взмахнул руками и, запрокинув голову, простонал:
  - Поэма!
  - Ура! - заорали в зале.
  Вполне насладившись воздаваемыми ему почестями, Атворюлис вновь взмахнул рукой и, перекрывая рев толпы, продолжил:
  - "Женщина всегда права или Дайте девушке печатать".
  Толпа опять радостно заорала, а Атворюлис, вдохновленный такой поддержкой, завыл:
  - Дама хочет попечатать, дайте девушке бумагу,
   Пусть по полной насладится это глупое дитя.
   Если девушке неймется, не пытайтесь ей перечить,
   Ибо это обойдется вам немалою ценой,
   Ибо за ее капризы Вы заплатите здоровьем,
   Вашей нервною системой или ранней сединой.
   Так что если дама просит, дайте девушке печатать,
   Пусть помается немного, дурь - не хворь, она пройдет,
   Если не встревать в теченье и развитие болезни,
   А, напротив, благосклонно относиться ко всему.
   И тогда вы избежите неизбежных рецидивов,
   И уладите конфликты, не обидев никого.
   Если ж вы, пойдя на принцип, возразите вашей даме,
   То немедленно поймете, как вы были неправы,
   Оказавшись под обстрелом строгих глаз и окатившись
   Гневом пассии взбешенной с ног до самой головы.
   Вновь себя познав, но впрочем, с стороны уже не лучшей,
   И узнав немало правды о характере своем,
   О своем неблагородстве, скептицизме и занудстве,
   И еще вещей подобных вы услышите сполна.
   Если ж вы, еще не вникнув в ситуацию, отважно,
   Продолжаете сражаться за бесспорные права,
   Не откладывая дело в долгий ящик, позаботьтесь
   Вы о месте на кладбище и наличии гроба.
   По сравнению с тем гневом, что прольется неизбежно
   На почтенные седины вашей бренной головы,
   Был потоп Великий шуткой, просто милым развлеченьем
   Утомленного жарою Всемогущего Творца.
   Даже участь, что постигла за грехи ее Гоморру,
   И та ярость, что пролилась на зазнавшийся Содом,
   Вам покажутся забавой чуть хмельного громовержца,
   Что по пьяни расшалился, но одумался потом.
   Даже тот орел ужасный, что печенкой наслаждался,
   Заставляя горько плакать Прометея на скале,
   Вам покажется гусенком неразумным, что играя
   Робко клюнул вас и тотчас, засмущавшись, убежал.
   Даже жар котлов с смолою, в коих грешники томятся,
   Вам покажется не жарче, чем горячий банный дух,
   Если вы не согласитесь с разошедшейся женою,
   И по-прежнему хотите защитить себя и честь
   Всей сильнейшей половины пред достойным депутатом
   Нежных, робких, милых дам.
   Если ж вас не убедило и такое изверженье,
   Я слагаю скорбно руки, прерывая эту песнь.
   Ну подумаешь, хотела ваша дама попечатать,
   В общем, грех-то был несильный, и конечно, не срамной.
   Жаль, что за такую малость поплатились вы здоровьем,
   Вашей нервною системой и кудрявой головой.
  Дочитав поэму, почетный рифмоносец склонился в глубоком поклоне и, дождавшись, когда аплодисменты достигнут максимума, потрусил за кулисы.
  - Не, ну какой же все-таки талантище! - восхищенно сказал Манин сосед, провожая одотворца.
  - Бред, - лаконично ответила Маня, пытаясь придумать какую-нибудь гадость про Атворюлиса, но не успела, ибо было объявлено о начале заседания второй секции, и на сцену вышли три почтенных дедули, с трудом держащиеся от старости на ногах, и заняли свои места в президиуме.
  - Вашему вниманию, - промекал один из них, - предлагается доклад "Исследование капельного воздействия воды неочищенной колодезной на мозг нормальный незакостенелый". Докладчик - Прокруст Расстегаевич Горлопанов-Горлодер.
  На трибуну вышел молодой человек исключительно затрапезного вида - с жиденькой бородкой, в очках, замотанных изолентой, и каком-то грязном невразумительном одеянии. Его длинные волосы засаленными прядями свисали на высокий прыщавый лоб, а в руках он держал потрепанный чемоданчик.
  - Уважаемые коллеги, дамы и господа, - произнес Прокруст, заикаясь на каждом слове и не выговаривая половину букв алфавита. - Нами было установлено, что если долго и методично капать на серое вещество, в просторечии именуемое мозгом, происходит разжижение сухого порошка до состояния жидкой кашицы. Образовавшаяся паста, как суть субстанция уже не твердая, принимает форму сосуда, ее заключающего, то бишь форму яйцеобразную, притекая к местам, ранее от нее не зависящим, а именно к отверстиям глазным, ушным и оральным. Слух с времен тех резко и необратимо ухудшается, ибо всякому с малолетства ведомо, что вода есть худший проводник звуков, чем воздух. А отсюда и казусы всевозможные - как тугоухость всеобщая, то есть частичное или полное невосприятие слов, извне поступающих, так и тугоухость локальная - а именно искажение смысла речей вплоть до полной неузнаваемости. Зрение от сего разжижения мозгового страдает такожды, ибо очи застит как бы туман, отчего сливаются не только вещи, но и лица, что не просто затрудняет ориентацию больного в пространстве, приводя тем самым к травмам телесным и членному вредительству, но и лишает разжиженца столь важной необходимости, как усвоение слова печатного, ибо не всякое слово непечатное есть по сути своей верное. Что же касаемо отверстий оральных, то здесь в большей степени страдает язык - инструмент, в равной степени подверженный и Божьей благодати, и дьявольским козням - мерило души нашей и враг любой чрезмерности. Движения сего предмета отныне странны и непредсказуемы, вплоть до принятия лопатообразного состояния и вываливания из отверстия ротного, тем паче ежели стражи, впадину сию охраняющие, раскатываются и вход в чрево людское обнажают. Кроме того, следствием действа сего прискорбного является нечленораздельность звуков, фраз и словосочетаний и полное искажение информации, языком наружу передаваемой. Кроме же подступления к отверстиям, выше перечисленным, имеет сей мозг ожиженный и более коварное свойство, а именно - водой напитываясь и набухая, меняет он вес свой, на извилины тем самым давление увеличивая и изгибы волнообразные к единой прямой сводя... На этом позвольте закончить. Благодарю за внимание, - Прокруст суетливо поклонился и тревожно начал всматриваться в зал, ожидая реакции на свой доклад.
  - Благодарю, - проблеял председатель. - Есть ли вопросы к господину Горлопанову-Горлодеру? Нет? Ну что ж, поблагодарим товарища за интересное сообщение... Следующий доклад: "О некоторых аспектах деторождения". Докладчик - Дарвин Горилович Фрейд.
  "Господи, благослови!" - прошептала Маня, крепко сжав кулачки, а на сцену вышел немолодой, но все еще привлекательный мужчина, принесший с собой чучело аиста и макет кочана капусты.
  - Уважаемый председатель, дамы и господа! - начал Фрейд. - До настоящего времени наукой были установлены два пути естественного деторождения. Первый - перенесение младенцев аистами, - докладчик ткнул указкой в чучело, - второй - посредством обнаружения новорожденных в капусте белокочанной, - Дарвин указал на макет. Зал тихонько взвыл, как бы полностью соглашаясь с этим утверждением. - Однако, - Фрейд слегка повысил голос и глаза его нехорошо заблестели ("Начинается," - подумала Маня), - нами установлено, что сии пути распространения младенцев являются вторичными, ибо этому предшествует акт зачатия, вынашивания плода и его рождение! - в зале засвистели и заулюлюкали, но Дарвин продолжал говорить, перекрикивая толпу: - Зачатию же плода предшествует акт соития особей мужского и женского пола... - но тут в зале поднялся такой шум, что докладчика стало просто не слышно. "Шарлатан!" - кричал кто-то, "У нас в стране секса нет!" - вторили ему. На сцену полетели тухлые помидоры, на что разгневанный Фрейд запустил в зал сначала кочаном капусты, а потом и чучелом. Члены президиума в страхе забились под стол, а в зале кипело самое настоящее сражение между противниками и сторонниками Дарвина, причем первые не уставали оголтело орать: "У нас в стране секса нет!", на что вторые обещали применить к ним некое действие, после которого им действительно придется искать детей в капусте и навсегда забыть про секс. Дискуссия постепенно переходила в кровавое побоище, и в какой-то момент Маня не выдержала и, подхватив валяющийся рядом кочан, выскочила на улицу.
  Конечно, Маня предвидела такой поворот событий и настраивала себя на самое худшее, но действительность опять превзошла все ее ожидания: эти жалкие людишки осмелились не только освистать такого человека! - самого лучшего на свете человека! - но и поднять на него руку. Да как они посмели! Маня зло топнула ногой и приготовилась было призвать на их головы все мыслимые и немыслимые кары, как вдруг заметила в глубине улицы одинокую фигуру, медленно удаляющуюся прочь.
  - Дарвин Горилович, подождите! - крикнула девушка и понеслась вслед за ученым.
  - А, это вы, Манечка, - Фрейд отсутствующим взглядом посмотрел на нее и улыбнулся так грустно, что сердце девушки чуть не разорвалось от жалости. - Вы, вероятно, были на этом спектакле?
  - Да, - согласилась Маня и чуть не заплакала
  - И вы, конечно, ужасно расстроились... - продолжал Дарвин тем же смиренным тоном, глядя куда-то мимо девушки. И тут Маня не выдержала. Она бухнулась перед ученым на колени, уткнулась носом в его не очень чистые ботинки, схватилась руками за полы его брюк, и заревела в голос:
  - Дарвин Горилович, вы святой...
  - Да что это с вами? - испугался Фрейд, пытаясь оторвать девушку от своих брюк. - Ну перестаньте сейчас же!
  - Вы... Вы... Вы... - продолжала голосить Маня, еще сильнее вцепившись в Дарвина, и никоим образом не реагируя на его утешения.
  - Да что же это такое, - в ужасе произнес он, оглядываясь по сторонам, не видит ли их кто, и напрасно стараясь стряхнуть с себя девушку. И поняв, что просто так она не успокоится, Дарвин изо всех сил рявкнул: - Замолчите сейчас же!
  - А? - Маня на секунду затихла, оглушенная его голосом и робко взглянула на ученого.
  - Вот так-то лучше! - Дарвин рывком поставил девушку на ноги и, отряхивая ее испачканное платье, добавил сердито: - Как вы, такая умная и такая образованная девушка, посмели устроить здесь истерику и обозвать меня этим наиглупейшим словом?
  - Как? Почему? - растерялась Маня, размазывая по лицу тушь и пытаясь понять, какое именно из сказанных ею слов Фрейд почел за оскорбление.
  - Как... Почему... - передразнил ее Фрейд, но, заметив, что на глазах девушки опять выступили слезы, смилостивился и сменил тон на более доброжелательный: - Ну ладно, пойдемте, проводите меня, а заодно я расскажу вам, почему в этой стране слова "святой" и "прощелыга" стали синонимами.
  - Видите ли, Манечка, - говорил Фрейд, подхватив девушку под руку, - в стране, где на протяжении двухсот лет главным узурпатором, тираном и деспотом является именно святой, а не кто-нибудь другой, уже один этот факт должен был отучить вас называть людей, в общем-то не плохих, таким дурацким словом. Ведь что такое святой? - великомученик. Человек, принявший муку великую. Великую! Вы слышите? - Дарвин требовательно посмотрел на Маню и повторил: - Великую! Небывалую, то есть. Ну, и какую же муку принял на себя Раскин? - бесконечную власть? Не сахар, не спорю, но ведь и не рабство же. Всеобщее поклонение? - тоже надоедает, но ведь не опала. Бессмертие? - утомляет, согласен, но ведь помер же в конце концов. Или не помер... - прошептал Дарвин себе под нос. - Или помер... или не помер... А, неважно. О чем это бишь я?
  - О Раскине, - с готовностью напомнила Маня.
  - Об этом прохиндее? - удивился Дарвин. - Нет, Манечка, он определенно не стоит нашего драгоценного времени... Вот вы, голубушка, давеча меня святым назвали. А что же дало вам основания для подобного утверждения?
  Маня открыла было рот, но Дарвин не дал ей сказать ни слова.
  - Ни-че-го... - отчеканил он по слогам, отвечая на свой же вопрос. - Да, эта орава жалких людишек, эти изгои большой науки, эти паршивые ошметки цивилизации посмели поднять ногу на истину...
  - Руку, - робко вставила Маня и, вспомнив, что под мышкой у нее до сих пор зажат макет кочана капусты, протянула его Дарвину: - И вот это...
  - Ногу, милочка, ногу! - поправил ее Фрейд, игнорируя свой же инвентарь. - Но эти шелудивые собаки напрасно тявкали на неподвластный им светоч, напрасно вгрызались своими клычишками в его основание, напрасно задирали на него свои тщедушные ляжки, - Дарвин вдруг подошел к стоящему рядом фонарному столбу и, слегка подняв ногу, сымитировал действия своих оппонентов.
  - Что с вами, Дарвин Горилович? - испугалась Маня.
  - Да, вот именно так! - повторил свое действие Фрейд . - Но источник света оказался недосягаем для этих шелудивых шакалов и, сколь бы не тявкали на него эти жалкие моськи, свет горит! Горит!
  Фрейд гордо выпрямился, выпятил грудь колесом и, заметив совершенно обалдевшее выражение Маниного лица, вдруг как-то по-мальчишечьи улыбнулся, выхватил у нее из рук кочан и, ловко поддев его ногой, запустил макетом прямо в фонарь.
  Раздался звон разбитого стекла и улица погрузилась во тьму.
  - Ну и дела, - удивленно присвистнул Фрейд, глядя на дело ног своих и, схватив Маню за руку, быстро увлек ее за собой.
  - Подождите, Дарвин Горилович! - совсем запыхалась Маня. Разбитый фонарь давно уже остался позади, а Фрейд все тянул и тянул девушку за собой, словно за ними кто-то гнался.
  - А и действительно, - остановился Дарвин, тяжело дыша. - Ну, Манечка, и натворил же я сегодня дел! Как будто и не было этих тридцати лет... А ведь чертовски приятно почувствовать себя молодым, здоровым... - лицо Фрейда вдруг перекосилось и он начал крениться на бок, прижимая руки к сердцу.
  - Дарвин Горилович! - подхватила Маня ученого. - Вам плохо?
  - Сейчас пройдет, - прошептал он, держась за девушку. - Если вам нетрудно, в правом кармане...
  Маня осторожно засунула руку ему в карман, стараясь не прикасаться к телу ученого, и вытащила кулечек с таблетками: - Эти?
  - Да-да, - Дарвин засунул одну из них себе под язык и повторил: - Сейчас пройдет... проклятые рудники...
  - Какие рудники? - удивилась Маня. Насколько она знала, за всю свою жизнь Дарвин ни разу не покидал пределов Терикона дольше, чем на неделю, а рудников, шахт и прочих горнопромышленных предприятий в их краях отродясь не водилось.
  - Давняя эта история, - ответил Дарвин, постепенно обретая естественный цвет лица. - Ну, кажется, отлегло. Пойдемте, Манечка, расскажу я вам о страшном наследии царизма...
  И Дарвин поведал девушке абсолютно правдивую историю о том, как один из его предков - Гамадрил Резус-Макаконский, единственный наследник двух княжеских родов, начитавшись вольнодумных книг и заведя дружбу с революционно настроенными дворянами, восстал против существующих в стране порядков и публично оскорбил своих славных предков, обозвав их "лохматыми обезьянами, коих тревожит только две проблемы - подражание одним и поиск блох у других", за что и был сослан на рудники, где скоропостижно скончался от чахотки. Правда, перед этим успел Резус-Макаконский заиметь в законном браке двух сыновей, продолжив тем самым свой род, но дворянского титула его дети были лишены, и единственным наследством, которое они получили от своего родителя, был неизлечимый хронический кашель, передававшийся из поколения в поколение и не миновавший Дарвина, правда в несколько видоизмененной форме, то есть кашлять Фрейд не кашлял, но сердце иногда прихватывало, и с каждым днем все чаще и чаще.
  Тут Фрейд совсем ударился в медицину и начал осыпать девушку такими замысловатыми терминами, что она перестала слушать и погрузилась в сладкие грезы. А мечтала Маня вот о чем - Дарвин, несмотря на свою опальность и солидный возраст, все еще продолжал считаться в Териконе женихом Љ 1 и, следовательно, его будущая невеста автоматически становилась предметом зависти всей женской половины города. Маня была некрасива и, как всякая некрасивая девушка, дожившая до тридцати лет и не обзаведшаяся до сих пор мужем или просто любовником, ни о чем не мечтала так сильно, как о реванше. Она вдруг представила себе, как входит в церковь под руку с Дарвином - в роскошном белом платье, украшенном кружевами и вышивкой, и белоснежной же фате, ниспадающей до самого пола и поддерживаемой на голове венком из живых цветов, а вокруг стоят ее подруги с перекошенными от злости лицами, и сладкий бальзам разлился по ее сердцу. Правда, до сих пор ничто не давало Мане оснований для подобных мечтаний, но утренняя встреча с лоточником и обещанный им жених пробудили в Мане давно похороненные за ненадобностью надежды. Не зря же на бумажке была написана буква "О" - вот ее роман с Дарвином и будет этим самым "О" - с восклицательным знаком на конце. Но тут Маня вспомнила о своем отце, и сладкие ее мечты несколько потускнели, ибо хоть и был Никос препятствием единственным, но препятствием серьезным и труднопреодолимым. "И как же я могла забыть о нем!" - нахмурилась Маня и прикусила губу. Да вот и Дарвин, похоже, забыл, иначе бы не распинался битых полчаса о вредности святых перед девушкой, чей отец являлся городским чудотворцем.
  Надо сказать, что кудесником Никос стал не так уж и давно - лет пять назад, а до того был самым обычным плотником, ничем из толпы не выделяющимся - растил дочку, воспитывал жену, забивал с друзьями козла и изредка облегчал душу изрядной долей алкоголя. И вот однажды, возвращаясь домой в несколько нетрезвом состоянии, Никос с размаху налетел на столб, да так, что из глаз его посыпались искры, осветив пространство на два метра вокруг. И прошло бы это событие незамеченным, да погода в тот вечер была на удивление тихой и теплой, и высыпали на лавочки все окрестные старушки. Каково же было их изумление, когда темная улица вдруг озарилась яркой вспышкой света, а в середине освещенного круга возник слегка ошарашенный Никос. Известие о чуде мгновенно облетело окрестности, и на следующий вечер у дома Никоса собрался чуть ли не весь город. Никос, уже протрезвевший, категорически отказался еще раз демонстрировать чудеса, но тут в дело вступила его жена - не раз увещевавшая мужа посредством тяжелых кулаков - и Никос был вынужден согласиться. Он хорошенько разбежался, врезался в столб, и площадь опять озарилась вспышкой света. С тех пор святость Никоса была признана официально, а долгие упражнения у столба и вправду пробудили в нем некие способности. Став же святым, чудотворец моментально изменил свои вольнодумные взгляды, и всякий, кто осмеливался критиковать в его присутствии Великого Раскина, тут же становился злейшим врагом и самого Никоса.
  "Что же делать?" - удрученно вздохнула Маня, пытаясь найти какой-нибудь выход из создавшейся ситуации, но вдруг ушей ее достиг вопрос, мигом выведший девушку из раздумий:
  - А что, Манечка, может мы с вами в театр сходим? - спросил Фрейд, прервав свою речь.
  - Что? - удивилась Маня и только тут заметила, что они стоят на театральной площади, удивительно многолюдной для такого позднего времени.
  - Как? Разве вы не знаете? - изумился Фрейд. - Сегодня же начинаются гастроли столичной оперы.
  Ну конечно, Маня знала об этом, но в свете последних событий как-то позабыла, да и не до оперы ей было сейчас.
  - Ну так что, Манечка? - снова повторил Фрейд.
  Маня пожала плечами и спросила:
  - А билеты?
  - Ну, разве ж это проблема! - улыбнулся Дарвин. - Я сейчас. Только вы, Манечка, не уходите никуда, - и не дожидаясь ответа, Дарвин исчез в толпе, оставив девушку предаваться сладким мечтам о грядущей свадьбе. Маня, конечно, понимала, что занимается самообманом, и что столь пристальное внимание со стороны Фрейда вызвано просто нежеланием того оставаться в одиночестве в такой тяжелый для него вечер, но ничего поделать с собой не могла, да и не хотела.
  - А вот и я, - Дарвин протянул девушке билеты. - Пойдемте, поглядим на столичных знаменитостей.
  - Ну пойдемте, - согласилась Маня, подхватив Фрейда под руку, и гордо устремилась вперед, заранее предвкушая эффект, вызванный их появлением.
  Кое в чем Маня не ошиблась - Дарвин действительно взял билеты на лучшие места, однако, когда они вошли в зал, свет уже погас, и потому их явление вызвало реакцию совсем обратную - вместо завистливых взглядов, долженствующих сопровождать эту пару на всем ее пути, окружающие почему-то обзывали Маню коровой, как будто она специально наступала им на ноги, да шипели в спину, призывая не закрывать своими телами сцену.
  "Ну ничего! - мстительно подумала Маня, нарочно медля и повисев некоторое время над креслом, прежде чем окончательно его занять. - Будет и на моей улице праздник". И, вместо того, чтобы наслаждаться чудесной музыкой, наполнившей зал, и отточенным мастерством солистов самого большого на свете театра, Маня опять пустилась в долгое плавание по розовым далям своей мечты.
  На сцене же представляли оперу под названием "Гостиницца". Сюжет ее был следующим: некий мавританский король Гостиницца приезжает с дружественным визитом в братскую страну. После официальной части приема Гостиницца отправляется на экскурсию по городу и знакомится с юной прелестной девушкой Домочадой, в которую тут же влюбляется. Их знакомству и было посвящено все первое действие. Когда занавес поднялся вновь, выяснилось, что прошло уже 16 лет, и Гостиницца с Домочадой готовятся к праздничному приему по случаю совершеннолетия их единственного наследника Яги. Пропев что-то нечленораздельное, супруги удалились восвояси, а на сцену выбрел грустный Яга и запел печальную арию о своей несчастной судьбе, ибо по злой иронии у абсолютно чернокожего юноши одно ухо оказалось совершенно белым, не только причиняя этим бедному Яге неимоверные страдания, но и делая его предметом насмешек, причем прозвище "Черный Яга, белое ухо" было самым безобидным. Вывалив публике все свои беды, Яга вдруг решил кардинально изменить свою судьбу и уйти в секту к самурайскому учителю Нихринаси, пообещавшему юноше перевернуть его жизнь. Приняв столь важное решение, Яга кинул последний взор на милые его сердцу пенаты и незамедлительно их покинул через ближайшее окно.
  Следующее действие было посвящено страданиям Домочады и Гостиниццы по поводу бегства их возлюбленного отпрыска и заканчивалось обещанием Домочады во что бы то ни стало сыскать беглеца. А в это время злобный и коварный Нихринаси вел направленную атаку на несчастного Ягу, уговаривая его отрезать злополучное ухо и пожертвовать ненужный ему орган на благое дело. Поначалу Яга несколько сомневался в необходимости совершения этого действия, но тут Нихринаси привел самый главный довод: "Родина тебя на забудет!", и растроганный Яга согласился на харакуши.
  И вот настает час жертвоприношения. Яга, облаченный в белый саван, держит в руках зеркало и поет прощальную песнь своему уху. Рядом стоит Нихринаси и точит кривой ятаган, время от времени пробуя пальцем остроту лезвия. И в тот самый момент, когда клинок взлетел над ухом Яги, в залу ворвалась Домочада, переодетая в мужскую одежду, нейтрализовала Нихринаси с помощью газового баллончика и увела сына из бандитского притона. Далее следовала счастливая сцена воссоединения семьи, а хор мальчиков, спрятанный за сценой, пропел в честь мужественной Домочады хвалебную песнь, восславляя ее подвиг и наградив ее званием Мата Хари - что в переводе означает "Мать Кришны".
  Но злодей Нихринаси на этом не успокоился и, решив отомстить Домочаде, подкинул Гостиницце платок с кровавым пятном, на котором было вышито "Любимому Сберкассио", и стояла дата зачатия Яги. Взбешенный Гостиницца естественно обвинил жену в измене и, сорвав с шеи золотую цепь, начал душить несчастную женщину. Далее шел примерно следующий диалог:
  - Как! Ты еще, презренная, в натуре? - удивленно пропел Гостиницца, обнаружив, что его жена еще не умерла. - Давно тебя в гробу я видеть чаю! Молись, Мочада, я тебя кончаю!
  Полузадушенная женщина бессильно упала на пол и, вскинув руки, изрекла: - Но пассаран! Я гибну за свободу!
  Гостиницца, решив, видимо, что жена его уже не выживет, презрительно пнул ее ногой и приказал слугам: - Одежду в "секонд хэнд", а тело в воду, - и добавил, обращаясь к женщине: - Предателям нет места на земле!
  Он собрался уходить, но Домочада ползла за ним, цепляясь за его ноги и жалобно рыдала: - Клянусь, Гостиницца, что я верна тебе всегда была - как верен рубль копейке, казах - кумысу, зэки - телогрейке, забору - псы, корове - молоко. Клянусь, я не любила никого так сильно, как тебя, мой черномазый!
  - Ну так узри за то небесный свод в алмазах! - ухмыльнулся Гостиницца. - Гуд бай, май лав (ха-ха-ха), энд клоуз ю айз фореве (ха-ха-ха)! Соу, ай белив, ай си сиз вумэн невэ!
  На этом месте Гостиницца разразился гомерическим хохотом, причем настолько сильным, что когда Домочада пропела: - Ну так души меня тогда скорее! - он не обратил на нее абсолютно никакого внимания, и только когда несчастная женщина, раз десять предложив Гостиницце свершить акт возмездия, и так и не дождавшись его, сама всунула свою голову в руки мужу, тот вдруг опомнился и с хрустом свернул любимой женушке шею.
  Ну а дальше все произошло так, как и должно было произойти - удушив супругу, Гостиницца вдруг усомнился в правильности своих действий и отдал платок на экспертизу. А когда выяснилось, что кровь принадлежит не Домочаде, а самому Нихринаси, Гостиницца с горя пустил себе пулю в лоб.
  - Ну, Манечка, вам понравилось? - Дарвин робко коснулся руки девушки и ласково заглянул ей в лицо. На него, судя по влажным глазам, это действо произвело впечатление неизгладимое, и потому Маня предпочла соврать: - Конечно, Дарвин Горилович, это было незабываемо.
  Впрочем, она не особо покривила душой, ибо в тот момент, когда Гостиницца душил жену, Маня как раз входила в переполненный буфет, слегка склонив голову на плечо ученого, шепчущего ей на ухо:
  - Что ты будешь пить, милая?
  - Мм... - задумчиво ответила Маня, делая вид, будто не замечает открытых ртов и выпяченных глаз окружающих, - пожалуй, бокал шампанского.
  - Бокал шампанского, пожалуйста, - небрежно кивнул Фрейд замершей на месте буфетчице, принял из ее рук запотевший фужер и протянул его своей избраннице.
  Маня, среди всеобщей тишины, нарушаемой лишь глухим стуком периодически падающих в обморок тел, сделала небольшой глоток и вернула бокал с почти нетронутым шампанским Фрейду:
  - Благодарю, милый.
  И, окинув взглядом помещение, усеянное штабелями бесчувственных тел, вышла из буфета...
  - Да-да, незабываемо, - повторил Фрейд, тайком смахивая набежавшую слезу. - А что, Манечка, может тряхнем стариной, да и отметим это дело?
  - Ну... - жеманно протянула Маня, в глубине души визжа от восторга, и вдруг откуда-то сзади раздался голос, в мгновение ока разрушивший все иллюзии девушки:
  - Дарвин Горилович! Дарвин Горилович!
  Фрейд обернулся, и лицо его тут же расплылось в довольной улыбке. К ним сквозь толпу пробивался невысокий светленький юноша, радостно махавший ученому рукой.
  - Очень рад вас видеть, - крикнул ему Фрейд и добавил, обращаясь к Мане: - Сейчас я познакомлю вас с одним моим приятелем. Он только что приехал из столицы... Замечательно умный человек - потрясающая эрудиция, широта взглядов, способность заглянуть вперед! Вы знаете, благодаря ему я даже смирился с Алексием - если он окружает себя такими людьми, у нас есть будущее!
  "Ничего себе приятель, - подумала Маня, с неприязнью рассматривая Дарвиновского знакомца, - он ему в сыновья годится..."
  Юноша тем временем пробился к Фрейду и говорил, слегка запыхавшись: - Фу, ну и народу же! Тьма! Очень хорошо, Дарвин Горилович, что я вас встретил. А то я утром к вам домой зашел - говорят, вы на конференции, пошел туда - а там драка, полиция...
  - Да что вы говорите? - притворно удивился Фрейд. - Драка? Полиция? И эти люди еще смеют называть себя элитой мировой науки! Позор!
  - Позор, - согласился юноша. - Кстати, Дарвин Горилович, я слышал, будто вы тоже должны выступать.
  - Нет, молодой человек, - строго ответил Дарвин. - Мое время еще не пришло. К сожалению, уровень современной науки... - и замолк, как бы предоставляя собеседнику право самому оценить этот уровень.
  Юноша молча кивнул и поспешил переменить тему:
  - Как вам опера?
  - Грандиозно! - тут же откликнулся Фрейд. - Признаться, я давненько не получал такого удовольствия. Какая музыка! Какие голоса! Волшебно, право слово, волшебно.
  - Ну, это только начало, - поддержал его юноша. - Вы еще Изольду не видели...
  - Ах, Изольда, - мечтательно произнес Дарвин и закатил глаза, а приятель его тем же подобострастным тоном продолжал:
  - Вы с ней не знакомы?
  - Нет, не имею чести, к сожалению...
  - Ну что ж, это весьма поправимо, - улыбнулся юноша. - Хотите, я вас ей представлю?
  - А это возможно? - осторожно поинтересовался Фрейд.
  - Ну конечно. Пойдемте. Она будет очень рада познакомиться с таким выдающимся ученым.
  - Да-да, конечно, - забеспокоился Фрейд и, совершенно забыв о Мане, стал пробираться к выходу. "А я?" - хотела было крикнуть она, но не решилась и, опустившись в кресло, изо всех сил ударила по подлокотнику, издавшему необычайно громкий звук.
  "Ах, Господи!" - пробормотал ученый, оборачиваясь и, поманив девушку пальцем, крикнул вслед своему знакомцу: - Господин Канцлер, подождите минутку. Я, видите ли, не один.
  Юноша обернулся, скользнул по Мане оценивающим взглядом и, не обнаружив в ней ровным счетом никаких достоинств, снова устремился вперед, таща за собой Дарвина. А вслед за ними, яростно пробиваясь через толпу, бежала Маня и материлась про себя что было сил. В любой другой ситуации она, может быть, и не отказалась бы познакомиться с первой бабочкой отечественной сцены Изольдой Баттерфляй, но в ее нынешние матримониальные планы это знакомство никак не входило.
  - Прошу! - Канцлер подтащил ученого к какой-то двери и буквально впихнул его в комнату, не соизволив перед этим даже постучаться. Маня поднялась на цыпочки и заглянула через плечо Фрейда - взору ее открылась артистическая уборная, в центре которой восседала немолодая уже дама, облаченная в нечто воздушно-пышное, которая при виде Дарвина скорчила недоуменную гримаску, но заметив за его спиной юношу, тут же расплылась в довольной улыбке:
  - О! Валерий! Это вы, мон шер? А я думала, что вы меня уже забыли, негодник! - и, поднявшись с кушетки, она необычайно грациозно подлетела к юноше и протянула ему руку для поцелуя.
  - Обворожительница! - пролепетал тот, закатив глаза и без устали покрывая ее тонкую нежную руку поцелуями.
  - Ну хватит, бесстыдник! Иначе я буду вынуждена жаловаться на вас Алексию, - дама слегка щелкнула юношу веером по носу, вернув тем самым к действительности, и обратила свой томный взор в сторону Дарвина:
  - Представьте же мне своего гостя! - пропела дама, и повинуясь ей, юноша подтолкнул ученого вперед:
  - Это, Лиззи, самый интересный человек Терикона, светоч отечественной науки Дарвин Горилович Фрейд.
  - Очень приятно, - сказал Фрейд и неуклюже поцеловал протянутую ему руку.
  Мадам Баттерфляй, хоть и была женщиной не первой молодости, обладала настолько сильным очарованием, что уже через минуту ее собеседник напрочь забывал и о неправильных чертах ее лица, и о не совсем пропорциональной фигуре - слишком коренастой и мощной для балерины, и о морщинках под ее глазами. Дарвин тоже не остался в стороне от ее чар - он и оглянуться не успел, как стал лучшим другом Лиззи и, подхватив ее под руку и неся какую-то абракадабру, направился к стоящему в уголочке дивану.
  Про Маню забыли напрочь, и она так и стояла в дверях, посверкивая глазами не хуже Гостиниццы.
  - О, Дарвин Горилович! - ворковала Лиззи, порхая вокруг него и прижимая к груди руку ученого, но тут дверь скрипнула и в комнату буквально влетело нечто неизвестного пола, облаченное в черные джинсы и черную же "косуху" натуральной кожи. Создание это прошествовало к креслу, стоящему в углу комнаты и, не обращая никакого внимания на окружающих, рухнуло в него как подкошенное.
  - Фу, ну и жара! - пробормотало оно, снимая огромные очки, закрывавшие половину лица, и взору Мани предстала молодая симпатичная девушка.
  - А вот и Мара пришла, - сообщил юноша окружающим, махнув девушке рукой, и повторил специально для Фрейда:
  - Дарвин Горилович, познакомьтесь - это Мара.
  - Очень приятно, - сказал ученый, чувствуя, как рука его плавно скользит по пышной груди балерины, приближаясь к тому коварному месту, где заканчиваются тонкие кружева и выглядывает из-под полупрозрачной ткани нежная атласная кожа.
  Юноша внимательно посмотрел на Дарвина и, поняв, что на ближайшие полчаса тот потерян для общества, подсел к Маре и шепотом спросил:
  - Нашла?
  - Нет, - так же тихо ответила она.
  - О, черт! Не мог же он сквозь землю провалиться.
  - Значит, мог.
  - Ну должен же он прийти за ключом!
  - А если он передумал возвращаться?
  - О, черт! - опять произнес юноша и поинтересовался:
  - А у этого чародея ты была?
  - Была, - ответила девушка.
  - Пусто?
  - Пусто.
  - Беда... - протянул юноша.
  Мара молча кивнула в ответ и, заметив, что Маня пристально за ними наблюдает, слегка потянула юношу за рукав. Тот взглянул на Маню, понимающе кивнул своей собеседнице и, покинув ее, обратился к Фрейду:
  - Дарвин Горилович, нам пора!
  - Да-да, - спохватилась балерина, - мне же надо одеваться. Извините, господа, но я вынуждена просить вас покинуть меня, - и добавила специально для Фрейда: - Надеюсь, мы еще увидимся.
  Во втором действии представляли балет под названием "Родео и Офигелия". Партию Офигелии исполняла Изольда, партию Родео - заезжий балерун из Туманного Альбиона - Три Стан, что в переводе означало "Дерево ошеломляет". И действительно, фигурой Три Стан походил на мощный вековой дуб, но двигался при этом удивительно грациозно и пластично. А то, что вытворяла на сцене Изольда, было и вовсе чудом.
  Сюжет же балета был следующим: двое влюбленных - Офигелия и Родео, принц Датый, принадлежат к различным мафиозным кланам - Котлетти и Чебурекки, враждующим между собой, и потому о женитьбе молодых людей не может быть и речи, но любовь их настолько сильна, что они решаются бежать из дома и обвенчаться тайно. Они даже находят священника, готового соединить их навеки - падре Манделлу, но гонорар, запрошенный им, слишком велик. И тогда Родео решается на отчаянный шаг - вместе с сородичами он отправляется в Чуйскую долину на сбор травки, надеясь тем самым заработать необходимую сумму. В первую же ночь молодой человек забивает косячок и его крыша, снявшись с гнезда, летит к Офигелии и рассказывает ей по укурке, что Родео погиб в железнодорожной катастрофе, а она (крыша) направляется в мир иной. Офигелия с горя делает золотую вмазку , но недооценивает дозу и погружается в летаргический сон. И когда Родео возвращается домой с мешком дури, он застает свою возлюбленную в гробу. С горя он выкуривает всю привезенную им траву, лишая тем самым себя жизни. Тут просыпается Офигелия и, увидев рядом с собой труп возлюбленного и гору хабариков, возжигает из них жертвенный костер, на котором сгорает сама. Короче, все умерли.
  Если на протяжении первого отделения Маня обдумывала их будущую совместную жизнь с Фрейдом, то все второе отделение она посвятила вынашиванию планов мести по отношению к господину Канцлеру и этой заезжей балерине, не без основания полагая, что домой ей придется идти одной, и что ее роман с Фрейдом теперь вряд ли получит хоть какое-нибудь продолжение. И она не ошиблась. Как только занавес опустился, Дарвин тут же начал рассыпаться в комплиментах, убеждая девушку, что только благодаря ее сочувствию и участию смог пережить этот вечер, а когда Маня несколько оттаяла и даже начала улыбаться, сообщил, что дела первостепенной важности вынуждают его несколько задержаться и потому проводить девушку он не сможет.
  - Да-да, конечно, - как можно мягче ответила Маня, но если бы Дарвин мог видеть, что творится в ее душе, вполне возможно, что его штат тут же уменьшился на одну лаборантку.
  "Ну почему в жизни все так плохо! - думала Маня, в одиночестве шагая по еле освещенным улицам, которые, несмотря на столь поздний час, были далеко не пустынными. - Ведь счастье было так близко, так возможно, казалось, стоит только руку протянуть, и вдруг в мгновение ока все обратилось в тлен".
  Ах, если бы не встретил Фрейд своего приятеля, если бы тот не познакомил его со своей подругой, если бы та не порхала вокруг него с такой грациозностью, если бы, в конце концов, не пошли они в этот чертов театр...
  "А, может, так и лучше," - вдруг подумала Маня. Не надо теперь ломать голову, как помирить Фрейда с отцом, не надо думать об огромной разнице в возрасте, не надо тревожиться о событиях, могущих последовать за сегодняшней Дарвиновской выходкой. Да и, черт побери, она слишком молода, чтобы отдать свои лучшие годы какому-то нищему старикашке! В этом пункте Маня несколько покривила душой, ибо для девушки тридцать лет - возраст уже солидный, а для мужчины шестьдесят - еще не конец, но этот самообман пошел ей на пользу, и уже через пятнадцать минут Маня была бесконечно благодарна судьбе за то, что их роман оборвался в самом начале, не получив никакого развития.
  Она даже попрыгала на одной ноге по расчерченной мелом мостовой, вспомнив далекое детство, и остановилась на минутку у тумбы с афишей, чтобы прочитать, что сегодня вечером в местном ДК выступает неизвестная ей группа "Мамаша Фураж и ее дети". Внизу мелким шрифтом было приписано: "Вход бесплатный".
  - Ну еще бы, - фыркнула Маня, подумав, что вряд ли найдется на свете дурак, готовый платить за такое удовольствие, и собираясь пройти мимо, как вдруг поняла, что сидит в полупустой зале и вместе с другими слушателями аплодирует молодой девчушке, только что вышедшей на сцену и высоким звонким голосом запевшей:
  - На затылке осталась только пара длинных волос,
   На затылке осталась пара длинных грязных волос.
   О расческа и время - великий союз,
   Когда лысеет мужик - начинается блюз...
  Рядом с девчушкой стояли два гитариста - один худой и лысый, другой толстый и волосатый, в глубине сцены усердствовал барабанщик, так отчаянно махавший руками, что разглядеть его внешность было просто невозможно, а в сторонке стояла еще одна девушка - вся в бисере, и абсолютно невпопад била по разукрашенному ленточками бубну.
  "Боже, что я здесь делаю!" - ужаснулась Маня, собираясь встать и уйти, но тут на сцену вышел еще какой-то человек с саксом в руках - и девушку бросило в холодный пот: картины сегодняшнего дня - утренний торговец, его загадочный взгляд, ожидание чуда, не покидавшее Маню весь день - замелькали перед ее глазами, и вдруг все стало на свои места.
  "Наконец-то," - прошептала Маня, устремляясь навстречу своей судьбе, но в глазах у нее потемнело, и она в беспамятстве рухнула на пол.
  
  ГЛАВА 2
  
  Герц потянулся, поплотнее натянул на себя одеяло и уткнулся носом в подушку, пахнущую чем-то нежно-свежим: то ли морозным утром, то ли свежескошенной травой. В животе приятно урчала переваривающаяся еда, по голове витали усыпляюще-дурманящие винные пары - и этого было вполне достаточно, чтобы Герц чувствовал себя счастливым. Тем более что единственное препятствие, еще недавно так сильно омрачавшее его существование, только что плотно закрыло за собой дверь, не забыв кинуть напоследок на своего гостя еще один томный взгляд и сдавленным голосом пожелать ему спокойной ночи.
  - Нет, ну надо же... - усмехнулся Герц, вспоминая сегодняшний вечер. Наверное, это была судьба - именно в тот момент, когда он полностью смирился со своей участью, его заносит к тому таинственному чудотворцу, от которого, по словам Лоухи, зависит его будущее. То самое будущее, о котором Герц давно забыл. Забыл в тот момент, когда мощные дворцовые двери захлопнулись за его спиной и все его существование неожиданно сосредоточилось на четырех стенах, затянутых гобеленами, огромной кровати под роскошным балдахином, которая волшебным образом извергала из своих недр каждую ночь все новую и новую девицу, и никогда не опустевающих подносах с едой и выпивкой. Временами Герцу даже казалось, что он является подопытным кроликом в эксперименте, цель которого - выяснить, сколько времени человек может находиться в растительном состоянии, тратя время только на удовлетворение естественных потребностей, которых от чего-то становилось все меньше и меньше.
  Впрочем, иногда на Герца все же находило просветление, и тогда он задавал Левенгуку один и тот же вопрос: "Когда?", получая на него один и тот же ответ. "Скоро," - обещал Гук и повторял историю, суть которой сводилась к тому, что закинут был Герц в этот мир исключительно по недоразумению, а вовсе не по злой воле, и что как только протрезвели вволю порезвившиеся братишки и обнаружили пропажу, тут же кинулись искать своего собутыльника, да запоздали немного. Дальнейшая часть этой истории сомнений у Герца не вызывала, ибо описание Маркиза, льющего крокодиловы слезы и бьющего себя левой пяткой в правую грудь, и растерянного Канцлера, повторяющего до бесконечности: "Ну вышло так... А кому сейчас легко?.." было не только высокохудожественным, но и абсолютно достоверным. А дальше все было и совсем просто - поняв, что найти Герца гораздо сложнее, чем казалось поначалу, Ласт сотоварищи отбыли в скорбный мир свой, дав Левенгуку ответственное поручение по отловле Герца и пообещав наведываться время от времени. Но время шло, а от Ласта не было ни слуху, ни духу. И если поначалу, просыпаясь утром, Герц мечтал только об одном - чтобы объявился наконец Король Всех Папуасий и вернул его обратно, то с каждым прожитым днем подобная мысль посещала его все реже и реже, и в какой-то момент Герц смирился со своим непонятным положением - то ли гостя, то ли пленника, справедливо решив, что все, что не делается - делается к лучшему, и что гораздо легче покориться судьбе и отдаться на волю волн, чем отчаянно грести против течения без всякой надежды на успех.
  Зойка, впрочем, считала иначе. Она, хоть и прижилась во дворце мгновенно, ни на минуту не оставляла попыток извлечь Герца из амебообразного состояния и подвигнуть на совершение хоть каких-нибудь активных действий, направленных на побег из дворца, ибо неистребимая жажда знаний и впечатлений не давала ей засидеться на месте.
  Надо сказать, что курочка-гусынюшка, к огромному удивлению Герца, оказалась девицей не только эмансипированной, но и исключительно любознательной, хотя ее образование и ограничивалось учебником природоведения и "Тайной доктриной" Блаватской. В последней книге она не поняла абсолютно ничего, но на всякий случай запомнила несколько слов и изредка вставляла их в свою речь, шокируя тем самым собеседников и значительно возрастая при этом в их глазах. Во дворце она моментально сдружилась с местным библиотекарем Геростратом Шариковым и штатным философом Теофилиусом фон Трансценденталиусом, ведя с ними бесконечные диспуты. Обсуждаемые на этих встречах темы были Герцу не только не интересны, но и казались ему абсолютно примитивными. Зойка же каждый раз бросалась в дискуссию как в последний бой, который, как известно, трудный самый, и неизменно выходила из него победителем, задавив собеседника обилием умных фраз: "Так говорил Заратустрица!", "Это написано в Раманяне!", "Это не согласуется с учением Вишнивкананду!"
  Герц, в отличие от Зойки, привыкал к дворцовой жизни гораздо дольше, подавленный окружавшей его роскошью и абсолютно не понимая, почему ни его, ни Гука до сих пор не арестовали, и почему столь отъявленные нарушители порядка так беспардонно разгуливают по святая святых. Левенгук же лишь отмахивался от него, говоря, что потом все объяснит, но когда Герц, забывший, что такое спокойный сон и покрывавшийся холодным потом всякий раз, когда кто-то проходил мимо его покоев, пригрозил отправиться к Ильмаринену - менять невесту на ключи - Гук сдался и рассказал Герцу о напастях, свалившихся на страну. Оказалось, что великий маг и чародей Раскин пропал.
  - Как пропал? - удивился Герц.
  - А вот так. Ушел вечером в свои покои и больше не появился. Ну тут и началось - в народе смута и волнение, преступность возросла в два раза, изо всех углов полезли доморощенные маги, колдуны и ясновидящие, церковь ушла в подполье, а те, кто стоит поближе к кормушке, активно набивают карманы. А тут еще папашу моего паралич разбил...
  - Да, дела, - понимающе кивнул Герц и все же задал самый наболевший вопрос: - А как же нас во дворец пустили?
  - Попробовали бы они не пустить наследного принца! - хмыкнул Гук. - Да и не верит никто, что Раскин вернется.
  И все же это произошло - на исходе второй недели безмятежной жизни Герца во дворце. В то утро он мирно спал в своей постели, обнимая юную, еще не вышедшую из детского возраста негритяночку, и вдруг в его комнату ворвались два дюжих охранника, стащили ничего не понимающего Герца с кровати, натянули на него кое-как одежду и повели в парадную залу, в которой уже собрались все дворцовые жители. Рядом с Герцем очутился Гук, одетый тоже наспех и находящийся под бдительным присмотром стражи. Немного поодаль стояла бесстрашная Зойка, которой, собственно говоря, грозила только одна опасность - быть тут же выброшенной на улицу и, судя по ее горящим глазам, сочиняла какую-то особо революционную речь.
  Где-то сбоку примостился Его Величество Король, который ввиду полной парализованности не только не мог ходить, но был неспособен даже сидеть, и потому был плотно примотан к креслу веревками, замаскированными парчовым покрывалом. К голове его была привязана корона, которая, в свою очередь, крепилась к стенке кресла, не давая таким образом опуститься августейшей голове, тупо глядевшей по сторонам и вываливавшей время от времени язык набок.
  А в центре залы на троне восседал некий незнакомый Герцу человек, облаченный в плащ Раскина и держащий в руках какой-то предмет, излучающий тусклый луч света.
  - Кто это? - шепнул Герц Левенгуку.
  - Говорит, что Раскин, - тихо ответил Гук.
  - Это - Раскин? - удивился Герц. Он, конечно, не очень хорошо помнил внешность мага, но в том, что Раскин был в два раза старше, ниже и толще человека, восседавшего на троне, он не сомневался ничуть.
  - Его нашли сегодня утром в покоях Раскина, - пояснил Левенгук.
  - А... - понимающе кивнул Герц и принялся обдумывать, какой вид казни ему больше по душе: отрубание головы, перелом шейного позвонка или пулевое ранение в сердце. Посажение на кол, сжигание на костре и утопление в чану с фекалиями он отмел сразу (впрочем, так же, как и распятие - не достоин).
  А Раскин тем временем, дождавшись, когда утихнет шум, заговорил:
  - Ну что, сукины дети, разбаловались тут без меня? Стоило мне на пару деньков отлучиться, а вы, черти колодезные, меня уже похоронили?
  - Что вы... - пролепетал кто-то из залы. - Только о вашем возвращении и молимся...
  - Ври больше... - хмыкнул Раскин. - Я хоть и далеко был, а все слышал, все видел, все знаю... У, троглодиты!
  При этих словах по залу пробежал легкий шепоток, и Герц увидел, как побледнели окружающие его люди - было, видать, чего бояться.
  Тут один из придворных, осмелев, выступил вперед и, низко поклонившись, спросил:
  - Где же вы были, Ваше Святейшество?
  - Ах ты, охламон новогвинейский! - замахнулся на него Раскин, но тут же одумался и ответил: - До чего же народ любознательный пошел - все-то им знать надо... На воды я ездил - здоровье поправлял после вас, бутузеров краснорожих, в этот, как его... Будун-Будун...
  Придворный довольно кивнул и снова спросил:
  - Почему же вы, Ваше Непогрешимейшество, не предупредили нас о вашем отъезде? Мы были очень огорчены вашим исчезновением...
  - Вот ведь какой вездесущий варвар, - усмехнулся Раскин, - ну все ему знать надо! А специально - посмотреть, что вы, опята расталдыкины, без меня делать будете!
  А придворный все не унимался:
  - Дозволено ли будет мне узнать, - продолжал он, - отчего внешность Вашего Необозримейшества так сильно изменилась после оной поездки?
  - Ну до чего ж упрямый осел! - взмахнул руками Раскин. - Тишкина жизнь, тьфу, да и только! Я что ж, по-твоему, зря за кордон мотался? Ты, камбала заморская, понимаешь, что говоришь-то? Я ведь объясняю - на воды ездил, омолаживался, да здоровье поправлял. Вот и скинул лет тысчонку.
  - Я нисколько не сомневаюсь в истинности ваших слов, Ваше Бессмертейшество, - придворный опять склонился в глубоком поклоне, но Герц заметил, что глаза его нехорошо поблескивают, - и осмеливаюсь беспокоить вас только затем, дабы не возникло у кого-нибудь сомнений, и дабы прекратить смуту, вызванную вашим отсутствием. К сожалению, в нашей стране не совсем знакомы с системой омолаживания, примененной к Вашему Пресветлейшеству, и некоторые смутьяны могут посеять слух, будто вы - это не вы.
  - Ах ты, карацупа толстозадая, парабола пучеглазая! - заорал на него Раскин, топая ногами и размахивая руками, и вдруг что-то яркое выпало из его ладони и, разбрасывая по полу лучи света, подкатилось к Герцу. Он нагнулся, чтобы разглядеть непонятную вещицу и обомлел - это был тот самый фонарик, который он потерял на площади.
  - Смотри, Гук, - сказал Герц, поднимая фонарь. - Узнаешь?
  - Ну и дела! - присвистнул Гук и, шепнув Герцу: "Выключи его", решительно шагнул вперед: - Это самозванец!
  - Да ты! Да я! - зашелся в крике Раскин.
  - Конечно, самозванец, - подтвердил Герц и, выключив фонарик, продемонстрировал его окружающим: - Самая примитивная игрушка.
  Придворные, несколько осмелев, начали приближаться к Герцу, чтобы рассмотреть чудесную вещицу, но тут же в ужасе отшатнулись, когда свет зажегся вновь.
  - Да не бойтесь вы, он не кусается, - Герц снова погасил фонарик и спрятал его в карман - от греха подальше.
  Лже Раскин тем временем, поняв, что его раскусили, и воспользовавшись минутным замешательством, тихонько слез с трона и на цыпочках направился к двери. Он уже почти достиг цели, как вдруг перед ним, словно из-под земли, вырос любопытный придворный, за спиной которого стояли два дюжих охранника. "Взять его!" - скомандовал придворный, показывая на самозванца, растерянно озирающегося по сторонам, но тот вдруг с диким воплем кинулся к окну и, широко расставив руки, нырнул в него, как в воду. Послышался звон разлетающихся стекол и глухой удар об булыжную мостовую. Придворные на миг замерли в ужасе, но тут под окнами раздались чьи-то рыдания и, расталкивая друг друга, народ кинулся к окнам. Над телом, безжизненно распростертым на площади, склонилась молодая женщина с необычайно голубыми волосами и, вырывая время от времени эти волосы из своей головы, громко голосила: "Ох, на кого ж ты меня покинул! Ох, да зачем же ты меня оставил!" Ее тут же схватили и привели во дворец, но ничего, кроме этой фразы, да еще "Цареубийцы! Псе кровь холопья!" добиться не смогли. Позже уже выяснилось, что зовут эту женщину Мальвина Много-О-Себе-Мнящая, а погибший самозванец был ее любовником Тишкой Лохмотьевым - разбойником и конокрадом, попавшим во дворец благодаря некоему Басманову, служившему там младшим помощником старшего дворника. Мальвину и Басманова прилюдно высекли и отпустили на все четыре стороны, а лже Раскина похоронили за церковной оградой.
  Герц по такому случаю нажрался до полного беспамятства, а протрезвев, окончательно уверовал в исчезновение Раскина. Святой, действительно, больше не появлялся, зато вскоре дворец посетил некий Хома Храпиус - маг категории "А", обладающий серо-буро-малиновым поясом и дипломом, являвшим собой чистый лист бумаги, на котором коряво было написано: "Исправленному верить". Хома был бывшим овцеводом, однажды нечаянно уснувшим в яслях и проснувшимся на следующее утро совсем другим человеком: он бросил дом, семью, работу и пошел по стране проповедовать. Суть его учения заключалась в том, что есть только одно средство от всех болезней и проблем - сон. Спали во дворце после снадобий Хомы, действительно, долго, а проснувшись, поняли, что тот не только снял камень с их души, но и драгоценности с шеи, воистину лишив тем самым многих материальных проблем.
  И все же, несмотря на это, через несколько дней во дворце объявился новый святой - ясновидящий и прорицатель, снимающий сглазы и порчи, избавляющий от алкоголизма, табакизма и ожирения навсегда со стопроцентной гарантией путем полной ликвидации больного. Звали его Алисио Базилио, и принес он с собой магический предмет - Волшебный Горшок Диареи, пять минут сидения на котором способно было избавить человечество от всех мыслимых и немыслимых хворей и напастей. Взамен волшебных горшков Алисио забрал золотые ночные вазы, долго и преданно служившие своим хозяевам, и тихо-мирно покинул дворец.
  Последним в этой веренице святых был некий Нирожа Никожа - маленький плюгавенький старичок, полностью соответствующий своему имени. Он, впрочем, на святость не претендовал, хотя, вероятно, был единственным, кто действительно мог ее получить - ибо за любую из баночек и коробочек, лежащих в его бауле - переливающихся всеми цветами радуги и благоухающих так, что захватывало дух - содержащих самую обычную косметику, любая женщина готова была не только принять участие в заговоре, но и жизнь отдать - не свою, разумеется, а любимого мужчины. Но Нирожа то ли не понял этого, то ли действительно не желал власти и, распродав все свое добро, исчез так же незаметно, как и появился.
  Вот тогда-то и настала очередь Герца, и улицы города украсили красочные плакаты с надписью: "Блаженный Мегагерц. Освещение и освящение. Цена договорная". А пока худосочный старец тянул свои костлявые руки к согражданам, его опухший от еды и сна прототип развлекался с тщательно подобранным гаремом. Что ж, может быть, это было и не самое плохое время, но в какой-то момент Герц понял, что больше не может. Рядом лежала юная пухленькая нимфеточка и капризно надувала губки, а Герц - святой и блаженный - валялся рядом, словно бревно, и молился Господу своему, не движимый ничем, кроме благородного порыва раскаяния.
  "Поможем," - усмехнулся Гук, выслушав Герцову беду, и, вместо того, чтобы отпустить братишку на все четыре стороны, посадил блаженного на хлеб и воду. Неизвестно, насколько это средство было действенно при импотенции, но святость повышало неимоверно, и когда пришла пора явить старца жаждущему народу, Герц ничем не отличался от своего нарисованного портрета - трясущиеся руки, нечесаная борода и безумные голодные глаза.
  Внизу ревела многотысячная толпа. На площади некуда было не то что встать - плюнуть: везде колыхалось разноцветное людское море, а народ все прибывал и прибывал.
  - И что я должен делать? - растерянно прошептал Герц, опуская занавеску и с ужасом оглядываясь на довольного Гука, которого в последнее время было просто не узнать: потрепанные джинсы сменились роскошным парчовым одеянием, никогда не расчесывавшиеся, или расчесывавшиеся, но крайне редко, волосы вдруг оказались не только чисто вымыты, но и уложены аккуратными локонами, а лохматая борода укоротилась раз в пять, придав тем самым своему хозяину необычайно благородный вид.
  - Скажи им что-нибудь, - усмехнулся Гук. - Видишь, народ алчет слов.
  - Слов? - переспросил Герц, чувствуя себя жертвенным ягненком, над шеей которого уже взлетел остро отточенный нож. Он вдруг представил себе, как сверкнет на солнце лезвие, рассекая воздух, пробежит по толпе, собравшейся внизу, тихий вопль восторга, смешанного с ужасом, и безжалостная сталь с хрустом погрузится в то, что еще секунду назад было живой плотью, окрасив каменный алтарь рыжими пятнами крови. - Слов, говоришь? - снова переспросил он. - А может, зрелищ?
  - Хватит трепаться! - Гук слегка хлопнул его по спине, и Герц почувствовал, как распахивается перед его носом спасительная дверь, отделявшая его от многотысячной толпы, а он, повинуясь невидимой силе, вылетает на балкон. И, вцепившись в железный поручень, удержавший его от падения, он услышал дикий рев, огласивший площадь.
  - Добрый день, - выпалил Герц от неожиданности, и голос его, усиленный микрофоном, оставшимся в наследство от Раскина, тысячекратным эхом разнесся по площади.
  - Ва!.. - моментально отозвалась толпа, приветствуя своего святого.
  - Я счастлив посетить вашу страну, - продолжил Герц, но почувствовал легкий удар в бок и растерянно смолк.
  - Ты что, рехнулся! - услышал он зловещий шепот за своей спиной. - Ты - святой, а не заезжая рок-звезда!
  - Понял... - так же тихо ответил Герц и попробовал переменить тему: - Дети мои...
  - Папочка... - всхлипнул сзади Гук, и Герц опять замолчал, окончательно сбитый с толку.
  Толпа на площади начала волноваться, удивленная таким началом и неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы на Герца вдруг не накатило вдохновение:
  - Дети мои! - уже намного решительнее повторил он, простирая руки к толпе. - Я послан к вам Отцом нашим, Великим и Сияющим Абсолютом!
  Толпа радостно взревела, и Герц перевел дух, поняв, что в ближайшие пять минут бить его не будут.
  - Отец наш был разгневан поведением предыдущего посланника и отозвал его... - продолжал Герц, оглядываясь на Гука и проверяя его реакцию на последнее заявление. Реакция оказалась самой что ни на есть положительной и, судя по довольной улыбке Левенгука, на сей раз Герц двигался в правильном направлении: - Я же должен, дети мои возлюбленные, исправить его ошибки.
  "Ва!" - опять заорала толпа, дав Герцу небольшую передышку. "И что теперь?" - судорожно думал он, пытаясь отыскать в своей памяти хоть одну миссионерскую речь. Но увы, в те стародавние времена, когда он еще не был святым, он не посещал выступлений своих собратьев и не утруждал себя чтением их многочисленных брошюр и листовок, а потому не имел никакого понятия о том, что и как должны говорить святые своему народу. "Наверно, будут бить!" - грустно подумал Герц, наблюдая за беснующейся толпой, и начал плавно погружаться в волны воспоминаний, проносившие перед его мечтательными глазами сладкие картины из прошлой жизни. И в тот самый момент, когда толпа, выоравшись, замолчала, Герц как раз проплывал мимо событий, происходивших на этой же площади несколько месяцев назад. "Черт, а это идея!" - обрадовался он, вспоминая речь, произнесенную тогда Левенгуком, и начал цитировать ее без зазрения совести:
  - Что принес он вам - добро? Нет, смуту и рознь. Я же дам вам мир, дам вам рок-н-ролл и хард-н-хэви. Я выведу вашу страну... нет, нашу страну в виртуальную реальность. Он дал вам свет? Нет, над вами сгущались мрак и тьма! А я дам вам истинное знание! Я дам вам нового Бога - ибо нет на земле другого Бога, кроме Великого Компьютера и верных апостолов его: Ассемблера, Фортрана и Бейсика! - и, не соображая уже, что он говорит, Герц продолжал: - Землю - крестьянам! Фабрики - рабочим! Миру - мир! Солнечному свету - да, да, да! Ядерному взрыву - нет, нет, нет! Славься вечно, Кришна! Каждому - по "Раме"! Мир! Труд! Май! Наша цель - коммунизм! Правильной дорогой идете, товарищи! - и, выдохшись на этом окончательно, он совсем тихо добавил: - Я кончил.
  Может, на более искушенного слушателя такая речь и не произвела бы особенного эффекта, но толпа, жадно внимавшая каждому слову Герца, никогда не слышала досель столь мудреных выражений и потому не только не побила камнями новоявленного святого, но даже не закидала его тухлыми помидорами. А Герцу ничего другого и не надо было - лишь бы выжить. Гук, впрочем, произнесенным спичем тоже остался доволен:
  - Можешь ведь... когда захочешь, - сообщил он братишке, с довольной физиономией разваливаясь в кресле и закуривая толстую ароматную сигару.
  - Могу, - согласился Герц.
  - Речь ты произнес замечательную. Это быдло, - продолжал Гук, указывая кончиком сигары в сторону окна, - только и ждет, чтобы его надули.
  - И каким образом мы будем его надувать? - Герц уже понемногу начал остывать после произнесенной им пламенной речи и наступающее похмелье, как всегда бывает в таких случаях, потихонечку стирало с происходящего розовый налет, перекрашивая мир в черные тона. - Ты хочешь, чтобы мне был подвластен свет? Без электричества, без элементарной динамо-машины? С каким-то вшивым фонариком и микрофоном, у которого, того и гляди, сядут батарейки? Да они же разорвут меня в клочья. Ты это понимаешь, царская морда?
  - Но-но... я попросил бы... - прервал его Гук. - Это во-первых. А во-вторых, твое дело - языком трепать, а чудеса я беру на себя.
  - И с Дэвидфильмом ты тоже сам будешь справляться? - как можно язвительнее спросил Герц, пытаясь стереть с лица Левенгука радостную ухмылку.
  Купер Дэвидфильм был союзником второго претендента на престол - старшего брата Левенгука Гегемония I и, судя по вытворяемым им чудесам, пусть не святым, но магом и волшебником точно.
  Возник он, как и полагается чудотворцу, неожиданно. Народные гуляния, посвященные Дню Независимости Великой Страны от не менее великого святого, были в самом разгаре, когда колонна, возвышающаяся в центре Главной Площади, вдруг заискрилась фейерверком и прямо в воздухе из огня и дыма материализовался высокий стройный человек ужасно зловещего вида, с ног до головы одетый в черное.
  - Дьявол! - заорали в толпе, но вдруг огненные струйки превратились в фонтан, рассыпавшийся на стаю белоснежных голубей, а волшебник оказался облаченным в ослепительно белоснежный плащ.
  - Святой! - снова ахнула толпа, а чудеса продолжались: Купер то засыпал всю площадь розами, то заставлял карточные колоды причудливо кружиться в воздухе, то раскрашивал небо праздничным салютом. Кульминацией же этого представления стала дематериализация того самого столпа, из которого возник маг.
  И, пока ошарашенные люди разглядывали пустоту, за минуту до этого бывшую самой большой в стране колонной, Купер лениво поднялся в воздух и, медленно помахивая руками, устремился в темнеющее небо.
  - Э, мужик, колонну-то верни! - крикнул кто-то из толпы.
  - Сначала - корону, потом - колонну! - ответил ему Купер и одним мановением руки усыпал площадь листовками, украшенными фотографией Гегемония, под которой было написано: "Голосуй - не прогадаешь!"
  Вот с этим-то чудодеем и должен был сразиться Герц, чтобы принести своему братишке долгожданную корону.
  - Да не трясись ты, справимся мы с твоим Дэвидфильмом! - спокойно ответил Гук, не уловив в вопросе Герца никакой иронии.
  - А если они потребуют от меня вернуть колонну? - Герц подошел к окну и с тоской посмотрел на пустой постамент, в центре которого темнело квадратное пятно.
  - Ты-то здесь при чем? Они украли, они пусть и возвращают. А за расхищение государственного имущества им придется предстать перед судом.
  - Ха-ха-ха! - как можно саркастичнее произнес Герц, но, как показали последующие события, Гук не зря был так уверен в себе: Гегемония действительно арестовали за растрату народной собственности, и, если бы Купер не вернул колонну, может, и посадили бы. Но так как столп все-таки занял подобающее ему место, претендента на корону милостиво простили, всего лишь сослав в отдаленный монастырь на пожизненное заключение. Таким образом, Гегемоний занял место, предназначавшееся когда-то Левенгуку, а Гук, естественно, занял место своего брата, внесенный согражданами на престол буквально на руках.
  Герца же, в благодарность за содействие, откормили до прежнего состояния и... почти забыли, решив, видимо, что если он не сбежал сразу, то теперь и подавно никуда не денется. Только об одном забыл Гук - о непоседливой Зойке, за долгие полгода изведшейся во дворце до полной невозможности. Она облазила всю библиотеку, превзошла в мудрости самого Теофилиуса, а заодно расстроила свадьбу Гука, оказавшись в неподходящий час в неподходящем месте, за что благодарный король не только разрешил Зойке жить во дворце, сколько влезет, но даже выделил ей небольшое содержание, приняв девушку на специально учрежденную для нее должность придворной фенькоплетчицы.
  Поначалу Зойка активно принялась за столь новое для дворцовых жителей дело, но в какой-то момент концентрация фенек во дворце достигла неимоверного значения, и предложение явно начало превышать спрос. Вот тогда-то и задумалась девушка о необходимости перемены участи, тем более что дни становились длиннее, ночи короче, а ветер все чаще и чаще приносил на своих крыльях неповторимое дыхание лета.
  "Пора!" - решила Зойка и, отбросив бисер и леску, взялась за простыни. Лестница получилась не очень красивой, но прочной, и предназначение свое исполнила с блеском. Герц, конечно, поначалу заупрямился, и бежать отказался наотрез. Во-первых, - сообщил он, - их тут же поймают, во-вторых, им все равно некуда идти, в-третьих, его и здесь не плохо кормят, в-четвертых, в-пятых, в-шестых... Еще много причин мог бы он найти, но реальное значение имела только одна - нежелание менять свою судьбу. И неважно, что судьба эта не самого высшего качества - другая, может, и похуже будет. Нельзя сказать, чтобы Герц получал какое-то удовольствие от своей святости, а что касается власти - так ее он и вовсе не имел, но привычка жить за чужой счет, не задумываясь о будущем и окончательно позабыв о прошлом, со временем переросла в необходимость, и потому на предложение Зойки бежать Герц твердо и бесповоротно сказал "нет". На следующий день Зойкино предложение повторилось, и на сей раз "нет" было уже не таким твердым и бесповоротным, как поначалу. А еще через неделю Герц, неожиданно для себя, сказал "да". Он до сих пор не понимал, почему в тот вечер его так сильно потянуло на свободу, почему люди, неспешно прогуливающиеся под его окнами и с завистью посматривающие на тяжелые портьеры, за которыми кипит такая интересная и насыщенная с их точки зрения жизнь, показались ему самыми счастливыми людьми на свете, почему его комната, до того такая милая и уютная, вдруг превратилась в мрачную темницу. Может, во всем была виновата весна?
  - Да, ты права! - сказал Герц, и, не задумываясь более о последствиях, решительно привязал к подоконнику полотняную лестницу. В ту ночь они долго бродили по городу, наслаждаясь давно забытой свободой, потом нечаянно набрели на Инженерный замок и часа два дубасили по прочно заколоченным дверям, не особенно веря в чудо, а когда утреннее солнышко позолотило верхушки деревьев и простое блуждание по улицам стало небезопасным, завернули в ближайшую забегаловку, отметив начало новой жизни холодным пенящимся шампанским.
  "Начало новой жизни," - усмехнулся Герц, вспоминая эту жизнь - ночевки в зассанных парадняках, липкое чувство страха, прочно вошедшее в его сознание, полуголодное существование на те жалкие гроши, что изредка удавалось выклянчить у прохожих. И все это после дворцовой роскоши. У сладкого слова "свобода" оказался слишком горький вкус.
  Когда же это произошло? Наверное, через месяц после их побега... Или чуть раньше. Тот вечер сразу показался Герцу необычным - то ли потому, что тьма, сгущавшаяся над городом, была слишком зловещей, то ли потому, что Зойка, обещавшая прийти ровно в семь, динамила стрелку уже на полтора часа. А может, причиной тому были злосчастные пять медяков, зажатые у Герца в кулаке, сумма которых, как не пересчитывай, неизменно оказывалась одной и той же ничтожной величиной, не способной утолить ни голод, ни жажду ее владельца.
  "Эх, сейчас бы в "Утопленник"," - мечтательно думал Герц, выхаживая по Симеоновской улице между уныло зовущей к вечерне церковкой и неким заведением, гостеприимно распахивающим тяжелую дубовую дверь и манящим в свои недра гомоном нетрезвой толпы и запахами, щекочущими столь истосковавшийся по простой выпивке нос, и в очередной раз пересчитывая наличность. Результаты были неутешительны: если в этом кабаке цены умеренные, то хватит не более чем на 150, а если высокие...
  "Ну и черт с ним!" - наконец горько вздохнул Герц. Он ссыпал мелочь обратно в карман, распрямил гордо плечи, изобразил на лице мину праздношатающегося бездельника и толкнул дверь. И тут же на него обрушились лавины звуков и горы вполне осязаемых запахов: свежего и застарелого табачного дыма, пивного перегара и откровенно подгоревших жареных сосисок. Герц с наслаждением принюхался и вдруг учуял среди всех этих ароматов тонкую, еле существующую струйку запаха кофе, магически поманившую его к стойке. И Герц попался на этот крючок - вытянув нос вперед он, как завороженный пошел по следу, полностью положившись на органы обоняния и напрочь забыв обо всех других органах. Впрочем, об одном из них ему тут же напомнили: в левый его бок не зло, но довольно ощутимо ударил чей-то кулак и откровенно нетрезвый голос грубовато осведомился:
  - Куда прешь, мудило?
  В любой другой ситуации Герц бы просто прошел мимо, не удостоив ответом столь нелестное замечание, но этот низкий хрипловатый голос был настолько близким и родным, что Герц остановился как вкопанный и замер так, пытаясь остановить выскакивающее из груди сердце. И неизвестно, сколько бы еще он стоял в такой позе, если бы обладатель хрипловатого голоса и ощутимого кулака не встряхнул бы его за плечи и не развернул бы его к себе.
  События, происходившие в последующие пять минут, с трудом поддаются описанию: Герц рыдал, Герц истерично хохотал, Герц танцевал дикий танец, сравнимый разве что с пляской святого Витта, Герц выкрикивал нечленораздельные фразы, чем привел в бурный восторг всех собравшихся, вернее, почти всех, ибо человеку, явившемуся причиной этих восторгов, было отчего-то не до веселья.
  - М-да, - пробормотал наконец обладатель хриплого голоса, извлек из подбородка пару скрежещущих звуков и развернулся, собираясь покинуть эпицентр событий.
  Но далеко уйти ему не удалось:
  - Маркиз, ты меня не узнаешь? - кинулся к нему Герц и, повиснув на руке своего братишки, радостно осклабился.
  Вероятно, Маркиз собирался полностью согласиться с последней фразой, вероятно, он хотел сказать "да" или просто кивнуть, но вместо этого он вытаращил глаза на своего собеседника и... и вновь посетители кабачка с восторгом наблюдали за человеком, то дико рыдающим, то истерично хохочущим, то подпрыгивающим до потолка, но на этот раз это был уже не Герц.
  И время застыло на месте, поерзало в нерешительности стрелками и вдруг рвануло назад. Оно тоже устало от покорности и неизбежности, оно тоже хотело событий, и впервые в жизни оно решилось на бунт. Словно старый загнанный мерин, внезапно почувствовавший себя молодым резвым жеребенком, рвануло оно вспять, и весь этот страшный год вдруг превратился в мимолетное видение, в мгновение ока промелькнувшее у Герца перед глазами.
  - Привидится же такое, - пьяно шептал он Маркизу, привалившись к плечу того. Мир снова был простым и понятным, кофе жидким и противным, а Маркиз пьяным и добродушным.
  - Ну дак, - радостно соглашался тот, не забывая вовремя наполнять стопки разбавленным бухлом.
  Пили за встречу и просто так, пили за то, чтобы все и за каждого по отдельности, пили друг за друга и за лося. Пили молча, потому что чувства, переполнявшие обоих собутыльников, были слишком велики, чтобы уместиться в каких-то жалких словечках. Пили так отчаянно, словно этот вечер был последним. Пили просто для того, чтобы не говорить, ибо первый же вопрос мог стать роковым.
  И Маркиз все же не выдержал:
  - А здорово ты тогда нас надинамил, - хихикнул он и хитро уставился на Герца. По его лицу чувствовалось, что это уже давно не давало ему покоя, но только сейчас уровень алкоголя достиг той отметки, которая была необходима для развязывания языка.
  - Когда? - простодушно пробормотал Герц, ощущая себя улыбкой Чеширского кота. Мир испуганно вздрогнул и время слегка качнулось вперед.
  - Ну тогда, в замке... - продолжал Маркиз, не замечая, как искажается окружающая его действительность, словно те 365 дней, что так беспечно были выкинуты из времени и пространства в ничто, пытаются вклиниться обратно. - Когда тебя за выпивкой послали.
  - А... - отозвался Герц. В этот момент ему послышался какой-то хлопок, и в памяти вдруг возникло его блуждание по темным ночным улицам чужого мира.
  - Ох, ну и материли мы тебя тогда, - пьяно бормотал Маркиз. - Сначала думали - заблудился, потом - менты заграбастали. Я уж не выдержал, сам пошел тебя искать. Вот... нашел!
  - Нашел, - с готовностью поддержал Герц. (Хлоп! И еще один день вернулся на место).
  - Год-то всего и искал! - продолжал Маркиз, заливаясь веселым смехом.
  - Год всего! - вторил ему Герц. (Хлоп... хлоп... хлоп... Казнь лорда Кейса. Хлоп... хлоп... хлоп... Суровый кузнец Ильмаринен. Хлоп... хлоп... хлоп... Сварливая старуха Лоухи.)
  - Не, ну надо же! - хохотал Маркиз, в восторге колотя себя по коленям. - И года не прошло!
  А дни все втискивались и втискивались на свои места, как кристаллики в калейдоскопе, образуя причудливую мешанину дней, событий, лиц, и вдруг что-то щелкнуло у Герца в голове, как будто невидимая рука навела нужную фокусировку, и весь прошедший год, так легкомысленно спутанный со сновидением, вдруг предстал перед ним во всей своей четкости и ясности.
  - Подожди! Как это год? - пробормотал Герц, с ужасом глядя на Маркиза, уже перешедшего от смеха к рыданиям. - Какой год?
  - Ну да! Год! - всхлипывал Маркиз, утирая мокрый нос кончиком бороды. - А ты сколько думал?
  - Ну это-то "Утопленник"?
  - "Утопленник"? - Маркиз замер на месте и медленно, словно не веря своим ушам, начал поднимать голову. - "Утопленник"? - снова повторил он, внимательно всматриваясь в своего собутыльника, и выражение его лица было таким серьезным и сосредоточенным, что Герц понял: все, произошедшее с ним сегодня - очередной самообман. Он по-прежнему Блаженный, а "Утопленник" по-прежнему находится где-то в прямой проекции вневременного пространства или внепространственного времени - короче, где-то там, где его, Герца, больше нет и не будет.
  Конца этого вечера Герц не помнил. Когда он наконец-то пришел в себя, он лежал на чьей-то кровати, в окна светило яркое солнце, а рядом сидела незнакомая ему девчушка с бутылкой пива в руке.
  - Где Маркиз? - удивленно спросил Герц, пытаясь оторвать тяжелую голову от подушки.
  - Не знаю, - пожала плечами девчушка. - Приволок тебя и ушел.
  - Бросил... - понял Герц. - Он опять меня бросил... А ты кто?
  - Я? Я - Мамаша Фураж. А ты, говорят, саксофонист?
  Так и началась в Герцовой жизни новая полоса - в качестве музыканта начинающей группы "Мамаша Фураж и ее дети".
  Нет, не был их путь к великой славе усеян златом и серебром, как не был, впрочем, тернист или ухабист. И все же Герцу пришлось приложить немало усилий (и физических в том числе), чтобы создать Мамаше с детьми оригинальный сценический образ и ни с кем не сравнимое звучание.
  Как выяснилось в первый день знакомства, плавно превратившегося в совместную репетицию, играть "Дети" умели весьма неплохо, а сама Мамаша обладала звонким джазово-блюзовым голосом, но их репертуар, состоящий, в основном, из трехаккордных блатных наигрышей и примитивных полудетских текстов, вогнал Герца в такую безумную тоску, что он, недолго думая, схватил ближайшую гитару и, на все те гопницко-эстрадные мотивы, что ему пришлось выслушать за последние двадцать минут, завыл "Rock around the clock". Первая реакция "Детей" была соответствующей, но куплету к третьему они сообразили, что к чему, и даже попытались подыграть - неумело, но азартно.
  - Круто! - изрекла развеселившаяся Мамаша, когда смолк последний аккорд и последнее Герцово "Йехоу". С этого-то момента и начал Герц превращать "Детей" в первую рок-н-ролльную команду этого отсталого мира.
  Было это непросто, ибо здесь слыхом не слыхивали даже о классификации гитар на бас, ритм и соло, а уж про электрогитары и речи быть не могло. Но недаром Герц во времена оны, отчаявшись заработать на пропитание честным трудом, сейшенил по переходам, площадям и улицам - искусство игры блюзов и рок-н-роллов в акустике он постиг почти в совершенстве, и теперь ему понадобилось всего лишь неделя на то, чтобы объяснить двум неразлучным "Детям", штатным гитаристам и большим друзьям - Чегивару Тихолирову и Алексу Дудареву, что одну из имеющихся в наличии деревянных гитар надобно лишить двух струн, переделать ей гриф, и после этой экзекуции играть на ней будет не только можно, но и нужно. В конце концов Чегивар сдался, махнул на все рукой и, усевшись в уголке с бутылкой портвейна, мрачно смотрел на Герца, с азартом производящего все вышеописанные действия. И тот же Чегивар, лишенный отныне привычной шестиструнки, в рекордно короткие сроки освоил предложенную Герцем программу, безжалостно скомпонованную из Пресли, Джерри-Ли-Льюиса, Кохрейна и прочей рок-н-ролльной классики. На робкие попытки Мамаши намекнуть, что английского публика в большинстве своем и слыхом-то не слыхивала, Герц только отмахнулся и процитировал магическую китайскую мантру "По Ху Холь". Мамаша в ответ тяжело вздохнула и прилежно засела учить чужие, абсолютно непонятные слова, параллельно создавая из рыболовных сетей, ободранных джинсов и кожаных ленточек новые сценические костюмы "Детям".
  Как бы то ни было, через пару месяцев обновленные "Дети" дали первый концерт. Состоялось это действо в некоем помещении, до боли напомнившем Герцу родную питерскую "Засаду", публика подобралась самая разношерстная, что не помешало ей прийти в состояние полного шока, когда на сцену вышли "Мамаша Фураж и ее дети", задрапированные сетями и увешанные разномастными фенечками. Шоковое состояние, переросшее было в одобрительные крики и свист, вернулось, как только прозвучали первые аккорды, но благодаря отчаянно скачущей по сцене Мамаше и Герцу, вдруг решившему станцевать рок-н-ролл, используя в качестве партнерши новенький поблескивающий саксофон, публика завелась и, через отведенные "Детям" полтора часа, разразилась такими дикими овациями, свистом и визгом, каких этот зал отродясь не слыхивал.
  - Такого успеха у нас еще не было! - заявила Мамаша по пути домой.
  - Неприятностей тоже, - мрачно отозвался Герц.
  - Да ты что, мужик? Какие неприятности после такого? - изумился ударник "Детей" Гуня Неликвидов.
  - Увидишь, - пожал плечами Герц. И был абсолютно прав, ибо концерт, долженствующий быть на следующий день, в оперативном порядке был отменен, а столичные газеты еще долго перемывали косточки аморальным "Детям" и их развратной Мамаше, изобилуя лозунгами типа "Сегодня ты слушал "Мамашу Фураж", а завтра родную Отчизну продашь!"
  - А я предупреждал, - философски прокомментировал ворох статей Герц.
  - Но это же бред! Бред! Бред! Бред какой-то! - Мамаша со слезами на глазах перекладывала с места на место газеты. - И что делать? Делать-то что?!
  - Играть, - ответил Герц.
  - Где? - одновременно спросили "Дети".
  - В провинции, - пожал плечами Герц и пустился в долгие объяснения о прелестях андеграунда и обширных перспективах, ожидающих проповедников рок-н-ролла в ближайшем будущем. К концу вечера Мамаша перестала рыдать и, почувствовав себя великомученицей, проводящей в свет идеи новой веры, воспряла духом:
  - Ну хорошо! Едем! Завтра же! Йес?
  - Йехоу! - радостно отозвались "Дети" и с небывалым энтузиазмом кинулись собирать вещи.
  На самом деле бродячая жизнь оказалась вовсе не такой радостной, как ее живописал Герц, но огонек, зажегшийся тогда в глазах музыкантов, с каждым днем разгорался с новой силой. Они почти ничего не получали за свои выступления, вынужденные работать за спасибо, они постоянно конфликтовали с местной администрацией и правоохранительными органами, ибо слухи о них опережали их самих, они все время наталкивались на стену отчуждения и непонимания, и тем не менее все эти препятствия, долженствующие остудить пыл Мамаши и ее нерадивых детей, медленно, но верно превращали посредственных музыкантов в настоящих рок-н-ролльщиков. Настолько настоящих, что Герц даже начал задумываться о необходимости предоставления Мамаше полной автономности и освобождения ее от обязанности перепевать рок-н-ролльный репертуар абсолютно чуждого ей мира. Ему не хватало только маленького толчка, чтобы решиться на этот нелегкий шаг и начать все заново.
  - Интересно, - подумал Герц, переворачиваясь на другой бок, - а является ли Маня этим толчком?
  Ее появление было, в общем-то, не таким уж и неожиданным, ибо в чем, в чем, а в поклонницах Герц недостатка не испытывал. И немалые Манины габариты, и простодушно-глуповатый вид, и по-коровьи преданные глаза, и постоянная готовность хлопнуться в обморок, и даже непреодолимое желание затащить своего кумира в гости - все это вполне укладывалось в давно опробованную Герцом схему и не вызвало бы у него удивления, если бы не Манин отец, очутившийся тем самым Чудотворцем из Терикона Никосом, у которого должны были храниться ключи от Герцова будущего.
  Да, наверное, это была судьба. И Герц подчинился ей - подхватив Маню под ручку (не забыв прихватить для надежности и Зойку) и стараясь не обращать внимания на насмешливые взгляды Мамаши и детей, он, словно агнец на заклание, поплелся навстречу неизбежности.
  Начало вечера было многообещающим - Никос, оказавшийся маленьким щупленьким мужичком, встретил гостей не только хлебом и солью, но и более существенной едой. Стол уже буквально ломился от яств, а Маня все тащила и тащила миски, плошки и банки, не забывая время от времени прижиматься к Герцу своей пышной грудью и, обдав его жаром молодого страстного тела, шептать на ухо: "А вот этого еще не попробовали".
  - Кхе, - одобрительно крякал на это Никос и, наполняя Герцову стопку, добавлял мечтательно: - Зятек.
  Но Герц мужественно терпел эти посягательства на свою свободу, смутно надеясь, что Никос заговорит о деле первым, и только тогда, когда вечер почти подошел к концу (по крайней мере, когда все, что можно выпить, уже было выпито и все, что можно съесть, перекочевало в желудки гостей и хозяев), он решился задать тот единственный вопрос, ради которого терпел целый вечер недвусмысленные взоры Мани. "Спасай!" - кинул Герц мимолетный взор в сторону Зойки, но поддержки не нашел и, тяжело вздохнув, сказал первое, что пришло на ум:
  - Кстати, Никос, привет тебе от Лоухи.
  - От кого? - переспросил Никос, открывая сонные глаза.
  - От Лоухи.
  - Ик, - срыгнул Никос и недоуменно уставился на Герца. Взгляд его был так чист и невинен, и такое огромное удивление читалось в этих полупьяных зрачках, что даже Фома неверующий, возможно, не усомнился бы в истинности его слов, если бы, конечно, все те эмоции, что отразились на лице Никоса, были выражены словесно.
  - Красавицей раньше была... - вздохнул Герц. Судя по всему, дальше продолжать было бессмысленно, но он все же предпринял еще одну попытку - так, на всякий случай: - Она в Похере живет...
  - В Похъеле! - поправила его Зойка и демонстративно вышла из комнаты.
  - Точно! В Похъеле! - обрадовался Герц. - Дочку вот замуж отдать собралась.
  - Ну и что? - Никос снова одарил Герца ничего не понимающим взглядом. - А я здесь при чем?
  - Ну как же? Имени-то ее жених не знает.
  На это Никос не ответил ничего, но взгляд его был красноречивей всяких слов, и Герц понял, что либо он рассказывает историю с самого начала, либо его сочтут за сумасшедшего. Некоторые подробности он, правда, благоразумно опустил, поведав Никосу лишь ту часть событий, которая касалась исключительно предстоящего Зойкиного замужества и долгих скитаний по стране в поисках его, Чудотворца из Терикона.
  - Ну и что? - опять не понял ничего Никос. - Ты меня в шафера, что ли, зовешь?
  - Да нет же! - разозлился Герц. - Я же тебе сто раз повторил - пока Зойка своего настоящего имени не узнает, нельзя ей замуж идти, а чтобы имя узнать, надо три буквы собрать.
  - Совсем ты меня запутал, - вздохнул Никос. - Жених есть? Есть. Невеста есть? Есть. Так чего тебе еще надо?.. Буквы какие-то.
  Честно говоря, Герц и сам не понимал, кому и зачем это нужно, но раз уж захотелось Мамаше Фураж попеть в этом провинциальном городке, раз уж влетела к нему в гримерку после первого же выступления толстая, разлохмаченная поклонница, оказавшаяся дочерью самого Никоса, раз уж привели его буквально за ручку к чудотворцу, надо было действовать.
  - Ну как это какие? - вяло возмутился Герц и в очередной раз пустился в объяснения, становившиеся с каждой минутой все более и более пространными. На этот раз дослушивать Никос не стал и, громко стукнув по столу кулаком, рявкнул:
  - Так что ж ты, матерь твою в дышло сквозь дыру в заборе, от меня-то хочешь?
  - Букву хочу, - упрямо вздохнул Герц и получил в ответ достойную тираду, состоявшую из выражений исключительно нецензурных и не всегда Герцу знакомых.
  А Никос, вывалив на потенциального родственника поток ругани, немного остыл и, поняв видимо, что негоже так с будущим зятем обращаться - не дай Бог, сбежит, где другого возьмешь? - поспешил смягчить тон:
  - Ты уж извини, старика, да ведь и вправду ничего я не знаю. Ты народ-то не слушай - мало ли чего про меня наговорят: святой... чудотворец... А я за свою жизнь только одно чудо сотворил - кобылу вон эту, - Никос кивнул на Маню, внимательно прислушивающуюся к разговору, которая, поняв, что речь идет о ней, снова покраснела, и, пытаясь скрыть свое смущение, тут же кинулась что-то убирать-прибирать. - Видишь, как старается - для отца-то так ни разу не бегала. Как сядет на печку, так целый день там и просидит, зенки к небу задрав - мечтает, видите ли...
  - Папа... - прошипела Маня, укоризненно глядя на отца и пытаясь посредством жестов и мимики объяснить ему всю недопустимость такого поведения.
  - А вообще-то она девка хорошая, - поспешно поправился Никос и хитро добавил: - Да ты и сам увидишь.
  - Да? - Герц в очередной раз взглянул на Маню и опять не получил от этого зрелища никакого удовольствия.
  - Ну что, молодежь, - широко зевнул Никос, прикрывая рот рукой, - может, спать пора?
  - А буква? - обращаясь уже не к Никосу, а к самому себе, вздохнул Герц.
  - Ну, упрямый! Ну, молодец! - улыбнулся Никос, поднимаясь из-за стола и, возложив свою тяжелую длань на плечо Герца, пригнул его к столу. - А букву, - шепнул он, нагибаясь к самому уху того, - тебе моя девка напоет, как сладитесь. Но только до свадьбы - ни-ни! - и, грозно сверкнув очами, Никос добавил: - Убью!
  
  И вот теперь Герц лежал на мягкой подушке, пахнущей чем-то нежно-свежим, укрывшись теплым пуховым одеялом, и облегченно вздыхал, ибо главным для него сейчас была не какая-то мифическая буква, а возможность провести сегодняшнюю ночь спокойно. И неважно, что будет тому причиной: грозное напутствие Никоса или Манина простота и невинность, главное, чтобы на несколько часов его оставили в покое. "Спать, спать, спать," - бормотал он, полностью отдавая себя во власть Зеленого Змия, давно уже пытавшегося добраться до своей жертвы, но каждый раз наталкивавшегося на пышный Манин бюст и позорно при этом ретировавшегося. Теперь же главное препятствие было удалено, и через несколько минут комната огласилась ровным посапыванием, похрапыванием и причмокиванием крепко спящего человека.
  Герц спал и ему снился чудный сон, будто открывается дверь его каморки, и на пороге появляется Ласт, разодетый во что-то сверкающее и переливающееся всеми цветами радуги. Он трижды стучит по полу массивным жезлом и, отвесив Герцу низкий поклон, полный сознания собственного достоинства, неспешной поступью отходит в сторону. В комнату же входит Гук, отрастивший длинную лохматую бороду и облаченный в грязный рваный тельник и не менее грязный и рваный ватник, хитро подмигивает братишке, украдкой вытаскивает из-за пазухи бутылку, виновато оглядываясь на Ласта - не видит ли, и, убедившись, что тот смотрит в другую сторону, делает быстрый жадный глоток. А место его занимает Бат, наряженный в голубой камзол, расшитый огромными голубыми бантиками и, выделывая ногами замысловатые па, склоняется в глубоком поклоне. Но его грубо толкают сзади, он отлетает в сторону, а в дверном проеме появляется Лоухи, из-за спины которой выглядывают недоуменные лица братьев Карамзиных. Старуха щелкает пальцами, и в ее руках возникает большой плакат, на котором аккуратно вырисованы три витиеватые буквы. Но рассмотреть их Герц не успевает, ибо плакат исчезает так же быстро, как и появился, а в дверях возникает Ильмаринен. Он держит перед собой бархатную подушку, украшенную по краям кисточками, на которой лежит огромный золотой ключик.
  И только было Герц протянул вперед руку, как кто-то грубо схватил его за плечо:
  - Герц, вставай!
  - А? Что? - встрепенулся он, судорожно цепляясь за остатки волшебного видения, но тут перед ним возникло встревоженное Зойкино лицо, и сон как рукой сняло.
  - Вставай, Герц. У нас проблема, - сообщила Зойка и начала стягивать с Герца одеяло.
  - Да ты что, рехнулась! - возмутился Герц, пытаясь удержать постельную принадлежность.
  - Вставай, говорю!
  - Да пошла ты! - Герц покрепче уцепился за одеяло и демонстративно перевернулся на другой бок - проблемы проблемами, но спать-то хочется. А проблемы могут и до утра подождать.
  - Вставай, скотина! - повторила Зойка и, судя по ее тону, отступать она была не намерена.
  - Кто-кто? - переспросил Герц, снова поворачиваясь и недоуменно поглядывая на Зойку. Нельзя сказать, чтобы девушка эта была полна христианского смирения и любви к ближним своим, но слова "скотина", как и прочих грубых или неприличных слов, в ее словаре до сих пор не водилось. А это значило, что дело у нее действительно важное.
  - Скотина, - зло прошипела Зойка, нетерпеливо постукивая по полу ногой и, увидев, что Герц снова закрывает глаза, готовясь погрузиться в пучины сна, затараторила:
  - Там, под окнами, во дворе, эти двое вертятся. Тебя увидели и сразу обрадовались. "Вот, - говорят, - сейчас-то мы его, голубчика, и схватим. Гук теперь с нами не рассчитается". И ржут, гады.
  - Тпру... - помотал головой Герц, ничего в этом монологе не поняв. Но слова "Гук" было вполне достаточно, чтобы настроить его на серьезный лад - кто бы ни были эти двое, пришедшие по его душу, возвращаться во дворец он не намерен ни в коем случае. Даже если один из них будет сам Ласт.
  - Ты их должен знать. Они во дворце часто ошивались - она невысокая такая, вся в черном, ее еще принцессой иногда называли, а он чуть повыше, волосы светлые, на немца похож.
  - Канцлер, - понял Герц. - И Мара.
  Да, Зойка была права - у них, действительно, появилась проблема, и очень большая. Если уж Гук пустил в бой тяжелую артиллерию, значит, совсем ему стало невмоготу без святого, и он пойдет на все, лишь бы вернуть блаженного во дворец.
  - "Идет охота на волков..." - пропел Герц и, вместо того, чтобы решительно отбросить в сторону одеяло, оторваться от подушки, выйти на улицу и раствориться в темноте южной ночи, перевернулся на спину, закинул руки за голову и мечтательно уставился в потолок. Ах, Мара, Мара, опять эта вездесущая Мара... Их роман был таким недолгим, а воспоминаний, похоже, хватит на всю жизнь.
  Та ночь была одной из самых страшных в жизни Герца. Гук еще только готовился к вступлению на трон и, дабы упрочить шаткую пока власть, повсюду таскал за собой своего святого, выматывая его тем самым до бесконечности. Герц почти перестал спать, боясь ночных кошмаров, и словно лунатик, бродил по длинным дворцовым коридорам. В одну-то из таких прогулок он и набрел на Мару. "Галлюцинация," - решил Герц, собираясь пройти сквозь видение, но неожиданно наткнулся на живую плоть. Это было слишком нереальным, чтобы быть правдой. "Ты пришла за мной," - рыдал Герц, прижимаясь к Мариной груди и орошая ее кожаную куртку слезами. Как он любил ее в эту минуту, какими жаркими поцелуями покрывал ее нежные руки. Она избавит его от этого непрекращающегося кошмара, от ревущих в восторге площадей и истеричных фанаток, от богомольных старушек и богобоязненных стариков. Но Мара отстранила его от себя, брезгливо стряхнув с куртки непросохшие капли, и так надменно улыбнулась...
  - Неплохого святого я подыскала для короля, - весело сказала она, - надо будет, наверное, увеличить плату.
  - Что? - пробормотал Герц, утирая слезы.
  - Какой же ты дурачок, Герцушка, - усмехнулась Мара и, развернувшись, быстро пошла прочь.
  Долго еще стоял Герц на одном месте, пытаясь осмыслить услышанное. Он простил предательство Бата, он смирился с предательством Гука, а теперь ему предстояло пережить еще и это...
  - Я не хочу во дворец! - Зойка с силой рванула на себя одеяло, и холодный пол, принявший в свои объятия цепляющегося за подушку Герца, мигом привел его в чувство.
  - Да, бежим, - согласился он и решительно начал натягивать штаны. - Бежать, бежать, надо бежать, - напевал он себе под нос, пытаясь попасть ногой в ускользающую штанину, и тут необычайной яркости мысль пронзила его сознание, заставив застыть на месте. - А как же буква? - недоуменно произнес он, посматривая на Зойку. - Букву-то мы так и не узнали!
  - Черт с ней, с этой буквой. Сматывать надо! - тоном, не терпящим возражений, ответила гусынюшка.
  - Не, погоди! - Герц вдруг вспомнил, что Зойка ушла в самом начале разговора, а потому никак не могла слышать загадочную фразу Никоса: "А букву тебе моя девка напоет, как сладитесь". Поначалу Герц воспринял это заявление как шутку, но сейчас эти слова приобрели для него совсем другой смысл - женись, мол, на Мане, тогда и получишь то, зачем пришел. "Что же делать?" - мучительно думал Герц, скача по полу на одной ноге и продолжая сражаться с извивающимися штанами. Жалко, конечно, уходить без буквы, но жениться на Мане ему хотелось еще меньше. Был, правда, из этой ситуации и другой выход - довести девушку до алтаря, получить букву в приданое и, не дожидаясь первой брачной ночи, дать деру. Но увы, не привык Герц ходить обходными путями - все больше напролом пер, а потому такое решение проблемы просто не пришло ему в голову. "Ну и черт с этой буквой," - наконец решил он. - Может, и такая Ильмаринену сгодится - безымянная". И, справившись-таки с непослушными джинсами, решительно устремился в распахнутое Зойкой окно.
  Все остальное произошло быстро - слишком часто за последний год они убегали, чтобы не приобрести в этом деле хоть какой-нибудь навык. Самым сложным оказалось объяснить ничего не понимающей спросонья Мамаше, почему ее саксофонист и перкуссионистка разбудили ее в шесть утра и куда они собираются в такую рань. "Ну, как хотите..." - вздохнула наконец Мамаша, устав слушать бестолковые объяснения и сделав из всего услышанного только один вывод - Герц больше не желает играть в ее команде, и, обменявшись напоследок с Зойкой фенечками, обиженно уткнулась в подушку.
  - Быстрей! Быстрей! - подбадривал Герц и так бегущую вприпрыжку Зойку. Они миновали городские окраины, и спасительный лес уже показался вдали, как вдруг сзади раздался чей-то истошный крик:
  - Подождите!
  - Только не это! - простонал Герц, резко затормозив на месте и оглядываясь.
  - Ну что еще? - потянула его за рукав Зойка, тоже оборачиваясь, и зрелище, увиденное ею, вырвало из ее груди вопль удивления: - О Боже! - ибо к ним бежала, еле передвигая ноги, запыхавшаяся и раскрасневшаяся Маня.
  - Герц, возьми меня с собой! - пролепетала она, догнав беглецов и чуть ли не падая Герцу на руки.
  - Это еще зачем?
  - Я... я все знаю!
  - Да? И что же именно?
  - Вы только ушли, как к отцу парочка какая-то заявилась. Они сказали, что приехали из столицы, и мандат ему под нос сунули - будто бы вы беглые преступники, а они вас ловят.
  - Ну, что я говорила! - обрадовалась Зойка.
  - Возьмите меня, пожалуйста! Я все делать могу - и готовить, и стирать!
  - А бегать быстро можешь? - Зойка насмешливо оглядела полумертвую Маню, и вопрос этот оказался очень кстати: девушка как-то сникла, судорожно вздохнула и помотала головой:
  - Значит, не возьмете... А хоть куда вы сейчас?
  Герц задумался - и правда, куда?
  - В Пяту, наверное.
  - В Пяту? - обрадовалась Маня. - А у меня там дядя живет. Хотите, я вам адрес его дам, и записку напишу, чтобы приютили вас?
  - Ну напиши, - согласился Герц.
  Маня достала из кармана бумажку и карандаш и быстро принялась что-то строчить.
  - Ну все, - сказала она, закончив писать и протягивая бумажку Герцу. - Моего дядю Ахиллесом зовут.
  - О`кей, - кивнул Герц, пряча записку в карман. - Ну, Манечка, бывай!
  И, сделав над собой огромное усилие, он чмокнул смущенную Маню в щеку.
  Давно уже скрылись путники из виду, а девушка все стояла и стояла на обочине, глотая горькие слезы и пытаясь навсегда запечатлеть в памяти портрет своего суженого.
  "Значит, не судьба," - наконец решила она и, тяжело вздохнув, повернула домой.
  - Здравствуйте, Манечка, - окликнул ее вдруг чей-то смутно знакомый голос.
  "Герц!" - всколыхнулось девичье сердечко, но это был не он - вслед за Маней бежал, спотыкаясь на неровной дороге, Прокруст Горлопанов-Горлодер - взлохмаченный, небритый, с сачком в одной руке и стеклянной банкой в другой.
  - Здравствуйте, - печально отозвалась Маня, поджидая Прокруста.
  - Фу, - перевел он дух. - Еле догнал. Что вы здесь делаете, Манечка?
  - Гуляю, - лаконично ответила она.
  - А я вот пиявок собирать ходил, - показал Прокруст банку с чем-то черным и мерзким внутри. - Можно, я вас провожу?
  - Можно, - согласилась Маня, поднимая голову. Глаза их встретились, и девушка в ужасе застыла на месте: это был именно тот взгляд, который...
  
  ГЛАВА 3
  
  - Ну, теперь почти приехали, - Захар притормозил и отпустил поводья, давая лошади небольшую передышку. Кобыла слегка скосила глаз в сторону хозяина, благодарно фыркнула и уткнулась мордой в роскошный травянистый ковер. - Дорога, которая направо идет - это в Пяту, а к нам в Днище - прямо будет. Так что давайте, ребятки, решайтесь.
  - Ну, и куда мы? - подтолкнул Герц Зойку локтем.
  - Не знаю. Сколько отсюда до Пяты?
  - Часа два, должно быть, - отозвался Захар. - Это если конному. А пешему и поболе выйдет.
  Зойка задумчиво взглянула на начинающее темнеть небо и снова спросила: - А до вашего Днища?
  - За полчаса домчимся.
  - Ага... - многозначительно сообщила Зойка и вопросительно посмотрела на Герца, предоставляя ему окончательное решение проблемы.
  - Ага... ага... - проворчал Герц и, спрыгнув с телеги, пошел к развилке, словно перемена места могла облегчить ему тяжесть выбора.
  В любой другой ситуации он бы не колеблясь пошел с Захаром - во-первых, пустят переночевать, во-вторых, накормят, но сзади, наступая на пятки, должны были идти Канцлер с Марой, и потому Герц колебался. С досады он пнул ногой по чему-то бесформенному, вдруг преградившему ему дорогу - и это "что-то" тупой болью вошло в его ногу, заставив перевести взгляд вниз - прямо перед Герцем лежал большой серый камень яйцеобразной формы, утопающий тупым своим концом в зеленом мху. Передняя его грань была отполирована то ли людьми, то ли временем, и на ней явно выделялась какая-то надпись.
  - Ого, - присвистнул Герц, рассматривая камень - уж больно он был похож на тот, другой, изображенный Васнецовым - и пытаясь разобрать надпись. Надписи-то, собственно говоря, почти и не было, только три стрелки, расходящиеся в разные стороны, и у правой из них было написано "ц-вь", у левой "жив-ня", а центральная указывала на "кл-ще".
  - Захар, а что тут написано? - громко крикнул Герц.
  - А, - махнул рукой Захар, - указатель это.
  - А что такое "жив-ня"?
  - Нешто ж я помню... - Захар неохотно слез с телеги и, слегка прихрамывая, пошел к Герцу. Для чего он хромал, было совершенно непонятно - вероятно, Захар считал это особым шиком, ибо хромота эта появлялась только в исключительных случаях.
  Судя по его рассказу, когда-то Захар был актером Императорского театра и успех имел небывалый, но те времена прошли давно и никакого следа на его внешности не оставили - залатанная рубаха, поношенная жилетка, мешковатые штаны и прохудившиеся сапоги делали Захара более похожим на не слишком удачливого купчишку, красный пористый нос и слезящиеся глаза выдавали его пристрастие к алкоголю, а блестящая лысина и обвисшие бакенбарды придавали его лицу выражение, приставшее более человеку, не достигшему в этой жизни особых высот.
  Впрочем, проскальзывало иногда на лице Захара и другое выражение - полное сознания собственного достоинства, и тогда он гордо расправлял грудь, небрежным жестом вытаскивал из кармана жилетки серебряный хронометр и замирал в такой позе секунд на десять, привлекая к себе всеобщее внимание. Когда таковое достигалось, Захар щелкал по крышке хронометра и, не глядя почти на циферблат, глубоким басом напевал: "Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?" На этом вопросе, собственно, все и заканчивалось: хронометр прятался, глаза тухли, спина ссутуливалась, но тем не менее сцена эта производила впечатление очень сильное, и собеседник начинал относиться к Захару несколько иначе, чем поначалу - не то чтобы он покорялся обаянием того или проникался к Захару иными теплыми чувствами - скорее наоборот, в нем просыпалась некая настороженность, как если бы рядом на секунду заворочался давно потухший вулкан - и вроде бы, уже опять все тихо, а на душе неспокойно - вдруг как опять взорвется.
  Нет, Захар более не "взрывался", но и забывать о себе не давал, вставляя время от времени в свою речь чрезвычайно замысловатые словечки, смысла которых, похоже, он и сам не понимал, и употреблял которые, вероятно, только благодаря их загадочному звучанию. А спроси его, что же это слово значит, Захар напустит на себя туманный вид и добавит так горестно: "ох-ох-ох-ох-ох", что второй раз уж и спрашивать побоишься. Да и не удивительно. Ах, какой это был "ох"! Если миры, действительно, творились словом, то именно так выглядел Господь Бог, наделяя людей жалостью, ибо вряд ли найдется на свете хоть один человек, сердце которого не дрогнет при виде сего Иова.
  Герцово сердце не оказалось исключением и тоже дрогнуло, когда этот длинный "ох" впервые коснулся его ушей. На третий "ох" он привык и потихонечку начал Захара ненавидеть, объяснив себе это чувство беспросветным пессимизмом и пассивностью того. И, возможно, это неприятие со временем переросло бы в нечто большее, если бы опять не вмешалась Зойка, всего несколькими словами, сама того не ведая, открыв Герцу истинную природу его чувств и сведя все его благородное негодование к обычной зависти и ревности, просыпающейся у одного человека к другому, когда тот, другой, в чем-то первого превосходит или чего-то его лишает. И действительно, Захар не только превзошел Герца в пессимизме, но и лишил его прерогативы на ворчания, бурчания и прочие мелкие возмущения, ибо делал это намного чаще, лучше и толковее. А потому Герцу не оставалось ничего другого, как затихнуть и молчаливо наблюдать за своим спутником в попытке понять, как же он сам выглядит в нередкие моменты упрямства - так же неприятно, или слегка милее. Впрочем, никаких особых выводов из этого Герц, как всегда, не сделал.
  - Ну, и чего тут? - проворчал Захар, доковыляв до валуна и вытаскивая из кармашка жилета пенсне. - Надо же, написано чего-то! - восхищенно произнес он, надевая сей замысловатый оптический прибор на нос. - Черт, и без этой-то штуковины плохо видно, а с ней и вовсе ничего! - Захар раздраженно сорвал пенсне и, продемонстрировав его Герцу, спросил недоуменно: - И зачем эта штука нужна, а? С ней же еще хуже.
  - Это потому что размер не ваш! - назидательно сообщила Зойка. - Вот дайте-ка его на секундочку.
  - Это еще зачем? - недоверчиво произнес Захар и поспешно начал запихивать пенсне обратно в кармашек. - Тоже мне... баловаться... Не пристало это барышням-то.
  - Ну и пожалуйста, - надулась Зойка.
  "Так тебе и надо," - усмехнулся Герц, с удовольствием наблюдая за своей подругой - вот и отлились ей Герцовы слезки.
  А Захар, упрятав пенсне, снова склонился к камню: - Вот ведь, черти, все ж размалевать надо! "Здесь были Женя, Цима и Клаша," - по слогам прочел он. - Обалдуи!
  - Чего? - удивился Герц, тоже склоняясь к камню и, не обнаружив там ничего подобного, недоуменно воззрился на Захара.
  - Что? - смутился тот. - Не то что-то?
  - Еще как не то! Стрелочки тут нарисованы - одна прямо, одна направо, одна налево.
  - Ох, паштет тебя в печенку! - радостно хлопнул Захар себя по лбу и, упершись в поясницу, перевел тело в вертикальное положение: - Совсем запамятовал, старая горчичница! Это же указатель: налево пойдешь - коня потеряешь, направо пойдешь - женату быть, а прямо - без головы останешься.
  - Ага! - Герц опять перевел взгляд с Захара на камень и снова не обнаружил ничего, хоть отдаленно напоминающего вышесказанное.
  - Ну чего, опять что-то не то? - начал раздражаться Захар.
  - Тут гораздо меньше. Вот направо, например, написано "ц" и еще "вь".
  - Ну да! Церковь, то есть. Налево - живодерня, а прямо - кладбище. Ты что ж думаешь, легко это - из камня буквы высекать? Вот и сократили для простоты.
  - Ага, - повторил Герц. Итак, первая часть вопроса была снята. Но оставалась еще вторая - куда же им податься, на ночь глядя, в церковь или на кладбище.
  На Зойку в данной ситуации рассчитывать было явно бесполезно - ее в церковь можно внести только вперед ногами, а вот что ему, Герцу, более по душе? И тут, как перст судьбы, явился перед его взором нежный облик Мани Гривцовой. "Сгинь, сгинь, сгинь..." - пробормотал Герц, отмахиваясь от видения, словно от назойливой мухи, и в этот же момент им было принято окончательное решение:
  - Поехали, Захар!
  - Никак надумал... - усмехнулся тот. - Долго ж ты, милок, соображал - столько времени из-за тебя потеряли - давно бы уж дома были, борщ туфлём хлебали, да седьмой пот чаем сгоняли, - и, дабы окончательно пристыдить Герца, Захар добавил: - Ох-ох-ох-ох-ох...
  Осталось позади кладбище, выглядящее в розовом свете садящегося солнца по-домашнему милым и уютным, блеснул купол кладбищенской часовенки, прожурчала мимо обмелевшая от жары речка, прошуршал тяжеловесными кронами седовласый лес, и телега выкатилась на широкую грунтовую дорогу, упирающуюся другим своим концом в огромный деревянный барак. Рядом с бараком стояла небольшая избушка, и на этом все постройки заканчивались.
  - Это и есть Днище? - удивился Герц.
  - Оно, - согласился Захар.
  - А где же дома, хозяйство?
  - А на что оно нужно? Штольня приедет, денег Барину привезет... На жизнь хватит...
  Насколько Герц понял из Захарова рассказа, Барин был главой местного поселения и действительно имел где-то на севере имение, оброк с которого регулярно доставлялся ему его управляющим Штольней. Отчего Барин поселился в такой глуши, Захар не знал или знать не хотел. Все остальные жители Днища, так же как и сам Захар, забрели сюда по чистой случайности, да так и остались здесь жить, образовав со временем некое подобие секты, исповедовавшей учение необычайно занимательное - "сиди ровно, дыши глубже, по пустякам не дергайся. Чему быть, того не миновать. Чего зря рыпаться - все равно помрешь. А на хлебушек Бог подаст". Главной же заповедью Барина и его апостолов было священное слово "НЕ" и три его ипостаси: "Нефиг", "Нафиг", и "Пофиг".
  Надо сказать, что учение это Герцу понравилось, и он даже начал подумывать, не обратиться ли ему в столь славную веру, тем более что неофитов Барин принимал охотно, но наличие рядом Зойки делало все подобные прожекты пустыми иллюзиями, а потому мысль эта не засиделась в Герцовых извилинах. И тем не менее что-то странное творилось с Герцом по мере приближения к Днищу - как будто его блудная душа возвращалась в отчий дом.
  Впрочем, он оказался не одинок в своих переживаниях - их кобыла, выглядевшая настолько спокойно и невозмутимо, словно тоже не осталась в стороне от учения Барина, едва завидев родные места, вдруг встала на дыбы и радостно заржала.
  - Ну, начинается, - осадил ее Захар, ничуть не удивившись. И, как бы в ответ на его слова, безмолвный до того барак ожил - захлопали двери, послышались человеческие голоса, и на улицу выбежала молодая девушка - удивительно тонкая, похожая фигурой более на подростка - в коротком ситцевом платьице, на которое была накинута красная шелковая шаль. Она радостно улыбнулась, завидев Захара, и кинулась наперерез телеге:
  - Здравствуй, дядечка Захар!
  - Куда прешь, шебутная! - Захар резко притормозил лошадь и, на удивление ловко спрыгнув с телеги, извлек девушку почти из-под копыт. - Опять под колеса лезешь!
  - Я вам так рада, дядечка Захар... - застенчиво бормотала девушка, опуская огромные, слегка раскосые, карие глаза и теребя длинную каштановую косу. - Я вас так ждала - вот не поверите, всю ночь напролет глаз не смыкала: а вдруг волк, или медведь, или еще зверь какой лютый, или человек недобрый...
  - Хватит, Аська! - прикрикнул на нее Захар, ничуть не растрогавшись. - Поди вон! Да Наташку зови - пускай идет провизию разбирать.
  - Хорошо, дядечка Захар! - радостно сверкнула глазами Аська и помчалась в дом. - Наташенька! Рыбонька моя!
  - Блаженная... - прошептал ей вслед Захар и добавил, обращаясь уже к Герцу: - Будет к тебе приставать, не слушай ее, гони - больная она... головой... Ну пошли, ужинать будем...
  Ужинать собрались на удивление быстро - один за другим повыползали из-за занавесочек и перегородок, разделявших огромный барак, заспанные, зевающие люди, молча покивали Герцу и Зойке, восприняв их появление как должное, и расселись вокруг длинного деревянного стола. Полная румяная Наташа вытащила из печи глиняный горшок с гречневой кашей и принялась раскладывать ее по мискам.
  Последним пришел Барин - добродушный, розовощекий, неопределенного возраста - уже не юный, но еще не старый, в засаленном шелковом халате и рваных домашних шлепанцах. Он почтительно поздоровался с Герцом, задал пару дежурных вопросов - как здоровьице, как доехали, надолго ли, огорчился, узнав, что только переночевать, и на этом потерял всякий интерес к гостям.
  - Ох, добродетель ты наш, - рванулась было к нему любвеобильная Аська, но Барин ее остановил:
  - Не подходи, не подходи, ты с мороза! - хотя на дворе стояло жаркое лето и, дождавшись, пока Аська усядется на место, закрыл глаза и нараспев начал произносить: - В лом... В лом... В лом...
  - В лом... - дружно откликнулись окружающие, тоже закрывая глаза.
  "Молятся," - понял Герц, присоединяясь к большинству - монастырь-то чужой. Как ни странно, простенькое это заклинаньице обладало неимоверной силой - Герца вдруг подхватила обволакивающая волна апатии и безволия и, воздев на самый гребень, наполнила тело удивительно сладостным ощущением - глаза сами собой начали слипаться, руки безвольно обвисли, голова сделалась на удивление пустой и легкой, и все вдруг показалось Герцу глупым и ненужным - все, кроме этой блаженной невесомости. Но насладиться ей вполне он не успел - божественное "в лом" оборвалось и на смену ему пришли стук ложек и громкое чавканье. Герц с сожалением открыл глаза и тоже принялся за кашу - подгоревшую и пересоленную.
  Сразу же после ужина, прошедшего в абсолютной тишине, Барин удалился к себе в избушку и, как только он скрылся за дверью, от благоговейного выражения, украшавшего лица его последователей, не осталось и следа.
  Ситец - длинный худой детина - вытащил из кармана заигранную колоду карт и, перетасовывая их на удивление тонкими и холеными пальцами, подмигнул Герцу: - Сыграем?
  - Не смей! - толкнул Герца локтем Захар. - Непременно обжулит. У него карты крапленые, а в каждом рукаве по тузу.
  - Брешешь, папаша, - криво усмехнулся Ситец, ловко извлекая из-за грязного манжета карту: - Тройка!
  - А в другом? - нахмурился Захар.
  - Семерка! - вытащил Ситец карту и хитро подмигнул Герцу: - Что, обмишурился папаша?
  - Тьфу, морилка! - махнул на него рукой Захар. - Смотри, чугаль, дошутишься.
  - Ну, пошел словами швырять!
  - Да тебя, копытень вредоносный, как ни обзови, все мало будет.
  - Опять свой зензивер разинул! - усмехнулся Ситец, пряча колоду. - Не хочешь играть, так и скажи. А то обзываться сразу.
  - С тобой, вилорогом, только и играть. Без штанов оставишь и не моргнешь.
  - А не зевай, дядечка Захар. Да, Аська?
  - Зря ты так говоришь, Симушка, - с готовностью откликнулась девушка, пристраиваясь к Ситцу на колени. - Без штанов нельзя, без штанов в Царство Божие не пустят.
  - Дура ты, Аська, там же все нагишом ходят - фиговым листиком прикроются, и все.
  - Неправда это! Вот Барин преставится и на небо попадет - нешто ж с него халат снимут? Он же помрет с горести.
  - Ну точно, блаженная! - вмешался в разговор высокий мощный мужик, настолько густо обросший волосами, что только глаза и были видны. - Если он преставился уже, как он еще раз умрет?
  - И ты, Борода, врешь! Все, все вы врете! Он придет! Он обязательно придет! Он не умер! Он придет! - Аська вскочила с колен Ситца, закрыла лицо руками и бросилась вон из комнаты.
  - Больная она... - печально вздохнул Захар, провожая девушку глазами. - Жениха все какого-то ждет, а покамест его нет, ко всем остальным кидается. Топлая она...
  - Какая? - не понял Герц.
  - Топлая... Топиться пыталась - из-за несчастной любви. Вытащить-то ее вытащили, да запоздали немного, вот она умом и тронулась. Платок все красный таскает, чтобы жених ее сразу узнал...
  - Бог дал, Бог взял, Захарушка, ему видней, - раздался в ответ чей-то писклявый голос, источника которого Герц не уловил.
  - А куда же без Фомы! - усмехнулся Захар. - Самого, того и гляди, Бог приберет, а он все туда же!
  - А и пусть! - Фома приподнялся из-за стола и только теперь Герц его разглядел - выглядел он, действительно, не важно - маленький, худенький, словно высохший, старец с длинной, до колен, седой бородой. Фома назидательно поднял костлявый палец и погрозил им Захару: - Не трогай Асеньку. Она блаженная. Ее Бог для себя бережет.
  - Коллега... - еле слышно хихикнула Зойка, подталкивая Герца.
  - Молчи, дура, - огрызнулся тот - хвастаться своим славным прошлым он не собирался, тут и без него блаженных хватает.
  - А может, распишем-таки пульку? - Ситец, воспользовавшись минутной заминкой, опять извлек на свет карты и с надеждой взглянул на Герца.
  - Да уймись уже! - охладила его пыл пробегающая мимо Наташа. - Нюрке опять худо, а вы шум подняли. Постыдились бы. Сходи, Фома, поговори с ней.
  - А как же... А как же.. - засуетился Фома, исчезая за одной из многочисленных занавесок.
  - Ну теперь точно помрет, - усмехнулся Ситец и, поймав недоуменный взгляд Герца, добавил: - В прошлом году Нюрка слегка прихворнула - ангину подхватила, а тут Фому к нам занесло каким-то ветром, и вцепился он в нее как клещ: все, помираешь, и не надейся, и не выживешь, и чем скорее, тем лучше, и давай прямо сейчас - она и раскисла от таких разговоров, больше не встает. Молодая была, красивая. Жалко, если случится с ней что - двум-то смертям, говорят, не бывать, а с одной она уже поздоровалась - чуть поездом не раздавило... Прибил бы кто этого Фому, что ли...
  - Молчи, дурень! - прикрикнул на него Захар. - Разве ж это можно - такие вещи говорить!
  - Да я бы эту гниду своими руками удушил!
  - Мало на тебе крови?
  - Не убивал я ее! Сама преставилась! - Ситец с размаху швырнул на стол колоду карт, разлетевшуюся веером, и вышел на улицу, громко хлопнув дверью.
  - Каждый вечер такая история, - вздохнул Захар. - Порченые люди - у каждого за душой свой грешок есть, вот и маются, сердешные. Один только Барин чист перед Богом... Ситец вон бабульку какую-то прибил и всю жизнь себе перелопатил. Нюрка тоже не от хорошей жизни под поезд кидалась. Борода жену укокошил - мир ее праху... Все здесь порченые - кто недотравился, кто недодавился, кто недотопился - вот и пойми, что лучше, руки на себя наложить, или весь век потом душой маяться.
  - Так ведь грех это - самоубийство, дядечка Захар! - усмехнулась Наташа.
  - Это тебе, непоседа, грех. А другому единственный выход.
  - А ты на меня посмотри - мало меня жизнь била? А я все равно ей радуюсь - одна она у меня, другой не будет.
  - Вертихвостка ты, Наташка, - проворчал Захар, улыбаясь.
  - Ну и пусть! Зато есть чего вспомнить! Жить - это... это... - Наташа задумалась, подбирая нужное слово. - Да это просто хорошо! - и, чмокнув Захара в лысину, она подхватила опустевший котелок из-под каши и опять куда-то побежала.
  - Балаболка! - усмехнулся Захар. - А ведь тоже пыталась на себя руки наложить - мышьяком травилась.
  - Кто - она? - удивился Герц, воскрешая в памяти жизнерадостную и веселую Наташу.
  - Она.
  - Что, тоже несчастная любовь?
  - По дурости своей пострадала. Сватался к ней человек один - и красивый, и богатый, и происхождения знатного. Одно только условие поставил - год выждать. Наташка и ждала, а под конец возьми и влюбись в другого - бежать с ним собралась, венчаться тайно. Хорошо, что поймали ее вовремя, не дали сраму поиметь. Может, даже и замяли бы это дело, да Наташка письмецо жениху перед тем настрочила - люблю, мол, другого. А другой-то женатым оказался! Вот и осталась Наташка на мели... Добрая она, но уж больно безбашенная - как мотылек порхает.
  - Да и пусть... - прервал его Борода. - Посмотришь на нее, и душа радуется. Один только человек и есть в этом клоповнике.
  - Ты мне Барина не трожь! Я за Барина!.. - взвизгнул Захар, расправляя плечи и привставая из-за стола.
  - Чего взвился-то! Я твоего Барина и не трогаю - он сам по себе, мы сами по себе.
  - То-то же... - миролюбиво пробормотал Захар, вновь возвращаясь к своему естественному состоянию. - Его не трожь, он особенный человек. А про остальных правда - порченые все.
  - Порченые, не порченые, а жили же, - печально сказал Борода, - без Фомы этого. Боюсь я за Ситца, что-то он в последнее время сам не свой - не дай Бог, действительно прибьет старика. Обидно - за такую букашку на каторгу идти. Не место там человеку.
  - А для кого ж там место? - хихикнул Захар.
  - Для нелюдей. Им - как раз. А человеку не место... - повторил Борода. - Тем более за букашку такую. Вот скажи, сынок, - обратился он к Герцу, - зачем такая гнида на свете живет, землю топчет?
  - Сложно сказать, - помедлив, ответил Герц. - Я, честно говоря, пока за ним ничего такого не заметил - вроде, правильный он.
  - Да то-то и оно, что правильный! - возмутился Борода. - Он же праведностью своею пол-коммуны распугал. Ну, например, Олежка Негин и Ленька Енский... Такие приятели были, что не разлей вода. Только ссорились больно часто, по три раза на дню, да все по пустякам. Олежка в окошко выглянет: "Ах, Енский, какой сегодня жаркий день будет!" - "Помилуйте, Негин, ветер-то холодный!" - "Ну не скажите, не скажите, солнышко припекает!" - "Вы это утверждаете, сударь?" - "Представьте себе!" - "А не превышаете ли вы свои полномочия, любезный?" - "Как вы посмели! Вы подлец, сударь!" - и к барьеру. А как дело до стрельбы дойдет, пистолеты вверх поднимут, в воздух пульнут, и опять лучшие друзья. И так все годы - три раза в день после еды по свинцовой пилюле. А потом Фома появился и взялся их мирить - вот тут все наперекосяк и пошло. То он Енскому что-то на ухо пошепчет, то Негину проповедь прочитает, и в конец их рассорил. Черт же его знает, что он им такого наговорил, только побросали они пистолеты и зашагали в разные стороны - один на восток, другой на запад. Может, где-нибудь в Америке встретятся... Хорошее он дело сделал? То-то и оно... Нюрку совсем замучил. А что с Аськой сотворил? Она раньше, ты думаешь, такая была? А потом Фома явился и стал ей сказки рассказывать - отверзнутся, мол, хляби небесные, и возгремят трубы, и сойдет с небес Ангел Белый на Алом Коне, и пойдет по земле искать невесту свою, и узнает ее по красной шали, и будут они жить долго и счастливо, и умрут в один день... С того времени девку как подменили... Может, Фома ей и добра желал, а только наоборот все вышло.
  - Так вы бы поговорили с ним по-хорошему. Может, он не понимает, что делает, - предложил Герц.
  - Молод ты еще, - горько усмехнулся Борода. - А поживешь с наше - тогда поймешь. У каждого же внутри червоточинка своя сидит, грызет, подлюга, жить мешает... Барин ее своим "в лом" вроде приглушил, а тут Фома явился и снова в душу полез. Да кто ж он такой, чтобы у меня внутри копаться! Никому не позволю! - Борода изо всей силы ударил кулаком по столу и, подхватив стоящую рядом миску, запустил ей в стену.
  - Что тут у вас? - выбежала на шум Наташа. - Ты что же это, Борода, делаешь? - ахнула она, заметив на полу черепки. - Ты миску эту покупал, чтобы бить ее теперь?
  - Уйди, женщина! - прорычал Борода, упираясь кулаками в стол.
  - Да ладно тебе, - попыталась улыбнуться Наташа, но, судя по выражению ее лица, Бороду она боялась и связываться с ним не решалась.
  - Уйди, говорю! Нет, стой! Тащи-ка водки! Пить буду!
  - Где ж я ее тебе возьму?
  - А где хочешь!
  - Ну ладно, - миролюбиво согласилась Наташа. - Принесу немного. Только, может, мы сначала барышню вашу спать уложим, - кивнула она в сторону Зойки, - чего ей с мужиками-то сидеть, разговоры пьяные слушать?
  - Конечно-конечно, - с радостью откликнулся Герц.
  Но Зойка считала иначе.
  - Спасибо большое, - вежливо ответила она. - Я посижу еще немного. Спать-то рано.
  - Барышням - самое время! - вмешался Борода, заметив вытянувшееся лицо Герца. - Иди, иди, девонька, нечего тебе слушать. Наслушаешься еще - жизнь у тебя впереди длинная...
  Возразить Бороде Зойка не посмела и, бросив на Герца уничижающий взгляд, покорно поплелась за Наташей.
  - Сестра это твоя? - кивнул Герцу Борода, глядя вслед Зойке.
  - Нет. Просто знакомая.
  - Ой ли?
  - Это невеста моего друга, - лаконично ответил Герц, и любопытство, разгоревшееся было в глазах Бороды, тут же погасло.
  - Хорошо, что не твоя. От баб этих вред только один. Я вот свою прибил и до сих пор не жалею. Хоть и оттрубил на каторге 20 лет от звонка до звонка. Повторилась бы жизнь сначала - все точно так же сделал бы.
  - А не проще ли было вовсе не жениться?
  - Точно, - усмехнулся Борода. - А я об этом и не подумал даже. Вот что значит привычка... М-да... - протянул он и замолчал, задумавшись о чем-то своем.
  - Ох-ох-ох-ох-ох, - вздохнул Захар и тоже замолк.
  Повисла неловкая пауза, грозившая затянуться, но тут прибежала Наташа, принесла бутыль с мутным самогоном, засуетилась, собирая нехитрую закуску, и это несколько развеяло мрачную атмосферу, сгущающуюся над столом.
  - Да... - выдохнул Борода, заглатывая водку. - Люди, они разные бывают - и плохие, и хорошие, и вовсе не обязательно их всех любить. Легче, что ли, подлецу будет, если я его полюблю? А мне только пачкаться о него... Не трогает он тебя - уже ему спасибо. Каждый ведь сам за себя, сам по себе. И правильно - так и должно быть. Вот ты, например, - ткнул он пальцем в Герца, - к себе в квартиру всякого пускаешь?
  - Нет, - мотнул головой Герц, понимая, что именно такого ответа от него ждут.
  - И верно делаешь. Ты его сначала в прихожей подержишь, посмотришь на него - кто он такой, зачем. Если гость пришел - в гостиную поведешь. Если друг - на кухню. А в спальню к себе никого не пустишь - потому что это уже твое, личное... А душа - она ведь тоже как квартира, в ней и кухня есть, и сортир, и прихожая... Ты вот когда-нибудь в музее был? Куда в первую очередь народ тянется? Правильно, в спальню - в чужом белье копаться, кто с кем спал, да где спал, да каким одеялом укрывался. И в душе так же - все сразу за табу рвутся, где замок висит, туда и надо... Вот если вор квартиру взломает, что ему за это будет? Засудят, посадят, потому что нельзя. Потому что закон такой есть. А для души законы не писаны - лезь, не стесняйся, шарься в спальне, в сортир загляни, в дерьме чужом покопайся, все по-честному, по закону. Не придерешься. А если он еще, по закоулочкам твоим шаря, о твоем же благе вещает? Все равно, что вор твои вещи из дома выносит, а ты рядом стоишь и слушаешь, что не надо тебе этого, не в этом твое счастье. Ты на этот столик, может, всю жизнь копил, может, в нем частица твоя осталась, а он тебе говорит - это лишнее. Да откуда ж ему известно, что в тебе лишнее, а что самое нужное? Кто ему право дал на тебя? Ордер у него есть? Нет. Ключи ты ему давал? Нет. А коли так - не суйся. Жаль только, что в законе статьи такой нет - о самообороне души. Жизнь, то есть, оборонять можно, а душу нельзя... А ведь у каждого, кроме спальни и сортира, есть еще маленький такой чуланчик - почти незаметный. А на чуланчике том сто замков понавешано, чтобы никто и близко не подходил, потому что в чуланчике том самое-самое главное лежит, такое, что если дотронется до него кто-нибудь посторонний, поворошит своими грязными лапами - помрешь сразу. И у меня, сынок, чуланчик такой есть... Что в нем спрятано, не скажу, уж не обессудь, да и неважно это. Даже если он пустой - все равно не положено никому в него соваться - даже жене не положено, да в первую очередь ей не положено, она ведь и так в квартире полная хозяйка, всего тебя назубок знает, насквозь видит. Должно хоть что-то свое у тебя остаться? У женщин-то таких чуланчиков почти нет - они их, как детей нарожают, сразу в детскую переделывают, а для мужиков комнатка эта малюсенькая единственная отдушина. Вот как ты думаешь, почему я жену свою убил?
  - Из ревности, - ляпнул Герц первое, что пришло на ум.
  - И все так думают. Нет, сынок, если б она меня разлюбила, я бы ее сразу отпустил, по-хорошему. Все у нее было, от всех комнат ключи отдал - бери, властвуй, все тебе, все твое, а себе только каморку эту и оставил. А ей мало показалось, то ли любопытство заело, то ли жадность, принялась она и туда ключи подбирать... Только не поверил мне никто. Врешь, говорят, за такую ерунду не убивают. Ерунду!!! Значит, главное, что во мне есть - это ерунда, пустячок. Тряпка какая-нибудь, и та важней. Из-за нее можно, а из-за чуланчика нельзя!.. А ведь нет ничего страшней, когда душа болит - ничто с этой болью не сравнится, никакая беда. Все мы тут такие - с больными душами, и каждый свою болячку нежил да лелеял, от чужих глаз прятал, пока Фома не заявился и ко всем в рану перстом своим корявым не полез. Вор он! Вор!
  - Ох-ох-ох-ох-ох, - подтвердил Захар.
  - А ты говоришь - по-хорошему с ним надо. В его-то душу никто не лезет, никто о его прошлом не выспрашивает, никто жить не учит! Так кто же ему такое право дал?
  - А Барин что? - спросил Герц.
  - Барин! - усмехнулся Борода. - У Барина одна проблема - как бы не перетрудиться, целыми днями на диване лежит, о мировом устройстве мечтает. Ты уж не сердись на меня, Захар, только дерьмовое учение твой Барин придумал - от лени все это. Нельзя так человеку жить.
  - Ну так не живи, - обиделся Захар. - А Барина не трожь - не чета он нам, жмурикам.
  - Больно он мне сдался, Барин твой. Нет, Захарка, нету у меня больше сил. Все. Ухожу я от вас - завтра с ребятками этими и уйду. Давно уж я об этом думал, да все не собраться было никак - отвык я на жизнь себе зарабатывать, четверть века чужой хлеб жевал. А теперь все, баста! Хватит бездельничать. Устал я мух ловить. Что, сынок, возьмете меня с собой?
  - Ради Бога, - согласился Герц. - Только нам недалеко идти осталось - до Пяты.
  - И то ладно. Один я не вырвусь - это Днище ведь как болото: стоит на минутку остановиться, а тебя уже по пояс засосало.
  - Давай, иди, - усмехнулся Захар. - В первый раз, что ли?
  - Может, и не в первый. Но что в последний - это точно.
  - Никуда ты, Борода, не уйдешь. Кому ты нужен, балясина старая? Вот придешь ты, допустим, на работу устраиваться, а тебе скажут: покажите-ка пачпорт. А! Судимы, голубчик? Нам таких не надо. И куда ты денешься? Милостыню пойдешь просить? Нет, не пойдешь. Так и помрешь с голоду от гордыни своей. Так что сиди уж, балобан, не рыпайся. Да Барину спасибо скажи, что он тебя, лахтака, поит, кормит, да на улицу не гонит.
  - Молчи, Захар, - вздохнул Борода. - И так на душе тошно, а тут ты еще. Знаю ведь, что правду говоришь, а верить не хочу. Помру я здесь.
  - И там помрешь. Так чего ж зря глиссады на брамсель навинчивать? Сиди уж, могар, где посадили. Ты ведь в Днище по самую макушку врос. Да и за Ситцем присматривать надо - не дай Бог, натворит делов.
  И в этот момент раздался истошный Аськин вопль:
  - Помогите! Убивают! - а вслед за ним влетела и сама девушка. - Там! - взмахнула она рукой в сторону улицы, но договорить не успела - дверь снова распахнулась и с проворностью, необычайной для его почтенных лет, в комнату вбежал Фома, преследуемый разгневанным Ситцем.
  - Врешь, не уйдешь! - кричал Ситец, почти настигая старичка, но тот успел юркнуть за спину Аськи и, прижав ее к себе, закрылся девушкой как щитом.
  - Отпусти девчонку, - орал Ситец, пытаясь дотянуться до противника.
  - Прочь! Прочь! - отпрыгивал от него Фома, не забывая прикрываться девушкой.
  - Ой! Щекотно! - визжала Аська, молотя по старцу локтями и иногда нечаянно задевая и Ситца.
  - Вот карусель-то завертели, - усмехнулся Захар, с удовольствием наблюдая за ними. - Наталья, сходила бы ты за Барином.
  - А и верно, - отозвалась та и побежала звать хозяина.
  В этот момент Ситец как-то исхитрился и поймал Фому за его длинную тощую бороденку.
  - Ну все, теперь не отвертишься, гнида, - обрадовался он, пытаясь извлечь старца из-за Аськи.
  - Пусти, нехристь! - сопротивлялся Фома, одной рукой отвоевывая плененную растительность, а другой цепляясь за девушку.
  - Ну ладно, побаловались и хватит! - не выдержал, наконец, Борода и, схватив Ситца под руки, оттащил его от старичка.
  - Фу! - вздохнул Фома, выпуская Аську, и с любовью начал поглаживать измочаленную бороденку. - Чуть не убил, сатана!
  - Пусти, Борода! - извивался Ситец, пытаясь вырваться.
  - Я тебя сейчас так пущу! - прошипел Борода, еще крепче прижимая к себе Ситца. - Я тебе сейчас штаны спущу и выдеру как сидорову козу! Ты что же это, шельмец, надумал?!
  - Все равно убью гниду! - не сдавался Ситец и, выгнувшись вперед, плюнул Фоме прямо в лицо.
  - Плюй, плюй, Симушка, - пропищал тот, утираясь. - Фома все стерпит, все простит.
  Наконец пришел Барин - поеживающийся и зевающий - вероятно, Наташа вытащила его прямо из постели.
  - Что ж ты это, Симушка, - ласково спросил он у Ситца. - Что же ты разбуянился-то так?
  - Я Фому по-честному предупреждал, - уже гораздо спокойнее ответил Ситец, - чтобы он от Нюрки отстал.
  - Всякая тварь в утешении нуждается, - вмешался Фома. - А уж человек Божий тем более.
  - В утешении? - рассмеялся Ситец. - Так это ты ей в утешение саван притащил?
  - Ох ты, Господи, - ахнула Наташа. - Неужели саван?
  - Сходи, посмотри, если не веришь - он его на стеночку повесил, напротив Нюркиной кровати, чтобы лучше видно было.
  - Со спокойной совестью помирать-то легче, - попытался оправдаться Фома. - А к смерти привыкнуть надо, тогда не страшно будет... хорошо будет помирать...
  - Ух, гнида! - снова рванулся вперед Ситец.
  - Тише, тише! - охладил его Борода.
  Все снова посмотрели на Барина, ожидая от него справедливого решения.
  - М-да, - пробурчал тот, поеживаясь под их взглядами. - Нехорошо...
  - Уходить Фоме надо, - не выдержал Захар. - Сказал бы ты ему, батюшка, пусть идет он отсюда. А то ведь всякое случиться может - сегодня-то Ситца поймали, а вдруг он завтра опять закобенится? Вот и выйдет беда. Уходить ему надо.
  - Да, Фома, - откликнулся Барин. - Видишь, надо тебе уйти.
  - Куда ж я пойду, отец-благодетель, - рухнул ему в ноги Фома. - Стар я уж по свету бродить, умру я. Не гони, батюшка.
  - А и действительно, - засомневался Барин, - помрет ведь. Нельзя его выгонять.
  - Пусть лучше Ситец уходит, - продолжал Фома. - Молодой он, здоровый.
  - Слышишь, Ситец, - сказал Барин, разворачиваясь в его сторону, - что старец говорит. Пообещал бы ты, что не тронешь Фому...
  - Все равно убью! - огрызнулся Ситец.
  - Ну как же это ты так... - раздосадованно пробурчал Барин и снова замолчал.
  Довольный Фома, понимая, что у него появился шанс, по-собачьи преданно взглянул на хозяина и пополз в сторону стенки, подальше от Ситца. Там он кое-как поднялся на ноги и снова принялся поглаживать пострадавшую растительность.
  - Черт знает что такое! - проворчал Борода. - Так и будем, что ли, молчать.
  - Отпусти уже меня! - попросил Ситец.
  - Щас! Вот Фома уйдет, тогда пущу.
  - Пусть Ситец уходит! - взвизгнул Фома.
  - Так я ведь все равно вернусь! - усмехнулся Ситец. - Не сегодня, так завтра. Не получишь ты Нюрку, гнида! Не получишь!
  - Что это вы кричите, ругаетесь? - послышался вдруг чей-то тихий голос. Герц обернулся и увидел стройную молодую женщину. Она стояла, держась рукой за тонкую перегородку и недоуменно обводила комнату умными серыми глазами, казавшимися темными из-за густых ресниц. Лицо женщины было чрезвычайно бледно, да и сам вид ее был очень болезненным, но это ее не портило, а наоборот, придавало какую-то хрупкость и воздушность.
  - А что это ты встала, Нюрочка? - засуетился Фома, бросаясь к женщине. - Нельзя тебе. Пойдем, провожу я тебя...
  - Подожди, дедушка! - Нюра ласково отстранила его от себя и, подойдя к Ситцу, внимательно посмотрела ему в глаза: - Что ты опять?
  - Уйди, - простонал он, пытаясь уклониться от ее взгляда. - Прошу тебя, уйди.
  - Из-за меня буянишь, - тем же тихим проникновенным голосом продолжала женщина. - Не стыдно тебе?
  - Чуть жизни меня не лишил, антихрист! - снова вмешался Фома, прыгая возле Нюры, но не решаясь подойти к ней поближе из-за Ситца. - Все, все тут супротив меня ополчились - вон гонят, на верную смерть. Кто же тогда тебя, болезную, жалеть будет? Кто ж Асеньку блаженную защитит? Уйду я, а вы без меня сгинете...
  - Не уходи, дедушка, - заревела Аська, бросаясь к Фоме и утыкаясь лицом в его бороду.
  - Бедная ты моя, бедная! - гладил ее старик по голове. - Кто ж тебе сказки рассказывать теперь будет?
  - Нет! Не надо! - еще сильнее ревела Ася.
  - Нашел, чем взять, - пробормотал Борода, с жалостью глядя на рыдающую девушку. - Силен за бабскими спинами прятаться.
  - Ну, значит, так тому и быть! - вдруг решительно сказала Нюра и тихо, но требовательно приказала девушке: - Ася, иди сюда.
  - Что тебе, Нюрочка? - всхлипнула та, отрываясь от Фомы.
  - Теперь я тебе сказки рассказывать буду. А Фоме уйти от нас надо.
  - Да как же это! - взмахнул руками старец.
  - Так всем лучше будет. Уходи, Фома, если ты действительно нам добра хочешь. Барин тебе денег на дорогу даст, а Захар с утра до города довезет - там пристроишься. Уходи! - повторила Нюра и быстро вышла из комнаты.
  - Молодец! - одобрительно сказал ей вслед Борода. - Слышь, Фома, нет у тебя больше защитников.
  - Ну теперь-то пусти! - заворочался Ситец.
  - Дай слово, что не тронешь старика - пущу.
  - Если уйдет, не трону.
  - Уйдет, никуда не денется, - Борода ослабил железную хватку, выпуская Ситца, и снова повторил старцу: - Вот так вот, Фома, никому твоя правда поганая не нужна оказалась.
  Барин, тем временем, поняв, что и без него все как-то уладилось, подошел к остолбеневшему Фоме, дружески похлопал его по плечу и быстро пошел прочь.
  - Да, - сказал он уже с порога, - зайди-ка ко мне, Захар, возьмешь денег для Фомы.
  - Иду, батюшка, - откликнулся Захар, устремляясь вслед за Барином, но у самой двери остановился, будто вспомнив что-то. - Ты вот что, паря, - обернулся он к Герцу, - иди пока ложись спать, а завтра с утреца, так и быть, подкину я вас до Пяты - все равно праведника этого везти, - и добавил для убедительности: - ох-ох-ох-ох-ох...
  
  Захар не обманул и, как только спала утренняя роса, разбудил путешественников: - Пора.
  Ехали всю дорогу молча: Зойка дулась на Герца за то, что благодаря ему пропустила вчера вечером самое интересное, Захар только ахал да охал, изредка оглядываясь на сидящего на задке Фому. Сам же Фома, похоже, и вовсе потерял дар речи. Что же касается Герца, он и рад бы был поговорить с Захаром, но ему мешало присутствие старца, торчащего сзади живым укором. Так, не проронив ни слова, и доехали до Пяты.
  Дорога очередной раз резко повернула вправо, заводя за валун, с которого, едва завидев людей, взлетела стая угрожающе каркающих ворон, и глазам путников открылась прекрасная картина: маленький провинциальный городок - уютные домишки с белеными стенами и черепичными крышами, аккуратные палисадники и ухоженные огороды, белая церковка с позолоченными куполами, и перед каждым домом - кусты, пышно усыпанные белыми и лиловыми цветами.
  - Вот и Пята ваша, - сообщил Захар. - Где вас высадить-то?
  - Да в общем, нам все равно, - откликнулась Зойка. - Давайте здесь, что ли, чтобы лишнего не топать.
  - Ну здесь, так здесь, - согласился Захар, тормозя лошадь. - Лишний вес, что бабе бес - все вниз тянет... А мне в центр надо - до богадельни праведника этого подкину, может, приютят...
  И, ссадив пассажиров, Захар снова подхлестнул кобылу: - Н-но, курчавая!
  - Пошли, - обернулся Герц к Зойке, дождавшись, когда Захарова телега скрылась из виду.
  - Пришли уже... - пробурчала Зойка, все еще не простившая Герцу его вчерашнего проступка.
  - Да хватит тебе дуться! Я что, знал, что ли? Давай, потопали...
  - Притопали уже... - так же капризно повторила Зойка и показала рукой куда-то вверх. Герц поднял глаза в указанном направлении, и взгляд его наткнулся на табличку, на которой синим по белому было написано: "Щукинский тупик".
  - Щукинский тупик? - пробормотал Герц, вытаскивая из кармана данный ему Маней адрес и сличая его с надписью на табличке. Да, Зойка оказалась права - они действительно пришли, и это было очень странно: войти в город и тут же наткнуться на нужную улицу. Гораздо логичнее было бы, если бы они исколесили всю Пяту вдоль и поперек, направляемые отзывчивыми аборигенами то в один конец города, то в другой, и только под вечер, уставшие и обессилившие, совершенно случайно наткнулись на нужный переулок. "Нашел пятак - ожидай тумак," - вспомнил Герц народную мудрость и с нетерпением начал ожидать неприятностей. И они не замедлили последовать: где-то рядом вдруг раздался звук отворяемого окна, и переулок огласился женским голосом, с причитаниями возвестившим миру:
  - Нет, люди добрые, вы только взгляните на него! У него сын дома не ночевал, а он на печи лежит! Он таки не торопится свою кровинушку спасать! Ах, шлим-мазл ты этакий! И за что Бог произвел тебя на свет, хвороба на тебя!
  - Сма, я умоляю тебя! - прервал ее писклявый мужской голос.
  - Нет, он меня умоляет! Боже, ты видишь мои страдания! И за что мне эта кара? Нет, люди добрые, он меня умоляет! Азохенвей, за что ты умоляешь, несчастный! Что еще с бедной женщины можно умолять?
  - Но мамочка... - вмешался в ссору еще один голос, принадлежавший, судя по всему, молодой женщине.
  - И она тоже меня будет умолять?! - не унималась Сама. - Когда ее сын уходит из дома, она сидит молча, когда ее сын не приходит ночевать, она опять-таки сидит молча, когда ее муж не может оторвать тохес от печки, она снова сидит молча, а когда ее мать говорит - ей тоже понадобилось! Боже, ты видишь - честной женщине в этом доме нет жизни, даже рта раскрыть нельзя!
  - Пошли-ка отсюда! - дернул Герц за рукав заслушавшуюся Зойку, ибо вмешательство в еврейскую ссору, с его точки зрения, было равносильно самоубийству, но Зойка и не подумала уходить, а вместо этого опять указала рукой непонятно куда.
  - Ну что еще... - начал было фразу Герц и осекся: номер дома, из которого доносились эти голоса, полностью совпадал с адресом, зажатым у него в руке. - Браво! - усмехнулся Герц, поднимая большой палец к небесам - давно уже судьба не шутила с ним так изящно и остроумно. И, вспомнив вдруг Захара, он грустно добавил: - Ох-ох-ох-ох-ох...
  - Что это с тобой? - удивилась Зойка, недоуменно поглядывая на своего спутника, но не дождавшись ответа, подошла к калитке и энергично по ней забарабанила.
  В ответ на это дверь дома распахнулась, донеся очередное "Боже, ты видишь мои страдания!", и на улице появился маленький, щуплый человечек, одетый в застегнутый наглухо серый сюртук, темные полосатые брюки и лаковые штиблеты. Голову его венчала помятая шляпа с уныло обвисшими полями, из-под которой шикарными кустами выбивались рыжеватые пейсы, обрамляющие худое печальное лицо, взирающее на мир глазами, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа. Человечек медленно подошел к забору, отодвинул в сторону щеколду и промолвил, распахивая калитку:
  - Здравствуйте, гости, - причем лицо его не выражало никаких эмоций, приличествующих подобному случаю.
  - Здрасьте, - удивленно ответила Зойка, не ожидая подобного гостеприимства после подслушанной прелюдии и настроенная более на явление огромной тетки в фартуке, бигудях и со скалкой в руке, чем на грустного старого еврея.
  - Здравствуйте, - тем же апатичным голосом повторил дядечка.
  - Э... - задумалась Зойка и вдруг ляпнула: - Ахиллес здесь живет?
  - Таки это я, - ответил дядечка, и лицо его при этом, как и прежде, не выражало никаких чувств.
  - Вы? - хихикнула Зойка, осматривая хилую фигуру своего визави.
  - Да, к великому несчастью, это я, - с некоторым, вроде бы, изумлением согласился человечек.
  И, как бы в подтверждение его слов, двор огласился громким:
  - Хиля, да где же ты! - а вслед за голосом на дворе появилась и его обладательница - полная противоположность Ахиллесу. Отличалась она столь пышными формами, что Герцу даже не по себе как-то стало: он вдруг представил, как эта дама прижимает его к своей огромной груди, прикрытой цветастой кофтой неопределенно-грязного цвета и нестиранным со дня сотворения фартуком, и сжимает несчастную жертву двумя толстыми колбасами, по ошибке приделанными Творцом вместо рук к этой глыбе, закрывая голубое небо жирным лицом с бегающими глазками, огромным носом, почти что гвардейскими усами на верхней губе и черной редкой щетиной на подбородке, украшенном бородавкой размером с хорошую пуговицу.
  - Ох-ох-ох-ох-ох, - опять вздохнул Герц, привлекая к себе внимание необъятной мадам.
  - И кто это? - грозно спросила она у мужа. Тот в ответ лишь пожал плечами и, осторожно обойдя женщину, скрылся в доме.
  - Добрый день! - буркнул Герц хозяйке и, обойдя ее так же осторожно, как сделал это недавно Ахиллес, тоже вошел в дом. Вслед за ним юркнула Зойка.
  Итак, первый шаг был сделан - но выполнение задачи он, увы, не облегчил, ибо картина, открывшаяся глазам Герца, когда он вступил в просторную, но изрядно захламленную комнату, была удручающей: в центре, на огромной печи, возлежал мощный рыжебородый мужик и лениво изучал пальцы на своей ноге, задрав ее для этого почти к самому носу. Немного поодаль сидела молодая женщина, некогда, вероятно, бывшая красавицей, заплаканные глаза которой и огромные тени под ними наводили на мысль о не очень счастливой жизни. В уголке ссутулился Ахиллес, над головой которого раскачивался на тонкой ниточке большой мохнатый паук. Венчала же эту картину все та же огромная бабища, полностью перекрывшая своим необъятным телом дверной проем. Причем на незваных гостей, оставляющих на и без того не слишком чистом полу грязные следы, никто, кроме пышнотелой хозяйки, внимания не обратил, словно были Герц и Зойка не существами из плоти и крови, а бестелесными призраками. Неловкая пауза грозила либо затянуться, либо быть прерванной очередной бурей эмоций и ругательств, изрыгаемых старой жидовкой. И действительно, хозяйка не выдержала первой.
  - Ну? - грозно спросила она, по частям пропихивая свое тело в комнату.
  Герц и Зойка молча переглянулись. "Ну, чего ты молчишь?" - подумала Зойка. "Ох-ох-ох-ох-ох," - мысленно ответил ей Герц. "Вот так всегда. А еще мужчина..." - вздохнула Зойка и, изобразив на лице некое подобие улыбки, сообщила окружающим:
  - Мы пришли из Терикона, от вашего родственника, Никоса Чудотворца.
  - Ну? - повторила туша.
  - Он вам привет передавал.
  - Ну?
  - Большой привет.
  Старая еврейка уперла руки в крутые бока, набрала полные легкие воздуха, но ничего не сказала. Не потому, что передумала, просто не успела - молодуха, сидевшая за столом, вдруг бухнулась лбом в деревянную столешницу и заревела - по-бабьи, со стонами, с причитаниями. И все внимание тут же переключилось на нее: мужик на печке отпустил свою ногу и мученически вздохнул. Ахиллес сграбастал в ладонь мохнатого паука и со злостью швырнул его на пол. А толстая баба, совершенно неожиданно для Герца, с шумом рухнула на стоящую рядом табуретку, сотворив тем самым небольшое землетрясение, и незаметно смахнув набежавшую слезу, тихо-тихо пробормотала: "Ох, Герочка..."
  И только тут до Герца дошло, что не все в порядке в Датском королевстве.
  - Да что тут у вас случилось? - выпалил он.
  - Ох, и зачем это вам? - грустно ответил Ахиллес, с тоской посматривая на рыдающую невестку. - Я почему-то думаю, что вы пришли ко мне совсем не за этим.
  - Ну... - согласился Герц, не испытывая никакого желания обременять этих людей еще и своими проблемами.
  - И я почему-то думаю, - продолжал Ахиллес, - что у вас должна быть серьезная причина побеспокоить старого бедного еврея.
  - Да дело, собственно, вот в чем... - и Герц, собравшись с силами, попытался как можно короче и доступнее объяснить Ахиллесу суть их визита. Впрочем, дойдя до середины рассказа, он окончательно расстался со своими иллюзиями получить хоть одну букву. И каково же было его удивление, когда Сама, дослушав до конца, вдруг заявила:
  - Вы хотите букву? Ну так вы ее получите.
  - Что? - воскликнули в один голос Герц и Ахиллес.
  - Вы получите свою букву! - повторила Сама, незаметно для Герца показывая мужу толстый кулак. - Но сначала вы тоже что-то сделаете для бедных евреев. Слушайте сюда.
  
  ГЛАВА 4
  
  - Ну чего, готовы, что ли? - Емеля почесал рыжую бороду и нехотя спрыгнул с печки. - Я тогда пошел машину выводить.
  - Это еще зачем? - насторожилась Сама, оборачиваясь в его сторону.
  - Так не пешком же идти. Путь-то не ближний.
  - Ничего. И так дойдете.
  - Да чего вы, мамаша? - Емеля недовольно поскреб ладонью по затылку и задумчиво уставился на мать, грозной тушей возвышающуюся на табуретке в центре комнаты. По его лицу было видно, что в нем, не на жизнь, а на смерть, борются два противоречивых чувства - страх перед матерью и нежелание подчиняться ей. Наконец, Емеля принял какое-то решение и, хитро усмехнувшись, осторожно, по стеночке, двинулся к выходу. Он уже почти достиг спасительной двери, как вдруг Сама одним молниеносным движением, с удивительной для ее размеров ловкостью, выбросила вперед жирную руку и вцепилась ею, словно клещами, в подол Емелиной рубахи.
  - Ну что там такое? - дернулся на месте Емеля.
  - Не дам семью позорить! - прошипела Сама и понадежнее вцепилась в подол.
  - Что же вы делаете? - удивился Емеля, выворачивая голову назад.
  - Только через мой труп! - отрезала еврейка и гордо сверкнула маленькими глазками, теряющимися в жирных складках щек.
  Емеля, все еще не веря в поражение, подергал рубашку и, убедившись, что мать не шутит, вдруг изо всех сил рванул к двери, увлекая за собой сидящую на табуретке Саму.
  - Тпру! - от неожиданности закричала еврейка, упираясь ногами в пол, и начала оттаскивать непокорного сына назад. Победа была почти на ее стороне, но тут раздался ненавязчивый треск, как бы предупреждающий противников, и Емелина рубашка разъехалась на две неравных части: большая из них вместе с Емелей налетела на косяк, а вторая и меньшая оказалась зажатой в руках у Самы, которая, подчиняясь инерции, опасно накренилась назад, побалансировала немного на месте и с грохотом рухнула на спину.
  - У-ё! - сообщил окружающим Емеля, одной рукой вцепляясь в дверной косяк, а другой потирая ушибленный лоб, и недоуменно уставился на мать, беспомощной грудой возвышающуюся на полу. По его лицу было видно, что первым его побуждением было прийти ей на помощь, однако же он этого не сделал.
  - Прогресс не задушишь! - победоносно сообщил он и, пошатываясь, устремился во двор.
  - Куда? - ахнула, оживая, Сама и, опершись на валяющуюся рядом табуретку, потихоньку начала подниматься, потирая ушибленные бока и приговаривая: - Ах, шлим-мазл...
  Приобретя вертикальное положение, она критически себя оглядела и, оставшись удовлетворенной увиденным, потрусила за сыном.
  - Дела! - присвистнул Герц, до этого лишь молча наблюдавший за разыгрывающейся перед ним сценой, и тоже устремился на улицу, чтобы не пропустить второе действие.
  Когда он вышел, представление было в самом разгаре: Емеля стоял у какого-то сарайчика и судорожно пытался открыть амбарный замок. Рядом пыхтела Сама, всеми силами старавшаяся оттеснить сына от двери. Диалог, происходивший между ними, почти не отличался от реплик, прозвучавших в первом отделении:
  - Не позволю! - шипела Сама. - Не дам семью позорить! Только через мой труп!
  - Машинам принадлежит будущее! - отвечал ей Емеля, отдирая от замка жирные пальцы еврейки. - Автомобиль - не роскошь, а средство передвижения! Если этого потребует прогресс, я готов пойти на любые жертвы!
  Борьба становилась все отчаяннее, реплики все громче, и в какой-то момент Герц понял, что пора вмешиваться.
  - Ша, евреи! - рявкнул он изо всех сил и для надежности пнул ногой по валяющемуся рядом перевернутому корыту. Это, как ни странно, подействовало: мать с сыном отцепились от замка и друг от друга и недоуменно уставились на Герца.
  - Говорить будем по одному! - безапелляционно заявил тот и, показав на Саму, сказал: - Сначала вы, мадам, - справедливо решив, что заставить ее замолчать все равно не удастся.
  - Ох люди добрые! - послушно запричитала Сама. - Вы только посмотрите на него! - она ткнула жирным пальцем в Емелю, хмуро уставившегося в землю. - Ему мало тех бед, что послал на его бесстыжую голову Яхве, он хочет еще, чтобы весь город смеялся над ним! Он хочет, чтобы каждая собака показывала на его мать пальцем и говорила, что сын старой Самы сошел с ума! - еврейка оттолкнула Емелю в сторону, сорвала амбарный замок и победоносно распахнула дверь. - Он думает, - продолжала она, показывая внутрь сарая, - что эта адская машина заменит ему мать! Так я вам скажу - пока старая Сама еще ковыляет по этому свету, мой сын будет ходить пешком, как всякий честный еврей. Моисей сорок лет ходил по пустыне, и хоть раз сказал он Яхве: "Господи, мои ноги устали, мои колени дрожат, мои пальцы онемели - так сделай же так, чтобы я двигался сидя"? Таки неужели сын бедного равви Ахиллеса лучше его?!
  И, произнеся столь выспренную речь, Сама торжествующе уперла руки в бока.
  - М-да, - протянул Герц, рассматривая содержимое сарая. Сооружение, стоявшее там, если и можно было назвать автомобилем, то только благодаря наличию трех велосипедных колес: два спереди и одно сзади. Больше же всего сей агрегат походил на печку - обычную русскую печку - с трубой, лежанкой и отверстием для топлива. Спереди на лежанке были закреплены руль и клаксон.
  - Мое изобретение! - приободрился Емеля, заметив интерес Герца к его детищу. - Практически безотходная технология - работает на дровах. Если тяга хорошая, развивает до 10 километров в час. С маневренностью, правда, пока сложновато, но я над этим работаю. Сейчас покажу! - кинулся Емеля к машине, но опять наткнулся на мамашу:
  - Не пущу!
  - Подождите, мадам! - отстранил ее Герц. - Почему вас так смущает этот плод прогресса? Машина как машина. Ну, примитивная, конечно, но ведь вы стоите у самых истоков автомобилестроения. На ваших глазах вершится история.
  - Таки я всегда знала, что этот гроб на колесиках свезет меня в могилу, - вздохнула Сама в ответ.
  - И разве стоит так волноваться? - продолжал Герц. - Вы должны гордиться вашим сыном. Это же - будущий Кулибин.
  - Что?! - вскрикнули в один голос мать с сыном, и Герц понял, что опять сморозил что-то не то.
  - К... к... кулибин, - пробормотал он, заикаясь и уклоняясь от грозно наступавшей на него Самы.
  - Попался, голубчик, - прошипела та, вжимая Герца в угол и грозя воплотить в жизнь его недавние фантазии.
  - Да вы что, обалдели! - возмутился Герц, упираясь руками в жирный живот Самы. - Что я такого сказал-то?
  - И он еще спрашивает? - усмехнулась еврейка. - Я твоему Икарке обещала бока намять, если снова сунется? Он прислал тебя? Таки я сделаю это с тобой.
  - Полегче, мамаша, - попытался остановить ее Герц. - Не знаю я никакого Икарки.
  - Он не знает Икарки! - взвизгнула Сама. - Он знает Кулибина, но он совсем не знает Икарки! И что, он держит старую Саму за дуру?
  - Кулибин - это изобретатель такой, - попытался оправдаться Герц. - Механик. Но он уже помер давно.
  - Икарка помер! - взмахнула руками Сама. - Господи, благодарю тебя!
  - Как помер? - вмешался в разговор Емеля. - Я ж его вчера только видел.
  - Опять? - всколыхнулась Сама и, оставив Герца в покое, устремилась к сыну. - Я тебе что говорила? Я тебе говорила, чтобы ты с этим ссыльным антихристом не якшался? Я тебе говорила? И так-то ты слушаешься старую мать?
  - Да ладно, - промямлил Емеля. - Он мимо просто проходил. Мы и не говорили почти.
  - Деньги клянчил? Ну, чего молчишь?
  - Клянчил, - покорно согласился Емеля.
  - И ты отдал этому проходимцу последнюю копейку? - снова заохала Сама. - Нет, люди добрые, вы послушайте! Его семья умирает с голоду, а он кормит всяких проходимцев.
  - Не давал я ему ничего, - вставил Емеля, но Сама уже его не слышала, заново начав предъявлять Господу Богу список обид, так незаслуженно посланных на ее голову.
  - Может, черт с ней, с этой машиной? - шепнул Герц Емеле. - И пешком дойдем?
  - Придется, - вздохнул тот. - Если уж что мамаше в голову ударило, говори, не говори - все без толку. Никого, кроме себя, не слышит.
  Они подхватили котомки с провизией и, аккуратно обойдя причитающую Саму, тронулись в путь.
  - А что это за Икарка-то такой? - все-таки поинтересовался Герц, когда Сама оказалась вне зоны слышимости.
  - Да так. Ссыльный. Анархист, - вяло откликнулся Емеля, пытаясь пристроить берданку, все время бьющую его по мягкому месту.
  - Чего ж он такого натворил?
  - Много чего. Всего и не упомнишь.
  - Ну например?
  - Не работает, пьянствует, деньги клянчит, девок портит. Мало, что ли?
  - А чего мамаша твоя на него взъелась?
  - Так его ни в один порядочный дом не пускают. Особенно после этой истории. Он все барышню одну соблазнял, уговаривал в гражданский брак вступить, а она честная была, с понятиями, не соглашалась. Тогда Икарка и сказал ей: "Если ты меня не полюбишь, я в знак протеста с обрыва брошусь и насмерть разобьюсь".
  - И бросился?
  - Бросился. А барышня - дура - за ним. Только Икарка у самой земли парашют раскрыл - разбитым носом и расцарапанной мордой отделался, а барышня в лепешку.
  - Ну и сволочь! - возмутился Герц.
  - Сволочь, не сволочь, а переживал он сильно... Кто ж мог знать, что она тоже, следом... Адского еще в космос запустил...
  - Как в космос?
  - Как-как... Элементарно. Двигатель к его карете приделал - вот как. Тот с утра в экипаж уселся, махнул рукой - поехали, мол - и только его и видели. Икарка говорит, что если телескоп хороший достать, можно разглядеть как Адский вокруг земли на карете своей скачет... Только где ж этот телескоп возьмешь...
  В этот момент они миновали окраину города, и взору их открылся небольшой лесочек, весело шуршащий зелеными кронами.
  - Это и есть ваш поганый лес? - усмехнулся Герц, разглядывая редкие березки.
  - Да нет. Какой же это лес... - лениво откликнулся Емеля. - Так, рощица. До леса еще часа два топать. Ты его сразу узнаешь - там обыкновенная травинка что твое дерево, а одним грибом весь город накормить можно.
  - Полезный лесок...
  - Полезный, - согласился Емеля. - Только как бабы этих грибов поели, так и начали монстров рожать - у кого две головы, у кого шесть пальцев, а кто вообще на человека не похож.
  - Ну так то бабы. А мужики чего боятся?
  - Да уж есть чего, - фыркнул Емеля. - Много жеребцов из того леса меринами вернулись.
  - Что? - затормозил на месте Герц.
  - Да ты не бойся. Может, и пронесет, - попытался успокоить его Емеля, но, судя по его испуганным глазам, сам он не особо верил в свои слова.
  "То-то ты так стремился на поиски сына", - усмехнулся Герц, вспомнив методы, посредством которых Сама уговаривала Емелю. Хорошо хоть, что Зойку дома оставили - ей еще детей Ильмаринену рожать.
  Они миновали веселую рощицу и вышли в огромное поле, покрытое какой-то зеленью.
  - Вон он, видишь! - махнул Емеля рукой влево. - Раньше здесь тропинка была протоптана, а теперь придется через рожь идти. Напрямик короче будет.
  - Да мне все равно, - согласился Герц, с удивлением поглядывая на небольшой островок посреди поля, по которому перекатывалась какая-то странная волна.
  - Ты чего? - удивился Емеля, заметив его взгляд.
  - Кажется, там кто-то есть.
  - Точно. Прячется кто-то. А ну, выходи! - Емеля взял ружье наперевес и медленно пошел вперед.
  Зеленая поросль на миг замерла, потом всколыхнулась вновь, и перед путниками, как из-под земли, вырос маленький желтенький человечек - то ли китаец, то ли японец - с узкими прорезями глаз, в белых полотняных штанах, белой же длинной рубашке и куцой черной жилетке. На голове у него возвышалась довольно своеобразная шапочка с длинной кисточкой, напоминающая чем-то турецкую феску.
  - Зай-Ца! - усмехнулся Емеля, опуская ружье.
  - Зай-Ца, Зай-Ца, - склонился тот в глубоком поклоне, прижав сложенные руки к груди.
  - Ты чего тут делаешь?
  - Моя гулять, - ответил Зай-Ца, испуганно оглядываясь по сторонам.
  Емеля снова усмехнулся и тоже огляделся, по опыту зная, что где бы Зай-Ца не прогуливался, непременно рядом найдется человек или группа товарищей, испытывающих по отношению к китайцу исключительно агрессивные намерения. И Емеля не ошибся - по дороге, поднимая клубы пыли, бежал какой-то человек, активно размахивающий руками.
  - За тобой? - грозно спросил Емеля у Зай-Ца, показывая в сторону бегущего человека.
  - Моя обижать идет, - согласился Зай-Ца, снова кланяясь. - Обидчик это моя.
  И не успел Емеля ничего сказать, как китаец вдруг исчез - так же неожиданно, как и появился.
  - Куда он делся? - ахнул Емеля, всматриваясь в рожь, но Зай-Ца уже и след простыл. Мужик же, преследовавший китайца, завидев возвышающихся посередине поля людей, остановился, сложил ладони лодочкой и громко крикнул: - Зай-Ца не видали?
  - Видали! - откликнулся Емеля.
  - Ну, наконец-то, - обрадовался тот, подходя поближе. - Целое утро за китаезой этой гоняюсь, сил уже никаких не осталось. О! Да никак это ты, Емеля?
  - Я, Макар.
  - То-то я смотрю, морда какая-то знакомая. Ну, никак не ожидал тебя здесь встретить, - говорил Макар, пожимая Емеле руку. - Где Зай-Ца-то эта?
  - Только что здесь был, - ответил Емеля, оглядываясь по сторонам. - Во ржи где-нибудь сидит. Чего он опять натворил?
  - Да ну его! Катька моя белье вчера настирала и во дворе сушиться повесила. Просыпаемся утром - мать твою! - а все черное. И Зай-Ца эта рядом кланяется: "А-я-яй, хозяйка, совсем плохо стираешь! Моя твоя хороший вещь принес!" Найду подлеца - убью!
  - А вон он! - усмехнулся Емеля, показывая в противоположный конец поля. - Крепко ж он тебя обскакал!
  Действительно, пока Макар точил лясы, китаец умудрился улизнуть на порядочное расстояние, дававшее ему фору минут в пятнадцать.
  - Ну и хрен с ним, - махнул рукой Макар, поняв, что Зай-Ца ему уже не догнать. - Вечером отлуплю. А ты чего здесь делаешь?
  - В Поганый лес иду, - вздохнул Емеля.
  - Куда? - ахнул Макар, в ужасе выпячивая глаза, и у Герца вновь засосало под ложечкой. "И на черта мне эта буква сдалась? - с грустью подумал он. - Лучше уж на Мане жениться, чем так..."
  - Сынишка у меня пропал, - говорил тем временем Емеля. - Как вчера утром из дома ушел, так и не видел его никто больше. Мальчишки сказывают, будто он в Поганый лес грозился идти.
  - Да, - сочувственно вздохнул Макар. - Беда, конечно. Ну ладно, мужики, не буду вас задерживать. Побегу, может, словлю еще этого китайца, - и снова пожав Емеле руку, Макар потрусил за Зай-Ца.
  - Быстро побежал, - усмехнулся Герц, глядя вслед Макару.
  - Ну дак а что? - флегматично ответил Емеля. - Жить-то всякому хочется... Даже китайцу... - и, не дожидаясь Герцовых вопросов, он рассказал следующую историю:
  Зай-Ца появился в Пяте два года назад. Откуда он пришел, чем раньше занимался, а главное, каким ветром занесло его в этот провинциальный городок, широкой общественности известно не было. На следующее же утро после своего появления в Пяте Зай-Ца арендовал небольшой заброшенный подвальчик в центре города, а еще через неделю над дверью этого подвальчика появилась надпись "Прачечная". Сам Зай-Ца в белоснежном накрахмаленном переднике стоял у своего предприятия и радостно улыбался проходящим мимо горожанам. К вечеру новость об открытии новой прачечной облетела весь город, и вскоре не осталось, наверное, ни одного человека, не сходившего посмотреть на китайца. Этим, впрочем, все и ограничилось - за посмотр, как известно, денег не платят, а нести свое белье в стирку к Зай-Ца пятачане не спешили. На третий день улыбка китайца была уже не такой широкой и радостной, на шестой китаец начал нетерпеливо постукивать маленькой ногой, а на девятый день на двери прачечной появился огромный амбарный замок. Но неудача не смутила предприимчивого китайца, и вскоре вывеска "Прачечная" сменилась другой: "Импортные хозтовары". И опять не осталось в городе ни одного человека, не сходившего поглазеть на яркие баночки и коробочки, выставленные в лавке у Зай-Ца, но покупать все это изобилие пятачане опять не спешили. И если в первый день колокольчик, приделанный китайцем к двери, не замолкал ни на секунду, то на третий день он не звякнул ни разу. Но и вторая неудача не смутила Зай-Ца. "Если покупатель не идет к продавцу, продавец сам пойдет к покупателю!" - решил он и, набив сумку своими товарами, пошел по домам.
  Зай-Ца били, Зай-Ца выкидывали из окон, на Зай-Ца спускали собак, но он снова и снова оказывался перед дверьми квартир: "А-я-яй, хозяйка, какой грязный пол у тебя! Как не стыдно! Моя твоя хороший вещь принес!"
  Зай-Ца караулил в парке целующиеся парочки: "А-я-яй! Как можно целовать девушка с такой запах изо рта! А-я-яй! Как можно обнимать юноша с такой перхоть на голове! Моя твоя хороший вещь принес!"
  Зай-Ца подкрадывался сзади к прохожим, рвал на мужчинах рубашки: "А-я-яй! Какой хлипкий рубаха!", задирал женщинам юбки: "А-я-яй! Как попа юбка приклеилась! Моя твоя хороший вещь принес!"
  Но главным подвигом Зай-Ца стало приключение с эсхатологами. Эсхатологи эти, в преддверии конца света, долженствующего наступить в ближайшем будущем, уже целый год лежали во гробах, поднимаясь из них только для справления естественных нужд, да для принятия скромной пищи, приносимой им соболезнующими гражданами. Такие же глупости, как мытье тела или смена белья, в свете грядущих катаклизмов, для эсхатологов были слишком мелкими и незначительными, чтобы обращать на них внимание. Естественно, что такое пренебрежение элементарными правилами личной гигиены не могло обойтись без последствий, коими и явились ужасная вонь, стоящая над поселением эсхатологов, и несметное количество вшей.
  Вот на этих-то мучеников и направил Зай-Ца свои усилия. Он проводил у гробов целые дни, расхваливая свои заграничные товары, но до него ли было почтенным мужам, если даже насекомые не могли нарушить их покой.
  И тогда Зай-Ца пошел ва-банк - выбрав ночку потемней, он подобрался к своим потенциальным клиентам и с ног до головы посыпал их каким-то чудодейственным порошком. Чего он собирался этим достичь, было неизвестно - то ли избавить эсхатологов от вшей, то ли отстирать их одежду прямо на хозяевах, то ли еще чего-то, но результат превзошел все ожидания.
  Ах, какой крик стоял в то утро над городом! А его источники, выпятив в ужасе глаза, носились по улицам с такой скоростью, что изумленные горожане решили было, будто конец света уже наступил. Эсхатологов с большим трудом отловили и (слышал бы это Зай-Ца) первым словом, которого от них добились, было: "В баню!" Чудодейственный порошок смыли, но пятна от него так и остались на коже эсхатологов навсегда.
  Пострадавшие мужи после этой истории были переименованы в "отбеленных", а Зай-Ца лишился двух зубов, одного ребра и всех своих товаров. Но и этот урок не пошел китайцу на пользу: зубы были вставлены, ребро срослось, заграничные товары вновь вернулись на полки, и необычайная энергия Зай-Ца с новой силой обрушилась на горожан.
  
  Чем дальше в лес уводила тропинка, тем гуще и непроходимее становились кусты, растущие по ее краям. В какой-то момент Герц даже пожалел, что нет у него в руках острого мачете, способного за секунду превратить толстые гибкие ветви в измочаленные обрубки, а узкий лаз в ровную и широкую дорогу, но тут на память ему пришел обрывок то ли из какого-то фильма, то ли из книги, где потный и измученный коммандос, отмахиваясь от навязчивых москитов и хлещущих по лицу тонких веток, из последних сил вгрызается в непроходимую чащу, и вид этого мученика несколько охладил Герцов пыл. "Вот если бы мачете было в руках у Емели..." - мечтательно подумал Герц и, вместо того, чтобы тщательно смотреть под ноги, перевел свой взор к голубому небу, покрытому редкими белесыми облачками. А там, в вышине, было так пусто, так спокойно, так безмятежно, и только одинокая птица, гордо расправив могучие крыла, свободно парила над бескрайними просторами. "И почему люди не летают?.." - вздохнул Герц. Эх, раскинуть бы сейчас руки, оттолкнуться от земли и, подставив свое тело струям воздуха, почувствовать себя маленькой невесомой пушинкой. Отдаться на волю ветров, покориться их загадочной повелительнице Розе и лететь, лететь, лететь - дни, ночи, месяца - вперед, только вперед, навстречу городам и весям, поднимаясь на каждом витке все выше и выше к солнцу и... И в этот момент Герц почувствовал, что ноги его и вправду отделяются от земли, тело принимает вертикальное положение, а ветер начинает свистеть в ушах, но навстречу ему с ужасающей скоростью неслось вовсе не небо, а земля, обильно усеянная шишками и иголками. "Ё-пэ-рэ-сэ-тэ!" - только и успел воскликнуть Герц, прижимая широко распахнутые руки к груди и отворачивая лицо, а полет уже окончился. "И кто же я после этого?" - Герц осторожно пошевелил рукой, провел ею по лицу и, поднеся ее к глазам, начал пристально всматриваться в ладонь. Ладонь была грязной и исцарапанной, но следов крови на ней не было: "Пациент скорее жив..." Ноги двигались, тело слушалось, и Герц даже решился оторваться от земли, но не успел он приподнять голову, как из груди его вырвался глубочайший крик ужаса: лес исчез. Исчез напрочь. Исчез, как будто его и не бывало. А вместо дремучих зарослей возник вполне респектабельный бар: длинная стойка, обитая чем-то бордовым, высокие стулья, тихая, ненавязчивая музыка.
  - Глюк... - догадался Герц и, уткнувшись носом в еловые иголки, обхватил голову руками. Что-то влажное прокатилось по его щеке и, оставив после себя грязную дорожку, капнуло на землю. Вот он и настал, тот ужасный миг, которого так боялся Герц всю свою жизнь: мгновенная встряска, шлепок удара и долгие-долгие годы в дурке. Кем, интересно, он себя назовет: Наполеоном? - избито, стандартно. Императором Нероном? - кишка тонка, да и со слухом неважно. Элвисом Пресли? - не та весовая категория. Нет, пожалуй, он все-таки останется Герцем... И это значит, что... Слегка приободрившись, Герц снова рискнул оторвать голову от земли и тут же наткнулся взглядом на чьи-то стройные ноги, затянутые в черные ажурные чулки и плавно переходящие в острые длинные шпильки. Ноги эти остановились рядом с Герцем, слегка согнулись в коленях, кокетливо хихикнули и направились к стойке бара. По мере их удаления у ног появились похабно виляющие бедра, тонкая осиная талия, слегка прыщавая спина, прикрытая двумя перекрещивающимися лямками и голова с золотистыми волосами, уложенными аккуратными локонами.
  - Клиент, - сообщила обладательница стройных ног кому-то, кого Герц не видел.
  Этот "кто-то" буркнул в ответ неприличное слово, чем вызвал бурный приступ веселья у своей собеседницы и, судя по звуку его шагов, направился к новому посетителю. Герц вдруг почувствовал у себя под мышками чьи-то горячие ладони, которые, сжав его тело в тиски, поволокли его к стойке по пыльному, заплеванному полу. Усадив клиента на стул, официант довольно хмыкнул и, обогнув стойку, изобразил на своем лице мину радушия:
  - Что будем пить?
  - Допился уже, - сообщил в ответ Герц, тупо глядя на свои порядком изгаженные брюки. Глюк это или не глюк, а джинсы было жалко.
  - Надолго в наши края? - раздался рядом нежный женский голосок.
  - Не знаю... - пробурчал Герц, стараясь не смотреть на свою визави, чтобы не спровоцировать ее на выполнение действий, свойственных ее профессии, ибо в профориентации дамочки, томно заглядывающей Герцу в лицо, сомневаться не приходилось.
  - Жаль, - изрекла та и спросила, нацелившись на соседний стул: - Не помешаю?
  - Нет, - выдавил из себя Герц и старательно уставился на полки, заставленные разномастными бутылками.
  Особа грациозно плюхнулась на высокую табуретку, закинула ногу на ногу, вытащила из маленькой сумочки длинную сигарету и, поднеся ее ко рту, вопросительно посмотрела на Герца.
  - Ах да! - опомнился тот и судорожно начал хлопать по карманам, точно зная, что зажигалки там нет, и тем не менее будучи абсолютно убежденным в оправданности своих поисков - если среди нехоженого леса возник бар, почему бы не возникнуть и зажигалке.
  - Слушаю и повинуюсь! - произнес чей-то гнусавый голос, и в руке у Герца материализовался желтый потрепанный "Criket".
  - Прошу! - щелкнул Герц перед носом дамы.
  - Благодарю... - томным голосом прошептала та, обволакивая Герца клубами дыма.
  "Все хорошо, прекрасная маркиза! - думал Герц, исподтишка разглядывая свою соседку. - Все будет хорошо. Сейчас я открою глаза, и бритый медбрат с накачанными бицепсами, предварительно смазав мне задницу проспиртованным тампоном, вонзит в меня пару кубов какой-нибудь дряни. И тогда ты исчезнешь. И этот вонючий бар исчезнет тоже. А потом придет доктор в белом халате и скажет мне, что я допился, что это - "белочка", белая горячечка, беленькая-беленькая горячюшечка. И тогда у меня все будет хорошо. И у тебя, прекрасная маркиза, тоже". Герц даже прикрыл глаза в смутной надежде на преобразование пейзажа, но вместо этого услышал грубый мужской голос:
  - А ну пошла вон!
  Герц осторожно приоткрыл один глаз: местность не изменилась, разве что развязную девицу сменил худой узкоглазый мужчина, мрачно оглядывающийся вокруг и нервно подбрасывающий в руках деревянную короткую дубинку. Его скуластое "татарское" лицо пересекал плохо зарубцевавшийся шрам, придававший этому и так не очень добродушному лицу какое-то зверское выражение.
  - Впервые у нас? - спросил "татарин" у Герца. Тот кивнул.
  - Ну ничего, ничего, ничего. Все впереди... - ни к селу, ни к городу добавил мужчина.
  "Выпить, что ли, чего-нибудь," - с тоской подумал Герц и, словно в ответ на его мысли, рядом бесшумно появился официант, несущий общепитовский поднос с какой-то бутылкой. Рядом с бутылкой стояли грязный стакан с дохлой мухой на дне и выщербленное блюдечко с слегка позеленевшим плавленым сырком.
  - Ваш заказ, - пояснил официант Герцу в ответ на его немой вопрос, плюхнул поднос на стойку и вернулся на свое место.
  - Мой? - удивился Герц.
  - Кесарю - кесарево, слесарю - слесарево, - философски заявил сосед и добавил: - Яппонский Городовой...
  - Это уж точно, - согласился Герц. - В столовых и то лучше кормят.
  - Да нет, - сказал "татарин". - Это я - Яппонский Городовой.
  - Не понял, - Герц оторвался от изучения сырка и посмотрел на своего соседа.
  Тот гордо выпятил грудь вперед, немного развернулся - так, чтобы Герцу стал виден металлический значок треугольной формы, на котором было вычеканено: "ЯППОНСКИЙ ГОРОДОВОЙ Љ 1" и, добившись нужного эффекта, вдруг громко рявкнул: - Предъявить документы!.. Между прочим, это относится ко всем присутствующим, - добавил он, оглядываясь на дамочку, забившуюся в угол.
  - А пошел ты, - сплюнула та сквозь зубы.
  - Хамит, - сообщил Городовой Герцу. - Госпожа Бульвари. Связываться не советую. Вероятность заражения - стопроцентная.
  "И зажигалку сперла," - тоскливо подумал Герц, наливая в стакан из бутылки какую-то подозрительно вонючую жидкость: - Фу, мерзость!
  - Неудивительно, - кивнул Городовой. - Стухла, наверное.
  - А разве водка тухнет?
  - Может, и не тухнет. Выпей - узнаешь.
  - Не пей, - шепнул Герцу уже знакомый ему гнусавый голос.
  - Это еще почему? Козлом, что ли, стану?
  - Не, - хихикнул тот, - козлом не станешь, - и добавил задумчиво: - Разве можно ступить в одну и ту же реку дважды?
  - Но-но! - прикрикнул на него Герц, но пить все же не стал. - Эй, ты! - окликнул он официанта. - Чего это ты мне притащил?
  - Зелье приворотное, от ворот поворотное, - флегматично ответил тот, выковыривая из носа длинную зеленую соплю.
  - Уксус... - пригубил Городовой из Герцова стакана. - Сладкий-то какой. На, попробуй.
  - О Боже, - простонал Герц, отталкивая от себя стакан. Тот прокатился по стойке бара и исчез, однако звона не послышалось.
  - Точно в лузу, - сообщил официант, размазывая соплю по стенке.
  - Снайпер, - усмехнулся Городовой и вдруг, свирепо уставившись на Герца, заорал: - Ну, чего приперся, придурок? Чего расселся? Документы где?
  - Превышение полномочий - раз! Нарушение порядка - два! Вымогательство - три! - прогнусавил невидимый голос, и на стойку шлепнулись три квитанции: - С вас шесть пенсов.
  "А про меня забыли... - грустно подумал Герц. - Может, меня и нет вовсе?"
  - Это только начало, - непонятно кому сказал гнусавый голос.
  - А дальше что?
  - А дальше будет конец.
  "Ну конечно, - понял Герц. - Это конец". Раньше с ним тоже происходили странные вещи, но все они были более или менее объяснимы. Объяснить же сегодняшнюю ситуацию Герц не смог бы даже при всем своем желании.
  - И револьвер в другом кармане, - глупо хихикнула госпожа Бульвари, покидая темный пыльный угол и присоединяясь к компании за стойкой - вероятно, одиночество ей наскучило. - Официант! - щелкнула она пальцами, плюхаясь на высокий стул.
  - Ну чего тебе? - проворчал тот, отколупывая от стенки козявку, им же самим прилепленную.
  - Виски с содовой.
  - Понял, - кивнул официант, вытащил из-под стойки грязный пыльный стакан, протер его слегка полотенцем, посмотрел на свет и налил до половины прозрачной жидкостью из бутылки, написано на которой было "Московская особая".
  Бульвари довольно улыбнулась, подтянула стакан к себе и, даже не поморщившись, одним залпом заглотила все его содержимое.
  - Сильна! - восхитился Герц.
  - Ну дак, - отозвалась Бульвари и, прикурив сигарету от Герцовой зажигалки, смачно затянулась: - Душевно...
  - Повторить? - спросил официант.
  - Давай, - согласилась девица. Трюк повторился еще раз. Потом еще раз. И так до полного опустошения бутылки. - Ты меня слушай, бэби... - пьяно шептала Бульвари Герцу, налегая на него высокой грудью и обдавая водочными парами. - Я все знаю... Я тебе правду скажу - в мире ничего не было... нет... и не будет... Ты этого моралиста не слушай... Гонит он... Тоже мне, напридумывали - живи по совести, помрешь без горести... Кто она такая-то, совесть эта - шлюха, девка подзаборная...
  - А сама кто? - с выражением глубокой обиды прогнусавил голос.
  - Ты меня не трожь! Я девушка честная... У меня муж есть... - Бульвари все ниже и ниже сползала со своей табуретки и в какой-то момент оказалась прямо у Герца под ногами. Глаза ее закрылись, пухлые губы расползлись в довольной улыбке, обнажив пожелтевшие от никотинового налета зубы, и громкий храп огласил помещение.
  - Готова, - сказал официант и пошел вытаскивать девушку из-под стойки.
  - Честная... - усмехнулся Герц, наблюдая за выносом тела. - Таких честных на каждом углу по полсотни.
  "Не суди и не судим будешь," - возник вдруг в голове у Герца уже знакомый ему гнусавый голос, и не успел он опомниться, как все тот же голос начал нашептывать ему историю жизни Эммануэль Бульвари. Уже через пять минут Герц знал, что родилась девушка в семье пусть и не очень богатой, но вполне порядочной, что ее мать умерла, когда девочке не исполнилось и года, и что ее отец, хоть и любил свою дочь безмерно, не счел нужным заниматься воспитанием девочки самостоятельно, а, обучив Эми алфавиту, поспешил сбагрить ее гувернантке, мадмуазель Элоизе. Мадмуазель эта считалась француженкой, хотя по паспорту была уроженкой Новгородской губернии, не умела ни читать, ни писать, и вовсю крутила роман с местным костоправом Петькой, которого звала почему-то Пьер. А потому Эми оказалась предоставленной самой себе и, не найдя ничего лучшего, с головой углубилась в изучение отцовской библиотеки - не слишком обширной и состоящей, в основном, из книг героическо-патриотической направленности: "Подвиг гусара", "Повесть о настоящем полковнике", "Как куются кадры", "Молодая гарпия" и проч. Самой же любимой героиней Эми стала Анна д'Жарк. Как часто представляла девочка себя всходящей на костер или несущейся во главе огромного войска на белом коне с саблей в руках. И, пока ее ровесницы тайком вздыхали над сентиментальными романами, промокая слезы тонкими батистовыми платочками, юная Эми скакала по парадной зале со шваброй в руках и бесстрашно разила своих врагов, в которых на время превращались канделябры, стулья и слуги. Но годы шли, Эми взрослела, незаметно превращаясь из угловатого подростка в очаровательную девушку, и особы противоположного пола все чаще и чаще начали посещать этот такой пленительный для них дом. "Ах, Эми, - вздыхал бывало какой-нибудь Жан или Поль, устраиваясь напротив девушки, - я так, так несчастен..." - "Что же случилось?" - невинно спрашивала Эми, пытаясь попасть иголкой в нужное отверстие, и каждый раз попадая себе в палец - рубить врага было гораздо легче, чем вышивать. "И только вы, вы можете вернуть мне утраченное блаженство". - "Если вы о деньгах, то это к папеньке," - замечала девушка, отрываясь от пяльцев и удивленно поглядывая на покрасневшего кавалера. "Ах! - в сердцах восклицал тот. - Как вы могли!" - "А что я такого сказала?" - недоумевала Эми, махая с крылечка отъезжающему кавалеру и перебирая в памяти свою речь. "Да он же свататься приезжал," - поясняла мадмуазель Элоиза, выслушав свою воспитанницу. "Да? Ну, тогда ладно," - и успокоенная девушка бежала в конюшню, седлала любимого Буцефала и неслась на сжатое поле сносить головы стогам сена. Не то, чтобы она совсем не думала о замужестве, нет, когда-нибудь она тоже выйдет замуж, но ее женихом станет не какой-нибудь напомаженный франт, а самый бесстрашный, самый мужественный, самый отважный человек на свете. И вскоре герой нашел свою героиню: ему было под тридцать, он был хром (память о взятии Шампанской крепости), одноглаз (битва при Кагоре), кривобок (контузия под Виск-и-Сод), вдобавок лицо его было обожжено, а оставшийся глаз слегка косил. Звали его граф Хохотушкин, и приходился он внучатым племянником двоюродной тети отца Эми. Графа трудно было назвать красавцем, но он был храбр и скромен, безумно скромен. "Да что вы право. Не стоит, совершенно не стоит похвал, - бывало говаривал он, когда Эми, выслушав какой-нибудь рассказ об очередном его подвиге, начинала восторгаться своим собеседником. - Это еще так! Вот я вам лучше расскажу другую историю..." И Эми влюбилась: влюбилась безудержно, неистово, а главное - впервые. "Я люблю Вас... - коряво выводила она темными ночами первые строки послания... - Нет, не так: я Вас люблю... Я Вас любил... любила... - скомканный листок летел в угол, на стол ложился новый: - Я Вам писать осмеливаюсь... Опять не то... - и этот листок отправлялся вслед за первым. - Я Вам пишу. Чего же боле... О, как же я люблю Вас... Любовь, еще быть может... Любовь - как много в этом звуке..." - тяжелая голова клонилась на стол, горячая слеза скатывалась по щеке, и буквы, ставшие вдруг такими огромными, превращались в маленькую чернильную лужицу. Порывом ветра распахивало неплотно закрытое окно, взвивалась кверху занавеска, тухла мерцающая свеча и неслышно пробирались в комнату волшебные радужные сны.
  Граф прогостил всего три дня и уехал в прекрасном расположении духа, увозя в багажнике огромную корзину с жареными цыплятами, фруктами и пыльными бутылками многолетней выдержки, и одно маленькое человечье сердечко впридачу. Горе Эми было безутешным - она не находила себе места, она похудела и побледнела, она забросила свои воинские упражнения и проводила целые дни у окна, в смутной надежде глядя на безлюдную дорогу. Надеяться ей было не на что - граф был закоренелым холостяком и о женитьбе, тем более на Эми, даже не помышлял. Девушка не могла мечтать даже о встрече - ветер, занесший графа в их края, дул слишком редко. И тогда она решилась на отчаянный шаг - бежать. Бежать за ним, стать его тенью, следовать за ним всюду, не открываясь ему, только видеть его иногда, только слышать иногда его голос, только знать, что он жив и не любит другую - о большем, в силу своей невинности, Эми не задумывалась.
  Следы графа Хохотушкина отыскались быстро - где еще можно искать героя, как не на войне? Война была всего одна - стародавняя, не очень масштабная и, в силу своей стародавности, какая-то слишком вялая. Обе стороны устали и готовы были даже подписать мирное соглашение, если бы нашелся человек, взявший на себя подобные переговоры. А пока его не сыскалось, противники обирали местное население и время от времени ходили в атаки. Эми удалось пристроиться в штаб - адъютантом второго писаря младшего ротного караульного взвода. Должность эта была непыльной, свободного времени было хоть отбавляй - и ничто не мешало Эми претворять в жизнь ее мечты. Тем более что Хохотушкин не только не признавал в молоденьком смазливом адъютантике, постоянно вьющемся вокруг него, свою очаровательную кузину, но и, обнаружив в нем задатки будущего героя, приблизил его к себе настолько близко, насколько это позволяла субординация. Эми даже посчастливилось быть секундантом Хохотушкина в всевойсковом состязании по литерболу. И, хоть руки ее и подрагивали немного, когда она подносила графу очередную чашу с вином, но волнение это было списано за счет чести, оказанной какому-то юнцу самим Хохотушкиным, Эми признана достойным учеником, а отношения ее с графом с этого момента стали самыми что ни на есть дружескими. Правда, любовь Эми с тех пор несколько померкла, ибо сила этого чувства, как известно, прямо пропорциональна количеству препятствий и обратно пропорциональна расстоянию, разделяющему ее носителей, а вскоре и вовсе сошла на нет, но угасание ее было таким постепенным, а смерть так тиха, что девушка даже не заметила потери.
  Так бы и шло все тихо да гладко, если бы не почтил как-то дивизию своим визитом ее главнокомандующий генерал Тупицын. Приезд его был обставлен самым должным образом - выстроенные на плацу войска, молодцевато выпятив грудь вперед, прокричали троекратное "Ура!", белоснежный жеребец, коему была доверена столь ответственная ноша, как двоюродный брат короля, был на редкость кроток и покладист, а запах, с самого утра стоявший над гарнизоном, вызвал у генерала столь обильное слюнотечение, что в исходе ревизии сомневаться не приходилось, если бы не одно "но"... Одно маленькое "но", которым и явилась несчастная Эми. Ах, если бы могла она предвидеть будущее, если бы доступны ей были сокровенные тайны бытия, если бы умела она читать знамения судьбы, кои последняя так щедро являет нашему взору, возможно, и не прихорашивалась бы она так перед визитом генерала, не драила свои сапоги так ожесточенно, да, в конце концов, просто отказалась бы от чести поднести Тупицыну блюдо с свежеиспеченным караваем, на самом верху которого, по старинному обычаю, примостилась маленькая беленькая солонка. Но не остановили ее ни черная кошка, все утро крутившаяся у ее ног, ни Митька Арбузов с пустым ведром, постоянно попадавшийся ей навстречу, ни козни Лялечки Пустозвонского, чуть не уведшего из-под самого Эминого носа злополучный каравай, и когда генерал вступил в помещение Главного Штаба, первым, кого он увидел, был молоденький голубоглазый мальчик, смотревший на него с таким благоговением, с таким восторгом, что даже забыл о своей миссии, и опомнившийся только тогда, когда генерал, не дождавшись предложения, сам отломил от каравая горбушку и, отправив ее в рот, снисходительно похлопал мальчика по щеке:
  - Как звать?
  - Эммануил, Ваше Превосходительство! - отрапортовала Эми, приходя в себя.
  - Молодец, Эммануил! - отечески улыбнулся Тупицын. - Давно служишь?
  - Никак нет, Ваше Превосходительство! Шестой месяц!
  - И что, все в адъютантах ходишь? Позор!
  - Сам давно о воинской славе мечтаю, ибо нет для настоящего мужчины выше чести, чем...
  - Ну хватит, хватит, - прервал девушку генерал. - Зайди-ка ко мне, потолкуем.
  - Слушаюсь, Ваше Превосходительство! - Эми сунула каравай первому, кто подвернулся под руку, и быстро устремилась вслед за генералом - вот и настал тот момент, когда исполнится ее мечта - сложить голову на поле брани.
  Тупицын, впрочем, о повышении больше не заговаривал, а только выхаживал вокруг онемевшей от восторга Эми, да так загадочно улыбался, словно кот, подкрадывающийся к кринке со сметаной. "Молодец, - наконец сказал он и ласково похлопал Эми по спине. - Хорош, ничего не скажешь! - рука его скользнула вниз. - Да, славный хлопец!" - "Служу Отечеству!" - выпалила Эми, уворачиваясь от объятий генерала. "Это хорошо, что служишь! - прошептал тот, снова придвигаясь к Эми. - Дай-ка я тебя обниму по-отечески! - девушка почувствовала жаркое дыхание генерала и внезапно очутилась у того на груди. - Отечеству нужны такие воины!" - мурлыкал Тупицын, все теснее и теснее приближаясь к Эми. "Да что же это такое! - запаниковала она. - Неужели, он все знает! Неужели, моя тайна раскрыта!" - другого объяснения создавшейся ситуации у Эми не было - объятия генерала слишком не походили на отеческое благословение. "Ну-кось, дай-ка я поцелую тебя, мой герой!" - продолжал тем временем генерал, и девушка вдруг с ужасом почувствовала, как что-то влажное и липкое приближается к ее губам, впиваясь в них, словно пиявка. "Нет!" - она оттолкнула генерала и отскочила в сторону. "Ну что такое? - удивился тот, плотоядно посматривая на Эми, словно кошка на мышку. - Иди сюда, противный, иначе я обижусь!"
  - Ваше Превосходительство! - чуть не заплакала Эми. - Как вам не стыдно! Я не знаю, откуда вы узнали мою тайну, и не хочу знать - пусть это останется на совести человека, предавшего меня, но как вы могли воспользоваться моим положением и устроить здесь всю эту сцену! Если вы хотели провести меня, наказать за мой проступок - это ваше право, но только одно желание побудило меня сделать то, что я сделала - желание послужить Отечеству!
  - Сделала?.. - недоуменно произнес генерал, только это и уловив во всей речи.
  - Теперь бессмысленно что-либо отрицать, - печально ответствовала Эми. - Да, вы правы, Ваше Превосходительство, я - девица.
  - Девица? - с ужасом в голосе переспросил Тупицын. - Девица? Как девица! Прочь, прочь отсюда! Гнать ее!
  Распахнулись двери, вбежали перепуганные штабные, и начался сущий бардак: "Вон!" - орал генерал, брызгая слюной и топая ногами. "Успокойтесь, Ваше Превосходительство!" - отвечали ему. "Гнать, гнать в шею! Девица! Подлог! Обман! Я буду жаловаться! В суд! Под трибунал! Девица! Девица! Девица!"
  А опозоренная Эми стояла в центре комнаты, закрыв лицо руками, и только одна мысль пульсировала в ее голове: "Все кончено! Все кончено! Все кончено!"
  Впрочем, Эми ошиблась - ее история на этом не закончилась, а наоборот, только начиналась. Как только неразбериха улеглась, с девушки содрали незаслуженно присвоенную ею форму, облачили в некое подобие платья и засадили в каземат, чтобы на следующее же утро отправить незадачливого вояку домой - в родные пенаты. И так бы тому и быть, если бы противоборствующая сторона не предприняла ночью решительную вылазку. Атаку, естественно, отбили, но когда караульный наутро заглянул в каземат, Эми там уже не было. "Сбежала..." - решил он и, дабы не быть обвиненным в халатности, скрыл этот факт от начальства, объявив тому, что девушка с надлежащими почестями отправлена домой. А бедная Эми в это время возлежала на крупе коня лихого джигита Джомолунгмы-бича, закутанная с ног до головы в покрывало, и судорожно взывала к Господу Богу с мольбой о помощи. Увы, Бог ее не услышал - то ли оглох он на старости, то ли твердо придерживался принципа невмешательства в дела суверенных Богов, то ли был занят делами, более важными, нежели спасение чести какой-то девицы - и не прошло и часа, как она очутилась в гареме Джомолунгмы.
  - Вай, какая девушка! - радостно облизывался Джомбич, когда вымытая и разнаряженная Эми была доставлена ему в покои. - Ты будешь моей любимой женой, да? Я приду к тебе сегодня ночью. Почему ты молчишь, красавица? Ты что, немая? Ну скажи что-нибудь, мой персик!
  Но напрасно Джомбич тратил свое красноречие, осыпая недостойную алмазами слов, яхонтами словосочетаний и ониксами междометий - Эми не смогла бы ответить ему даже при всем своем желании - просто потому, что не понимала его речей. А почтенному Джомолунгме-бичу, которого его подданные именовали не иначе как Светоч Знаний, и в голову не приходило, что на свете существуют еще какие-то языки и наречия, кроме его собственного.
  - Вай, вай, вай, такая красивая и такая немая, - наконец печально покачал головой Джомбич, истощив перлы своего красноречия. - Надо научить говорить.
  Срочно был вызван учитель риторики и, после обещания немедленно отрубить ему голову, если досточтимая Краля-бей не заговорит через пять минут, учителю позволили приступить к работе. Обучение проходило следующим образом: на полу рассыпали битое стекло, канцелярские кнопки и мелкий гравий, с божественных ножек Эми сняли туфельки, музыканты, спрятанные где-то в глубине дома, затянули что-то тягуче-заунывное, и девушка была водружена на приготовленные для нее подмостки.
  Ах, какие ужасные слова произносила Эми, танцуя на битом стекле, какие замысловатые обороты и словосочетания, присущие более сапожнику, нежели изнеженной девице, вырывались из ее глотки, как полно применяла она на практике свои познания, полученные за долгие полгода, проведенные в кавалерийском полку, а Джомбич все вздыхал и вздыхал: "Вах-вах-вах, опять ничего не сказала. Совсем немая Краля-бей. Вах-вах-вах".
  Учитель риторики был возведен на плаху, а Эми официально признана Любимой Немой Женой Великого Падишаха Джомолунгмы-бича и доставлена в его гарем. Там-то, после первого посещения Джомбичем своей наложницы, и случилось с Эми некоторое событие, которое достаточно сильно изменило ее отношение к плену, жизни и маленьким житейским радостям. Краля-бей оказалась достойной ученицей и, хоть и не освоила она чужого языка - никому ведь и в голову не пришло обучать ее этому - зато она решила гораздо более сложную задачу - навеки покорила сердце Непобедимого Джомолунгмы.
  А через два месяца сердце Джомбича было разбито вдребезги - во время ответной вылазки поручик Печкин-Лавочкин отважно ворвался в гарем, порубил евнухов, изнасиловал восемьсот наложниц и незаметно скрылся, увозя на крупе своего коня плотно замотанный ковер, в котором возвращалась на родину горько рыдающая Эми. Все повторялось до точности, вот только Бога девушка больше не призывала на помощь, ибо не знала, какому из них ей следует нынче молиться.
  Печкин-Лавочкин обращался с девушкой не очень хорошо, Печкину-Лавочкину, по большому счету, было на нее наплевать, потому что единственной страстью Печкина-Лавочкина была ботаника. Бывало, отправляется какой-нибудь офицер в долину, на разведку, а Печкин-Лавочкин уже спешит к нему с просьбой: "Привези, дружище, цветочек аленький!" Тот и везет охапку. А Печкину-Лавочкину все мало, он уже к другому сослуживцу кидается все с той же просьбой. Наберет полный гербарий, запрется у себя в комнате, среди аленьких цветочков, и выходит оттуда то задумчивый, то веселый, то вовсе не выходит, а усядется на подоконник, ноги вниз свесит и грустный-грустный такой становится, что Эми, на него глядючи, и сама всплакнет. Впрочем, плакать ей приходилось часто - Печкин-Лавочкин охладел к своей пленнице достаточно быстро и с удовольствием спровадил бы ее куда-нибудь подальше, если б только знал куда и кому. И такой претендент вскоре нашелся - старый добрый малый Макс Максыч Бульвари, относившийся к Печкину-Лавочкину как к другу, а к Эми как к дочке. "Слушай, Печкин, - бывало говаривал он, - ну зачем она тебе? Ты ведь ее не любишь. Погубишь только, да и бросишь". - "А тебе она на что?" - улыбался тот. "А я женюсь на ней, домой отвезу, детишек заведем, будем жить в любви и согласии. Отдай, а? Хочешь, коня моего возьми". Конь у Бульвари был статный, огонь, а не конь, вся дивизия на этого коня заглядывалась, не исключая и Печкина-Лавочкина, и настолько сильным оказалось искушение, что уже на следующее утро после предложения Бульвари сделка была заключена: Печкин-Лавочкин приобрел коня, а Макс Максыч - жену.
  На этом, собственно, и заканчивается история Эми. Будь я поболтливей, может, и растянул бы ее окончание страничек так на двести пятьдесят, да ведь рассказывать почти и нечего - Бульвари, действительно, женился на Эми, Эми, действительно, родила ему дочку, жили они, действительно, в мире и согласии, но недолго. Не прошло и года, как госпожа Бульвари заскучала и, не найдя ничего более веселого, пустила своего мужа по миру. Сама же она распродажи имущества дожидаться не стала, а, поцеловав напоследок свое спящее дитя в темноволосую голову и сотворив над ним крестное знамение, сбежала из дома с любовником.
  - И зачем мне все это знать? - усмехнулся Герц, дослушав рассказ гнусавого голоса. Морали сей басни он не постиг, свое отношение к госпоже Бульвари, свернувшейся калачиком в углу и издававшей носом замысловатые трели, не изменил, опыта из чужих ошибок не извлек - короче, с его точки зрения, время и силы рассказчиком были потрачены зря.
  - Сказка - ложь, да в ней намек, - отозвался голос и неприятно засмеялся. И только тут Герц понял, что так сильно беспокоило его последние десять минут - голос исходил из него самого! Это было слишком печальное открытие, чтобы оно могло обойтись без последствий. И они не заставили себя ждать.
  - Ну все! С меня хватит! - не выдержал Герц и, решительно вскочив с табуретки, направился к выходу.
  Сейчас он распахнет дверь, ступит через высокий порог и попадет в квартиру Љ 21 - шестой этаж, дверь направо, лифт не работает, звонок тоже, стучите громче, - швырнет ключи на покосившуюся тумбочку, не снимая обуви прошествует на кухню - к холодильнику, вытащит запотевшую бутылку пива, включит телевизор, плюхнется на диван, сковырнет пробку зубами и, растянувшись на старом порыжевшем покрывале, поднесет узкое горлышко ко рту...
  Герц подошел к двери, Герц взялся за ручку, Герц дернул ее на себя - и ничего, ровным счетом ничего не произошло, только ручка слегка нагрелась от соприкосновения с теплой ладонью. "Ну ладно!" - хмыкнул Герц, поплевал на ладони, взялся за ручку двумя руками, уперся ногами в пол и дернул изо всех сил. И снова ничего не изменилось, разве что ладони вспотели. "Ах, так!" - разозлился Герц. Он вытер руки об штаны, перевел дыхание, покрепче взялся за ручку и, упершись ногой в дверной косяк, резко отбросил тело назад. Что-то скрипнуло, потом треснуло, и окружающий Герца мир вдруг пришел в движение: понеслись вперед разрисованные стены, побежали шумной толпой столики и стулья, а впереди всей этой процессии неслась все так же плотно закрытая дверь.
  - Вот зараза! - чертыхнулся Герц, налетев спиной на стойку и, швырнув оторванной ручкой в сторону двери, снова взгромоздился на высокую табуретку.
  - Облом, - сконфуженно сообщил он окружающим.
  - Что? - оторвался от изучения потолка официант.
  - Ты что-то сказал? - переспросил Городовой, на мгновение перестав вертеть в руках дубинку.
  - Хр... - пробасила Бульвари сквозь переливчатые трели и перевернулась на другой бок.
  - Замуровали, - объяснил Герц и, опустив голову на стойку, плотно обхватил ее руками. Господи, как же он устал от всего этого, как же ему все это надоело - постоянно зависеть от чужих идей и обстоятельств, постоянно быть пешкой в непонятной ему игре, постоянно носиться, словно сателлит, по чужим орбитам. Ему так хотелось остановиться, отдохнуть, но его уговаривали, заставляли, подталкивали, и он снова и снова действовал - как заводной заяц с игрушечным барабаном в руках: "Бум-пара-ба-бум! Бум-пара-ба-бум! Это я иду, Великий Мегагерц! Во мне сила двух сердец и энергия ста тараканов! Я всевластен и всемогущ, я бесстрашен и неутомим!" А ноги стерлись по самые уши, нервы истрепались до предела и каждый шаг может стать последним. Скоро, совсем скоро закончится батарейка, замрет маленький барабанчик и закончит свое победоносное шествие Блаженный Мегагерц. Бум-пара-ба-бум!
  - Ну что, Герц, теперь ты готов меня слушать? - снова прогнусавил противный голос.
  - Ну говори! - согласился Герц.
  - Я хочу попрощаться с тобой, - трагическим тоном сообщил голос и замолк, вероятно, ожидая реакции своего собеседника.
  - До свидания, - буркнул тот и снова уткнулся лицом в стойку.
  - Да, Герц, на этом мы с тобой расстаемся. Живи теперь как хочешь - обижай слабых, поддакивай сильным, пей без меры, торчи без толку - нет у тебя больше советчика горестного, попутчика строптивого. Некому больше тебе на мозги капать, на сердце давить, печенку грызть, - и хорошо поставленным басом голос сообщил: - Свободен.
  - Правда, что ли? - недоверчиво усмехнулся Герц.
  - Ох неблагодарный, - простонал голос. - Хоть бы притворился, что жалко со мной расставаться. Ни стыда у тебя и ни...
  - Совести, - ахнул Герц, только сейчас сообразив, с кем же он разговаривает.
  - Смейся, смейся! - зловеще сказал голос, и Герц вдруг почувствовал, как кто-то слегка прикоснулся к его волосам: - Прощай... - прошелестело в воздухе, и из динамиков, стоящих в углах бара, полилось: "До свиданья, мой ласковый мишка, до свиданья, до новых встреч..."
  - Стой! - вскочил Герц, спохватываясь.
  - "Девочка плачет, а шарик улетел..." - продолжали надрываться динамики, и что-то маленькое, бесформенное, уносимое кверху разноцветными воздушными шарами, мелькнуло у Герца перед носом.
  Это было очень странное ощущение - как будто между ребрами поместили небольшой кусочек льда - обжигающе-леденящий, и Герца охватило безумное чувство страха.
  - Ну постой же! - умолял он совесть. - Не уходи! Давай поговорим! Ну пожалуйста! Ведь я же не знал, что ты - это ты. Ну где ты! - он в ужасе размахивал руками у себя над головой, пытаясь ухватить улетающую совесть, но каждый раз в его ладонях оказывалась пустота, и ужас все глубже и глубже проникал в его сознание. - Ну пожалуйста! - почти плакал он, чувствуя, как леденящее спокойствие, словно щупальцами, опутывает его тело, превращая живую плоть в камень.
  - Ну хорошо, - миролюбиво ответил голос, и Герц заметил радужное свечение на голове спящей Бульвари. - Только не подходи!
  - Конечно-конечно, - согласился Герц, усаживаясь на табуретку. - Давай поговорим.
  - Я уже делал тебе подобное предложение, - ворчливо ответил голос.
  - Извини, я был глуп. Полностью сознаю. Впредь не повторится. Ты согласна вернуться ко мне?
  - Не согласна, а согласен, - поправил его голос.
  - Почему?
  - Потому что ты не Фаринелли, - хихикнул голос.
  - Ну хорошо, хорошо. На каких условиях ты согласен вернуться?
  - Условий будет много.
  - Посредник не требуется? - вмешался Городовой.
  - Нет, - сказал Герц.
  - Да, - сказал голос. - Скажи ему...
  И далее последовал перечень требований - настолько длинный, что Герцу только и оставалось, что за голову хвататься.
  - А дышать-то можно? - ехидно спросил он, дождавшись финала.
  - Можно, - смилостивился голос, и тут же добавил: - Но ровно.
  На том и порешили.
  - Слушай, - все же спросил Герц, когда каждый пункт договора был утвержден и скреплен печатью, подписями сторон и свидетелей (т.е. официанта и Городового), - а если честно, зачем тебе все это надо? Тебе что, премиальные за это идут?
  - Да так... - неопределенно ответил голос. И в этот же момент столы и стулья начали превращаться в папоротники, стойка бара выпустила зеленые побеги, и Герц вдруг понял, что он снова стоит в лесу.
  - Ау! Где вы все! Есть тут кто-нибудь? - громко закричал он, в панике оглядываясь по сторонам.
  - Ну, чего шумишь? - кусты раздались, и на полянку неспешно вышел Емеля. - Уж и до ветру не отойти.
  - А как же все это - бар, совесть? - растерянно пробормотал Герц. - Ведь это же было!
  - Поганый лес, - пожал плечами Емеля. - Мало ли чего привидится...
  
  Часа через три блужданий по лесу Герц прочувствовал полностью, что значит Поганый лес, и энтузиазм его окончательно сошел на нет. Пока новоявленных спасателей одолевали только комары размером с доброго шершня, Герц терпел, когда вокруг них начали скакать лягушки с пятью лапами ("мечта французов," - мрачно пошутил Герц, "но-но," - почему-то ответил Емеля), а папоротники достигли размеров хорошего кустарника, Герц только ругался, но когда, почувствовав странное жжение, он снял с собственной шеи длинный розоватый отросток, на кончике которого висела рубиновая капелька крови и, на возмущенный вопль: "Это еще что такое?", получил невозмутимый ответ: "Грибница..." - Герцово терпение лопнуло. А тут вдобавок вышли они к странного вида озерцу, из которого с писком выходили сгустки белесой слизи - о четырех лапках, одной ушастой головке и одном хвостике - и стройными рядами удалялись вглубь леса.
  - Вот они где берутся, - задумчиво протянул Емеля. - В клоаке.
  - Кто - они?
  - Щенки...
  И это было последней каплей.
  - Хватит! Баста! - рявкнул Герц, готовясь сообщить Емеле, что его путешествие по Поганому лесу на этом заканчивается, что плевать он хотел на все буквы на свете, что его здоровье ему гораздо важней чужого сына, и что обрастать грибницей или превращаться в склизкого щенка за просто так он не намерен, но услышал в этот момент отчетливый гнусавый голос: "Ухожу, ухожу, ухожу!" и только и сказал: - Привал... Курим...
  - Лады, - согласился Емеля, опускаясь на землю и вытаскивая из сидора кисет с махоркой.
  - Надо, наверное, систему какую-нибудь выработать, - пробурчал Герц, облизываясь на Емелину махорку. - А то так до скончания света прошляться можно. Куда он мог пойти?
  - А черт его знает, - вздохнул Емеля. - Можно попробовать на развалины сходить.
  - Какие развалины?
  - Поместье тут недалеко было. Французишки жили... Погорели лет десять назад - даже костей не нашли.
  - Дела... - протянул Герц, плюхаясь на землю рядом с Емелей.
  - Ой! - вдруг послышалось откуда-то снизу. Герц вскочил, как ошпаренный, и увидел, что с того места, где он только что сидел, отползает странного вида животное - с рогатой головой и витым панцирем.
  - А... э... о?.. - удивленно спросил Герц, указывая на странное животное пальцем.
  - Улитка это, - пожал плечами Емеля. - Их тут на склоне много живет.
  - А... ну-ну... - протянул Герц, присаживаясь обратно, и вдруг с удивлением увидел, что рядом с ним белеет какой-то листик. - Улитка, что ли, потеряла? - пробормотал он и начал читать: "Когда пройдет первая любовь, и придет второе дыхание, когда откроется третий глаз и рухнет четвертая стена, когда отвалится пятое колесо и выйдет шестой лесничий, узришь ты, о вьюнош, седьмое небо..."
  - И что это значит? - удивился Герц, посматривая на Емелю.
  - Роман, - флегматично ответствовал тот.
  - Какой роман? - с некоторым напряжением в голосе спросил Герц.
  - А ты посмотри, может, там написано...
  - Нет, там ничего не написано, - гневные нотки в голосе Герца усилились.
  - Жаль... - протянул Емеля и увидел перед своим носом увесистый кулак. Это подействовало. - Улитка потеряла, - поспешно добавил Емеля, уворачиваясь от кулака: - Говорят, что эти улитки романы пишут - выползают по две с вершины холма и, пока вниз ползут, чего-то там и сочиняют - одна конец, другая начало. А чтобы роман у них добыть, надо сесть на них - тогда они испугаются и свиток выронят.
  - Как же на нее сесть, если ее не видно? - удивился Герц.
  - В том-то и фокус. Без труда и щуку из колодца не вытащишь, а ты хочешь роман на халявку получить? Помучаться сначала надо.
  - Помучаться? - усмехнулся Герц, представив себе процесс добычи романа - не самая, наверное, приятная процедура - на заднице по склону прыгать.
  - А лучше всего, говорят, вдвоем на улитку идти, - продолжал Емеля. - Если повезет, так можно весь роман целиком получить.
  - А если нет?
  - Тогда только половину добудешь. Да это тоже не беда - главное, не слишком рано на эту улитку прыгнуть - а то отхватишь мелочь какую-нибудь, вроде этой, - Емеля кивнул на бумажку, зажатую у Герца в кулаке, - и зря, считай, в лес таскался. У нас тут есть парочка любителей - лет тридцать уже на улиток охотятся, а целого романа так ни разу и не получили... Так вот...
  - Как бы дождь не пошел... - переменил Герц тему разговора, поняв, что Емелино красноречие на этом исчерпано, и тревожно посматривая на заметно посеревшее небо.
  - Да, - подтвердил Емеля, тоже переводя взгляд вверх. - Дождь-то нам совсем не нужен. Нам бы до дождя успеть. А то как зарядит лет на сто.
  - Так уж и на сто? - усмехнулся Герц.
  - Ну, может, и не на сто, - поправился Емеля. - Но лет на пять может. Пошли уже.
  - Пошли, - согласился Герц, отрываясь от холма. - Далеко до этих развалин?
  - Смотря как идти. Если по лесу - час или два, как дорога будет, а можно стороной обойти - по болоту.
  - Давай лучше по лесу, - предложил Герц. Болото он не любил с детства.
  - Как хочешь, - кивнул Емеля. - Можно и по лесу. А можно и по болоту.
  - Нет, лучше по лесу.
  - Ну по лесу, так по лесу. По болоту не пойдем, значит?
  - Да что тебе это болото сдалось?
  - Ничего не сдалось. Поганое это болото. Да и лес поганый. Ну чего, где идем-то?
  - Да ты что, издеваешься? - рявкнул Герц.
  - Ничего не издеваюсь, - спокойно ответил Емеля. - Решить просто надо, где идти. Если по лесу, то по лесу, а если по болоту... - договорить он не успел - перед его носом снова возник увесистый кулак, и Емеля испуганно добавил: - По лесу, значит, решили. Ну, пошли по лесу. Я и сам болото это не люблю - один раз только и ходил туда, да лучше бы не ходил.
  - Это почему? - хмыкнул Герц.
  - Жену я там нашел.
  - На болоте?
  - На болоте.
  - Как на болоте? Что она там делала?
  - Жила.
  - Одна?
  - Зачем одна. В деревне жила.
  - А деревня на болоте?
  - На болоте.
  - Как же можно на болоте жить?
  - Да так и можно... что в лесу, что на болоте... - начал было Емеля, но тут вконец озверевший Герц рявкнул: "Убью!" - и Емеля испуганно замолк.
  - По сути говори, - уже гораздо тише добавил Герц, заметив вытянувшуюся Емелину физиономию.
  - Чего говорить-то? - промямлил тот.
  Герц не знал, чего он хотел услышать, возможно, он как раз ничего не хотел слышать, но рядом стоял Емеля и смотрел на него пустыми глазами, в которых не было ни удивления, ни раздражения, ни покорности, ни злости, даже тоски по пропавшему сыну не было в этих глазах, и Герц поспешно отвел взгляд, раздраженно сказав: - Чего она на болоте-то жила?
  - Родители ее там жили. И их родители. И...
  - Стоп! - опять не выдержал Герц. - Слушай, если ты скажешь еще хоть одно слово - я тебя поколочу.
  - Да я молчу, - пробурчал Емеля. - То ему говори, то не говори... попробуй тут разберись. Ну что, где пойдем-то?
  
  
   Ч А С Т Ь 3
  ГЛАВА 1
  
  - Только не долго, Жолио, - Мария махнула рукой вслед сыну, поправила челку, белокурой волной спадающую на глаза, и с надеждой посмотрела на небо. Беспощадное солнце закрылось маленькой тучкой, в одиночестве бродящей по небу, не обещавшей ни покоя от жары, ни долгожданного дождя. Наступало самое тяжелое время - послеобеденное, когда раскаляются камни, когда надоедливые мухи становятся полновластными хозяевами мира, слетаясь на разморенных жарой и сытным обедом людей. Улицы в это время опустевают, на окнах опускаются шторы, дома наполняются тишиной, а их добропорядочные владельцы, прикрыв лицо газеткой, отдаются чарам самого милосердного из богов - Гипноса.
  - Дождик, дождик, лей, лей, - улыбнулась Мария тучке. - Наша розочка соскучилась без воды.
  - Оч-чень, оч-чень, - прозвенела в ответ роза тысячами маленьких колокольчиков.
  - Сейчас мы немножко отдохнем, - пообещала ей Мария. Она прошла в дом, чтобы убедиться, что Пьер спит, постояла несколько минут над ним, прислушиваясь к ровному дыханию и, поняв, что сон мужа крепок, произнесла заветное слово.
  Словно маленький вихрь пронесся над роскошным белокаменным замком, над гордой красавицей розой, над самой хозяйкой - беспощадный вихрь, превративший в мгновение ока гордо устремленные вверх башни и шпили в обгоревший остов, чудо-цветок в засохшее дерево, а прекрасную юную деву - в безвременно поседевшую женщину с обезображенным огнем и временем лицом.
  И только мужчина, свернувшийся клубочком в углу хибары, остался прежним, спящим так безмятежно, словно маленький ребенок, окруженный всеобщей любовью и заботами.
  - Мой бедный, бедный Пьер, - Мария осторожно погладила мужа по голове. Когда-то он казался ей таким недосягаемым, таким неземным, таким большим и умным по сравнению с ней - хрупкой и беззащитной, а теперь все переменилось - слепота сделала Пьера совсем беспомощным, и все заботы и хлопоты легли на ее плечи - и ведение скромного хозяйства, и воспитание сына, и еще одна - может быть, и бесполезная - ведь Пьер слеп, а Жолио мал - но свято ей исполняемая. Это было и ее счастье, и ее мука - каждый день, встав самой первой, вместе с солнцем, превратить обгорелый мирок в прекрасный сияющий мир. Она почти все придумала сама - и общий вид замка, и его завитушки, и расположение комнат и кладовок, и бесчисленные лепки и фрески, которые, каждый вечер исчезая в небытии, возрождались на следующее утро без малейших изменений, копируя своих предшественников вплоть до последней детали. И только розу придумал Жолио - даже не придумал, а просто попросил: "Мама, я хочу, чтобы у меня был друг, который бы не боялся меня".
  И Мария сделала ему котенка - маленького, пушистенького, с белой манишкой на груди и такими же беленькими тапочками на лапках. "Мяу", - сказал котенок и цапнул Жолио за нос. "Нет, не хочу котенка, - заплакал мальчик, - он плохой. Он не любит меня". - "Приручи его, и вы станете друзьями". - "Не хочу, не хочу, не хочу," - топал Жолио ногой. - "Ну хорошо," - согласилась Мария и превратила котенка в щенка. Щенок радостно вильнул хвостом и принялся вылизывать мальчику лицо. "Убери его, - снова заревел Жолио, - он противный, он не любит меня". - "Ну что ты, мой красавчик, - утешала Мария сына, - он хочет играть с тобой. Иди, побегай с ним". - "Не хочу, не хочу, не хочу," - капризничал Жолио. "Ну ладно," - вздохнула Мария, превращая щенка в ежика. Ежик оказался колючим, черепаха страшной, кролик глупым, лошадка брыкастой, теленок бодливым, и тогда Мария сделала розу из старого засохшего дерева. "Вот она будет моим другом," - обрадовался Жолио, рассматривая прекрасный цветок, от малейшего порыва ветра заливавшийся тысячей невидимых колокольчиков. - "Как же ты будешь с ней играть? - удивилась Мария. - Может быть, ты будешь ее поливать?" - "Вот еще!" - надулся мальчик. - "Тогда, может быть, ты будешь оберегать ее от солнца и жучков?" - "Нет, - гордо ответил мальчик. - Я просто буду ее любить!" - "И ты думаешь, ей будет этого достаточно?" - "Конечно!" - сказал Жолио и изо всех сил качнул хрупкий цветок.
  "Ой-ой-ой!" - испуганно отозвалась роза.
  "Вот видишь, - довольно улыбнулся Жолио. - Она меня тоже полюбила. Нам с ней будет весело".
  Мария ничего не ответила сыну, только грустно покачала головой. "Любовь нельзя добыть силой, настоящую дружбу можно только завоевать, страх порождает ненависть," - хотела было объяснить она мальчику, но потом вспомнила свою собственную жизнь и промолчала. У каждого правила бывают свои исключения, и если мальчик начнет познавать жизнь не с первых, а со вторых, ничего страшного не случится.
  Ей было тринадцать лет, когда она впервые увидела Пьера - взрослого, серьезного, с толстой книжкой под мышкой и ужасно неуклюжего. Как же они с Артуром смеялись над ним - подкладывали ему кнопки на стулья, прятали его очки, подсовывали сахарницу вместо солонки и подставляли подножки. А Пьер только глуповато улыбался и все прощал. Разве можно было полюбить такого человека - вместо дня рождения он поздравлял с новым годом, входя в дом, первым делом спрашивал, где тут можно помыть ноги и долго потом не понимал, отчего окружающие так удивленно смотрят на него - что же странного в том, что человек собирается вымыть руки перед обедом, если он дарил кому-нибудь книгу, то название ее непременно было на латыни, а в тексте не было ни одной интересной картинки, если он был приглашен к четырем часам, то являлся в два, а если к двум, то приходил в четыре. К тому же, он был троюродным братом Марии, а разве девушки влюбляются в своих троюродных братьев, особенно если у них есть очаровательный красавчик-кузен - франт и озорник - воспитывающийся в доме своих богатых родственников.
  Беда приключилось, когда Марии исполнилось шестнадцать. Тот день был точно таким же, как сегодня - середина июля, разгар лета, во дворе варят варенье, маменька в белом кружевном чепце ходит с длинным черпаком и поругивает нерадивую девчонку Варьку, папенька ушел в кабинет "работать" и из-за двери доносится оглушительный храп, младшая сестренка давеча погналась за пчелой и теперь лежит у себя в комнате, закутанная, несмотря на жару, в сто двадцать одеял, под строжайшим присмотром няньки. А в большой зале творится таинство - под старым черным роялем, залитым косыми лучами солнца, пробивающимися через неплотно задернутые шторы, рождается большое светлое чувство, рождается в борьбе и муках, в пыхтении и сопении. "Пусти, пусти," - слышится оттуда чей-то приглушенный голос. - "Ну только разок!" - отвечает ему юношеский басок. - "А если кто-нибудь увидит?" - "Да кто же, радость моя?" - "А вдруг маменька войдет?" - "Нет, не войдет. У нее варенье". - "Ну тогда папенька!" - "Папенька почивает". - "А ежели из слуг кто?" - "А мы скажем, будто ноты упали, а мы за ними полезли!" - "Да пусти же ты, негодник!" - "Всего один поцелуй, и отпущу!" - "Ну ладно, но только один!" - смягчается голос. На миг воцаряется тишина, и вдруг окрестность оглашается звонким девичьим воплем: "Петр Потапович пожаловали!"
  "А черт!" - из-под рояля высовываются сначала две ноги в начищенных до блеска сапогах, потом туловище и, наконец, показывается кудрявая мальчишечья голова. "Выходи, Машка, жених прибыл!" - "Ах, Артур, - томно отвечают ему из-под рояля, - когда же этот медведь отстанет от нас! Разве можно быть таким назойливым?" - и еще две пары ног, на этот раз в розовых атласных башмачках, являются миру.
  Сватовство было коротким - что могли значить чувства одной измученной души, если у жениха этих душ было пять тысяч. "Ты, Машка, смотри мне, - увещевала мать заплаканную дочь. - Будешь рыпаться, в чулан засажу - там быстренько одумаешься. А Артурку твоего - завтра же в полк, от беды подальше".
  И все же недоглядела мать, забылась за предсвадебными хлопотами, да и проворонила дочь. Нет, бежать из-под венца Мария не собиралась. Совсем другое задумала она - уж коли не суждено ей стать женой милого сердцу Артура, так пусть хоть достанется ему, а не Пьеру, самое ценное, что у нее есть. И, в ночь перед свадьбой, дождавшись, когда домашние угомонятся, выпрыгнула она в окошко и отправилась к любимому на сеновал. Артур уже ждал, вдохновленный.
  Погода в ту ночь выдалась чудная - луна большая, круглая, почти полная, звезд повысыпало столько, что и неба из-за них не видно, от свежескошенного сена душок идет ароматный, голову кружащий. Артур уж и площадку в стогу утоптал, чтобы не впивались иголки в нежную кожу возлюбленной. Разомлела Мария, растаяла от такой романтики, позабыла о страхах своих девичьих. В книгах-то, на которых наша героиня свои чувства воспитывала, все больше на скамеечках вздыхали, да записочки любимым строчили, а тут такое... Артур рядом пыхтит, руку слюнявит, оборочки задирает, "ты, только ты" шепчет. Совсем разошлась Мария - и на поцелуи уже отвечает, и юбку содрать помогает, и слова нежные говорит. Вот-вот сольются наэлектризованные желанием тела в едином порыве, и вдруг грянул гром и разразилась гроза.
  - Я вот тебе, шельмец! - возгремел голос свыше, и длань Господня сбросила страждущего Артура с раскрывшейся Марии, не дав свершиться непоправимому греху.
  - А-ах! - вскрикнула Мария, погружаясь в пучины забытья.
  - Ого! - присвистнул Артур, поднимаясь на ноги, и тут из-за стога появился кузнец Виссарион с кочергой в руках.
  Здесь надо сделать небольшую паузу и, пока разгневанный кузнец гоняет по двору голого Артура, мы обратим свой взор в глубины истории.
  Когда-то давным-давно у Виссариона был сын - Аввакум, и была мечта - сделать из Аввакума священнослужителя. Кулак у Виссариона был тяжелый, характер упрямый, добился он своего - спровадил сына в семинарию. Аввакум сей удар судьбы снес безропотно; аккуратно, раз в месяц письма папаше слал богобоязненные, слово в слово из "Наставлений отца-архимандрита Спока Заморского по кормлению, купанию и воспитанию младенцев мужеска пола" списанные. В конце же витиеватых рассуждений, занимавших листа три, а то и четыре, прилагал Аввакум две записочки - одну с оценками, другую со счетами. Надо ли говорить, что цифры во второй записке на порядок превышали первые, однако Виссарион терпел, безропотно снабжая сына требуемыми суммами - лишь бы учился. А тут и каникулы подоспели - прибыл герой домой на побывку, да такой румяный, круглый, толстощекий - не налюбуешься. Разволновался Виссарион, на отпрыска своего глядя, разнервничался - уж и ночь на дворе, а ему все не уснуть никак - ворочается, думы тяжкие думает. Вдруг слышит - в комнате у Аввакума шум какой-то послышался, окошко хлопнуло. Перепугался Виссарион до смерти - не дай Бог, нечисть по сыновнюю душу повадилась - схватил кочергу и следом. А нечисть Аввакума на сеновал заманила и подговаривает на что-то - то ласково, то угрожать начнет, то пощекочет - Аввакум уж стонать начал. Совсем, видать, дело плохо.
  Не выдержал тут Виссарион - закричал, что было сил, бросился на беса, а тот вдруг в рыжую девку обратился, и только его и видели. Тут-то и сообразил Виссарион, что за черти у него на сеновале завелись. Ох, и отходил же он тогда сына - на всю жизнь сразу благословил. Да так крепко, что укоротил его аж на три пальца. А без пальцев какой священнослужитель? Без пальцев и знамения-то крестного не сотворишь. Вот и вышло, что Виссарион не столько сына покалечил, сколь мечту свою голубую. Что было с Аввакумом дальше - нам неведомо. Ходили было слухи, будто подался он в Сибирь - старообрядчество поднимать, да там, видать, и сгинул. Виссарион же после той истории сильно повредился в рассудке - чуть ночь, тотчас же кочергу под мышку, и на улицу - беса ждать. Вот и дождался.
  Одно счастье - далеко сеновал стоял от барского дома, не услышал никто криков Артура, не поднял шума, а то оскандалилась бы Мария на всю жизнь.
  О ночном происшествии так никто и не узнал, да и кому б о нем рассказывать - Виссарион наутро и позабыл, что чертей гонял. А Артура с тех пор больше никто не видел - не появился он ни на свадьбе, ни в полку, и судьба его для всех осталась загадкой не меньшей, чем судьба Аввакума.
  Что же касается Марии, то в себя она пришла только под утро, подхватила разбросанную одежду и незаметно прокралась в свою комнату.
  Свадьба была скромной - всего три дня гуляли, после чего молодые отбыли в столицу, ко двору, а там уже не до скуки было - что ни день, то бал, или прием какой-нибудь, только поспевай - и потихонечку, полегонечку позабыла Мария о своем неудавшемся любовнике, а если и вспоминала иногда - то без боли, с легкой-легкой грустью - были, мол, и мы когда-то рысаками, любили и нас когда-то красавцы-гусары.
  Да и мужем Пьер оказался неплохим - добрым, заботливым, внимательным - сокровище, а не муж. Простоват, правда, немного - но разве это недостаток? Кто ж виноват, что времена такие пошли - в почете хитрость и обман, а честного человека лопухом величают, в идиоты записывают. Да не вечно ж такому быть? Когда-нибудь, глядишь, и восторжествует правда - и ждать того времени недолго осталось: по одним пророчествам - семь лет и семь месяцев, по другим - семь месяцев и семь дней, а третьи утверждают, будто и вовсе счастье близко - буквально уже на пороге стоит, только войти отчего-то стесняется - то ли лишним себя чувствует, то ли к шумным компаниям не привыкло - кто его знает. Да сие и не важно, главное, что оно есть, а уж когда, как, и в какой форме нахлынет оно на нас - это вопрос второстепенный, лишь бы мы были готовы...
  "Не тот спасется, кто на свету, а тот, кто светел..." - говорил когда-то великий сэр Джон Бозуэл, лорд Кочегрыжский, и был прав абсолютно.
  "А этот-то здесь при чем?" - может удивиться читатель. Да, собственно говоря, прямого отношения к нашему повествованию он почти не имеет, но только кто знает, как бы обернулась жизнь наших героев, не возвращайся он сумрачным осенним вечером 17.. года домой с тайного масонского собрания. Погода в тот день выдалась скверная, дождь лил как из ведра, грязь, вылетавшая из-под колес кареты, залепила не только окна, но умудрилась набиться и внутрь, фонари по дороге почти не горели, а если и горели, то уж так слабо, что дальше носа ничего видно не было. Короче, не погода, а дрянь какая-то. Бозуэл, вдобавок ко всем несчастьям, был почти трезв (сразу оговоримся, в оправдание тому тайному обществу - факт нечастый и в высшей степени случайный). А тут вдруг лошадь остановилась - то ли устала, то ли наткнулась на что-то. Был бы Бозуэл пьян, он бы мирно спал и видел сладкие сны, но он был трезв, а потому зол, и естественно, что неожиданная остановка его рассердила. "Ну что там такое?" - высунулся Бозуэл из кареты, пытаясь разглядеть неожиданное препятствие. Но тут кобыла пришла в чувство и, устыдившись своего необдуманного поступка, изо всех сил рванула вперед. Хлопнула дверца кареты, и сэр Бозуэл внезапно ощутил себя лежащим в луже воды. Вот в этой-то луже и было ему божественное видение - будто отверзлись небеса, протянулся к земле луч света, и сошел по нему сам патриарх Ной. В одной же руке держал он Топор, в другой Рубанок и Долото.
  "Найди себя, брат, и будет все, как ты хочешь!" - пророкотал Ной, и в тот же миг видение исчезло. Очнулся Бозуэл только под утро - уже светало. Дождь почти утих, дожимая из себя последние остатки. Сэр Джон с проклятиями выполз из лужи, громко чихая и ни на минуту не сомневаясь в последствиях этой ночи - и вдруг ругательства застряли у него в горле - рядом с лужей, на абсолютно сухом пятачке земли, лежали те самые инструменты, что пригрезились ему в руке Ноя этой ночью. "Прозрение! Это было прозрение!" - воскликнул просветленный Бозуэл и, не сходя с места, основал новый тайный орден Электриков, присвоив себе скромное звание Великого Капитула Розетки.
  Об истории Ордена говорить не стоит, ибо, как и все масонские ордена, был он тайным и, если и сохранились с тех пор какие-нибудь документы, то мы таковыми не располагаем. Время от времени некоторые сведения о нем все же просачивались в печать, но носили они характер скорее скандальный, и потому основываться на них мы не можем. Ну, например, некоторые газеты осмелились окрестить членов ордена гробовщиками, намекая якобы на то, будто Бозуэл должен был использовать топор, долото и рубанок по прямому назначению - то есть сколотить себе гроб, а не придавать им какого-то мистического значения. Впрочем, это все глупости. Что есть Рубанок, как ни вернейший символ Братства - ибо как держится стружка друг за друга, так и люди должны поддерживать ближних своих. Долото же - символ Верности, ибо как оно долбит по одному и тому же месту, так и люди должны быть верны своим решениям. И наконец, Топор - да стоит ли и говорить, что символизирует он молчание. Ну можно ли найти сравнение вернее? Достаточно одного его удара, чтобы отсечь все лишнее, так же и слово наше должно быть резким и метким и, как лезвие его остро, так же и язык наш должен быть остер.
  Со временем Орден раскололся пополам - на Орден Краснодеревщиков и Орден Электрического Стула. Краснодеревщики утверждали, будто родоначальником Ордена является не Бозуэл, а сам Ной, и что Бозуэл извратил учение Ноя, ибо тот был первым плотником (сказал Бог Ною "Сделай себе ковчег из дерева гофер"), до того же люди не умели обрабатывать дерево, а только пахали да сеяли, потому создать следовало Орден Плотников, а не Электриков, и Три Символа - верное тому подтверждение. Электрики же утверждали, будто основной целью Ордена является движение к светлому будущему, к царству любви и истины. Три Символа же даны, чтобы прорубить дорогу к Свету, поэтому именоваться им следует именно "Ищущими Свет" или "Электриками". Название же появилось вот откуда: перед самой своей смертью сэр Бозуэл смастерил великолепнейший стул - шедевр, а не стул. На спинке его изобразил он разные тайные знаки, и в частности, один очень могущественный. Как только последний штрих этого знака был нанесен, грянул внезапно гром, и с небес раздался голос Ноя: "Нарекаю сей трон Престолом Великого. Когда же усидит кто на нем - се Царь ваш будет". Бозуэл был человеком неглупым, в пророчества верил, и потому испытать сей стул на прочность после слов Ноя не решился - Престол был объявлен священным, помещен в тайном месте и огражден веревочкой с табличкой: "Сидеть ЗАПРЕЩАЕТСЯ! Опасно для жизни!" Дурак нашелся скоро - лет через пятьдесят - некий доктор Мордер, возомнивший себя мессией. В присутствии 12 свидетелей этот доктор перелез через ограждение и, безо всяких объяснений, плюхнулся на стул. Вероятно, торжественная речь припасалась им на потом, но та кучка золы, что осталась от Мордера, говорить уже не могла. Пострадал не только доктор - огонь, испепеливший его, не пощадил и стула - ровно посредине сидения образовалось идеально ровное круглое отверстие - как напоминание об участи недостойного. Поначалу кинулись было драпировать позорную дыру, да только стул вдруг вырвался из рук, упал на спинку и завертелся как волчок. Когда он остановился, электрики увидели, что одна из ножек удлинилась и увенчалась золотым наконечником. Указывал сей наконечник на лорда Мома. Знак заметили, но расшифровать не смогли. На следующий день лорд Мом скончался. Электрики задумались. Было решено поместить стул в надежное место, запереть на семь ключей, а ключи выкинуть в море во избежание неприятностей. Но как только к стулу подступились, он опять вырвался, опять закрутился, все как тогда. Тишина стояла гробовая, каждый в ужасе следил за наконечником. Наконец стул остановился, раздались 12 облегченных вздохов и один вопль. Кричал граф Момонов. На следующий день скончалась тетка графа, граф получил огромное наследство, полностью расплатился с долгами и удачно женился.
  С тех пор верчение стула стало традицией. Вершили ее раз в месяц - собирались лишь избранные, отбираемые по особому ритуалу. Раскручивал стул сам Мастер. Тот же, на кого указывал наконечник, на следующее утро находил себя в новых обстоятельствах - иногда, правда, и помирали, но редко - гораздо чаще богатели. Вторично до обряда меченый стулом не допускался.
  "Ну так и что ж из того? - может не вытерпеть читатель. - Какое все это имеет отношение к повествованию?" На этот раз - самое прямое, ибо одним из электриков, чью судьбу решил сей стул, был наш знакомый Пьер Какбыкюри. "Как? А он-то что там делал? Неужели эдакий простак - и масон?" Представьте себе. Да и что в том удивительного? Разве бывают люди плоские абсолютно - даже у самого примитивного из них непременно сыщется грани две-три, да зачастую такие, о каких в жизни не догадаешься. Что уж тут говорить о благородных - у этих граней, что у стрекозы в глазу - со счету собьешься. Вот и в Пьеровой душе были уголки, о которых окружающие, как бы хорошо они его не изучили, не догадывались. Мария, например, ничего не знала о масонстве мужа. Постоянные же его отлучки объясняла она себе пристрастием того к азартным играм. И отчасти это было верно - играл, правда, Пьер редко, но если уж и садился за рулетку, то уносил столько золота, сколько могло вместиться в его карманы. Об этом, впрочем, позже. Вернемся к стулу. Как уже говорилось, к сей церемонии допускались только избранные, и Пьер неизменно в это число входил, но в число меченых попасть ему как-то не удавалось. Однажды, правда, стул почти указал на Пьера, но тут случай вышел конфузный и за знамение принят не был. Дело было так: Мастер, как всегда, раскрутил стул, тот завертелся волчком и заскользил к Пьеру. Тому бы отпрыгнуть, а он замешкался, налетел на ножку, рухнул, подкошенный ею, на пол и ласточкой нырнул в дыру в сидении. До середины туловища пролетел, а дальше застрял - руки к бокам прижаты, выбраться самому никак, братья-электрики вокруг толпятся, а подойти боятся - и смех, и грех! Пьера кое-как освободили из плена и на всякий случай повысили в чине - перевели из электриков 8-го разряда в 9-ый - раз уж он после такого жив остался, значит, достоин.
  И все же подвел стул Пьера - он уже к тому времени женат был, уже карьера его начала складываться, уже в свете о нем заговорили, и вдруг ножка указывает на него! Побледнел Пьер, кинулся домой - ждать новостей, да по пути не удержался и заглянул в казино - вдруг там удачу сыщет. Ему, действительно, безумно везло в этот вечер - состояние, выигранное им за три часа, вдвое превышало по размерам его собственное. Только Пьер этому был совсем не рад, и не удивительно - обыграл-то он самого Короля! Не обманул стул, предрек беду - сколько раз во время игры пытался Пьер остановиться, но будто какой-то чертик внутри него поселился - не пускает, и все ты.
  Домой Пьер больше не вернулся. Говорили, будто возвращался он подвыпивший, а ночь темная, улицы пустые, карманы от золота топорщатся - вот и наткнулся, видать, на разбойников. Тело Пьера нашли через неделю на берегу реки - опухшее, изуродованное. Если бы не документы, и не опознали бы. Хоронили его в закрытом гробу.
  А что же Мария? Горе ее было безутешным и абсолютно искренним. Вдобавок налетели на молодую вдову кредиторы, растащили по кусочкам некогда богатое состояние, Марии только и осталось, что обручальное колечко. Кинулась было она туда, кинулась сюда - все сочувствуют, все утешают, а помощи ждать неоткуда. Вот тогда-то и зародилась в ее мозгу шальная мысль - найти Артура, кинуться ему в ножки, попросить за все прощения, авось, и обустроится как-нибудь. Только где же его искать? В какие трубы трубить? Чьи земли обшаривать? И тут, на ее счастье, объявился в столице некий Бальзамо Микстуро - Великий Батарейка Ордена Электрического Стула. Чего только не говорили о Бальзамо - будто бы живет он пятьсот лет, владеет эликсиром жизни и тайной философского камня и будто бы может за пять минут найти любого человека. Правда, стоили услуги Бальзамо недешево, но Марию это не остановило - распродала она последнее имущество и записалась к Батарейке на сеанс.
  В прихожей Марию встретила секретарша. "Заполните, пожалуйста," - выдала она Марии анкету. "Цель визита," - значила первая строка. "Ищу человека," - написала Мария.
  "Проходите", - кивнула секретарша на соседнюю дверь, приняв из рук Марии листок. В комнате, куда она вошла, толпилось много народу - в основном, женщины - и молодые, и старухи. Все они, вероятно, ждали вызова и ужасно волновались. Рядом с Марией очутились два мужчины - один толстый, распаренный, постоянно вытиравший лоб платком, второй маленький, тщедушный. "И представьте себе, сударь, - говорил толстый, - получает он на конкурсе скрипачей первую премию - десять тыщ! Другой бы обрадовался, пропил, а этот не такой - я, говорит, инструмент себе новый куплю - скрипку дорогущую, на все эти десять тыщ! И купил, подлец! Ни копейки не пропил! Ну разве можно так с людьми поступать? Вот ты бы что выбрал - деньги или скрипку?" - "Я? - задумался тщедушный. - Я бы, пожалуй, деньги. Зачем мне скрипка? Я все равно на ней играть не умею"...
  В углу горько рыдала какая-то женщина. "Ну что же это такое, господа! - голосила она. - Я жду уже пять часов, почему он не зовет меня?"
  "Да, наверное, это надолго!" - вздохнула Мария, начиная жалеть о своей затее.
  "Войди, Мария!" - раздался вдруг чей-то громогласный голос.
  - Мария! Мария! - заволновался народ. - Кто Мария? Тут есть Мария?..
  - Да, но... - робко прошептала она. - Возможно ли, чтобы меня... Я только что подошла...
  - Идите, идите! - толкал ее кто-то сзади. - Маэстро Батарейка не любит ждать.
  - Да-да, конечно... - Мария вскочила, схватила сумочку, сумочка упала, покатилась по полу помада. Кто-то тащил Марию к двери, над которой развевался зеленый флажок "Вход", кто-то совал в руки сумочку, кто-то поправлял шляпку на голове.
  "С Богом!" - услышала Мария напоследок, и дверь за ней захлопнулась, оставив ее в полной темноте.
  - Мария? - то ли повелительно, то ли вопросительно сказал голос.
  - Да... - прошептала она.
  - Мария, ты пришла ко мне за помощью, и я помогу тебе.
  - Да-да, - робко отозвалась она. - Я ищу...
  - Знаю, - прервал ее голос. Где-то в глубине комнаты вдруг замерцал свет, высветив небольшой экран на стене.
  - Сядь, женщина! - продолжал невидимка. В ноги Марии что-то уперлось, и в следующее мгновение она обнаружила себя сидящей. - Его зовут Артур Портер! - гремел голос, то ли спрашивая, то ли утверждая. Откуда-то из стен полилась тихая, ненавязчивая музыка, по полу побежали полосы света, разноцветные круги замелькали перед глазами, и Мария начала утрачивать связь с реальностью - ей казалось, что она плывет где-то в невесомости, по направлению к одной и той же недостижимой точке, а вокруг нее движется большое неясное существо, неизвестно откуда знающее про нее все, все, все.
  - У него большие карие глаза? - гремел непостижимый голос. - Думай, думай о его глазах. Представляй их себе! Ты видишь их?
  - Да-да, - откликалась Мария, вспоминая Артура. На экране перед ней появились два глаза, живущие сами по себе. Они были похожи на глаза Артура, но это были не они.
  - Думай! - приказывал голос.
  Изображение на экране все время менялось, как будто кто-то переставлял картинки, и вдруг Мария увидела их: - Они! Это они! - хотела было крикнуть она, но непонятный голос снова метался по комнате: - Вспоминай, Мария! Вспоминай его! У него прямой аккуратный нос?
  - Да! Да! - говорила она, с жадностью вглядываясь в возникавший перед ней портрет - его глаза, его нос, его губы, его подбородок - с каждой минутой образ Артура становился все четче - его прическа, его уши, его усы. Он был перед ней - почти как живой.
  - Да! Это он! Это мой Артур! - вскрикнула Мария, и тут же все кончилось - исчез и портрет, и экран, и музыка, а над одной из дверей вздернулся красный флажок: "Выход".
  - Ох, что же это! - чуть не заплакала Мария.
  К ее удивлению, в комнате, в которую она вышла, никого не было - только в самом углу стояла тумбочка, из которой торчала человеческая голова.
  - Мария? - проскрипела голова.
  Она утвердительно кивнула.
  Голова щелкнула языком, что-то зашумело, и из щели в тумбочке вылез лист бумаги.
  - Кабинет 29, - проскрипела голова и закрыла глаза.
  - Спасибо... - Мария удивленно подхватила кружащийся в воздухе лист. "Артур!" - всколыхнулось ее сердце. Это был тот самый портрет, который она только что видела на экране.
  - Кабинет 29, - снова прожужжала голова.
  - Ах да, конечно, - опомнилась Мария, оглядываясь. Над одной из многочисленных дверей уже развивался флажок с цифрой 29.
  Существо, сидевшее в комнате 29, походило на человека еще меньше. Казалось, что оно состоит сплошь из одних шарниров, все время находящихся в движении, словно кто-то сверху дергал его за невидимые ниточки.
  - Портрет, - сказало существо, открывая рот на секунду позже, чем следовало. Голос исходил совсем с другой стороны.
  - Вот! - Мария вложила лист в руку странному существу.
  - Отвечайте на вопросы, - продолжало оно. - Купался ли когда-нибудь в проруби?
  - Кто? - удивилась Мария.
  - Разыскиваемый! - рявкнуло существо.
  - А! Нет. Конечно, нет.
  - Так и запишем, - сообщило существо, ничего не записывая. Но на карте, висевшей за его спиной, что-то щелкнуло, и Мария увидела, что Северный Полюс и прилегающая к нему территория окрасилась из зеленого в черный цвет.
  - Любит бананы? - продолжало существо.
  - Н-нет. Наверно, нет. Он их не ел никогда.
  Снова что-то щелкнуло - на сей раз почернела Африка.
  - Курит? Любит ли кумыс? Занимался дзю-до? Работал по субботам? Сколько у него было жен? - продолжало спрашивать существо, и с каждым вопросом зеленое пятно на карте все уменьшалось и уменьшалось в размерах, сжимаясь до одного маленького сапожка.
  - Италия, - сообщило наконец существо, протягивая Марии портрет. - Комната номер 356.
  В комнате 356 сидела та же самая секретарша, что встретила Марию в приемной. Правда, она успела переменить костюм, прическу и макияж, но Марию это уже не удивило.
  - Портрет, - привычно сказала секретарша.
  - Италия, - сообщила Мария, протягивая ей лист.
  Секретарша пощелкала кнопочками, подвигала рычажками, и через пять минут в сумочке у Марии лежал полный адрес Артура: Италия, Рицца-Пицца, рю де Ню, Отель ля Мотель, Феникс Брют.
  Он жив! Главное, что он жив, ее Артур, ее Феникс! - ликовала Мария, летя домой, словно на крыльях. Да, крылья бы ей сейчас совсем не помешали - других шансов попасть в Италию у нее не было. Тут-то и пригодилось то самое обручальное колечко. Денег за него Мария выручила немного, но этой суммы вполне хватило на аренду мешка с зерном, в котором и совершила Мария заграничный вояж. Надо ли и говорить, что путешествие оказалось не из приятных - грязный вонючий трюм, вечная качка, подозрительные лица моряков. Но Мария терпела - у нее была цель и ради этой цели она была готова на все.
  В Риццу-Пиццу прибыли на пятый день. Городишко оказался симпатичный - маленький, провинциальный. Половина местных жителей занималась рыболовством, вторая - контрабандой, что при ближайшем рассмотрении оказалось одним и тем же.
  В Отеле ля Мотеле Марию встретил набриолиненный портье. Он долго ее рассматривал, потом долго водил пальцем с изящно обработанным ногтем по задрипанной конторской книге - выжимая из Марии то ли деньги, то ли ярость и, не дождавшись ни того, ни другого, лениво сообщил: "Номер 36. Сейчас отсутствует... Подождете?" "Да! Да! - кричало в радости сердце Марии. - Это он! Он жив! Я нашла его!" "Нет, - сказали ее губы. - Я зайду попозже". Она вытащила из кошелька последнюю монетку, брезгливо швырнула ее портье и гордо пошла прочь. Жест был оценен.
  - Э... - промычал портье, как-то внезапно возникая перед Марией и открывая перед ней дверь. - Может, мсье у себя в конторе?
  - В конторе? - переспросила Мария, не останавливаясь.
  - Вверх по улице три квартала, потом у арки налево, направо, три раза налево и еще немного направо...
  Контора, действительно, существовала и называлась "Кочерга и сковородка". За маленькой дверцей обнаружилось небольшое помещение, один угол которого занимал мощный письменный стол, явно вышедший на пенсию по инвалидности и теперь влачивший свои последние дни, а вторую половину - стеллажи, доверху заваленные кочергами и сковородками. Судя по их количеству, контора функционировала в полную силу. За столом сидел какой-то человек - с блестящей лысиной, в противных круглых очках и с тонкой ниточкой усов. Одна его рука в черном сатиновом нарукавнике энергично крутила ручку арифмометра, другая так же энергично вычерчивала какие-то закорючки на плакате, висевшем рядом со столом.
  - Одна к...кочерга - пять с...сольдо. Пять к...кочерег - т...тридцать сольдо, - оттараторил служащий, не глядя на Марию.
  - У меня нет кочерег... кочергов... кочережек... - смущенно пробормотала Мария, оглядываясь по сторонам.
  - Прием сковородок - п...по п...пятницам, средам и п...понедельникам, - сообщил служащий. - До свидания.
  - Д...до свидания, - ответила Мария и тут же покраснела от смущения - это вышло совсем нечаянно - ей и в голову не приходило передразнивать беднягу. - Извините... - прошептала она, разворачиваясь и готовясь уйти.
  - Ничего, - служащий наконец-то оторвался от арифмометра и удивленно посмотрел на Марию. - Вы еще что-то хотите?
  - Да нет, - ответила Мария. - Я, собственно, ищу одного человека. Но, кажется, я что-то перепутала.
  - Возможно, - согласился служащий. - Я могу вам помочь? Как его зовут?
  - Феникс Брют.
  - Феникс Брют? - удивленно переспросил конторщик, и Марии послышалась в его голосе настороженность. - Зачем он вам? Кто вас прислал?
  - Один человек, он волшебник, - запинаясь, сказала Мария и рассказала обо всем, что произошло с ней в доме Великого Батарейки.
  Служащий слушал внимательно, но на лице его читалось недоверие, и Мария невольно начала запинаться, пропускать важные подробности и останавливаться на чепухе. Когда она закончила, конторщик молча встал из-за стола, сильно припадая на правую ногу, проковылял к стеллажам, вытащил оттуда кочергу помощнее и, оперевшись на нее, как на палку, подошел к Марии.
  - Итак, мадам, - насмешливо сказал он, - может быть, мы попробуем еще раз? Ваш рассказ, конечно, премил, но э... слегка фантастичен. Истратить последние деньги, бежать за границу, рискуя честью и головой - ради чего все это? Зачем вам нужен Феникс? Ну, что же вы молчите?
  - Я... я... - замялась Мария. - Я не могу вам этого сказать, сударь. Пощадите меня!
  - Тогда... Если я ничем больше не могу быть вам полезен... - конторщик любезно распахнул дверь и слегка поклонился Марии.
  - Ну хорошо, - решилась она. - Я вам расскажу. Когда-то я любила этого человека, но меня насильно выдали замуж за другого, а он бежал. Но теперь, когда мой муж мертв...
  Договорить она не успела - конторщик вдруг неестественно побледнел, выпустил из рук кочергу, с грохотом рухнувшую на туфельки Марии и, вытянув руки вперед, простонал: - Машка!
  - О Боже! - покраснела Мария, с ужасом вглядываясь в это лицо, оказавшееся вдруг таким близким и знакомым - да, этот лысый, хромой и заикающийся человек был ее милым возлюбленным Артуром.
  "Что с нами сделало время! - рыдала Мария, прислонившись к плечу Артура и гладя его по лысине. - Где, где твоя чудесная шевелюра? Где твоя былая выправка? Где твой орлиный взор?"
  "Да-да, - шептал Артур, упираясь носом в ее платье, пропахшее запахом тухлой рыбы и давно немытого тела: - Где, где та юная девочка, которую я когда-то дергал за косички? Где та хохотушка, которая вечно оставалась без сладкого? Где та недотрога, которую однажды ночью я чуть не..."
  - Но где ты был? - прервала его Мария, отталкивая от себя и пристально вглядываясь в его лицо. - Почему ты исчез?
  - Почему? - усмехнулся Артур. - Ты хотела, чтобы я пришел к тебе такой - заикающийся, с перебитой ногой? Ты готова была любить меня и таким? О! Как я рвался тогда к тебе! Как мечтал о мести! Однажды я даже пробрался на тот сеновал - помнишь? Ты помнишь? - почти кричал Артур, тряся Марию за плечи. - О, если бы ты была там в эту минуту! Как бы я мстил тебе! Как бы я был страшен! Но ты была в столице, ты разъезжала по балам, ты валялась в постели с этим жирным тупым дураком! Ты позволяла ему прикасаться к твоему нежному телу, ты позволяла ему смотреть на себя, обнаженную, ты позволяла ему любить себя! О, как ненавидел я тебя временами! Я ненавидел тебя намного больше, чем этого полоумного кузнеца, как будто это в твоих руках, а не в его, оказалась эта проклятая кочерга!
  - Кочерга? - в ужасе пробормотала Мария, оглядываясь вокруг - со всех сторон на нее смотрели сотни, тысячи кочерег - черных, молчаливых, угрожающе беспристрастных. - О, Артур, мне страшно! Зачем ты так говоришь?
  - Ты хотела иного? Ты хотела любви? Ты ожидала встретить меня красивым, богатым, влюбленным без памяти? Увы, Мария, того Артура больше нет - с той самой злосчастной ночи. А есть Феникс, Феникс Брют, и у него есть цель! Великая цель! Иди сюда! - Артур схватил Марию за руку и буквально впихнул в неприметную дверь, скрываемую стеллажами. Помещение, находившееся там, точно так же, как и первое, было наполовину завалено сковородками и кочергами, имевшими, правда, слегка измененный вид - у кочерег один конец был выпрямлен и остро заточен, у сковородок же вместо ручки были припаяны два ушка - с аккуратными дырочками посередине. На каждом изделии стояло клеймо "Щит и меч". В углу комнаты ютился небольшой станок, на котором, видимо, и проводились все эти изменения. Над станком висел выцветший лозунг: "Перекуем орала на мечи!"
  - Боже, Артур, что это? - удивилась Мария.
  - Это и есть моя цель. Я истреблю кочерги как предмет. Ни один человек никогда больше не пострадает от этой дряни.
  - Но как же это? - Мария подняла с пола видоизмененную кочергу. - Это же еще страшнее!
  - О да! - зло рассмеялся Артур. - Безобидный предмет превратился в грозное оружие. Правда, смешно - безобидный предмет! Невинная кочережка! Как ловко скрывается она в углу камина - о, я такая маленькая, такая ничтожная вещичка, я никого не трогаю. Я просто мешаю золу в вашем очаге. Не правда ли, я просто прелесть! Как приятно я ласкаю ваши пальцы, как изящно закруглены мои концы, я так легка и стройна! И когда вы, не задумываясь, хватаете меня за талию, я послушно ложусь в вашу руку и отдаюсь вашей воле... Не правда ли, она невинна и безобидна! Но вот приходит другой человек, и эта любезная побрякушка хищно оскаливает зубы: я твоя, о мой хозяин, я твое продолжение, твоя сила, твоя мощь! О, какое я получаю удовольствие, вгрызаясь в нежные детские кости! Какие прочные следы я оставляю на женских ягодицах! Как темнеют глаза и сжимаются губы, когда я со свистом взлетаю над головой своей жертвы! О, этот сладкий аромат страха! Как люблю я эти минуты, опьяняющие меня, исступляющие своей красотой. Но разве кто-нибудь догадается, глядя на меня, скромно стоящую в углу, что еще минуту назад я была карающей десницей, что эти темные пятнышки на моем теле - засохшая кровь!.. Но я сорву с тебя эту маску! Я обнажу твою истинную сущность! - Артур ловко подхватил кочергу и говорил, потрясая ею в воздухе: - Наконец-то ты будешь названа своим настоящим именем - именем Убийцы! Ты, рожденная убивать, рожденная для войны, никогда больше не вползешь змеей в мирный дом, не затаишься в углу, коварно посверкивая хищными глазками. Нет, ты будешь врываться силой, ты будешь воевать в открытую, и имя твое будет навеки проклято человечеством!
  - Мой милый Артур! - Мария осторожно высвободила из его рук кочергу и нежно припала к его плечу: - Ты опять воюешь за справедливость! Но неужели ты делаешь все это один? И кому ты все это продаешь?
  - Т-с-с... - Артур неожиданно прикрыл рот Марии ладошкой и настороженно оглянулся по сторонам. - Это не моя тайна. Я не могу тебе ее открыть. Но если ты поклянешься молчать...
  Ларчик открывался просто - Артур состоял членом какой-то тайной организации, о названии и лозунге которой читатель, верно, уже догадался. Кроме него членом этой организации и совладельцем конторы "Кочерга и сковородка" являлся некий Роберт Боберт, которого, впрочем, Мария так никогда и не увидела. Этот Роберт был профессиональным бунтовщиком. Карьера его началась в дебрях Амазонки, где он поставлял оружие сначала армии, а потом мятежникам. В этих-то глубинах и встретил однажды Боберт девушку, звали которую также Марией. Разыгрался бурный роман на лоне природы, правда Роберт, в отличие от Артура, дело довел до конца и даже собирался впоследствии на своей пассии жениться. Вышло, однако, все иначе - в одну из темных амазонских ночей некий злобный абориген, влюбленный то ли в Марию, то ли в ее нежное тело, огрел Боберта сковородкой по голове (что самое обидное, сковорода в тех местах была большой редкостью и являлась главным сокровищем Боберта) и скрылся вместе с девушкой в девственных дебрях непроходимого леса. Бежала ли девушка добровольно или насильно - сказать сложно. Роберт же, предательски оглушенный, попал в лапы полиции, познал все ужасы застенков и, наконец, бежал в Италию, где и встретил Артура, горевшего жаждой мести. Они быстро нашли общий язык и, к моменту появления Марии, "Кочерга и сковородка" функционировала в полную силу.
  И все же был, вероятно, в судьбе Марии некий крест, некое предначертание - случаются иногда такие люди, их даже невезучими назвать сложно, потому что это не просто невезение, это судьба такая - к чему бы они не притрагивались, все идет прахом. Так же и с Марией - стоило ей появиться в Италии, как начались неприятности - сначала арестовали несколько партий товара, потом Роберта. Пришлось в скором порядке закрывать контору, бежать во Францию, начинать там все заново. Но без Боберта дело не пошло - сказалось отсутствие организационного опыта, деньги тоже быстро закончились, Артур, поначалу ведший себя более чем достойно, стал потихонечку сдавать, и совместное их существование опять очутилось под угрозой.
  И здесь мы подходим к самому интригующему моменту. Кого, как вы думаете, встречает Мария в парижском казино, когда жизнь ее, казалось, идет ко дну, когда в кармане осталось ровно столько денег, сколько стоит моток прочной веревки и кусок хозяйственного мыла, когда на кон поставлено все - и проигравшего ждет смерть. А Мария была готова - она, всегда такая веселая и жизнерадостная, уже присматривала себе надежный крюк в той жалкой конуре, в которой поселились они с Артуром. Она, хохотушка и веселушка, слишком подолгу стала задерживаться на мостах и, облокотясь на каменные перила, часами глядела на грязную застойную воду. Она, так любившая жизнь, забралась однажды на самый верх Эйфелевой башни и заставила себя взглянуть вниз - заставила ровно на секунду, но и этой секунды иногда бывает достаточно. "Да ведь так дела не делаются... - могут возразить нам, - это или сразу, или никогда". Ну что ж, возможно, именно так оно и случается, возможно, одного только желания маловато, а необходим еще и толчок - внутренний или внешний. Но только кто знает - может, именно за этим толчком и пошла в тот вечер Мария в казино. "Поставлю все на зеро, - размышляла она по пути, находясь уже в некоторой горячке. - Если выиграю - значит, не судьба. Если проиграю - так тому и быть". Крупье ловко раскрутил рулетку, кинул шарик, понеслись перед глазами Марии бесконечные круги, но вот рулетка стала замедляться, появился и сам шарик, уверенно перескочивший через ноль, вновь подлетевший к опасной черте... "Господи, благослови..." - прошептала Мария и, не в силах больше смотреть на это, отвернулась от стола. Сейчас, сейчас он остановится... Взгляд ее мимоходом скользнул по равнодушным лицам, окружавшим ее, и вдруг что-то знакомое мелькнуло перед ней. "Да нет, не может быть, этого не может быть," - успокаивала себя Мария, пристально всматриваясь в этого человека. "Пьер?.." - тихо прошептала она, и услышав ее голос, он обернулся: "Мари?"
  Мария вскрикнула, бросилась было к мужу, но тут сказалось все то напряжение, что копилось в ней предыдущую неделю, и с ней случилась горячка. Болела она долго, тяжело, временами даже казалось, что она не выживет, но каждый раз, когда Мария приходила в себя, рядом неизменно обнаруживались Пьер или Артур, и присутствие этих людей, так страстно и так одинаково ею любимых, давало ей необходимые силы. Догадывался ли Пьер об ее связи с Артуром или нет, Мария так и не узнала. Однако никогда - ни тогда, ни после - не услышала она от Пьера ни слова, ни намека об возможных их отношениях. А что же Артур? Как он чувствовал себя в создавшейся ситуации? Не считал ли себя лишним? Ничуть. Наоборот, его превращение из борца-революционера в приживалку было настолько стремительным, что перемены этой не почувствовал даже он сам.
  Так, втроем, и остались жить - Пьер много играл, еще больше выигрывал, состояние его стремительно росло. Через два года они купили имение где-то в центре России и по поддельным документам вернулись на родину. Казалось, что жизнь наконец-то налаживается...
  
  Измученный долгой дорогой сквозь лес, Герц не сразу и понял, что произошло. Позднее, пытаясь восстановить события, он вспоминал - отрывочно: поляна, Емеля, вскидывающий двустволку, детский отчаянный крик: "Папа! Не стреляй!", и падающее к центру поляны мохнатое тело... В первый момент Герц застыл, пытаясь хоть что-то понять, но мохнатое существо завыло от боли, и он вышел из оцепенения. Над телом уже склонились Емеля и темноголовый подросток, смахивающий слезы грязным рукавом:
  - За что ты его! Он хороший! Он меня домой вел!
  - Ну я, Гер... это... лес-то... - пытался оправдаться Емеля.
  Герц подошел поближе и с любопытством поглядел на воющее создание. "Обезьяна, что ли?" - подумал он и тут же понял - нет. Это была столь гротескная копия человечьего подростка, что брала оторопь: тело, достаточно пропорциональное, хорошо развитое, покрывала густая темная шерсть, отсутствующая только на ладонях и ступнях, кожа на которых была черной и грубой, а каждый из восьми пальцев венчало по два острейших когтя. Лицо (или морду?), сейчас искаженное болью и криком, рассмотреть Герц не смог - понял только, что оно покрыто такой же шерстью, как и туловище, и лишь над ушами пряди были заметно длиннее, а на самой макушке черным глянцем сверкала лысина...
  - Что это? - оторопело прошептал Герц, ни к кому, в общем-то, не обращаясь, но во внезапно наступившей тишине этот вопрос прозвучал чересчур громко, и Герка тут же откликнулся:
  - Его зовут Жолио! Он здесь живет... в лесу. Он ведь не умрет, правда, папа?
  - Ну... - неопределенно протянул Емеля.
  - Его к родителям надо! Это здесь, совсем рядом.
  - На развалинах, что ли?
  - Да.
  - Ничего себе - рядом, - хмыкнул Емеля и, повернувшись в сторону сына, рявкнул: - А ну марш домой, морда свинячья! Мать все глаза выплакала, а он шляется неизвестно где!
  - А как же Жолио? - заревел Геракл, размазывая по лицу слезы.
  - Я его отнесу, - вдруг вырвалось у Герца и, прежде чем он сообразил, что же наделал, Емеля схватил сына за шкирку и исчез в чаще.
  Путь до пресловутых развалин, действительно, оказался не близким. Сотни раз клялся себе Герц бросить мохнатую обезьяну, так доверчиво прижавшуюся к его груди, и повернуть домой, но каждый раз его что-то останавливало - и дело было даже не в совести, ни разу за всю долгую дорогу не давшей о себе знать - какое-то другое, пока еще не понятое Герцем чувство (или предчувствие) упрямо гнало его вперед. Герц никогда не считал себя альтруистом, не являясь в то же время негодяем или злодеем. Сердце у него было доброе, душа нежная, и он бы с огромным удовольствием творил добрые дела направо и налево, если бы их можно было творить, лежа на диване, одним усилием воли. Но каждый раз, когда сотворение благородного поступка требовало усилий больших, нежели благие помыслы, в противоречивой Герцовой душе просыпалось еще одно чувство, являвшееся трагедией всей его жизни. "Какой же я все-таки необыкновенный человек, - думал в эти минуты Герц, мечась по закоулкам своей загадочной души. - Вот я, вроде, общительный и в то же время застенчивый, вроде бы не пьяница и в то же время алкоголик. И несчастного Жолио мне тоже жалко, но только ПОЧЕМУ ИМЕННО Я должен тащить его к диким и лохматым сородичам, которые неизвестно что со мной за это сделают: разорвут от ярости или задушат в объятиях". И ведь им еще нужно объяснить, что он совсем не при чем, что он просто проходил мимо.
  А тропинка в очередной раз вильнула, огибая мощные заросли кустарников, и Герцову взгляду открылось совершенно потрясающее зрелище: огромный участок спекшейся земли, посредине которого возвышался сверкающий, искрящийся, словно снег на солнце, белокаменный дворец. Перед его парадными воротами росла пурпурная роза, по мере приближения Герца к воротам раскрывавшая свои лепестки все шире и шире - и вдруг тревожно зазвеневшая тысячью серебряных колокольчиков. Ворота распахнулись, выпустив хозяйку дворца, при виде которой Герц снова замер - на сей раз от восхищения. Она была прекрасна, она была воплощением совершенства - ее белая матовая кожа, нежные губы, огромные черные глаза пугливой лани, пышные золотистые волосы, словно нимбом окаймляющие точеную головку, гордо, но абсолютно не надменно посаженную на длинной изящной шее - весь ее облик вызывал безумное желание пасть перед ней на колени и целовать подол ее платья.
  - Жолио! - воскликнула она, увидев безжизненное существо на руках Герца, и в одно мгновение (Герц мог бы поклясться, что по земле она не сделала ни шагу) очутилась рядом: - Что с ним? Он жив?
  Герц лишь пожал плечами и бережно опустил тельце на землю.
  - Кто это сделал? - гневно спросила хозяйка, не отрываясь от маленького чудовища. Ее руки порхали над его телом, как два легких мотылька, и дыхание Жолио постепенно становилось ровным, словно он погружался в глубокий спокойный сон. - Вы не поможете отнести его в дом?
  - Я угостила бы вас кофе или чем-нибудь покрепче... - говорила хозяйка Герцу, когда все волнения остались позади: рана Жолио оказалась не страшной - пуля прошла навылет, не задев ни одного жизненно-важного органа и вызвав лишь обильное кровотечение. Монстр был перевязан, напоен каким-то зельем, вероятно, снотворным, и уложен в постель, - но я боюсь, что это не пойдет на пользу вашему организму. Очень жаль, что я не в силах соблюсти законы гостеприимства... И все же, мне не хотелось бы, чтобы вы покинули наш дом так сразу - ведь если бы не вы, Жолио мог бы погибнуть, а он - единственная наша отрада. Не знаю, понимаете ли вы меня, мсье...
  - Герц, - подсказал он, заметив выжидающий взгляд хозяйки. - Меня зовут Герц.
  - Ах да, я же совсем забыла представиться, - всплеснула руками хозяйка. - Наша фамилия Какбыкюри, Пьер - это мой муж, но сейчас он плохо себя чувствует и не сможет выйти к нам, а меня зовут Мария.
  - Очень приятно, - Герц галантно поцеловал протянутую ему руку. А Мария вдруг широко распахнула глаза, словно девочка, ожидающая вечерней сказки и просящим тоном сказала:
  - Но, мсье Герц, расскажите же мне о своих странствиях! К сожалению, мы живем достаточно уединенно, и совершенно ничего не знаем о том, что творится в мире... Я была бы очень вам благодарна за любые сведения... Понимаете? За любые!
  - Понимаю, - смутился Герц, отчаянно краснея. Эта женщина смотрела на него с таким отчаянием, словно от его рассказа зависела вся ее дальнейшая жизнь, а он не мог выжать из себя ни единого словечка.
  - Я попробую вам помочь, - сказала Мария, заметив его смущение. - Скажите, мсье Герц, как обстоят дела в столице? Как здоровье Его Величества?
  - Какого? Левенгука, что ли? То есть, Алексия?
  - Алексия? - изумилась Мария. - Но его шансы на престол были так малы.
  - Ну так! - хмыкнул Герц и вышло это у него так некрасиво, что он расстроился вконец - опять опозорился, и перед кем - перед такой женщиной!
  Но обаяние Марии было настолько велико, что Герц, сам того не замечая, постепенно разговорился и, умело направляемый в нужное русло, выложил ей все - и о Раскине, и о Гуке, и о своей святости.
  - Изумительно! - восхищенно взмахивала руками Мария. - Какие удивительные вещи творятся в мире! А ведь когда-то и мы жили при дворе! Я могла танцевать на балах, я могла веселиться, а Пьер раз в неделю играл в преферанс с самим Королем! Бедный Король! - он был так добр к нам, однажды он даже спас моего мужа. Но с тех пор - увы! - Господь отвернулся от нас... - Мария опустила длинные ресницы, и прозрачная слеза легко скатилась по ее щеке, оставив блестящий след. - Мой муж хотел изменить мир, он хотел сделать его лучше, чище, светлее... Господи! Какая же это была страшная ночь - крыша лаборатории вдруг поднялась высоко над вершинами деревьев, здание охватил огонь ужасающей силы... Пламя ревело и кидалось на все, что попадало под его жадные языки, а над пламенем возвышался странный гриб - из черного, очень плотного дыма, на глазах увеличивающийся, растущий, и вскоре пламенем было охвачено все наше поместье. Погибло все - люди, животные, вещи, все наши записи... Погиб Артур - помощник Пьера и преданный наш друг... Камни кипели и плавились, словно глазурь... О, мсье Герц, не дай вам бог пережить такое! И в ту же ночь родился Жолио... Он милый мальчик - добрый и смышленый, но вряд ли люди смогут принять его... Поэтому мы остались жить здесь... Я хочу, чтобы вы поняли меня, мсье Герц - мы никому не сделали зла, мы мирные люди, но если о нашем существовании узнают в Пяте...
  Мария тяжело вздохнула, и Герц вдруг понял, что уже давно обнимает ее нежное тело, гладит длинные волосы, шепчет нежно и успокаивающе, почти касаясь губами маленького ушка, какие-то бессмысленные слова. "Что же я делаю, козел я этакий, - с ужасом подумал он. - А впрочем, будь что будет".
  И, возможно, это случилось бы на самом деле, если бы вдруг что-то не произошло с окружающей действительностью: замерцал волшебный цветок, замерцал белокаменный замок, замерцало прекрасное лицо Марии, и сквозь одну действительность внезапно проступила другая - далеко не столь прекрасная.
  - О Боже! - отшатнулся Герц.
  - Извините, - виновато прошептала Мария, поймав его недоуменный взгляд. - Я не должна была этого делать - ведь вы спасли моего сына. Извините. Просто мне вдруг показалось, что все может быть как прежде. Уходите. Вам нельзя оставаться здесь надолго - эта земля слишком ядовита. Идите же, мсье. И - я прошу вас - забудьте о нас навсегда...
  
  Герц спешил: над лесом опускался вечер. При одной только мысли, что ему придется провести в этом поганом месте ночь, ноги его сами начинали двигаться быстрее, и вскоре лес плавно стал редеть, незаметно перейдя в широкую полянку, от которой бежала почти заросшая тропинка, ведущая в Пяту.
  - Ура! - ликующе воскликнул Герц и, весело насвистывая песенку из репертуара Мамаши Фураж, бодро зашагал по дорожке. Когда он добрался до Ахиллесова дома, на душе у него было легко и спокойно, недавние приключения казались лишь далеким сном, а все происшедшее воспринималось в абсолютно новом свете. Ведь он, Герц, почти герой: это он, рискуя собственным здоровьем и будущим семейным благополучием, спас жизнь лесному чудищу Жолио, это он так легко и деликатно повел себя с мамашей обезьянки, это он выбрался из страшного леса живым и невредимым, и потому это ему, Герцу, должны быть почет и уважение, праздничный ужин и стакан водки, хрустящий соленый огурчик и давно потерянное Зойкино уважение...
  - Эй, хозяева! - чересчур громко крикнул он и радостно забарабанил во входную дверь.
  - Гость дорогой вернулся! - тут же раздался в ответ воркующий женский голос и, прежде чем Герц понял, что медовый этот голос принадлежит Саме, его нос уже упирался промеж ее огромных, словно две пуховые подушки, грудей.
  А когда ужасные объятия разжались, и Герца под белы рученьки ввели в комнату, его ждал стол, уставленный солеными грибами и квашеной капустой, обжаренным тонкими ломтиками мясом и золотистой, истекающей жирным соком, курицей. В центре же стояло ОНО - самое главное, самое важное блюдо еврейской кухни - фиш, подпертое запотевшей бутылкой самогона.
  - О-о-о! - сглотнул Герц, не в силах сдержать своего восхищения.
  - Да ты садись, садись, гость дорогой! - захлопотала Сама, подводя гостя к пустой табуретке. - Покушай с нами, уважь бедных евреев... Ох, что ж поделать, скромно мы тебя отблагодарить можем, но больше и нет ничего. Боже, ты видишь, правду я говорю... Василисушка, доченька, положи гостю покушать, выпить налей, что стоишь как истуканша! Видишь ты, Боже, семью кормить нечем будет, но разве можно спасителя нашего голодным оставить!
  - А где же Зойка? - спросил Герц, улучив паузу в монологе Самы.
  - Спать Зоечка пошла. Утомилась, бедная, у окошка сидючи. Все глаза, бедняжка, проглядела...
  Тут бы Герцу и призадуматься, но стакан его не успевал опустевать, на тарелку ложились огромные куски, Ахиллес, примостившийся рядом, выдвигал все новые тосты (еще там, в лесу, Герц как-то поинтересовался у Емели, почему Ахиллеса зовут Ахиллесом. "Неуязвимый он," - ответил Емеля. "Как неуязвимый? Неужто совсем без слабых мест?" - "Ну, одно есть". - "Какое? Пятка?" - "Нет. Желудок. Зараз больше литра выпить не может". - "Так ведь это мало!" - "Вот потому и уязвимое"), и теперь Ахиллес демонстрировал Герцу свое мастерство. Они пили, пили, пили - до тех пор, пока Герц, придерживаясь ритуала, выработанного веками, не уткнулся лицом в тарелку и громко не захрапел.
  Пробуждение было тяжелым.
  В первый момент Герцу показалось, что он снова в лесу, и что кошмар, вжимающий в подушку тяжелую голову, продолжается. Он с трудом приоткрыл глаза и простонал:
  - Ох...
  - Проснулся, скотина? - ворвался в его мозг беспощадный голос Зойки.
  - Ох... Зоечка, где это я?
  - В чулане, где же еще...
  - Не понял...
  - А что тут понимать? Эх ты, герой... Пока ты там спасателя из себя строил, сюда Мара с Канцлером приперлись, мандатик Саломее Иродовне показали - государственный, мол, преступник, задержать, арестовать, доставить.
  Герц мрачно вздохнул, пытаясь осознать услышанное.
  - А на хрена меня тогда так кормили? Взяли бы сразу, тепленького...
  - Вот они тебя тепленьким и взяли... - хихикнула Зойка, не знавшая ни похмелья, ни сострадания.
  - Ох, славен наш человек добротой и милосердием, - пробурчал Герц, пристраивая тяжелую голову на Зойкины колени. - Чего делать будем?
  Зойка молча покивала головой, запустила одну руку в Герцову шевелюру, подперла другой голову и притихла. Ну конечно же, она не сидела без дела, пока пьяный Герц сочно храпел. Чулан был обследован полностью, и результаты обследования были неутешительны: крепкая дверь закрыта изнутри, нет ни щелочек, ни лазов, окно отсутствует как класс... Мышеловка попалась надежная...
  - Ничего, Зоечка, вырвемся... Не сейчас, так по дороге. Их двое, нас двое - шансы поровну...
  Зойка снова промолчала, не удостоив Герца ответом. "Плохо дело", - понял он и затих. Так, в полной тишине, прошли несколько часов. А когда отчаянье пленников достигло такой концентрации, что его, казалось, можно пощупать и даже увидеть, тихонько зашуршал ключ в замке, дверь приотворилась, пропустив в абсолютную темноту тонкий луч света, и детский голос позвал:
  - Дядя Герц! Вы где?
  - Герка, ты, что ли? - удивился Герц, закрываясь рукой от света, так больно ударившего по глазам.
  - Идите сюда, дядя Герц. Я вас выпущу.
  - А не попадет тебе?
  - Не-а, - бесшабашно ответил Герка, помогая ослабевшему Герцу подняться по узким крутым ступенькам.
  - ...Ну, Геракл, спасибо тебе, - Герц крепко пожал руку своему спасителю и похлопал его по плечу. - Оправдал ты свое имя.
  - Да я это... из-за Жолио...
  - Важна не причина, а следствие... - Герц снова пожал Гераклу руку и нетерпеливо посмотрел на калитку, которая в каждый момент могла отвориться, пропустив на улицу Канцлера с ружьем или Мару с наручниками. - Ты, Герочка, иди уже, а то, не дай Бог, хватятся тебя...
  - Разберемся, - махнул рукой Гера, напуская на себя серьезный вид, но получилось это у него не очень достоверно и, почувствовав это, мальчик снова махнул рукой, вложив в этот жест все те слова, что мог бы и хотел сказать. Ему так хотелось, чтобы проклятые петли вдруг заржавели, отрезав ему дорогу домой, чтобы в этом мире вдруг что-то приключилось - землетрясение, смерч, ураган, что угодно, лишь бы его взяли с собой в опасный путь, но ничего не случалось, и у него не было никакой причины, чтобы оторваться вдруг от калитки, крикнуть: "Постойте, дядечка Герц" и кинуться со всех ног - так, чтобы пятки засверкали - за путниками, уже почти скрывшимися из виду. И в этот момент его рука вдруг нашарила в кармане что-то маленькое и квадратное.
  "Эврика!" - наверняка крикнул бы тезка нашего героя, случись с ним подобная история, Герка же лишь подскочил на месте от радости и припустил вслед за путешественниками.
  - Что-то случилось? - недовольно пробурчал Герц, с досадой поглядывая на мальчика.
  - Да... Нет... - переминался тот с ноги на ногу, уже жалея о своем порыве. - Вот, возьмите! - он быстро вытащил из кармана жвачку, сунул ее в руки обалдевшему Герцу и кинулся обратно.
  "Ну подумаешь, жвачка, - подумает читатель, недоуменно пожимая плечами. - Эка невидаль". Но разве понять избалованному "Стиморолами" и летающими "Сперминтами" гражданину всю глубину Гериного поступка? Разве могло быть для мальчика, никогда не видавшего подобной роскоши и обходившегося до сих пор обычной смолой, большей драгоценности, нежели этот пластик, подаренный ему каким-то прохожим с избитой, испитой и поистертой внешностью. И даже то обстоятельство, что вместо вкладыша в жвачке лежал обычный белый листок с витиевато выписанной буквой "А", не могло омрачить Гериной радости. И вот теперь он добровольно решился расстаться со своим сокровищем, отдать его в чужие руки, лишиться своего главного козыря в загадочных мальчишеских играх. Так, совершенно незаметно для себя, совершал Геракл, сын Емели и внук Ахиллеса, свой самый первый подвиг...
  
  ГЛАВА 2
  
  - Непотушенная сигарета приводит к пожару, - мрачно сказала Зойка, провожая взглядом бычок, неудачно запущенный Герцем мимо костра.
  - Ну и что? - философски пожал плечами Герц. Сигарета была последней, тщательно оберегаемой, растянутой на целый день. И все же настал тот момент, когда черный ободок по краям дополз до золотистого фильтра, опалив подушечки Герцовых пальцев. Сейчас курить не хотелось, но пройдет час, два, и в носу вдруг защекочет знакомый запах, рука привычным движением скользнет в карман, наткнется на пустоту, судорожно вздрогнут пальцы, перехватит дыхание, полетит с плеч рюкзак, вывалив свое содержимое на землю. Перетряхнется каждая вещичка, обшарится каждая складка: "Ну кисонька, ну еще капельку..." Кольнет в мозгу упрямая мысль: "А ведь мог бы подождать, не докуривать, мог бы растянуть удовольствие, сберечь бычок на черный день". Но все это будет потом, чуть позже...
  С тех пор, как они вышли из Пяты, прошло уже больше недели, и ни разу за это время не наткнулись они хоть на какое-то подобие человеческого жилья - только лес вокруг, бесконечный, бескрайний лес. Похоже было, что они заблудились - и чем глубже осознание этого факта входило в умы путников, тем напряженнее становились их отношения, уже почти дошедшие до той роковой черты, после которой остается только одно - разойтись в разные стороны, скорчив презрительные гримасы, и как можно быстрее забыть о существовании основательно опротивевшего человека.
  Герц вытянул ноги, закинул руки за голову и уставился в небо. Небо было нехорошим, серым, тревожным. Справа ползла черная туча - не грозовая, затяжная. Похоже, дожди зарядили надолго.
  - А не кажется ли вам, сэр Святой и Блаженный, что вам пора оторвать вашу высокопоставленную задницу от земли и направиться куда-нибудь... на поиски аборигенов, скажем? - не унималась Зойка.
  - Тем самым превратившись из едящего в едомого... - докончил Герц Зойкину мысль и снова уставился вверх - за огромной тучей протянулась светлая полоска, и сквозь эту прореху на землю нисходили светящиеся белесые лучи, расходящиеся книзу широким конусом, как свет от фонарика. Зрелище было красивым, явно просящимся на холст.
  - Конечно же, ты избежишь этой участи, лежа на одном месте и ожидая невесть чего, - добавила новую порцию яда Зойка.
  - Приветствую тебя, идущий на смерть! - лениво откликнулся Герц. Зойка явно нарывалась на ссору, а ссориться не хотелось - такая лепота вокруг - глаз не оторвать. Кузнечик по траве скачет, муравьишка ползет, веточку тащит, бабочка на цветок присела, крылышки сложила - покоем наслаждается. Хочет женщина идти, пусть идет, а он здесь останется - живой Герц лучше мертвого Герца. И, если и суждено ему умереть, так лучше он сделает это тут - на лоне природы, с умиротворенной душой, со спокойной совестью.
  Внутри что-то шевельнулось, екнуло сердце, и легкий шепоток коснулся Герцовых ушей: "Неужели бросишь женщину в лесу?" "Женщину бы не бросил, - отозвался Герц, - а это разве женщина?"
  - Да уж лучше идти, - фыркнула Зойка. - Под лежачий камень, как известно, вода не течет. А где-то впереди просто обязано быть какое-нибудь селение, где разводят кур и гусей, коров и свиней, и где нас накормят мясом. Слышите, Ваше Святейшество! - мясом. А Великий Пост, да будет вам известно, давно кончился, и мой желудок об этом осведомлен. И пища, состоящая из грибов и ягод, приправленная фантазией и воспоминаниями, его не устраивает.
  - Дорогу осилит идущий... - Герц прикрыл глаза, как бы давая понять, что разговор окончен. Они шли через этот лес уже неделю, и восемь раз Герц давал себя уговорить - послушно отрывался от земли, затаптывал костер, закидывал рюкзак за спину и вгрызался в непроходимую чащу. Восемь дней он обдирал шкуру и стирал ноги, восемь дней ползал по стройным соснам, высматривая в бесконечной зелени хоть какой-то просвет, восемь дней надеялся на чудо. Сегодня был девятый день. Девять - число неудачное, нехорошее число, мертвое число. В такой день действовать нельзя, в такой день надо думать, вспоминать, анализировать. Хотя что тут анализировать - жизнь не удалась, это и ежу понятно. Впереди - пустота, позади тоже пустота, изредка нарушаемая верстовыми столбиками основных событий: родился, не женился, помер...
  - В таком случае, я пойду одна! - не выдержала Зойка. - И если меня съедят волки, моя смерть будет целиком на твоей совести...
  
  - Зачем меня мама на свет родила, зачем меня в муках рожала... - весело напевала Зойка, прыгая с кочки на кочку. Тропинка, выбранная ею, как-то незаметно перешла в болотце, усеянное хлипкими чахлыми березками. Возможно, ей следовало сразу повернуть назад, но тогда пришлось бы поступиться своими принципами. Вернее, принципом, ибо он был у Зойки всего один, но зато красивый. "При напролом, не заблудишься!" - гласил главный Зойкин закон. Были у этого закона и два пояснения: "Напролом лучше всего переть, сидя на чужих плечах," - сообщалось в первом. "Если препятствие нельзя преодолеть, то не препятствие и было," - значилось во втором.
  А болотце становилось все глубже, и в какой-то момент Зойка поняла, что еще пара шагов - и никто, никогда ее больше не увидит. Она попыталась повернуть назад, но болото, словно по волшебству, превратилось в непроходимую трясину, и кочка, на которой стояла девушка, вдруг оказалась единственной твердыней и оплотом во всем обозримом пространстве. "Очень приятно," - подумала Зойка, хотя приятно ей вовсе не было, а было, наоборот, грустно и обидно - во-первых потому, что помирать собрался Герц, а отдуваться придется ей, а во-вторых потому, что наконец-то пошел дождь. Когда вода снизу - полбеды, а если она еще и сверху хлещет?
  Зойка присела, закуталась в куртку, превратившись в продолжение кочки, и пригорюнилась.
  - Ква... - донеслось с соседней кочки.
  Зойка подняла голову и с досадой взглянула на свою соседку, уютно расположившуюся в пяти метрах от нее - хорошо ей, она у себя дома.
  - Ква, - согласилась лягушка и как-то странно дернула лапкой, словно салютуя своей гостье.
  - Приятно познакомиться, - пробурчала Зойка.
  - Чтобы познакомиться, имя свое назвать надо. Али не учили тебя этому, красавица? - неожиданно раздался сзади голос, хлюпающий, булькающий и ужасно противный.
  - Люди! - обрадовалась в первую секунду Зойка, но уже в следующий момент радость уступила место глубокому удивлению: перед ней стоял высокий, весьма благообразный монах, убеленный благородными сединами, облаченный в черную рясу и опирающийся на большой суковатый посох. В общем, вполне обычный монах, если не считать желтоватого оттенка кожи и отсутствия креста на груди.
  - Здрасьте, - изумленно пробормотала Зойка, разглядывая монаха, шедшего к ней по болоту аки посуху.
  - Мир тебе, девица, - улыбнулся монах, обнажая голые десны. - Никак, заблудилась?
  "Да", - хотела было ответить Зойка, но не услышала звука собственного голоса.
  - Немудрено это, в наших-то местах, - проговорил монах. - Не одна живая душа в болотах сгинула: и дети малые, и красны девицы, и добры молодцы, и жены мужние, и отцы великомудрые... - в голосе его сквозил оттенок тщательно скрываемого удовольствия, словно он сам и спровадил всех этих несчастных на дно болота. Зойке даже не по себе стало, но куда бежать? Бежать было некуда.
  А монах уже совсем близко подошел - стоит напротив, на расстоянии вытянутой руки, скалится беззубой своей улыбкой, косит на Зойку выпученным глазом с красноватыми прожилками, дышит запахом гнилой рыбы.
  Зойка всегда считала себя храброй девушкой, но тут бы любая струхнула, да и не удивительно - места гиблые, пустынные, кричи, не кричи, не услышит никто, одни лягушки вокруг и вода - гнилая, застойная, без дна.
  Зойка всхлипнула от безысходности, опустила в страхе глаза вниз и вовсе потеряла от ужаса голову - у монаха-то вместо ног ласты - огромные, зеленые! Вот почему, оказывается, он так легко по жиже шлепал.
  - Ой, мамочки! - вскрикнула она, отступая назад, и тут же почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, а сама она погружается во что-то липкое. "Вот и все," - подумала она, уходя в жижу по самую шею, и вдруг ощутила у себя под ногами что-то твердое: то ли пенек, то ли корягу, то ли... Последнее "то ли" напугало ее больше, чем непонятный монах, и она злобно прошипела:
  - Помог бы вылезти! Не видишь, что ли, что я тону?
  - Вижу, - спокойно кивнул монах, доставая из-под рясы конфету. Он медленно, аккуратно начал разворачивать фантик, попутно интересуясь у Зойки, каково оно - тонуть в болоте? Какие ощущения при этом испытываются - не страшно ли?
  - Сам попробуй! - огрызнулась Зойка. - Лично мне не нравится. Вытащи лучше!
  - Сейчас... - усмехнулся монах, откусывая кусок конфеты и тщательно его пережевывая.
  - Потом, может быть, и вытаскивать будет некого! - пробурчала Зойка, пытаясь успокоиться. Сейчас главное - собраться с силами, и тогда выход непременно найдется. - А кстати, - осторожно спросила она, - вы не встречали тут рядом молодого человека? Он обещал подойти с минуты на минуту, да что-то задерживается.
  - Молодого человека? - задумался монах, отрываясь от конфеты. - Нет, не встречал, - ответил он после некоторого раздумья и снова принялся за лакомство. Похоже, трюк не сработал.
  - Жаль, - удрученно протянула Зойка. - А то у него мой гранатомет остался. Он бы мне сейчас сгодился.
  - Что за штука такая? - удивился монах.
  - Хорошая штука. Нажал на курок, и вокруг одни трупы.
  - Тяжелая, небось, вещица? - заинтересовался монах.
  - Ну, нелегкая, - согласилась Зойка.
  - А! Ну, значит, потонул уже. Тут и налегке-то не каждый протопает, а если еще и хреновина у него какая-нибудь с собой, то тогда точно потоп, - монах довольно улыбнулся и с новой энергией принялся за конфету. Зойка аж зубами скрипнула от злости, но что было делать? При любой попытке дернуться вверх непрочная подстилка погружалась вниз, затягивая с собой и девушку, а гибнуть в расцвете лет в ее планы не входило. Она собиралась жить долго, по возможности счастливо и помереть в глубокой-глубокой старости на своей собственной кровати.
  
  - Кушать-то как хочется, - Герц склонился над ручьем, поморщился от своего вида, зачерпнул полными ладонями ледяную воду и, зажмурившись, плеснул ее в лицо. Еще один день прошел без толку, в напрасных скитаниях по лесу в поисках Зойки или выхода, близилась ночь...
  - Да, кушать хочется очень, - Герц сорвал несколько травинок, растущих рядом и, всем своим видом выражая крайнее отвращение, принялся жевать. За весь долгий-долгий день в его желудок попала только одна единственная сыроежка, которая не то что чувства сытости не вызвала, но даже чувства голода не утолила. Герц выплюнул зеленую кашицу и примерился к желто-зеленому соцветию, источающему сладкий аромат меда, пытаясь оценить коэффициент его съедобности.
  - Ку-ка-реку, - донеслось вдруг откуда-то издалека. Герц оторвался от цветка и замер. Нет, кажется, показалось. Он грустно вздохнул, сорвал растение, засунул его в рот, готовясь смять нежные лепестки мощными челюстями, и вновь далекое "ку-ка-реку" всколыхнуло воздух.
  "Все ясно, - обреченно подумал Герц. - Галлюцинация. Люди, курицы, петухи - это миф. Их просто не существует в природе".
  - Ведь так? - громко спросил он у леса.
  - Ку-ка-реку, - отозвался лес, и на сей раз это было правдой. Миф становился реальностью. Люди, курицы, петухи не только существовали, но существовали где-то совсем рядом.
  
  На ужин был грибной суп. Хозяйка, странно поблескивая глазами на Герца, вытащила из печи большой глиняный горшок, водрузила его на стол и принялась разливать булькающее месиво по мискам. Грибы были какими-то странными и, в то же время, до боли знакомыми: хиленькая тонкая ножка, треугольная шляпка. Когда-то давно Герц уже пробовал нечто подобное, и блаженные воспоминания о тех сладостных минутах до сих пор жили в его памяти. Единственное, чего Герц не знал, это сохраняют ли сии грибы свои свойства в вареном виде. Вероятно, нет, иначе разве стали бы такие дряхлые старики употреблять их в пищу.
  А старички были презабавными: он - высокий, худой, она - низенькая, толстенькая. Оба были почти беззубыми, оба имели нездоровый цвет лица, а в глазах их светилось какое-то легкое помешательство... Уже стемнело, когда Герц наткнулся на их дом. Судя по огромному количеству куриных следов, тот самый петух, которого он слышал в лесу, жил именно здесь, и поначалу Герц даже собирался пожать герою его жилистую лапу и помолиться куриному богу о здоровье своего спасителя, но потом как-то плавно передумал, ограничившись молитвой собственному богу, людскому.
  Супчик оказался вкусным. Герц даже от добавки бы не отказался, если бы ее ему предложили. Но старик вместо этого вылил остатки супа в миску и скрылся за неприметной дверью в углу. Оттуда послышался чей-то приглушенный голос, потом вдруг что-то стукнуло об пол, и в следующую секунду старик появился в двери, увешанный грибами с ног до головы - похоже, что ему одели миску на голову. В бесцветных его глазах скользила растерянность.
  - Странно, - пробормотал он себе под нос и, повернувшись к двери, щелкнул ключом.
  Старуха на это ничего не ответила, только хмыкнула ехидно и, подхватив плошки, пошла на улицу. Лицо ее сияло от радости.
  - Странно, - повторил старик, заметив вопросительный взгляд Герца, и добавил, показав на лавку, на которой уже было постелено: - Спокойной ночи.
  
  Он был деревянным, деревянным с ног до головы. Деревянные руки оканчивались деревянными пальцами, на деревянной шее сидела деревянная голова, за деревянными зубами прятался деревянный язык. Его кожа была неровной, покрытой заусенцами, из правого локтя вылетел сучок, и в образовавшемся дупле уже поселилось какое-то насекомое. Деревянным он был не всегда - но он не помнил ничего из той далекой жизни, когда дубовая чурка, так неосторожно попавшая в руки столяру-самоучке, была маленьким желудем, одним из многих миллионов, усеивающих землю вокруг могучих вековых дубов.
  Он не знал, какой кармический круг привел его в это тело, за чьи ошибки он расплачивается, в чьих руках оказалась его жизнь. Он был деревянным, и этого было достаточно.
  Он стоял на мосту и внимательно глядел на ключик, лежащий на дне реки среди гальки и мелких водорослей. Ключик был золотым. Что-то ему подсказывало, что ключик надо достать.
  Речка была неглубокой. Он был деревянным, он не мог утонуть. Он снял красную курточку, скинул синие штанишки, сорвал полосатый колпачок, привычно прикрылся ладошками, смутившись вдруг своей наготы, но взгляд его скользнул вниз, и он развел руки - его создатель не грешил излишним натурализмом.
  Он залез на перила, сложил ладони и ласточкой нырнул в реку. Его тело с шумом вошло в воду, рассекая упругие пласты. Ключик блеснул у него перед носом золотой блесткой, и тело его само собой пошло вверх. Он был слишком деревянным.
  На берегу лежал небольшой камень. Он подхватил его, прицелился, подняв тысячу брызг, ушел в воду и, достигнув дна, отыскал ключ глазами - до него было метра три. Он попытался сдвинуть свой тяжеловес, но мокрый камень выскользнул из его ладоней и упрямая вода вновь вынесла деревянное тело наверх.
  Почему-то у него была с собой веревка. Она лежала на берегу. Он не помнил, чтобы нес ее с собой, но она была, и он ею воспользовался. Один ее конец он привязал к камню, второй закрепил у себя на поясе. На сей раз все должно было получиться. Камень с шумом рухнул в воду, утащив его за собой. Он был деревянным, он не боялся утонуть. Он нашел ключик, взялся за веревку, готовясь развязать узел, и деревянное его сердце вдруг ёкнуло - его пальцы были слишком деревянными для этого прочного узла.
  Мимо плыла стая рыбешек. Он висел, закрыв глаза, над камнем. Он был здесь уже неделю. Его деревянное тело потихоньку разбухало от воды, но он не боялся. Он не мог умереть, ведь он был деревянным...
  
  Герц вздрогнул и недоуменно огляделся вокруг: тихая, сонная изба, из-за печки еле слышно чье-то посвистывание и покряхтывание, на улице уже начинает светать, и ярко-оранжевое солнце, только-только появляющееся из-за призрачного горизонта, придает серому небу розовую окраску. А перед глазами стоят тонны холодной, тяжелой, зеленой воды, неслышно рассекаемой бесстрашными пучеглазыми рыбешками. И кажется, что вода вот-вот хлынет в эту уютную сонную избушку, превратив кошмарный сон в не менее жуткую явь.
  Герц поежился, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, но оно не проходило: ключ, торчащий в двери напротив, вдруг медленно, не спеша, выполз из скважины, замер на секунду на месте и так же медленно, как в невесомости, заскользил вниз. Он беззвучно приземлился на пол, юркнул в щель под дверью, которая дернулась, словно заглатывая ключ, и тихонько начала приотворяться, пропуская наружу Зойкин призрак. Видение внимательно оглядело помещение, подмигнуло Герцу, приложило палец к губам, на цыпочках прокралось к входной двери, тихонько приоткрыло ее, выглянуло наружу и, убедившись, что звуки эти не разбудили стариков, спящих на печке, поманило Герца к себе...
  
  Вряд ли, посмотрев на деда Бердяя сейчас, кто-нибудь мог поверить, что в молодости он был красавцем - голубоглазым, чернобровым, статным блондином с очаровательными ямочками на в меру пухлых щеках и извиняющейся, слегка виноватой улыбкой. Тогда его звали дон Диего де Каналья. Нет, он не был покорителем женских сердец - но только потому, что в этом не было никакой необходимости - они сами летели к нему, как мотыльки на огонь, мужественно завоевывая эту крепость, всякий раз сдававшуюся без боя, но уже через неделю, две, максимум месяц, переходившую в новое владение. И он шел по рукам, сердцам, головам, оставляя недоуменные вопросы: "Что это было? Чья победа? Кто побежден?" Был ли он развратен? Нет, наверное, нет. Он просто жил каждым днем, он брал все, что попадалось ему навстречу, он не задумывался о будущем и не считал себя виновным. Виновен ли поезд, под чьи колеса попадает человек? Так же и он неспешно катился по своим рельсам, беспощадно перемалывая всех, кто вставал на его пути. Любил ли он этих женщин? Наверное, да. Каждая из них казалась ему самой лучшей, самой желанной. Но потом приходила другая и оказывалась еще лучше, еще желаннее... Сожалел ли он о них? Никогда.
  Бог творил его долго, тщательно, любовно вырезая каждую его черточку, но когда пришла пора одарить свое творение чувствами, он слегка сплоховал и недоложил чего-то самого главного, самого нужного, самого важного. Диего мог пожалеть раздавленную кошку, лежащую посредине мостовой или бездомную собаку, крутящуюся у него под ногами, он заливался слезами, читая любовные романы, и он не проронил ни слезинки ни над одним из своих собственных романов. В нем не было этого изначально, и он даже не задумывался над тем, что может быть как-то иначе, и что когда-нибудь это закончится.
  Когда Господин Случай обратил свое внимание на Диего, тому только что исполнилось 25. За ним уже некоторое время охотилась некая маркиза де С., но вот наконец-то красавчик был пойман в сети и, спровадив мужа в командировку, маркиза принимала желанного Диего у себя дома.
  Но что же ей пришлось вытерпеть в этот вечер!
  Она, глупая и наивная женщина, осмелилась пригласить дона Диего только для того, чтобы досточтимый и глубокоуважаемый дон посоветовал ей относительно цвета, коим должна быть вышита эта тонкая полосочка на подушке, ибо для ее слабого ума сей вопрос слишком затруднителен, а разрешение его является делом жизни и смерти и не терпит промедления. И что же? Он, воспользовавшись отсутствием слуг, совершенно случайно отпущенных именно на этот час, осмеливается поцеловать ее пальцы, так мило вдруг затрепетавшие. И тот же дон Диего, избежавший позорной пощечины только благодаря наивности госпожи маркизы, осмеливается сесть на ручку ее кресла, якобы для более тщательного рассмотрения злосчастной подушечки и, дабы не упасть, опирается на его спинку, почти касаясь губами ее очаровательного ушка, тут же залившегося ярким огнем. И если бы маркиза не была так невинна и чиста, дон Диего несомненно был бы в ту же секунду выставлен вон, но нахал не поставлен на место и - да не дрогнет рука, пишущая сии строки! - он шепчет в это рубиновое ушко: "Козочка моя!"
  Но нет! Всякому терпению приходит конец! Маркиза выпархивает из кресла, шаловливо прикрывая уши нежными ручками, и гневно смотрит на Диего: - Как вы посмели, сударь!
  И он смущен, раздавлен?.. Ничуть. Он смеется, он подкрадывается к маркизе, вынужденной спрятаться за бюстом великого поэта Ушкина, он в порыве страсти срывает бюст с постамента, размахивается, швыряет его в распахнутое окно, и теперь ничто не мешает ему припасть к жадно раскрывшимся устам госпожи маркизы, как вдруг с улицы доносится оглушительный крик.
  За сто лет до рождения Диего один мудрый человек заметил, что случайность есть не более как пересечение двух необходимостей, и что если на вашу голову с неба падает бронзовый бюст, то кому-то из вас это непременно нужно. Сложно сказать, испытывал ли бюст великого поэта Ушкина необходимость падать на голову действительного статского советника мистера Стоуна фон Шпица, но то, что мистер Стоун фон Шпиц имел жесточайшую необходимость проходить в этот час по этой улице, было неоспоримо, ибо мистер Стоун фон Шпиц направлялся по делу первостепенной важности - хлопотать о присвоении ему "Анны на шее". Одна Анна на его шее сидела уже целый год, пора было позаботиться и о второй. Но увы, надеждам его не суждено было оправдаться, ибо Ушкин, упавший на его макушку, начисто лишил его не только "Анны", но и шеи, вогнав ее вместе с головой по самые плечи, тем самым оборвав в одно мгновение и далеко идущие планы, и коварно задуманные интриги, и похвальные честолюбивые мечтания.
  Диего судили, но из 12 присяжных 7 были женщины, и его оправдали. Казалось бы, подобное событие должно достаточно сильно изменить человека. Диего же смахнул с себя чужую смерть как пылинку и приготовился было двигаться дальше по предназначенным ему рельсам, как вдруг в одну из ночей ему приснился злосчастный Стоун фон Шпиц. А так как лица Стоуна Диего никогда не видел, то тот во сне имел облик великого поэта Ушкина. И был бы этот сон вполне милым и безобидным, если бы не повторился он и на следующую ночь, и на следующую, и на следующую.
  Чего только не делал Диего, чтобы избавиться от навязчивого видения - ставил свечки по церквям, подавал старушкам милостыню и переводил их через дорогу, посадил 33 дерева и 11 кустов, пил святую воду и даже принимал из нее ванны, простил всем своим должникам и их долги, и свои собственные, выучил наизусть "Отче наш" и спас ворону из-под колес кареты, но ничего не помогало. Тогда Диего бросился в другую крайность - запил, подсел на грибы и продал душу первому встречному дьяволу за 10 граммов кокаина.
  А когда и это не помогло, он всерьез задумался о самоубийстве. Однако, прежде чем решиться на сей отчаянный шаг, необходимо было тщательно разобраться в предмете, и Диего с головой ушел в изучение специальной литературы. Уже через месяц он знал о самоубийцах все - и то, что их хоронят за оградой кладбища на перекрестке четырех дорог с колом в сердце, и то, что после смерти они попадают во второй пояс седьмого круга ада, навсегда лишившись собственного обличья и вселившись в деревья, чьи ветви и листья, истекающие кровью, щиплют ненасытные гарпии. Он знал, что существуют люди из породы самоубийц, всю жизнь стремящиеся к насилию над собой и умирающие своей смертью, и люди, состоящие членами клуба самоубийц, умирающие добровольно, но от чужой руки. Он знал, что тяга к самоубийству возникает из-за несоответствия логичного человека абсурдному миру, и что в час Страшного Суда самоубийцы будут единственными, кто не воскреснет в своем обличии, ибо добровольно лишились своих тел. Еще Диего знал много способов, простых и надежных, но никак не мог решиться на них. Терзания молодого человека были ужасными, и естественно, что это не могло не отразиться на его здоровье - у Диего вдруг прихватило сердце. Как и все молодые люди, даже стремящиеся к самоубийству, Диего свято верил в свою вечную молодость и вечную жизнь. Каков же был его ужас, когда одна из частей его организма вдруг отказалась выполнять свои функции. Возможно, ему стоило просто отдохнуть, и все прошло бы само собой, но он бросился к врачам, заставил их провести свое полное обследование и успокоился только тогда, когда те выписали ему путевку в санаторий, заботясь не столько о физическом здоровье своего пациента, сколько о его душевном состоянии.
  И Диего отбыл в Ялту. Курортная жизнь была неторопливой, размеренной, процедуры составляли единственное развлечение. Купаться было еще рановато, да Диего и не решился бы полезть в воду после перенесенной им болезни. И хотя навязчивые видения Стоуна-Ушкина не прекращались, Диего почувствовал себя намного легче. Правда, к возвращению к прежней жизни он готов еще не был, но позволить себе один маленький романчик уже мог.
  Она была мила, скромна, с очаровательными рыжеватыми кудряшками, небрежно спадающими на высокий точеный лоб. Слегка вздернутый носик, пухлые, сочные губы с ажурной точкой мушки над верхней из них, томные, размеренные жесты, неспешная певучая речь, восхитительная смесь невинности и развращенности. Она была молода, чуждалась общества, и в то же время в ней чувствовалась удивительная жадность к жизни, к развлечениям, к наслаждениям. Ее рыжие кудряшки и маленькая смешная собачка, неизменно ее сопровождающая, были отличной маскировкой, но Диего легко разглядел под маской безобидной овечки хищный звериный оскал. Ее звали Анна Сергеевна. Она недавно овдовела и еще носила траур.
  Жизнь Анны Сергеевны до сего момента была вполне стандартна - красавица из бедной семьи, она рано вышла замуж за богатого старика, не испытывая к нему ровным счетом никаких чувств, даже ненависти. Через год после свадьбы муж вдруг скончался, оставив ее богатой наследницей. Из-за денег, как водится, разразился небольшой скандальчик - отыскались вдруг какие-то родственники, денег не получили, но положение Анны Сергеевны в обществе было испорчено безвозвратно, и она почла за лучшее удалиться в свое имение. Но покоя не нашла и там. Подвернулся ей совершенно некстати ненужный и бессмысленный роман с сыном соседского помещика студентом-медиком Обалдуевым. Обалдуев был ей почти ровесник, взрослеть еще не начинал, но, подверженный по молодости лет всякой заразе, уже успел нахвататься всяческих идей. А идей-то, собственно говоря, всего две - одни все в облаках витают, воздушные замки строят, другие строить отказываются даже в мечтах, за правило почитая абсолютное неверие - ни в Бога, ни в родную мать. Обалдуев был из последних. Впрочем, живи он лет на двадцать пораньше, наверняка не избежал бы участи быть романтиком - просто потому, что так тогда было модно. Впоследствии Обалдуев непременно бы перебесился, зажирел, обзавелся семейством - но не успел, ибо вдруг ни с того, ни с сего потонул в болоте, отправившись на поиски лягушек для своих медицинских целей.
  Второй смерти Анна Сергеевна не пережила, впала в нервический припадок, за что и была отправлена лечащим врачом на курорт.
  Как и следовало ожидать, первой в бой пошла Анна Сергеевна. Заметив Диего сидящим в одиночестве, она не спеша продефилировала мимо, остановилась по требованию собачки у ближайшего столба и, заметив пристальный взгляд Диего, отчаянно покраснела.
  Они долго гуляли по пустынным набережным, говоря обо всем и ни о чем, Диего провожал ее в номер, задерживаясь там дольше, чем следовало, и уходя далеко за полночь. Отпущенный им месяц почти близился к концу, когда Диего вдруг прочел ее фамилию на табличке внизу: "Стоун фон Шпиц".
  Подобные испытания хороши для сильных людей, всегда готовых отбить очередной удар судьбы. Диего был не из таких - он предпочел сдаться сразу, даже не вступая в бой, и покорно подняв руки вверх, отправился в плен к победителю - то есть в ближайший монастырь.
  Ну конечно же, Диего не верил в Бога, но и в том, кто сыграл с ним подобную шутку, он не сомневался ничуть, ибо есть только одно существо на свете (если, конечно, Его можно назвать существом), способное на такие розыгрыши! Каких только экспериментов не производил Он над нами, каких только драм и комедий не режиссировал на этих подмостках, каких только басней, притч и анекдотов не воплощал в жизнь, неизменно вознаграждаемый благодарным человечеством бурными аплодисментами. Не зря же говорит народная мудрость: "Если шутят боги - уносите ноги!" Диего так и сделал.
  Пострижение в монахи было скромным. Господь Бог жертву эту принял безучастно, не отметив ее ни раскатами грома, ни нисхождением ангелов с небес.
  Поначалу Диего вел себя богопослушно, отгоняя от себя непрекращающиеся наваждения и усмиряя бунтующую плоть, но, являясь по натуре своей человеком слабым, долго не вытерпел и возобновил прежнюю деятельность.
  Двадцать лет пролетели как одна минута. Диего привык, даже, если можно так сказать, приспособился. Казалось, так и закончится его жизнь, и вдруг в одно мгновение все перевернулось.
  Ее звали Голендуха Поликарповна Сундукова. Она жила в соседнем монастыре.
  Жизнь Голендухи Поликарповны, тогда еще просто Гулечки, начиналась весело и счастливо. Единственная дочь любящих родителей, росла она в тепле и ласке, ничего, кроме любви и обожания, в жизни не видела и, хотя и не избежала некоторой доли самовлюбленности, в целом выросла девушкой довольно привлекательной во всех своих женских отношениях.
  И вот как-то летом, в теплый июньский денек, нарядилась Гулечка в самое свое лучшее платье, соорудила на голове модную прическу, подкрасила - самый-самый чуток - и без того алые губки и принялась было натягивать чулок, да зацепила вдруг капрон кольцом, и побежала по чулку длинная-длинная стрелка. "Ах!" - побледнела от ужаса Гулечка - но нашла все же в себе силы не поддаться депрессии, а, взглянув на столбик термометра, остановившийся на отметке "+ 23", быстро скинула порванный чулок, надела туфли на босу ногу и, оставшись весьма довольной своим решительным поступком, выплыла на улицу. Солнышко в тот день светило изумительно - никогда еще не припекало оно так мягко и нежно, как тогда, и птицы распелись на удивление стройно и слаженно, словно подчиняясь невидимому дирижеру. А какой обворожительный запах разливался в звенящем от прозрачности воздухе! И так хорошо и чудно было Гулечке греться под этим солнышком, и слушать этих птиц, и вдыхать этот аромат, и так нравилось ей жить на этой голубой ласковой Земле, что у нее словно выросли крылья - и несли эти крылья Гулечку, приподняв слегка над землей, по улицам в каком-то неведомом, только им известном направлении, пока вдруг не раздался за спиной у Гулечки чей-то шипящий голос:
  - Ох, какой кошмар! Милочка, ну ты посмотри на ее ноги! Да я бы со стыда сгорела на ее месте.
  Сперва Гулечка и внимания на эти слова не обратила - ну разве могли они быть адресованы ей, такой милой и прелестной девице, но только солнце вдруг спряталось за тучку, птицы разом замолкли, и в наступившей тишине Гулечка отчетливо услышала биение собственного сердца. Она изумленно оглянулась и, обнаружив рядом с собой скамейку, присела на нее (какими трудными оказались эти три шага! И крылья уже не несли ее вперед, а обвисали сзади ненужным грузом).
  Что же увидела Гулечка, скользнув взглядом по своим ногам? Что такого страшного и ужасного, перевернувшего всю ее дальнейшую жизнь, открылось ей в эту минуту? Может, были они не совсем ровны? Нет, конечно, нет! Тогда, может, они были грязными? И опять не верно. Так что же тогда, что? А дело все в том, что были они... слегка волосаты. "Что?" - хохотнут тут мужчины. "Фи!" - поморщатся барышни. "Ну и что? - скажут все остальные. - Жила же эта ваша Гулечка как-то до этого и не особенно переживала, и вдруг такая трагедия?" Но Гулечка и понятия не имела о своей беде. Не знаем уж, как и объяснить это, а только к некоторым вещам иногда так привыкаешь, что перестаешь их замечать, и только очень сильный толчок может заставить взглянуть на старые вещи по-новому. Да и, к тому же, Милочкина подружка несколько преувеличила Гулечкино несчастье - существуют же на свете южные горячие Аполлоны, гуляют неспешно по городу в шортах и распахнутых рубашках, выставляя на всеобщее обозрение густые курчавые атавизмы, не достигшие разве что лба и щек своих владельцев, и неплохо себя чувствуют...
  Гулечка со своим открытием не справилась - взор ее потускнел, щечки побледнели, а под глазами образовались черные круги от бессонных ночей. Гулечка и есть бы перестала, если бы не заботливость ее матери, не могшей не заметить перемен, произошедших с ее дочерью, и постепенно-постепенно все у той выведавшей.
  "Ну, если это для тебя так важно, то - вот! - сказала Гулечкина мама и протянула дочери безопасную бритву. - Но только помни - вступив однажды на этот скользкий путь, ты уже не сможешь остановиться!"
  "Я согласна," - кивнула, повеселев, Гулечка и, приняв из рук матери бесценный дар, принялась за дело.
  Внешне казалось, что Гулечкина жизнь наладилась - опять вернулся на ее щеки румянец, опять завертелись вокруг нее пылкие ухажеры, да только как доходило дело до сватовства, Гулечка вдруг ни с того, ни с сего сменяла милость на гнев и прогоняла очередного жениха с глаз долой. "Больно разборчива!" - шипели старушки, глядя вслед понурому кавалеру, а Гулечка, веселая Гулечка, кидалась с размаху на кровать, прижималась к подушке и орошала ту обильным потоком слез. Ну разве могла она открыть кому-нибудь свою страшную тайну! Разве могла она явиться своему суженому с бритвой в руках!
  Так и текли неспешной чередой Гулечкины дни, пока не обнаружила она однажды на своем именинном торте ровно 30 свечек. Подруги к тому времени уже повыходили замуж, бывшие Гулечкины кавалеры тоже женились, как раз на этих самых подругах, и все чаще и чаще начала Гулечка слышать у себя за спиной: "Старая дева". Кто бы знал, как жгли, как мучили ее эти несправедливые слова! Да ведь захоти она, и любой из ее прежних женихов бросит и жену, и детей, и вновь окажется у ее ног. И Гулечка, конечно же, этого хотела, в деталях представляя свой триумф над ними, домоседками-наседками - и как сожмутся их губы, и как позеленеют лица, и торжествующую себя, неспешно прогуливающуюся под руку с отбитым в честном бою мужчиной, и его крепкие объятия, и его сильные руки, скользящие по ее груди, талии, бедрам... и вдруг наталкивающиеся на ее колючие ноги. На этом месте фанфары смолкали, рампы гасли, лавровый венок победителя прорастал шипами.
  Вот тогда-то и прозвучало в Гулечкиной голове в первый раз спасительное слово "монастырь".
  Жизнь в монастыре Гулечке понравилась - девушкой она была веселой, общительной, и хоть и появилась в ней с возрастом некая стервозность - что вполне понятно, учитывая тяжелую Гулечкину судьбу - в целом в коллектив она вошла легко, мгновенно завоевав к себе если не любовь, то уважение. А что самое главное - на Гулечку тут же надели длинное-предлинное одеяние, полностью скрывшее ее злополучные ноги, и этого было вполне достаточно, чтобы примирить ее с новыми обстоятельствами. Что же касается веры в Бога, то этим Гулечка не утруждала себя ни до того, ни тем более после. Со временем она немного продвинулась по хозяйственной части и, заполучив в руки огромную связку ключей, успокоилась окончательно. Вот тут-то и встал на ее жизненном пути отец Бердяй.
  Была ли это любовь? Нет, скорее всего, лишь легкий флирт, так бы им и оставшийся, если бы не случилось вдруг с матерью Голендухой небывалое чудо: с ее ног разом пропали все волосы. "О Господи! Это знак! Наконец-то ты простил меня, Господи!" - рыдала она, отбивая бесчисленные поклоны и впервые в жизни молясь от души. И хотя на самом деле Господь Бог был совсем ни при чем, а дело было всего лишь в неспешно подкрадывающейся старости, мать Голендуха в знамение уверовала, твердо решив, что на этот раз она свое счастье не отпустит.
  Судьба деда Бердяя была решена.
  Жили они вполне мирно и, может быть, были бы даже счастливы, если бы не проснулась вдруг в бабе Гуле страсть к наживе, и не попалась ей в этот момент в руки старая потрепанная книжица: "Тысяча и один полезный совет Гасана Абдуррахмана ибн Хоттаба". Первая глава этой замечательной книжки называлась "Как быстро разбогатеть". Совет Љ 1 начинался с маленькой приписочки: "Русским не рекомендуется", поэтому его читать баба Гуля не стала (да и вряд ли бы она что-нибудь поняла в этих цифрах, схемах и таблицах), сразу перейдя ко второму:
  "Однажды у Рабиновича спросили, каким образом он умудрился заработать свои миллиарды.
  - Все очень просто, - ответил тот, - шел я как-то по улице, вдруг вижу - лежит апельсин. Я его поднял, выжал из него сок, продал, на вырученные деньги купил два апельсина, выжал из них сок, продал, на вырученные деньги купил четыре апельсина, выжал из них сок, продал, на вырученные деньги купил восемь апельсинов, выжал из них сок, продал, на вырученные деньги купил шестнадцать апельсинов... И так бы и маялся я этой ерундой до самой смерти, если бы тетя Соня не оставила мне наследства...
  Итак, самый легкий способ разбогатеть - это получить наследство. Подумайте хорошенько, нет ли у вас родственников, с которыми вы давно потеряли связь, и жизнь которых могла сложиться удачней вашей.
  Если таковых не нашлось, поступайте следующим образом: выйдите ранним утром к синему-синему морю, закиньте в воду рваный-рваный невод и, досчитав до пяти, тяните его обратно. Выловленной золотой рыбке загадайте три желания и тотчас же отпустите обратно.
  Примечание: Во время рыбалки кто-то из ваших ближайших родственников должен сидеть рядом с разбитым корытом.
  Если море или океан в данный момент вам недоступны, но рядом с вами имеется болото, действуйте следующим образом: найдите одиноко сидящую на кочке лягушку, возьмите ее в руки и аккуратно поцелуйте. Лягушка тут же трансформируется в молодую особу царского рода, после препровождения которой домой требуйте у родственников одного коня и полцарства.
  Примечание: Тщательно следить за полом отбираемой лягушки. В противном случае возможны накладки.
  Если и это вам недоступно, заведите себе курицу, несущую золотые яйца. Чтобы отличить такое яйцо от простого, скиньте его на пол. Простое яйцо, в отличие от золотого, разобьется.
  Примечание: Никогда не режьте кур, несущих золотые яйца."
  - О, вот это мне подходит, - обрадовалась баба Гуля и, отложив книжку, принялась за дело - дед Бердяй был отправлен на базар, за курицей. Первое яйцо оказалось простым - достигнув пола, оно издало неприятный чавкающий звук и расплылось по дереву противной желтой лужицей. Такая же участь постигла и второе яйцо, и третье, и десятое. Что-то у бабы Гули получалось не так.
  - Ох, извергиня! - вздыхал дед Бердяй, подставляя сковородку под очередное яйцо, и однажды не выдержал: - Может, лучше их продавать!
  - Я тебе продам! - замахнулась было баба Гуля половником, но тут ее осенило: все дело было в курице! Им просто попалась бракованная курица! И дед Бердяй был снова отправлен на рынок - продать яйцо и купить новую курицу.
  Дед Бердяй быстро сыскал нужные ряды и, украсив себя табличкой:
  В прадаже яйцо.
  10 у.е.
  
  
  
  
  
  
  слово в слово списанной у соседей, начал ожидать покупателей. Прошел час, два, три, терпение деда Бердяя медленно накалялось, и наконец он не выдержал: "10 у.е." было жирно перечеркнуто и исправлено на "9,5 у.е.". И тут же вокруг деда Бердяя образовалась толпа из почтенных матрон. Но вместо того, чтобы покупать у деда Бердяя яйцо, эти пожилые женщины отчего-то начали кричать друг на друга, колотить друг друга локтями и авоськами, выкрикивая при этом загадочные фразы: "А вы тут не стояли! А я за этой женщиной занимала! А ты куда прешь! От такой и слышу!"
  Наконец из этой орущей толпы выбралась запыхавшаяся тетка и, вручив деду Бердяю деньги, подсунула ему под нос авоську: - Десяток!
  - Ишь, шустрая! - усмехнулся дед Бердяй. - Ты, тетка, читать-то умеешь? - он ткнул в табличку. - Вишь, чего написано-то - яйцо! Одно, значит! - дед Бердяй пересчитал деньги и, достав из-за пазухи яйцо, бережно положил его в протянутую ему авоську: - Так-то вот.
  Он снова усмехнулся, поймав недоуменный взгляд тетки, и приготовился было идти на поиски курицы, как вдруг понял, что все эти орущие и кричащие бабки, перестав орать и кричать, сомкнулись вокруг него плотным кольцом. Счастливая обладательница купленного по дешевке яйца все еще не отошла от своей удачи и по-прежнему безмолвно взирала на одиноко лежащее на дне авоськи приобретение. Но вот смысл происходящего начал доходить до нее, о чем явно свидетельствовали наливающиеся кровью глаза и багровеющие щеки, и вдруг откуда-то из ее глубин вырвалось злобное шипение, тут же перешедшее в пронзительный вопль.
  После этой вылазки дед Бердяй слег. Но вскоре синяки прошли, перестали ныть ребра, и он решился еще на одну попытку. Теперь дед Бердяй был ученым - десять дней собирал он по яйцу и, накопив нужное их количество, отправился на рынок. Как только установил он табличку со своими "9,5 у.е.", вокруг него опять образовалась толпа, опять вырвалась из этой толпы шустрая бабулька, а оставшиеся тетки как-то плавно преобразовались из аморфной массы в стройную очередь. Но стоило деду Бердяю сообщить, усмехаясь в отсутствующие усы, что яиц больше нет, очередь моментально распалась, и шум поднялся пуще прежнего. Пронырливую бабку тут же окружили ее менее удачливые соперницы, опять замелькали локти и авоськи, послышались разгневанные голоса, и вдруг наступила абсолютная тишина, а по площади поплыл нежный запах сероводорода.
  На сей раз дед Бердяй болел долго. "Что же случилось? - думал он долгими ночными часами, лежа без сна и в который раз изучая потолок над своей головой. - В чем мы ошиблись?" - и он заново начинал перебирать в голове известную ему с детства притчу: "Жили-были дед да баба..." - да, пока что все верно - и он дед себе как дед, и жена его баба как баба. - "И была у них курочка Ряба..." Ряба... почему именно Ряба? Что это за имя такое - Ряба? Нет такого имени. Ряба... Рябе... Ребе... Ребе? Может, правильнее будет так: "Жили-были дед да баба, и была у них курочка-ребе..."? Дед да баба... наверняка, это символизирует народ - самую его суть, самый сок, самую глубину... Итак, "жил-был русский народ, и была у него курочка-ребе. И несла эта курочка золотые яйца"... Ну что ж, пока все сходилось: "Жил-был русский народ, и были у него курочки-ребе, и несли эти курочки русскому народу золотые яйца. И как не били ни дед, ни баба эти яйца, никак разбить не могли... Но вот прибежала серенькая мышка..." Что такое серенькая мышка? Что может значить эта мышка? И почему она прибежала одна? Может, вернее так: "Прибежали серенькие мышки... много мышек, целая армия, нет, полчища, нет, орды серых мышек - и махнули своими хвостиками, и разбились тут золотые яички, и заплакали дед да баба..." Но что же это за мышки, обидевшие русский народ и курочек-ребе?
  Этой проблемы дед Бердяй решить не мог. "Нет, наверное, все было не так, - думал он. - Может быть, Ряба - это вовсе не ребе? Что же тогда? Ряба - значит, рябая. Рябых на Руси никогда не любили, а эта курочка явно была любимицей... В чем же дело? Рябая - убогая, увечная, блаженная... Может быть, курочка эта была блаженной, а золотое яйцо - это Слово Божье? Ну конечно же: "Жил-был русский народ, и была у него блаженная курочка, и несла эта курочка народу Слово Божье, но как ни бились ни дед, ни баба, не могли они этого слова понять. И тут приходит мышка..." Опять эта мышка... Что может значить эта мышка? Серая мышка... серый кардинал... Церковь? Ну конечно же, как же он раньше не понял: "Жил-был русский народ, и была у него курочка, и несла эта курочка народу Слово Божье, и прибежала тут серая Церковь, и махнула хвостиком, и разбила Слово Божье на много-много словечек, и опять заплакали дед да баба. И сказала им курочка: "Не плачь, дед, не плачь, баба. Снесу я вам слово другое, да не золотое, а простое"... В чем же смысл этой притчи?
  Опять ничего не мог понять дед Бердяй. И тогда вдруг попалась ему в руки заметка, говорилось в которой о странном феномене, происходящем с курицами: оказывается, пернатые эти создания являются самой настоящей фабрикой по производству элементов, в частности, количество кальция, отдаваемого ими, в четыре раза превосходит количество оного, поступающего в их организм.
  "Ну конечно же!" - осенило деда Бердяя. Как же он раньше не догадался! А ведь все было так просто: чтобы заставить куриц нести золотые яйца, в их рационе должно присутствовать золото! И дед Бердяй, вытащив из "закромов родины" золотое кольцо, отправился к ювелиру. На тридцать третий раз тот наконец-то понял, что ему действительно предлагают превратить ювелирное изделие в пыль, и что слова деда Бердяя ни в коей мере не являются шуткой. Опыт по распылению кольца был проведен успешно, и уже через два часа каждая из куриц (число которых к тому времени достигло размеров небывалых) получила свою порцию "золотой закваски". Для полноты эксперимента в противоположных концах курятника дедом Бердяем были вывешены два лозунга: "Не все то золото, что блестит!" и "Пополним золотой запас страны новыми подвигами в деле яйценошения!", а сам дед Бердяй выхаживал меж кур и читал им лекцию о химических свойствах презренного металла.
  - Чего это ты такой довольный? - удивленно покосилась баба Гуля на загадочное лицо мужа, когда тот вернулся в дом.
  - Эх ты, эпикурица, - усмехнулся дед Бердяй в ответ и, изловчившись, шлепнул ее по низкому заду. - Чего с деньгами-то делать будем?
  - С какими еще деньгами? - насторожилась она.
  - Ну как с какими? Как снесет тебе завтра каждая из куриц по золотому яйцу!
  - Ну прям! - хмыкнула, успокоившись, баба Гуля и отправилась по своим домашним делам.
  - Прям... - передразнил ее дед Бердяй, вскарабкиваясь на печку. - Эх, старуха, старуха, знала бы ты, что тебя ждет! - пробормотал он и, укрывшись латаным-перелатаным одеялом, смачно захрапел.
  Как и полагалось, сон начался с явления Стоуна-Шпиц-Ушкина, укоризненно погрозившего деду Бердяю пальцем, после чего скрестившего руки на груди и замеревшего в такой позе до утра. Взгляд его слегка выпуклых бронзовых глаз был устремлен в так и не наступившее для него будущее.
  - Не виноват я, - в четырнадцать тысяч шестьсот двадцать второй раз сказал дед Бердяй и перевернулся на другой бок, готовясь созерцать это скуластое лицо всю оставшуюся ночь. Но Стоун-Шпиц-Ушкин, услышав слова деда Бердяя, вдруг оживился и уставился на него выпученными глазами. На высоком его лбу появились морщины, тонкие ноздри затрепетали, щеки начали раздуваться, а бронзовое лицо необычайно побледнело, словно от сильнейшего напряжения.
  - Что? Что случилось? - забеспокоился дед Бердяй, впервые за четырнадцать тысяч шестьсот двадцать две ночи наблюдавший Стоун-Шпиц-Ушкина не в статике, а в динамике.
  А тот все раздувался и раздувался, округляясь, словно воздушный шар. Лицо его исказилось сильнейшей мукой, и казалось, этому никогда не будет конца, но неожиданно раздался какой-то странный звук, и Стоун-Шпиц-Ушкин, облегченно вздохнув, стравил одним махом весь набранный им воздух, вышедший из него с пронзительным шипением.
  - Уф, - выдохнул фон Шпиц, вытирая пот со лба, и опустил взгляд вниз. Дед Бердяй тоже перевел глаза и вздрогнул от неожиданности: у ног Стоун-Шпиц-Ушкина лежал, радужно сияя, овальный слиток из чистого золота.
  - Ужель то самое? - удивленно присвистнул Стоун-Ушкин и, подняв слиток, вдруг огрел им деда Бердяя по макушке. - Вот тебе! - высоким голосом взвизгнул он и шлепнул деда Бердяя еще раз. - И вот тебе!
  - Да ты что? - закрылся дед Бердяй руками, пытаясь проснуться. Но кошмарный сон не проходил, и удары продолжали сыпаться на него все с той же интенсивностью, перемежаясь иногда редкими возгласами:
  - Ах ты, паршивец! Ах ты, вредитель! Ах ты, козлина! - а Стоун-Шпиц-Ушкин с каждым разом все больше и больше походил на бабу Гулю. И наконец дед Бердяй понял, что это не сон.
  - А ну, пошла вон! - заорал он, вырывая из рук жены скалку и скатываясь с печки. - Ты чего, старуха, совсем с ума сбрендила?
  - Это я-то сбрендила? - заохала баба Гуля, снова кидаясь на мужа, на этот раз с кулаками. - Это еще вопрос, кто из нас сбрендил! "Где деньги хранить будем... Да как снесут все курочки по яйцу..." - протянула она и опять заголосила что было сил: - Ах ты, паршивец! Ах ты, вредитель! Ах ты, козлина!
  - Что?! Что случилось?! - испугался дед Бердяй и, схватив жену за грудки, встряхнул ее хорошенько, словно собираясь вытрясти из нее душу. - Что?!
  - Что... - проревела баба Гуля в ответ. - Померли наши курочки, вот что! Все до единой... Ой, горе-то какое... - уткнулась она лицом в фартук и захлюпала с новой силой.
  - Врешь! - прошептал дед Бердяй, побледнев, и бросился в курятник. Баба Гуля, действительно, оказалась права - вместо золотых яиц весь пол был усеян мертвыми куриными тушками, и только уцелевшая каким-то чудом хромая невзрачная пеструшка да гордый красавец петух вышагивали меж своих погибших товарищей и горестно поклевывали их неподвижные тела.
  Только сейчас в полной мере осознал дед Бердяй, что такое настоящее горе. Слезы застилали его глаза, гнев и горечь раздирали грудь, и комок, вставший в горле, с трудом допускал в легкие редкие порции воздуха. Уже третий час подряд шлепал он по бескрайнему болоту, ища погибели, когда где-то рядом вдруг раздался чей-то веселый голос: "Зачем меня мама на свет родила..." Дед Бердяй изумленно вздрогнул и обернулся: мимо него по кочкам радостно прыгала невысокая премиленькая девушка, с ног до головы усыпанная бисером и кожаными ленточками, и позвякивая иногда бубном, выкрикивала: - Йехоу!
  - Странно... - пробормотал дед Бердяй, собираясь пройти мимо, но любопытство пересилило, и он повернул вслед за девушкой. А та, проскакав еще метров десять, застыла на месте, повертела немного головой по сторонам и, присев на кочку, громко вздохнула.
  В недобрый, ох, в недобрый час встретила Зойка деда Бердяя. И не зря сердце ее колотилось так отчаянно, когда он неторопливо шлепал ей навстречу. Не было в этот момент в груди его места ни жалости, ни пониманию, ни состраданию, ибо жила в ней только боль, безграничная боль, и какое было деду Бердяю дело до жизни и смерти какой-то девчонки, если несколько часов назад триста восемьдесят четыре отборные курочки в муках отдали Богу душу по его, дед Бердяевой, вине! И еще одна душа приготовилась отправиться к небесам вслед за ними, когда его ушей вдруг коснулся чей-то робкий шепоток:
  - Так я, курочка, погибла, птичка бедная, пропала...
  - Что? - ахнул дед Бердяй, осматриваясь по сторонам, но только громко лопающиеся пузыри напоминали о том, что еще секунду назад здесь был живой человек. - А ну стой!
  - ...И чего мы будем с ней делать? - злобно шипела баба Гуля, посматривая на Зойку, уже второй час подряд набивавшую свой желудок. - Эта ж кобыла жрет как лошадь!
  - А чего, пускай живет! Увнучерим ее - будет тебе по хозяйству помогать, мне вечерами книжки читать, - шепотом отвечал ей дед Бердяй, умиленно поглядывая на Зойку. - Смотри, красавица-то какая!
  - Я тебе покажу красавицу! - пребольно ущипнула его баба Гуля и, заметив недоуменный взгляд Зойки, радостно ей улыбнулась: - Лопай, дочка, лопай. Равняй лупетку с попой.
  - Что? - поперхнулась Зойка и, закашлявшись, выскочила из-за стола: - Ну, я пойду, пожалуй.
  - Иди, милая, иди, - поддакнула ей баба Гуля.
  - Да куда ж ты пойдешь-то? - засуетился дед Бердяй. - Ночь на дворе.
  За окнами, действительно, начинало темнеть, но оставаться в этом доме было еще страшней, и Зойка растерянно переводила взгляд со старика на старуху, пытаясь принять правильное решение.
  - Ну ладно, - наконец выдохнула она, - переночую у вас.
  - Вот и хорошо, - заулыбался дед Бердяй и, цыкнув на нахмурившуюся старуху, повел Зойку в ее комнату.
  
  "Чудес на свете не бывает - это даже дети знают. Смешно даже - такой пожилой человек, и в сказки верите. А сказка, между прочим, это ложь, но не просто ложь, а ложь с намеком. То есть как бы с моралью!.. А здесь мораль такая - надо не за золотом гнаться, а по-простому жить. То есть не гонись за журавлем, если у тебя в руке уже есть синица. И не молись золотому тельцу, а то станешь как царь Мидас - это у которого в руках все в золото превращалось, и он с голоду умер... Так же и старики ваши - сидели с золотым яйцом в руках и с голоду помирали. Они ведь почему его разбить-то собирались? - потому что есть очень хотели. А заплакали потому, что оно на пол упало и там разбилось... Они-то его наверняка на сковородку били. Вот и вся притча... Так что глупости это все, дедушка. Не бывает на свете ничего потустороннего - куры не несут золотых яиц, рыбки не исполняют трех желаний, а щуки никогда не заговорят человеческим голосом".
  - Неужели она права? - думал дед Бердяй, вторую ночь подряд лежа на печке без сна и в который раз вспоминая беспощадные Зойкины слова, в одну минуту лишившие его жизнь смысла и потому навечно врезавшиеся в его память. - Неужели не являлась Золушке сказочная фея, и маленький волшебник не надевал на ее ножки хрустальные башмачки? Неужели отважный Щелкунчик не сражался с трехглавой крысой за свою возлюбленную? Неужели не превращала сильная и настоящая любовь страшное и ужасное чудовище в прекрасного принца? И Иван-дурак навсегда останется дураком, а Василиса Прекрасная выйдет замуж по расчету за Кащея Бессмертного? И бедный никогда не станет богатым, глупый умным, а уродливый красивым?.. И названная их внучка, тихо крадущаяся сейчас к входной двери, так и уйдет из его жизни, оставив в ней тяжесть сомнения, горечь неверия и такую огромную пустоту?..
  Нет, не хотел дед Бердяй верить Зойкиным словам - не хотел и не мог, так же как не хотел мешать ее побегу. И в то время, пока Зойка на цыпочках кралась к двери, а дед Бердяй, глядя ей вслед, вновь и вновь воскрешал в памяти ее речь, пытаясь найти в ней хоть что-то, что смогло бы послужить оправданием его прошлому и надеждой на его будущее, единственная их курочка, чудом оставшаяся в живых, удивленно выхаживала по курятнику и с недоумением посматривала на только что снесенное ею яйцо такой необычной формы и такого необычайного цвета...
  
  
  
  
  ГЛАВА 3
  
  Великое событие произошло сразу после полудня: надоевший до безумия, изодравший одежду в клочки, а душу в лохмотья, отвратительный в своей жестокости и прекрасный в своем равнодушии к двум маленьким человеческим фигуркам лес наконец-то закончился. Тропинка, изобилующая камнями, корнями, выступающими высоко из земли, и ямами, пропетляв вокруг непроходимых зарослей кустов и среди глубоких оврагов, вывела путников на край залитой солнцем опушки, расцвеченной метелками иван-чая, резными цветками дремы и глазуньями ромашек, среди которых то там, то здесь внимательный глаз мог рассмотреть кустики спелой, сочной земляники и скромно наклоняющиеся к ней фонарики колокольчиков.
  А за опушкой расстилались поля, нежную зелень которых нарушали ярко-синие крупные васильки, и за всем этим великолепием вольготно раскинулся небольшой городок, выглядящий издали детской игрушкой, населенной счастливыми провинциалами, не знающими ни горя, ни голода, ни опустошающих войн, ни набегов Красного Петуха, Красной Звезды, Креста и Полумесяца.
  По мере приближения к человечеcкому жилищу в душе Герца вновь начали зарождаться сомнения. Нет, хорошо - дважды им везло и искомые личности находились сразу, но везенье не бывает вечным. По самым скромным предположениям, в Тошно порядка 15 улиц, на каждой из которых стоит по 5-10 домов, и даже если искренне верить в то, что в одном доме живет всего одна семья - количество оных получается весьма внушительным. И даже экзотическое имя было слабой надеждой - вдруг тут все имена такие? Вдруг весь городок населен Воблинами, Ахплюшками и Эхпельменями? И попробуй-ка тогда в этом кулинарном разнообразии найти нужного Воблина, о котором, кроме имени, не известно ничего.
  Но прежде чем решать этот жизненно важный вопрос, необходимо было разобраться еще с одной проблемой - время-то обеденное, а потому надо найти ближайший трактир, выдать Зойке бубен и начать орать бешеным голосом дурацкие песни до тех пор, пока не вылетит на улицу озверевший хозяин. Дальше все было просто - Герц смиренно обещал немедля заткнуться и убраться подобру-поздорову, если их покормят. Иногда, действительно, кормили, иногда били, а иногда собиралась вокруг неизвестно откуда взявшаяся толпа, и тогда репертуар Герца стремительно менялся, также как и манера исполнения, ибо в конце концерта пускалась по кругу чья-нибудь шляпа, и карман Герца отягощался приятно позвякивающими монетами.
  На этот раз события разворачивались по третьему варианту - стоило только Герцу открыть рот, как перед ним тут же, словно из-под земли, выросла парочка слушателей - высокий бородатый парень и отчаянно льнущая к нему юная симпатичная девчушка. Бородач внимательно прослушал первую Герцову "кричалку", почесал в бороде и вдруг удивленно присвистнул:
  - Э, да это же этот... Из "Мамаши Фураж"...
  И уже через секунду вокруг путников образовалась стайка юных восторженных фанатов, благоговейно взирающих на своего кумира и тянущих со всех сторон бумажки для автографов. А еще через полчаса их кормили вкуснейшим обедом, поили пивом и громко возносили хвалебные речи. При этом возле тяжелого стола, окованного тонкими листами жести - дабы подгулявшая публика не попортила столешницу, втыкая в нее ножи и роняя горящие спички и окурки, и привинченного намертво к полу - дабы та же публика не побила друг друга казенным имуществом - сиротливо стояла старенькая гитара, терпеливо ожидающая, пока великий музыкант насытит свое тело и приступит-таки к услаждению слуха окружающих.
  - Мужики, я на минуту, - Герц поставил стакан на стол и поднялся со стула, - только свежего воздуха хлебну.
  От сытного обеда и огромного количества пива в его голове безумно потяжелело. Конечно, он играл и в худшем состоянии, но, несмотря на легкое опьянение, Герц четко представлял себе, что значит его внезапное появление в городе для этих юнцов, и потому ему не хотелось расстраивать их откровенной лажей. Ему нужен был маленький перерыв. Пошатываясь, он выбрел на улицу, прислонился к дверям и шумно глотнул свежего прохладного воздуха.
  - Дяденька, дайте копеечку, - рядом с ним бесшумно возник маленький оборванец - смуглый, полуголый, в каких-то невообразимых штанах, размеров на пять больше, чем надо.
  Попрошаек Герц не любил, хотя и занимался иногда подобным бизнесом. Правда, в его исполнении это называлось "честным аском", то есть прежде чем перейти конкретно к вымогательству, Герц "толкал телегу", а именно рассказывал доверчивому прохожему только что выдуманную историю, правды в которой содержалось ненамного больше, чем в болтовне барона Мюнхгаузена. Но сегодня Герц был в хорошем настроении и, возможно, он и отсыпал бы мальчишке пару грошей, если бы таковые у него водились.
  - Не дам, - вздохнул Герц, убедившись, что денег у него нет.
  - Жадина, - прошипел сквозь зубы мальчишка и приготовился было дать деру, но Герц его остановил:
  - Хочешь, пошли со мной, покормим.
  - Мне денег надо, - зло ответил мальчишка, вытирая рукой грязный нос.
  - В Рокфеллеры собираешься? - усмехнулся Герц.
  - Нет, в Тамбов, - серьезно ответил мальчик, не уловив иронии.
  - В Тамбов... - удивленно протянул Герц. - Зачем тебе в Тамбов?
  - Там, говорят, волков много. А у нас уже всех перебили.
  - Не понял... - растерялся Герц. - Пошли-ка, дружок, поговорим. Кстати, тебя как зовут?
  - Маугли, - ответил мальчик и с надеждой сверкнул на Герца черными, слегка раскосыми глазами. - А вы правда поможете?
  - Попробую, - без особого энтузиазма пообещал Герц, возвращаясь к ожидающим концерта фанам. Вместо предисловия он поведал печальную историю юного тамбовского волчонка, приукрасив ее довольно вольными подробностями, и выжав из слушателей скупую слезу, закончил горячую речь словами:
  - Мальчик хочет в Тамбов... Господа! Поможем мальчику!
  Отказать своему кумиру фаны не посмели, и вскоре на тарелочке, пущенной по кругу, образовалась горка мелочи, увенчанная несколькими бумажными купюрами.
  - Хватит? - спросил Герц, дождавшись, пока Маугли пересчитает выручку.
  - Хватит, - счастливо ответил мальчишка, распихивая мелочь по широким карманам. - Ну, я побегу?
  - Беги, - согласился Герц, пытаясь подавить довольную улыбку, так и просящуюся на его лицо. - Да, приветы там передавай. Этому, как его... Акеле...
  - А от кого? - остановился Маугли в дверях.
  - От бандерлогов, - хихикнула Зойка, до того лишь молчаливо сидевшая рядом, и поймав недоуменный взгляд Герца, показала ему язык.
  - Ну что, ребятки, приступим? - Герц взял гитару, обвел грустным взглядом восторженные лица фанов, провел по струнам и изрек: - Рок-н-ролл без лажи быть не может, шуба-дуба зеленая, облажались, поехали!
  Наверное, сегодня он превзошел сам себя - гитара, никогда не знавшая подобного обращения, стонала и плакала, смеялась и кричала, и вовсе не требовалось Зойкиного бубна, и она, как ни странно, это почувствовала, скромно притаившись в уголке. А Герц, спев пару рок-н-роллов, понял, что не этого требует его душа, и начал одно за другим выдавать самое свое любимое. И когда, не выдержав напряжения, первая струна оборвалась, звякнув на прощание точно после фразы "Я люблю время колокольчиков", Герц обвел взглядом притихших фанов и виновато сказал:
  - Извините, братишки... Так получилось.
  
  На ночевку их пристроили к Маше - той самой юной девчушке, что вместе со своим другом - Васей Колиным - первой опознала своих кумиров.
  - Вы проходите, проходите, - суетилась Маша, преданно глядя на своего гостя и ловя каждый его жест, каждый взгляд. - Мама, мама, смотри кто к нам пришел! Мама!
  - Ну что случилось? - из комнаты вышла пожилая женщина. На вид ей было около 50. Ее седые волосы были собраны на макушке в большой тяжелый узел, открывая высокий белый лоб, почти не тронутый морщинами. Она внимательно оглядела незваных гостей, остановилась взглядом на Герце, словно пытаясь что-то вспомнить и вдруг вздрогнула, как от сильного удара.
  - Мама, это же сам Герц! - укоризненно сказала Маша, заметив ее растерянность.
  - Ах, сам Герц... - женщина виновато улыбнулась и протянула ему руку: - Здравствуйте. Меня зовут Анна Ивановна.
  - Г-герц, - смущенно ответил тот, пожимая ее ладонь. Было в этой женщине что-то такое, что повергло его вдруг в смущение - то ли ее величественность, то ли поразительное сходство с завучем бывшей Герцовой школы, которую, кстати, звали точно так же, и которая, сочетая в себе одновременно властность, принципиальность и чувство собственного достоинства, держала всю школу в не по-женски сильных руках. В этой Анне Ивановне тоже чувствовалась удивительная сила, а взгляд ее холодных серых глаз был настолько пронзительным, что Герцу стало совсем не по себе, и почувствовав себя вдруг нашкодившим пятиклашкой, он робко нырнул за свою подругу.
  - Зоя, - встряла неугомонная девушка, заметив Герцово состояние и, оттерев Герца от хозяйки, радостно ей заулыбалась.
  - Вы проходите, проходите, - пригласила их хозяйка в комнату. - Вы к нам надолго?
  - Да нет, только переночевать, - ответила Зойка. - Мы вообще-то к Воблину идем, в скиты.
  - Понятно, - кивнула Анна Ивановна, не удивившись, и Герц облегченно вздохнул - наконец-то в этом сумасшедшем городе отыскался хоть один нормальный человек. Все остальные, в том числе и самые преданные Герцовы фанаты, при упоминании имени Воблина тут же менялись в лице и, начиная вдруг нести какую-то околесицу про некормленых рыбок и умирающих родственников, растворялись в воздухе. Даже Вася Колин - фан из фанов - отчего-то побледнел, заслышав имя Воблина, и сразу же уступил Маше право пригласить гостей к себе домой, хотя еще минуту назад был готов умереть за подобную привилегию.
  - Машенька, - обратилась Анна Ивановна к дочери, - а ты знаешь, что у нас дома совсем нечем угощать дорогих гостей. Сходи, пожалуйста, к бабе Клаве.
  - Да нет, что вы, не стоит, - попытался возразить Герц. - Мы сыты.
  - Вы мои гости, - остановила его Анна Ивановна. - И мне самой решать, как и чем вас встречать... Иди, Машенька, иди.
  - Хорошо, мама, - покорно согласилась девчушка. - Я скоро.
  - Ну вот, послали девчонку по темноте шляться, - проворчал Герц, глядя вслед Маше.
  - Если честно, то я отослала Машу специально. Могу я с вами поговорить?
  - Конечно, - удивился Герц.
  - Я хочу вам рассказать одну историю... Да вы садитесь, садитесь... Вы только не удивляйтесь - потом вы все поймете... Дело в том, что я пишу стихи - как говорят окружающие, очень хорошие стихи. Меня печатают и естественно, что у меня есть поклонники, вернее, поклонницы - как правило это женщины бальзаковского возраста, по тем или иным причинам не вышедшие замуж и потому посвящающие все свое свободное время мне. Думаю, вам, - кивнула она в сторону Герца, - это прекрасно знакомо. Со временем эти поклонницы объединяются в некое сообщество, в котором можно попить чаю, обсудить творчество своего кумира и наметить некоторые мероприятия по отравлению его жизни - ну, например, заявиться к нему домой и в течение 2-3 суток рассказывать с пеной у рта о своей к нему любви или усесться у него под дверью и ночи напролет декламировать стихи - его, естественно - с громкостью, достаточной для того, чтобы это выступление было слышно на всех этажах... Да мало ли хороших способов? Впрочем, возможно, я несколько преувеличиваю... Одну из таких моих поклонниц звали Машей - она была намного моложе меня - лет на десять, наверное, однако это не помешало ей стать моей тенью. Где бы я ни была, чтобы ни делала, куда бы ни ехала - всякий раз она оказывалась рядом со мной. И постепенно я привыкла к ней - привыкла настолько, что не только приблизила ее к себе, но и вручила ей право на мои мысли, мои чувства и, в конце концов, на мою личную жизнь... Надо сказать, что дожив до 33 лет, я как-то ни разу не влюблялась по-настоящему - были в моей жизни какие-то мужчины, но все они оказывались не теми, не принцами, и я предпочитала расставаться с ними сразу, пока еще не так больно. И вдруг я полюбила... Он был свободен, он тоже любил меня, и казалось, ничто не может помешать нашему счастью, пока между нами не возникла Маша. Она невзлюбила Вадима с самого начала, пытаясь привить отвращение к нему и мне тоже - рассказывала про него какие-то небылицы: про мифических жен и брошенных детей, про то, что он любит мое имя - достаточно уже популярное к тому времени, а не меня саму. Но я ей не верила и, пересказывая всю эту ерунду Вадиму, веселилась вместе с ним. А Маша не унималась, и однажды я действительно узнала о Вадиме нечто такое, после чего наши с ним отношения стали невозможны. А он даже не попытался оправдаться передо мной, объясниться - он просто исчез из моей жизни и, как тогда казалось, исчез навсегда. Я сильно переживала, Маша, естественно, выступила в роли утешительницы и вновь попыталась стать самым главным человеком в моей жизни. И, наверное, ей бы это удалось, если бы она вдруг не погибла - погибла глупо, нелепо... Впрочем, это неважно... А через месяц после Машиной гибели одна из ее компаньонок сообщила мне по секрету, что перед смертью Маша написала обо мне книгу и даже договорилась с каким-то издательством об ее выпуске - конечно же, через мою голову. К счастью, я вовремя смогла предотвратить эту беду - а это, действительно, было бы бедой, потому что Машина книга была всем, чем угодно - фантазией, бредом, но только не моей биографией. Правда, было в ней одно место, в истинности которого я не усомнилась, и касалось это место нашей с Вадимом размолвки. Наверное, вы уже поняли, что без Маши дело не обошлось... После этого мы вновь сошлись с Вадимом, поженились и приготовились быть счастливыми навсегда, как вдруг в первую же брачную ночь нам - обоим! - приснилась Маша. Она билась головой об стену, кричала в истерике, что не позволит нам быть вместе, что все равно разведет нас, что она никогда не отдаст меня ему! И даже днем это наваждение не прекращалось - куда-то исчезали наши вещи, сами собой передвигались стулья, на одежде Вадима появлялись какие-то странные неотстирываемые пятна, дыры. В какой-то момент мы даже не выдержали и пригласили экстрасенса, но и он ничем не смог нам помочь. Мы были в отчаянии, и тут я узнала, что беременна. И тогда я наконец поняла, что мне надо делать... Услышав о моей беременности, Маша, как и ожидалось, пришла в ярость. Мне стоило огромных трудов говорить, когда вокруг меня метался ураган, состоящий из нашей мебели, но я все же продолжала убеждать Машу, что она должна отпустить меня, что если она уйдет, я навсегда сохраню ее в своем сердце, что я назову нашу дочку - если это, конечно, будет дочка - Машей. И вдруг ураган улегся. "Вы назовете ее как меня?" - удивленно переспросила Маша, и в ее голосе чувствовалась такая скорбь, такое раскаяние, что, честное слово, мне даже стало ее жалко. "Да, мы назовем ее в твою честь!" - пообещала я. После этого Маша оставила нас в покое. Беременность, слава Богу, протекала нормально, у нас, действительно, должна была быть девочка, и Вадим согласился, чтобы ее звали Машей. Родилась она в ночь на 1 мая. Роды были легкими, быстрыми. Наконец-то все кончилось. Девочку запеленали и протянули мне. Она была такая маленькая, такая крошечная... и у нее были Машины глаза! О, если б вы знали, какой ужас охватил нас тогда! Но все же она была наша дочь и постепенно мы стали забывать обо всем. Да и чем старше становилась девочка, тем меньше оставалось в ней от той Маши. Говорят, что дети до года помнят свои предыдущие жизни, а потом, учась воспринимать новую жизнь, забывают старые. Наверное, то же самое происходило и с нашей Машей - уже месяцев через девять она стала нормальным ребенком, и единственное, что напоминало нам об ее предшественнице, было ее имя... Вадим, к сожалению, несколько лет назад умер, мы с Машей остались вдвоем. И вдруг появляетесь вы... Маша узнала про "Мамашу Фураж" совсем недавно и с тех пор не может говорить ни о чем другом. Да вы сами видели, какими глазами она смотрит на вас! И потому мне страшно, мне безумно страшно за мою дочь - а вдруг все повторится сначала, вдруг в Маше снова проснется этот дикий фанатизм, и она бросит свою жизнь к вашим ногам как половую тряпку, отравив и свое существование, и ваше. Конечно, может быть, года через два, повзрослев, она переболеет этой заразой, но сколько глупостей можно совершить даже за два года! Ведь любовь к кумиру в 99,9% случаев - любовь безответная. Поэтому я, как мать, хочу попросить вас - не трогайте мою дочь.
  - Да я и не... - открыл было Герц рот, пытаясь объяснить, что чихать он хотел на эту Машу, но Анна Ивановна прервала его:
  - Даже если она не нужна вам - а она, как я вижу, вам действительно не нужна - зато вы нужны ей, и это гораздо страшнее. Сходите, посмотрите на ее комнату - она вся завешана вашими портретами. Маша ложится с вашим именем на губах и встает с ним же. Вы всегда присутствуете в ее жизни - и когда она ест, и когда она идет в школу, и даже когда она обнимает других мальчиков, ей кажется, что она обнимает вас. Это нельзя вылечить, это нельзя запретить, и есть только один способ помочь моей дочери - убрать вас из ее жизни.
  - Чего? - удивился Герц. - Это как убрать?
  - Ну, я не в том смысле, конечно, - улыбнулась Анна Ивановна. - Я просто хочу, чтобы завтра утром, пока Маша еще будет спать, вы ушли из этого дома. Если хотите, я провожу вас до скита.
  - А ваша Маша не побежит за нами? - осведомилась Зойка.
  - Надеюсь, что нет. У нас тут о скитах ходит не очень хорошая слава, и я думаю, что Маша просто побоится идти туда одна.
  - Мам, а вот и я! - дверь распахнулась, и в комнату влетела довольная и разрумяненная Маша. - О чем вы тут говорили?
  - Да так... - замялся Герц. - Ваша мама нам тут стихи почитала... свои... хорошие очень стихи...
  - Вам понравилось? Правда? - обрадовалась Маша, вытаскивая из сумки пышные ароматные кренделя. - Ой, я так за маму рада! Она у меня такая умница... А знаете, что я придумала? Завтра вы отдохнете с дороги, а послезавтра мы с вами пойдем в наш музей - там про маму есть целый зал. Ведь вы поживете у нас немного, правда? Я вас просто так не отпущу!
  - Ну, конечно, поживем, - поспешно ответил Герц и, поймав благодарный взор Анны Ивановны, тяжело вздохнул: "Ох уж эта Маша!"
  
  - Живет этот Воблин в каком-то кнутовском скиту, ходу туда часа три, если не больше. По болотам, между прочим.
  - Каком скиту? - зевнул Герц.
  - Секта такая есть: кнуты называется. Или еще фармацевты. Смысл их религии заключен в том, что вместе со своим сыном Бог послал на землю "транспорт для души", дабы молящийся мог донести свои молитвы до ушей господних быстрее. Называется такой способ моления "катать колеса", но точнее ничего не известно, так как чужих в молельни кнуты не допускают, а своих не отпускают обратно, - блистала Зойка знаниями, полученными вчера вечером от Анны Ивановны. Герц всю вчерашнюю беседу прохрапел, а потому изо всех сил старался усвоить хоть маленькую часть информации, сообщаемой ему Зойкой, но в сонной голове мысли задерживаться не желали и, отметив про себя, что в его мире "катание колес" и фармация к религии никакого отношения не имеют, Герц слушать перестал. Тем более, что в свое время пытался он достигнуть с помощью божественных колес райских кущ, но вместо этого чуть не загремел в психушку, и с тех пор к подобным средствам передвижения по ментальным дорогам относился скептически.
  Путь до скита оказался на удивление легким и, хоть и занял он три с половиной часа, особой усталости у путников не вызвал. А вот сам скит выглядел преживописнейше: полуразвалившиеся домишки, окружающие сарай, увенчанный изображением огромного "колеса", утыканного словно солнце шприцевыми иглами, газоны вокруг домишек повытоптаны дочиста, а взамен цветов усеяны телами, кое-как прикрытыми ветхими тряпочками и находящимися в состоянии, которое кришнаиты или дзен-буддисты назвали бы "нирвана", а народ попроще "приход".
  Изредка тела отрывались от земли, становились на колени, вздымали руки к небу и, просуществовав в таком состоянии секунд десять, валились обратно. Происходило все это действо в абсолютной тишине, не нарушаемой даже стуком падающих тел, хотя по всем мыслимым и немыслимым законам соприкосновение двух предметов, один из которых движется с ускорением и имеет определенный вес, должно было вызывать некие акустические изменения.
  - Кажется, мы пришли, - сообщила Зойка.
  - Ню-ню... - скептически отозвался Герц, разглядывая картину, расстилавшуюся перед его глазами. Что-то ему подсказывало, что букву он здесь не получит, а если и получит, то вовсе не букву.
  В этот момент тишину нарушил дикий вопль, дверь сарая распахнулась, и на улицу выбежал почти еще мальчик, держащийся обеими руками за причинное место. По его белым штанам стекали алые струйки крови.
  - Фиаско, - прошептал юноша, глядя на Герца безумными глазами и, издав еще один нечеловеческий вопль, кинулся в сторону леса.
  - Кто следующий? - его место занял высокий тощий мужик с окровавленным ножом в руках.
  - Чего, нет никого? - мужик смачно зевнул, оглядел тела, безмолвно застывшие у его ног, и собрался было повернуть обратно, как вдруг взор его наткнулся на Герца, плотоядно при этом сверкнув.
  - А я чего... я ничего... - пробормотал Герц, пытаясь уменьшиться раза в три-четыре и прячась за Зойку. - Другие вон чего, и то ничего...
  - Во блин, - сказал мужик, улыбаясь и делая шаг навстречу Герцу.
  - Да мы, собственно, не за этим, - вмешалась Зойка. - Мы, знаете ли, наслышаны были о вашей мудрости... о луче света вашей веры в темном царстве всеобщего безверия...
  - А... - глаза мужика потускнели и, обернувшись в сторону сарая, он зычно крикнул: - Катька! Тут за свечками пришли!
  - Да вы, сударь, не поняли, - лучезарно улыбнулась Зойка. - Мы не за свечками, а за словом Божиим... В трех буквах изложенном... С откровением схожим... - на этом Зойкины попытки рифмоплетства закончились, и она замолчала.
  - Катька, тут блаженные пришли. Покорми убогих!
  Скрипнула, приотворяясь, висящая на единственной петле дверь, и свету белому явилась высокая девица, несущая в правой руке каравай, а в левой кринку.
  - Угощайтесь, гости дорогие, - бесцветным голосом произнесла она, автоматически кланяясь. - Отведайте, чего Бог послал.
  Положив Божие послание прямо на землю, девица развернулась и нетвердой походкой направилась обратно в недра развалюшки. Судя по ее лицу - безумные глаза, обрамленные глубочайшей синевы кругами, туго обтянутые кожей выступающие скулы, искусанные в кровь губы - и исхудавшему до последней степени телу, выглядывающему из многочисленных прорех балахона, молилась девица истово и часто.
  - Одна из любимейших дочерей Божиих, - одобрительно посмотрел ей вслед мужик, ловко воткнул нож в стену лачуги, от чего та накренилась еще сильнее, и вновь обратил взгляд свой на Герца: - А чё вы не хаваете?
  - Спасибо, мы сыты, - вежливо отозвалась Зойка.
  - Э, голубушка, сыты ль, нет ли - дело-то не в том. Катька вам от широты душевной молочка принесла, сегодняшнего взвару.
  - Взвару? - удивилась Зойка и протянула было руку, но Герц ее остановил:
  - Не пей. Это конопляное молоко. Наркотическое.
  - Ну, коли так... - мужик неодобрительно посмотрел на них. - Какого рожна надо?
  - Воблина повидать, - коротко ответствовал Герц.
  - Нет его, - потерявший к "убогим" всякий интерес мужик развернулся, вынул из стены нож и, почти уже скрывшись за дверью, буркнул через плечо: - Завтра вечером будет. К молению.
  - Э... - протянул Герц, глядя вслед удаляющемуся мужику.
  - Ну, чего еще? - обернулся тот. - Переночевать можете вон там, - кивнул он куда-то в сторону. - У Паука.
  - Хорошо, что не у Ящера, - философски заметил Герц, пытаясь отследить взглядом нужное направление. Старая поговорка о языке, что доведет до Киева, где в огороде бузина, здесь была абсолютно бессмысленна: на поляне за это время не произошло никаких изменений. Вот только солнце взошло выше, а тела все так же поднимались и падали.
  - Ну чего, пошли искать Паука, - зевнул Герц, на которого эти монотонно двигающиеся тела действовали усыпляюще.
  - Пошли, - согласилась Зойка, закидывая шмотник на плечо.
  Идти оказалось ненамного легче, чем по лесному бурелому, только вместо корней и веток под ноги попадались тела, а за одежду цеплялись костлявые пальцы и безумные голоса шептали (а иногда выкрикивали):
  - Если к Господу идешь ты -
   Не все средства хороши!
   Раскати колес ты пару
   Для спасения души!
  - Послушай Бога! Он любит! Он ждет...
  - Да пустите же! - отбивалась Зойка от цепких пальцев, прочно вцепляющихся в ее лодыжки. - Кыш, пошли вон, противные!
  Герц же без слов колотил по головам молельщиков срубленной еще в лесу палкой, оставляя после себя тропинку, усеянную распростертыми ниц телами. Страдальцы, лежащие в самом начале Герцового пути, уже ожили, и снова начинали свой нелегкий труд.
  - Бред какой-то, - не выдержал Герц, начиная понимать, почему одежда у обитателей скита находится в столь плачевном состоянии. Шутка ли - сотни пальцев, словно репья вцепляющиеся в одежду, ищущие на ней малейшие дырочки, чтобы схватиться - и не отпустить никогда. И, быть может, одежду Зойки и Герца тоже бы постигла сия печальная участь, если бы не возникла у них на пути избушка, затянутая роскошной паутиной.
  На стук из избушки лениво вышел невысокий тощий мужичок лет так 40-60 с всклокоченной бородкой и мелкими бегающими глазками. Он осмотрел своих гостей, внимательно выслушал все, что они имели ему сообщить и, ничего не ответив, захлопнул дверь перед их носом.
  - Не понял, - растерялся Герц, не ожидая подобного приема. - Чего это он?
  - Перевожу, - усмехнулась Зойка. - "А шли бы вы, мсье Герц, отсюда".
  - Да? - растерялся Герц, разворачиваясь, но дверь избушки вдруг распахнулась снова, и на пороге возник все тот же мужичок, вот только вместо презрительного выражения его лицо было украшено лучезарной улыбкой.
  - Метаморфозы, однако, - протянул Герц, раздумывая, то ли ему гордо развернуться и уйти ночевать в лес, то ли смирить свою гордость и протянуть хозяину раскрытую для пожатия ладонь.
  - Герц? - картаво переспросил мужик, выскакивая из избушки и обежав пару раз вокруг своего гостя. - Вы сам Герц? Это правда? Блаженный Мегагерц? Из столицы? Я не ошибся? - сыпал он на Герца словами, выскакивающими из его горла, как горошины из перезревшего стручка.
  - Ну, я, - хмуро подтвердил Герц.
  - Феноменально, - продолжал тараторить мужичок. - Фантастика. Нонсенс. Небывалое стечение обстоятельств. Вы посланы мне Богом.
  - Вообще-то я к Воблину, - вставил Герц, хмурясь все больше и больше - похоже, его опять пытались втянуть в какую-то историю, а он хотел только одного - домой, и быстро.
  - Вот что слава с человеком делает, - хихикнула Зойка. - Терпи теперь.
  - Я следил за вашей судьбой, - не унимался Паук, затаскивая Герца в свою хижину. - Осторожно, здесь порог... Я хотел ехать к вам... Вот сюда, пожалуйста... Это судьба...
  Зойка, оставшаяся как бы не у дел, устроилась на единственном в доме стуле и приготовилась к созерцанию шоу. Выражение ее лица становилось все ехиднее и ехиднее - в прямой зависимости от появляющейся на лице Герца растерянности. И его легко было понять - он шел к Воблину за буквой, а вместо этого попал к какому-то чокнутому Пауку, который, несмотря на солидный возраст, метался по комнате, как ошпаренный, и деловито излагал Герцу его же биографию, начиная с того самого момента, когда за спиной Блаженного захлопнулись тяжелые двери Инженерного замка, и он остался в полной темноте с фонариком в руках. Герц легко мог понять Машу из Тошно, по крохам собиравшую о нем сведения и готовую на все ради плохонькой копии одной из его фотографий. Он мог понять Маню Гривцову, которой ее непрезентабельная внешность не оставила ни малейшего шанса на семейное счастье и потому вынуждала девицу самой бросаться потенциальным женихам на шею. Но, как бы Герц ни старался, он никак не мог понять причин, толкнувших Паука на подобный подвиг. Фанатизм? - нет. Вера? - нет. Выгода? - но какая с него, Герца, может быть выгода? Разве только одна - сдать его в руки Алексия Левенгукского и получить тем самым небольшое вознаграждение.
  И как только последняя мысль промелькнула в Герцовом мозгу, поведение его стремительно изменилось: зевота, время от времени искажавшая его лицо, мгновенно спала, туманные глаза прояснились, вяло обвисавшие вдоль измученного туловища руки взметнулись вверх и, схватив Паука за горло, прижали того к стенке:
  - Тебе чего надо, гнида?
  - Браво! - крикнула Зойка и пару раз лениво хлопнула в ладоши: - Бис!
  - Извините...- смутился Герц, отпуская побледневшего Паука: - Я нечаянно...
  - Ничего, ничего... - суетливо отозвался Паук, дрожащими руками поглаживая горло. - Невры... Уж кому, как не мне... видному невропатологу... Может, валерьянки? Или чайку? - он схватил с печки помятый алюминиевый чайник и зачем-то сунул его под нос Герцу: - У нас тут такая водичка! Все болезни... Не изволите ли, дорогуша? Я буквально мигом. Одна нога - и там... - продолжая тараторить, Паук выскочил за дверь, потом снова заглянул в избу, заговорщически подмигнул Герцу и еще раз продемонстрировал ему чайник: - Не извольте сомневаться.
  - Псих, - констатировал Герц, когда Паук все-таки исчез за дверью. - Может, пойдем отсюда, а?
  - Ну вот еще, - усмехнулась Зойка. - Сначала чайку попьем, потом переночуем, а с утреца, так и быть, отправимся.
  - Да ты что, не видишь, что он собирается втянуть меня в какую-то авантюру?
  - А ты не втягивайся. Скажи дяде вежливо "нет", и на свободу - с чистой совестью.
  - Тебе легко говорить, - обиделся Герц. - За тобой Левенгуки по стране не гоняются, Маши с Манями на шею не вешаются...
  - Еще чего не хватало, - хихикнула Зойка.
  - ...Пауки в свою паутину не затягивают. Слушай, Зоечка, чего они все ко мне пристали? А? Я что, особенный какой-то, что ли?
  - Это ты очень правильный вопрос задал, - посерьезнела вдруг Зойка. - Тебе уже давно пора было этим вопросом задаться - год назад, примерно... Может, и не шлялся бы тогда по стране как последний...
  - Ну-с, не скучали? - дверь распахнулась и, неся перед собой чайник как подушечку с наградами усопшего, явился Паук. - Теперь-то мигом. Какой предпочитаете - цейлонский, индийский, грузинский? А, может, травничек соорудим? Не настаиваю, конечно... - Паук разжег печку, поставил чайник и принялся накрывать стол, не забывая комментировать каждое свое действие и изредка бросая на Герца загадочные взгляды.
  "Как кошка на мышку," - усмехнулась Зойка.
  "А не голубой ли он?" - нахмурился Герц.
  "Сейчас помурлыкает, да и бросится из засады".
  "Главное - не поворачиваться задом".
  "Сожрет, ох сожрет".
  "Отче наш еси! Иже на небеси! Пронеси!!!"
  "И не подавится ведь, котяра!"
  "Ну ладно, мужик, говори, чего тебе от меня надо!"
  Долго еще ходил Паук вокруг да около - то чаем гостей поил, то супчик варганил, то по соседям бегал - чистое белье собирал. Рот его при этом не закрывался ни на минуту, но количество полезной информации во всей этой словесной шелухе по-прежнему оставалось равной нулю. Как чукча, едущий на оленях по бескрайней тайге и с тоски поющий такую же бескрайнюю песню, осыпал Паук своих гостей потоками слов, и, чем ближе подходил вечер, тем тяжелее становилось у Герца на душе. А когда, выйдя на улицу по нужде, он снова обнаружил рядом с собой услужливого Паука, готового чуть ли не на горшок своего гостя подсаживать и категорически отказавшегося оставить его в покое даже на минуту ("Несу, так сказать, ответственность перед потомками за ваше здоровье!"), Герц запаниковал окончательно.
  - Да что со мной может случиться! - битый час уговаривал он Паука предоставить ему свободу хотя бы на пару минут, но переспорить того не смог и, не в силах более терпеть, позволил Пауку созерцать его взмокшую от волнения спину.
  "Нет, ну надо же было так попасться!" - ругал себя Герц последними словами, чувствуя пристальный взгляд Паука и тщательно пытаясь ускорить процесс. Но время словно застыло на месте, и все журчал и журчал непрекращающийся ручеек, удерживая обращенного к врагу самым своим слабым местом Герца в такой открытой, такой уязвимой позе.
  Ах, какие страшные картины проплывали в этот момент в Герцовом мозгу! То вспомнился вдруг мальчик с соседнего двора Сережка Пентюхов, напоровшийся однажды на маньяка и долгое время после этого не могший даже сидеть, за что и был прозван добрыми товарищами "Бенвенуто Не Присядь Ни На Минуту". То - недавний его знакомый Шурик - с длинными тонкими пальцами, свободно парившими в воздухе, как легкие мотыльки, и так нежно, так нечаянно иногда касавшимися Герцового тела. А то всплыла в памяти песенка про несчастного щенка нетрадиционного окраса, но наконец-то эта мука кончилась, и приведя себя в порядок, Герц облегченно обернулся: коварный Паук стоял метрах в трех от него и делал вид, что изучает темное небо, на котором отчетливо виднелся ковш Большой Медведицы.
  - Показалось, - облегченно вздохнул Герц и резвой рысью затрусил в сторону спасительной двери, за которой его ждала милая, добрая, замечательная Зоечка.
  И все-таки долгожданный час настал.
  - Вам, дорогуша, наверное ведь интересно, почему я вас искал? - спросил вдруг Паук, обрывая свой бесконечный монолог и хитро посматривая на Герца.
  - Да! - в один голос воскликнули Герц и Зойка, моментально стряхнув с себя сонное состояние, как-то незаметно опутавшее их своими липкими сетями.
  - Ну, неплохо было бы, - поспешно добавил Герц, испугавшись, как бы его энтузиазм не был истолкован Пауком превратно. - А то вы все загадками говорите.
  - Абсолютно верно подмечено... Не в глаз, а в бровь. Это талант. Я счастлив, что не ошибся в вас... - снова затараторил Паук.
  "Неужели, все заново?" - испугался Герц, но его опасения не подтвердились.
  - Мир погряз в грехе! - торжественно провозгласил Паук, раздувая от важности момента щеки и топорща жидкую бороденку.
  "Начинается..." - понял Герц и, отложив в сторону недоеденный сухарь, обратился в слух.
  Речь Паука была длинной, пафосной, местами невнятной, местами ужасающей. Первые два часа были посвящены краткой характеристике текущего мирового положения, последующие четыре - предложениям по его переделке.
  "Мир спасет только доброта! - вещал Паук, перефразируя Федора Михайловича. - И я! Пусть я и тварь дрожащая, но право имею! У меня есть план! Вот он! - стучал Паук по своей лысой, непропорционально большой голове. - Только добро! Пусть даже под дулами автоматов. Насилие? Исключительно вначале и в маленьких дозах. Дети с трех лет будут писать стихи. Не можешь - научим. Не хочешь - заставим. Всеобщее духовное прозрение. Каждому - по третьему глазу! Не сумевших - в лагеря! Но только добром. Только лаской. Никаких наказаний. Я стану во главе мира. Но - в тени! Великие - всегда в тени! Вы - под софитами! Вы - мой рупор! Слава - пшик! Деньги - иллюзия! Власть! Только власть! Вы - новый Иисус!.. Никакого святотатства! Время Великих Инквизиторов прошло. Распять? - Глупо, мелко, пошло! Нет: спонсоры, менеджеры, грамотный промоушн... "Только сегодня в кинотеатре "Слава" эксклюзивно проездом из Мелитополя в Жмеринку Иисус Христос!" (жирным текстом. В углу фотография - истощенное лицо, глаза мученически возведены вверх, из-под тернового венца струится кровь). Вход бесплатный. Все продумано до мелочей. "Сбор пожертвований на приют Святой Марии Магдалины". В белых одеждах? Никогда. Насупленный взгляд из-под сведенных бровей. Черный балахон и обязательно какой-то талисман... Вифлеемская звезда? Гениально. Десять штук - полтинник. Прикладывать к больному месту. Лечит все...
  Сам повесится? Вы так думаете? Наркотики, алкоголь? Глупая смерть в 33 года от одиночества и безысходности?.. Возможно... Возможно... Феноменальное прозрение! Феноменальное!
  Почему вы? Вы молоды, вы блаженный, вы музыкант. Старики? Нет, никогда. Будущее - за молодыми. Все силы - на них. Кто пойдет за старым скучным Моисеем с длинной проповедью и седой бородой? А если молодой Moses споет "Let`s my people go..." Ну? Хитро?
  Вы станете моей дудочкой, нет, Иерихонской трубой в руках мудрого Гаммельнского крысолова! Я! Только я спасу мир!
  Те, кто поумней? Этим мы дадим эзотерическое учение. Они будут знать что-то такое, чего не знают окружающие...
  Старики отжили свое. Молодежь - вот тот таран, которым я разрушу любые стены...
  Люди среднего возраста? О, им предстоит самая сложная задача: либо принять нас, либо идти против своих детей!..
  Продумано до мелочей! Без скромности - план гениален! Тридцать лет! И теперь - вы! Прямо в руки! Это знак! Не отвечайте, не отвечайте - вы согласны!"
  - А подумать можно? - хмуро спросил Герц, дождавшись паузы в потоке слов. Он, действительно, оказался прав в своих предчувствиях - встреча с Пауком грозила ему не просто неприятностями, а неприятностями большими. Маленькие неприятности Герц, как правило, не замечал - так же как и маленькую грязь. Не заметить большую неприятность было сложнее. Но зато ее можно было пережить - собрав все свои силы в кулак и терпеливо дожидаясь того момента, пока неприятность не отвалится сама.
  И эту неприятность Герц тоже, несомненно, переживет, но только не сегодня, в 2 часа ночи! Нет, эту неприятность он собирался переживать завтра - на ясную голову и сытый желудок.
  
  Следующий день, несмотря на яркое солнце, проходил для Герца как-то вяло, словно во сне. Он лениво отмечал странное оживление, царившее в скиту, стягивающиеся со всех сторон повозки, на которых сидели по-праздничному возбужденные люди, но все это не затрагивало никаких эмоциональных центров. А самым странным было то, что за весь день Герцу ни разу не захотелось выпить. И даже осознание того, что во фляге плещется еще грамм 200-300 вполне приличного вина, не заставило сердце биться быстрее, а руки в нетерпении тянуться к пробке. "Дрянь мне какую-то подмешали, что ли?" - думал Герц и был абсолютно не прав. Но для того, чтобы это понять, он должен был узнать историю скита, которую никто не спешил ему рассказывать. А история сия была такова:
  Когда-то давным-давно, когда дед нынешнего императора был юн и лишь осваивал нелегкое искусство завязывания шнурков, жил-был в Михайловском замке некто Фаусто Ломоносов - изобретатель-самоучка, опередивший свое время лет на двести и не оставивший без своего внимания ни одну из существовавших в ту пору наук. Чем только не занимался Фаусто - снаряжал экспедиции на Южный полюс и добывал алмазы в вечных мерзлотах Якутии, выводил новые породы слонов - точно таких же, но чуть поменьше - скрещивая их с мухами, и новые сорта огурцов - с повышенным содержанием этанола. Везде оставил Фаусто свой след, не миновав и славное дело фармации. Дело в том, что бурная жажда деятельности, постоянно обуревавшая Ломоносова, повлекла за собой одно печальное последствие - он страдал бессонницей, и потому значительная часть его жизненных сил была направлена на борьбу именно с этим недугом. Фаусто изобретал одно лекарство за другим, но, кроме снотворного эффекта, все они обладали еще одним - побочным - действием, приводящим в действие неведомые Фаусто механизмы и открывавшим дверь в иные миры. Но Ломоносов не был бы самим собой, если бы просто выкидывал не оправдавшие его надежды снадобья - нет, он был слишком любознательным для этого. И для испытания волшебных порошков он выбрал своего слугу - Мойшу Сусанина, служившего ему уже много-много лет и сопровождавшего своего хозяина во всех его предприятиях. Мойша родился в Сибири, по достижении призывного возраста был забрит в рекруты, где и отслужил пятнадцать лет, пока не был комиссован по состоянию здоровья. Жениться Мойша так и не собрался, спиртным не злоупотреблял, лишнего не брал - короче, являлся воистину сосудом благодетели. Кроме же этого, Мойша был человеком набожным - он регулярно посещал церковь, соблюдал все посты и с особым усердием красил на Пасху яйца луковой шелухой.
  Вот на этой религиозности и решил сыграть Ломоносов. "Этот порошок укорачивает путь до божественных ушей!" - без зазрения совести сообщил он своему слуге, который на эту удочку тут же клюнул и действительно лицезрел воочию Господа Бога, восседавшего на облачке и строившего такие потешные рожи, что Мойша просто не мог не рассмеяться.
  - Это значит, что Бог тебя любит, - прокомментировал Ломоносов сей факт и подсунул Мойше новую партию порошка, спрессованного для удобства применения в кругляши, метко прозванные Мойшей "колесами".
  Постепенно Мойша к регулярному общению с Господом Богом привык и, не в силах более таить приобретенные им знания от народа, собрал вокруг себя небольшой кружок, состоящий исключительно из людей верующих. Поначалу им отводилась роль слушателей, потом наиболее просветленные тоже удостоились высокой чести, и вскоре "катание колес" стало неотъемлемым атрибутом этих собраний. А пока души сектантов отсутствовали, тела их несколько распускались и вершили действа не совсем потребные, доходя изредка уж до такого содомства, что и помыслить страшно. Чаще всего "каталы" сбрасывали с себя одежды и начинали танцевать позорные танцы с извиванием тела, с высоким вскидыванием ног и прочими непристойностями. Но души, отдыхавшие на небесах, сквозь пальцы смотрели на эти безобразия до тех пор, пока один из молодых адептов не совокупился у всех на глазах с юной прихожанкой. Тут уж Мойша (охладевший к подобным подвигам после двух лет "катания колес") не выдержал: в одной руке его сверкнул нож, в другой взметнулся кнут - и именно с этого дня и начинает история кнутов свой отсчет.
  Беда нагрянула нежданно - в возрасте 98 лет Ломоносов внезапно скончался, оставив после себя 1828 томов рукописей и 5 кг 68 г "колес". Среди этих многочисленных томов были, несомненно, и прописи изготовления волшебных порошков, но читать Мойша не умел, и записки эти вскоре уплыли из его рук навсегда, оставив кнутов в глубокой задумчивости. "Колес" хватило на полгода - а дальше началась паника. "Что ты сделал с нами? В какую геенну завел! - вопрошали кнуты у Мойши, корчась в судорогах. - Воистину ли Господом нашим Иисусом Христом послан ты к нам или врагом нашим серовонным?"
  "Терпите, дети мои! - отвечал им Мойша. - Не оставит Господь вас милостию своею! И пойдем мы с вами, братья мои любезные, искать страну обетованную, ибо отвратил Господь Бог очи свои от города сего, погрязшего в грехе и разврате, и не заметил блудных овец своих среди толпы изуверов. Мы же уведем наш корабль из этой пучины и выйдем на гладь водную и скажем Господу: "Вот стоят дети Твои и ждут прихода Твоего".
  И шли они три дня и три ночи, но не видно было страны праведной, и начали роптать кнуты: - Куда ведешь ты нас, Сусанин! На погибель нашу ведешь ты нас!
  Возопил тогда Мойша к Господу и сказал: - Боже, Боже, что мне делать с народом сим? Еще немного, и побьют меня кнутами.
  И отвечал Господь Мойше: - Что ты вопиешь ко Мне? Скажи сынам Кнута, чтобы шли они, а ты подними жезл твой и простри руку на лес, и раздели его, и будет в середине поляна, грибами усеянная. Ешьте же их во славу Мою.
  И произошло по слову Господню. И окрепли кнуты в вере своей.
  И снова три дня и три ночи шли они вперед, ища страну обетованную, и опять роптать начали кнуты: - О, если бы умерли мы в городе! Ибо ведешь ты нас, Сусанин, на погибель нашу!
  И воззвал Мойша к Господу своему: - Что делать мне нынче с народом сим? Еще немного, и оскопят меня они.
  И говорил Господь Мойше: - Что ты вопиешь ко Мне? Скажи сынам Ножа, чтобы вышли они в поле и вот, Я дам вам мак с неба, и пусть народ собирает, сколько ему надо.
  И опять было по слову Господню. Шесть дней и шесть ночей жали кнуты урожай, а на седьмой день не нашли ничего и снова пошли искать страну обетованную.
  И еще три дня и три ночи шли они, и вновь возроптал народ на Мойшу, говоря: - Истинно, истинно к гибели своей идем!
  И обратился Мойша к Господу своему: - Опять бунтует народ мой, Отче. И что делать мне с ними? Ибо убьют они меня, Господи!
  И отвечал Господь Мойше: - Возьми жезл твой в руку твою и пойди. И вот, Я стану перед тобой на скале, а ты ударишь в скалу, и пойдет из нее вода, и назовешь место сие Святой Ключ.
  И третий раз было по слову Его. И напились кнуты воды из ручья того, и вдруг такое спокойствие снизошло на сердца и умы их, истерзанные сомнением, что воскликнули они в один голос: "Чудо! Чудо явил Господь!" и основали у ручья этого скит свой, и только из этого Ключа и брали воду для своих нужд.
  
  Часов в 8 вечера к центральной постройке скита подкатила телега, запряженная гнедым красавцем. Из повозки неспешно выполз высокий тучный мужик с роскошными седыми власами, на груди которого висело серебряное колесо, утыканное иголками - заменявшее, вероятно, фармацевтам крест. Воблин (а в том, что это именно он, Герц не усомнился) степенно прошествовал меж братии, повалившейся ниц, осенил их таинственным знаком и пророкотал добродушно: - Во имя Колеса ныне и присно и во веки веков Аминь!
  - Батюшка, благослови! - взвыла толпа.
  - Бог благословит! - отозвался Воблин и скрылся за дверью молельни.
  - Э... мистер! - рванулся было за ним Герц, но почувствовал на своих ногах и руках тысячи цепких пальцев, оттягивающих его от заветной двери и понял, что просто так к Воблину ему не попасть. "Попробую через Паука," - решил он и, вырвавшись из объятий кнутов, пошел разыскивать своего нанимателя.
  
  ГЛАВА 4
  
  Вася Паук был мальчиком добрым. Он очень любил животных. И, в частности, он очень любил своего кота. Кота звали Лапидарий. Лапидарий был Васиным ровесником - им обоим было по восемь лет. Но, если Вася был еще мальчиком маленьким, то Лапидарий был котом взрослым, солидным и ленивым. "Как же так? - думал Вася. - Моя жизнь еще только начинается, а Лапушкина подходит к концу. Неужели он скоро умрет, - думал Вася. - Нет, это нечестно. Я хочу, чтобы он жил долго. Ах, если бы он тоже был человеком!" И Вася твердо решил продлить жизнь своего любимца.
  Васина мама - Дарья Петровна - служила кухаркой у профессора Преображенского - известного на всю Москву доктора медицины. К Васе Преображенский относился неплохо - встречая его в темном коридоре, он автоматически гладил мальчика по голове и, вытащив из кармана конфету, совал ее мальчику в руки. И однажды Вася решился: "Профессор, - промямлил он вслед тому, смущенно теребя ириску, - скажите, а вы можете превратить кота в человека?" - "Что? - изумленно обернулся профессор. - Вы что-то сказали, молодой человек?" Васе было очень стыдно, но любовь к Лапидарию придала ему сил и, собрав всю свою волю в кулак, он изложил профессору свою странную просьбу. "Мм... - задумался Преображенский. - Оригинально. М-да, очень оригинально," - и, сунув Васе еще одну - внеплановую - ириску, рассеянно зашагал дальше. В течение следующих двух месяцев Вася каждое утро подкарауливал Преображенского в коридоре, с надеждой бросаясь ему навстречу, но профессор словно забыл о просьбе мальчика и, снабжая его очередным леденцом, задумчиво проходил мимо. А между тем дни, отведенные Лапидарию, таяли с поразительной быстротой. И однажды, когда Вася окончательно потерял надежду, Преображенский вдруг позвал его к себе: "Знаете, молодой человек, - сказал он мальчику, - мне понравилась ваша идея. Несите вашего кота".
  Вася был не просто добрым, он был еще и умным мальчиком. Он знал, что наука движется вперед исключительно методом проб и ошибок.
  - А может, попробовать сначала на ком-то другом," - робко предложил он.
  - Как изволите, - согласился профессор.
  Целую неделю Вася охотился на дворовых кошек, но эти маленькие зверьки были слишком ловкими и осторожными, чтобы попасться ему в руки, и тогда Вася переключился на собак. Здесь ему повезло сразу же - у ближайшего рыбного магазина вертелся оборванный голодный кобель с обваренным боком и жалостливо терся о ноги прохожих. Вася бегом кинулся домой, разбил любимую копилку и вскоре стал гордым обладателем палки Особенной Краковской Колбасы.
  - Замечательный экземпляр, - одобрил Преображенский пса. - И как же нас зовут?
  - Шарик, - выпалил Вася.
  Весь последующий год Вася провел в деревне у тетки. О причинах столь поспешной отсылки из Москвы он мог только догадываться. "Что-то ты бледненький больно стал," - выговаривала Дарья Петровна сыну, отводя фальшиво бегающие глазки в сторону, а из-за спины ее выглядывал черноусый кавалер и залихватски подкручивал гордо устремленный в небо ус. Нет, конечно же, Вася не сдался без боя, но силы оказались неравными, и в тот момент, когда накачанного хлороформом Шарика распинали на операционном столе, Вася с Лапидарием тряслись в общем вагоне поезда "Москва - Кузявки".
  Вася взрослел, Лапидарий старел, мать писала мальчику жалостливые письма, из которых он без труда угадывал, что личная жизнь мамаши дала трещину и катится под откос, а красавец с перпендикулярными усами уже стоит на подножке летящего в бездну состава и выжидает благоприятный момент для бегства. Однажды в письмах опять мелькнула надежда, связанная с каким-то то ли типографщиком, то ли балалаечником, но счастье длилось недолго, и уже через два месяца мальчик возвращался домой.
  Первым, кого он встретил в темном коридоре, был его старый знакомый Шарик. Пес гордо прошествовал мимо своего спасителя, всем своим видом излучая презрительность, но вдруг в мировом эфире что-то произошло, и хвост Шарика бешено заметался по полу, закружив в неистовом вальсе несколько соринок, передние его лапы подломились, уши прижались к голове, а морда подобострастно заскользила к ногам профессора, появившегося в коридоре. Глаза Шарика при этом светились таким неподдельным счастьем, что не было, пожалуй, в этот момент на свете животного счастливее его. Ну разве что сам Лапидарий.
  - Добрый день, - кивнул Преображенский Васе в ответ на его приветствие и прошествовал далее, сопровождаемый восторженным Шариком, подхалимство которого достигло такой степени, что он даже продемонстрировал мальчику желтые клыки и извлек из своих недр глухой рык, в котором любой бы без труда прочел предупреждение: "Осторожно! Я шутить не люблю!"
  - Эх ты, - вздохнул Вася. - А я тебя... - но пес уже скрылся за поворотом, и фраза так и повисла в воздухе.
  Вася ни о чем не стал спрашивать профессора. Отчетливый шрам на голове у Шарика был красноречивее всяких слов. Но и отчаянию Вася не поддался - на это у него просто не было времени. Да, к тому же, Вася был не первым на этом пути. Однажды некто по имени Труд уже сотворил из обезьяны человека. И если этот отважный Труд справился с нахальной и задиристой макакой, неужто он - Вася - не справится с умным высокоинтеллектуальным котом. Проблем было три: Лапидарий должен был отказаться от сыроядения, Лапидария нужно было научить говорить, и Лапидарий должен был встать на задние лапы. В последнем вызвался помочь профессор. Первые два пункта Вася взял на себя.
  Лапидарий ходил вместе с Васей в школу и, сидя в хозяйственной сумке, внимательно слушал Васиных учителей. По крайней мере, всякий раз, когда Вася заглядывал в сумку, он лицезрел своего любимца, всецело обращенным в слух. Чем занимался Лапидарий между Васиными инспекциями, остается только догадываться. Дома Лапидарий с удовольствием устраивался на раскрытых тетрадях и довольно мурлыкал в такт Васиным речам. А главное, Лапидарий, без сомнения, понимал человеческую речь. Во всяком случае, Васе ни разу не пришлось повторять приглашение к столу дважды. Обед Лапидария также претерпел кардинальные изменения - времена сырого мяса и свежей рыбы безвозвратно канули в лету. Единственное, что несколько смущало Васю - это долгие ночные прогулки Лапидария, после которых морда его приобретала уж слишком довольное выражение. Особенно его подозрения усилились после того, как Лапидарий познакомился с Шариком. Последствия этого знакомства были печальными - Шарик приобрел еще один шрам, Лапидарий отделался разорванным ухом, а профессор Преображенский лишился двух роскошных зеркал.
  И все же Вася не сдавался. У него в запасе оставался еще третий пункт.
  "Нет, все-таки не зря не смолкает колокольчик в приемной профессора. Без сомнений - он волшебник," - думал Вася, сидя рядом с прооперированным котом и почесывая его за ушком. Нижняя часть Лапидариевого тела, неестественно длинная, была упакована в сияющий белизной гипс, а глаза кота, задернутые поволокой, излучали безысходную тоску.
  Вася таскал Лапидарию "утку" и поил его с ложечки теплым молоком, а однажды даже поймал в подвале мышку и, переборов в себе отвращение, наблюдал, как мастерски разделался с ней Лапидарий, оставив после нее только грязную кучку зелено-бурых кишок. К ливеру Лапидарий был равнодушен с детства.
  Когда гипс сняли, на Лапидария было больно смотреть - словно Маресьев, ползал он по комнате, тараща от ужаса глаза, бросался на шкафы и занавески, вцеплялся в них мертвой хваткой, но задние лапы отказывались выполнять свои обязанности, и Лапидарий, увлекая за собой все вышестоящее, с жалобным визгом летел на пол. Попытки заставить его ходить прямо не привели ни к чему. И однажды Лапидарий исчез.
  Напрасно обшаривал Вася соседние подвалы и задабривал сердитых дворников - Лапидария и след простыл. Пронесся однажды слух о каком-то жутком чудовище с головой кота и телом змеи, доведшим чуть ли не до инфаркта почтенную мать семейства, но тут же затих. Позже вся Москва заговорила о необыкновенном коте, умевшем не только ходить, но и говорить, но был ли это Лапидарий, или какой-то другой кот, Вася так и не узнал, хотя приметы, несомненно, сходились - тот тоже был черным, толстым и необыкновенно умным.
  Сказать, что Вася переживал - значит, не сказать ничего. Горе его было настолько велико, что не поддается никакому описанию. Тогда-то и вывел для себя Вася первое свое жизненное правило, которому свято следовал все последующие годы: "Чтобы не терять, надо не привязываться". Больше в своей жизни Вася не любил никого, ну разве что только все человечество сразу.
  Да, Вася не только не замкнулся в себе, не только не допустил в свою голову мысль о бесполезности человеческого существования, не только не озлобился на этот мир - наоборот, отчаявшись спасти одно животное, он решил спасать сразу всех скопом - и гадов, и парнокопытных, и пернатых, и двуногих. План действий пока был неясен.
  Последующий curriculum vitae Василия Евлампиевича передается одной фразой: он боролся. Он боролся против царизма и против убиения невинных животных, против коррупции и против переименования улицы Старопомещичьей в Новорусскую, против угнетения чукчей эскимосами и против Указа Правительства за номером 999 об усилении мер по усилению мер за усилением мер, направленных на усиление мер.
  Днем и ночью, в жару и в холод, под снегом и дождем шагал Василий Паук, гордо подпираемый в бок верными товарищами, с неизменным транспарантом в руках, первое слово которого всегда было одним и тем же: "Долой". Потом в руке Васи как-то незаметно оказался булыжник, а вторая сжимала древко знамени, еще через пару лет в его ладони ненадолго попал ствол винтовки, а вскоре после этого на его запястьях защелкнулись наручники. Но, на Васино счастье, он так и не успел убить ни одного из своих классовых врагов, а следовательно, совесть его осталась чиста, и немного бы нашлось на свете людей, спящих в своих кроватях так же безмятежно, как спал на нарах правозащитник Василий Паук.
  Десять лет провел Вася в лагере, и годы эти не прошли для него даром - теперь он точно знал, как спасти мир.
  Но странное дело: оказалось, что мир спасаться не хочет. Закоренелые грешники продолжали упорствовать в своих грехах, старые развратники развратничали с новыми силами, а молодые взяточники и бюрократы считали себя чистыми и невинными подобно младенцам во чреве матери.
  От Василия Паука - нового пророка, нового мессии - отмахивались, как от навязчивой мухи.
  "Бога нет, - отвечали одни, - а потому "позволено все".
  "Бог есть, - говорили другие, - и разбираться с ним мы будем лично, а не через посредников".
  А третьи покрывали Васю матом и хихикали: "Есть ли Бог на небе... Нет ли Бога на небе... А впрочем, какая мне разница?"
  И Вася понял, что только в детстве человечество верит в страшные сказки, а вырастая, оно в сто раз сильнее боится контролера, начальника и налогового инспектора, чем того самого - одного единственного - контролера, начальника и инспектора, единого в трех лицах, который напрасно срывает голос, покрикивая на своих непослушных детей, бегущих по своим самым важным и неотложным делам и то ли действительно не слышащих его, то ли делающих вид, что не слышат. И даже те, чьих ушей этот голос достигает в полную силу, иногда расслабляются и, втайне надеясь, что именно в этот момент Он отвернулся и не видит, из-под полы вершат свои мелкие грешки. "Мне страшно, - сказал кто-то однажды, - от того, что Он говорит с нами, а мы Его не слышим". Говорит... Он кричит, топает ногами, и голос его срывается от ярости, но мир все равно не хочет, чтобы его спасали, и тем более, чтобы его спасал какой-то Василий Паук.
  В эту ночь решалась судьба всей планеты, а беспечные граждане ели, пили, женились, разводились и рожали детей. В эту ночь Вася бросал вызов всей вселенной: "Или я, или мир!" - гордо сказал он себе и, содрав с руки грязную варежку, как пощечину бросил ее в мировое пространство.
  Судьба мира была предопределена: хочет он или не хочет, но Вася его спасет - пусть даже ценой насилия. В течение последующих 10 лет Васю можно было видеть в библиотеках - он сидел, склонившись над кипами книг, и читал, читал, читал.
  Сначала книги приносили Васе огромное разочарование - как выяснилось, он был не первым, кто рвался спасти мир, но всякий раз благие намерения оборачивались горами трупов. "Диктатура, террор..." - мелькали перед его глазами зловещие слова. С годами начало приходить понимание. Опыт перерастал в мудрость. Голова пухла от знаний. Глупые волосы бежали, как крысы с корабля. К 50 годам Василий был лыс, большеголов, и его жизненное кредо увенчалось вторым постулатом: "Если не я, то кто же?"
  Каким образом Паук попал в кнутовской скит и зачем остался там жить - история темная даже для Воблина. "Ну раз завелся, пускай живет," - решил кнутовской христос и предоставил Пауку полную свободу действий. Паука не звали на моления, но и не оскопили, его не принимали всерьез, но и не выгоняли. Он стал чем-то вроде местного шута.
  Паука роль клоуна не смущала. "От великого до смешного - всего один шаг," - любил повторять он. И он этот шаг сделал. Вместе с шагом пришло осознание: за ним, маленьким, щупленьким и лысеньким, похожим скорее на Бармалея, чем на мессию, молодежь не пойдет никогда. А по стране вовсю гремело имя Мегагерца. "Эх, мою бы мудрость, да его имя," - мечтал Паук. Целых два месяца понадобилось ему, чтобы понять: велик не тот, кто греется в лучах славы, а тот, кто оставаясь в тени, дергает за ниточки, заставляя марионетку плясать под свою дудочку.
  И Паук начал плести паутину - прочную, надежную. Паутина была готова, Паук собрался на охоту, и вдруг счастье само постучалось в его двери...
  
  И все-таки этот год не прошел для Герца зря - он и словом не обмолвился Пауку о своих целях. "Так, проходил мимо, решил зайти посмотреть. Много о них слышал... Хотелось бы с Воблином поговорить," - врал он без зазрения совести и даже приготовился сочинить историю о том, что является будто ученым, собирает по глубинкам тосты, сказания и обряды, но потом вспомнил, что Паук знает о нем все - даже размер его белья, и вовремя прикусил язык.
  Паук сделал вид, что поверил. "Ладно, свожу его на моление, - решил он для себя, - все равно теперь он никуда не денется - из скита обратной дороги нет. А вдруг Воблин его к себе зацапает?" - пришла вдруг ему в голову шальная мысль, и он тут же повернул на 180 градусов.
  - Нет, дорогуша, не могу я вам этого позволить! - печально развел он руками. - Никак не могу.
  - Это еще почему? - расстроился Герц.
  - А вдруг соблазнитесь верой кнутовской и в секту вступите?
  - И не подумаю даже, - усмехнулся Герц, - можете не переживать, дядя - я в евнухи не спешу.
  - Это сейчас заглушает в вас голос плоти стремление души. А как узрите людей Божиих, в святом кругу радеющих, так и соблазнитесь, пожалуй.
  - Как же это они радеют?
  - Так радеют, что сбрасывают души тела презренные и к небесам возносятся, высшую радость вкушать.
  - Сразу душа-то вряд ли вознесется. Ей, небось, приноровиться надо?
  - Надо.
  - Ну так все, значит, на небесах будут, а я внизу останусь. Чем мне там соблазняться?
  - А как войдут девицы в раж, да посбрасывают с себя одежду. Увидишь тела их молодые, да и соблазнишься.
  - На этих-то? - Герц вспомнил тощих кнутовчанок с выцветшими глазами и усмехнулся. - Нет, на таких не соблазнюсь.
  - А как пойдут кнуты к Отцу Колесу причащаться, тоже, небось, за ними потянешься, да и полетит душа в рай, а вернувшись, уж не захочет жизни иной.
  - Нет, дядя, я "колеса" хавать не буду. И на прихожанок не брошусь. И оскопить себя не дам.
  - Ну хорошо, - решился Паук. - Только вот...
  - Что? - нетерпеливо прервал его Герц.
  Паук напрягся, словно собираясь с мыслями, и застенчиво прошептал:
  - Надеюсь, наше соглашение остается в силе?
  - А, это-то! - облегченно вздохнул Герц и промычал в ответ что-то нечленораздельное, могущее быть истолковано и как "да", и как "нет".
  Паук предпочел первый вариант.
  - Ну идемте же тогда, идемте, - засуетился он и, подхватив Герца под руку, потащил его за собой.
  
  Изнутри молельня не представляла ничего особенного - по стенам были расставлены лавки, на которых расселась молодежь - судя по всему, еще только готовящаяся к вступлению в секту. Перед скамейками на небольшом расстоянии друг от друга стояли подсвечники с уже зажженными свечами. Окон в горнице то ли не было вовсе, то ли они были плотно завешены. Перед каждым подсвечником возвышалось странное сооружение, представляющее собой большой черный веер, одна часть которого была закреплена намертво на деревяшке, а вторая приделана к веревке. Когда за веревку тянули, веер раскрывался, перекрывая свет от свечек, а когда веревку отпускали, он сам собой складывался. Механизм был простейшим, но в целом получалось очень занимательно, особенно если юноши, управлявшие веерами, делали это синхронно.
  В центре молельни был разостлан круглый красный ковер, называемый ареной. По арене расхаживали кнуты - в белых холщовых рубахах до пят. Вокруг шеи у каждого висело полотенце, а в руках кнуты держали веники.
  "Как в бане," - усмехнулся Герц. Особенно это ощущение усиливали тазики с водой, расставленные по краям арены.
  "А зачем им шайки?" - шепнул Герц Пауку.
  "Это не шайки," - отозвался тот.
  "А что же тогда?"
  "Чаши... со священной водой".
  "А то, что у них в руках, это тоже не веники?"
  "Нет, это розги".
  Изредка кнуты подходили к чаше и, приложившись к краю губами, отхлебывали воду. Руки в этот момент они держали за спиной.
  "Сплошная антисанитария," - подумал Герц.
  У одной из стен, прямо напротив входа, располагалось небольшое возвышение, на котором стояла трибуна, приготовленная явно для Воблина, и стол, на котором было выставлено что-то странное, напоминавшее то ли граммофон, то ли патефон - в этом Герц был не силен. У граммофона вертелся прыщавый юнец в забавной желтой шапочке. Он вытаскивал из обложек пластинки, сдувал с них пыль, тщательно рассматривал на наличие дефектов и сортировал по какому-то, только ему одному понятному, признаку - эту направо, эту налево, эту на граммофон. Установив пластинку, он постучал по трубе, приложился к ней ухом, кивнул довольно и начал крутить ручку.
  - Кхпфш... ш... ш... - сказал граммофон.
  Юнец снова постучал по трубе, опять приложился к ней ухом, но тут же отпрянул и, запрыгав на одной ноге, яростно подергал головой. Граммофон издал еще пару шипящих звуков и разразился вдруг торжественным песнопением: "Яко взропщем, брати, пива, супостатам сим на диво, - выводил мужской хор траурными голосами, - (Аллилуйя! Аллилуйя!) Яко примем, други, водки, закусив ея селедкой (Аллилуйя! Аллилуйя!), и восстанем на врага! Дрогнет вражеская сила, что слывет непобедимой. В прах растопчем, вздробим в пух. Славься, славься, русский дух!"
  Кнуты заволновались, в их действиях появилась какая-то упорядоченность, но юнец дослушивать пластинку до конца не стал, а сняв ее, аккуратно спрятал в конверт и ушел куда-то.
  Начинать явно не спешили. Пареньки, обслуживающие подсвечники, тоже покинули свои посты и, сбившись в кучку, захихикали. Шайки со святой водой почти опустели, от чада горящих свечей становилось душно и жарко, совсем как в настоящей бане, и некоторые из кнутов, сняв полотенца с шеи, вытирали выступивший пот.
  На арену выполз какой-то старичок - невысокий, тощий, с редкими клочьями волос на голове. Он улегся на спину, покрутил в воздухе голыми кривыми ногами, сел в позу лотоса, поднял многозначительно палец и затянул тонким писклявым голосом: "В трави-и сидел кузнечик... И-и-и! Ласкал свой огуречик... И-и-и! Зелененький такой! Представьте соби-и, представьте соби-и... Никак не ожидал он... Представьте соби-и... Представьте соби-и... такого вот конца!" - допев песенку, старичок перевернулся на живот и по-пластунски пополз к граммофону, но был пойман на полпути "желтой шапочкой" и водворен обратно в центр арены.
  Прыщавый юнец вернулся к граммофону не один - с собой он привел еще одного юнца, тоже прыщавого и в точно такой же шапочке, только не желтой, а красной. В руках "красная шапочка" держал бонги.
  "Желтая шапочка" завел пластинку, "красная шапочка" застучал по барабанам, ответственные за светотехнику задергали за веревочки, и вся эта самодеятельность, по отдельности смешная и неуклюжая, в целом приобрела какое-то мистическое значение - мерцающий свет, размеренный ритмичный стук бонгов и неземная музыка, до отказа заполнившая собой помещение.
  И Герцу вдруг тоже захотелось войти в кнутовской круг, подчиниться их ритму, отдать свое тело в их руки, а душу их Богу. Впрочем, вряд ли в этом желании было что-то противоестественное: ничто так не сильно в человеке, как стадный инстинкт. И смотря на кнутов, ритмично покачивающихся в такт музыке, на их полузакатившиеся глаза и озаренные какой-то неземной улыбкой лица, Герц свято верил в то, что сейчас души кнутов пребывают на небесах и в то, что они счастливы, как никто другой. Он видел результат, и результат ему нравился, но он не видел дороги, которую пришлось пройти каждому из кнутов, чтобы достигнуть этого блаженства, и ему казалось, что стоит только войти в этот круг, чтобы тоже стать счастливым - счастливым без всяких на то причин. Ведь что такое счастье? Счастье - это обладание чем-нибудь. Кнуты же были счастливы от того, что лишились всего - даже собственных тел.
  И Герц уже почти решился, но вдруг оказалось, что все это светопреставление было просто маленькой разминкой, "настройкой" перед грядущим молением, а все самое главное еще впереди.
  Музыка оборвалась, свечи заполыхали в полную силу, и на трибуну степенно вышел Воблин.
  - Мир вам, дети мои, - пророкотал он, оглаживая роскошную бороду. - Вижу, вижу, достойно бдите. Готовы ли?
  - Готовы, готовы, батюшка, - заволновались кнуты.
  - Ну, Господи, благослови! - Воблин осенил себя крестным знамением и, подавшись вперед, бросил в толпу:
  - Веруете ли, что приходил Господь на землю грешную?
  - Веруем! Веруем!
  - Веруете ли в заветы Его?
  - Веруем! Веруем!
  - Веруете ли в транспорт для души?
  - Веруем!
  - А как жи-и-и! - выбился из общего хора старичок, певший про кузнечика.
  - А что сильней всего Господь велел?
  - В вере жить!
  - Молитву творить!
  - Ближнего любить!
  - А что есть любовь?
  - Таинство!
  - Похоть!
  - Блаженство наипервейшее!
  - С тем токмо и согласен, что любовь таинство есть, ибо об одной только любви и помыслить могу - о любви к Господу нашему, потому что та любовь наипервейша, а любовь к человеку - только следствие есть той любви великой, ибо сотворены по образу и подобию и ничего, окромя образа и подобия Божьего в человецех не возлюби, аще прочее все - грех да срам. Возразить могут мне - сам Господь, дескать, любовь плотскую благословил да узаконил. Не верьте, дети мои - брехня все это: мудр Господь, мудр! За наслаждение это содомское, что творится меж женой и мужем, приковывает он развратников друг к другу навеки, как узников попарно сковывают, и даже коль захотел бы, не придумал муки страшней: год за годом друг другу глаза мозолить, все друг об дружку тереться. А возжелай кто союз сей разрушить, еще худшее зло творить берется - жизни человека лишать. Мудр, мудр Господь наш! Вот еще говорят некоторые, будто есть тому злу, кое браком не зря зовется, оправдание одно, и будто в том оно состоит, что дети от того распутства рождаются, будто может от соития мест сих человечьих срамных, недаром с клоакой совмещенных, что святое выйти! Тут одни философишки паршивые вякали все, будто об Иисусе тоже говорили: мол, ничего хорошего из Галилеи быть не может. Да как язык паршивый их повернулся сравнить землю священную и плоть, именем которой и уста пачкать неохота! А что до рождения человеков - неугодное это Богу дело - вот помяните слова мои, неугодное. Мельчают человеки, давно пора уж род сей скверный прервать, да возгреметь в Трубы Ангельские и призвать всех на Суд Страшный, да наградить каждого по делам его, и счесть праведных, и поделить их на неверных, да два нуля к той цифре прибавить, да и подивиться числу этому маломальскому. Умалился род праведный, ох, и умалился. Вотще да всуе брыкается: любовь великую ищет! Красой бабской глаза себе застят, и как цепные собаки все вкруг вьются: и близко не подойди, загрызут. И ведь какое оправдание себе сыскивают: люблю я ее, мол, красу эту ненаглядную. Да и люби себе издалека, руками не трожь. А то ж ведь сам слюни до земли развесит, губы трясутся, персты дрожат, в штанах все колом стоит - и как давай ее любить, чтобы она с той любви смертным воем заорала, да, в золотой клетке твоей сидючи яко невольница, лютой смертью тебя возненавидела. Любит он ее! Ошейник наденет, и к ноге! К ноге! А ей, дуре, что делать остается? Там подмажет, там подластится, а на душе-то тоска от любви той великой, будто не человек она, будто не сама себе хозяйка, а вещь драгоценная, за стекло поставленная, под надежную охрану взятая. Вот и вся любовь! Да и не вся, пожалуй, а токмо часть ее наималейшая. Уж каких любовей-то на свете не бывает! Одну только редко встретишь - чтоб во имя той любви не жизнь к твоим ногам кидали, а чтоб голос твой слышали, чтоб желания твои чтили, чтоб мысли твои - сокровенные да случайные - не в землю уходили, а в самую душу проникали, и чтоб были двое - как один. Только это любовью зовется, да мало кто испытанием таким не прогнется - сегодня, глядишь, он на всех перекрестках твои имена прославил, а завтра тарелку с супом на голову одел - пересолила, вишь, маненько. Да токмо покажите мне хоть одного, кто пусть не видел, а хоть слышал разок о любви такой! Что, молчите, други? Не зря молчите - иначе не стояли б передо мной сейчас, не искали бы добра от добра, а коль пришли сюда, то не нашли, видать, любви земной, сколь не искали, и за другой любовью потянулись - за любовью Божественной, не той, что только тела сотрясает, души не касаясь и далеко не каждого до радости доводит, а за любовью высшей, коя не тел ваших паршивых домогается, а души ищет! Верно ль говорю, други мои?
  - Верно! Верно! - отозвались кнуты. - Благослови, батюшка, на дело правое рукою левою! Не побрезгуй! - кнуты поскидывали полотенца на пол и начали кланяться Воблину - все быстрее и быстрее - кто помоложе, тот аж лбом до полотенца доставал, а те, кто постарше, как ни старались, не дотягивали. Кое-где послышались стоны, кто-то грузно рухнул на арену, сбив и своих соседей, но только тогда, когда последний из кнутов повалился ниц, остановил Воблин это дикое зрелище:
  - Хорошо, хорошо, други мои. Вижу, что не щадите поясниц своих, не бережете тел поганых, токмо о духовной благости помышляете. Похлопочу, так и быть, за вас, чтоб растворили вам врата Эдемские - для наидостойнейших, остальные ж у врат постоят, издали на дива те дивные подивятся.
  - Станьте, дети, станьте в круг, - пропел он. - Я вам друг.
  - И ты наш друг! - откликнулись кнуты, выстраиваясь по краю арены и берясь за руки.
  - В лесу родилась елочка, - слегка фальшивя, начал напевать Воблин, и кнуты пошли друг за другом по кругу. С каждой минутой темп песни убыстрялся, и вместе с ним убыстрялся и хоровод. - В лесу она росла. Зимой и летом елочка зеленою была. По божьему велению на ней цвели цветы - блакитные и жовтые - небесной красоты. А на макушке елочки сидьмя сидел орел, и на верху той елочки гнездо себе он плел. И главами обеими смотрел он на вола, чья кожа вся глазницами усеяна была. А вол, очей исполненный, во все глаза глазел, как лев с горящей гривою под елочкой сидел. И от такой компании у елочки был шок, но вот срубили елочку под самый корешок. И к нам она, блакитная и жовтая, пришла, и за собою елочка к нам в гости привела: вола, очами синего, и тощего орла и с обгоревшей гривою ободранного льва.
  Пока кнуты водили хоровод, в центре арены явились картонные ворота, расписанные явно на библейские мотивы, но так неумело и так аляповато, словно не взрослые серьезные дяди вершили это богоугодное дело, а маленькие дети.
  - Ну, Господи, благослови! - перекрестился Воблин. - Кто ж первым пойдет путь верный искать? Кого вперед всех дальней дорогой пошлем?
  - Тебя, батюшка, тебя, родимый! - запричитали кнуты.
  - Чем же заслужил милость я такую? Тем ли, что меньше каждого из вас есть? Лесть в словах ваших чую и печалится сердце мое от того. Пусть же сам Господь рассудит нас. Катенька, дай-ка нам знаки Божии.
  В центр круга вышла порозовевшая Катька с лотком в руках, на котором были рассыпаны бумажки.
  - Христос воскрес! - поклонилась она Воблину.
  Пока кнуты водили хоровод, в центре арены вдруг явились картонные ворота, расписанные явно на библейские мотивы, но так неумело и так аляповато, словно не взрослые серьезные дяди вершили это богоугодное дело, а маленькие дети.
  - Ну, Господи, благослови! - перекрестился Воблин. - Кто ж первым пойдет путь верный искать? Кого вперед всех дальней дорогой пошлем?
  - Тебя, батюшка, тебя, родимый! - запричитали кнуты.
  - Чем же заслужил милость я такую? Тем ли, что меньше каждого из вас есть? Лесть в словах ваших чую и печалится сердце мое от того. Пусть же сам Господь рассудит нас. Катенька, дай-ка нам знаки Божии.
  В центр круга вышла порозовевшая Катька с лотком в руках, на котором были рассыпаны бумажки.
  - Христос воскрес! - поклонилась она Воблину.
  - Радость-то какая! - отозвался тот. - Спасибо, милая, за новость великую.
  - Начинать ли? - снова поклонилась она.
  - Давно уж пора. Подходите, други, не стесняйтесь.
  Кнуты один за другим потянулись к Катьке и, вытащив каждый по бумажке, стали выстраиваться друг за другом в какой-то очередности, скорее всего, в соответствии с цифрами, написанными на бумажках.
  Раздав билетики, Катька снова смиренно поклонилась Воблину и, отложив лоток в сторону, вынула из-за пазухи аккуратно сложенный платок.
  Воблин довольно кивнул, "желтая шапочка" завел свою шарманку, светотехники слегка притушили свет, подняв веера на половину, и первый из кнутов, осенив себя крестным знамением, стыдливо приблизился к Катьке.
  - Наставляю тебя на верный путь. Все, что умеешь, разумей, все, что знаешь, забудь, - говорила ему Катька, завязывая глаза платком. - Ну, пошел, - она пару раз крутанула кнута вокруг оси и подтолкнула вперед.
  Даже в полутьме было видно, как сильно волнуется кнут - руки его, вытянутые вперед, мелко дрожали, по подбородку текла слюна, ноги, полусогнутые в коленях, то делали шаг вперед, то отступали назад, и целых пять минут понадобилось ему, чтобы, преодолев расстояние в три метра, выйти за пределы арены.
  Как только он сошел с красного ковра, его тут же остановили, сорвали с глаз платок и, дав испить воды из кувшина, оставили приходить в себя.
  Такая же история повторилась с каждым кнутом. Только трое из них прошли через ворота в середине арены, и всякий раз, когда это событие происходило, оно было встречаемо бурными восторгами. Избранные подводились к Воблину и получали в вену солидную порцию чего-то такого, что должно было, вероятно, помочь им достичь высшей точки блаженства. Еще человек десять наткнулись на косяк ворот и тоже были награждены за это - но уже не уколом, а папиросиной, о содержании которой Герцу также оставалось только догадываться.
  Избранные удалились в другую комнату, а прочие кнуты после того, как ворота были убраны, расселись по краю арены.
  - Хорошо-то как, Настенька, - протянул один из них. - Кто б сказку, что ли, какую сглаголил. Побаловал бы уши брехней.
  - Ой-ой-ой! - заохала в этот момент девица, сидящая рядом с Герцем - молодая, полная, некрасивая, с вздернутым курносым носом и тощей забавной косичкой. - Ой, что вижу! Ой, что слышу! - она вскочила со скамьи, сорвала полотенце с шеи ближайшего кнута и заметалась по арене, волоча полотенце за собой, пока не остановилась напротив Катьки, только что вошедшей в круг. - Ох, Катенька, какое мне видение только что было! Ох, какое видение, какое видение! Вот вспомню - и мураши по коже так и побегут, так и побегут.
  - Что ж за сон, Олюшка? - нахмурилась Катя.
  - Не знаю, право, и говорить ли? Сначала-то ничего было. Воблин как раз наставление начал о любови читать, а я чегой-то заслушалась, заслушалась, да и не заметила, как уснула. И сон был мне такой, будто опять все, как допрежде - и будто мы на Волге-матушке живем, и свекровка ваша жива, и муж ваш - тихоня - тоже снился. Да только вдруг проснулась я. Смотрю - а уж врата Божьи стоят, и братья судьбу свою вызнают. Ну, думаю, уж не уснуть бы - самый ведь афопеоз... апопеоз... ну, короче, кульманация наступает. И глядь, опять сон идет! Да какой ведь сон-то...
  - Ну говори ж, Олюшка, говори, - подтолкнула ее Катька.
  - Да сон-то срамной уж больно. Боязно мне, сестрица, такие вещи при всех говорить.
  - Чего ж снилось тебе, девица? - спросил один из кнутов. - Никак, с кавалером баловалась?
  - Ты что! - махнула Олюшка рукой. - Как же можно. Иное мне снилось - будто мы с Катенькой в небо возносимся!
  - О таком не грешно сказывать! - властно произнесла Катя. - Говори уж, милая, не томи.
  - Ох, Катенька, а все равно стыдно. Уж больно сон-то срамной.
  - Назвалась груздем - полезай в кузовок. Да хорошо говори, не ахай - зря что ль целый месяц грамоте училась.
  - Ну коль вы, Катенька, велите... - Олюшка низко поклонилась сестре, вытянулась в струнку, закрыла глаза, замерла на минуту, словно впадая в транс, и вдруг заговорила каким-то чужим - неестественно четким и звонким - голосом: - В небо вот несут нас музы, только, Катя, я обузой висну на хвосте у вас. Вы ногой слегка тряхнули, и меня с хвоста смахнули, но поймали тот же час. Вес не мал мой, я не спорю, я к тому ж несу с собою тяжкий груз своих обид: сопли, вопли, слюни, слезы, лавра лист, шипы от розы, на груди ж моей висит ком неверья, злом обвитый, и таким дерьмом набитый, что оно уже смердит. Чу! Вниманье! Подлетаем мы стремглав к воротам Рая. Дядька, дюже бородатый, старый, толстый и лохматый, так сердито хмурит лоб, что меня берет озноб: "Нет, не пустит, не достойны - мелки, злобны и грешны, и грехи ему, конечно, как на блюдечке видны. Щас как даст коленкой в зад, и лететь нам, бедным, в ад"... "Так! - он молвит громогласно. - Сестры родные? Прекрасно - пропустить немедля их. Правда, есть один вопрос (ковырнул мизинцем нос), правда, есть один нюанс (и осматривает нас) (сердце снова пало в пятки - ох, умчаться б без оглядки). Что нам, братцы, делать с той, примостившейся сестрой? Слать обратно на доделку, или все же пропустить? Отлупить ее нещадно, или все же извинить?" Тут, сверкнув очами гордо, вскинув в гневе головой, речь берете вы, Катюша, мол, девица та со мной. И расходятся морщины, и глаза, как две лучины, засветились у Петра: "Раз ручается сестра за сестру, то я ей верю. Отворяйте быстро двери!" Что потом - еще неясно. Ясно только мне одно - жить в раю, конечно, мило, но пока мне все равно, что мне черти присудят - светлый рай иль темный ад - за неверье, за сомненье и в себе, и не в себе, и в своем предназначеньи, и в талантах, и в судьбе. Жить, в себе копаясь, тяжко, жить, не думая, легко. Только кто ж мне все же скажет, что же делать? Что же? Что? "Чернышевский?" - разве только... Горько, Катя, очень горько. Но плевать - задравши нос, я вступаю в ваш обоз!.. - Олюшка открыла глаза, непонимающим взглядом обвела кнутов и, обмякнув телом, рухнула на пол. Ее подняли, отвели на скамейку и начали отпаивать святой водой.
  - Да, - уважительно сказал кто-то из кнутов. - Знатно девку поколбасило. Избранный, небось, выйдет сосуд. Слыхали, что говорила-то: вступаю, мол, в ваш обоз.
  - Да то-то и странно, - ответили ему, - чего ж это она "в обоз" сказала, надо бы - "в корабль".
  - Дурак ты, Ерема! И коза твоя дура! Как же бы она "в корабль" сказала, если рифму надо было на "нос" найти. Вот она и сказала "в обоз", потому как "нос" с "обозом" рифмуется, а с "кораблем" нет. А на "корабль" какая ж рифма есть? Корабль... грабль... И не сыскать ничего... И чего ж вышло бы тогда: "Задравши грабль, я вступаю в ваш корабль"... Чегой-то нехорошо выходит. Попробуй, догадайся, что за "грабль" такой. Тут уж всякое надумать можно.
  - А все равно странно. И про Чернышевского какого-то сказывала, - не унимался Ерема. - Что за мужик такой? Вдруг Антихрист какой?
  - Ну уж и Антихрист. Писателишка, может, или астролог. Глянет этот Чернышевский в трубу свою на звезды и сразу тебе все и распишет: чего делать, а чего нет. Корову, скажем, доить в 7 нужно, а печку топить в 8, а не то и молока не надоишь, и дров не разожжешь.
  - Да и говорила как-то не так - складно больно.
  - А энто в ней скрытные резервы проснулись - она о них, вишь, и не догадывалась, жила себе и в ус не дула, потому как и усов-то у ней нет, ан глядь - а внутрить ее другой человек проснулся - зря ее, что ль, музы в Эмпиреи тащили - могли б и кого поменьше послать. Не, знатный выйдет сосуд, знатный. Пора посвящать девку - готова уж она. В следующий раз бы и привести.
  - А это уж как батюшка Воблин скажет.
  - Знамо дело.
  - Чего, Катька, - обратился кнут к девице. - Приведем Олюшку-то?
  - Ой, и не знаю, дядя Пахом. С одной-то стороны, хорошо бы. А с другой - не готова она еще. Стишки, видишь, греховные пописывает...
  - Про "ля муры", небось?
  - А об чем еще можно в 17 лет писать...
  - Почитала б чего.
  - Да ты что! В святом месте пакость такую читать? У меня и язык не повернется. Замуж бы ее - да кто ж такую неудачную да бесприданную возьмет... Это уж я все в этой жизни перевидела - а она мелкая еще, неопытная. Прав батюшка Воблин - пока на земной любви не обожжешься, Божьей не захочешь. Я вот замужем знатно помыкалась, так теперь ни об чем другом, окромя высшего блаженства, и думать не могу, а у этой чего в голове? Ветер один. Ей бы с мальчонками баловаться, по свиданкам побегать... Были бы родители живы... а я ей, горемычной, какая защита. Не хотела, видит Бог, не хотела в скит ее вести, а одну в миру оставить - еще страшней - сгинет... Чего делать-то, и ума не приложу...
  - Понятны мне твои сомненья, Катеринушка, - вмешался с высокой трибуны Воблин. - Любишь ты сестрицу, заботишься о ней, а только зря в ней сомневаешься - коль ее с первого моления на высокий штиль пробило, значит, на своем она месте - в слове будет ходить, первейшим человеком в скиту станет - и уважение ей будет, и почет, и Господь любовью своей не обделит. А что мыслишки греховные в ней сильны, не страшно то. Главное, чтоб не прельстилась она раньше времени, да не сбежала с кем. Как, никого там на примете нет?
  - Да с кем же в скиту согрешишь! - всплеснула руками Катька. - Одни Божии люди кругом. А захожих у нас и не бывает почти... - задумчиво добавила она и зачем-то посмотрела на Герца.
  "Э, нет, - нахмурился тот. - Я здесь ни при чем".
  - Ну, так и порешим, - властно сказал Воблин, - завтра же Олюшку на хлеб и воду, а через месяц приведем. Затихнет, дай Бог, к тому времени в ней голос плоти поганой, забудет о теле она своем пышном, да к другому мечтами своими обратится. Порадуемся же, други, о новой душе, истину обретшей, воздадим хвалу Господу, что не лишает нас милости своей, заботится о пополнении стада своего избранного. Аллилуйя!
  - Аллилуйя! - радостно отозвались кнуты, поднимаясь с ковра и, взявшись за руки, опять пошли по кругу, напевая: - Ой ты гой еси, добры молодцы, добры молодцы, знатны девицы, да какой цветок нынче расцветет, на святой земле, на святой воде. Родили его на погибель-то, на замужество-поругание, откормили-то на заклание, чтобы мягко спать мужу извергу, чтоб легко рожать новых грешников. Ай да не попрал изверг девицу, ай да не свершил дефлорации, не кричала в ночь в муках адовых, не кормила грудью младенчиков. Под иной венец отправляется, на иную свадебку собирается. Не взгремят по ней Трубы Трубные, не швырнут ее в смолу жаркую. Попадет она в число праведных, вот о том сейчас всяк порадуйся.
  "Желтая шапочка" завел новую пластинку, еще сильней притушили свет и, воспользовавшись полумраком, Воблин незаметно исчез со сцены, а в центр арены вышел почтенный дедуля, поклонился на все четыре стороны и тихим задушевным голосом начал говорить:
  - Не совру ль я, ребятушки, не слукавлю ли, коль скажу, что сказ мой быль чистейшая, быль чистейшая, а не выдумка. Сам-то я годами хошь и не мал, а все ж не жил еще к тому времени, и родителей моих еще не было. Так что расскажу так, как слыхивал от людей других, от людей знающих. Говорят, что есть за семью морями, за семью горами земля небывалая, чудесами славная, а пуще всего орехами, оливками да крупой греческой. И случилась раз в стране той грецкой такая вот история. Жил-был на острове Корыте царишка один - Минус звался. И было у того царя три дочери - раскрасавицы, все как на подбор, старшая - Риадна, средняя - Ведра, а младшая Хипполита. И уж такие рукодельницы были, да мастерицы, что на сто верст округ лучше не найдешь. И как глянет царь Минус на дочерей своих, так и замрет от радости. И все б хорошо, да была у Минуса того тайна одна страшная - он когда помоложе был, гордый очень был, задиристый, ну драчун драчуном. И до того уж додумался, что самому главному их Богу - Зевесе - вызов бросил - выходи, мол, со мной на бой страшный, насмерть биться. А Зевеса тоже не робкого десятка был - разозлился он на Минуса за слова такие, образ бычий принял, и на лужок - прыг. А на лужку том, как назло, стадо коров паслось. "Что, Минус, - говорит Зевеса, - сразиться со мной хочешь? Ну хорошо. А видишь ли ты, Минус, сие стадо? Спорим, что не осилишь и половины?" Распалился Минус, раззадорился, бросился на коровушек, а Зевеса с другой стороны старается. Да хоть и лихой молодец царь Минус, а неудобно ему без скамеечки, отстает он от Зевесы. Опустилась тут ночь на землю, ничего не видно стало. Как считать - непонятно. Порешили тогда девять месяцев выждать - кто человеком родится, того Минусу приписать, кто быком - Зевесе отрядить. И принесли сто коров по теленочку, сто по ребеночку, а у одной чудо-юдо родилось - туловище человечье, а голова бычья.
  "Ну, Минус, ты выиграл," - решил Зевеса и отдал минотаврищу ту тому во владение. Прикручинился тут Минус от находки своей горемычной - не дай Бог, узнает кто, засмеют - выбрал пещеру потемней, лабиринт пострашней, да и бросил туда сына своего.
  И зажил себе Минус после того благочинно - женился, трех дочерей взрастил - живет себе, благолепствует, жизни радуется. Тридцать три года минуло, и полетел вдруг по королевству Корытскому слух страшный - будто завелось у них чудовище - с телом человеческим, с головою бычьею.
  Пригорюнился тут Минус-царь - знать, конец настал царствию его - как узнает народ, кто минотаврищу ту породил, осерчает, прогонит царя-развратника, отвернутся от него родные дочери, прочь из дворца погонят, нищенствовать да побираться.
  И пошел тогда Минус к минотаврищу на поклон: "Что хочешь, говорит, бери, любую дань требуй, только никому не открывай тайны моей страшной". Смилостивилось минотаврище над папашей своим. "Помилую, - говорит, - так и быть, тебя, но с одним условием: чтобы каждый год семь раз приводил ко мне по семь юношей".
  Согласился Минус, как иначе - принес минотаврищу жертву страшную. А островок-то маленький, и пары лет не прошло, как всех молодцев перебили. Кликнул тогда Минус клич по земле греческой - езжайте, мол, женихи, знатных невест сватать. Но тому лишь отдам дочек своих, кто победит ужасное чудовище. И потянулись царевичи да королевичи минотравищу воевать, только сгинули все без остатка. А девицы все без женихов сидят - и замуж вроде хочется, а не за кого.
  И жил был в землей той греческой царь один - Эгегей. До седых волос дожил, вторую сотню уж разменял, а детей все нет как нет. И жена его уж совсем состарилась - ей бы правнуков нянчить, а она и детей-то еще не видывала. Днями и ночами все взывали они к Зевесе - и сжалился он над ними: вышел как-то царь Эгегей в поле - видит, бык ему навстречу мчится, а в ухе у того быка мальчонка с ноготок сидит. Обрадовался царь Эгегей, посадил мальчонку в карман и быстрей домой. И стал мальчонка тот расти не по дням, а по часам. А прозвали-то его Тефеем.
  И услышал как-то Тефей про страну чужую Корытскую, подговорил дружков, да и отчалил тайком, чтоб не расстраивать отца Эгегея и мать Эгегеиху.
  Причалил он тихонечко к острову тому Корытскому, вечерка дождался, да и пошел тайком на невест посмотреть - стоит ли копья ради них ломать. Глядь, сидят все три девицы рядком, пряжу прядут, да песни жалобные поют. "Кабы я была царица, - выводит младшая, Хипполита, - я б для батюшки-царя родила богатыря". Не понравилась Тефею Хипполита - еще и замуж не вышла, а уж о детях думает. "Коли б я была царица, - голосит средняя, Ведра, - я б на весь подлунный мир закатила бы пир". И Ведра Тефею не приглянулась - и так полновата, а ежель каждый день пиры закатывать, так еще сильней разнесет. А старшая, Риадна, грустно так выпевает: "А если б я была царица, я бы милого любя, нежных ручек не щадя, чтоб мой милый не продрог, навязала б свитеров"...
  А морозы в ту зиму на Корыте лютые стояли, и так люба стала Тефею Риадна, что решил он сразиться за нее с минотравищем. Риадна о своем счастье как узнала, так и кинулась свитер суженому вязать, да с волнения забыла узелок закрепить. Вот уж и утро подошло - обнял Тефей невесту свою, поцеловал в уста сахарные, и пошел со товарищами на подвиг.
  Зашел первый храбрец в пещеру - только и успел крикнуть, да так, что мороз по коже пошел: "Ужас! О ужас!" Заледенела кровь у смельчаков в жилах, однако, делать нечего - пошел второй, да как закричит тут же: "Ужас! О ужас!" Да так бесславно все шестеро и сгинули. Один Тефей остался. Вынул он меч из ножен, осенил себя крестным знамением и ринулся в бой. И минуты не прошло, как вышел герой обратно. Обтер он кровавый меч, вложил его в ножны, да пробормотал задумчиво: "Ну ужас... Но не так, чтобы: ужас! ужас!.."
  
  Голос старичка все слабел и слабел, глаза медленно закрывались, и вдруг он вздрогнул и начал заваливаться на бок.
  "Приход," - догадался Герц, оглядываясь по сторонам - в помещении было необычайно тихо: лавки, стоящие по краям, опустели, Паук тоже незаметно скрылся, даже не предупредив Герца, часть кнутов то ли спала, то ли находилась в трансе, остальные же неспешно выгуливали по арене, время от времени прихлебывая святую воду и ожидая того момента, когда их души оторвутся от презренных тел и воспарят к небесам. Никаких безобразий, обещанных Пауком, пока не наблюдалось - или время еще не пришло, или допинг был слабоват. Делать здесь было больше нечего, а вот для разговора с Воблином момент был явно подходящим, и оторвавшись от скамьи, Герц на цыпочках стал пробираться к выходу.
  На улице стояла глубокая ночь. Скит словно вымер - ни одного человека, ни одного огонька. "О-е-ей," - вздохнул Герц, в раздумьи топчась на месте - если днем он еще более-менее ориентировался в скиту, то ночью его шансы добраться до Паучьей хижины без приключений сильно понижались. Он подождал немного, пока глаза привыкнут к темноте, вытянул руки вперед и побрел наугад.
  Как же преображается ночью окружающая нас действительность... Герцу казалось, что прошла целая вечность, прежде чем до него донеслись чьи-то приглушенные голоса. "Ну, слава Богу," - обрадовался он, бросаясь в ту сторону, но наступил нечаянно на ветку, громко хрустнувшую под его ногами, и голоса тут же смолкли.
  - Люди! Эй, люди! - зашептал Герц, в растерянности кружась на месте. - Не бросайте меня, пожалуйста...
  На миг воцарилась абсолютная тишина, и вдруг раздался удивленный Зойкин голос:
  - Герц, это ты, что ли?
  - Я! Зоечка! Я! Это я! - обрадованно заорал Герц, бросаясь к Зойке.
  - Тихо, дурак! - чья-то тень мелькнула рядом с ним, и Герц почувствовал, как что-то теплое и нежное прижимается к его рту: - Весь скит перебудишь!
  - Ну и что? - удивленно прошептал Герц, выворачиваясь из-под Зойкиной ладошки. - Это разве не Паучья хата?
  - Нет. Паук в другой стороне живет. А здесь у них что-то вроде тюрьмы. И знаешь, кто в ней сейчас сидит?
  - Не может быть! - похолодел от предчувствия Герц. - Ты в этом уверена?
  - Еще как... Канцлер! - шепотом позвала Зойка. - Не хочешь поздороваться со своим приятелем? - но ответа не дождалась. - Смотри, гордый какой... - хихикнула Зойка.
  - А она... тоже там? - еле слышно спросил Герц, так и не найдя в себе силы произнести это имя вслух.
  - Ну а как же! Тихая такая... Ты представляешь, эти умники со своим мандатом прямо к Воблину поперлись - трепещите, презренные, царевы люди идут! Придурки...
  - И что с ними сделают?
  - Вот уж чего не знаю. Повесят, наверное. А может, и нет. Может, Мару к Воблину пристроят - в служанки, постелю на ночь греть, а Канцлера в секту примут. Ну, оскопят, конечно, предварительно... Канцлер, пойдешь в кнуты?
  - А иди ты... - донесся приглушенный голос Канцлера.
  - Я-то, конечно, могу и уйти, мне не сложно... - надулась Зойка. - Это же не я под замком сижу. Пошли, Герц?
  - Да-да, конечно, - растерянно отозвался Герц - услышанная им новость настолько его взволновала, что он никак не мог прийти в себя. С одной стороны, все складывалось, как нельзя лучше - Мара с Канцлером под замком, у них с Зойкой появляется огромная фора. Но была и другая сторона, и именно благодаря ей сердце Герца не выскакивало из груди от радости, а как-то притихло, притаилось. "Что делать? Что делать?" - пульсировала в голове у Герца одна единственная мысль, но ответа на нее он пока что не знал.
  
  Ох, до чего же мечтательной девушкой была Олюшка... Недолгая ее жизнь складывалась пока не очень удачно - родителей своих она не помнила, ее сестрица - Катенька - хоть и была намного старше Олюшки, но заменить ей родителей не смогла, а Катенькина свекровь Олюшку и вовсе не замечала, и почти всю свою жизнь Олюшка провела в одиночестве - дома поговорить было не с кем, на улицу - играть с соседскими детишками - ее не пускали, боясь, как бы не притащила она в дом какую-нибудь заразу или не вынесла б из дома чего ценного, в школу не отдали - нечего девице себе голову всякой ерундой забивать. Умела б Олюшка читать, все б ей было полегче, но даже этой забавы она была лишена. Домашней работой ее тоже не утруждали, вот и проводила Олюшка все свои дни, сидя у окошка. От сидячей жизни тело ее пухло, а в голове один за другим рождались воздушные замки. Фантазия у Олюшки была богатой, и не имея возможности жить настоящей жизнью, она придумала себе другую - ту, в которой она была бы счастлива.
  Потом вдруг все изменилось - овдовев, Катенька подалась в скиты, прихватив с собой и сестрицу. Олюшка этому не противилась. "Хоть жизнь посмотрю," - говорила она себе. В скиту поначалу ей понравилось - казалось, что все ее любят, заботятся. Правда, поддразнивали немного за пышные формы, но Олюшка и тому была рада. А потом к ней как-то привыкли, и Олюшка опять оказалась наедине с собой и своими воздушными замками - что еще в скиту делать, если Богу целыми днями не молиться. "Я-то думала, что хоть здесь я какой-нибудь да пуп, - тоскливо вздыхала Олюшка, - нет, оказывается, тоже ровная поверхность".
  И, наконец, это свершилось - Олюшку пустили на моление, а там произошло с ней какое-то чудо, вознесшее ее вдруг в глазах кнутов на небывалую высоту. И хоть Олюшка и не поняла толком, что именно случилось, и как это повлияет на ее будущее, она все равно была безумно рада.
  Сразу же после моления Катенька увела сестрицу домой, уложила в постель, укрыла заботливо одеялом, но разве можно было уснуть после такого! И дождавшись, когда Катенька уйдет, Олюшка выбежала на улицу. Вот оно, оказывается, какое - счастье: глаза ее блестели, грудь распирало, сердце чуть ли не выскакивало наружу, и этого счастья было так много, что она просто обязана была хоть с кем-то им поделиться, чтобы не умереть тут же, на месте. Но скит в эту ночь словно вымер...
  
  - Ты понимаешь, Герц, у меня не было иного выхода... - голос Канцлера все время срывался, как будто ему безумно хотелось выговориться, но он никак не мог найти слов. - И дело даже не в том, что Гук наобещал мне золотые горы, нет. Ты же сам понимаешь, я бы тебя не предал, никогда. Герц, это было как наваждение... как сон... я сам до сих пор не понимаю, как это произошло - раз, два, и готово, и я уже в таком дерьме, что... Если б я знал, что все так закончится... Ну, что ты молчишь?
  "А что я могу тебе сказать? - грустно думал Герц. - Конечно, ты здесь ни при чем, а во всем виновата Мара - это она вскружила тебе голову и втянула во всю эту историю. Принцесса захотела стать королевой, Канцлер решил сменить кличку на должность, а в результате я оказался козлом отпущения..."
  А Канцлер все говорил и говорил, сбиваясь время от времени на крик, и Герц понимал, что только он один может отпустить Канцлеру его грехи, но решиться на это не мог - и не потому, что не мог простить, и не потому, что не мог понять, а потому, что где-то в уголке подвала притаилась, скрючившись, Мара, и молчала, молчала, молчала, и именно это зловещее молчание мешало Герцу снисходительно улыбнуться, кинуть непринужденно: "Да ладно, старик, о чем речь..."
  Ему не в чем было упрекнуть Канцлера и не за что было его прощать, он прекрасно знал, что как только Канцлер, ливший только что крокодиловы слезы и клявшийся всем самым святым, окажется на воле, его память вдруг сделает причудливый пируэт и тут же изничтожит все позорные страницы. Слово Канцлера было не более чем звуком - он легко его давал, и с такой же легкостью забирал обратно. И если Канцлер обещал, что оказавшись на свободе, он никогда и ни за что не будет больше гоняться за Герцем, это значило только одно - что оказавшись на свободе, он тут же за ним погонится.
  Но если бы то же самое пообещала Мара... А Мара молчала, молчала, молчала...
  - Ну что ты молчишь? - бился в истерике Канцлер, мечась по узкой темнице. - Ну скажи хоть что-нибудь! Герц, не бросай меня! Я не хочу сгнить в этом скиту заживо! Мара, ну скажи хоть ты ему! Это все из-за тебя! Тебе-то что! Это ведь не тебя сделают кастратом - ну, поимеют пару раз, так тебе не привыкать - ты и под Герца ложилась, и под меня, и под Гука, и под Воблина этого прыгнешь, как миленькая...
  Раздался мокрый звонкий хлопок, и Канцлер озадаченно смолк, но тут же продолжил: - Ну, давай, давай! Конечно, Канцлер дерьмо, а все остальные чистенькие. Хорошо быть гордой - пусть этот придурок на коленях ползает, руки Герцу лижет, а мы в сторонке...
  - Замолчи, идиот, - не выдержал Герц. - Мара, ты как там? Все в порядке?
  - Да, - сдавленно ответила принцесса.
  - Я попробую что-нибудь сделать. Ты не знаешь, где ключ?
  - У Воблина он, у Воблина, - заорал Канцлер. - Это точно. Я сам слышал, как этот придурок говорил, что ключ Воблину отдаст, чтобы сохраннее было.
  - А где Воблина искать? - печально спросил Герц. Не было у бабки проблем, купила бабка порося. Если он украдет ключ, то как он получит букву? Если он получит букву, то как он украдет ключ? Но попробовать все же стоило. - Сиди здесь, - бросил Герц Зойке и решительно шагнул во тьму.
  
  Герц брел наугад, тихонько насвистывая себе под нос песенку Герцога. "Хорошо бы план какой-нибудь придумать," - решил он в самом начале, но мысли все время скатывались с нужной колеи и разбредались в разные стороны. Страх прошел, и неуютное жжение в груди, возникшее после разговора с Канцлером, приутихло. Ни злоба, ни ненависть не терзали в этот момент Герцову душу. Так иногда бывает - отступят на миг тяжелые мысли, придет на память что-то легкое, светлое, заблестят глаза, приподнимутся краешки губ, и кажется, что опять все хорошо, но вдруг кольнет в мозгу: "А ведь было что-то такое, что-то очень неприятное," - и тут же, прорвав хрупкую плотину, кропотливо возводимую памятью, хлынут в голову мутные потоки воспоминаний, согнав с лица тень улыбки.
  - Дяденька! - раздался за его спиной чей-то надрывный шепот.
  Герц обернулся и тут же наткнулся на сияющую Олюшку.
  - Что? - почему-то шепотом спросил он.
  Олюшка потупила глазки и ничего не ответила.
  - Ничего не случилось? - на всякий случай спросил Герц.
  Олюшка еще ниже опустила голову и отрицательно ею покачала.
  "Извините, я просто обозналась," - хотела было сказать она, но не решалась. Никогда еще не общалась Олюшка с такими молодыми, симпатичными и незнакомыми дядечками, а все больше со старичками, звавшими ее доченькой или внученькой и видевшими в ней только ребенка. А с таким дядечкой хотелось быть женщиной - очаровательной, кокетливой, владеющей всем оружием из богатого женского арсенала.
  "Наверное, он считает меня полной идиоткой," - думала Олюшка, покрываясь румянцем.
  "А ведь наверняка она знает, где живет Воблин," - размышлял Герц.
  Заговорили они одновременно.
  - Извините, пожалуйста, дядечка, - отчаянно тараторила Олюшка, пытаясь пробиться сквозь неторопливый Герцов голос:
  - Деточка, ты не отведешь меня к Воблину?
  И только договорив заготовленные фразы до конца, поняли, что не слышали собеседника.
  - Что? - разом спросили они, встретившись нечаянно глазами, и вдруг расхохотались.
  - Ты извини, сестренка, - развеселился Герц. - Ваш Воблин на меня такую пургу нагнал... Ты что-то хотела?
  Олюшка доверчиво улыбнулась и покачала головой.
  - Нет, - сказала она. - А я вас уже видела. Вы на молении были.
  - Был, - согласился Герц. - И я тебя тоже видел. Здорово ты говорила, сестренка. Высший класс!
  - Катенька меня тоже хвалила, - зарделась Олюшка. - А я сама почти ничего и не помню. Жалко, да?
  - Ерунда. У тебя еще все впереди. Потом, может, каждое твое слово записывать будут, на лету ловить.
  - Правда? - с каждой минутой этот незнакомый дядечка нравился Олюшке все больше и больше, и ей вдруг тоже захотелось сказать ему что-нибудь хорошее, доброе. "А ведь он человек приезжий, - мелькнуло в ее голове. - Может быть, он заблудился?"
  - Вы кого-то ищете? - робко спросила она.
  - Да. Я к Воблину шел, но, похоже, свернул не там. Не поможешь?
  - А у вас на сколько назначено?
  - Что? - не понял Герц.
  - Встреча на сколько назначена?
  "О-е-ей," - нахмурился Герц. Он даже соврать не мог, потому что не имел ни малейшего понятия о том, сколько сейчас времени - даже приблизительно.
  Олюшка поняла Герцово молчание правильно.
  - К нему просто так не пускают, - сказала она. - Приемные часы у батюшки Воблина по средам и пятницам с 12 до 15. А в остальное время только по записи... А сегодня еще только воскресенье. Вам подождать придется.
  - Так я ждать-то не могу, - вздохнул Герц. - У меня к нему очень-очень срочное дело. Можно даже сказать - дело жизни и смерти... Да, сестренка, что-то мне нынче не везет. С Никосом пролетел, с Ахиллесом пролетел, с Воблином пролетаю... Ты в астрологию веришь? - спросил он вдруг.
  - Во что? - не поняла Олюшка.
  - Ну... в предсказание по звездам. Что звезды на человека влияют?
  - Про звезды я не знаю, - честно ответила Олюшка. - А луна и вправду влияет - она когда круглая становится и в полную силу светит, мне отчего-то выть сразу хочется... Только вы не смейтесь, - испуганно добавила Олюшка. - Я правду говорю.
  - Так, может, ты вампирша?
  - Да ну вас! - махнула Олюшка рукой. - Сами сначала спрашиваете, а потом смеетесь. И никакая я не вампирша - хотите, крест святой покажу?
  - Да не надо, это я так, шучу... - улыбнулся Герц и замолк.
  На миг повисла тишина - нехорошая, тяжелая - и не было в ней ни спокойствия теплой августовской ночи, ни размеренности человеческого жилья - густая, гнетущая тишина, которую того и гляди прорежет пронзительный волчий вой.
  - А у вас, действительно, важное дело? - поспешно спросила Олюшка, нарушая безмолвие.
  - Очень, - выдохнул Герц. - Важнее не бывает.
  - А какое?
  - Понимаешь, сестренка, это такая длинная и скучная история, что ее можно рассказывать целую вечность.
  - Но вы ему не сделаете ничего плохого?
  - Да ты что, дурочка! - улыбнулся Герц. - Окстись! Мне надо только задать ему один-единственный вопрос и услышать один-единственный ответ. Если он скажет "да", клянусь самым святым, я буду до утра танцевать тебе румбу, самбу, джиги-дзаги, польку-бабочку... все, что захочешь. Лезгинку могу... Рок-н-ролл могу. Хочешь рок-н-ролл?
  - Хочу, - рассмеялась Олюшка.
  - А если он скажет "нет", то я просто уйду, даже пальцем его не трону. Ты мне веришь, Оленька?
  Как трогательно прозвучало это "Оленька" в его устах. Олюшку так еще никто не называл. И никто не просил ее помощи. И никому она была не нужна. А это так важно - сознавать, что от тебя зависит жизнь другого человека, что какой-то твой поступок - не самый главный и не самый благородный - может облегчить кому-то существование, что одно твое слово может кого-то спасти. Всю свою жизнь мечтала Олюшка быть "нужной", и вдруг это случилось. Но, к Олюшкиной чести, надо отметить, что она бы ни за что не бросилась на шею первому встречному только от того, что тот поманил ее ласковым словом, а если и решилась помочь Герцу, то потому, что видела - ему, действительно, нужна ее помощь.
  - Хорошо, я вам помогу! - решительно сказала Олюшка. - У Воблина в доме есть одно малюсенькое окошко - оно высоко очень, а потому не закрывается никогда. Из него вы попадете в коридор, свернете направо, и пойдете до конца. Только осторожнее, у входа сторожа стоят, они если вас заметят, то беда выйдет.
  Окошко, действительно, было приоткрыто, и было до него метра два.
  - Где бы табуретку взять? - растерянно смотрел на него Герц. - Или чурку какую-нибудь. А, красавица?
  - Не знаю, - покачала головой Олюшка. - У кого ночью стул незаметно возьмешь? Только шум поднимем.
  - Ну, а чурбан какой-нибудь... Или пенек.
  - Не знаю, - задумчиво отвечала девушка.
  По Олюшкиному лицу было видно, что в ее голове рождается какая-то идея, но произнести ее вслух она стесняется.
  - Черт! А ведь скоро светать начнет, - вырвалось нечаянно у Герца, и Олюшка вдруг решилась.
  - Я пригнусь немного, - прошептала она, пряча в ладошках покрасневшее лицо. - А вы, туда... - показала она на окошко.
  - Да ты что? - ошалел Герц. - Я же тебя раздавлю.
  - Я крепкая.
  - Да нет, неудобно как-то. Ты что, малыш - я ж такой бугай здоровенный.
  Олюшка ничего не ответила, только распрямила гордо плечи и, словно всходя на эшафот, подошла к бревенчатой избе, уперлась руками в стену, слегка пригнулась и замерла.
  "Ну, мать, ты даешь! - усмехнулся Герц. - А как же она себя чувствует, если мне так погано?" - подумал он вдруг и решился.
  Одним быстрым движением, стараясь не причинить девушке никакого вреда, он коснулся ее спины, достал до окошка и мгновенно подтянулся на руках. Операция заняла всего пару секунд. Герц легко соскользнул в коридор, осмотрелся по сторонам и тут же высунулся в окошко:
  - Эй, сестренка, ты в порядке? - прошептал он в темноту, тщетно пытаясь отыскать Олюшку глазами.
  - Да, - весело ответила та.
  - Ну, слава Богу. Только ты здесь не стой, хорошо? А то увидит тебя кто-нибудь, вопросы всякие задавать начнет...
  - Хорошо, - покорно согласилась Олюшка. - Я вас там, за поворотом подожду.
  - Как хочешь. Может, тебе лучше домой пойти? Тебя искать-то не будут?
  - Ой! - всплеснула Олюшка руками. - Я ж совсем про Катеньку забыла. Она уж, наверное, вернулась. Ой, что будет, что будет! Я побегу?
  - Конечно, сестренка. Спасибо тебе за все. Удачи.
  Воблин еще не спал. Дверь в его комнату была приоткрыта, и из-за нее пробивалась тонкая полоска света.
  Герц на цыпочках подкрался к двери, опустился на колени и прильнул к замочной скважине. За столом сидели двое: Воблин и еще какой-то человек, лица которого Герц не видел. Ряса Воблина была расстегнута, обнажая волосатую грудь, посреди которой, среди черных курчавых волос, висел на алой ленточке массивный железный ключ.
  "Ого!" - присвистнул Герц и, снова прильнув к скважине, начал прислушиваться к разговору. К своему удивлению, он не мог понять ни одного слова. Лишь изредка выбивались из общего лая "Герр Воблин", "Герр Лецте".
  "Э, да они же на немецком говорят," - понял Герц и уважительно посмотрел на Воблина.
  Беседовали мирно. Лицо Воблина лоснилось от удовольствия. Потом начали прощаться - Воблин вскочил, потряс своему гостю руку, расплылся в довольной улыбке, потом вдруг вспомнил что-то, вытащил из стола шкатулку, достал из нее небольшую бумажку, вручил ее торжественно герру Лецте, что-то при этом объясняя, водя по бумажке пальцем. Гость покивал головой, приготовился спрятать картонный квадратик в карман, но на полпути передумал и, стукнув себя этой бумажкой по лбу, горячо заговорил что-то Воблину. Воблин тоже встрепенулся, убежал в соседнюю комнату. Пока его не было, гость опустился обратно на стул, положил перед собой бумажку и рассеянно начал что-то на ней вычерчивать. Вскоре вернулся Воблин, принес с собой свиток, запечатанный сургучом, вручил его торжественно гостю. Тот засуетился, вскочил, забыв о бумажке, сунул свиток за пазуху. Опять начали раскланиваться.
  "Пора исчезать," - понял Герц, оглядываясь по сторонам. Коридор был узким, длинным - ни закутков, ни поворотов, только у одной из стен стоял большой железный ларь.
  Раздумывать было некогда. Герц с трудом приподнял тяжелую крышку, поморщился от затхлого духа, нырнул в ларь и только успел захлопнуть его за собой, как раскрылась дверь, пропустив в коридор луч света. Проводив гостя до порога, Воблин сразу же вернулся к себе в комнату, но Герц на всякий случай выждал еще минут десять и, покинув ларь, снова прильнул к замочной скважине. Воблина видно не было: и стол, и кровать были пусты, а откуда-то из угла доносились странные звуки: пофыркивание, плескание воды и чьи-то довольные постанывания. Герц слегка приотворил дверь и аккуратно заглянул в комнату - Воблин сидел в большой дубовой бочке, доверху наполненной водой, и азартно взбивал на своей голове мыльную пену. Его одежда лежала рядом на стуле, а сверху висел и сам ключ.
  "Или сейчас, или никогда," - понял Герц и, еще сильней приоткрыв дверь, на цыпочках вошел в комнату.
  - Кто там? - насторожился Воблин, оборачиваясь в его сторону.
  "Сейчас он откроет глаза, и мне конец," - подумал Герц, покрываясь холодным потом, и еле слышно выдавил из себя: - Мяу..
  - Тьфу, пропасть, - чертыхнулся Воблин. - А ну, пошла вон, поганка!
  - Мяу, - согласился Герц и слегка постучал кончиками пальцев по дверному косяку, пытаясь сымитировать звук убегающей кошки.
  Воблин прислушался, кивнул довольно и с новой силой начал вспенивать мыльную шапку на своей голове.
  "Пока пронесло," - мысленно перекрестился Герц, делая еще один шаг.
  - Шумел камыш, деревья гнулись, - запел Воблин, выплевывая после каждого слова изо рта мыльную пену, - а ночка темная была...
  - Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра... - подпел кто-то из соседней комнаты, ужасно фальшивя.
  - Заткнись, убогий! - не выдержал Воблин. - Подлец, весь кайф испортил, - он набрал в легкие воздуха и погрузился в бочку с головой.
  Времени на размышление у Герца не оставалось - через секунду Воблин вынырнет обратно, и к этому времени его - Герца - здесь быть не должно. Он метнулся к стулу, не заботясь больше об осторожности, схватил ключ, бросился к дверям, но по пути все же не удержался и сгреб со стола загадочную бумажку, забытую немецким гостем. Вылетев из комнаты, он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь унять выскакивающее из груди сердце. В комнате было тихо. "Пронесло," - обрадовался было Герц, как вдруг с другой стороны послышался шум и чьи-то голоса. "Герр Лецте вернулся," - понял Герц, ныряя в ларь. Мимо пронесся взволнованный кнут, шепча про себя непристойные слова, долго и оживленно что-то говорил Воблину, потом побежал обратно, вслед за ним плелся мокрый, завернутый в простыню Воблин. Они нудно выясняли что-то у двери, затем вернулись в комнату. "Наверное, вспомнил про бумажку," - подумал Герц, покидая ларь. Но, прежде чем выскользнуть в окошко, все же не удержался и заглянул в замочную скважину: Воблин и герр Лецте ползали под столом, шаря по полу ладошками. "Ну ищите, ищите," - усмехнулся Герц, отрываясь от скважины. Кто знает, как бы повернулись события нашего романа, если бы задержался он еще на секунду, если бы дождался того момента, когда немецкий гость приподнялся от пола и бросил мимолетный взгляд в сторону двери, если бы увидел это испитое, избитое и поистертое, так хорошо ему знакомое, лицо... Но в тот момент, когда герр Лецте задумчиво смотрел на дверь, Герц уже несся по темной улице, воинственно потрясал ключом и даже не вспоминал о том, что шел к Воблину за буквой.
  - И ты, действительно, собираешься их выпустить? - удивилась Зойка, увидев ключ.
  - А ты сможешь уйти, оставив их здесь?
  - Но ведь они тут же поволокут нас во дворец!
  - Нет, Зоечка, не поволокут. У меня есть отличный план. Слушай сюда... - Герц отвел Зойку в сторону и начал нашептывать ей что-то на ухо.
  
  Все получилось как нельзя лучше: Герцов план сработал на славу.
  "Неужели вы останетесь в скиту?" - в сотый раз переспрашивал его Канцлер, никак не могший поверить в такое безрассудство.
  "Конечно, - с серьезным видом кивал Герц. - Нам еще букву найти надо".
  "Но если кнуты узнают, что вы нам помогли бежать?"
  "А кто им об этом скажет? Надеюсь, не ты?"
  "Да ты что, Герц! Я же жизнью тебе обязан!"
  "Пока еще нет. Но, если так пойдет и дальше, я не ручаюсь за твое здоровье. Удирать-то будете, или как?"
  "Конечно-конечно..." - растерянно кивал Канцлер головой.
  "Неужели я, действительно, выгляжу таким идиотом? - ухмылялся Герц. - И что, он всерьез надеялся, что я не только выведу его из скита, но и позволю надеть на себя наручники? Нет, Канцлер, конечно же, я не останусь здесь - пропади пропадом эта буква - но тебе я об этом не скажу, и не рассчитывай. А поможет мне сбежать одна маленькая-маленькая бумажка, цельнотянутая мною у Воблина, на которой крупно-крупно написано волшебное слово "Пропуск"..."
  Собственно, именно на этой бумажке и построил Герц свой гениальный план: Мара с Канцлером были оставлены в арьергарде, а они с Зойкой пошли вперед. Как и ожидалось, на выходе из скита они наткнулись на кнутовской кордон, призванный впускать в скит всех и не выпускать никого, и подняли ужасный шум, на который тут же стянулись все близлежащие и близстоящие кнуты. Шумели долго, шумели изобретательно, шумели со вкусом. Особенно старалась Зойка. Наивные и доверчивые кнуты выстроились вокруг нарушителей полукругом и, разинув рты, с удовольствием наблюдали за разыгрываемым специально для них представлением, в то время как Мара с Канцлером крались за их спинами. Потом пришло разочарование.
  - Слушайте, ребята, может, вам эта штука нужна? - изобразил Герц озарение и извлек из кармана пропуск.
  "Развлекуха кончилась," - поняли, погрустнев, кнуты и начали разбредаться по своим местам.
  - А чего ж вы сразу не сказали? - пожал Герц плечами, подхватил Зойку под руку и потащил ее в лес, пока кнуты не опомнились.
  На их счастье, начало светать, тучи слегка разошлись, пропустив на небо солнце. "Теперь не заблудимся," - обрадовался Герц. Шли осторожно, прислушиваясь к любому звуку, боясь даже не кнутовской погони, а Мары с Канцлером, которые должны были быть где-то рядом.
  Тошно на всякий случай обошли стороной. Ближе к вечеру они напоролись сначала на поляну, усеянную лисичками, потом на малинник - девственный, не тронутый ни зверьем, ни людьми, и закатили знатный пир. А часам к девяти вдруг собрался небольшой дождик и мгновенно превратил лес в душ Шарко - от малейшего неловкого движения со всех сторон на путников обрушивались лавины брызг, промочив одежду насквозь и здорово подпортив настроение.
  Намокшие дрова долго не разгорались. "Растопки бы какой-нибудь," - думал Герц, вытряхивая на землю содержимое своих карманов - Манина записка, вкладыш от Гериной жвачки, пропуск из кнутовского скита, но как раз в этот момент костер все же запылал, и Герц засунул бумажки обратно - еще сгодятся.
  На душе было погано - кончается лето, скоро осень, потом холодная снежная зима. Надо пристраиваться куда-то на зимовку, искать работу, искать жилье. С Зойкиным именем не вышло ничего - Никос, у которого должна была быть первая буква, чуть не заманил его в зятья, Ахиллес - обладатель третьей буквы - просто предал его, а с Воблином, владевшим второй - самой главной буквой - он даже не поговорил, только ключ у него стащил, да пропуск, изрисованный с обратной стороны какими-то закорючками - то ли тройками, то ли буквами "з"...
  - Зоенька, - окликнул Герц подругу. - А может, подадимся все-таки к Ильмаринену. Неужели он тебя без имени этого поганого замуж не возьмет?
  Зойка ничего не ответила, только закуталась посильней в куртку, от которой медленно поднимался пар, и уставилась в костер.
  - Не, ну посуди сама: какая ему разница, как тебя называть: Зойкой, или как-то иначе... Это же просто предрассудки... На дворе-то двадцать первый век.
  "Черт! - вспомнил вдруг Герц. - А ведь, действительно, через четыре месяца двухтысячный год. А радости никакой..."
  - Ты меня слышишь, подруга?
  - Слышу, - отозвалась Зойка. - Нельзя без имени.
  - Почему?
  - Потому что нельзя.
  - Нет, это не разговор. Я, как последний кретин, бегаю с высунутым языком, рискую своим здоровьем, пытаясь добыть тебе мужа, а ты... Знаешь, милая, мне это надоело. Давай договоримся: или ты мне все рассказываешь, или завтра утром мы с тобой расстаемся - иди куда хочешь. Хватит... Надоело...
  - Ах, как страшно, - фыркнула Зойка.
  И все же Герц - по букве, по слогу, по словечку - вытянул из Зойки эту историю - о том, как устав однажды от назойливых женихов, того и гляди украдущих ее единственную дочь, надела Лоухи на Зойку пояс верности: хотите, крадите, хотите, женитесь, только ни одна церковь не признает действительным такой брак, когда супруги живут словно брат с сестрой. И был этот пояс не железный и не кожаный, а волшебный. Хочешь отпереть - собирай буквы, составляй имя. Предусмотрительной оказалась старуха Лоухи...
  - Вот это да! - растерянно прошептал Герц, дослушав Зойкин рассказ - такого он не мог предвидеть даже в самом страшном сне. Только сейчас осознал он в полной мере всю тяжесть обрушившегося на него несчастья - один, без друзей, без родственников, без знакомых, в чужом, таком неуютном и непривычном мире, вынужденный все время скрываться от Гука, от Канцлера, от Мары... Без всяких шансов на успех... Без всякой надежды на возвращение...
  - О Господи! - простонал он, ухватился руками за виски и долго-долго смотрел на пламя - до тех пор, пока глазам не стало больно.
  
   ЭПИЛОГ
  
  Ночь. Тихая, почти безмолвная ночь на улице. Стихли синички, прилетающие к окну, чтобы полакомиться крошками хлеба и зерном, насыпанным для них в кормушку. Стихли соседские дети, целый день оглашающие дом своими криками и визгами. Стихли даже извозчики, до самых сумерек громко понукающие лошадей и еще громче торгующиеся с клиентами. "До заставы, барин? Трешку пожалуйте!.. Это кто это живодер? Это я-то? Помилуйте, барин, а дети? Лошадку, опять же, кормить-ковать надо? Надо!.. Нет, барин, два с полтиной, и - ни гроша меньше!.. Стойте, стойте, барин! Ну лады, два рублика... Ну, пошла, шалава!" И только смолк под окном один дуэт, вступает другой. А как иначе? Дом-то - "окна на площадь". Один из красивейших домов в самом центре Петербурга: балконы его поддерживают миловидные кариатиды, причудливая лепка прикрывает карнизы, а крыша увенчана башенками. Но это - с проспекта. А со двора дом совсем другой: темные, мрачные стены, узкие лестницы, маленькие окошки... Но все же - самый центр. Когда-то, целую вечность назад, их семья занимала весь третий этаж: из ее, Шурочкиной, комнатки, такой милой и уютной, было видно церковь и церковный садик, куда так часто водила ее нянюшка; рядом была спальня мамочки, потом - кабинет папочки... И гостей их семья принимала в гостиной, так скромно, но вместе с тем красиво обставленной, и в вазах всегда были живые цветы... А здесь, в этой маленькой, темной комнатке, жила кухарка. Да, когда-то у них были и кухарка, и горничная, и маленькую Шурочку воспитывала старая нянюшка, а мамочка так красиво играла на рояле и пела романсы, и по выходным в их доме собирались гости... Но потом случилось страшное: война. "Ах нет, Елена, не удерживай меня - я обязан ехать," - сказал папочка мамочке. "Мужайтесь, - сказал ей же через полгода незнакомый человек в штатском. - Ваш муж погиб..." "Не умирай, мамочка! - умоляла Шурочка заболевшую от горя мать. - Я буду работать, мы будем жить! Я буду работать, и твоя жизнь снова станет тихою, нежною, сладкою, как ласка..." Но где юной девушке, только-только сменившей отроческое платье на взрослое, найти работу? А жить надо, надо оплачивать врачей, приходящих к мамочке, вот и пришлось сначала отказать прислуге, потом сдать половину квартиры в аренду. И только нянюшка оставалась до самого конца, отказавшись от жалования и довольствуясь хлебом и молоком. "Так не может долго продолжаться!" - успокаивала себя Шурочка, и действительно, надолго такое положение дел не затянулось: через полтора года умерла мама, вслед за ней - нянюшка. Чтобы схоронить их, Шурочка продала квартиру, перебравшись в маленькую комнатку прислуги. Вот тогда-то поняла Шурочка, почему не покидала их старая нянюшка: слабый человек, как выяснилось, в огромном Петербурге не нужен никому. Да, Шурочка была миловидна - но не настолько, чтобы владельцы модных магазинов пожертвовали для нее хорошее платье и приняли на работу. Да, она была умна и образована - но слишком молода, чтобы стать учительницей. Да, она была слишком застенчива, чтобы попробовать стать актрисой, но и слишком горда, чтобы просто пойти "на панель". Но каждый день хотелось есть, да и комнатка - пусть даже такая темная и неуютная - стоила денег. И в конце концов, настал тот день, когда Шурочка, надев самое свое лучшее платье, вышла из дома. "Раз они не дают мне работы, я должна... я смогу..." - говорила она себе, прогуливаясь по Невскому почти до самого комендантского часа, но никто не обратил на нее внимания. "Даже на это я не способна," - разочарованно подумала девушка и с отчаянья ухватила за рукав первого попавшегося мужчину:
  - Сударь... постойте, сударь!
  - Что тебе, милое дитя? - повернулся он. Она смущенно посмотрела снизу вверх, поймала хитрый взгляд его прищуренных глаз и смутилась еще больше.
  - Я хотела... сударь... Не уходите, прошу вас! Я... Мне... Шура меня зовут...
  - Ах вот что, душенька моя, - усмехнулся мужчина. - Ну, пойдем...
  Чего только не передумала Шурочка, пока они шли до ее дома! Как же ей было стыдно и страшно! Но дело сделано - казалось бы. По крайней мере, начато. Однако, вышло все не так.
  - Зови меня Бат, - сказал мужчина, расположившись с максимальным комфортом на единственном, чудом уцелевшем стуле. И пока Шурочка хлопотала возле стола, нарезая ветчину и раскладывая пирожные, купленные ее первым клиентом, он как-то ненавязчиво, не залезая глубоко в душу, узнал все, что происходило с Шурочкой за неполные 17 лет. А заодно и окрестил Мухой.
  - Комната у тебя удобная, - сказал он. - Не против, если я приду с друзьями?
  - Но я... - испугалась Шурочка.
  - Не за тем, не бойся, душенька моя, - усмехнулся Бат, расстилая на полу свое видавшее виды пальто. - Пока я жив, никто тебя и пальцем не тронет.
  Так началась для Шурочки новая жизнь. Сначала Бат сотоварищи появлялись раза два в неделю, потом чаще, потом, сняв за небольшие деньги смежную комнату, перестали уходить совсем. К этому времени Шурочку уже считали своей и без стеснения обсуждали при ней столь опасные вещи, что у девушки голова шла кругом. Она, дочь полковника, всерьез рассуждает о греховности Великого Святого Раскина? Она, благовоспитанная барышня, принимает участие в обсуждении способов лишения нынешнего монарха власти? В ее доме ночуют мятежники? Ах, видел бы это папочка! "Но если наше государство, - думала она, - позволило дочери полковника идти на панель, почему, за что его надо уважать?" И казалось тогда, что если сменится власть, то все будет хорошо, жизнь станет легкой и прекрасной, не будет нищих, не будет голода, не придется девушкам продавать себя, чтобы не умереть с голоду.
  - Нам нужно электричество! - говорили мятежники друг другу и поднимали бокалы за светлое будущее, но внезапно арестовали лорда Кейса, и с этого дня события, до того текущие вяло и размеренно, понеслись бешеной чередой: исчез Раскин, взошел на престол Алексий, куда-то пропал Бат, а вслед за ним ушли и все остальные члены тайной организации "Желтое колесо", оставив Шурочку одну. Сначала она плакала вечерами, ждала друзей, пыталась прорваться во дворец, но шли дни, ничего не менялось, и она успокоилась - хотя бы внешне. А что - жить-то надо. Но иногда, в такие вот тихие ночи, сердце замирало в предчувствии: придет, он все равно придет. Пусть не сегодня, не завтра, но все же когда-нибудь разнесется по двору гулкое эхо его неторопливых шагов и вон там, под той аркой, покажется Бат - как всегда, немного сутулясь, в длинном распахнутом плаще...
  И день этот однажды настал.
  - Я знала, я всегда знала - ты не мог уйти навсегда! - плакала Муха, прижимаясь к Бату. - Боже мой, если б ты знал, как я тебя ждала! Откуда ты? Почему пропал? Ты так изменился, Бат...
  - Постарел, ты хотела сказать? - усмехнулся Бат, оглядываясь по сторонам. - Да, душенька моя, сибирские лагеря не украшают...
  - Лагеря? Почему лагеря? - замерла Муха.
  - Театр начинается с вешалки, а власть с лагерей, - покачал Бат головой. - Одних сажают, других отпускают, потом приходят новые люди и сажают тех, кого отпустили их предшественники и отпускают тех, кого посадили до них. Это закон природы, душенька... А с природой не поспоришь.
  Пока Бат говорил, Муха тайком его рассматривала: да, он действительно постарел - возле губ залегли глубокие складки, в волосах появилась седина, но при этом глаза остались прежними: голубые, лучистые, добрые.
  - Наверное, это было недоразумение? - с надеждой спросила Муха. - Но теперь все выяснилось, и тебя отпустили?
  - Нет, Мушенька, не недоразумение. И никто меня не отпускал. Я сам себя отпустил. Холодно в Сибири... да и голодно... И по тебе соскучился. Не выгонишь?
  - Да ты что! - обиделась Муха. - Как ты мог такое подумать! Но... все-таки, за что?
  - За отца.
  - Как за отца? Все же всегда знали, что ты - сын Раскина.
  - Раньше была другая ситуация. А потом к власти пришел да-авний наш приятель Алексий-Гук, и вот тогда-то все и началось.
  Да, все началось именно с этого: исполнилась заветная мечта русской интеллигенции, сменилась власть в стране. И когда отзвучало громогласное "Ура!" на каждой кухне, и отзвенели хрустальные бокалы в парадных гостиных, и когда женщины перестали бросать в воздух чепчики, повязав их обратно на головы, и когда закончилось шампанское у одних и самогон у других, оказалось, что да, в стране грядут великие перемены, первой из которых были черные фургоны, появившиеся на улицах городов. Днем фургоны эти мирно спали возле ничем не примечательных серых домов, а с наступлением темноты начиналась их работа. Откуда узнавали они адреса? Быть может, дьявол нашептывал их прямо в ухо шофера? Как бы то ни было, но скрываться было бесполезно: неугодного новой власти настигали везде и всюду, а таковых было много... И наиболее неугодными оказались дети Раскина.
  Обширное потомство подарил Великий Хранитель Света своей стране за многолетнее правление - одними лишь его детьми можно было населить небольшой городок, не говоря уж о внуках, правнуках и прапрапраправнуках. Любвеобилен был Его Святейшество, и выбирал для развлечения красивейших женщин, отдавая предпочтение девственницам. А когда появлялся на свет юный наследник, вчерашняя фаворитка разом впадала в немилость и отправлялась куда подальше - в любую Тьмутаракань, лишь бы с глаз долой, лишь бы не видеть больше ни ее, ни ее чада. Единственным же подарком, который получали отпрыски Божьего Посланника от высокопоставленного отца, был маленький медальончик, представлявший собой крохотную лампочку, подвешенную не на цепочку даже, а на обычную веревку. Но осчастливленные девицы, не подозревая об истинном назначении вещицы, считали ее могущественным амулетом и, конечно же, вешали его на тонкую шейку новорожденного: пусть охраняет от зла и от напастей, от дурного глаза и от дурного слова, от лихорадок, лихоманок, трясучек и прочих болезней. Впрочем, отпрыски на горьком опыте своем быстро убеждались - единственное, от чего вещица сия охраняет, это от произвола властей, ибо поначалу связываться с обладателями лампочек не решались, боясь вмешательства Всемогущего Раскина, а потом к такому положению вещей привыкли, и пошла отсюда по стране поговорка "Этим все до лампочки".
  Но в один прекрасный момент Великий Раскин пропал, власть сменилась, и объявил новый император во всеуслышание:
  - Злейшие враги наши - дети Раскина. Пока хотя бы один из них на свободе, не будет в стране ни порядка, ни изобилия!
  Бедные, несчастные, выросшие без отцовской, а зачастую и без материнской, ласки дети вдруг оказались козлами отпущения.
  И началось: один за другим арестовывались наследники великого Раскина и свозились в городские тюрьмы: и юные девушки, и дряхлые старики, и пышущие здоровьем мужчины, и только что родившиеся младенцы, единственная вина которых заключалась в том, что на шее у них гордо болтается лампочка, цена которой - грош. А снять амулет как-то не догадывались - кто ж знал, что все так обернется.
  Переполнились тюрьмы, заволновались коменданты: преступников сажать некуда, все детьми Раскина забито. И не сговариваясь друг с другом, потянулись они к начальству с петициями, а то, схватившись в ужасе за голову, помчалось к самому Алексию:
  - Ваше Величество, - смиренно говорило оно, - тюрьмы забиты. Надо что-то делать с новоприбывшими преступниками.
  - Что же именно? - задумался Алексий, прекрасно понимая, о каких именно преступниках идет речь. И вспомнил он вдруг, как давным-давно мечтал Раскин сослать его, наследника царского престола, в отдаленный монастырь. - Выслать! - воскликнул он. - Выслать их в монастыри! Навеки!
  - Но, Ваше Величество, монастырей мало, а изменников много... Не лучше ли их в Сибирь, в лагеря?
  - В лагеря? - задумался Гук. - Рубить лес? Ну что ж, неплохо, неплохо. Действуйте.
  Вот и отомстил Алексий ненавистному Раскину - жестоко отомстил, кроваво, смутно надеясь, что где бы ни был сейчас Великий Святой, узнает он об этом, ужаснется, задумается, раскается и, может быть, даже пожалеет о том, что когда-то, вместо того, чтобы подружиться с юным принцем, осмелился объявить его вне закона. Так иногда, не смея возразить отцу-тирану, корчат дети ему вслед страшные рожицы и прячут очки да тапки. И только одно не давало Гуку покоя - сознание того, что он так и не увидит Великого Раскина униженным и поверженным, так и не узнает, откуда же свалился на их голову Всемогущий Святой и отчего исчез так внезапно. Никогда...
  Мы же, подчиняясь законам жанра, не можем оставить читателя в неведении. Слушай же, о достойнейший, сию незамысловатую историю...
  
  Как и все нормальные люди, каждое утро Виктор Иванович Раскин, быстро сполоснув водой лицо и умяв на ходу пару бутербродов с вареной колбасой, мчался на троллейбусную остановку; ежесекундно поглядывая на часы, пристально всматривался в туманную даль, пытаясь различить среди огоньков машин красную звездочку троллейбуса; с боем врывался в салон и, повиснув на подножке, старался уместить свое тело в узком пространстве между дверью и другими пассажирами. Три остановки тянулись бесконечно долго. На каждой из них у Виктора Ивановича пытались вырвать портфель, отрывали пуговицы, ходили по ногам, пихали локтями в бок и сбивали шляпу. Беспокойным гражданам никак не сиделось на месте - они то выходили, вынося с собой и Виктора Ивановича, то входили, оставляя его за дверями, а то вдруг пробивался через сплошную стену потный распаренный кондуктор и, окидывая Виктора Ивановича недобрым взглядом, заставлял его лезть в портфель за документом, дающим право на проезд.
  Следующим препятствием, отделявшим Виктора Ивановича от работы, был метрополитен. Привычным движением Виктор Иванович засовывал пластиковую карту в щель турникета, ждал с замиранием сердца появления зеленого сигнала и, навалившись животом на неподатливую вертушку, бежал к эскалатору.
  Иногда случалось страшное - либо вспыхивал красный крест, и тогда Виктору Ивановичу приходилось идти к соседним турникетам, либо карта вовсе не возвращалась, и тогда Виктор Иванович начинал метаться между турникетом и контролершей, сидящей в прозрачной будке и никак не реагировавшей на его подпрыгивания, размахивания руками и голосовые сигналы. Стоило же Виктору Ивановичу оторваться от турникета, бросаясь к контролерше, к автомату тут же направлялся какой-нибудь гражданин, и Виктору Ивановичу приходилось бежать обратно, чтобы его магнитная карта не была унесена другими пассажирами.
  Мука эта, как правило, продолжалась долго, и Виктор Иванович в таких случаях всегда опаздывал на работу. Его начальница - Брахмапутра Камрадовна Толстозад - корчила недовольную рожу и шипела: "Ах, доколь же!..", а Виктор Иванович, отчаянно краснея, пытался втолковать ей об неисправном турникете, застрявшей карте и невнимательной контролерше.
  Сегодня, слава Богу, все было нормально - на турникете вспыхнула зеленая стрелка и, поймав вылетевшую карту, Виктор Иванович потрусил на эскалатор. Он немного опаздывал - на две с половиной минуты, но бегать по эскалатору Виктор Иванович не любил, опасаясь, как бы его ноги, не привыкшие к столь быстрому темпу, не запнулись где-нибудь посередине, заставив тем самым тело Виктора Ивановича - человека солидного и уважаемого - лететь вниз по ступенькам, вызвав у одних сограждан (как правило, дам пожилого возраста) сочувствие, а у других - усмешку ("Такая рань, а он уже нажрался!")
  Когда Виктор Иванович влетел на перрон, поезд только что подошел и как раз открывал двери, - но никто не вышел, и никто не вошел - перед пассажирами, толкущимися у дверей вагонов, возвышалась живая стена из спин их сограждан.
  "Теперь точно опоздаю," - грустно вздохнул Виктор Иванович, напрасно пытаясь отыскать взглядом хоть одну брешь. В этот момент какой-то мужик - высокий, жилистый, нахальный - отошел к стене и, разбежавшись, на полной скорости влетел в вагон. Послышались возмущенные крики, толпа раздалась, и Виктор Иванович, мгновенно среагировав, прыгнул на освободившееся место. Людская волна пошла назад, грозя вынести Виктора Ивановича обратно, но на его счастье, двери уже захлопнулись, и его всего лишь размазало по стеклу. "А..." - прохрипел Виктор Иванович, жадно ловя ртом воздух, дождался, когда вагон тронется, и начал устраиваться поудобней.
  Человек, никогда не ездивший в общественном транспорте в час пик, заглянув в переполненный вагон, может подумать, что граждане, набившиеся внутрь, во время перегона пребывают в абсолютной неподвижности. И будет не прав - даже в самых плотно забитых вагонах никто из пассажиров не стоит на месте: каждую секунду происходит неспешное броуновское движение граждан и гражданок, постоянно кидающее их то туда, то сюда - кто-то рвется поближе к выходу, кто-то, наоборот, тянется к сидениям, кто-то уклоняется от подмышки своего соседа - не только небритой, но еще и немытой, а кто-то (преимущественно, юные дамы) от чужой руки, намертво прилипшей к их округлостям.
  Вот и Виктор Иванович уже к следующей остановке, совершенно непостижимым для себя образом, переместился от дверей вглубь вагона и, нависнув над какой-то девицей, пристально уставился в ее газету.
  Две остановки прошли тихо. Потом народ вдруг заволновался, ринулся к дверям, на их место пришли другие, еще не отошедшие после битвы, которую им пришлось выдержать с выходящими, входящими и дверями, начавшими закрываться раньше, чем последний желающий покинул вагон. Над головой мирно дремлющего Виктора Ивановича вознеслась чья-то мощная рука и, схватившись за поручень, медленно начала оттеснять шляпу Виктора Ивановича с его головы.
  - Э... - забеспокоился Виктор Иванович, водружая шляпу на место и пытаясь уклониться от руки. Но пространства для маневров у него не было - кругом либо стояли, либо сидели люди.
  Виктор Иванович, чувствуя себя крайне беспомощно, опять всунулся под нависающую руку, поймал взгляд ее обладателя, и заискивающе пролепетал: - Не могли бы вы... э... - но ответа не удостоился.
  Ситуация явно была дурацкой, Виктор Иванович тут же вспотел и покраснел. "Ну почему я вечно попадаю впросак? - разгневанно думал он. - Будь я какой-нибудь Шварценеггер, разве со мной бы так поступили?"
  Но Виктор Иванович не был Шварценеггером, он был обычным среднестатистическим бухгалтером - маленьким, пухленьким и неженатым. Еще Виктор Иванович был человеком тихим и застенчивым, и как и следовало ожидать, внутри него водились черти.
  "Ах ты, сволочь, - нашептывал в этот момент один из них обидчику Виктора Ивановича. - Что ж ты, козел, делаешь? Вот как скину сейчас твою руку! - черт скосил глаза на шкафообразного мужика и засомневался. - Черт! - сказал черт. - Какой конфуз выходит. Придется тебе, Виктор Иванович, терпеть".
  Виктор Иванович, не имея другого выхода, согласился.
  "Нет, это не дело, - вмешался другой черт. - Отомстить бы ему!"
  "Как?" - заинтересовался Виктор Иванович.
  "На ногу наступить! - предложил черт, но передумал. - Нет, лучше толкнуть его хорошенько," - черт оценил размеры Виктора Ивановича и его обидчика, и снова передумал.
  "А вот бы было хорошо, - вмешался третий черт, - если бы его рука прилипла к этому поручню навсегда. Вот потеха-то будет!"
  Виктору Ивановичу эта идея понравилась и, уставившись на нависающую над ним руку, он как заклинание начал повторять: "Прилипни! Прилипни! Прилипни!"
  - Мужчина, вы выходите? - раздался над его ухом чей-то голос. Он вздрогнул и взглянул в окно - это была его остановка.
  - Вы будете выходить? - прогнулся он к своему обидчику и, уловив чуть слышное "да", довольно кивнул головой.
  Поезд остановился, двери открылись, народ засуетился, пробираясь к выходу, а обидчик Виктора Ивановича все так и стоял на месте.
  "Вот нахал!" - обиделся Виктор Иванович, активно заработал локтями и начал пробиваться к дверям. Вылетев на перрон, он отряхнулся, поправил шляпу, застегнул выжившие пуговицы, и вдруг взгляд его скользнул по вагону, застыв в ужасе - прямо перед ним виднелось искаженное лицо его обидчика, побагровевшее от усилий. Что-то здесь было не так. Присмотревшись повнимательней, Виктор Иванович заметил, что рука того, держащаяся за поручень, неестественно подергивается, словно стараясь оторваться. Вот на помощь ей пришла ее напарница, но все было напрасно.
  Лицо мужчины искривилось в муке, губы его зашевелились, и Виктор Иванович неожиданно понял, что именно говорил этот мужчина.
  В тот вечер Виктор Иванович пересмотрел все региональные новости, и в каждом выпуске показывали один и тот же сюжет: о мужчине, рука которого прилипла к поручню в вагоне метро, и о мужестве медиков, которым пришлось применять операционное вмешательство, чтобы освободить застрявшую руку. Комментарии были самые разнообразные: кто-то приписал все инопланетянам, кто-то террористам. О Викторе Ивановиче не было сказано ни слова.
  Всю последующую неделю он провел, как во сне. Перспективы, открывавшиеся перед ним, были огромны, последствия непредсказуемы.
  Следующий свой эксперимент Виктор Иванович опять провел в метро и, как и в первый раз, совершенно нечаянно: однажды, заходя в полупустой вагон, он наткнулся на огромную тетку с бесчисленными кутулями, которая заблаговременно пробиралась к выходу. Виктора Ивановича она не заметила и, огрев его сначала локтями, а потом сумками, устроилась у дверей. "Ах ты, стерва!" - нахохлился Виктор Иванович и начал продумывать план мести. Через минуту началось что-то невообразимое: тетка стала раздуваться, словно воздушный шар, постепенно заполняя собой всю площадку. Народ, сидевший рядом, замер в ужасе, а тетка будто и не видела ничего. Когда двери электрички открылись, она перехватила сумки и ринулась вперед, но неожиданно наткнулась обеими боками на сидения и только тогда перевела взгляд вниз.
  Виктор Иванович, как оказалось, умел и еще кое-что: Брахмапутра Камрадовна, например, больше не морщилась, когда он опаздывал на работу. И как вы думаете, кому достался единственный компьютер, всеми правдами и неправдами выбитый для бухгалтерии у начальства?
  С компьютером Виктор Иванович освоился быстро, тем более, что один из его немногочисленных приятелей был в этом деле большой мастак. И именно этот приятель и подсунул как-то Виктору Ивановичу компашку с игрушкой "Одиссея Твинсена". Виктор Иванович был не большим любителем компьютерных игр, но "Твинсен" ему неожиданно понравился, и теперь все свои вечера он проводил, уставившись в мерцающий экран. Твинсен бегал, стрелял, говорил с прохожими, искал по заданию волшебника смотрителя маяка, чтобы тот смог разогнать грозовые тучи, и когда это произойдет, Твинсен должен был поплыть на катере за лекарством для своего больного дракончика.
  Однажды Твинсен застрял. Он уже нашел смотрителя, но тот сидел за дверью, ключа от которой у Твинсена не было. Как угорелый, метался он по городу, потом забрел в какое-то подземелье, посреди которого текла река, а в центре реки виднелся соблазнительный островок. По реке плавала перевернутая бочка, и Твинсен мужественно прыгал на нее, но допрыгнуть до островка не мог и все тонул и тонул - жизнь за жизнью. К острову вела еще одна дорога, но и по ней не мог пройти Твинсен, ибо путь ему преграждал невысокий забор.
  Даже Виктор Иванович, наверное, преодолел бы эту преграду, но создатели игры сочинили для Твинсена особые правила, и для него этот забор был недоступен.
  Виктор Иванович бился над этой задачей почти до 12 часов. За окном стояла глубокая ночь, скоро должно было закрываться метро, отрезав тем самым Виктору Ивановичу дорогу домой.
  - Виктор Иванович, дорогой, пора! - прибежала снизу вахтерша, и утопив Твинсена в очередной раз, Виктор Иванович со вздохом оторвался от компьютера.
  Работа Виктора Ивановича располагалась как раз между "Горьковской" и "Петроградской". Обычно Виктор Иванович ходил до "Горьковской," но сегодня его внезапно потянуло на "Петроградскую". У метро было на удивление тихо. "Только не закрыто, только не закрыто!" - как заклинание шептал Виктор Иванович, но здесь его магия оказалась бессильной, и на стеклянных дверях, действительно, висела табличка: "Уважаемые пассажиры! По техническим причинам ст.м. "Петроградская" закрыта. Пользуйтесь ближайшими станциями метрополитена". Ближайших (за исключением "Горьковской", на которую, по понятным причинам, Виктор Иванович идти не собирался) было три: "Спортивная", "Чкаловская" и "Черная Речка". Логичнее всего было бы выбрать "Черную Речку", ибо в таком случае Виктору Ивановичу не пришлось бы делать пересадку. Виктор Иванович выбрал "Спортивную". Почему его выбор пал именно на нее, понять он так и не смог - может от того, что ни разу еще, с тех пор как "Спортивная" была открыта, не пользовался ее услугами... Троллейбус подошел сразу, улица была пуста, и вскоре Виктор Иванович уже спускался в подземный переход. На станции еще пахло сыростью и затхлостью, народу почти не было, и только какая-то парочка, обнявшись, выхаживала в конце перрона. Оказалось, что на "Спортивной" два яруса, и Виктору Ивановичу пришлось спуститься еще по одному эскалатору. "Посадки нет," - было написано на одном из перронов. "И пассажиров тоже," - усмехнулся Виктор Иванович, прислушиваясь к своим шагам, так гулко отзывавшимся в этой тишине. Какое-то странное ощущение - то ли нереальности, то ли абстрактности - начало закрадываться в его душу. Подошел, сияя фарами, поезд, Виктор Иванович вошел в пустой вагон, поудобнее устроился на кожаном сидении и прикрыл глаза.
  "Главное, не уснуть," - подумал он, барахтаясь в тяжелой холодной воде. Впереди виднелась уплывающая бочка, слева возвышалась отвесная стена. Намокшая голубая туника тянула его вниз и, помахав над водой руками, Виктор Иванович снова пошел ко дну. "А зачем, собственно, я тону? - подумал он вдруг, - ведь я умею плавать?" Он оттолкнулся от дна ногами и позволил воде вынести его тело наверх. До берега было не так уж далеко, чтобы Виктор Иванович, действительно, немного умевший плавать - если, конечно, его неуклюжее подражание лягушке можно было назвать плаванием - позволил себе утонуть. Он активно заработал руками и ногами, производя необычайный шум, и тихонько начал продвигаться к берегу. Что-то черное и тяжелое упало ему на лицо. "Да это же моя коса!" - вспомнил вдруг Виктор Иванович. Его прическа чем-то напоминала казачью, только лысую голову венчал не роскошный чуб, а собранный на макушке хвост.
  Виктор Иванович добрался до берега, отжал намокшую одежду и в нетерпении начал приплясывать на месте. Он всегда так делал, находясь в режиме "спортсмен", если игрок вдруг задумывался или отвлекался от игры. Но на сей раз он сам был и игроком, и героем.
  Перелезть через заборчик, действительно, оказалось плевым делом. Виктор Иванович даже усмехнулся, вспомнив, сколько времени потратил Твинсен на эту нехитрую операцию.
  А на острове не было ничего интересного - только отверстие для ключа, которого у Виктора Ивановича не было. "Обидно-то как," - подумал он, прыгая на проплывавшую мимо бочку - надо было искать выход. Сколько бы раз не прыгал Твинсен, он всегда, попав на бочку, оставался на ногах - даже если попадал на самый край. А Виктор Иванович вдруг поскользнулся.
  - Ну ничего, - думал он, идя ко дну, - я ведь умею плавать.
  Виктор Иванович открыл глаза и вздрогнул - вокруг него была абсолютная темнота, и только где-то вдали мерцал тусклый огонек. "Господи! Я же заснул в метро!" - понял он, поднимаясь с сидения и пытаясь разглядеть время на часах. С одной стороны, это было странным - он был абсолютно уверен, что на конечных станциях все поезда проверяются, с другой стороны, в этом не было ничего страшного - какая ему разница, где ночевать. И вдруг Виктор Иванович вспомнил о крысах - тощих, голодных питерских крысах, о повадках которых не раз читал в бульварных газетенках. К ужасу Виктора Ивановича, одна из дверей вагона была открыта.
  "Пойду-ка я к людям," - решил Виктор Иванович и, выпрыгнув из вагона, побрел на свет. Когда его источник оказался рядом, Виктор Иванович чуть не застонал от безысходности - это был всего лишь фонарик, забытый кем-то из обходчиков. Покрываясь холодным потом, Виктор Иванович подобрал фонарик и, судорожно оглядываясь по сторонам и вслушиваясь в каждый шорох, побрел вперед. Через полчаса он наткнулся на дверь, из-за которой пробивался слабый свет.
  "Ну, слава Богу," - облегченно вздохнул Виктор Иванович и дернул ручку на себя.
  Виктор Иванович и сам не знал, когда весь ужас свершившегося достиг его сознания в полной мере: XVIII век! Он, Виктор Иванович Раскин, заслуженный бухгалтер с двадцатилетним стажем, в XVIII веке! Если бы он понял это сразу, едва ступив через порог... Но перед ним был все тот же город - знакомый ему с детства, и даже ярко светившее солнце не вызвало в нем подозрений. А когда он начал понимать, что к чему, дверь просто-напросто исчезла.
  Теперь Виктору Ивановичу его талант пригодился в полной мере - ему подавали гораздо охотнее, чем его коллегам, и потому щеки Виктора Ивановича хоть и побледнели после той злосчастной ночи, но не утратили своей округлости. Через две недели Виктора Ивановича вдруг занесло к королевскому дворцу и, вместо того, чтобы просто пройти мимо, он зачем-то вынул из кармана фонарик и продемонстрировал его привратнику. После этой "шалости" жизнь Виктора Ивановича сделала крутой скачок. И все же иногда его безумно тянуло домой - к родному компьютеру, к ненавистным бухгалтерским проводкам, к заносчивой Брахмапутре Камрадовне. Особенно эта тяга усиливалась, когда Виктор Иванович праздновал годовщину своего переселения. На третий год она достигла максимума.
  "Как бы было хорошо, - думал Виктор Иванович, разглядывая дверь, ведущую в кладовку, - чтобы за ней оказалась моя комната. А если..." - пришла ему вдруг в голову шальная мысль и, похолодев от предчувствия, он взялся за ручку.
  В его родном мире все было по-прежнему. За те три года, что провел Виктор Иванович в параллельных мирах, часы его собственного измерения отшагали всего 5 часов, и ему как раз было пора собираться на работу. Ни Брахмапутра Камрадовна, ни его коллеги абсолютно не удивились, завидев Виктора Ивановича. И Твинсен по-прежнему тонул в тяжелых водах подземной реки. С тех пор жизнь Виктора Ивановича раздвоилась - днем он шел на работу, а ночью отправлялся "на царство" - вершил чужие судьбы, рубил чужие головы, соблазнял чужих жен. В одном из миров не минуло и года, в другом промчалось 200 лет. В одном Виктор Иванович был скромным бухгалтером, в другом - всесильным Раскиным. И, наконец, в одном он был холост и бездетен, в другом - обладал неисчислимым потомством (неисчислимым не потому, что сосчитать его было невозможно, а потому, что сделать это не пытался никто, даже сам Виктор Иванович).
  И все же всякая история имеет своей конец. Однажды, забежав домой посмотреть футбольный матч между командами России и Украины, вернуться обратно Виктор Иванович уже не смог. Напрасно дергал он ручку двери, напрасно шептал заклинания, напрасно напрягал перегревшиеся от усилий мозги - все было бесполезно.
  В тот день Виктор Иванович был зол как никогда - у него посмели отобрать его любимую игрушку! "Я знаю, чьих это рук дело, - мстительно думал он, трясясь в переполненном транспорте, - ну погоди, Гук! Ты у меня еще попляшешь!" Троллейбус качнулся, Виктор Иванович схватился за поручень, а рядом взметнулась еще чья-то рука, проходившая как раз над головой у Виктора Ивановича. "Ну козел, сейчас ты у меня получишь," - со злобой подумал он, поглядывая на своего соседа. Но тот вдруг убрал руку и начал пробираться к выходу. "Только не это! - с тоской подумал Виктор Иванович, глядя ему вслед. - Неужели, и это тоже! Неужели, моей власти пришел конец!"
  Объявили его остановку. Виктор Иванович заозирался по сторонам, отыскал кратчайшую дорогу к дверям, удостоверился, что впереди стоящие тоже выходят, и вдруг понял, что не может оторвать руку...
  
  - Да, душенька моя, так оно все и было... Сначала мы думали, что это - глупая шутка, потом, что ошибка, но через полгода стало ясно: это - до конца жизни. Конечно, жить можно и там, но ты же знаешь, у меня осталось здесь одно незаконченное дело... Не люблю подводить людей.
  - Какое дело? - с робкой надеждой в голосе спросила Муха, но Бат не уловил этой перемены и спокойно ответил:
  - Герца надо было домой спровадить.
  - Герца! - возмутилась Муха. - Этого изменника! Этого предателя! Так ты... ради него... Ради этой твари! Этого мерзавца!
  - Эк же ты его! - усмехнулся Бат. - А когда-то он тебе, кажется, нравился...
  - Мне? - от возмущения Муха позабыла все слова и так и стояла, прижав руки к груди и жадно глотая воздух.
  - Тебе, тебе... Да и не такой уж он негодяй, как ты навоображала. Тоже ведь влип мужик. Попал, как кур в ощип. Его бы пожалеть... а ты...
  - Вот оно что, - погрустнела Муха, выслушав рассказ Бата, и перевела взгляд на окно, за которым раскачивалась красно-желтая ветка клена. - И когда мы едем?
  - Куда, душенька?
  - Герца спасать... - задумчиво ответила Муха, не отрываясь от окна.
  - А, это... - зевнул Бат. - Уже не надо. Дома он. Уже дома. А нам с тобой, действительно, завтра в путь. В Калеву едем, к Ильмаринену.
  - К Ильмаринену? Зачем?
  - На свадьбу, душенька. На свадьбу.
  
  21.02.97 - 23.12.99
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"