Квант Макс: другие произведения.

7. Писатель

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Седьмая глава романа "Семимирье" (попавшего в длинный список премии "Дебют" в 2006 году). Мир седьмой - литературный.


Писатель

   Балалаечку свою
   Я со шкапа достаю,
   На Канатчиковой даче
   Тихо песенку пою.
   Тихо песенку пою.
   Тихо песенку пою.
   А тихо песенку пою!

"Балалаечка"

1

   Пока ж Писатель втолковывает, кто он такой и с чем его едят, а наш герой размышляет, где же он его всё же видел, мы с тобой, дорогой читатель, ознакомимся с историей представителя пишущей братии пациентов Доктора.

2

Про Писателя

   Итак, детство человека, позже прозванного в Алексеевской больнице Писателем, могло бы случиться самым обыкновенным. Да и, честно говоря, если бы не тот дурацкий закон всё бы вышло куда как иначе. Ничего бы и не произошло... Но ведь не всё так просто в нашем государстве и Мире, в частности. Впрочем, хватит сослагать легенды, как сказал бы Вечномолодой, да будем изрекать быль праведную...
   Итак (прошу прощения за то, что второй абзац подряд начинаю одним словом, так вышло), в год рождения Писателя, маленького мальчика по фамилии не то Беликов, не то Белов, не то Белкин (имён уточнять не будем, а то запутаемся), вышло в той области постановление. В те годы выходило превеликое множество забавных постановлений. Налог на бездетность или запрет петь "безбрежные берега" чего стоят. А в том облисполкоме никак не могли разобраться что же для государства нашего полезней: новое народонаселение или образованное старое. И вот кинув в один день монетку первый секретарь облисполкома обнаружил на верхней стороне "орла", на которого загадалась образованность. И с тех пор в области той не было проблем с квартирным вопросом. И ежели возникали у вас квартирные затруднения и некуда девать книги, подаёте заявление и под библиотеку вам давали комнату. Иной раз люди честно показывали книги в ящиках и каялись, что заполонили всю трёхкомнатную квартиру, а потом комнату оформляли под что-то менее пыльное. Иные и мухлевали. Собирали с округи все имеющиеся книги и вели представителей ЖЭКа. Те оказывались не только не очень образованными, но и не совсем внимательными. И не обращали внимания, что в библиотеке имелось пятьдесят три тома "Пером и шпагой" или шестьдесят три издания "Тимура и его команды". А уж про разнообразие экслибрисов и говорить не приходится. Но подписывали документ и счастливые переселенцы раздавали книги обратно, правда, не всем хозяевам доставались их книги. Но некоторые даже радовались просто так почитать под синькой "Доктора Живаго" или "1984"...
   При чём же здесь наш герой и его судьба?.. А при том, что в том же году у довольно немолодой пары родился второй ребёнок. Родители те люди, конечно, начитанные и когда их ребёнок подрос до определённых лет и был отлучён от груди материнской - его решено переселить в комнату к старшей сестре... Но та наотрез отказалась. Мол, ей уже пятнадцать лет, личная жизнь вот-вот должна проклюнуться, а тут с ней в комнате что-то вечноорущее и писающееся без спросу. Да уж. Ни учёбы, ни замужества - жизнь прожита зря. Пошли родители в ЖЭК, так мол и так, дайте комнату.
   - А чего же вам не хватает? В трёх и так живёте, - ответили им в ЖЭКе.
   - Но у нас ребёнок родился!
   - Ну разве у нас за это комнаты дают? Вот если бы у вас имелась библиотека богатая... Впрочем, по документам, она у вас уже есть. Так что ничем не можем помочь... Родите ещё пяток, тогда как многодетную семью оформим...
   Но родители Писателя уже не в том возрасте, чтобы родить и воспитать да поднять на ноги ещё пятерых. А потому растолкали книги в семейной библиотеке по полкам прочих комнат, кое-что раздарили, кое-что раскидали по антресолям, кое-что просто снесли в макулатуру. Но всё равно не хватило места. Тогда организовали стеллажи на рельсах и свободное пространство само собой обнаружилось. А прямо посерёдке разрытой комнаты и поставили кроватку с будущим Писателем.
   Не сказать, чтобы такая обстановка не влияла на ребёнка. Вспомните про обклеенную лекциями Остроградского комнату генеральской дочки Софочки, ставшей впоследствии Софьей Ковалевской, и вам сразу станет ясно во что превратился Писатель, с младых ногтей впитавший в себя книжную пыль, коленкоровые корешки да глянцевые суперобложки.
   Итак (ещё раз прошу прощения за повтор), как только он достиг возраста, когда хочется всё исследовать, то полез в первую очередь по книжным стеллажам, на вершины. Он вытаскивал книги и изучал их. Это были его первые и единственные игрушки (не потому, что их вообще не было, просто иных и не хотелось). Он полюбил их гладить, разглядывать картинки, рассматривать лица на фронтисписе и гладить выпуклые буквы на обложках. Он любил покниги... Полюбил, пока не научился читать. Причём довольно рано. В пять лет прочёл свою первую и чуть было не разочаровался в Кафке как авторе и в чтении как времяпрепровождении, но тут спасла приобретённая упёртость. Ему хотелось прочитать все книги и понять, чего же в них всех такого. Каждый день он приказал себе читать по книге и уже в шестом классе перечитал всю родительскую библиотеку, и записался в публичную. Однако через пять лет и там было всё прочитано. Каждый день он глотал всё новые и новые буквы, слова выстраивались в одну сплошную линию и с окончанием "Войны и мира" начинался "Процесс", а за ним следовал и "Остров пингвинов" с "Повелителем мух". Поглощение бумаги и чернил вызывало в его организме реакции сродни наркотическим, хотелось ещё и ещё. Иной раз ночью в поту холодном просыпался от мысли, что книги когда-нибудь закончатся, но, схватив с полки очередной томик, успокаивался, ибо в Мире столько писателей и они каждый день выпускают книги, так что этого можно было не боятся - жить он будет.
   В школе он заимел славу мальчика образованного, способного к чтению, но не более. Ни математика, ни физика, ни даже филолога из него не выходило. Всё что он умел: это раскладывать красиво кучу-малу чего угодно и писать сочинения на свободную тему... Да. Эти сочинения - история отдельная и она требует подробного рассказа:
   Каждое уважающее себя ГУНО (то есть Городское Управление Народного Образования) старается развивать в своих учениках творческую жилку - проводя ежегодные конкурсы сочинений, в которых ученик такой-то школы такого-то класса Белов ежегодно занимал призовое первое место. Ему очень хорошо давалось написать про то, чего не было на самом деле. Придёт в школу задание организовать конкурс на сочинение "Как я провёл лето" или "Мои родители". И вот придумает ученик Белый выдающееся произведение описывающее во всех подробностях как он в проруби вытаскивал детей (никого почему-то за чтением не беспокоило откуда летом проруби) или как его родители с Гагариным сидели за одной партой в лётном училище. Естественно, такого ребёнка премировали, все вазы и фотоальбомы он надёжно отфильтровывал, да раздавал сестре или родителям, а оставлял себе лишь книги, да и то, не читанные ранее. Не сказать, чтобы он стал каким-то талантливым фантастом, просто он очень хорошо знал литературу незнакомую учителям и чиновникам вплоть до ГУНО и его чистейшей воды плагиат проходил на "ура!"
   Когда же пришло время отслужить Родине, ненароком так с ним поступившей, он и там нашёл хорошее оправдание своей привычке. Служил при военкомате и читал всё подряд. От больничных листов призывников до указов о награждении и заимел славу начитанного, эрудированного, но глупого и весьма неряшливого призывника...
   Да и выбор профессии для Беликова и не стоял. Библиотечный институт позволил ему никогда не расставаться со своими любимцами и подпитывать свою страсть ежедневно, пусть и не от чтения, так хоть от созерцания и ощущения книжных полок, кип да шкафов.
   Однако вся эта история так и осталась бы историей маленького человека, библиотекаря, души не чаявшего в книгах. Если бы в один прекрасный день за чаем сослуживица его, уставшая от вечных цитат и указываний на недочёты авторов ему не ответила бы:
   - Если вы такой умный, Белкин, чего же вы сами ничего не напишите?!
   И тогда началось. Заснились диковинные сновидения. Будто приходят к нему разные люди. Сэмюэль Клеменс и Марк Твен, Кир Булычёв и Игорь Можейко, О. Генри и Сидни Портер, Айзек Азимов и Пол Френч, Чехов и Шампанский, Хармс и Ювачев. И пил с ними Писатель чай. Да при том задавался вопросом: "Чому ж я ни сокил? Чому ж не летаю?" Что в литературном переводе звучит как: "Чего же я не Писатель?" И вопрос этот он совешенно откровенно считал собственным, заданным Человечеству на раздумье им же. Две личности жили в нём: простой библиотекарь и вдруг именитый прозаик. Постепенно прозаик и вытеснил противника, не без вреда для последнего.
   От этих снов и мыслей жизнь рядового библиотекаря существовать не могущего без книг вдруг пропахла каким-то диковинным запахом. Уже не книжным. Запах тот был чернильным. Ибо по глубочайшему его убеждению нельзя напечатать роман на машинке, и уж тем более набрать на компьютере. Шрифты вводили только минимум воображения и никак не могли развить книгу до нужного уровня. А сам он любил говаривать: "С появлением печатных машинок шрифт их всё более проникал в литературу. Это вам не зашифровать год звёздочкой! Появились крестики, дроби, разные метки. Компьютер вообще всё испортил. Скобки возникли даже в названиях и какие! Квадратные, круглые, фигурные, угловые! Тьфу! Только книги испортили. А вы говорите, прогресс. То ли дело перо, из дополнительных символов не только прелестные головки барышень на полях..." Потому-то все его произведения вышли из-под пера в буквальном смысле этого слова и на дешёвой бумаге "Для черновиков".
   Однако любой писатель так или иначе пишет тем, чем он дышит, запихивает в книги своих друзей и любовников, недругов и недоброжелателей, личную биографию, опыт... Оных атрибутов любого писателя у библиотекаря Белкова и не имелось. Все его друзья - книги в библиотеке, все его недруги - они же, весь опыт - чтение от заката до рассвета. Была же армия, да из неё даже не вынес ни байки, ни анекдота про прапора, ни истории как он копал канаву. И вот начал Писатель (тогда ещё библиотекарь) старательно думать, отчего же ему не о чем писать. И тогда пришёл на помощь школьный опыт...
   Впрочем, началось это ещё раньше. Как только в руки маленького Белкина попала биография Ивана Андреевича Крылова. Очень уж захотелось примерить баки, чрево и прочие атрибуты великого баснописца. И стал Писатель старательно собирать образы всех писателей, сравнивая их жизненный путь со своим. Так, Азимов жил среди богатой библиотеки, а я могу стать фантастом-интеллектуалом. Так у Пушкина была старшая сестра, видимо, и я могу писать романы в стихах. Борхес, Борхес-то работал библиотекарем! И ведь учитывалось всё скурпулёзно, вплоть до родинки и половой принадлежности. Вскоре таких "каков" набралось предостаточно и вдруг обнаружилась поразительнейшая схожесть Белкина со многими великими литераторами (прочих же, сильно различавшихся с ними: женщин и негров он за приверженцев писательской гильдии не считал; про служителей же Каллиопы, Евтерпы да Эрато и говорить не стоит - поэзия снабжалась презирением). И тогда впервые Белков задал сам себе вопрос, впрочем тоже списанный откуда-то: а боги ли вообще горшки обжигают?
   И в один прекрасный момент, исчеркав горы бумаги, написав несколько романов (один был даже для левшей и некоторые слова в нём были написаны задом наперёд и сам он назывался не иначе как: "намор"). Тогда-то Белый и понял, что он такой же писатель, как и все прочие и даже поталантливей некоторых будет. Он открыл в себе талант! Талант прозаика, даже не один... Правда они оказались все чужие. Первым написался роман "Анна Каренина" слово в слово, буква в букву, знак в знак повторявший великое произведение графа Толстого. Нет, он не плагиатор, во всяком случае, не лукавый. Так часто он читал этот роман, ибо он чаще других попадался ему под руку и так хорошо запомнился, что когда в голову вдруг пришёл сюжет, зачин и кульминация, он принялся напряжённо писать это произведение. И никогда ему не приходило в голову, что где-то он это уже читал. Где-то в глубине души у Писателя закрался список величайших произведений всех времён и народов, а под ним штамп зиял фиолетовыми чернилами: "КНИГИ, КОТОРЫЕ СТОИТ ПЕРЕПИСАТЬ".
   И вот, набравшись смелости, понёс Писатель свой первый опус с весьма оригинальным названием (проходимый, кстати сказать, даже в школе) в издательство. Издатель, не будь глупцом, решил, что это какая-то новая интерпретация старого романа, его нисколько не смутила первая фраза: "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья - несчастлива по-своему..." Он даже посчитал её довольно интересной и оригинальной, но на восемнадцатой странице заснул, а проснувшись обрёл понимание: где-то это уже читал, отыскав томик на полке, издатель дочитал книгу, набранную нормальным шрифтом. Короче: отказали в издании. Но Писатель был упорен. Он писал как станок, строчил, выпускал книгу за книгой. Из-под его пера вышли "Гамлет", "Доктор Живаго" и даже "Тихий Дон"...
   Каждый месяц с завидным постоянством носил он романы в издательства, но везде ему отказывали. Все издатели считали, что их попросту дурят.
   С работы Белов уволился, и лишь целыми днями напролёт писал, строчил, вырисовывал, ваял всё новые и новые произведения. Оброс он паутиной как взаправдашняя книжная полка и изредка лишь вылезал из своей тёмной норы. Это и обеспокоило его соседей. Сначала они решили, что он попросту умер, затем, что он пьёт беспробудно, потом, что подсел на иглу... Бабушки, жившие с нашим героем на одной площадке оказались довольно активными во всех сферах. Так что от посетителей у Белова отбоя не было. И, наконец, когда обросший и исхудавший Писатель принёс в очередной издательский дом роман "Улисс", издатель понял: перед ним не шут, не любитель розыгрышей, а попросту псих. Набрал он "03" и вызвал кого следует.
   Так Беликов и оказался в Алексеевской психбольнице. Доктор поначалу буквально влюбился в него, такой оригинальный клиент попадается не каждый день. Мало того, что он из головы вытаскивал слово в слово читанные некогда книги, к тому же совершенно искренне полагал их своими. Он постоянно снабжал его стеллажами с новой литературой, собираемой подобно античной Александрийской библиотеке: Доктор на пополнение стеллажей отбирал книги у всех посетителей больницы, вплоть до брошюр о безопасном сексе у Вермишели и "Майн кампф" у Вари-Твари. (Санитаров же за чтением поймать не удавалось.) Доктор и оказался единственным постоянным читателем Писателя (прошу прощения за каламбур) и самым благодарным (прочих же не хватало надолго). Каждую его очередную книгу он внимательно прочитывал и сверял с оригиналом, но не найдя ни единой ошибки возвращал со словами: "Хорошо, очень хорошо, батенька". Диагноз для Писателя даже был выдуман: "постмодернизм крайней степени". Властитель душ конечно же принимал слова на свой счёт и понимал, что он попросту непризнанный гений по ошибке закинутый в психиатрическую лечебницу. Как Хармс и иже с ним. Однако Доктор радовался отсутствию прогресса в болезни, ибо такое сумасшествие казалось ему блестящим случаем и, возможно, совершенно не поддающимся лечению...

3

   Итак (в третий раз прошу прощения за это слово, но в тексте просто необходимо расставлять метки и вешки, чтобы, элементарно не заблудится), оставили мы наших героев в тот самый момент, когда Писатель в очередной раз представился и Педагог понял, что оказался в самом, что ни на есть реальном Мире. В пределах того же жёлтого колечка, по эту сторону Стены.
   - Писатель... - кивнул наш герой. - Богатым будете, не признал сразу. А я-то гадаю, где я вас видел? Ну конечно... В столовой и во дворике...
   - Ну да. Здорово. Как говорится в одном моём романе: "Можете звать меня Ионой. Родители меня так назвали, вернее, чуть не назвали. Они меня назвали Джоном..." Хотите книжку почитать?
   Педагог слыл человеком достаточно начитанным, по роду деятельности необходимо соответвовать, а потому книги он уважал и даже некоторые любил перечитывать.
   - У вас богатая библиотека, - после долгой паузы ответил наш герой, так, чтобы разговор поддержать.
   - Книжку хотите почитать? - повторил Писатель.
   - Я вот смотрю у вас очень много хороших книг...
   - Хотите книжку почитать?
   Такой начитанный человек, как Писатель, мог бы быть и пооригинальней в выражениях, но почему-то он привык именно так встречать любого новичка, ибо другие фразы на них плохо почему-то действовали.
   - Я вот только думаю, что мне будет не до книг в первые дни...
   - Книжку не желаете почитать?
   - Если же я её возьму, то я и не вернуть её могу...
   - Ага! - ухватился за ниточку Писатель и тут же протопал к стеллажам. - Какую бы вам книжку выбрать?.. - толстые пальцы забродили по бокам папок и наконец остановились на одной. Тут же из-под кипы бумаги извлеклась заветная папочка, не особо беспокоясь о судьбе прочих, тут же разлетевшихся в полнейшем беспорядке по палате. Вдруг пальчики рванули на себя тесёмки, папка раскрылась и пред нашим героем предстали бумажные её внутренности - исписанные гусиным пером пожелтевшие листы.
   - Что это? - спросил он.
   - Рукопись, негорящая...
   - Точно, рукописи не горят... - глянул Педагог на каракули и прочитал первые несколько строчек:
  
   В начале июля, в жаркое время, под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешительности отправился к К-ну мосту...
  
   - Что это?
   - Конкретно? Вы хотите знать, что это за произведение?
   - Ну да...
   - О! Это книга об одном молодом человеке, убившем старушку из идейных соображений... Триллер.
   Глаза Педагога проскочили дальше по тексту и он понял - это уже точно читал.
   - Нет, знаете, я триллеры не очень жалую... - стараясь не обидеть автора виновато ответил наш герой.
   - Тогда что-нибудь другое? - тут же перед Педагогом оказалась раскрытой другая папка.
   На первой же странице значилось:
  
   Был яркий холодный апрельский день, часы били тринадцать. Уинстон Смит, прижав подбородок к груди и ёжась от омерзительного ветра быстро скользнул в стеклянные двери Дома Победы, но всё же вихрь песка и пыли успел ворваться вместе с ним...
  
   - Это фантастика? - подозрительно спросил наш герой.
   - Да какая там фантастика... - махнул рукой Писатель. - Так, действие происходит в Лондоне, под тоталитарным режимом...
   - Не-ет... - скуксив физию отстранил очередную рукопись Педагог.
   - Да-да... Согласен с вами, роман вышел мрачный... Сказку не желаете?
   - Да, понимаете, но...
   - Понимаю, понимаю... Есть у меня одна добрая история. Вот послушайте: - и он начал читать прямо с листа.
  
   Колен заканчивал свой туалет. Выйдя из ванны, он завернулся в широкую махровую простыню, оставив обнажёнными лишь ноги да торс. Он взял со стеклянной полочки пульверизатор и оросил ароматным маслом свои светлые волосы...
  
   - Да и сказки мне не надо...
   - У... - расстроился не на шутку Писатель. Сел на свой круглый стульчик и покрутился на нём немного. - А я считал вас человеком склонным к чтению, умным... - вертелся он, скрепив руки в замок на коленях и таким образом выдерживая равновесие.
   - Так сложились обстоятельства... - пожал плечами наш герой.
   - Вечно вы, люди нетворческие, не хотите понять одинокую душу... Ну что же? Мне как Хэммингуэю повесится что ли?..
   - Ну что вы в такие крайности заходите?!.. - наш герой не стал поправлять и без того ранимого Писателя в причине смерти великого американца.
   - Да люди вечно мыслят крайними понятиями. Слишком крайними. Например, мегароман и микроэкономика. Микро, мне Учёный рассказывал, - десять в минус шестой, а мега - в плюс шестой. Но это же неправильно! А где, простите, милли? Кило? Гекто, наконец?.. У меня есть книга об этом, занятный роман... - уж руки потянулись к очередной папке...
   - Не надо! - уже почти прикрикнул на него Педагог.
   Писатель успокоился, положил руки на колени и продолжил раскачиваться, глядя в потолок. Наш герой уже было попятился к двери, да как-то зачаровала его эта крутящаяся толстоватая фигурка.
   - Чего вы в потолок смотрите? - спросил он Писателя.
   - Вдохновения ищу, - не переставая крутиться, ответил прозаик.
   - Его там нет, - глянув на потолок, ответил Педагог. - Только штукатурка.
   - Я заметил, - Писатель остановился и помотал головой.
   - Вы куда-то идти хотели? Так идите, я вас особо не держу...
   - Ну и хорошо... Всего хорошего... - Педагог откланялся да взялся за дверную ручку, как дверь сама открылась (а это та редкая дверь в больнице, ибо она открывалась вовнутрь) и придавила нашего героя к стене.
   - Ага! - прокричал Политик. - Вот он! Голубец с рисом и мясом! Слышь, пернатый, Учителку не видел? Мы его потеряли. Сгоняли к Очкарику вот этому, - он ткнул пальцем на Учёного. - Он нас на тарелке с гуманойдами покатал, а как вылезли из тарелки, раскидало нас... Кому, вообще, в подвале нашли башкой в дерьме!
   - Не было этого... В пыли я был... - ответил стоящий за спиной Политика Атеист.
   - О! А ты как нарисовался-то? Мы же тебя вроде как там и оставили?
   - Он шёл с нами с самого начала, - поправил его Учёный.
   - Ну да, ещё чего скажешь... - тут Политик неожиданно даже для самого себя вдруг повернулся к Писателю. - Так видел или нет?
   - Был он у меня...
   - Здесь, значит выкинуло... И куда же вышел, значит?
   - Если быть до конца честным, то...
   - Кончай базар, монолог свой и поговори по делу. А то ты как начнёшь говорить не по делу, так тебя так занесёт, что ты от своего лица процитируешь Библию, чем Кому расстроишь, а потом пойдёт от Джойса до Фонвизина... А у меня с болтовнёй случай был. Вот... на одних выборах, чтобы справится со своим оппонентом, я стал про него говорить: "Да не хочет он нас выдвинуть на первые места по всем показателям! Ему нужна только власть. Она ему нужна, чтобы управлять, манипулировать людьми, как и любому политику... по себе знаю..." М-да... вот это я тогда ляпнул...
   - Вы правы, - перебил его монолог Писатель. - Сейчас длинных монологов в книгу не вставляют ибо такой абзац уже похож на разговор с самим собой, а это ненормально... в нормальном-то обществе, - шёпотом как истинный заговорщик добавил он. - А тут же я могу говорить длинные монологи и мне от этого ничего не будет, кроме очередной записи Доктора!
   - Ничего не будет, потому заткнись и скажи, куда пошёл Педагог!
   - А я и не уходил... - из-за двери раздался голос нашего героя.
   Дверь отворили и лицезрели довольно странный кульбит нашего героя, одна рука его всё держалась за ручку, а вот другая тёрла подбородок, на котором начал наливаться синяк.
   - Ну вот, я же говорил, постучатся надо... - занудно проговорил Кома.
   - Я не суеверный... Поплевать могу, а вот стучать... Да ещё на Учителку... Слушай, сынок, этот тебе что-то говорил? - он показал пальчиком на Писателя.
   - Конечно, как без этого?..
   - Так, - руки в боки уперев протянул Политик и тут же повернулся к Писателю. - Вербовал, значит...
   - Все мы здесь кого-то и зачем-то вербуем... - риторически заметил Писатель.
   - Ну, да стрелки перевели, глазки в кучку и я ни в чём не виноват... Глупость. Так же глупо, как и ходить в библиотеку только за тем, чтобы на ксерокс класть фотографии из "Playboy"'а. Знаем мы эти глупости... Стары как Застенный Мир все твои изыски и ничего нового ты не придумаешь... У тебя нет своих идей, мыслей...
   - Да как это нет?! Как нет-то?.. Совершенно недавно, буквально вчера мою голову посетила собственная мысль!
   - И что, эмигранты забили?
   - Или погибла от одиночества, Царствие ей Мысленное, - добавил Коммунист-Атеист, тут же поймал на себе грозный взгляд Политика и затих.
   - Да что вы ко мне прицепились? Учитель ваш уходит, а мне работать надо... Глава не дописана... Так что и вы уходите...
   - Нет, ты постой, чего ты нас гонишь-то... - не унимался Политик. - Учителка, с чем он тебе приставал? Небось опять показал тебе шедевр, что начинается: "В некоем селе ламанчской, которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго..." и так далее и тому подобное... А ты-то и уши развесил... Ах, какой он великий, ах какой он хороший... Сам-то не подозреваешь, что это...
   - "Дон Кихот Ламанчский"? - спросил Педагог.
   - Вот, знаешь же...
   - Вот! Знает же, - поддакнул Писатель.
   - Это написал не этот вот хмырь... - ткнув пальчиком в Писателя сказал Политик.
   - А дон Мигель Сервантес де Сааведра (ум. 1616)... - поддакнул Кома и получил второй строгий взгляд в свою сторону. - Царствие Ему Небесное, - добавил он кротко.
   - Какой ещё Сааведра?! - возмутился Писатель, сразу вытащил три папки из кипы и протянул их Политику. - Вот... Тут чёрным по русскому написано: "Дон Кихот Ламанчский"...
   - Ну да... - кивнул Политик, прошёлся по книжным полкам и вытянул один томик. - Так-так... "В некоем селе ламанчской, которого название у меня нет охоты припоминать..." Продолжать?
   - Плагиат! - гаркнул Писатель.
   - Ну да... Ты ещё скажи, первый раз ты это слышишь... Ты погляди... - он показал на фронтиспис и сказал. - Ну, погляди, вот похож ты на этого вот дона?..
   - Конечно! Это же я автор! - нисколько не усомнился Писатель.
   - Ну да, да ты глянь... - Политик ткнул на нос портрета на фронтисписе и замер. Портрет был Писателя, причём гравюра, а сам Писатель облачился в широкий белый ребристый воротник. - Здесь страница подклеена! - захлопнул книгу, глянул на обложку. - "Писатель"... Убью Доктора!
   - Не придирайтесь к мелочам!
   - Это не мелочи, Пернатый, это твой диагноз!.. Ты начитаешься всякой лабуды и потом...
   - Я не просто читатель. Я ещё и изучаю произведения, я их обрабатываю, для изучения... Я литературовед в некотором роде...
   - Чтение, литературоведение... - пробрюзжал Политик, - а ты знаешь, чем чтение отличается от литературоведения? Литературоведение - это выдавание своих мыслей за мысли автора. А чтение - наоборот. Вот и у тебя. Выдаёшь, да так нагло... А свои-то... Ты ведь можешь что-то создать и не только ребёнка по пьяни для Вермишели... Но чужаки забивают твои мысли, Пернатый... И если ты не научишься орудовать своими мыслями - из тебя выйдет плохой писатель!
   - К чему это будущее время, Политик? Почему "выйдет"?
   - А потому что ещё не вышел, а сидит где-то в сторонке и канючит: "Ну, можно мне выйти? Ну, можно, а?" - последнюю фразу Политик буквально проблеял аки настоящий баран... то есть барашек.
   - Ну и что, что я ещё и литературовед. Многие писатели пытались классифицировать литературные произведения, сюжеты. Одни утверждают, что их четыре, другие - двадцать два, третьи вообще, что сто три. А зачем это? Не для того ли, чтоб отвлечь от чтения искушённого читателя, а чтобы сказать ему мол: "Я всё это знаю и: а) использую это в совершенстве, так что читайте меня, или б) не использую это, так как это тривиально, так что читайте опять же меня". И ничего более... Да, я умею разбираться в литературе, я знаю что такое книжная пыль, я знаю, что такое книги, буквы, знаки препинанич не по наслышке! Ведь я был библиотекарем, как Борхес...
   - Что ж ты как Борхес-то не ослеп?!
   - Если бы я ослеп, не смог бы писать. Нет у меня как у Толстого жены-машинистки, способной переписать "Анну Каренину" шестнадцать раз...
   - Толстой переписывал Анну Каренину не поэтому - конец всё не выходил. То Каренина к поезду опаздывала, то поезд к Карениной. В общем, нельзя было в те мрачные годы положиться ни на поезда, ни на баб.
   - Да, книги вообще нужно или писать с конца, или читать - так интересней. И одно неизменно - первое вами прочитанное слово должно быть? "НЕЦОК"...
   - Diavolo! - воскликнул Политик. - Я ему про Ганзель, он мне про Греттель... Да не в этом-то дело...- проникновенно по отечески сказал старик. - Дело-то в том, что сам ты не хочешь осознавать, какую каморку ты занимаешь в современной литературе... Господи, я не думал, что когда-нибудь о таком говорить буду...
   Постучали.
   - Метроном себе купи! - крикнул Политик на крышу.
   - Кажется это не с крыши! - сказал Педагог.
   - Ну мало ещё откуда... - махул рукой Политик. - Так на чём меня перебили? Ах да... Вот в чём твой диагноз: в том, что ты занимаешься...
   Вновь постучали, на этот раз настойчивей.
   - Тьфу ты... - возмутился Политик, достал расчёску и расчесал свои волосёнки. - Дадут мне эту короткую мысль договорить и уйти или мне сразу вещички собирать?! Так на чём бишь я остановился?
   - На тем, чем я занимаюсь... - подсказал Писатель.
   - Ну да... Занимаешься ты самым низким писательским тру...
   Что-то заскрипело. Политик оборвал себя на полуслове и прошёлся глазами по палате. Успокоившись продолжил:
   - ...дом - плагиатом. И не осознаёшь, что ты самый искренний... - вновь заскрипело, но Политик не обратил на это внимания (зато Педагог и Учёный увидели, как один из стеллажей стал крениться). - Самый искренний, заметь... Самый чёткий и самый педан...
   Посыпались на пол книги - слетали со стеллажа. Тот же стал похож на какую-то Пизанскую башню и с каждой секундной крен становился всё больше и больше. Политик замолчал и глядел заворожено как книги летят на пол, а затем и стеллаж следует за ними. А за стеллажом...
   - Вот он где, голубчик! - сказал Пётр Иванович Добчинский, будто сошедший со страниц бессмертной комедии и каким-то чудесным образом оказавшийся в дверном проёме. - Пётр Иванович, а я говорил, что найдём? Вот и нашли!
   - Я с вами полностью согласен, Пётр Иванович, - кивнул Бобчинский, от приятеля впрочем ничем не отличавшийся, и тут же переступил упавший стеллаж. - Приступим, Пётр Иванович?
   - Приступим, - вынул Добчинский из сюртука свёрнутый в рулон лист, развернул, глянул на просвет и перевернул. - "Писатель, известный так же как Пернатый и Библиотекарь (сносочка: до определённого времени) нам приказано доставить вас для судебного разбирательства, где вы выступите в роли обвиняемого!"
   - На основании чего? - поинтересовался Политик.
   - Там разберутся, - кивнул Бобчинский на раскрытую дверцу.
   - Ну? Сами проследуете, сударь, или кандалы оприходовать? - поинтересовался Добчинский, вынимая из кармана большие ржавые кандалы с большими болтами.
   - Сам, - кивнул Писатель и вздохнул тяжко.
   - Жалко кандалы-то... Тогда проследуем... - ответил Бобчинский.
   - Руки за спину?
   - Как хотите. Только без фортелей, ясно?
   - Ясно, - обречённо кивнул Писатель, но руки за спиной всё же скрестил.
   Вся троица направилась к дверце.
   - За мной, читатель! - кричал Писатель. - Кто сказал тебе, что на свете нет настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!
   - Сказали же: без фортелей! - прикрикнул на него Добчинский.
   - Но я же не вырываюсь...
   И скрылись в темноте проёма.
   - Зачем ему это? Причём здесь любовь? - недоумевал Педагог.
   - Писатель, - развёл руками Учёный, - лишь бы эпиграф красивый вставить... Или же мысль высказать...
   - Причём заметьте: чужую, - не преминул заметить Политик.
   - Куда они его повели? - продолжал недоумевать наш герой.
   - Судить. Одно слово: достукался Писатель. Дописался! Я бы сказал: допИсался!..
   - А если его?.. - Педагог попытался представить как Писатель будет вырываться из лап присяжных, но как-то не представлялось.
   - Да, ну, брось... кому он нужен... Ну разберутся. Ну ещё чего сделают...
   - Убьют?! Царствие ему Небесное... - запричитал Кома.
   - Необязательно...
   - Но они же его будут судить по... Ах! - абсолютно по-мужски ахнул Педагог и побежал к дверце.
   - Ты куда? - спросил его Кома.
   - А если они его казнят?!
   - Ну и пусть с ним... - махнул рукой Политик.
   - Царствие ему Небесное! - добавил Атеист, чем заслужил третий строгий взгляд за последние десять минут.
   - Нет! Ему надо помочь! - и скрылся в проёме за троицей.
   - Что поделаешь? Юродивый, - ответил Коммунист-Атеист, подошёл к дверце, заглянул вовнутрь и отпрянул сразу. - И что?
   - Идём!.. Пропадут же... Пернатого не жалко, Учителку жалко, - ответил Политик. - Пропадут же за милую душу... - и достал расчёску...

4

   Внутренний мир Писателя оказался довольным чистым, чинным и весьма приличным, чего не скажешь о самом хозяине. Наши герои, переступив порог его дверцы, тут же попали в зал суда, причём сразу в середину, задняя стена, части паркета и стен напрочь отсутствовали. Зато в имеющейся половине расположилась широкая кафедра из красного дерева, скамейки амфитеатром для присяжных и само оббитое недешёвой кожей кресло. На стул на постаменте два купца некой гильдии и сажали виновника торжества - Писателя. Стены же исписались разными строчками, причём что рукописными, что машинописными. Имелись там и буквы кириллицы, и латиницы, да арабская вязь, но и китайские иероглифы не стояли в сторонке... И даже клинописью что-то выдавлено в углу. А на скамейках зрителей сидели... Да, литературные герои. Подёргивая ногой ёрзал Хлестаков, а рядом с ним чинно восседал городничий Антон Антонович, тут же присутствовал и доктор Рагин, причём в последней своей ипостаси - в робе пациента палаты N 6. Сидел капитан Сорви-Голова с его русским аналогом - Держимордой. Солоха лузгала семечки, да другой рукой обнимала чёрта. Сидела одна из хармсовских Наташ, со своим папой. Злая ведьма Бастинда дико смотрела на моющую пол техничку, больше похожую на старуху процентщицу Алёну Ивановну. Тут же присутствовали и Дон Кихот со своим верным оруженосцем Санчо Пансой и даже Фродо о чём-то болтал с Сэмом... В общем, влип Писатель.
   Учёный, Педагог, Коммунист-Атеист и Политик, нашли укромное местечко между Оливером Твистом и Гаврошем, рядом с Розенкранем и Гильденстерном игравшими тут же в орлянку. Причём Гильденстерн выигрывал. И почему-то никто не обратил внимание на этих нелитерантуных персонажей. Видимо, не так уж они выделялись из общей пёстрой массы.
   Наконец на центральное кресло взошла госпожа судья, в чёрной мантии с выступавшей белой в пошлые розочки сорочкой, а в одной руке держала медный молоток, а в другой - алюминиевый бидон, по стенкам которого лениво стекало подсолнечное масло.
   - Всё! Аннушка пролила масло... - тихо сказал Голос.
   - Всем встать! Суд идёт!
   Поднялись. Алёна Ивановна быстро свернула свой фронт работ, поставила ведро с мокнущей тряпкой под лавку и встала рядом. Судья внимательно оглядела зал, бросила взгляд на подсудимого, смерила его, глянула на присяжных (это семь гномов, три мушкетёра, Бел Амор и его верный Стабилизатор), поставила бидон прямо на стол и поправив мантию села.
   - Садитесь!
   Присели.
   - Слушается дело гражданина, именующего себя Писателем... - громовым голосом объявила она. - Как его зовут на самом деле, суду неизвестно, но это слово написано у него на кармашке, а то, что написано - в нашем Мире играет важную роль, - не менее громогласно заметила судья. - Итак, Писатель... По решению прокуратуры нашего Мира решено было передать дело в суд нашего Мира. Вы обвиняетесь рядом лиц в массовых истязаниях, хулиганстве, доведению до самоубийства и даже в убийстве... Вы признаёте свою вину?!
   - К-каких лиц, Аннушка? - упавшим голосом спросил подсудимый.
   - Обращаться ко мне: госпожа судья! - грозно сказала Аннушка и пристукнула молотком. - Или: ваша честь. Вот этих вот лиц, - широким жестом она охватила весь зал суда. - Всех здесь присутствующих!
   - Но их же много... - попытался рассмотреть каждого Писатель, да глаза его разбежались.
   - А мы никуда и не торопимся... Чего вы улыбаетесь?.. Вы учтите, за сумасшедшего вы тут не сможете сойти. Знаем эти штуки, недаром в зале присутствует известный доктор Рагин!
   - Нет, простите, это я так, госпожа судья... - ответил Писатель. А улыбался он по той простой причине, что заметил сидящих в зале друзей, да к тому же бесцеремонно без спросу тут же вошёл и Вечномолодой и, пододвинув за шкирку Твиста, сел рядом с Комой.
   - Каво сёдня вяжут - спросил он у Педагога.
   - Да Пернатый добегался, - ответил за нашего героя Политик.
   - А типа за чё
   - О! - показал Учёный кратким жестом на всех героев разом. - Есть за что...
   - Он меня убил, - наябиднечал Мэлон.
   - Да ты и при жизни-то... - огрызнулся на него Политик и старик замолк.
   Постучал молоток. Призывали к порядку. Сюжет начинался.
   - А у меня будет адвокат? - спросил Писатель.
   - Конечно, куда же без этого... - она показала на бородатого старика за столиком слева. - Гражданин Килгор Траут. Познакомьтесь...
   - Писатель?
   - Да, сэр. Рыбак рыбака...
   - Меня судят... Надо же... Как О. Генри или Суховэ-Кобылина... - даже прослезился Писатель, но его тут же призвали к порядку.
   - Так вы признаёте себя виновным? - спросила Аннушка.
   - Нет, - помотал головой Писатель. - Я и мухи не обидел...
   - Что верно, то верно. Мух у нас здесь нет. Тогда займите место рядом с адвокатом, пожалуйста, я начну вызывать свидетелей!.. - она поглядела на своего помощника - Льва Николаевича Мышкина. - Лёвушка, будь добр, зачитай первого свидетеля...
   - Конечно, конечно, - засуетился князь и зашелестел листами. - "Первый свидетель: Каренина Анна!" Есть такая?
   Придерживая вуаль на пьедестал взошла изящная Анна Каренина.
   - Клянитесь... - протянула ей книгу без названия Аннушка.
   Правую руку Каренина положила на книгу в неопределённом переплёте.
   - Клянусь Автором своим быть честной до конца, не изменять мнению своему...
   - Не изменять? - пробурчал Политик.
   Все заозирались. Застучал молоток. Призвали к молчанию.
   - Да, не изменять мнению своему! - настойчиво повторила Анна. - И говорить правду, только правду и ничего кроме правды!..
   - Хорошо, - потёрла руки Аннушка. - Когда вы познакомились с подсудимым?
   - Познакомилась я с ним довольно давно. В двух томах он описал всю жизнь мою... Жизнь вышла не очень удачная... Особенно конец... - он всплакнула, всхлипнула и вдруг тут же схватилась за виски - была уж очень чем-то обеспокоена.
   - Как обращался с вами подсудимый?
   - Ну, не так, чтобы очень уж хорошо... Но и не так чтобы очень уж плохо...
   - Но в итоге-то... В итоге?..
   - В итоге всё кончилось... - она вновь схватилась за виски и вдруг осторожно завращала зрачками, но вскоре успокоилась.
   - Что сделал с вами подсудимый?
   - Ну я не сказала бы, чтобы он очень плохо со мной обращался... Опять же у меня был муж, дети, любовник... Но... - она вновь всхлипнула и вдруг сама себя же и оборвала.
   - Продолжайте...
   - Но кончилось всё это...
   - Да под поезд она кинулась! - не выдержал Политик.
   - Вы! - вскочила Анна, да так резко, что голова с её плеч сорвалась и покатилась по красной дорожке, тёмные волосы так и прыгали вверх-вниз, вверх-вниз... Все так и ахнули, а тургеневские барышни даже повалились в обморок. Сама же Каренина пыталась нащупать на месте шеи голову, но так её и не нашла. Добчинский и Бобчинский подняли убежавшую конечность и, соревнуясь кто же из них первый же водрузит её на подобающее место, преподнесли хозяйке. Стоит заметить дорогому читателю, что всё это время сама голова неистово кричала, ибо её раздирали на части.
   - Каренина! Иди отсюда, а то на поезд опоздаешь!
   Застучал медный молоточек. Политика призывали к порядку и даже семь гномов пригрозили ему семью гномьими кулачками, а Стабилизатор показал бывшиму десантнику неприличный роботский жест. Тот же скрестил руки на груди и сел нога на ногу. Он был прав!
   Однако вновь испытывать Каренину не стали. Хватит с неё.
   - Удивительно, - восхитился Учёный, - Льву Николаевичу Толстому понадобилось шестнадцать вариантов этого романа, а этот за один раз управился!
   - Ну так чего ты хочешь? Пернатый-то по готовому писал...
   Снова застучал молоток. Политик сделал вид, что не заметил, но всё же замолк.
   - Вы признаёте свою вину? - отвлекшись от нарушителей спокойствия, строго спросила Аннушка Писателя.
   Траут пнул под столом Писателя, так что тот сначала ойкнул на весь зал, а уж потом и закивал:
   - Честно говоря, Аннушка, не представляю, в чём состоит моя вина? В том, что я растянул её мучения на два тома? Так вообще задумывал на восемь... Это знаете ли: после борьбы за объём у писателя начинается борьба с объёмом.
   - Ну, ничего, про мучения мы с вами ещё поговорим... - успокоила его судья. - Лёвушка, зови следующего свидетеля...
   - Свидетель следующий... Берен - сын Барахира, он же Эрхамион! Есть такой? Взойдите на пьедестал, пожалуйста!
   Взойти Берен не смог - его принесли на носилках три рыцаря. Далее последовал долгий, но нудный рассказ о всех приключениях, выпавших на долю человека, полюбившего эльфийскую принцессу и капризах будущего тестя, наведённых безусловно сидящим тут же Писателем, о мести за отца и сражениях с обезумевшим Каргаротом, о том в какие дали закинули его эти капризы, и о том что он потерял.
   - Подсудимый, признаёте ли эту свою вину?
   - Да что я такого сделал? - совершенно невинно спросил Писатель. - Ну подумаешь, попытался внутренний мир героя показать через испытания... И не обязательно устраивать вселенские катаклизмы, чтобы затащить в них одного невзрачного человека, да понаблюдать, как же он будет выкарабкиваться. Вселенские катаклизмы того не стоят. Так что можно и без катаклизмов, но измотать до появления философии... испытания, они, знаете ли, закаляют в человеке философию...
   - Да? А если бы вы меня убили! Если бы я не встретил свою Лучиэнь и остался бы навсегда... - возмутился Берен.
   - А положительный герой в конце должен обязательно умереть. Именно поэтому он становится ещё положительней... И вообще-то вы умерли в схватке с Каргаротом, так что читайте ниже...
   - Ах вы ещё и так! - возмутилась Аннушка.
   - Хорошо-хорошо, ваша честь, - примирительно сказал Писатель. - Он может остаться цел...
   - Как я? - возмутился Берен и помахал культяпкой - остатками руки, некогда державшими чудесный камень Сильмарилл.
   - Ну хотя бы... - пожал плечами подсудимый. - Но с другой стороны он может и убить кого-нибудь... Ибо путь настоящего героя должен быть усеян трупами. И обязательно, чтобы последний был его лучшим другом, подругой жизни или чадом... Тогда всё будет просто отлично... Но в результате-то! Что же мы получим в результате? Мысли, ибо никаким другим способом мы их больше не получим...
   - А литературного героя-то вам не жалко?! - полюбопытствовала Аннушка.
   - Оно того стоит... - кивнул писатель.
   Если бы рыцарь только мог, он бы обязательно вскочил и не смотря на Добчинского и Бобчинского надавал бы по первое число Писателю, но... пришлось лишь сжать до скрипа зубы и промолчать.
   - Лёвушка, зови следующего... - махнула рукой Аннушка.
   - А я?! - возмутился Берен.
   - Свободны... Унесите его...
   - Но как же, судья?
   - Очередь, молодой человек, не задерживайте...
   Берена понесли. Но тот решил не останавливаться на недостигнутом и принялся угрожать Писателю:
   - Слышь ты, я тя запомнил. Понял? У меня есть знакомые орки, мы как-то тебя встретим между стен городских и отдубасим... Ты не как я, ты будешь...
   - Какие орки, вы же их сами уничтожали? - тихо возмутился Писатель.
   - А... Неважно... Ган поможет... Мы те так накостыляем...
   - Свидетель! - прикрикнула на него Аннушка. - Несите быстрее, пока нового подсудимого не образовалось!..
   Носилки пошли быстрее, провожаемые взглядами всего зала.
   - Ну вот, здесь он, похоже, что-то добавил от себя... - косясь на исчезающие во тьме носилки говорил наш герой.
   - Да ну что ты... Писатель и добавить? - возмутился Политик. - Да у него на это элементарно фантазии не хватит!
   Носилки исчезли-таки в стене.
   - Да здравствует наш суд, самый неподкупный суд в мире! - вскричал невпопад Иван Никифорович повернувшись к Аннушке.
   - Конечно, неподкупный, - согласилась с ним Солоха. - Конечно, мы ведь его купили с потрохами. Да так, что судья взяток из чужих рук брать не станет.
   - Это к делу не относится! - возмутилась Аннушка и застучала молотком. Хотя кого она боялась - все и так свои. - Лёвушка, что там у нас со следующим?
   - Да-да... Майор... - Мышкин смутился, нахмурился, перевернул лист. - И всё!..
   - Есть такой? - не стала отвлекаться Аннушка.
   - Есть, есть... Ани... - вылез Майор и браво взошёл на пьедестал, сел, ногу на ногу закинул, положил обе руки на книгу без названия. - Клянусь!
   - Хороший у нас свидетель... - восхитилась судья и тут же пристально в него присмотрелась. - На меня смотреть!
   Майор поправил стеклянный глаз, так что они теперь оба глядели на судью, и, подняв кепку, вымолвил:
   - Прошу прощения, госпожа судья! Не нарочно, честное слово.
   - Прощаю. Как ваша фамилия?
   - Майор.
   - Майор, значит? Имя?
   - Майор.
   - И фамилия и имя Майор?
   - Да, мадемуазель судья.
   - Не звание?
   - Нет, госпожа судья... Даже не призвание...
   - Как это?
   - А кто его, автора поймёт-то? Его и при жизни мало кто понимал. Про сегодняшний день вообще молчу.
   - Так он же живой! - восхитилась Аннушка.
   - Ну да... Этот-то да... а тот, прежний - он был ничего. Мы с ним в одном оркестре играли... Он на тромбоне, а я на...
   - Ну хорошо. А какие у вас претензии к подсудимому?
   - К подсудимому-то? Он обращался со мной... неплохо... когда мы искали трахтрахфеище, там было ещё ничего, когда я женится собрался, тоже... Но вот в рассказах... Это уж простите... Как вы сами заметили, мадемуазель Ани, глаз у меня стеклянный... И это всё благодаря ему!
   - Это был комический эффект! - вскочил Писатель. - Без этого нельзя!
   - Ах я ещё и чмо последнее подзаборное! Унизил, опустил... Пришёл Майор, побили Майора, опустили Майора...
   - А мужик дело говорит, - заметил Политик.
   - А ты заткнись! Распоясались тут... Девственники!
   - Я вас удалю за неуважение к суду! - пригрозила Аннушка и грозно подняла медный молоток.
   - Да в задницу ваш суд и вас в задницу! Указали мне на дверь и попросили помыть её. Человека, человека угробили! Размазали по стенке! Вы это понимаете?!
   Свюить... И стеклянный глаз Майора вылетел, выбитый меткой стрелой. Окровавленная стекляшка упала на пол и покатилась.
   - Как биллиардный шарик... - восхитился Учёный.
   - Да... Глазик... - как четырёхлетний ребёнок захлёбываясь слюной молвил Коммунист-Атеист. - В Древней Греции циклопы строили друг другу глазок...
   Майор вдруг затих и сел на место.
   - Ну так-то зачем? - обиженно сказал он кентавру Китоврасу, выпустившему эту стрелу. - Я же никого не убил, пока... Не изнасиловал... же... А если бы в глаз? - тихо спросил он стрелка, показав стрелу и ткнув пальчиком на остриё. - Насмерть бы...
   - У вас есть ещё что сказать подсудимому?
   - Нет, - опустив голову, сказал майор.
   - Свободны...
   Майор встал, оттянул одно веко здорового глаза указательным пальцем и прищурившись начал искать глаз скрючившись в три погибели.
   - Помогите ему, - тыркнула Аннушка Бобчинского и Добчинского. - Лёва, давай следующего...
   - Следующая - Дюймовочка! - прочитал Мышкин.
   Однако никто и не пискнул. Все заоглядывались.
   - Дюймовочка где? - повторила Аннушка.
   - Она здесь... - поднял наконец руку Фома Гордеев.
   - Ну так пусть выйдет...
   - Она похоже не может... - сощурившись ответил доктор Гаспар. - Она слегка плоская...
   - Так! Кто раздавил нашу дюймовочку? Кто раздавил нашу свидетельницу?! - строго спросила Аннушка.
   Но все молчали и лишь кентавр Китоврас переводил лук то на одного, то на другого.
   - Может она сама? - прошептал наш герой.
   - Ага три целых раза - ответил Вечномолодой и подмигнул.
   Герой наш остранился от вечного подростка.
   - Лёев Николаевич, зачитайте следующего свидетеля или потерпевшего... Пока и его не раздавили...
   - Брюн Барнс... Барнс... - поглядывая одним глазом на ищущую стеклянный шарик троицу, зачитывал князь...
   - Бернс, наверное... - подсказал Майор.
   - Ищите свой глаз... - строго как мог посоветовал князь. - Тут читается сложно... Брюн Барнстокр... Вот...
   На пьедестал, обойдя троицу стоящих на коленях, взошло нечто, от одноглазого майора заслужив похотливый взгляд упавший вдруг на ягодицы. С волосами до плеч, в кожаной куртке и очками на половину лица. Так что и неясно, что за пол был у этого "оно".
   - Брюн? - задумалась Аннушка. - Снимите очки, пожалуйста...
   Брюн сняла... то есть снял очки... Это был парень. Тут даже судья приметила небольшую юношескую щетинку над верхней губой. Да, это определённо был мужчина. Причём довольно мужественный. Все так и ахнули.
   - А вы говорили, что они от себя ничего не добавляет, - заметил Атеист.
   - И что же вам-то сделал подсудимый?
   - Те мучения, что мы испытали с моим дядей, - басом начал Брюн, - были даже интересны, с нами ничего не произошло особенного. Мы остались живы, здоровы, было даже интересно слегка... Но то клеймо, то ли мужчины, то ли женщины, что на меня легло по его прихоти - оно неисправимо!..
   - Дядю попросила бы, он бы фокус-покус навёл, - сострил Майор.
   - Ищите глаз! - прикрикнула на него Аннушка.
   - Да ищу я, ищу, - отмахнулся Майор.
   - То есть, вы, как я вас поняла, желаете, чтобы Писатель не наводил на вас мужеподобного вида?.. то есть женоподобного... - спросил Килгор Траут Брюн.
   - Пусть он извинится... - потребовал Брюн.
   Траут что-то шепнул на ухо Писателю и тут же получил возражение.
   - Только извиниться? - повторил вопрос Траут.
   - Да...
   Вновь завязался жаркий спор между вымышленными писателями, окончившийся ещё одним вопросом, на этот раз со стороны Писателя:
   - А драться как мужики не будем, что ли?
   Брюн вскипел:
   - Да он ещё и издевается! - он надел очки.
   - Я любопытствую, - поправил его Писатель.
   - Вы посмотрите, что за мужик-то...
   - И не говори... - вставил Майор.
   - Вот вы - мужик, а он - так себе. Что же это делается-то? Обозвал кое-как, ещё ни то ни сё лепит!
   - Я только полюбопытствовал, - ещё раз робко поправил Писатель.
   - Любопытство любопытству рознь, - заметила Аннушка.
   - На себя посмотрела бы, как подковку с брюликами чуть не своровала! - раздался крик Атеиста.
   Вновь застучал молоток.
   - Вы извинитесь перед да... господином Барнстокром?
   - Перед Брюн Кан - пожалуйста, но не перед господином Барносткром, - скрестив руки на груди нагло ответил Писатель.
   - Ах, ты... - Брюн вскочил и полетел на Писателя, да споткнулся о Майора.
   - Запишите в протокол... - попросила Аннушка присяжных покачав головой и мученически ответила. - Уберите их всех прочь...
   - А глаз?
   - Алёна Ивановна, найдите этому Майору-Циклопу его глаз хоть щёткой, хоть тряпкой... Лёвушка, давай следующего, давай...
   И тут же на пьедестале возник буквально из воздуха небольшой человечек в котелке, с чёрными изящными усиками и в клетчатой тройке. Он поклонился судье, Мышкину и суду, да приподняв шляпу поздоровался.
   - Кто это? - спросила судья у князя.
   - Я, госпожа судья, очень полезный персонаж, без меня редкий писатель обходится и подсудимый - не исключение. Разрешите представится - Deus Ex Machine - Бог Из Машины, то бишь...
   - Фамилия? Имя? Отчество? - отойдя от шока спросила Аннушка.
   - Призвание... Я появляюсь когда нужно и исчезаю когда не нужно... Помогаю распутать запутанные сюжетные линии, раздать сёстрам по серьгам, подвести итоги и сделать необходимые выводы, считаю по осени цыплят и цыпочек!..
   - Что вы можете сказать о нашем подозреваемом... то есть подсудимом?
   - Он неоднократно обращался к моим услугам. То, знаете ли Базарову под руку говори, а уж он потом и палец себе порезал, и трупный яд попал... в общем, убили мы с Писателем Базарова... Потом ещё, знаете ли, глухонемому кирпичи продавал, потом... А уж сколь раз в фантастичсеских романах я фигурировал как пионер, проникший на космический корабль, летящий на Венеру или Марс - и упоминать не хочется...
   - Какие у вас претензии к подсудимому? - не вынесла Аннушка.
   Deus Ex Machine приподняв котелок поздоровался с Писателем.
   - Простите меня, госпожа судья, я - человек маленький, вернее, глюк. Да и глюк-то небольшой! Я всего лишь его слуга, куда он меня поставит - туда и направляюсь. Появляюсь буквально из воздуха, вот как сейчас... - и исчез.
   - Занесите в протокол!
   - И выполняю что меня попросят... - появившись добавил он. - Меня никто не замечает, даже сами герои...
   - Так это ты меня толкнул?! - вскочив прокричала Каренина, но тут же снова потеряла голову и туловище с культяпкой вместо шеи скрылось сразу под лавкой.
   - Даже не знаю... - прошептала Аннушка. - Чуть ли не рядом вас сажай... - поглядев поочерёдно на Писателя и его слугу добавила она и остановила всё же взгляд на прислужнике. - Даже не знаю...
   - Ну тут я пас. Я человек маленький... - и откланявшись исчез.
   - Появится, - успокоил всех Писатель, но Бог Из Машины исчез на этот раз бесследно...

5

   Описывать череду всех потерпевших и свидетелей не стоит - уж очень много Писатель творил. Свидетели сменялись один за другим. Каждый что-то да вменял Писателю, тот же отмахивался, а присяжные старательно записывали все проделки нагловатого творца...
   Незнамо почему, но появился на пьедестале Кот-Бегемот с примусом под мышкой, пока его пытались допросить он ковырялся коготком в том приборе.
   - Какие у вас претензии к подсудимому? - спрашивала Аннушка. Она уже забыла, что нужно и в глаза судье смотреть и не отвлекаться на всякие мелочи, но Коту не до того было.
   - У меня-то? - промурлыкал Кот да поднял два жёлтых глаза на Писателя. - Да, пожалуй, никаких...
   - Так чего же вы сюда припёрлись?!
   - Ну так все пошли и я пошёл... У самой-то какие будут недомолвки? Тебе-то он ничего не сделал...
   - Это к делу не относится. Я судья - а потому должна быть нейтральной.
   - Понимаю, понимаю... Ноблес оближ... - тут он что-то в примусе не то подкрутил и прямо в жёлтый глаз угодила струя бензина. Бегемот зашипел и тихо заругался. - Бессмысленная бессмыслица!
   - С двумя "с"? - спросил один из гномов, ведущий стенографию.
   - С четырьмя...
   - Вы хотите защитить Писателя? - решила всё же найти причину пребывания Кота на пьедестале.
   - Нужен он мне. Я сам по себе - он сам по себе. Я ему не друг. У поэта Пушкина имелся друг Кюхельбекер или просто Кюхля, а у поэта Фёта был друг Тютчев или просто Тютча... Тютча... какое птичье имя...
   - Может всё же ругнёте его, а то как-то даже не так выходит... - почёсывая щёку спросила Аннушка.
   - Для проформы, - подсказал князь.
   - Ругнуть - можно, если человек плохой... Голову там оторвать... А этому-то что делать? Ну пишет, ну измывается над героями... но и те же хороши... Ведь, сами подумайте, не хотите вы его отпускать. Являетесь вот. Не появились бы, авось и написал чего дельного, собственного... - хлебнул бензина из примуса, прополоскал им рот и тут же выплеснул пламя в потолок. - Будто от него всё зависит... Сами же всё и портите...
   - Я вас удалю за неуважение к суду!
   - Больно надо... - Кот слез с табуретки и пошёл. - Примус я уже починил... Только нельзя так, слышите, товарищи? Под горячий камень вода не течёт - она кипит...
   - Это не вам решать!
   - И на том спасибо, - и исчез начиная с улыбки.
   - Он не только сочиняет, но и привирает, - сказал Коммунист-Атеист.
   Следующей вызвали на пьедестал ведьму Бастинду. Та долго распалялась на условия, в которых её поселили по прихоти подсудимого, на привитый им характер и предоставленных слуг, но этот сухой плач прервал Политик, он вдруг вскочил и закричал:
   - Заткни варежку! Ты этого стоишь!
   - Я не заслуживаю такого к себе отношения, и никто не заслуживает...
   - Да! - поддакнула Каренина и вновь потеряла голову.
   - Да тьфу на тебя! - и плюнул, на ведьму...
   И стоял Политик далеко, и плюнул без подготовки, однако плевок долетел - сказалось военное прошлое. Бастинда сперва зашипела, потом и испарилась вовсе, со словечками явно не для детской книжки.
   - Нет человека - нет проблем! - потерев руки Политик сел.
   Вновь застучал молоток. Но продолжать суд так никто и не захотел. Теперь побаивались Политика, так умело защищавшего ненавистного ему Писателя, теперь и герои кончились да и дело шло к концу. Аннушка, Мышкин и присяжные сели кружком и решали, что делать. Траут вообще куда-то запропастился. Писатель же расселся насупившись и нагловато поглядывал на суетящихся героев и нисколько их не боялся. Дело могло зайти в тупик или вывести непонятно куда...

6

   И вот перерыв закончился да снова застучал молоток.
   - Лёвушка, кто следующий?
   - Нет следующих, закончились...
   - Тогда давайте прослушаем защиту... Стоп, а куда подевался его адвокат?
   Не было Траута на месте.
   - Сбежал, видимо, - развёл руками тут же возникший Deus Ex Machine.
   - Очень интересно, тогда что же... Сами будете защищаться?..
   Вдруг самый молодой гном что-то вспомнил и шепнул на ухо своему соседу, тот следующему и наконец волна из шепотков дотянулась до князя.
   - Можно? - спросил робко Мышкин.
   - Ну?
   - Поступило предложение вызвать в защиту друзей подсудимого...
   Все глянули на пятёрку сидящих между Гаврошем и Твистом.
   - Мы-то зачем? Он-то нас не истязал... - начал было Политик.
   - Вот вы первым и пойдёте! - сказала Аннушка и бесповоротно ударила молотком.
   - Хорошо-хорошо, вам речь нужна - будет вам речь! - Политик поднял за шкирку Твиста и так с ним и прошагал до кафедры. - Клясться я не буду - присягу давал. Да и буду краток!
   - Дядя, может, вы меня отпустите?
   - Я тебя не держу, иди, малой, - и отпустил беспризорника, так что тот шмякнулся на паркет. Садиться Политик не стал, но выпрямился во весь свой довольно значительный для десантника рост и начал. - Прежде всего, судья, присяжные и ты, парень, попрошу вас обратить внимание, что за чмо мы сегодня судим, - он подошёл к Писателю. - Вы только поглядите на него! Решается его судьба, а он ни сном, ни духом! Как же такое явление назвать? Да никакой он не писатель вообще. Я знавал одного настоящего писателя, тот написал книжку: "История излечившегося от мании величия и раздвоения личности, написанная нами самими". И она была распродана стотысячнопятисотвосьмеричным тиражом (восемь экземпляров специально для меня: я их раздарил своим четырём приятелям). Зачем же нам нужны книги, господа? Чтобы заполнять полки? Чтобы хоть куда-то употребить уродливые ни на что более не годные стеллажи и угловатые полки? Да сейчас вообще мебель стали делать исключительно для заполнения углов. Мягкие уголки, кухонные уголки, угловые полки и шкафы! Всё для заполнения углов! Ребёнка же поставить некуда! И что же делает тогда наш подсудимый? Пополняет этот пробел. Снабжает наши дома ненужной литературой, пылью и крысами, наконец. Полезен он или нет для человечества, для простого русского десантника, офицера, наконец? Нет, однозначно, нет. Мне почему-то вспоминается один школьный анекдот: "Помогите мне написать роман". - "Зачем вам писать роман? Учебник литературы и без того толстый!" К литературе нас приучают с детства: читают нам на ночь сказки, заставляют изучать многие совершенно бессмысленные произведения, зубрить стихи, потом - во взрослой жизни - начитанный человек считается чуть ли не мессией. И никакой пользы в них нет! Ни тебе гвоздь вколотить, ни кран починить, ни выключатель врезать! Одно занудство! Да - наш Писатель не сахар, да мы сами не мёд, как заметил кошак! Это дилемма из дилемм, господа: что с ним делать? А надо ли что-то с ним делать? Ведь если задуматься, то если нас всех со всеми нашими гадостями и милостями расположить на прямой доброты-злобы, Писатель будет стоять как раз посередине! Он - aurea mediocritas, золотая середина! Хотя... если говорят, что середина золотая - это неверно! Если между бриллиантами и дерьмом середина золото, то что же там за дерьмо и бриллианты, я про золото вообще молчу. И ещё... - тут Политик запнулся и полез за очками, это-то его и спасло. Свюить... Не склони он голову, стрела кентавра прошла бы сквозь его голову навылет.
   - Хе-хе... - глядя на вонзившуюся в стену стрелу начала Аннушка. Она слегка отошла от гипноза Политика и попыталась оценить обстановку. Кентавры-то сами кого хочешь загипнотизируют. - Свободны... Следующий...
   - Но я не договорил... Я вам ещё не сказал...
   - С дерьмом нас смешал, - натягивая тугую тетиву сказал кентавр. - Пошляк! Вульгарный пошляк!
   - Я не пошляк, это вы себе так хорошо всё представили!
   Свюить...
   Стрела задела вставшие на голове Политика волоски, да прибила владельца к стене. Волосиков торчало немного, но держались на совесть.
   - Отколотите и давайте следующего... - разводя руками сказала Аннушка.
   Но Политик так просто не сдался. Пока его отстёгивали он рассказал о бунте в Гондурасе, о исторической несправедливости к Танзании и об Анчурии, Анчурии, Анчурии...
   - Клясться будете? - спросила занявшего на пьедестале место Учёного.
   - А у меня есть выбор? - обеспокоено спросил он.
   - Нет.
   - Тогда буду, - он положил правую руку на книгу без названия. - Ух-ты какая абстрактная книжица... А вы знаете, что слово абстракционизм происходит от английского "abstract" - реферат, означает оно: течение в искусстве состоящее в писании рефератов.
   - Не знаю, - устало сказала Аннушка и подложила кулак под голову. - По делу что-нибудь скажете?
   - По делу-то? Легко, - повеселев ответил Учёный. - С подсудимым я знаком очень долго. Конкретно сколько - не скажу, да и не знаю, но долго я его знаю, я его изучал! Сначала он мне показался стандартным шизофреником. А у шизофреников, госпожа судья, как известно, хорошее здоровье, потому что у них две иммунные системы. По одной на одну личность... Две... - задумчиво сказал он и тут же поменял тему. - А потом он оказался интересным, знаете ли, шизофреником. Да, он очень много изучил в своё время литературы! А что такое литература? Череда печатных знаков количеством от ста байт на произведение... И ведь заметьте, череда... Всё могло сложиться и иначе... - задумчиво вымолвил он и тут же продолжил бодро. - Только вот какая штука выходит. Если миллион обезьян посадить за пишущие машинки, то через какое-то время мы получим "Войну и Мир". Так бы оно, конечно, и было, если не учитывать один фактор - интеллект. У обезьян он есть, хоть и небольшой. И обезьяна не будет писать "Войну и мир", она будет рисовать при помощи машинки! Или вообще, набирать, что-то осмысленное. И получим мы не "Войну и мир, а "Анну Каренину", "Мэрфи" или даже книжку, где наши злоключения и описаны... И что же тогда делает наш подсудимый? Он эту череду воспроизводит... Всё что он написал, всё что я у него читал - было написано до него разными людьми...
   - Неправда! Я - автор этих произведений! - вскочил Писатель.
   - Подсудимый, сядьте, вам дадут слово! - устало призвала к порядку судья.
   - Но ведь это явная ложь! Он - клеветник! И всегда таким был! Лгун и клеветник!
   - Так лгун или клеветник? - перебирая, что же лучше, спросил обеспокоено Учёный.
   - И то, и другое!..
   - Он вас защищает, в конце концов! - ударила молотком Аннушка.
   - А ну если так... - Писатель сел и всё не мог додуматься с чего он вскочил и уж тем более сел.
   - На чём я остановился? - спросил Учёный у судьи.
   - Вы сказали, что вроде как знаете, кто терзал всех присутствующих, - подсказал гном-стенографист.
   - Ах да... Так вот он оказывается необычным шизофреником. Всей своей душой он творил шедевры, ей же он чистосердечно полагал их своими. И что же мы видим, уважаемые присяжные, уважаемые сопалатники, уважаемые пострадавшие, жители Мира по эту сторону дверцы?! Мы видим святую наивность со стороны Писателя! O, sancta simplicitas! Он даже не подозревает, сколько он замучил ведомый своими, так сказать, подельниками героев!..
   - Так у него ещё и подстрекатели были?
   - По большей части они все уже умерли...
   - Так... "Старик Державин нас заметил и в гроб..."
   - Вот и вы цитируете, Анна. Он цитирует всё очень точно и дословно... - Учёный начала протирать свои очки. - И он субъективно выбирает произведения и субъективно издевается над героями, respectively... Всё так или иначе субъективно, Анна. Ваши глаза воспринимают определённый спектр частот, закреплены на определённой высоте и вы видите окружающий мир по-своему. А то, что вы замечаете здесь - это восприятие, мечта всех пяти чувств... А объективного ничего не существует, даже приборы из-за своих возможностей не могут быть объективными. Вот и он посчитал субъективно часть произведений лучшими и стал их переписывать, для памяти. И вполне возможно, что с нами сейчас в этом зале суда могла оказаться и Эсмеральда, и Наташа Ростова, и Агасфер, и даже Иисус Христос - герой Книги всех времён и народов...
   - Занято! - крикнул Кома, но на него никто не обратил внимания.
   - Ну да, конечно... - кивнул учёный муж, - только подсудимому нашему этого не объяснишь! Если книга популярна и велика как художественное произведение - для него это первейший плод для повторений. Она - его цель! Да - он плагиатор и очень наивный плагиатор, впрочем, кажется, я это уже говорил... - Учёный помотал головой. - Так что на этой оптимистичной ноте я и хочу закончить!.. Dixi! Спасибо за внимание... - он поклонился и вернулся на своё место.
   - Следующий апологет! - сказала Аннушка и ударила молотком... Как отрезала.
   На пьедестале возник Футуролог.
   - В будущем будут управлять писатели. Магистры умов, инженеры душ... - с места в карьер начал он.
   - Ага, и аспиранты чувств! - добавил Вечномолодой.
   - Не исключено... - уклончиво ответил внезапный мужчина.
   - Вы кто?
   - Футуролог...
   - Занесите в протокол: появился незнамо как... Так вы как этот, что ли? Deus Ex Machine?
   - Нет, даже не родственники, - хитро подмигнув заметил защитник.
   - Ещё один псих! - вздохнула Аннушка.
   - Ничего не поделаешь, такое время как наше порождает таких людей как вы и ещё немного таких как мы, - широким жестом он охватил Писателя, Политика, Вечномолодого, Атеиста, Учёного и нашего героя, - отщепенцев.
   - Пшёл вон!
   - Понял... - и исчез.
   - Я сказала: "пшёл"!
   - Уходя - уходи... Уползая - уползай... Исчезая - исчез... - раздался голос Футуролога, да оборвался.
   - А пдя - пди! - поддакнул ему Учёный.
   Застучал молоток.
   - Следующий! - прокричала Аннушка.
   Вытолкнули в проход отнекивающегося Коммуниста-Атеиста.
   - Я много не скажу... - начал он.
   - А нам много и не надо... - поглаживая любовно лук заметил кентавр.
   - Ну вот и ладненько... - он взошёл на пьедестал и брезгливо глянул на книгу без названия. - Не хочется мне что-то клясться, я тут раз поклялся, так и не могу отделаться, а хотел бы отделаться, но не могу. Жаль, конечно... Так что опустим эту процедуру... Честно говоря, с подсудимым я знаком очень мало. Я - человек кроткого нрава. Я, видимо, идеалист, госпожа судья... Я даже неживых ныне писателей не читаю. Не хочу говорить об их произведениях плохо, покойники всё-таки, Царствие им Небесное. А вот подсудимого можно было бы конечно ругать как литератора, но ведь все его мысли - это же чужие мысли... - тут он себя на чём-то поймал и затих. - Знаете, не стоит заочно считать Творца Вашего сумасшедшим. Бог вот тоже сумасшедший, если бы он существовал... Ведь знал Он всё, чего ещё случится с Миром!.. - и вновь затих. - Так вот что он... то есть я хотел сказать. Мы не можем... - Кома запутался, задумался и вдруг продолжил. - Опять же есть разница между чудачеством и сумасшествием. И она - очень мала. Тоненькая грань. И любого чудака можно запросто выдать за сумасшедшего и отправить сюда. Мол, делает домики для кукол - в порыве эскапизма заболел агорафобией - в психушку его! Никто не идеален... И я... Я к примеру ангелов вижу... Вот и пря... - и вновь затих и поморщился.
   - Это свой! - кивнула Аннушка, поняв в чём дело. - Дормидон! Помаши товарищу...
   Ангел Дормидон помахал Коммунисту-Атеисту своей лапищей, но тот так и не продолжил своей мысли.
   - У вас есть ещё что сказать? - поняв, что с Комы теперь свидетельских показаний не дождёшься.
   - А? Нет... - вышел из транса он.
   - Свободен...
   Следующим вызвали Вечномолодого.
   - Ну эта - начал было он. - Я ваще та книжек не читаю Но общество поручило мне занять должность первого парня на деревне Я здесь один парень ваще и больше некому
   - Тогда свободен... - отрезала Аннушка. Все эти оправдатели ей уже ой как надоели. - Следующий ябеда Тьфу ты, то есть, следующий защитник!
   Вытолкнули нашего героя. На пьедестале он встал во весь свой выше среднего рост, оглядел с ужасом зрителей и, не удостоив вниманием клятвенную книжицу, начал было:
   - Ну это... Я вообще-то речи говорить не мастер, но всё-таки... С подсудимым я знаком очень мало... Да... Если говорить точнее, я с ним вообще не знаком, если ещё точнее, я его даже в лицо плохо знаю... Отчего с ним сегодня чуть не... это... Вот...
   - Заткните этого болтуна! - крикнул Майор. - Много и не по делу!
   Аннушка лишь развела руками, не вышло из нашего героя апологета. Нисколько не обидевшись он занял своё место на скамье.
   - Слово предоставляется подсудимому, - махнула рукой судья. - И dixi со всем этим...
   - Я хочу с места!
   - Да хоть с потолка...
   Писатель встал, снял тюбетейку, промокнул ею лоб и тихо заговорил:
   - Есть тут у меня неозвученное мнение. Прежде всего, хочу сказать, что речь моего оправдания была не совсем верна, а в некоторых случаях и, даже в корне, неверна. Всех героев я выдумал самолично, все их терзания, прения, трения, разногласия, схождения и расхождения - плод всего лишь моей и опять же моей фантазии. И какая же в этом моя вина? То что я решил описать подобные чувства и терзания у героев? И почему же я не имею на это прав? Но плох тот, кто не... в общем, тот, кто не, вообще "не" не должно быть. Нужно без "не". Нужно всё в... Вы поняли меня?..
   Воцарилось молчание, мрачно переходящее в знак согласия.
   - Любой писатель, поэт, художник, наконец, человек творческий, в общем, должен руководствоваться принципом: хочется/не хочется. А если же его ограничивать? Так не делай, так не поступай, так не смей. Что это будет? Как говорится, что позволено Юпитеру - не позволено быку. Quod licet Iovi non licet bovi...
   - Кто такой Юпитер - беспардонно спросил Вечномолодой. - Быки-т я знаю шо им не всё позволено
   - Это римляне придумали, тогда быки были только животными. Сейчас тоже, в каком-то роде... Но ведь римляне плохо кончили! К чему привели эти ограничения свободы художника? Только с такими ограничениями мы не получили бы таких столпов современной литературы как Гёте, Хармс, Сартр, Беккет и даже Пушкин. Все бы мы находились в жутком, глухом Средневековье, господа! И почему-то никто, ну никто не хочет встать на мою сторону! Литература так быстро развивается, так стремительно, что литературоведы за ней не успевают. И только автор сам может определить качество своего произведения. То есть шедевр он написал или муру. Да и сами они зачастую не компетентны в этих вопросах...
   - К чему вы всё это говорите? - перебила его Аннушка.
   - К безысходности литературы, - тяжело вздохнул подсудимый. - Она сама осознать не может себя же. Но сложнее всего с авторами... И со мной в частности. Да, я слегка преувеличивал, слегка заимствовал чужие сюжеты и героев!.. Но всегда проще писать на материале, доступном и знакомом каждому. Каждый так или иначе читал Шекспира, Толстого, Пушкина. Вот если ты возьмёшь такие произведения, лучшее, подходящее из них, то твоё произведение обречено на успех. Его будут издавать большими тиражами, его будут переиздавать и даже экранизировать. Ведь каждый в этом произведении найдёт частицу своих знаний, своего детства, прошлого. Ностальгию вызывать - дело богатое! Только будет эта книга полнейшим плагиатом и тупостью! И читатель, узнавая свои старые знания к новым тянутся не будет! Никуда! Да и некуда! Если даже в таких хороших книгах пишут мне и всем известное... Я же пытался стать для читателя другом, а не учителем, таким же как и он! Клянусь своей тюбетейкой! А творчество - оно же сложное производство с большим количеством отходов...
   Хлопнула дверь, вытирая руки о полы пиджака вбежал Килгор Траут.
   - Я ничего не пропустил? - спросил он.
   - Ну, ничего... - сказала Аннушка. - Сейчас с подзащитным вашим закончим и будете его оправдывать...
   Траут сел рядом со своим подзащитным и воззрился на него, пытаясь понять к какому же эпизоду суда они подошли.
   - Продолжайте, подсудимый, мы вас слушаем...
   - Я хотел сказать, что ничего противоестественного и неправомерного я не совершил! Может, был я глуп... Но глупости - это такая вещь!.. - притих он и воззрился на пол угрюмо, вдруг вскинул голову и заговорил громко на весь зал. - Люди, совершайте глупости, ибо это единственное, что мы можем сделать доброго, вечного и от чистого сердца! И если вы считаете, что глупостей не совершаете - то вы как раз её и совершаете тем, что не совершаете глупостей... У меня всё. И делайте со мной что хотите...
   - Хорошо... - кивнула Аннушка. - Занесите в протокол... Ну, адвокат, вам слово... Неперманентный вы наш...
   - Не надо меня укорять, госпожа судья, я такой же литературный герой как и вы, и у меня есть нелитературные надобности... Вот! - он выставил свои руки на всеобщее обозрение. - Они ещё мокрые. Я был в туалете. И, знаете, что я там прочитал? Я даже это где-то записал, - порылся по карманам, извлёк обрывок туалетной бумаги и также выставил его на всеобщее обозрение. - Здесь сказано:
   Ты какая-то противная,
   Что же сделал с Таней я?
   Здравствуй, тайная моя,
   Пироманимания!
   И о чём это нам всем говорит? - спросил он и воззрился на аудиторию. - О чём же это нам говорит, господа и дамы? Вы только поглядите в каком Мире мы живём! - широчайшим жестом он окинул зал суда. С его написными стенами, с его зрителями, судьями и присяжными. - Что же это такое? - спросил он Аннушку.
   - Не знаю, - пожала плечами та.
   - Вот и я не знаю... - вздохнул Траут. - Подсудимый был неплохой малый, по себе знаю. Он соблюдал правила! Никогда не показывал в книгах писателей. Ведь когда показываешь свой цех изнутри со всеми его радостями, то многим захочется в нём поработать. Это закон жанра, что ли... А это уже конкуренция-то!.. Да, он замучил, истязал и раззодорил кучу нас, персонажей, но... Я не умею говорить речей, я никогда раньше не защищал... Но я понимаю нашего подсудимого, на его месте я поступил бы точно так же! - и сел.
   - Суд удаляется на вынесения окончательного решения... - и упавший молоток в наступившей тинише отозвался громовым ударом.

7

   - Ну, что доигрался?! - злорадствовал Политик, за спиной Писателя. - Приехал? Свои же и засудят сейчас...
   - Они ещё не вынесли окончательного решения, - заметил Учёный.
   - Разница невелика. Всё равно уже видно, что он не жилец. Его все ругают... А свои-то и отстоять не смогли... - он потрепал по голове Траута.
   - А надо было? - обеспокоено спросил тот.
   - У, придурок!
   - Жила-была на Белом Свете, некрасивая, противная и страшная девочка, - начал вдруг Писатель. - Звали её Красная Босоножка, потому что всегда она ходила только в одной красной босоножке - одна валялась босоножка на свалке. И когда она выходила только в одной только этой босоножке, то мужчины сходили с ума, а женщины громко кричали. Она же страшная была... А глазки у неё были с огоньком, потому работать на бензоколонку её не брали...
   - Тебя сейчас казнить будут, а ты тут сказки сочиняешь, - возмутился наш герой.
   - Сказки? Вы любите сказки? У меня много сказок! Вот. Собрал как-то царь троих своих сыновей и говорит им: "Дети мои, я уже стар и хотелось бы мне вас женить, на внуков своих посмотреть". - "Ну, предположим, - начал старший сын, - внуков я тебе твоих покажу, а жениться, нет... тут я пас"... Или же остросюжетный боевик. Вроде: "Убийца приложил ствол пистолета ко лбу хорошего человека и сказал: "Ну, последнее желание... Не опирайся на ствол, он не такой прочный, да и ты не такой лёгкий, каким хочешь себя видеть!"
   - Нет, как вам это нравится, товарищи? - возмутился Коммунист-Атеист. - Что с ним?
   - Известное дело, - ответил Учёный. - У него началось обострение...
   - Это не обострение! Он начал наконец-то выдумывать! Это что-то новенькое... Сначала признал свои грешки в переписывании, а теперь и придумывать начал... Это ещё одна болезнь!
   - Он излечился? - спросил Траут.
   - И хочу вам, дорогая моя Катерина Матвеевна, сказать, что намедни пришла ко мне глупая мысль. Жалко, что одна, а то оптом они бы поумнее казались... - продолжал вещать Писатель.
   - Похоже на то, но не до конца! - кивнул Учёный.
   - Всем встать! Суд идёт! - раздался тихий голосок Мышкина.
   Аннушка встала за кафедру и гном принёс ей длинный лист пожелтевшей бумаги, половина оного тут же в руках судьи и рассыпалась.
   - На основании статей 1, 2, 3 Уголовного Кодекса Мира Писателя, с учётом статей 4 и 5, решено было признать подсудимого Писателя, он же К. Б., невменяемым!..
   Все так и ахнули.
   - Решение окончательное и обжалованию не подлежит!
   - Это как это "не подлежит"? - кричала Солоха.
   - Это как-то "окончательное"? - спрашивал Майор.
   - Это как "невменяемым"? - вновь вскочила Каренина и снова потеряла голову.
   - Да на него что, теперь и управы нет? - вопрошал Митрофанушка.
   - Это же он теперь ушедший от возмездия убийца? - кричал Мэлон.
   - Это же как это так?! - кричал Дон Кихот.
   Застучал молоток. Но никто не затих.
   - Ты гляди - выкрутился! - сказал Политик.
   - Я бы не говорил "гоп" раньше времени! - ответил Коммунист и тыкнул аккуратно пальчиком за спину.
   Весь зал вставал с мест и каждый хотел возмездия за совершённые преступления.
   - Их глаза встретились и тут же разошлись. Потом, правда, снова встретились, помолвились, поженились, глазков нарожали и снова разошлись. Его глаза выпили и окосели, а её глаза стали убиваться - не убились, зато стали горе заедать и заплыли жиром. Вот такая глазная история... - в ужасе залепетал Писатель.
   - Поздно, метаться! - выкрикнул Политик. - Тебя уже признали невменяемым! - и тут его кто-то толкнул в спину, да так, что Политик согнулся вдвое да на впередистоящую лавку лицом проехал. - Ну и какая... - грозно закричал Политик выпрямляясь.
   - Молчи, недомерок! - прогремел циклоп и продемонстрировал Политику кулак с его голову.
   - Факт остаётся фактом!
   - ...Пришли к нему пираты: Слепой Пью, Глухой Ем и Немой Сплю... - продолжал Писатель.
   - Откуда у него только силы берутся?! - восхитился Педагог.
   - Он позвал на помощь своё второе "Я" и получил второе дыхание, - сказал Учёный. - Сейчас нескоро замолкнет!
   - Если его кто-нибудь не заткнёт, - поправляя челюсть сказал Политик. - О, гляди и плюгавый появился... - ткнул пальчиком в материализовавшегося Deus Ex Machine Политик.
   - Ну как Набил стрелку и давай махаца - сказал Вечномолодой.
   - Товарищи, да его же спасать надо! - воскликнул Коммунист-Атеист и тише добавил. - Царствие ему Небесное (ум. кто бы знал когда)!
   Кольцо же вокруг Писателя сжималось. Добчинский и Бобчинский предпочли спрятаться и не глядеть на смертоубийство. Дон Кихот выставил вперёд своё длинное копьё и тыкал в бок Писателя. Анна Каренина одной рукой пыталась дотянутся до виновника бед своих, другой же придерживала голову. Брюн засучил рукава и своими безволосыми руками почему-то тянулся к ногам Писателя. Майор же выхватил кольт и направил его на лоб...
   - Я либо за полнейшее исключение нецензурных выражений из книг или за полнейшую их легализацию, - продолжал кричать Писатель. - А то же невозможно писать... Этак герой заикается или задумывается на полуслове (причём в самый эмоциональный момент), так сочтут многоточие за нецензурщину, а всю книгу обзовут порнографией. И читательская аудитория перемещается в туалет или под одеяло... - и тут как пелена с глаз слетела писателевых. То ли дуло кольта Майора оказало такое действие, то ли копьё укололо на какую-то точку под рёбрами, то ли руки Брюна у лодыжки... Ясно одно: Писатель вдруг замолчал и с ужасом глядел на сжимающееся вокруг него оцепление. В его глазах нарисовался страх с тремя восклицательными знаками. - Вы ч-чего? - вдруг сник он. - Н-н-не убивайте в книгах суперзлодеев, не упускайте шанса написать не менее удачное продолжение... - он попятился. - Вы чего?.. Не тычьте в меня!..
   - Вы не волнуйтесь, идальго, мы вас не больно убьём!
   - А можно вообще не убивать?!
   Усмехнулась толпа литературных персонажей коротко да тут же посерьёзнела. Писатель попятился ещё быстрее, да упёрся в стену.
   - Ну куда ещё? Ну что же?.. Ж-живите до упора, граждане! Ведь если вы не будете жить до упора, упираться, кто-нибудь упрётся в вас. А это уже некрасиво. Да и неправильно и... нечестно...
   - Мы ещё поговорим о честности, идальго?..
   - К чёрту! - крикнул циклоп. - К шайтану...
   - Что делать будем? - спросил Педагог. - Они же его убьют...
   - Это конечно ещё вопрос... Но вопрос возможный... - пожал плечами Учёный. - Забавный эксперимент выйдет...
   - Надо его отбить!
   - Как бы нам чего не отбили... - вздохнул Политик.
   - Так ничего делать и не будем, что ли?
   - Выходит что так...
   Писателя они уже не видели - его фигура скрылась за спинами. Серые, коричневые, зелёные. Покрытые железом, тканью, чешуёй...
   Схватили Писателя руки да потащили в разные стороны, да стали перекидывать как теннисный мячик, да принялись бить его, да кинули его об стену...Что-то хрустнуло в шее Писателя... Потекла кровь... Писатель ойкнул, чертыхнулся и обмяк...
   Тут-то всё и пропало...

8

   Стены вдруг стекли на пол. Книжные герои медленно расплавились, да вытекли пузырясь. Педагог зажмурился и не поверил своим глазам. Впятером стояли они посреди палаты Писателя. Та палата нисколько не изменилась с их ухода. Только вот у стены лежал без движения Писатель и лицо у него счастливое-счастливое. Будто тяжкое бремя с плеч упало...
   - Чёрт! Как всё просто! - изумился Педагог.
   - А ты чего ждал? - буркнул Политик.
   - Удивительно, как всё это помещалось в его голове и вдруг тут же исчезло и оказалось, что мы все находились в его же палате и никуда не ушли. А здесь всё осталось по-прежнему...
   - Пространство - штука тёмная, как любят говаривать астрофизики, - заметил Учёный. - Загадка: как вообще это всё помещается в наших головах? У Писателя с Вечномолодым ещё куда ни шло. Голову измерить - невелика потеха. Интегральным исчислением там или же просто в воду погрузить. А как замеришь пространство внутреннее? Да и вообще как мы мерим пространство и материю? По меридиану, по времени пролёта светового луча? А время, так там вообще чёрт ногу сло...
   - Как вы думаете, он умер, Царствие ему Небесное (ум. неизвестно когда)? - обеспокоено спросил Коммунист-Атеист косясь на окровавленную писателеву шею.
   - Ну поднеси зеркальце, проверь... - гаркнул Политик. - Учить, что ли...
   - У меня нет зеркальца - грех...
   И ни у кого не оказалось зеркальца.
   - Тогда сонную артерию трогать только и остаётся, - рассудил Политик.
   - А что она должна делать? - недоумевал Атеист.
   - Прыгать! Кома, ты же у нас каждый день умирать собираешься, неужели не знаешь как определишь сам, что умер...
   - Мне тогда уже будет всё равно... - вздохнул Коммунист-Атеист.
   Склонились над Писателем, узрились на его счастливую физиономию.
   - Ну, трогай, давай... - шепнул Политик.
   - Что сразу я?.. Я вообще, может быть, настоящий мёртвый труп во второй раз в жизни вижу...
   - Да щупай ты его!
   Коммунист склонился над Писателем, брезгливо прикоснулся одним пальчиком за шею и тут... Глаза Писателя распахнулись, рот раскрылся и он заговорил:
   - Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник...
   - Дело худо... Он нам сейчас всю свою библиотеку процитирует, - сказал Политик. - Похоже, он чокнулся!
   - Тока заметил - изумился Вечномолодой. - Ну ты дядя и тормоз
   - Не, просто теперь по-настоящему... - он наклонился к Писателю. - Милай, ты чего?
   Писатель замер на полуслове и недоумённо узрился на Политика.
   - Что значит "чего"? - спросил он.
   - Ты это, хватит, ладно? Давай, без шуток, ладно?
   Но Писатель мотнул головой и продолжил цитирование. Тогда Политик ударил его по щеке. Писатель сбился и начал заново, но уже по-другому.
   - В ворота гостиницы уездного города NN въехала довольно красивая рессорная бричка, в которой ездят холостяки, отставные полковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крепостных, - словом все те, которых мы называем господами средней руки...
   - Говорящую книгу заказывали? - спросил оглядев всех Учёный.
   - Ударьте его по другой щеке, вдруг там Библия есть... - попросил Коммунист-Атеист.
   - No, сегодня esclusivamente Коран - международная обстановка такова, - возразил Политик. - Его лечить надо...
   - Но как вы собираетесь его лечить? - возразил Учёный.
   - Да kick по cabeza как эти вот его, - широким жестом он описал все книги.
   - Вы хотите сказать, что поможет? Это очень рискованно, как экспериментальная медицина. "Это не лечится, но мы можем попробовать, а вы по этому поводу бумажку пока подпишите. Ну, чтобы потом не было никаких претензий..." А психиатрия - она почти вся экспериментальная. Неизвестно, что у кого в голове роется. Куда вы лезете, Политик?
   - В любом другом случае, выбора у нас нет... Терпеть такого психа я не намерен!... Ну что? Будем анестезировать ударом стула по голове?
   - Кажется, где-то у меня это уже было, - вставил Писатель.
   - У тебя? У тебя, сиречь, не у тебя. Ты у нас постмодернист крайней степени! Своровал ты это у кого-то... Пошли анестезировать его. План таков: идём сейчас в туалет и бьём его ещё раз по башке, о кафель. Похоже, что сдвинуть его с мёртвой точки можно только сильными ударами по этой самой голове.
   - Но это же живой человек! - возразил наш герой.
   - И что в этом такого, что человек? - возмутился Политик. - Я не понимаю!
   - Неудобно же...
   - Неудобно ему! Неудобно - это когда твоя политическая программа похожа на программу оппонента. Неудобно - это когда деньги меченные дарят. Неудобно - это когда миротворцев посылаешь в страну, в которой всё в порядке. Неудобно - это когда к старости соседские дети на соседа и похожи... Неудобно, это на вопрос женщине на каком она месяце услышать: "Я не беременна..." - Политик замешкался и тут же полез одной рукой за очками, а другой за бумажкой, но не найдя ни того, ни другого вздохнул. - Гаврош стырил стекляшки, как пить дать... Ну, потащили...
   Взяли Писателя за ноги-руки да потащили в туалет, а он и не отбивался - он просто говорил, говорил:
   - И я гляжу на эти серые лица своих сопалатников, собольничников, скорее даже сокамерников, и понимаю: "Боже мой! С этими смуглыми личностями мне придётся провести остаток своей жизни!" Мне нужно кардинально сменить обстановку. Просто необходимо. Жизнь даёт человеку три радости: друга, любовь, работу, только жалко, когда эти три радости не сходятся вместе. Ну, работа-то у меня есть, а вот друга и любви - нет, ибо не на каждого Мастера находится своя Маргарита и не на каждое чудовище находится своя красавица. А потому я и обречён на одиночество, ибо сложного человека и понять сложно как простому человеку, так тем более и сложному, потому что сложность - вещь как сумасшествие - сугубо индивидуальная. Надо бежать! - тут Писатель попытался вырваться, но руки-ноги застабилизировали надёжно. - Только куда же я убегу по этому жёлто-серому коридору с коричневыми дверями? Куда я убегу из этого желтого кольца, бублика, тора, если хотите? Из кольца не убежишь, потому что у него нет конца, как нет его у верёвки со связанными концами или у пассика от электропрялки. А потому я обречён на вечные скитания по этому кругу Ада, потому что в другой круг мне ни за что не попасть. Да и есть ли этот круг или хотя бы дорога из этого. В другую, прямую и конечную реальность? Кажется, что нет. Конечно, кто-то скажет: "Вот дверь, вот забор перепрыгни через него: вот тебе и конечная реальность, вот и альтернатива". Только вот долго я в этой карусели жизни находился и прямо ходить я не умею. Вот и вся недолгая... Это подобно тому, что ходишь каждый день мимо закрытой двери и думаешь, размышляешь: что же за этой дверью? И по незнанию строишь воздушные замки, но когда эту дверь всё же открываешь, то понимаешь, что всё не так сложно как думаешь и воздушные замки превращаются в весьма стандартные панельные дома... Я гляжу на эти серые лица и понимаю лишь одно: это всё маски! Но вот что под этими масками - это уже вопрос. Под маской может быть пустота, такие же серые лица или же яркое лицо. Только под этими масками нет пустоты, впрочем, и яркие лица встречаются крайне и крайне редко...
   Стоит тут конечно заметить, что такое расположение носимого тела не могло не привлечь внимания. Однако как только из подвала подняли Доктора, тот глянул кто тащит, кого тащат, да распорядился ни тех, ни других не трогать.
   Притащили же Писателя в туалет.
   - Ну, эх, дубинушка, ухнем... - скомандовал Политик.
   Разогнались, да как тараном ударили о кафель. Писатель сначала замолк - видать язык прикусил, но потом продолжил:
   - Прости, Создатель, я - твой неудавшийся эксперимент! Я не выполнил возложенных на меня задач, а потому меня уже поздно исправлять и я не знаю, что мне делать дальше. Я не представляю своей дальнейшей судьбы, ибо не вижу, что за этим очередным твоим поворотом. Неужели так всё и закончится, а?..
   Бум...
   - Какая рад...
   Бум...
   - Какая рад...
   Бум...
   Смахнули пот со лбов, и уже было разогнались...
   - Какая радость в этой области смерти... - проронил Писатель...
   Фраза упала на кафельный пол и с дребезгами разбилась. Да множество сверкающих буковок разлетелось по туалету.
   - Это что было? - спросил Политик. - А?
   - Какая радость в этой области смерти! - повторил Писатель. - Как говорилось у Успенского...
   - Прогресс пошёл... А ну-ка навались...
   Бум...
   - Как это было у меня... Было у Наташи две конфеты, одну Наташа съела, а другую - выпила...
   - Так, ещё лучше, он продолжает выдумывать. Давайте ещё разок, для закрепления...
   - Вы ещё спрашиваете, почему постмодернизм пошёл? Ксерокс популярней и дешевле принтера!
   После этого Писатель замолк. Его посадили на попа да дали оклематься. Пернатый потрогал окровавленную голову и поглядел на красный от крови лоб да поднял глаза на своих экзекуторов.
   - А чего вы на меня так смотрите? Думали, умер? Нет, как сказал один герой: "Слухи о моей смерти явно преувеличены"...
   Политик засучил рукава.
   - Это не мой... - поспешил добавить Писатель. - Мне так не написать... пока... Это Марк Твен...
   - Вылечили... - вздохнул Учёный и рухнул на пол рядом с Писателем. - Как чувствуете себя?
   - Знаете, голова болит...
   - А по прочим параметрам?
   - Ну а вообще как? - спросил Педагог.
   - Ничего не болит? - поддакнул Коммунист-Атеист.
   - Плохо... Из всех врачей мне теперь поможет только паталоганатом! Да болезнь-то телесная - это телесное... Я же - писатель. Я - существо эфемерное, если так можно сказать.
   - "Эфемерное"... - передразнил Политик. - Может ещё разок, а?
   - Не надо... Думаете это никак на мне не отражается? - он осторожно помотал головой. - Сами-то хороши. Герой - голова с дырой... А нам не нужны такие герои, своей карающей десницей пополняющие морги, травмпункты и общества инвалидов. Все от них уже устали. Куда интересней сменить активный залог, пассивным и помучить их до появления философии.
   - Ты уже разок так доигрался, так они самого в морг faillir отправили...
   - Но зачем же так пессимистично? - чуть было не расстроился Писатель. - Вы же не Великий Пессимист. Долой Кафку! Не как человека, как стиль, конечно. Долой всё же. Нет теперь во мне никакого пессимизма. Пусть хоть и великого...
   - Ну-с... Мавр может уходить, - смекнул Политик. - Идёмте, парни.
   - Я не пойду... - сказал Коммунист-Атеист. - Я устал...
   - Только появился, тут же и исчезнуть не можешь. Молодёжь, пошли...
   - И я сидеть буду - сказал Вечномолодой.
   - А я пойду...
   - Не фиг мине там делать Пернатого по башке шкандыбнули так типа ещё чё будем
   - Ну да... - согласился Писатель. - Почему у всех злодеев помощники идиоты? А он над ними глумится запросто. Что же у них профсоюза нет? А было бы занимательно почитать, как он им: "Идиот, дебил, дегенерат", а он ему: "Я член профсоюза, вы не имеете права так со мной разговаривать, мы на вас в суд подадим!"
   - Всё-всё-всё... - отмахнулся Политик. - Я пошёл... Учителка, за мной...
   - Нет, я уж как-нибудь сам по себе...
   И, ни с кем не попрощавшись толком, встал наш герой да вышел.

9

   Куда же он пошёл, спросишь меня ты, мой пытливый любопытный читатель? Да уж пора бы догадаться. Он все семь глав, весь сюжет, все эти транзитные тернии и посадочные звёзды рвался к уединению и наконец-таки дорвался. Он нашёл жёлтую дверь! Санитар как раз расправлял коряво приклеенные синие буквы на белой табличке. "ПЕДАГОГ" - значилось там.
   - Разрешите пройти... - попросил наш герой.
   - Фу ты, ну ты... - развёл руками санитар. - Прошу, ваше Величество...
   Педагог косо глянул на бугая, да ничего и не ответил. Характер его таков.
   Всего ожидал Педагог от причуд Доктора, но чтобы предоставить ему палату с абсолютно голыми стенами - это перебор. Ни присесть, ни прилечь. Он провёл пальцем по полу - чистота да и только. Сел герой наш на пол и откинулся спиной на стену.
   - Да уж... Денёк...
   - Ничего не скажешь... - кивнул Голосу Педагог. Взгляд его скользнул по идеально белым стенам. - Как же здесь всё пусто-то? Неужели мне и спать на полу придётся?..
   - Заперется бы... - попросил Голос.
   Но защёлки на двери не имелось.
   - Видать, не судьба... - вздохнул наш герой, заложил руки за голову и откинулся на стену. Стена оказалась мягкой на ощупь и слегка шершавой как промокательная бумага. - М-да... Дела...
   Однако остаться в одиночестве Педагогу конечно же не дали. Дверь его вскоре распахнулась и на пороге появился Политик.
   - Ага, - довольный собой воскликнул он. - Вот ты куда подевался. Физкульт-салют! Там ужин стынет, а он в палате своей заперся...
   - Я не хочу...
   - А уже и не получится. Мы все отобедали... то есть отужинали и твой харч отдадут свиньям Доктора...
   - Санитарам, что ли?
   - Побойся Бога и не остри, - тихо добавил старик, - у Доктора же здесь под боком коттедж и там свинки. Им и отдадут. Ну, а ты чего даже не заперся?
   - Нечем... - пожал плечами наш герой.
   - Какая разница? Одному у нас шпингалет не поставили, так он собой подпёр и сидел так.
   - Так двери же в коридор открываются. Как это он подпёр?
   - Да-да... Он тоже об этом узнал когда третий обед пропустил и его пошли выковыривать, - кивнул полковник ВДВ. - Ну а ты чего грустный такой? Боишься чего-то?
   - Ничего я не боюсь. Я хочу одиночества.
   - Одиночества? Ха! Этого вот одиночества? - Политик охватил широким жестом небольшую комнатушку нашего героя. - Куча похожих на тебя и отличных друг от друга, индивидуальных... И нет же. Не сойдешься с ними, не поговоришь. Каждый куда-то норовит деться, скрыться, уйти, а иные наоборот на уши засядут, вербовать начнут...
   - Политик, скажите честно, вы почему такой беспокойный? Отчего вы всех ненавидите и всех тут же любите и заботитесь о них?..
   - Вопрос... - задумчиво заметил Политик. - Никогда и не задумывался... - почесал затылок, да сел рядом с Педагогом. - Нравишься ты мне, Учителка...
   - Как и Учёный, Вечномолодой и даже Коммунист-Атеист...
   - Нет, не мешай тёплое со спиртом... - пототав головой на отрыжке выполвил Политик. - Это совсем не те... Эти так, arbeitsplatzerhaltung... А тебя жалко... Испортят же...
   - Ну тогда чего же вы о них печётесь? - уживился наш герой.
   - Не твоё дело, это моя политика, хитрость, можно сказать...
   - Всё-таки вы сумасшедший. Хоть и пытаетесь выдать себя за нормального. У вас многое как у шизофреника не вяжется, в вас одновременно живёт две натуры и каждая вам выгодна! Не так ли?
   - Не так, - не медля ни секунды ответил Политик.
   - Нет, так. Вы такой же как и я, Вечномолодой и Художник. Как мы все здесь...
   - Мы - не сумасшедшие. Сумасшедшие - этолюди, бьющиеся башкой о стену и пробивающие её... А мы же, мы так, чудаки, чокнутые, которых решили изолировать от остальных, - Политик описал сухопарым пальчиком в воздухе кольцо. - Вот так, генацвале... И вообще ты здесь без году неделя, а уже судишь. Ткача с Таксистом не видел, а уж теологию строишь! Конституцию Бублику писать собираешься будто...
   - Что строю? Какую ещё Конституцию?
   - Не важно, - отмахнулся старик.
   В дверь постучали. Политик и Педагог переглянулись.
   - У меня пока здесь пусто... - шепнул наш герой.
   - Значит, с коридору... Входи, чего встал?!..
   На пороге возник Писатель. Лоб его уже аккуратно закрасили зелёнкой и поверх заклеили пластырем. Глаза горели, а подмышкой он держал стопку исписанных пером листов.
   - Знаете, что я только что написал?.. - возбуждённо спросил он.
   - Знаем, шедевр! - перебил Политик. - Вот лечишь, Учителка, таких лечишь, а у них - здрасьте-пожалуйте, рецидив... Ну все головные choc'и по барабану...
   - А откуда вы знаете? - расстроился Писатель.
   - У тебя другого не бывает...
   - И ведь верно... - он подскочил к сидящим и протянул стопку, сначала обоим, потом позиционировал исключительно на нашего героя. - Вот, ещё чернила не до конца высохли.
   - Давай сожжем как второй том "Мёртвых душ"? - предложил Политик. - У Кочегара есть отменная печка в палате. А?
   - Не надо, - принимая рукопись от сияющего в сотни люмен Писателя попросил наш герой. - Старался же человек... "Дело"? Кратенькое название...
   - Погоди, у кого же это было? Вассерман?
   - У меня "Дело", а не "Дело Марцириуса"! - поправил его Писатель.
   - Герман?
   - Не "Дело, которому ты служишь", а просто "Дело"!
   - Горький?
   - Политик, хватит перебирать, как маленький, ей Богу. У него было "Дело Артамоновых". У меня же просто "Де-ло", просто, понимаете? И вообще всё это дело происходит в далёком будущем, в 3271 году...
   - А почему не в 3272 или 3270? - ехидно спросил Политик.
   - Мне так захотелось, цифры в литературе - вещь подлая. Напишешь округлённо - скажут: "Не хватило фантазии, творец судеб?", а напишешь какое-нибудь: "Три тысячи восемьсот тридцать семь целых и сто пятьдесят семь тысячных", опять же пристанут: "А почему не три тысячи восемьсот тридцать семь целых и сто пятьдесят шесть тысячных или три тысячи восемьсот тридцать семь целых и сто пятьдесят восемь тысячных?" Я же не стал в этот раз ломать голову, а просто написал от фонаря, чтобы побольше было... Вы читайте, читайте...
   - Да-да... если вы затихните, я даже смогу сосредоточится, - сказал Педагог. - "Следователь зевнул, прикрыв полный здоровых зубов рот нежно-розовой рукой с аккуратно постриженными ногтями, после чего побил себя по румяным щекам здоровыми розовыми кулачищами и взглянул на подсудимого своими карими глазами с белыми как снег белками..."
   - Не сильтесь понять, где вы такое читали, - успокоил гадающего Политика Писатель. - Это новая вещь.
   - Ну да, как и все предыдущие...
   - Простите, я вас перебил, вы продолжайте...
   Педагог продолжил:
   - "Никак не могу заставить себя работать, - оправдался он и перевёл свой взгляд с подсудимого на экран компьютера, но глаза отказывались сосредоточится и шарились по чему угодно, но никак не по рабочему документу. - Только что из отпуска, - добавил он, впрочем, добавить стоило не это, а уже совершенно другое - относящееся непосредственно к делу сидящего перед ним человека. Следователь опять побил себя по щекам, хлебнул из чашки кофе без кофеина и с обезжиренными сливками и наконец-то взглянул на экран в надежде настроится на рабочий лад. - Я только что из отпуска, - повторил он, и снова попытка хоть как-то организовать себя не увенчалась успехом. - Итак, - сказал он, растянув это слово секунд на восемь, - как вас зовут?
   - Вы же знаете, - ответил подсудимый.
   - Да я-то знаю, но это всё нужно для протокола и для стенографии. Работа заставляет, сами знаете.
   - Хорошо. Зовут меня Треммель Иоанн Николаевич.
   - Странное имя. Откуда оно у вас?
   - От папы с мамой. Вы меня спрашиваете какие-то дикие вопросы, будто я сделал какое-то страшное преступление.
   - Ой, не говорите! Вы ещё себя недооцениваете. Ваше дело - самое кровавое преступление за последние лет тридцать, а может быть и все пятьдесят.
   - С чего это кровавое? Чего я такого сделал? Я даже крови не пролил! - возмутился подсудимый.
   - Ладно, оставим подробности до того момента, когда дойдём до него. Итак, когда вы родились?
   - 17 марта 3247 года.
   - Нашей эры?
   - Конечно, нашей! Не бессмертный же я!
   - Ой, не говорите! С вашими-то возможностями, мало кем вы можете являться!
   - Я - обычный человек!
   - Ой, не говорите! В вашем личном деле такое записано, - следователь мечтательно поднял глаза к небу.
   - Но мои психические заболевания к делу не относятся.
   - Ой, не говорите! Ещё как относятся, надо быть осторожней с таким букетом наследственных психических заболеваний. Человечество уже давно победило эти болезни, а вы являетесь тем редким случаем, когда вы сами - образец атавистических болезней, если - не дай прогресс - не вирусов. Этаким ходячим экспонатом для Музея Психиатрии, куда водят студентов смотреть ископаемых психопатов.
   - Может, перейдём сразу к делу? А то предыдущий следователь тоже подобные задавал вопросы и я попросил его сменить. Его и сменили.
   - Что вы! Что вы! - следователь не на шутку перепугался. - Всё как пожелаете, - он покашлял, сменил свою ироническую мину на куда более лирическую и серьёзным тоном спросил: - Давайте всё по порядку: с самого, как говорится, начала.
   - Хорошо. Родился я на территории Бомбейско-Делийско-Калькутской агломерации 17 марта 3247 года...
   - Нет-нет, - осторожно запротестовал следователь, потом не менее осторожно посмотрел на подсудимого, ожидая от него какой-то зверинной реакции, не дождавшись оной - осмелел, и всё же кротко попросил: - Давайте с начала самого дела. Откуда всё пошло?
   - Хорошо, - кивнул подсудимый. - Ещё в детстве, в Инкубаторе N 785-14 за мной заметили некоторую агрессию и склонность к нестандартному решению неразрешимых вопросов методом кулака и ног. Меня сначала поставили на карантин, потом лечили семь лет отдельно от других детей, дабы я их не покалечил во время приступов. Вылечить меня не смогли, а просто приставили ко мне лечащего врача и отправили в большую жизнь, запретив несколько видов профессий и пару видов отдыха, дабы не вызвать обострения. Доктор, правда, через пять лет сменился...
   - Вы его убили?
   - Нет, что вы! Он защитил по мне... то есть по моим болезням, докторскую диссертацию и ему уже не хотелось мною заниматься, хотя, поговаривают, что на мне ему можно бы было стать академиком или даже Нобелевским лауреатом.
   - И что дальше?
   - В общем, отпустили меня в большую жизнь с ограничениями. Раз в год я был обязан проходить осмотр, а раз в неделю ко мне приходил мой лечащий врач. Так я жил, женился, с согласия МАМН...
   - Мамы? У вас была мать? Вы же сказали, что инкубаторский...
   - Нет, МАМН - это Мировая Академия Медицинских Наук. Вот, женился я, с согласия МАМН и на женщине, что они мне сами и предложили. Женщина та была сущий ангел, психиатр по специальности... Я не сильно удаляюсь от дела?
   - Нет-нет, что вы! - тут следователь решил не протестовать. Хочет выговориться - пусть выговориться. Главное: чтобы не так долго, а рассказать о своей неудавшейся личной жизни полдня не займёт. - Продолжайте. Вы как раз в русле, нисколько от него не отклоняясь. Вот вы женились, и что же?
   - Да с женитьбой дело даже и не связано, оно как раз связано с окончанием моей семейной жизни. Дело в том, что через два года совместной жизни Аглая - так звали мою жену - не выдержала "такого сосуществования со скрытым агрессором и маньяком", как она сама однажды обмолвилась, и ушла от меня, оставив записку: "Прости, Аня (это она так меня называла), но дальше я так не могу, я ухожу, не ищи меня. Я хочу искать спокойной жизни. Прости, если сможешь. Уже не твоя Аглая". И всё! - он замолчал.
   - Вам дать воды? - забеспокоился следователь.
   - Нет, спасибо, не надо. Просто не хочется переживать этот момент ещё раз.
   - Во второй? - робко предположил следователь.
   - В третий, - грустно ответил Треммель. - С вашим же предшественником мы и поговорили, прожили его ещё раз.
   - Тогда мы пропустим его сегодня. Раз уж вы уже... м-м... говорили... И что было дальше?.. Ну, после того... момента, когда... вы сами догадываетесь... мы там остановились... как раз...
   - Тогда я пошёл в магазин... Нет, сначала прочитал записку ещё раз... тридцать-двадцать - не помню уже точно сколько раз. Но всё же пошёл я в магазин...
   - Пошли? - засомневался следователь.
   - Да, пошёл, - кивнул подсудимый. - Ещё в детстве я научился свои приступы подавлять прогулками по агломерации. Лучшего транквилизатора и не придумать... Пошёл я в магазин, а там стоит он...
   - А с этого момента, пожалуйста, поподробнее.
   - О нём ничего особого подробно сказать не могу. Не было никаких у него отличительных черт. Обыкновенный андроид-продавец, штампованная модель. Ну, я же не виноват, что он был такой тупой.
   - Нет-нет, - поспешил согласиться следователь.
   - Не смог он мне дать последний выпуск "Вечерней Московско-Владимирской агломерации", я на него и разозлился и тихо... я никого не хотел обидеть... я был в таком состоянии, вы понимаете...
   - Понимаю, очень даже понимаю, - также добродетельно согласился следователь.
   - В общем, я тихо сказал: "Убью!"
   Эти слова произвели на следователя впечатление сродни грому с длинной и витиеватой молнией. Следователь вздрогнул и с опаской взглянул на подсудимого, будто тот сейчас прыгнет и вцепится ему в шею своими ровными белыми зубами.
   - Ч-что, - сказал он заикаясь и даже несколько осторожно ощупывая свою розовую гладкую шею - так он всё явственно представил, - та-ак и с-сказали?
   - Да. Именно так. Я сомневаюсь, что он даже это расслышал. Но я ушёл из магазина и уже у самого дома увидел своего лечащего врача. Он был в пижаме и имел очень уж невыспавшийся вид, видимо, ему пришлось вставать посреди ночи - ночь ведь на дворе была - и спешить ко мне. Он тут же меня с радостью встретил, горячо обнял и сказал: "Как я рад за вас". Я ещё подумал: "Маньяк какой-то, у человека горе, а он радуется", но потом я сообразил, особенно после, как я услышал последующие его реплики.
   - И в чём они состояли?
   - Он говорил что-то про свою Нобелевскую премию, про множество других всяких премий, почётных членств в научных обществах и даже место президента МАМН. После чего он сказал мне: "Иди и сделай то, что захотел". Я даже не понял, о чём он говорит, а потом он повёл меня в ночной супермаркет, где мы сначала зашли в винный отдел и купили самого дорогого вина, естественно безалкогольного - кто же видел другое в наши времена? А после мы направились в оружейный отдел, где скучал такой же андроид-продавец, во время скуки он играл сам с собой в трёхмерные шашки. Он выпучил на нас свои глаза (не глаза у него, конечно, были). Видимо, за последние лет двадцать мы были первыми посетителями этого отдела. У него на бластерах даже пыль осела толщиной с палец...
   - С какой именно палец? - поторопился уточнить следователь.
   - Со средний где-то.
   - Понятно, продолжайте пожалуйста дальше.
   - Мой врач подошёл в андроиду и долго с ним беседовал, после чего подвёл меня к прилавку, а андроид так на меня и продолжал глядеть. Когда же до него, наконец, дошло, что не плохо бы было выполнять свои прямые обязанности - то тут же он выложил на прилавок несколько самых лучших пыльных бластеров, добавив, что это самый счастливый день со момента его сборки. Откуда только у железок счастливые дни, да и вообще представление о счастье? "Это всё я могу взять?" - спросил я. - "Ну, я думал, что вам и одного хватит, но всё же можете взять все, если вам угодно", - ответил он.
   - Да-да, точно так, - сверил с предыдущими показаниями следователь.
   - Так вот. Он стал мне показывать все бластеры, прикладывать их к руке, рассказывать об их достоинствах. Я всё ещё не понимал, зачем мне нужен бластер. Но мой врач выбрал самый лучший и попросил записать на его счёт. Но андроид сказал, что для такого клиента (меня, то есть) ему ничего не жалко, и мы ушли. Врач вёл меня куда-то и объяснял, что он этого никогда не забудет, что он будет носить мне в тюрьму передачи, какие я только захочу, что теперь наша жизнь изменится. Он так и сказал, что именно наша жизнь изменится. Не его, не моя отдельно, а именно наша. Когда я его спросил, к чему он клонит, он прочитал мне лекцию о том, что общество этого никогда не забудет, что пора бы сделать мне обещанное, что человечество медленно и верно умирает и что мой гражданский поступок войдёт в историю, а потому я просто обязан его выполнить. Одно по одному талдычил, конечно... Когда же я его спросил, что за поступок он имеет в виду, то он объяснил мне, что я просто должен убить этого андроида в магазине. "Но зачем? Он же сам продал нам бластер!" - сказал я. - "Да не того андроида! - почти вскричал он, но потом шёпотом добавил. - Простите, вырвалось... Но если вы хотите и этого уничтожить, то я не против. Так даже лучше выйдет, двойное убийство". Он вёл меня в тот самый газетный магазин, объясняя, что последнего человека убили лет двадцать назад, да и то по ошибке, последний бластер был куплен лет пятнадцать назад и тот повешен на стену как сувенир, что охоту запретили ещё в двадцать шестом веке, потому что единственным животным, на которое разрешено охотиться стал человек, что сейчас человечеству интересны звёзды, а не старушка-Земля, что ему, его жене и его детям хочется есть, то же самое хочется ещё и следователю, адвокату, судье, прокурору, присяжным и палачу... и много кому ещё. Так подвёл он меня к тому самому магазину, где я и сказал...
   Мигом следователь залез под стол, чтобы из безопасного места услышать это страшное слово.
   - Где я и сказал то самое слово... Вы что-то потеряли, брат следователь?
   - Я? Нет, - поспешно ответил следователь и вылез из-под стола, решив, что буря миновала. - Всё в порядке. Это я так.
   - Я продолжу? Подошли мы к тому самому магазину, врач мой зашёл в него, попросив постоять на улице несколько минут и умолял никуда не уходить. Потом вышел и сказал, что меня там уже ждут. Я вошёл в магазин и увидел этого андроида, странно, но в тот момент я уже не чувствовал к нему абсолютно, представляете, абсолютно никакой злобы. Я, конечно, был недоволен, что мне не достался последний выпуск "Вечерней Московско-Владимирской агломерации", но ненависти к андроиду никакой не испытывал. Он-то чем виноват, что газеты закончились? Он же их не ест! Ну разозлился я, ну бывает, ну и прошло всё, я даже успокоился... Но он обнажил свою... в общем то место, где у них обычно находится блок питания и с пафосом сказал: "Ну же! Стреляй! Хотя нет, я должен умереть красивей, - он поменял позу, так чтобы красиво упал и на полу лежал бы тоже красиво и добавил. - Стреляй! Выполни свой гражданский долг!" Он кричал, а я не люблю, когда на меня кричат, - обиженно сказал подсудимый и тихо виновато добавил. - Я нажал на курок!
   - И что? - проглотив комок в горле, спросил следователь - он был явно взволнован.
   - Я промахнулся, - вздохнул подсудимый. - Луч ушёл в потолок, оставив довольно большое опалённое пятнышко, которое впрочем, тут же заросло полимерной плёнкой - магазин-то был с искусственным интеллектом и регенерационной системой.
   - И тогда вы выстрелили ещё раз и уже в блок питания андроида?!
   - Нет. Я расстроился на промах и уже захотел уйти, но андроид упал без признаков работы.
   - Испортился от перенапряжения, бедняга, - покачал головой следователь.
   - Скорей всего нет, - помотал головой подсудимый. - Из его головы тут же посыпались искры. Если вы слышали сплетни или читали в журналах, то именно так андроиды поканчивают с собой. Он просто захотел поломаться и поломался... Честное слово, я его не убивал! Я потрогал его, проверил, что он не шевелиться, вентиляторы не работают, лампочки не мигают, и пошёл вызвать "Скорую робототехническую помощь". А на улице меня встретил мой врач в окружении журналистов и что-то им рассказывал, а рядом стояла полиция и уже подлетала карета "Скорой робототехнической помощи". Робототехники аккуратно поместили андроида в пластиковый мешок и увезли в сторону агломерационного Музея. Но я в него даже не попал. После такого замыкания его можно бы восстановить, просто поменять нейтронный мозг и пустить снова работать, но его сразу увезли в Музей, в пластиковом мешке, как труп робота, если можно так выразиться. Меня тут же схватили полицейские, нацепили наручники и в сопровождении моего личного врача, ещё пары десятков психиатров и журналистов на автобусе увезли в тюрьму. Честное слово, меня подставили! Я его не убивал! А он сам это сделал!
   - Ну, это не вам решать. Это решит суд, - спокойно ответил следователь. В его голосе чувствовалась какая-то подлость. Сказал как палач... Как отрезал.
   - Да-да. Мой адвокат тоже так говорил.
   - И что он ещё говорил?
   - Ну, что он ещё хочет купить второй глайдер, что надо бы детей на Марс отправить учиться. Он меня успокоил, сказал, что устроит мне просто электрический стул или газовую камеру, у него есть связи среди судей и палачей. А прежний следователь тоже смотрел на меня и говорил: "Не жилец ты, парень. Такое обеспечение карьерного роста, ты даже не подозреваешь. Не жить тебе с таким грехом на свете". Но за убийство андроида дают всего лишь три года, как за порчу имущества?
   - Да, именно так. 2498 статья Мирового Уголовного Кодекса. Пункт Первый.
   - Тогда отчего же меня-то казнят? Не имеют права. Они же не имеют просто права казнить меня, правда?!
   Следователь молчал.
   - Чего вы ничего не говорите? - пытался достучаться до следователя Треммель. - Ведь не имеют же! Не имеют они права меня казнить! Есть же презумпция невиновности! Есть же законы! Я знаю Уголовный Кодекс! Мне его в детстве читали и сразу помечали те моменты, где я могу случайно проявить агрессию! Я ведь тоже имею права! Я же такой же человек как и вы! У меня тоже пятьдесят четыре хромосомы как и у вас, как и у вашей секретарши, как и всех людей на планете! Я сам могу назначить себе следователя и адвоката! И я им уже один раз воспользовался!
   Тут следователь мигом проснулся и сразу засуетился:
   - Что вы, что вы, не надо пользоваться этим правом ещё раз. Я вас чем-то не устраиваю, любезнейший?
   - Да!
   - Может, вы успокоитесь? - следователь вытер пот со лба и проглотил слюну. - Выпьете? Знаете, после вина, что согревает душу, даже как-то спокойней. Выпьем по рюмашке? У меня есть, - и, не спрашивая разрешения, достал бутылку из-под стола, тут же её откупорил и разлил в появившиеся под запах вина бокалы. - Это с планеты Аристотель-3. Хорошее. Никаких вредных примесей и безалкогольное. Спирта ни на грамм. Выпейте, - он протянул бокал с тёмно-красной с зеленоватым отливом жидкостью Треммелю.
   Подсудимый принял бокал и трясущимися руками поднёс его ко рту. Следователь тоже поднёс бокал ко рту и взглянул на подсудимого.
   - Вы пейте, пейте, - сказал он. - Вино хорошее.
   Треммель принюхался к вину, посмотрел на свет.
   - Да, как играет на свету, - заметил на это следователь.
   Только после этого Треммель отправил вино в рот. Там оно провалилось в пищевод, потом в желудок и далее. И только затем следователь сам выпил махом весь бокал, после разлил снова и предложил Треммелю.
   - Погодя, - отказался тот. - На чём мы остановились? - он начал вспоминать о ходе разговора, к этому времени уже изрядно успокоился. - Ах да, ведь они же не имеют права сажать человека по статье на более долгий срок, тем более казнить его, тем более со смягчающими обстоятельствами.
   Следователь задумался.
   - Теоретически нет, - медленно ответил он, когда нашёл наконец компромиссную фразу.
   - Тогда почему они так делают?
   - Время такое, - следователь настойчиво пододвинул подсудимому бокал.
   Он выпил и второй бокал, взглянул на следователя, тот срочно схватил свой, быстро опрокинул в себя, да так, что чуть не захлебнулся.
   - Отчего оно такое?
   - Потому что такое, - путано ответил следователь.
   - Но ведь казнить человека за убийство робота - это произвол!
   - Произвол, - согласился следователь и даже кивнул для полного согласия.
   - А почему они тогда так делают?
   - У них нет другого выхода, - следователь начал медленно хмелеть, хотя захмелеть от этого вина невозможно теоретически, впрочем, как и практически. В натуральном виноградном соке алкоголя и то больше... только где же натуральный-то найдёшь теперь.
   - Почему у них нет другого выхода? - тупо продолжал задавать вопросы подсудимый. - У нас же цивилизованное общество! Всегда есть выход.
   - Видите ли, Иоанн, уже как тысячу лет с лишним человечество вышло в космос, оно победило все известные болезни, люди живут по триста-четыреста лет, да и то умирают по случайности, - медленно и чинно начал он. - Но ведь есть же какая-то биологическая программа, что пишется природой, о том, сколько должен жить человек и как он должен болеть. Конечно, не все болезни победили, ваши, например, появляются как тучки на чистом небе. Ещё в двадцать седьмом веке некий учёный по фамилии... чёрт, забыл... ещё утром помнил... и в академии зубрил... так вот, этот учёный предложил химическим путём кастрировать у людей агрессию, он считал, что люди много тратят времени и нервов на то, что стараются... - следователь замялся, потом сделал над собой усилие и выдавил нужное слово, - убить ближнего своего. В результате исчезли преступления на почве агрессии, высокое благосостояние и социальные программы свели все возможные злодеяния на нет. Люди стали жить втрое, вчетверо дольше. Слава цивилизации, в те годы уже были полёты в далёкий космос и проблем с переселением не появилось. Но существовали индивидуумы, которые имели некий иммунитет к этой кастрации и самое обидное, что изоляция таких людей не помогала - иммунитет как рецессивный признак передавался по наследству и проявлялся раз в шесть-семь поколений. Вот вы в такое поколение и попали...
   - Это всё ясно, - поспешно согласился подсудимый. - Это мой грех, но почему же тогда меня хотят казнить? Меня им уже не исправить, а вот детей моих, а точнее... Сколько вы сказали поколений?
   - Неважно. Важно, что все службы, так долго накапливаемые человечеством, оказались тут же не нужны. Полиция первое время ловила жуликов, но когда и жуликов не осталось, то в полиции стал работать только паспортный стол да всякие инспекции. А полицейских набирали, потому что хотели люди учится и работать как их предки. Да и куда они денут преподавателей и профессоров полицейских учебных заведений? Труды по криминалистике тоже не зря написали, ведь да? Целый подвид людей в мундирах никому оказался не нужен! Куда они денут специалистов по разного рода убийствам, отпечаткам пальцев, маньякам, взрывам, летящим пулям, заложенным бомбам, терроризмам всяким?..
   - Это что такое?
   - Сам не помню. Это мы на первом курсе по истории проходили... Куда их-то девать? Нет, пусть живут. Не надо их переучивать, а то мозги опухнут, - следователь вошёл в раж и уже мало обращал внимания на собеседника. - Поэтому вскоре сформировалась такая система, где любой мало-мальски способный преступник помогал продвинуться по службе полицейскому. Любой красный индивидуум из серой массы помогал дослужиться до генералов и академиков такой массе людей, что вы даже представить себе не можете. Этот человек сразу становится нужен всем. За него хватаются, держат мёртвой хваткой и не отпускают. Он как святой, всякий к нему прикоснувшийся тут же приобщается к его делу и мгновенно получает столько возможностей для продвижения по службе!
   - То есть, - начал размышлять Треммель, - как я вас понимаю, чтобы могли поесть и даже приодется отпрыски и супруга следователя, прокурора, судьи... - он осторожно оттянул воротник, - и палача, я должен не сопротивляться и идти на... м-м... плаху?
   - Да! - следователь буквально вскочил. - Но вы станете Мировым героем. Новым Спартаком, Клаасом Шпренсишпигелем, Джоном Израэлем, Анжелой Дэвис, наконец. Вас впишут в анналы истории с ними в одну строчку как самого кровавого и хладнокровного убийцу (Этого слова следователь больше не боялся!) за последние четыре века! Хотя нет, можно даже вас как неуравновешенного маньяка оформить, так даже лучше будет.
   - Кому?
   - Всем, вам же уже всё равно будет, вас так и так казнят - выхода нет, а вот с каким именем вы войдёте в историю - это уже срок вашей жизни в веках, - правой рукой он обнял Треммеля за плечи и свободной левой открывал перед ним перспективы (а заодно и перед собой). - Видите ли, редко когда в веках остаётся имя поймавшего и судившего маньяка. Они лишь получали лычки и на этом их миссия заканчивалась. Но зато убийцы оставались в веках. Люди любят убийц, потому что они смогли вырваться из их серой массы. Они смогли у-убить! Именно они! А серая масса - нет! Убийца - герой!..
   - Но я не убийца... Я ведь страдаю! Я же не совсем виновен, точнее, совсем невиновен. Мало того, что меня подставили, так ещё и хотят дать наказание суровей, чем должно быть.
   - Ой, не говорите! (Следователь вспомнил своё любимое выражение - наверное, "хмель" уже начал выходить из его головы.) Тогда это будет ещё лучше. Народ любит мучеников. Один Христос чего стоит. Славы на три тысячи лет.
   - Нет. Мне жизнь дорога. Я хочу жить!
   - Ой, не говорите! Но от вас же ушла жена!
   - Она потом вернулась, она сказала, что теперь я стал настоящим, каким она меня и представляла и сказала, что будет носить мне передачи или цветы на могилу.
   - Ну, вот видите. Вас уже будет помнить в будущем хоть один человек, а это не так уж и плохо.
   - Нет, извините, - Треммель убрал руку следователя со своего плеча, - у меня только жизнь налаживается. Может быть, меня ещё и помилуют, за скромное житьё или за убийство в состоянии аффекта. Пусть я даже просижу лет пять, но останусь жив. Вернусь к жене, на работу, заживу дальше. Ведь что такое пять лет по сравнению с нашей трёхсотлетней жизнью? Тьфу.
   - Ой, не говорите! Так у нас дело не пойдёт, - следователь схватил Треммеля за плечи, повернул к себе лицом. - Эгоист! Ты о других подумал? Обо мне? О моих детях? А их у меня пятеро и они все хотят есть. О журналистах? О палаче, в конце концов? Вот что, Аня, выбрось эту дурь из головы. Ты - труп. Но труп привилегированный. К тебе на могилу женщины будут таскать цветы корзинами как минимум два века. Ты дашь жизнь груде проектов и трудоустроишь такое количество служащих. Ты просто всех обеспечишь! А так у нас с тобой дело не пойдёт, Аня...
   - Что это вы на "ты" перешли? - упрекнул следователя Иоанн. - Вы с руками-то поосторожней, я ведь неуравновешшанный. Сейчас как выйду из себя! - пришлось пригрозить.
   - А! Плевать, - широко махнул рукой на всё следователь. - Нападение на полицейского. Тебя не то, что казнят, твой благословенный прах за это по ветру развеют... на месте, без суда... отсюда и до Бетельгейзе...
   - За нападение на полицейского дают до семи лет, я-то знаю.
   - Тебе - нет. Ты - особый случай, а уголовный кодекс устарел, его же писали не сегодня и не вчера, понимаешь ты это?
   - Нет, не понимаю, - Треммель вырвался и побежал к двери. - Сейчас я позову охранника и попрошу сменить следователя. Вас уволят!
   - Плевать, то, что ты отказываешься от казни, тоже самое. Я свой шанс и так упущу, но вот ты же отпускаешь такую возможность на волю! Ты ведь не видишь перспектив, - следователь потянул руки к Треммелю. - Человечество гибнет. Мы пьём безалкогольные напитки, да и то определёнными малыми дозами, не знаем кофеина и табака, губивших человечество полтора тысячелетия, мы абсолютно здоровы, ни жира тебе, ни сахара с солью, тогда как тысячи лет назад люди гибли целыми странами, мы всё вокруг стерилизовали. Перестроили под идеальные условия! Но мы умираем, Треммель, понимаешь ли ты это? Только начинается эта смерть с разложения, а не разложение со смерти.. А ты ведь Христос нашей эпохи! Ты не тщеславен, не любитель делать себе карьеру. Стерильные доктора убили в тебе притаившегося зверя, как сделали это с человечеством сотни лет назад... В мире выработалась новая порода людей. Человека вновь не сделаешь агрессивным. Это уже утрачено. Но людям нужны, такие как ты, - следователь медленно делал шаги к испуганному до безумия Треммелю, который, выкатив глаза, с ужасом глядел на приближающиеся мускулистые руки. - Герои! Им нужна вера, что не всё в мире так стерильно, пусть хоть для этого погибнет один человек, зато сто миллиардов во Вселенной будут здоровы и будут верить в будущее! Верить, что наступит время и человечество сможет выйти из себя и вставить всем по первое число. Ты согласен?
   - Нет, - сказал Треммель твёрдо. - Я жить хочу. И не в веках, а сейчас, - он попятился прочь от этих бешеных рук, но упёрся спиною о дверь. - Я сейчас позову охрану!
   - Не позовёшь, потому что зверь внутри тебя тщеславен и готов умереть для человечества. А ты же должен умереть ради людей! Ты должен!.."
   - Ну как?
   - Да уж... - тихо ответил Педагог. - Жестокая вещь... Такую книгу, знаете ли, надо читать в классе этак одиннадцатом, ночью, с фонариком, втайне от родителей.
   - Написал и сразу - шедевр... - буркнул Политик.
   - Неплохо написал, верно?
   - Да какое там "верно"? Это же депрессия на депрессии! Как у Комы нашего! Или ещё хуже...
   - Я всё слышал! - не преминул заметить тут же возникший рядом с Политиком Атеист.
   - Слушай, ты всегда так неожиданно появляешься, ты не фантом, случаем?
   - У фантомов нет Миров, но у Миров есть фантомы, товарищ!
   - Точно замечено, - сказал присевший рядом с нашим героем Писатель. - Значит, говорите "неплохо"?
   - Читабельно, во всяком случае.
   - Это уже и неплохо... Думаете, кто-нибудь это напечатает?
   - Куда гонорар слать будут? - вопросил Политик. - "На Бублик Доктору"?
   - Да гонорар - дело второе! Меня и так кормят, поят, книги покупают... Так что не это важно... Деньги в нашем деле - продукт чисто сопутствующий. Главное-то - удовольствие...
   - Ну да, конечно... Художник должен быть голодным...
   - И это именно так... - тут же не преминул заметить Художник.
   - Блин! Ты-то как здесь оказался?
   - Я пришёл, когда вы читали рассказ, а по своей диковинной рассеянности вы меня и не заметили... - пожал плечами живописец.
   - Ещё один учитель... Вот Учителка у нас теперь есть, он и будет вас всех учить, так что заткните глотки, коли это не ваше... Quae sunt Caesaris caesari - что с древнего: Слесарю слесарево...
   - Писателем, наверное - быть непросто, - пожалел наш герой прозаика.
   - Да, дело это непростое. Иной раз творишь, творишь и ничего не получаешь...
   - Или получаешь по шее...
   - И такое бывает... - угрюмо закивал Писатель.
   - Незавидная у вас работёнка, - покачал головой наш герой. - Иной раз приходиться думать обо всём и обо всех сразу. Я же как представлю, что все шесть миллиардов с хвостиком человек чем-нибудь занимаются: кто работает, кто отдыхает, кто любит, а кто и ненавидит, кто умирает, а кто убивает, кто учится, а кто и учит... есть от чего сойти с ума.
   - Молодой человек, - обратился к нему проникновенно Коммунист-Атеист, - не выполняйте за Господа его обязанностей, хоть он их и сам плохо выполнял бы, если бы существовал.
   - Это-то я понимаю... Моя беда в том, что я пытаюсь заботиться тихо обо всех сразу и у меня не получается. А мир-то катится в неведомые Чёрные дыры...
   - А вы сомневались?.. - вставил возникший вдруг Учёный.
   - И оттого мне всегда грустно... Я какой-то странный, юродивый... Чтобы я жил без проблем особых, мне нужно давать повод для щенячьей радости. Вот дали повод, месяцок протянул и снова давать повод.
   - А вы не пробовали себя специально в тоску вгонять, чтобы любая радость была для вас как щенячья?
   - Да в том-то и дело, что специально не получается, - развёл руками Педагог. - Это само собой как-то выходит. Щенячья радость заканчивается собачьей грустью, а потом сама собою же просто пропадает - и продлить не удаётся. В том-то вся загвоздка. Ничего, что я вам свою душу так обнажаю?
   - Ничего-ничего, - успокоил его Художник. - Так и должно быть... Не все попавшие сюда так делают. Иные запираются и давай из себя серьёзных строить. "Эти мне не нравятся, этих я в свою касту не пущу, этих вообще никто не поймёт"... Всё очень даже прекрасно...
   - Вам же в нашем сообществе жить не так мало предстоит и как вы себя поставите в первый, сегодняшний день - укажет на дальнейший ваш образ жизни в нашем же сообществе...
   - Сообществе психов... - горько усмехнулся Педагог.
   - О! - воскликнул Учёный. - Как вы ошибаетесь! Психи - это когда в башке контакты отсырели, замкнулись, голова, одним словом, не работает... А у нас тут. Данные на жёстком диске иные. И обрабатываются соответственно...
   - У нас то же самое, когда в книге есть все страницы, написана она на том языке, но вся информация не та и картинки не так нарисованы, - сказал Писатель. Теперь он что-то старательно строчил на бумаге, изредка макая своё перо в стоящую тут же чернильницу-непроливашку.
   - Да уж. Все мы сюда попали по каким-то каноническим ошибкам... - вздохнул наш герой. - Социальная технология какая-то. Нет ординарных признаков - и в больницу...
   - Вот именно - технология! - торжествующе поднял палец Учёный. - А технология - это искусство доводить законы физики до абсурда. И вы только представляет, сколько выйдет клиентов Доктору по такому абсурду?.. А у нас тут столько ошибок технологических...
   - А кто сомневался? - воскликнул Политик. - Все! Все мы здесь здоровые...
   - И как трудно быть Дон-Кихотом в стране мельниц, - продолжал в том же духе Педагог. - Всегда бороться с какими-то неведомыми, невидными простому человеку великанами...
   - Именно поэтому "Дон-Кихота" написал испанец, а не голландец, - вставил Коммунист-Атеист.
   - Куда я качусь? Ещё вчера я был каким-то аутичным учителем математики, контрреволюционером секусуальной революции - нежелательная мутация безжалостно уничтожаемая естественным отбором... Мне казалось, что я всех понимаю, что знаю, что же вокруг происходит, что я всё знаю о себе и людях... И вдруг: "Бац!" - Педагог ударил со всего размаху по мягкой стене. - Все со мной ссорятся, раскрываются заговоры, интриги расплетаются. И все против меня! У любого нервы не выдержат... И сегодня меня уже записали в психопаты, выдали робу и... - он вновь тяжко вздохнул. - Надоела мне вся эта суета, весь этот бег. Я всё жду, как услышу позади чей-то крик, искажённый эффектом Доплера: "Стой! Притормози!" Я приторможу и спрошу: "Чего?" - "Ты куда?" - спросят меня. - "Не знаю", - отвечу я пожав плечами. - "Постой, - скажут мне, - не беги. Ты нам нужен. Останься с нами..." И я останусь... Но пока что?.. Пока что я бегу...
   - Вот и оставайся с нами, без тебя здесь хреново будет... - сказал Политик.
   - Но... Я же не могу считаться вашим... собратом... Записать в психи - дело первое, но лишь первое...
   - А кто нас вообще в собратья записывал? Мы же все разношёрстные, даже на сводных не очень похожи...
   - Кто нас когда-то пытался приводить к общей константе? - усмехнулся Учёный. - У нас здесь даже Гауссово распределение не такое уж Гауссово.
   - По Лобачевскому, что ли? - восхитился Политик.
   - Это из другой оперы!
   - Всё у вас из одной оперы...
   - Но если я такой же... как... Как бы это сказать-то... - продолжал рассуждения наш герой, не обращая внимания на зарождающуюся перепалку. - Как вы, в общем... То есть... То отчего же я пока не видел своего Мира?
   - О! Это дело времени, - успокоил его Учёный. - Появится, обязательно. У каждого из нас есть свой Мир! И у каждого есть своя Дверца. Даже у Доктора, только он в неё мусорное ведро выкидывает... Вы, наверное, заметили, что в его кабинете семь дверей. Ну какой, скажите мне, архитектор додумается так сделать. И дверей на самом деле шесть, только вот о происхождении седьмой мало кто подозревает!.. Ещё древние считали, что любая дверь - дырка в параллельное пространство. Ну, так оно и есть. В любом случае дверь - это путь в другой отрезок, область пространства. У нас же всё то же... только явней, что ли...
   - Но вы же убегаете! Уходите в свои Миры от окружающей действительности!
   - Вы хотите сказать, товарищ, что мы занимаемся эскапизмом? - спросил Коммунист-Атеитст. - Убегаем внутрь себя от окружающей обстановки?
   - Можно сказать и так...
   - Но это не эскапизм - это дар! - сказал Политик. - Эскапизм же был, если таскались в свой личный мир только мы, а тут же можно взять кого угодно. Хоть Варю с Доктором. Это же коллективная виртуальная реальность. И никаких грибов, таблеток и зелий! Никакого вреда. Во всяком случае, я за своим не заметил... Расстрел не в счёт, это из ряда вон выходящее... - тут же поспешил добавить он.
   - Но это же... Ненастоящее!
   - И что ж?
   - Чем же вы докажете, что тот Мир, что за Стеной, и есть правдивая реальность? - спросил Художник. - Вы его видели? Слышали? Нюхали? Щупали? Но тоже я могу сделать и со своим Миром... Так что и он реален. И в чём же разница? За дверцей точно такая же реальность, что и здесь, и в Застенном Мире... И кто мы там, за стеной жёлтой? И что там происходит? Нищета, безработица, тирания, потребительство и алчность! А за дверцей же... Там я могу изменить свой Мир к лучшему... или к худшему - это уже от обстоятельств зависит. Каждый день, долотом или надфилем, но я его правлю! Я это там могу!
   - Мы - универсонавты - путешественники во внутренние Миры! Не более, - сказал Учёный, протирая очки. - И то, что вы здесь оказались - уже говорит о многом.
   - Зачем вы меня возвеличиваете, я же, всего лишь навсего... псих... дурачок!
   - Да полно! Так ли это?! Не произошло в данном случае жестокой исторической несправедливости? Дурак!.. Не наоборот ли? Не мудрец ли этот русский, проникший светлым умом в самые глубинные тайны русского бытия, - вдруг заговорил Писатель. Это вышло так неожиданно, что все уставились на него удивлённо. - Это было у Аверченко... - тут же оправдался он.
   - Что же вы себя, Педагог, анализируете-то... - вздохнул Кома. - Ну и что? Каждый по-своему необычен, а все общественные предрассудки - предрассудки и не более...
   - Задумываться о том псих ли ты и кто остальные вообще не стоит, а то шиза мозги сведёт, - грустно заметил Политик и тут же глянул на Писателя. - О! Пернатый, а ты как здесь оказался?!
   - Я здесь уже давно, - не отвлекаясь от рукописи ответил Писатель.
   - И что же ты тут пишешь?
   - Рассказ... Про то, как однажды утром весь Застенный Мир просыпается в мире созданном для леворуких. То есть все тёперь сделано для левшей и все правши ощущают на собственной шкуре ежедневные неудобства левшей. И всё начинают переучиваться на левую руку...
   - Весь мир повёрнут на левую руку - это rМgidamente. Жестокую вещь творишь... - покачав головой ответил Политик.
   - Да что с вами такое сегодня?! Чуть что - жестокости мерещатся...
   - Да, действительно, что-то я сегодня переволновался больше обычного... Старею, наверное... Но такую жестокую вещь писать не стоит - не поймут. Как "Майн Кампф"...
   - Хорошо... - Писатель нисколько не смутившись перевернул лист и макнул перо в чернильницу, задумался и тут же красиво вывел название:
  

Психо-хо

  
   - Что это? - спросил наш герой.
   - Жизненная драма. Вроде как и про психов, но опять же весело... Хо-хочут люди. Название от Блоха, а остальное - каламбур!
   - Но к чему такое обманывающее название, Писатель? - спросил Коммунист-Атеист. - Показать свою начитанность?
   - А что нам даёт эта начитанность? - почевас пером за ухом спросил Писатель. - С одной стороны разнообразие тем для разговоров. И механизатор глухого села будет говорить только о работе, выпивке и бабах, а профессор ещё и о глобальных проблемах его терзающих. Глобальное потепление там или надвигающийся энергетический кризис... Но с другой стороны: говорить-то мы начинаем чужими фразами! И своего в них мало. И попробуйте после этого где-нибудь что-нибудь написать, да чтобы все слова не из словаря взяты были!
   - "Психо-хо"... М-да... - пробуя на язык слово пошептал наш герой. - Надо сменить название.
   - Почему?
   - Название для комедии, а если вы хотите жизненную драму - то это не то. Должна быть какая-то... Безысходность, что ли...
   - "Психо-хо, или просто "Пролетая..." - сойдёт?
   - Почему просто? - спросил Художник.
   - От "Пролетая над кукушкиным гнездом"...
   - Вы неисправимы, Писатель, - махнул рукой герой наш.
   - Ты ещё скажи: "Пролетарий над гнездом кукушки"! - поддакнул Политик.
   - И наверное, про нас напишете? - заинтересовался Коммунист.
   - Нет, почему же... Автор - делающий своими героями реальных людей, но в выдуманных им обстоятельствах - просто нетрудоустроенный диктатор. Всё ему хочется, чтобы всё было по его и ему же интересно, как бы он этими людьми управлял, как марионетками... Это пусть за меня сделает какой-нибудь другой автор...
   - И вы считаете, что и у нас есть автор? - спросил Педагог.
   - А кто его знает? Сидит себе где-нибудь очкарик и строчит, строчит про нас...
   - Да кому мы такие нужны?! - возмутился Политик. - Неинтересно ж с нами. Uggia с нами...
   - Это уже читателям решать... - философски заметил Писатель.
   - И вы считаете, что он всё же есть? - продолжал герой нашего повествования глянув в потолок, будто там хотел разглядеть автора.
   - А чего вы отождествляете писателя с Богом? - спросил Коммунист-Атеист. - Он - и Бог. Нет, это разные личности, разные, я бы сказал, конторы. Если второго вообще можно личностью считать...
   - И чём всё у вас закончится? - спросил наш герой Писателя.
   - Ничем. Самый удобный знак в конце предложения - многоточие.
   - Почему?
   - Потому что, - Писатель начал загибаить пальцы, - во-первых, у читателя будет повод для размышлений, а, во-вторых, если не знаешь, как всё распутать - пиши три точки!..
   - Хорошо сидим, - тихо прошептал Художник.
   - Стульев бы, мягко бы посидели... - извинился хозяин.
   - Ну ничего, пройдёт время набьёте вы свою палату хламом, товарищ, - сказал Коммунист-Атеист оглядывая пустые стены. - Привезут тебе стеллаж с трудами Макаренко и Корчака, классную доску, глобус...
   - Я вообще-то алгебру и геометрию преподаю...
   - А Доктору это по барабану, - по-отечески успокоил его Политик.
   - Класть он хотел с высокой колокольни типа чё ты и типа хто ты на самом деле - добавил Вечномолодой.
   - А кровать хотя бы... - просительно вымолвил наш герой.
   - Придётся потерпеть... - сказал Художник. - Палата постепенно заполняется у новичка и становиться комфортно. Все мы через это прошли.
   - Ага, кроме Продюсера, его привезли сразу с его шестиспальной, еле в ворота протащили, разбирать пришлось, - хмыкнул Политик...

10

   Доподлинно неизвестно сколько бы продолжалось это. Под "этим", дорогой мой терпеливый читатель, я подразумеваю разговор о пространстве и времени, о нормальных и не совсем, о королях и капусте, о том и о сём... Однако вскоре объявили "отбой" новые друзья нашего героя пожелали ему "спокойной ночи" и разошлись по палатам. Педагог же остался один... Нет, но разок конечно заглянул санитар, видать кого-то искали, наш герой попросил было хотя бы подушку и одеяло, но ему не ответили... К тому же лампочка под потолком, торчавшая на одном проводе да без патрона, тоскливо погасла...
   - Не положено...
   - Ну как хотите, - лёг наш герой на пол в позе эмбриона, одну руку зажал между коленок, другую положил под голову.
   - Спокойной ночи...
   - И тебе того же...
   Закрыл наш герой глаза, да сон всё не шёл...
   Постойте-постойте, дорогие редакторы, корректоры и верстальщики. Не расслабляйтесь, пожалуйста, конец уже скоро. А то знаю я вас, под конец книги расслабитесь и орфография с пунктуацией как в электронной переписке. Потерпите чуток. Сейчас всё развяжется, недолго осталось.
   Итак, сон к нашему герою не шёл, и вот стал он размышлять от нечего делать.
   - И почему же так всё вывернулось?.. День какой-то чумной получился. Где я сегодня только не был. И в Амэрике побывал, и в тумане плавал, и даже в Рай поднялся... И ведь я ещё мало сделал. Я даже Миры не все посмотрел. Вот я так всё бегу, бегу, бегу... - он зевнул. - Да никуда и не прибегаю. Как был в этой больнице, так и остался... что же это такое на самом деле?
   Балалаечку свою я со шкафа достаю,
   Про Канатчикову дачу я вам песенку спою.
   Я вам песенку спою, я вам песенку спою...
   А я вам песенку спою!
   - пропел Голос.
   - Я зашёл в тупик... - чеканно проговорил сам себе наш герой. - Куда бы ни шёл, там же и оста... Или мне так хочется... Сумасшедший я, что ли, действительно? И меня сюда запрятали ото всех! Подальше, чтоб не мешал, глаза б не мозолил. Или же я сам захотел спрятаться. Ведь здесь всё так необычно... Здесь я нашёл друзей... Если так, конечно, можно выразиться... Они необычны... Ну и я им под стать.... Это не снобизм.... Можно сказать, что я дома. Это мой Мир! Точка соприкосновения меня и окружающей среды! Моя дверца...
   Раздался хлопок, такой звук производит линейка, бьющая по лакированной парте. Педагог вскочил - таким неожиданным хлопок оказался в наступившей тьме. Он стал прислушиваться, кто же в его палате звук этот произвёл... Тишина, ни скрипа, ни шороха. Педагог ощупал пространство вокруг себя. Ничего... Никого...
   Раздался тихий шелест. Как шелестят страницы учебника. И вдруг палата осветилась голубым светом. Будто книга, раскрывалась перед нашим героем дверца. Нет, дверца-то сама по себе закрыта, появлялась она так кривовато. Была дверца та довольно широка и по пропорциям напоминала книжную страницу, белая да в синюю пятимиллиметровую клеточку, а ручка выскочила из сине-белой плиты самая обыкновенная - дюралевая скобка.
   Наш герой оглянулся, надеясь найти хоть кого-нибудь, кому же могла принадлежать дверца. Но он пребывал в одиночестве. Любопытство разобрало Педагога, он встал и подошёл к дверце. Провёл рукой по слегка шершавому материалу, дотронулся до ручки и... Потянул... Сам от себя такого не ожидал, никогда бы раньше не решился... Приоткрыл дверцу и заглянул, что же было там, за дверцей?..

ЦЕНОК

К.Б.

  
   Это нисколько не желание автора продлить песенку, для того, чтобы вместились главы, просто действительно так прописываются куплеты в этой песне. Посмотрите приложение.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"