Квашнина Елена Дмитриевна: другие произведения.

А у нас во дворе

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 7.31*42  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вот, докатилась до кондового "люблюнимагу", невольно использовав все классические штампы этого жанра. Увы мне :(. Но, видимо, работа на ниве народного просвещения так утомила к маю и опустила поближе к плинтусу, что ничего иного в качестве релаксации получиться не могло. Обещать, что в последствии исправлюсь, не буду, так как наш наробраз не оставляет попыток дебилизировать педагогов по американскому образцу, следовательно, очередная и, вероятно, очень нескорая писанина моя снова будет не высшего разбора. Опять увы мне :(. Надеюсь, читатель поймёт и простит. С уважением к читателям, Е.Квашнина.


А У НАС ВО ДВОРЕ...

  
  
  
  
   Сейчас мне кажется, что это всё произошло только вчера. Бесконечно длинная череда дней словно спрессовалась в одни сутки. Спрессовалась в моей памяти, разумеется.
   Вообще, странная штука - память человеческая. По каким законам одни впечатления она бережно укладывает на самые доступные и почётные полки, а другие отправляет в бездонное подвальное хранилище? Этого не знает никто. Иногда память подводит, иногда обманывает или жестоко шутит. Случается, ставит перед фактами, которые очень хочется забыть, ну просто очень. Лучше бы одни приятные, ласковые воспоминания сохранялись. Нет, память, с одной стороны, скрупулёзна, подбирает всё до мельчайших крох: изображение, звук, цвет, запах, ощущение, чувство. С другой стороны - она взбалмошна. Взбрендит ей в разгар у тебя хорошего настроения нечто постыдное из запасников на божий свет выволочь, и меркнет радость, опускаются руки. Наоборот тоже иногда происходит. Шалит память, развлекается. Что провоцирует её на шалости? Поди, разберись.
   Вчера ближе к вечеру в палату зашла медсестра Люба, которую я терпеть не могу, и сказала заветную фразу:
   - Готовься к выписке, Антонина. Послезавтра домой.
   Любу я невзлюбила ещё до операции. По одному голосу. Мне не разглядеть было отчётливо, старая она или молодая, худая или толстая, милая или уродливая. Никакая, может? Голос у неё без характерных возрастных интонаций. Зато еле уловимая скрипучесть слышится, вечное недовольство всем подряд.
   Я терпеть не могу собственное имя. Угораздило родителей назвать меня столь неуклюже, доисторически. Медсестра Люба ухитряется произносить его так, словно я престарелая недалёкая тётка из глухой провинции. Да ещё по-хамски на "ты". Убила бы, честное слово. Особенно, если учесть, каким голосочком она с моим мужем разговаривает.
   Однако сегодня, после всех необходимых процедур, я смогла наконец рассмотреть её. И успокоилась. Человек недоволен миром, поскольку подсознательно крайне недоволен собой. Жалеть Любу надо. Правда, сама она никого не жалеет. Несколько раз приходилось слышать её отзывы о больных, когда она неподалёку беседовала с другими медсёстрами. Про меня, наверное, ещё забористей высказывается. Я - не самый безропотный пациент.
   Если бы Серёжа повёз меня на лечение в Германию, не пришлось бы всякие гадости выслушивать и хамство терпеть от разных там... Немецкие медсёстры наверняка себе лишнего не позволяют. Однако денег муж насобирал только на родную российскую клинику. И то... несколько лет из штанов выпрыгивал, ишачил без выходных и проходных. Но есть и свои преимущества. Процесс возвращения в мир нормальных людей не затянулся. Неделю в клинике, и сразу домой. Не то, что тогда, в последние денёчки советской власти, когда я благодаря собственной безмозглости и дурному характеру лишилась зрения. Вот уж навалялась на больничной койке - до пролежней. Вспомнить тошно.
   Кстати, о "вспомнить". Не мешало бы напоследок, перед началом новой жизни, перебрать запасы, хранящиеся в памяти, вытряхнуть лишнее, чтобы дальше без тягостных воспоминаний с миром общаться, без застарелых обид и горечи. Близкие считают, беда смягчила меня, сделала покладистой. Но я подозреваю, что норов мой просто затаился до времени, пережидая затянувшийся неблагоприятный для него период. Есть в природе насекомые, которые в случае опасности используют данную богом способность к мимикрии, то есть прикидываются сухой веточкой или вялым листочком. До того умело притворяются, что и не отличишь. Вдруг и моя натура все эти долгие тёмные годы притворялась? Вдруг я и сама обманывалась на свой счёт?
   Впереди целая ночь, которой, по идее, должно хватить на сортировку памятных эпизодов прошлого. Или не хватит? Ха! Золушка перед мешком с фасолью и чечевицей. Фасоль - направо, чечевицу - налево.
   Всё ведь началось... Ну, да, с первого сентябрьского воскресенья последнего моего школьного года. Вот с него и начну. Поехали!
  

* * *

   Всё началось с воскресенья, а воскресенье началось плохо. С полудня у нас торчали гости - папины сёстры с семьями. Вечно всем недовольные. Брюзгливые, поучающие весь мир.
   Кто бы знал, как я не любила гостей. Любых. А уж этих особенно. Прямо не переносила. Поэтому открыто демонстрировала им своё дурное воспитание. Например, зевала, показывая пломбы на коренных зубах и не прикрывая рот рукой, чавкала за столом громко и смачно. Ещё хватала с общих блюд куски получше, не пользуясь вилкой. А так - руками хватала, притом грязными. Пусть полюбуются на мою неотёсанность.
   Ага, ща-а-аззз... Словно назло мне, вопреки обыкновению гости показывали хорошие манеры, исходя из принципа "не тот невежлив, кто соус пролил, а тот, кто это заметил". Делали вид, будто не замечают моих выходок. Одна мама хмурила иногда брови и неодобрительно покачивала головой. Папа на меня вовсе не смотрел. Думали, наверное, мне стыдно будет за детские фокусы. Ни капельки. В шестнадцать лет вполне осознаёшь свои поступки или большинство из них. Как бы ещё схамить? Яблоки из вазы все понадкусывать или опрокинуть на стол керамическую мисочку с венгерским лечо?
   Гости продолжали разорять уставленный закусками стол. Ранний обед грозил плавно перетечь в ранний полдник, затем в столь же ранний ужин. И нет никакой возможности удрать. Сиди за столом, жуй вместе с другими, мило скалься туповатым кузенам и кузинам, жди, пока гости насытятся, прорвы, музыку послушают, повоняют в адрес народа и правительства. Потом непременный чай с бисквитным тортиком и дефицитными по нынешним временам конфетами "Ассорти".
   Настроение у меня портилось стремительно и качественно. Помогла маме помыть тарелки, вилки. Аж два раза. Интересно, сколько люди на халяву могут съесть, если их не ограничивать? И что после них останется нам? На дворе стоят вполне голодные времена. В магазинах шаром покати. Ничего не купишь. Можно доставать, но надо иметь знакомства и переплачивать.
   Для папиных сестёр мама расстаралась, потратила уйму деньжищ у спекулянтов, закупая отсутствующие в магазинах продукты. Нет бы для собственной семьи. Семья перетопчется, всё лучшее - гостям. Никогда не понимала этой, выросшей на традициях, манеры: в повседневной жизни считать каждый кусок, жалеть денег на дефицит, чтобы к празднику накупить того же дефицита и накормить до отвала, но не свою семью, а гостей. Где логика, спрашивается? Тётки мои, кстати, не больно нас к себе приглашают, предпочитают к нам кататься. У нас де готовят отменно. Нет, ну видели?
   О! Пошли сплетни про артистов. "Воспитанные" люди обычно говорили: побеседовали о политике, потом завели разговор об искусстве. Всё, терпение лопнуло. Плевать на приличия!
   - Мам, я звонить.
   Мама охнуть не успела, а я уже вылетела из квартиры, в чём была, то есть в парадном прикиде, благо на улице тепло - почти лето. Всё же какой удобный предлог.
   У нас не было телефона. Звонить мы ходили к соседям или на улицу, к булочной. МТС-овское начальство сначала обещало поставить телефон к московской олимпиаде. Я ещё по малолетству не догадывалась, что обязательно обманут. Город стремительно рос, номеров на всех не хватало. Потом поклялись приурочить долгожданную телефонную установку к съезду партии, но к какому именно - не уточнили. Теперь на дворе вовсю шли перестроечные времена, начальству стало не до народа, из кресел бы не вылететь, перестраиваясь. Ладно, мы не гордые.
   Выскочила на улицу, облегчённо выпустила из лёгких воздух. Свободна! Тра-ля-ля. Что, если и впрямь позвонить? Подружке по летнему лагерю, в который обе ездили много лет. Она на три смены, а я всего лишь на вторую, что не мешало нам поддерживать отношения в городе. Наташка умная, знает много, с ней интересно. Она выслушает мои стенания по поводу уродов-родственников, не перебивая. Ещё и определение для них какое-нибудь хлёсткое подыщет.
   Вокруг телефонной будки не наблюдалось ни одного человека. Редкая удача. Можно потрепаться всласть. Что Наташки не будет дома, я не боялась. Наташка, в отличие от меня, носа из дома не высовывала, сидела книжки читала, английский учила, музыку слушала. Сама продвинутая и меня немного просвещала. Так что наше с ней общение не только приятно, но и полезно.
   Если уж с утра не везёт, то не везёт весь день. Не успели закончиться жалобы на родню, то есть и пяти минут не прошло, как по закону подлости собралась компактная очередь к единственному в квартале работающему таксофону. Всем срочно потребовалось именно в воскресенье, именно в это время звонить. А я не любила, когда в стекло будки то и дело стучали двухкопеечной монетой, нервировали. Некоторые бессовестные торопили, торопили, а сами потом по полчаса ни о чём болтали. Правильно говорит Наташка: люди - жалкое порождение крокодилова племени. Может, не совсем так она говорит, но мне так запомнилось.
   Я выбралась из будки и оглядела собравшихся. Что за публика мне кайф обломала? В последние полгода у меня появилась дурацкая привычка критическим оком рассматривать всех встречных-поперечных, мысленно весьма едко комментируя наблюдаемое. Та-а-ак, мужчина средних лет в голубых пижамных штанах - это днём-то! Лень в некоторых индивидах перевешивает уважение к человечеству. За не уважающим себя и других мужиком топталась неприятного вида старуха в бежевом плащ-пальто, с головой, туго перетянутой мокрым и рваным вафельным полотенцем. В руках она держала пустое помойное ведро. Эгеж! Решила бабка одним махом три дела сделать: помойку вынести, позвонить и больную голову на свежем воздухе прогулять. Молодец, ничего не скажешь. А скольким людям она сегодня навстречу с пустым ведром попалась? Скольким беду либо неприятности накликала? Это ведь очень плохая примета - баба с пустым ведром.
   С приметами у меня всегда складывались непростые отношения. Не то чтобы я отчаянно суеверила, но... Некоторые приметы не срабатывали, хоть ты тресни, некоторые же, наоборот, хоть ты тресни, работали в полную силу - за себя и за три других, саботирующих.
   Следом за бабкой а ля старуха Шапокляк стояла высокая рыжеволосая женщина с удивительно приятным лицом. Настолько милая, что изучать её не хотелось и ни одного язвительного замечания в мыслях не обнаружилось.
   За приятной, отдалённо напоминающей моего приятеля Шурика Родионова, женщиной пристроилась девушка моих лет или немногим старше. О! Какой простор для критики!
   Судьбе полагалось прогреметь фанфарами мне в самое ухо: та-ра-ра-рам!!! Однако судьба деликатно отвернулась, позволяя внимательно осмотреть худую, слабо оформившуюся фигуру на высоченных каблуках, слегка наклонившуюся вперёд. У меня сразу возникла ассоциация с Пизанской башней. Лицо, если честно, очень красивое. На мой вкус. Своя красота? Заёмная? Определению не поддавалось, поскольку на овальном личике присутствовало, как обычно шутили наши парни, не менее пуда "штукатурки". Глаза по цвету точь в точь как у меня - тёмно-серые, но умело оттенены и подрисованы. Они задевали выражением спокойной наглости с оттенком лёгкого презрения. Никогда я не умела смотреть подобным образом, хотя некоторые житейские ситуации настойчиво требовали. Я не рассматривала, во что девица одета, - ощущение фирменного прикида возникло сразу. Для чего окончательно расстраиваться? Всё равно в душе сразу проснулись обычно спокойно дремлющие комплексы. Никогда мне не стать похожей: холёной, богатой, красивой и уверенной в себе.
   Хвала Аллаху, старуха Шапокляк не позволила разгуляться гадким комплексам, набросилась коршуном:
   - Ишь кобылища бессовестная! Три часа болтала, поганка.
   Стоило ли расти до шестнадцати лет, чтобы постоянно находиться в оборонительной стойке, защищаясь от вечно придирающегося мира? Жаль, у меня никогда не получалось защищаться красиво и правильно, выходило сплошное хамство. Нет бы, смолчать, так ведь обидно!
   - Уймись, бабка, не скандаль. Я пока ничего плохого не сделала.
   Несложно догадаться о реакции очереди. Одна лишь девица, поразившая моё воображение своей внешностью, осталась безучастной. Молчала, презрительно усмехаясь. Мужчина в пижамных штанах и симпатичная рыжеволоска моментально включились, - мало мне постоянно докапывающегося Логинова, - в процесс воспитания подрастающего поколения, забыв о срочной необходимости позвонить. Я плохо слышала их слова, всё перекрывал визгливый голос старухи. И предполагаемая головная боль нисколько не мешала ей надрываться. Есть в природе такие экземпляры, которым скандалы лишь на пользу идут, хлебом не корми - дай поскандалить.
   - Бельмы-то вытаращила наглые! Хочь бы своими кудрями завесилась от стыда, патлатая! Отрастила космы!
   Здрасьте, приехали! Волосы мои здесь причём? Они у меня, на минуточку, роскошные: тёмные, круто вьющиеся, густые - целая грива. Никакой "химии", никаких бигуди и щипцов не надо. Единственное моё достояние. Локоны ей мои, видите ли, не понравились. Позавидовала что ли, старая? И ещё эта кукла... Усмехается. Смешно ей.
   Раздражение против упакованной в "фирму" ровесницы, этой Пизанской башни, возрастало в арифметической прогрессии. Настроение испортилось окончательно. Вот оно, пустое ведро, работает. А дома ненавистные гости... Туда сейчас никак нельзя, поскольку злость в душе начинала побулькивать. Сорвусь, скажу какую-нибудь гадость, и получится ещё один скандал. От уличного конфликта можно удрать, что я сразу и проделала, но куда деваться от домашнего?
   Я уже не шла, гордо задрав подбородок, еле передвигала ноги. Вдыхала запах разогретого асфальта, подставляла лицо тёплому пока ветерку - погода отличная, - двигалась, тем не менее, к дому. Больше сейчас податься некуда. Разве прошвырнуться по дворам? Вдруг повезёт, и увижу Серёжку? Издалека. Вблизи не надо, так как чревато непредвиденными осложнениями.
   Как только я о Серёжке вспомнила, сразу поняла - вот теперь оставшуюся часть дня буду слоняться по дворам в его поисках.
   Это был самый больной пункт моей биографии. Больной, потому что я, в глубине души считавшая себя значительно умнее и проницательней всех микрорайонных девчонок, вместе взятых, в одном отношении оказалась не лучше них.
  
   У нас существовала определённая мода на влюблённость. Некий ритуал сродни инициации. Дорастая до тринадцати лет, каждая девчонка считала необходимым срочно влюбиться годика на два - на три. Объектом выбирался один из наиболее видных молодых аборигенов. Потом, после положенного на романтические безответные воздыхания времени, влюблённость незаметно исчезала, в поле зрения взрослеющей барышни попадали другие молодые люди, не такие видные, зато вполне доступные.
   Когда мне было десять лет, самым популярным объектом девичьих мечтаний считался Валерка Князев. Дядя Коля Пономарёв, главный интеллигент и книгочей на десять домов кряду, называл его "белокурая бестия". Тогда я искренно считала, что Валерка, конечно, хорош как никто, но полный идиотизм сохнуть по нему из-за его физических данных, он ведь дурак набитый. Князев скоро ушёл в армию, затем, вернувшись, очень быстро женился и переехал к жене на другой конец города.
   Свято место пусто не бывает. Наверное, Валерке не успели ещё голову обрить и выдать сапоги с гимнастёркой, а девичье сообщество нашло замену - Сашку Петровского. Петровский был не так хорош собой, как Князев, но значительно умней. Его тоже в положенное время проводили в армию. И снова быстренько нашли замену. Причём сразу троих: блондина, брюнета и рыжего. На любой вкус, чтоб никому не обидно было.
   Я хохотала и говорила старшим девчонкам обидные вещи. Одна из них однажды снисходительно заметила:
   - Дорасти до наших лет, тогда и поговорим.
   Я благополучно, с незамутнённым сердцем, доросла до тринадцати и продолжала на законных основаниях обвинять девичье население в стадности, традиционализме, консерватизме и, бог знает, каких ещё грехах. За информацией и терминологией повадилась к дяде Коле Пономарёву. Он же под сурдинку приучал меня к чтению, натаскивал по искусству и музыке. Я плохо поддавалась его интеллигентской обработке, но, тем не менее, сколько-то поддавалась. Четырнадцатилетний рубеж перешагнула с двумя прозвищами сразу: "аспирантка" и "скорпион". Не могла выбрать, какой из двух кличек гордиться больше. Гордиться следовало непременно, так как я предпочитала общество пацанов, и не думала перебегать на сторону девчонок.
   И тут, - к своему ужасу и стыду, - влюбилась. Ладно бы, в кого-нибудь из ровесников-приятелей, а то в одного из пресловутой троицы, в брюнета. Втрескалась, что называется, по уши.
   То, что мой бастион рухнул последним, утешало мало. Вообще-то, он, в смысле брюнет, всегда меня раздражал сильнее, чем блондин и рыжий. Выводили из себя его спокойствие, насмешливость, излишняя уверенность. Всё, что он делал, делал лучше, чем другие. Точнее, другим казалось, что лучше. Даже привлекательная внешность брюнета и толпа пустоголовых поклонниц выводили из себя. Один раз раздражение сдержать не удалось.
   Мы стояли в очереди за билетами на нашумевший фильм. Ещё никто из нашей дворовой компании не видел этого кино, очень хотелось попасть с первого захода. Очередюга в кассы кинотеатра выстроилась многокилометровая. Вдруг плывёт великолепная троица - три богатыря, - и, оттирая нас широкими плечами, вклинивается в очередь прямо перед нами.
   - Ничего себе! - возмутилась я.
   Рыжий, Андрюха Чегодаев, и блондин, Боря Шалимов, даже повернуться не соизволили. Брюнет, Серёга Логинов, посмотрел сверху вниз.
   - В чём дело, детка?
   - Так, пустяки, - завелась я от его снисходительного тона, - подумаешь, впёрлись без очереди, пользуясь тем, что сильней и старше.
   - Брось, Серый, не связывайся, - проронил Чегодаев. - Совсем малолетки распустились, забыли про субординацию.
   - Правильно, - мрачно подтвердила я. - Совсем охамели. Справедливости требуют.
   - Справедливости? - повернулся Шалимов, не сообразив о чём речь.
   Друзья дёргали меня за рукав, напоминая о дворовом "этикете", шептали, мол, с ума сошла, забыла, с кем связалась. Ага, сейчас! Ничего я не забыла. Но, в отличие от пацанов, нисколько не боялась конфликта с сильными микрорайона сего.
   - Я не понял, чего детский сад хочет? - медленно и с издёвкой спросил Шалимов у своих друзей.
   - Элементарно, Ватсон, - вызверилась я. - Хочу по-честному. Что, таким крутым, как вы, встать в конец очереди не судьба? Подвиг не по силам?
   - Я тебя сейчас за ухо возьму и вообще из очереди выведу. Не судьба будет тебе этот фильм посмотреть, - пообещал Логинов.
   - Попробуй, - согласилась я. - Укушу, мало не покажется.
   Он внимательно посмотрел мне в глаза, я внимательно посмотрела в глаза ему. Не знаю, что увидел он, скорее всего, мою решимость отстаивать свои права до конца. Я увидела... глаза, как жидкий горький шоколад и с расширенным чёрным орехом зрачка. Захлебнулась в этом горьком шоколаде, забыв про всё на свете, утонула в нём.
   - Ладно, - хмыкнул Логинов, - сколько вас здесь?
   - Десять, - я по инерции продолжала дерзить, потихонечку вываливаясь из действительности.
   - Хм, на всех у меня не хватит. Деньги давайте, возьму вам билеты, - щедро пообещал Логинов.
   - Ты, чё, Серый? - удивился Чегодаев. - На хрен тебе благотворительность? Я сам сейчас этой шмакодявке уши надеру.
   - Стоп, Дрюня. Не обостряй, - сказал Логинов, вроде, мирно сказал и объявление сделал мирно. - Беру эту мелкую под свою защиту. Кто её обидит, будет иметь дело со мной.
   Очередь, состоящая в основном из молодёжи трёх соседних микрорайонов, чуть притихла, намотала на ус и потихоньку загудела, обсуждая новость.
   - Спасибо, благодетель, - едко ухмыльнулась я, - но не нуждаемся. Сами как-нибудь...
   Ещё чего не хватало! Так на посмешище меня выставить. Будто я сама свои проблемы решать не могу! Теперь целый месяц всякие любопытные станут в наш двор шляться, разглядывать меня, громко обсуждать и пальцем тыкать. Очумеешь от взбесившейся популярности.
   - Слушай, а чего ты такая злая? - самым безобидным образом удивился Логинов.
   - Я не злая, я справедливая.
   - А-а-а... - протянул он. - А мне подумалось, ты уксус стаканами хлещешь. Так, пацаны, деньги давайте на десять человек и ждите на улице. Возьму всем билеты. Сколопендру свою кудрявую забирайте. Мне с нею рядом стоять душно.
   Меня, онемевшую от унижения, не нашедшую сразу достойного ответа, под руки поволокли на улицу, сопровождая торжественный выход пинками и неприятными комментариями. Только я уже окончательно выпала из действительности, барахтаясь в мерещившемся повсюду жидком шоколаде, и потому не реагировала. К тому же, мне было стыдно. Столько времени возмущаться поголовной влюблённостью в него девчонок, заискиванием и восхищением мальчишек, глупыми подражаниями его манере ходить, цедить слова, усмехаться. Столько времени вслух цитировать "не сотвори себе кумира". И вот теперь влюбиться самой.
   Со временем обнаружила, ба, да он не брюнет, тёмный шатен, студент, певческий голос у него приятный. Стала бояться его злого и острого языка. Появилась зависимость от Логинова, появился и страх. Сергей всегда говорил мало, больше слушал, но если говорил, то не в бровь, а в глаз. Бороться отныне мне приходилось не столько с ним, сколько с собой. Особенно, учитывая одно маленькое обстоятельство. Логинов счёл своим долгом лично присматривать за моей безопасностью. Не постоянно, разумеется. Периодически, под настроение.
   В роли доброго дядюшки Серёжка был невыносим. Тем не менее, общение с ним проходило не совсем без пользы. Исподтишка я училась у него кое-каким вещам. Правда, когда он застукал меня с сигаретой, дал по губам так, что я месяц шипела разъярённой кошкой и плевала в его адрес серной кислотой. Он похохатывал.
   Года полтора наши с ним пикировки всех развлекали. Однажды ребята накидали мелочи в чью-то кепку и поднесли нам как плату за добротное представление. Логинов с невозмутимым видом протянул руку. Я успела раньше. Запустила в кепку пальцы, сгребла монетки. Невинно сообщила, дескать, здесь и мне-то, маленькому ребёнку, еле-еле на Фанту хватит.
   - На сколько бутылок? - ещё более невинно уточнил Серёжка, добавил медово, - Не лопни, сколопендра.
   Со временем все привыкли к нашим оригинальным отношениям, перестали обращать на них внимание. Появилось много куда более интересных событий в жизни. Например, кооперативные кафе и палатки, первые рэкетиры с утюгами и паяльными лампами. Мы дня три рассматривали сгоревшую палатку, в которой отчаянные кооперативщики недавно торговали той же Фантой, жвачками, импортными бисквитными рулетами. Кроме произведения внешнего досмотра, после ментов, само собой, у нас родилась идея залезть внутрь и порыться в углях на предмет поиска чего-нибудь полезного. Логинов выдернул меня оттуда за шкирку. Я отчаянно брыкалась. Пацаны не среагировали, продолжали рыться в поисках не сгоревших, не вывезенных хозяином "сокровищ".
   - Тебе сколько лет? - озадачил меня Серёга.
   - А чё, нельзя посмотреть?
   - Сходи лучше к зеркалу и посмотри на себя, - отрезал он. - Шестнадцать лет девке, а голова пустая, точно погремушка.
   - Пятнадцать с половиной, - обиженно поправила я, по опыту уже зная, когда с Логиновым не стоит препираться. - Занялся бы лучше своей личной жизнью, что ли. Навязался на мою голову... Наставничек хренов...
   - Моя личная жизнь - не твоя забота, - просветил он любезно.
   - А в мою, значит, можно свой длинный нос совать? Не боишься, вдруг прищемлю? - нос у Логинова был прямой, ровный, очень аккуратный и бешено мне нравился.
   - Сначала догони, - он заулыбался, видимо, представив себе картинку, когда не я - от него, а он - от меня. Пусть помечтает. Никогда за ним бегать не буду, не дождётся.
   - Больно надо, - уронила я и сделала попытку вернуться на пепелище. Логинов не дал. Пинками погнал домой умываться, переодеваться.
   Ради справедливости следует отметить, в мою действительно личную жизнь он практически не вмешивался. Имелся у меня дружок, Славка Воронин, почти брат с младшей группы детского сада. Если я проводила досуг с Ворониным, Серёга лишь изредка отсвечивал неподалёку, ни разу не встрял. Нужды не было. Славка, хоть до некоторой степени и авантюрист в душе, развлечений моей дворовой компании не одобрял. Он, подобно Логинову, встал на дыбы, узнав, что я вместе с пацанами начала бегать на ближайшую автозаправку мыть машины. Не целиком, так, лобовое стекло помыть, капот протереть. Заработок крохотный, зато весело. Воронин пилил мне бока целый месяц, я посмеивалась.
   - Ты просто ревнуешь меня к пацанам, Славка.
   Воронин обижался. Кроме меня друзей у него почти не имелось. Он истово поддерживал определённый имидж, соответствовавший статусу его родителей. По районным меркам статус казался нехилым: дипломатические работники, усиленно выбивающиеся из мелких в крупные, мечтающие прописаться на Кутузовском проспекте, а пока проживающие аж в четырёхкомнатной квартире единственного на огромный район элитного дома. Учились мы с Ворониным в одном классе, где я вечно выступала амортизатором между аристократом Славкой и остальным плебсом. Почему Воронин не учился в какой-нибудь английской спецшколе? Тому была масса причин, которые Славка мне не единожды излагал, а я предпочитала пропускать мимо ушей. Мне-то какое дело до наркопроблем спецшкол и персональных проблем его родителей? После уроков я честно делила время: два дня в неделю для Славки, остальные - для души, то есть с пацанами.
   С бензоколонкой вопрос решил, конечно же, Логинов. Подловил меня без моего привычного сопровождения из приятелей и огорошил:
   - Возле машин на заправке трёшься? В проститутки готовишься?
   Я онемела от негодования. Сергей воспользовался редкой между нами тишиной, прочёл короткую лекцию - просто и доходчиво объяснил ситуацию. Не дура, поняла. Мыть машины перестала. Убивала свободное время иным образом, гораздо более скучным и постыдным. Болталась в одиночестве по дворам и мечтала о Логинове, в смысле, рассчитывала на случайную встречу и очередную пикировку. И очень боялась однажды увидеть его с девушкой. Лучше уж с нейтральным Шалимовым или на дух меня не переносящим Чегодаевым.
   К некоторому облегчению, Чегодаева вышибли из института за хроническую неуспеваемость. Само собой, его скоренько забрили. Крепкие призывники на дороге не валяются. Афган больше ни одному солдату не грозил, так что и переживать не стоило. Глядишь, из него в армии за два года человека сделают.
   Ещё я начала осваивать гитару, втайне подражая Логинову. Чаще заглядывала к дяде Коле Пономарёву. Подолгу сидела на любимой всеми лавочке, когда там никого не было.
   Лавочку любили за непомерную длину, - на ней сразу умещалась почти вся дворовая кодла, - и за уединённость, - она пряталась в пышных высоких кустах шиповника. Меня она устраивала ещё и близким расположением к моему дому. На ней очень хорошо думалось и мечталось, если никто не мешал.
  
   Вспомнив про лавочку, я обрадовалась и направилась к ней. Лучше пересидеть в кустах своё нестерпимое желание видеть Серёжку. Поторопилась, боясь передумать, прибавила шагу и прямо-таки вылетела к кустам. Опа! Картина Репина "Приплыли. Греби ушами в камыши".
   На лавочке угнездилась почти вся наша компания, которая за последний год изрядно выросла. Постепенно стирались различия между старшими и младшими. Странным образом и по непонятным причинам к нам присоединились старшие ребята, которым пора было обзаводиться семьями, в крайнем случае, новыми, взрослыми интересами. По вполне понятным причинам подтягивались отдельные избранные из младших.
   В прежней нашей ватаге мне дышалось легко, в нынешней - ощущался изрядный дискомфорт. Тем более сейчас. На краю лавочки сидел Логинов с гитарой. Я резко затормозила и попыталась ретироваться за кусты. Увы, поздно.
   - А, Тося Кислицина! - радостно пропищал самый маленький член разношёрстного коллектива, Гарик Новосёлов. И тут же получил от меня затрещину. Все заухмылялись и никто не вступился за малолетку. Правильно, в дворовых отношениях субординация, как говорил незабвенный Чегодаев, прежде всего. Исключения существуют для единиц. Таких, как я, например.
   Гадким прозвищем "Тося Кислицина" меня наградил Логинов за вздорный характер, чем-то ему напоминавший непростой нрав героини фильма "Девчата". Кличка, понятное дело, вызвала у меня взрыв возмущения. Я затыкала рты ценителям старого кино кулаками. Соответственно, поддразнивать меня кинематографическим образом мог только Серёжка. На основании авторского права. И то лишь потому, что ему подзатыльник не вкатишь, у нас разные весовые категории.
   - Антоша! - позвал Генка Золотарёв, сидевший рядом с Логиновым. - Сюда ходи, шевели ножками.
   - Ой, вы здесь? А чего так рано собрались? - я вполне натурально удивилась, не двигаясь с места. Прикидывала мысленно, достаточно ли убедительно прозвучит отмазка "гости приехали"? Потихоньку, по сантиметру, начала пятиться назад. Не знаю, заметил ли мой партизанский маневр кто-нибудь из ребят, коих по возрасту уже не прилично стало называть пацанами. Для доведения маневра до логического завершения следовало отвлечь внимание.
   - Нет, правда, чего так рано?
   - Тебя караулили, - съехидничал Логинов, не отводя глаз от гитарного грифа. Сосредоточенно подкручивал колки.
   Я замерла, насторожилась. Он по привычке ёрничает или на самом деле знает о моей любви тосковать на этой лавочке в полном одиночестве?
   - Да шутит Серёга, шутит, расслабься, - поспешил успокоить Генка, великодушно предложил. - Чего стоишь? В ногах правды нет. Садись, я подвинусь.
   Он действительно подвинулся насколько возможно, освободив небольшую, с ладонь, площадку между собой и ничего якобы не замечающим Логиновым. Я с сомнением разглядывала предложенную посадочную полосу. Ещё один шутник выискался. Логинову не о чем беспокоиться. Ему растёт достойная смена.
   - Садись, - повторил Генка.
   Могла покапризничать из вредности, мол, не буду сидеть рядом с Серёгой, старый добрый дядюшка Логинов достал бедную девочку по самое "не балуйся". Подумав, от капризов отказалась, дабы не провоцировать доброго дядюшку на очередную перепалку. Погода прекрасная, вечер больно хорош - жаль портить. Просто попросила Сергея:
   - Подвинься.
   Моя несравненная любовь продолжал заниматься настройкой гитары, увлечённо, самозабвенно, отгородившись от шумной действительности. Ноль мне внимания, кило презрения. Это он меня лечит от невоспитанности, точно знаю.
   - Подвинься, пожалуйста.
   Поднял на меня ясные глаза с блеском насмешки в глубине зрачков. Я чуть не задохнулась от восторга, окунувшись в горький шоколад, редко мне в последнее время перепадавший.
   - А, это ты? Привет, мелкая. Давно не виделись...
   Мелкая? Поросёнок. За лето я вымахала - будь здоров, и теперь макушкой доставала Логинову до верхней губы. Серёга заметил моё шевеление губами.
   - Что ты сказала? Извини, не расслышал.
   Я встряхнулась. Ничто не изменилось в окружающем мире, турнир продолжается, фехтуют все. Барственно пообещала подарить Серёге слуховой аппарат. Дорого? Не потяну? Ничего, с божьей помощью осилю, так как для милого дружка хоть серёжку из ушка. Втиснулась между ним и Генкой. В результате, с другого конца лавочки слетел на землю мелкий Новосёлов, обиженно погрозил мне мелким же кулачишком. Однако, борзеют малолетки, лечить надо. Мы в их годы уважение к старшим имели.
   Притиснутая Генкой Золотаревым к Логинову, я морально дрожала от счастья, боясь задрожать в буквальном смысле - физически. Добросовестно прислушивалась к общему разговору. Не интересно, опять про рок-музыку. Дядя Коля умудрился приохотить меня к бардам, как следствие, рок-музыка по большей части стала представляться утомительной мелодекламацией. Глазами обводила доступное взгляду пространство: дома, деревья, гуляющие на площадке дети. Ну, хоть бы что-то новенькое!
   Не стоило просить неизвестно кого о новеньком. Желание было услышано и исполнено. Судьбе вторично полагалось прогреметь фанфарами мне в ухо: та-ра-ра-рам! Она вторично деликатно отвернулась.
   - Тошка, - перекрывая негромкий спор, крикнул мне с другого конца лавочки Шурик Родионов. Я посмотрела на него. С Шуриком отношения у меня сложились более тёплые и доверительные, чем с другими. Весь какой-то рыжеватый, невысокий и крепенький, похожий на маленького мужичка, он у всех вызывал глубокую симпатию и расположение.
   - А у вас в классе новенькая!
   О, есть о чём поговорить и мне, не всё же млеть от счастья рядом с Серёжкой и при том бояться, как бы он этого не заметил. И я засыпала Шурика вопросами. Откуда узнал? Как познакомились? Понравилась? Почему нет? Ребята, прекратив поднадоевшие разговоры про "Кино", "Алису" и прочие группы, приняли участие в обсуждении. Всем любопытно. Новая девушка появилась.
   У парней за лето возник неумеренный интерес к противоположному полу. Скрывать они его не могли, не получалось, однако жутко стеснялись своей, как им казалось, моральной деформации, ибо настоящие парни девками интересуются в последнюю очередь. Ну, да, первым делом самолёты...
   По словам Шурика, новенькая показалась ему красивой, недоброй, умной, скорее всего, из элитного дома, который Шура в последнее время, подражая Логинову, называл барским. Смелая, кстати, и на язык бойкая.
   У Логинова ухо накрахмалилось, я увидела это периферийным зрением. Все думали, его девушки интересуют в упомянутую выше последнюю очередь, настоящий мужик, кремень-парень, для которого есть масса более интересных вещей. Ха! Воспитание тинэйджерок, например. Выходит, общественное мнение ошибалось. И святые грешат, только тайно.
   Словно в подтверждение обличительных мыслей тинэйджерки, Логинов развернулся слегка, освободив правую руку. И эта самая рука ползучим движением, медленно пропутешествовав по моей спине, легла мне на талию. Насквозь прожгла тонкую парадную блузку, притянула ближе. Хотя, куда ближе-то? И так словно приклеились друг к другу боками.
   Меня бросило в жар, щёки заполыхали. Сквозь гул в ушах еле расслышала: Лаврова... Таня... С трудом сообразила - это же имя новенькой. Шурик рассказывал по большей части для меня, но мне вдруг расхотелось продолжать беседу. Испугалась не пойми чего. Не хватало воздуха, в солнечном сплетении разгоралось незнакомое тепло. Спасибо, никто не видел противоестественных для опекуна действий Логинова. Кусты прикрывали нам спины, нависали над плечами.
   - Убери руку, - тихо, сквозь зубы, прошипела я ему.
   - Зачем? - так же тихо отказался он. - Ты ведь не хочешь, чтоб я с лавочки упал?
   - Почему не хочу? - я старалась не смотреть на него, делала вид, будто внимаю Родионову. - Очень хочу. Прямо-таки сплю и вижу. Предел мечтаний - уронить тебя с лавочки.
   - Но я падать не стремлюсь, поэтому подержусь за тебя немного. Придётся потерпеть, - и Логинов, будто издеваясь, провёл носом мне по уху. Я чуть не заорала. Еле вытерпела. Пригрозила тихо:
   - Прекрати. Иначе уйду. И руку убери уже наконец.
   - Тебе не нравится? - не останавливался в ласковом издевательстве Логинов. - А мне хорошо. У тебя приятная на ощупь кофточка. И красивая. Тебе к лицу. Всегда бы так одевалась, - его пальцы нежно погладили мой бок.
   Удержавшись таки от негодующего вопля, я рванула от Логинова с неприличной скоростью, вскочила. Ребята взглянули удивлённо и с неприкрытым любопытством.
   - Извини, Шурик. Мне домой пора. Завтра я сама с этой Таней познакомлюсь, и тогда обсудим, сравним впечатления. Лады?
   Шурик незаметно покосился на Логинова. Тот со спокойным выражением лица, словно не слыша моего объяснения, лениво предложил:
   - Раз уж ты встала, сбегай за своим инструментом, в две гитары сыграем.
   - Меня не выпустят, - сообщила я ему злорадно. - У нас сегодня гости.
   - Ты из-за гостей так сегодня вырядилась? - очнулся от глубокой задумчивости Лёнька Фролов.
   - Не из-за вас же!
   - Лёня, - раздумчиво поделился с Фроловым Серёга, - до сегодняшнего дня я, например, был свято уверен: ничто в подлунном мире не может заставить Тосю Кислицину одеваться в соответствии с полом и возрастом.
   - Просто у тебя не получалось заставить, - я плакатно ему улыбнулась.
   - Ты, правда, больше не выйдешь? - Шурик сморщил веснушчатый нос.
   - Говорю же, не отпустят.
   - Скажи родителям, что ко мне на свидание идёшь. Тогда точно отпустят, - деловито посоветовал Логинов. И не покраснел, поганец.
   Он как-то пересекался с моими родителями по важному делу. Застукал нашу компанию за гаражами. Мы пробовали анашу. Лёнька Фролов принёс две беломорины, набитые травкой, пообещал небывалый кайф. Кайфа не получилось. То ли из-за невосприимчивости подростковых организмов, то ли от незавершенности процесса. Мимо проходил Логинов и по запаху определил категорию правонарушения. Пацанам надавал пинков, меня за ухо привёл домой и, представившись добровольным помощником милиции, заложил предкам с потрохами. Снова я долгое время плевала в его сторону серной кислотой. Он хохотал и доброжелательно спрашивал, могу ли я уже пользоваться задницей, в состоянии ли сидеть? Всыпали мне тогда крепко. Зато родители мои прониклись к Логинову глубоким доверием. При встрече обязательно здоровались, интересовались его делами, обсуждали с ним вопросы воспитания дочери.
   - Правда, Тош, - присоединился Генка. - Сбегай за гитарой.
   - Говорю же, не выпустят. Чего, собственно, Логинов и добивается. Если меня дома запереть, у него хлопот меньше будет. Да, Серёга? - я нахально ему подмигнула.
   - Тогда хлопот не будет совсем, - рассмеялся Логинов.
   - А не надо так добросовестно выполнять данные по дурости обещания, - я повернулась и пошла к дому, размышляя на ходу, не стоит ли и впрямь вынести на улицу гитару. Гулять хотелось, гостей видеть - нет.
   Заходящее солнце золотило оконные стёкла в домах. Мирный воскресный вечер. Во дворе гуляли соседи, резались в домино за дощатым столиком поддатые мужики. Детвора каталась на велосипедах, пинала мячи, радостно вопила и поплакивала. Тёплый ветерок обдувал лицо, сгоняя краску, вызванную неприличным поведением доброго дядюшки Логинова. И на душе вдруг установилась непривычная тишина, подобная мёртвому штилю перед бурей. Чинно здороваясь с соседями, погладив двух хорошо знакомых бродячих собак, я решила непременно вырваться сегодня из дома к ребятам. Когда ещё такой чудный вечер случится?
  
   Дверь открыла своим ключом, постаралась проскользнуть мимо большой комнаты с чаёвничающими гостями незаметно. Неторопливо переоделась. Логинову понравилась блузка? Замечательно. Долой блузку. Я натянула бесформенный свитер, потёртые джинсы. Обула старенькие, удобные кроссовки, похожие на индейские мокасины. Подхватила волосы заколками. Если Серёжке ещё раз захочется потереться своим классным носом о моё ухо, пусть оно будет свободным. Чтобы окружающие могли заметить, чем на досуге занимается неподражаемый Логинов. И гитару надо самой настроить, не давать ему повода для очередной дозы насмешек. И так оба без них, как наркоши без иглы, существовать не можем.
   На слабые звуки вибрирующих струн в комнату заглянула мама.
   - Явилась?
   Я кивнула, продолжая настройку инструмента.
   - Куда-то собираешься?
   Снова кивнула.
   - Гулять? Не пойдёшь. Хватит уже собак гонять. Выпускной класс не шутка.
   - Сегодня воскресенье. Все уроки я сделала, - враньё родителям всегда давалось мне легче лёгкого.
   - Когда успела? - не поверила мама.
   - А ночью. Не веришь? Посмотри тетрадки.
   Мама подумала, подумала, проверять не стала, разглядывала меня с непонятным выражением лица.
   - Ты скоро ночевать на улице будешь, Тоня, - грустно заметила она. - Тебе так плохо дома, с родителями?
   С чего вдруг мама спохватилась, непонятно. Я который год, что называется, расту на улице. Там мне интересней. Дома из меня, - когда находятся силы, время и желание, - пытаются сделать стерильную пай-девочку. Сядь прямо, не ковыряй в носу, не грызи ручку, почисть зубы, не пой так громко, не забудь поздороваться с соседкой, какое нехорошее слово ты употребила, прибери на столе. На оглашение полного списка уйдёт дня три. Как родители могут так жить? Весь интерес - с благопристойными лицами телик по вечерам смотреть. Набор тем для обсуждения куц, словно заячий хвост: зарплата, знакомые, дефицит и Горбачёв с его перестройкой. Да, забыла про плевки в адрес кооперативщиков. Ну, да, им удобней по талонам покупать сахар, мыло и даже обувь. Мы с мамой по весне ездили в центр покупать сливочное масло. Отстояли километровую очередь. Там в давке, среди озверелых сограждан, мне порвали новое пальто. И это жизнь, скажите? Нет, ясное дело, родители устают на работе, вечером им хочется отдохнуть. Но почему я должна существовать в их режиме? Я ведь не прошу со мной заниматься, не претендую на их внимание. У меня самообслуживание.
   - Нет, никуда не пойдёшь. Надо ещё с гостями побыть, а то очень неприлично получается, - наконец определилась мама.
   Дались им всем эти приличия. Лицемерие сплошное.
   - А если я влюбилась? - с отчаянием выдохнула я, ошарашивая маму, интерпретировала совет Серёжки по-своему. - Может человек влюбиться? Я ненадолго пойду.
   - С гитарой?
   - Угу.
   - Значит, до ночи. А ты что, действительно, наконец влюбилась? - не поверила мама. Конечно, не верчусь перед зеркалом. Что я там нового увижу? Не наряжаюсь под куклу. Так проблемно. Хорошие шмотки в дефиците. Не крашусь. Опять же, не удобно. Глаза потереть нельзя, если зачешутся. Маме кажется, влюблённая девица непременно должна постоянно охорашиваться, выклянчивать у родителей модные тряпки. Ха, всё в этом мире индивидуально.
   - Что я у тебя, хуже других? - улыбнулась маме так, что она мне не поверила. - У твоего драгоценного Пушкина про Татьяну, помнишь? Пришла пора, она влюбилась.
   Как-то так, наверное. Я точно не помню. Классика моей душе пока не доступна, несмотря на все усилия дяди Коли Пономарёва.
   - В кого? - мама упорствовала в заблуждении: её дочь и влюблённость - две вещи несовместные. Я сделала честные-пречестные глаза и торжественно провозгласила:
   - Ты не поверишь! В добровольного помощника милиции, того самого. Ну, который меня с анашой застукал.
   Хотелось бы знать, почему, когда я говорю правду, мне никто не верит?
   - В Серёжу?
   - Ага, в Сергея Александровича Логинова, вечно наставляющего меня на путь истинный. Наставляться у меня не получается, зато я влюбилась.
   Она мне снова не поверила, факт. Приняла за очередную дурацкую шутку, глянула весело:
   - А расчёску зачем берёшь, если волосы заколола?
   - Мам, ты такая странная-я-я... Вдруг растреплюсь? Перед любимым неудобно, придётся перечёсываться.
   Я вымелась из квартиры, не удосужившись попрощаться с гостями. Перетопчутся. Вообще-то, нехорошо, некрасиво, сама знаю. Ничего поделать с собственной натурой не могу.
   Лет до десяти я была нормальным ребёнком, обыкновенной домашней девочкой. Играла в куклы с одноклассницами, хорошо дружила с Ворониным. А потом в меня словно бес вселился. Мир показался таким интересным, таким захватывающим. Он расстилался передо мной мириадами увлекательных сокровищ. Неудержимо потянуло его исследовать. Но не с Ворониным же, не с девчонками. Там одни страхи и запреты царили: нельзя, неприлично, а вдруг... Взрослые тоже давили запретами. Вот пацаны во дворе... Никаких страхов, никаких запретов, удовлетворяй своё любопытство на полную катушку. За генерацию идей тебе ещё и спасибо скажут. Я втянулась в дворовую компанию быстро и незаметно. Ничего не собиралась менять, только отбивалась, если окружающие придирались не по делу. А они всегда не по делу докапывались.
  
   - Не прошло и года, - недовольно встретил меня Логинов. - Тебя только за смертью посылать.
   - Скажи спасибо, что вообще выпустили, - я с четверть оборота начала заводиться. - Я смотрю, ты извёлся весь. Соскучился без меня?
   - Глазоньки проплакал, дожидаючись: где моя ненаглядная?
   - Вот терпеть не могу, когда ты меня так называешь! В следующий раз в глаз дам, честное слово, - мне сразу захотелось вернуться домой. Стоило из-за шута горохового на улицу рваться? Лучше бы уроки села делать.
   - Брэк, петухи бойцовые, - рассмеялся Родионов. - Гитары друг о друга не поломайте.
   Я взглядом прикинула диаметр головы Логинова, соотнеся с размерами гитары. Не дождутся. А вообще, интересно, проскочит у Серёги голова между струнами? "Да лютней как мне даст по голове, так что башка сквозь струны проскочила". У Шекспира где-то встречалось и случайно запомнилось. Да дядя Коля Пономарёв пару раз цитировал.
  

* * *

   Почему я так подробно помню тот день? Похожие дни случались и раньше. Правда, Логинов не делал поползновений втихомолку обнять, потереться, озадачивших меня по принципу "ну и что теперь с этим делать, как это понимать?" и слегка напугавших. Померещилась тогда новая форма издевательств от фирмы "Логинов и ко". Но не из-за первой же его попытки перейти, казалось, раз и навсегда установленные границы? Может, именно в тот день всё переменилось, встало с ног на голову? Ведь после того воскресенья события полетели галопом.
  
  

* * *

  
   В дверях меня остановила Райка Сибгатуллина. Родители нарекли её Рушанной, но класс предпочитал звать Райкой. Так проще.
   - А у нас новенькая.
   - Знаю, - ответила ей в тон. Раскрутила за ремень сумку с учебниками, метнула в класс. Взглядом проводила её полёт. Это я не выпендривалась, элементарно экономила силы. Частенько ленилась тащить набитый книгами и тетрадями баул до своей парты. Вместе со мной за "полётом шмеля" с интересом наблюдала Райка. Сумка приземлилась в точно определённое место.
   - Ну и глаз, - покрутила головой Райка. - Сколько смотрю, столько удивляюсь. Пришибёшь когда-нибудь кого...
   - Кого?
   - Кто идти будет, - Райка любила изъясняться коряво и недомолвками. Но, в принципе, в данном конкретном случае она права. Я как-то не думала о трагических последствиях своей лени для других. От того, что правота Райки казалась очевидной, я разозлилась. Не на неё, на себя.
   - А нефиг по классу болтаться, когда моя сумка летит, - отшутилась мрачно. Заметила в кабинете давешнюю "Пизанскую башню". Вот гадство. Сделала вид, будто не заметила. Пошла по классу, громко спрашивая:
   - Люди, кто физику сделал? Дайте списать Христа ради!
   В ответ собирала одни смущенные ухмылки. Похоже, никто вчера физикой не занимался. Только начался сентябрь - каникулярное послевкусие. По традиции у нашего класса на раскачку почти вся первая четверть уйдёт. Поползла к кондовой отличнице Лерочке Полосухиной. Та успела приготовиться, пропищала бессовестно:
   - Стенгазету за меня сделаешь. С учётом гласности.
   - Легко, - согласилась я. - Тетрадку давай.
   Получила вожделенную тетрадку и отправилась на своё место, списывать. Прошли те времена, когда списывали у меня. Лерочка, кстати, могла бы и бесплатно помогать. Не так давно я целый год защищала её от террора компании девчонок из соседней школы, которые были на дурном счету даже у дворового пацанья - и компания, и школа. Иногда и драться из-за Полосухиной приходилось. Но кто в наше время помнит добро? Сейчас Лерочка от меня усиленно дистанцировалась. То есть, пока я её защищала, Полосухину не беспокоили ни манеры мои, ни дворовая слава. Отпала необходимость в защите, и ей сразу стало неудобно появляться в моём обществе.
   Отворачиваясь от Полосухиной, наткнулась на изучающий взгляд новенькой. Таня. Лаврова. Кажется, так Шурик вчера информировал. Уф, до чего неприятно, когда тебя излишне внимательно рассматривают.
   - Привет. Новенькая? Я про тебя уже слышала. Тебя ведь Таней зовут? А меня Тоней.
   Новенькая кивнула, холодно и манерно. Дополнительно осмотрела меня. Вчерашнего всестороннего осмотра ей оказалось явно недостаточно. Я отплатила равноценной монетой. Сегодня с утра "Пизанская башня" выглядела менее претенциозно, чем накануне. Светлые волосы, гладкие и блестящие, схвачены у висков заколками-сердечками откровенно иностранного происхождения. Косметики на лице значительно меньше. Каблуки у туфель - ниже.
   - Будем считать, что познакомились, - у меня от её взгляда начисто пропало желание продолжать процедуру знакомства. Пошла к своему месту, переваривая впечатление от прекрасно пошитого, ладно облегающего худую фигуру тёмно-синего костюма Лавровой. Почти физически ощущала затрапезность своего поношенного школьного костюмчика - юбки с жилеткой, старенькой ковбойки и дешёвых спортивных тапочек.
   Собственно, благодаря Горбачёву с его Раисой, перестройкой и новыми веяниями, на форму в школах махнули рукой. Особенно в отношении выпускников. Ученики сейчас одевались, кто во что горазд. Утверждался новый стиль - унисекс, то есть джинсы, футболка или неопределённого рода свитер, вместо портфелей и сумок рюкзачки, - стиль, одинаково подходящий и девчонкам, и парням. Но в нашей школе многие просто донашивали старую школьную форму. Я в том числе. Одеваться стильно никто пока не догадался. Не умели. Разве джинсами-варёнками щеголять?
   Я быстренько списывала домашнюю работу по физике, не забывая держать в поле зрения "Пизанскую башню". У нас с ней, совершенно очевидно, с первого взгляда возникла обоюдная неприязнь.
   Интересно, отчего так происходит? Вот столкнулись два человека, обменялись взглядами и невзлюбили друг друга, ничего ещё друг о друге не зная. Может, имеются у человека те самые разнозаряженные флюиды, о которых Воронин в прошлом году рассказывал? Сравнить, к примеру, с тем же Логиновым. Я его всегда терпеть не могла, мы общались подобно кошке с собакой, но внутреннего отторжения не было изначально. А эту Лаврову моя натура сразу не принимает.
   Лаврова сидела смирно, листала какой-то журнальчик из привозных. Кабинет постепенно заполнялся одноклассниками. Меня о чём-то спрашивали, я что-то отвечала. Смех, обмен впечатлениями и новостями, детские шутки парней, списывание на скорую руку. Обычное утро обычного класса обычной школы. Необычной была новенькая. Она смотрелась пальмой среди карликовых сосен. Её осторожно обтекали, исподтишка рассматривали и мысленно присвистывали - экзотическая птичка.
   Списать физику до звонка я успела. Уже легче дышалось, как любил выражаться Логинов. Со звонком в кабинет бодро вошла физичка, она же наш классный руководитель, она же Елена Георгиевна Алонкина, которую мы в хорошем настроении называли бабой Леной, в плохом - бабой Ягой. Прозвище произошло от первых букв полного имени. Аббревиатура быстро упростилось до Яги. Мне порой казалось, что исчезнувшие в невозвратном прошлом классные дамы были точно такими. Старая дева, живущая одна, она всё своё время тратила на нас, свинюшек неблагодарных. Её усилий по достоинству никто не ценил. Иногда я жалела бабу Лену. А иногда её тупость доводила меня до белого каления.
   - Нуте-с, - вместо приветствия выдала баба Лена, - я вижу, у нас новенькая. Расскажи нам немного о себе, девочка.
   "Девочка" прозвучало не как обращение старшего к младшему. Логинов иногда говорил мне издевательским тоном "девочка моя", и то не столь обидно звучало. "Девочка" Алонкиной была примитивной констатацией факта - за партой сидит подросток. Баба Лена, верно, вовсе из ума выжила, если не видит перед собой взрослую девушку.
   - А что рассказывать? - вызывающе откликнулась Лаврова.
   Нормальная реакция на неосознанное хамство старшего по званию и возрасту. Лично я "Пизанскую башню" не осудила. Полагаю, весь класс молча встал на её сторону.
   - Во-первых, встань, когда разговариваешь с учителем, во-вторых, разговаривать должно более вежливо, - терпеливо и занудливо пояснила баба Лена. Где она устаревшие словечки выкапывает? Должно - с ударением на первое "о", а не как принято - на второе. Вот старомодина.
   - Я не знаю, что нужно рассказать, - Лаврова пошла в атаку, использовав особые интонации. - Зовут меня Таня. Фамилия - Лаврова. Остальное - личная информация, имею право её не озвучивать.
   У бабы Лены аж очки дыбом встали, с такой уверенностью ученика она до сих пор не сталкивалась. Она внимательно посмотрела на "Пизанскую башню" и передумала с ней ругаться. Времена наступали непонятные. Свяжешься с наглой девицей и сама потом виноватой останешься. Сейчас всё общество гуртом на учителей набросилось. В газетах, по телику - сплошная критика школьных порядков, вопли о необходимости срочных реформ. Баба Лена предпочла выкрутиться.
   - Да-а-а, немного ты о себе можешь рассказать. Ну, садись. Начнём урок. Запишите тему: "Роль маятника в часах. Автоколебания". Пишите, чего вы ждёте?
   Я воспользовалась моментом и незаметно раскрыла под партой чудесную книгу, которую дядя Коля Пономарёв одолжил всего на три дня, - "Поющие в терновнике". Как раз ночью добралась до грехопадения отца Ральфа и заснула на самом интересном месте. Мне не терпелось продолжить чтение.
   Воронин, все школьные годы просидевший со мной за одной партой, сначала пытался косить взглядом в книгу, которую я держала на коленях. Потом заскучал, стал прислушиваться к тем, кто отвечал у доски, прикольно комментировал ответы бедолаг. Потом опять заскучал. Толкнул локтем в бок.
   - Слав, отстань!
   - Эгоистка! Сама развлекаешься, а о ближнем своём не думаешь.
   - Отстань, бездельник, - я с головой ушла в книжную любовь, видя в главных героях себя и Логинова.
   - Если ты меня не развлечёшь, - пригрозил Славка шёпотом, - я сам развлекаться начну. Например, гладить тебе коленки. Они у тебя стали неприлично красивыми.
   И он плюхнул растопыренную пятерню через книгу прямо на моё колено.
   - Псих озабоченный, - шёпотом же взвыла я. Имела веские причины так его обозвать. Не коленки у меня стали неприлично красивыми, а друг неприлично озабоченным. За летние каникулы, во время которых мы не виделись, - Воронин отдыхал в Болгарии почти три месяца, - Славка сильно изменился. Вырос, обогнав меня на полголовы, раздался в плечах и сексуально озаботился. Протягивал шаловливые ручонки к любой девушке вне зависимости от её внешних данных. Подцепил у кого-то дурное присловье, что нет некрасивых женщин, есть "мало водки". Пижон и позёр. В конце августа у нас случилась безобразная сцена. Я смотрела у него дома видак, ему, то бишь Славке, отчего-то померещилось, что старая дружба обязательно должна перерасти в приятный секс. Схлопотал, мало не показалось. С трудом выклянчил прощение, но периодически, вроде бы в шутку, домогался. Я отсылала его к этим... как их теперь называли? К путанам.
   - "Морской бой" подойдёт?
   - Годится, - согласился Воронин. Выдрал из своей тетрадки два листочка. Пришлось захлопнуть книгу. Раскатаю его по-быстрому, он проигрывать не любит, отстанет.
   Славка выдержал проигрыш целых трёх партий, после чего я благополучно вернулась к "Поющим". А ему заняться было нечем, он полез в свой крутой забугорный рюкзачок, достал детскую игрушку-шарманку и начал потихоньку крутить ручку, рассчитывая на ровный гул в классе. Вряд ли баба Лена за этим гулом услышит звучание шарманки.
   Класс, - это вам не баба Лена, - краем чьего-то уха уловил слабые звуки, начал прислушиваться, затихать. В наступающей тишине негромкое треньканье звучало отчётливо и долетело таки до слуха Алонкиной.
   - Рудакова, прекрати петь!
   - Я не пою, Елена Георгиевна.
   - Ну, я же слышала!
   - Я не пою! - возмутилась я с чистой совестью. У меня старые счёты с бабой Леной. Она ко мне три года придирается, стремится вернуть на путь истинный без особого моего на то желания.
   - Садись!
   Села, конечно. Толкнула Славку в бок, дескать, завязывай, не подставляй, и опять носом в книгу уткнулась. Славка, вредина, нашёл относительно приемлемое для себя решение. С моей точки зрения, весьма сомнительное. Ха! Сунул голову в парту, - они у нас старые, с довольно широкими внутренними отделениями для учебников, - сунул туда же руки, немыслимо изогнувшись, и снова затренькал. Думал, прокатит.
   - Рудакова! Ты опять?!
   - Да не пою же я!
   - А где Воронин? В начале урока я его видела.
   Все с интересом повернулись к нашей парте, последней в ряду у окна, захихикали. Я щипнула Воронина за бок, мол, шухер, опасность. Мои щипки Славка воспринимал правильно, но распрямиться не мог. У него голова в парте застряла.
   И ничего удивительного. Славка от природы зверски лопоухий. Сейчас разрешили с длинными волосами в школу ходить. Не вовсе патлатыми, а так, чтобы уши прикрывало. Славка, разумеется, воспользовался, отрастил шевелюру, прикрыл свои локаторы. И стал выглядеть намного привлекательней. Но материальный мир визуальными эффектами не обмануть. Влезть в парту головой уши Славке позволили, а вот вылезти... растопырились между верхней крышкой и полкой - ни туда, ни сюда.
   Пока я помогала Воронину вызволять его непутёвую башку, класс радостно гоготал. Баба Лена с каменным лицом наблюдала. А куда ей деваться? Кричать, топать ногами, ломать об нас указку? Бесполезно. Писать гневные замечания в дневники? Дневники почти всем классом, за исключением отдельно взятых ботаников, второй год приносились в школу эпизодически.
   - Рудакова! Воронин! Стоит вас вместе посадить, как вы попросту срываете урок!
   Вот уж неправда ваша, тётенька, сказал бы незабвенный Ваня Солнцев, сын полка. Мы вместе сидели уже десятый год, пересаживать не имело смысла, через пару дней опять рядом оказывались. И далеко не на каждом уроке развлекались. Но я промолчала. Оно надо, специально очередной скандал раздувать?
   - Марш за дверь!
   - Мы не хотели, - упёрся Славка.
   Баба Лена не имела права выгонять нас с урока. Недавно этот клёвый трюк запретили учителям окончательно и бесповоротно. Жаль, поскольку иногда он бывал удивительно на руку. Ученикам, разумеется. Раньше, пока не свалил в ПТУ, Лёня Фролов частенько добивался, чтоб его выгнали с урока, и тратил свободное время по собственному разумению. Не один Фролов, находились кроме него любители. Я дёрнула Славку за рукав его моднючего вельветового пиджака. До звонка оставалось десять минут, которые приятнее провести за дверью.
   - Идите, идите. Вещи здесь оставьте.
   Пока мы шли с Ворониным на выход, я негромко с выражением декламировала:
   В тёмно-синем лесу
   Где трепещут осины
   У дубов-колдунов
   Чьи-то тени встают...
   - Рудакова! - одёрнула меня баба Лена. - Стихи будешь читать за дверью!
   Класс сдавленно хихикал. Все сразу сообразили, о чём, собственно, я хотела поведать миру. О том, что нам всё равно.
   У двери я обернулась и поймала взгляд "Пизанской башни". Холодный взгляд, неприязненный. Она одна не веселилась. Наверное, не высшего качества представление наблюдала. Подумаешь, задавака.
   За дверью я, задетая высокомерием новенькой и жаждущая отвлечься от неприятных ощущений, уломала Славку почитать мне стихи. Он знал их великое множество, положение обязывало. Пусть неграмотную подружку просвещает, отрабатывает долг - меня из-за него с урока выгнали.
   Славка всегда любил позу. Просьбу мою оценил и, красуясь, читал вирши поэтов Серебряного века до самого звонка. На перемене нас взяли в плотное кольцо одноклассники, хлопали по плечам, восторгались:
   - Здорово вы бабе Яге...
   - Она так ничего и не догнала, во неразвитая...
   - Стихи будете читать за дверью...
   - Мы из принципа так и делали, - самодовольно раскланивался Воронин.
   Лаврова Таня стояла в стороне и критически нас рассматривала. На миг проглянуло в ней нечто, позволившее мне подумать, - а ведь она, вероятно, привыкла быть лидером, привыкла диктовать свои правила...
   Мне самой лидером не хотелось быть никогда. Изредка меня настигали размышления о причинах тяги некоторых людей к власти. Тот же Логинов, например, обожал командовать. По мелочи, правда, и в основном мной. От Логинова цепочка рассуждений двигалась к учителям, родителям, затем в сторону широких обобщений и заканчивалась сомнительными выводами о некотором нездоровье у властолюбцев либо психики, либо души. Может, отдельные экземпляры через власть с собственными комплексами воюют, самоутверждаются? Была охота! Лучше время и силы с большим толком потратить.
   В течение учебного дня "Пизанская башня" обзавелась некоторым количеством любопытствующих. Из девчонок пока. Ясное дело, барышень наших её "фирмовый" лоск зачаровал. Я не удивлялась. Почти вся молодёжь тащилась от веяний с Запада, как удав по пачке дуста. Самой бы хотелось выглядеть стильно, "фирмово". Однако кишками понимала - не моё. Каждому внешнему виду - соответствующее содержание. Ну и нечего тогда заморачиваться.
   Перед шестым уроком в кабинет влетел возбуждённый Гошка Воробьёв, радостно проорал:
   - Народ! Немецкого не будет. Гретхен не пришла, собирай книжечки!
   Шум, гам, обсуждения, как лучше использовать лишний час свободы. Махнуть на лодочную станцию, пока сезон не закрыт? Я случайно кинула взгляд в окно, поднимаясь из-за парты - у школьного крыльца курил Логинов.
   Хотелось бы знать, когда он учится в своём институте? По слухам, хорошо учится. Весной чуть не ежедневно отирался днём в школьном дворе. Сейчас попросту всю первую неделю сентября каждый день на "посту". Я порылась в памяти. Со вчерашнего вечера, кажись, грехов не накопила. Если не считать урока физики. Не мог же Сергей телепатически получить информацию? Или мог? Навряд ли. Сегодня ему меня воспитывать не за что. Ничего, сейчас меня кто-нибудь ему заложит из одноклассничков, поделится свежей хохмой. Короче, бережёного бог бережёт. Правильней отсидеться в кабинете, переждать. Есть вариант уйти с Ворониным. Увы, не выгодный. Славка попрётся провожать до самой двери, опять приставать начнёт, ещё и на обед напросится. Так нехорошо и эдак обременительно. Выйти с независимым видом, мол, никого не вижу, ничего не слышу? У Логинова подобные фокусы не канают. Я же могу сорваться и выдать свои истинные чувства, ибо любовь во мне нарастает, как горная лавина, сдерживаться всё трудней. Не приведи, господь, выплеснешься. Он усмехнётся, - девочка моя, - и прочтёт получасовую нотацию о больном воображении и повышенном самомнении отдельно взятых тинэйджерок. Удавлюсь тогда, не перенесу. Предпочтительней ничего не менять в сложившейся ситуации.
   Я ловко избавилась от Воронина и поболталась пятнадцать минут в комнате комитета комсомола, консультируясь по степени гласности стенгазеты, обещанной Лерочке. Вернулась в кабинет и выглянула в окно. Никого. Теперь и мне пора.
   Потеряв осторожность, шумно, вприпрыжку спускалась по лестнице, вырулила в вестибюль, к раздевалке и... Опа! Стоит. Хорошо, что спиной ко мне. Успела прыгнуть за колонну, осторожно выглянула.
   Серёжка обернулся на шум. Наверное, ждал кого-то. Тут из учительского туалета - кто её туда пустил, интересно? - новенькая вынырнула. У зеркала столько времени провела? Сильна! Логинов - к ней. Хорош гусь. Он, видите ли, районными девушками не очень интересуется. Помнится, на сию тему он мне по весне целую лекцию забабахал, двинул речугу.
   Сейчас я, естественно, навострила уши. Жаль, у меня не воронинские локаторы.
   - Девушка, вы случайно не из 11-го "Б"?
   Да-да, мы формально перепрыгнули через один класс. Первая ласточка грядущих школьных реформ.
   - Из 11-го "Б", - а у самой глаза так и приклеились к Логинову, заулыбалась очаровательно. Звезда Голливуда, блин.
   - Скажите, наверху никого больше нет?
   Наверху, хе. У нас школа самолётиком, всего три этажа, второй полностью начальные классы занимают.
   - Никого, - новенькая ответила так, словно только что с третьего этажа спустилась. Врёт и не краснеет, подлючка. - Я последняя. А кто нужен?
   - Не имеет значения, - вернул ей голливудскую улыбку Логинов. Заозирался. Мне пришлось притаиться за колонной, и оттого я пропустила дальнейших их разговор. Помешали собственное громкое дыхание и припадочный стук сердца - никак не унять.
   Похоже, о чём-то они сумели договориться, вместе вышли на улицу. Я немного пошпионила в окно. Закурили. Оба. Стоят, мило беседуют. Полагаю, сейчас легко будет проскользнуть мимо. Рядом со столь очаровательными девушками, как "Пизанская башня", среднего качества декораций не замечают.
   Как же, проскользнула! Очень удачно, практически неслышно, открыла и притворила за собой тяжёлую входную дверь, медленно и плавно, по-балетному, проплыла у них за спинами. Отошла уже метров на пятьдесят и услышала:
   - Тоха, подожди, нам по дороге!
   Если бы он догонял меня один, без этой наглой втируши, подождала бы. Тем более, таким голосом попросил! Смотреть же на кокетливое заигрывание "Пизанской башни" моих сил не хватит. В следующий раз вдвоём с Серёгой пройдёмся, только вдвоём, без никого, без Лавровой. Поэтому я не остановилась, не ответила. Пожав плечами, ускорила темп. Вслед мне долетело насмешливое:
   - Ну-ну, не споткнись!
   Я обернулась и радостно пообещала:
   - Не дождёшься!
   И практически сразу же споткнулась. За спиной засмеялись в два голоса. У меня не оставалось другого выхода, как только задрать нос и прибавить шагу. Через минуту позади раздался непонятный стук, затем треск, всхлип, чертыханье. Я слегка притормозила и аккуратно покосилась через плечо. Ага, есть бог на свете!
   Уж как споткнулась Лаврова Таня, непонятно. Что называется, на ровном месте. Но она сломала каблук. А не надо смеяться над чужой неприятностью. И не след ходить на "шпильках", если не умеешь. "Пизанская башня" громко расстраивалась, Логинов тихо её успокаивал. Я позволила себе обернуться и злорадно напомнить:
   - Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.
   - Наворожила? - неприязненно поинтересовался Сергей. - Иди домой, скорпион ядовитый, и по дороге вспоминай, что грешно над чужой бедой смеяться.
   Я скорчила ему рожу. Он с досады плюнул. Чего возмущаться, спрашивается? Никто, кроме них сегодня над чужой бедой не смеялся. Давно заметила, большинство людей исповедует... эту... как её... политику двойных стандартов. Самому всё можно, оправдания находятся железобетонные. Другим и вполовину того нельзя, права не имеют.
   Лаврова, закончив с причитаниями по безвременно и скоропостижно почившим в бозе туфлям, переводила внимательный взгляд с Логинова на меня и обратно. Я почесала в затылке. Неужели Логинов суеверней меня и действительно мог подумать, будто я "заговорила" асфальтовую дорожку или лавровские каблуки? Да "Пизанская башня", скорее всего, неотрывно пялилась на моего Серёжу, под ноги не смотрела. Вот и всё.
   Я независимо удалялась, пока не добралась до бойлерной в нашем дворе. Там из-за угла некоторое время наблюдала сначала беспомощные попытки отремонтировать каблук наспех найденным камнем, затем рыцарскую помощь иного характера. Логинов помогал Тане ковылять в сторону элитного дома, крепко обнимая эту воблу за талию. Танечка вполне могла дошкандыбать до места назначения сама, без чьей-либо помощи. Но, видимо, мой Логинов обаял её по самое "не балуйся".
   Правильно она Шурику не понравилась. Или я Родионова вчера не совсем верно поняла? Мне она не понравилась точно. Не успела у нас появиться, самое лучшее ей подавай. Хотя... Чему удивляться? Живёт в барском доме, значит, родители у неё "шишки" какие-нибудь... на ровном месте. Дети у таких родителей почти всегда с повышенным представлением о собственной значимости и с немалыми претензиями. До настоящей "золотой молодёжи" по кондициям не доплевывают, однако, считают себя именно ею.
   На следующий день Логинов опять торчал возле школы. Я удрала с чёрного хода. Не хотела видеть, как Лаврова усиленно его охмуряет. В нашей школе охрану пока не завели, как в некоторых других, покруче. Грозились с нового года пост оборудовать. Хренушки тогда Серёга внутрь просочится.
   В среду снова Логинов у самого крыльца болтался. Я решила: чёрт с ним, не век же прятаться, окольным путём до дома добираться. По дороге нам? Пусть будет по дороге.
   "Пизанская башня" выскочила на улицу первой. Сразу к нему. Пощебетали между собой и побрели по направлению к элитному дому. Логинов, правда, оглядывался. Два раза всего. "Пизанская башня", в новых туфлях и опять на "шпильке", крепко держалась за его локоть, заглядывала в лицо. Я хмуро следила за их движением к лавровскому логову. Ну и хорошо, ну и прекрасно. И ничего нам не по дороге. Пусть Серёга клеится к богатой невесте. Ему по возрасту пора о семье думать. Тесть будет крутой, при хорошем кошельке. Вон, Танечка одни модельные туфли ухайдакала, на другой день в новых пришла, не менее модельных и дорогущих. А мы с мамой прыгали от восторга, когда папе на работе отстегнули в профкоме талон на распродажу нормальной и недорогой демисезонной обуви.
   И тут меня осенило. Что, если теперь меня пасти некому? Что, если Логинову не до опеки станет? Надо пользоваться моментом.
  

* * *

  
   Как смешно я в шестнадцать лет рассуждала. И как трудно со мной приходилось окружающим. Вечное стремление к диким приключениям, вечное влипание в дурацкие истории. От жадного любопытства, от потребности всё по возможности пощупать, понюхать, попробовать. Мне не терпелось эту потребность удовлетворять, причём перманентно. Страха я тогда не знала. Это и не удивительно. Разные страхи возникают с накоплением опыта, которого у меня на тот момент практически не имелось. До сих пор свято убеждена, что ничему нельзя по-настоящему научиться на чужих ошибках, только на своих. И мне хотелось в юности уж если совершать ошибки, то собственные, не по советам всяких "знающих". Ведь опыт, как ни крути, у всех разный.
  

* * *

  
  
   Мы вольготно расположились на двух дерматиновых автобусных диванчиках. Их, вероятно, давным-давно кто-то выдернул из древнего ЛИАЗ-ика и в последствии за ненадобностью выбросил на пустырь у аптеки.
   Мы - это Генка Золотарёв, Лёнчик Фролов, Шурик Родионов и я. Перед нами - доска, положенная на два кирпича, нечто вроде импровизированной барной стойки. На доске в ряд выстроились бутылки с остатками разноцветных жидкостей и одна полная бутылка, не початая. Всё это ликёры. Бледно-карамельного цвета - Бенедиктин, малахитового - Шартрез, ядовито-синего - Кюрасао, рубинового - вишнёвый, белого - сливочный. Полная бутылка - Амаретто. Только её мы купили. В складчину. Дорогущее оказалось, зараза, еле денег наскребли. Остальное добывалось в разное время и разными способами, в основном, путём выклянчивания. Цель оправдывает средства. Так в своё время высказался Макиавелли, и его утверждение приняли на веру все великие. Цель у нас, хоть мы и не великие, имелась вполне серьёзная. У нас сейчас на доске стоял почти полный набор того, что продавалось в кооперативных барах, кафе и киосках. Кроме, пожалуй, молочного ликёра и фруктово-ягодных: бананового, клубничного, смородинового...
   Горбачёвская антиалкогольная компания забуксовала ещё на первом этапе, народ дружно рванул в сторону самогона и разных томатовок с табуретовками. С сахаром начались проблемы. Государство взяло на себя обязанность его распределения. Ясный пень, это добром не кончилось. Не можем самогонить? Тогда разные технические жидкости и смеси используем. Это был второй этап дебильной попытки отучить наш народ от неумеренного потребления спиртного. Он, как и первый, провалился с не меньшим блеском, но со значительно большим числом жертв. Наверху почесали репу и пришли к выводу, что на некоторые вещи лучше смотреть сквозь пальцы, да неплохо бы учесть интересы развивающегося по плану перестройки кооперативного движения и торговых связей с забугорьем.
   Короче, страна, после неожиданно образовавшейся изрядной бреши в железном занавесе, спасибо опять таки Горбачёву и его Рае, знакомясь с разными достижениями прогнившего насквозь Запада, потихоньку впадала в ликёроманию. Не то чтобы наше население совсем уж не знало ликёров. Знало. Считало выпивкой для баб. Только уж лучше законно продаваемые борзыми кооператорами ликёры, чем жидкости для промывки чего-то там. Тем более, что о большинстве ликёров люди слышали, да пробовать раньше не доводилось. А заманчиво как! Витрины кооперативных ларьков и стойки баров, заставленные разнообразными бутылками с иностранными этикетками, переливались всеми цветами радуги. Народ отрывался, воображая себя слегка приобщившимся к красивой жизни. Что делать, если деньги есть, а купить на них нечего? Годами стоять в очереди на ковёр, холодильник, телевизор, стенку? Быстрей и приятней на выпивку потратиться, попробовать забугорных прелестей, своих не осталось, все в антиалкогольную компанию под корень изничтожили.
   Нам тоже захотелось приобщиться. Должны же мы иметь представление? От народа отрываться не хорошо, не красиво.
   - На плодово-выгодные не отвлекаемся. Берём только те, которые в книжках описаны, - поставил перед нами задачу Генка.
   - В каких книжках? - опешил Родионов.
   - В детективах? - вдохновился Лёнька.
   Амаретто прихватили из-за его колоссальной популярности в среде трудового народа и доморощенных рэкетиров.
   Погода выдалась наиболее подходящая: сухо, тепло, почти безветренно, небо почти безоблачное. Самое то.
   Напиваться никто не планировал. Идея была проста, как цена нарезного в булочной. Попробовать за один присест все ликёрные достижения, оценить и, если получится, выстроить рейтинг. Каждый из нас мог спереть дома необходимое количество рюмок, но ни один не додумался.
   Место для таинства выбрали уединённое - пустырь за аптекой. Там редко кто когда бывал. Приличные люди брезговали сокращать дорогу от автобусной остановки перед аптекой до дома через заросшую по краям, замусоренную площадку, на которой в тёплую погоду любили отсыпаться алкаши, а подростки - приобщаться к куреву, спиртному и выяснению отношений при помощи кулаков.
   Мы заранее оборудовали себе на краю пустыря нечто вроде кабинета, стащив туда наиболее ценные предметы. Вот про рюмки забыли. Дегустировали из пробок, благо все они завинчивающиеся, глубокие. Постановили за один раз употреблять по "три пробки" на брата.
   Дегустация проходила медленно, в торжественном молчании, изредка прерываемом глубокомысленными фразами:
   - Фу-у-у, как конфеты...
   - Точно, есть такие. Бенедиктин называются
   - Чего, как ликёр, только без градуса?
   По пустырю порхала чудом уцелевшая бабочка-огнёвка. Взгляды невольно устремлялись за нею.
   - Цвет как у натурального стеклоочистителя, чистый индиго.
   - Согласен, химозный цвет.
   - Мы не потравимся?
   - Так это же французы. Они Кюрасао гонят. Чего ты от лягушатников хочешь?
   Ветерок налетел, наподдал бабочке, отправил вслед за ней несколько драных целлофановых пакетов. В почти безоблачном небе летел серебристый крохотный самолётик, оставляя за собой ровный инверсионный след.
   - Не скажи, я вот у Хэма читал...
   - У кого? - перебили мы Шурика хором.
   - У Хемингуэя, не суть важно... Ещё у Ремарка есть... Кальвадос, слышали?
   - А чё это? - заинтересовался Лёня, слегка приподнимаясь и меняя позу возлежащего на пиру римлянина.
   Солнышко приятно грело. Нас разморило на наших диванчиках. Хмель, - наверное, от смешения некачественного спиртного, - постепенно пробирался в мозги. Мы лениво обсуждали дегустацию.
   - Кальвадос - это яблочная водка. Правильней, самогон из яблок.
   - Какого цвета?
   - Вроде, бледно-зелёного. Тебе не всё равно?
   - Зелёный змий, значитца, тот самый? Интересно просто. Пробовал?
   - Не-а. Но хочу попробовать.
   - У нас не продаётся.
   - Знаю...
   - А если самим сделать? Самогонный аппарат сейчас у каждого третьего. Яблок натырим. Только с сахаром проблема...
   Бурая, покрытая серым налётом полынь сухо шуршала под лёгким ветерком. С дороги, от автобусной остановки, где росло много деревьев, долетали иногда, крутясь пропеллерами, жёлтые берёзовые листочки.
   - Ну что, допивать будем? - озаботил всех Генка.
   - Да ну, нафиг, - отказался Шурик. - Пойло какое-то. У меня кишки слиплись от сахара.
   - А чё, так оставить? - изумился Лёнька.
   - Кусты польём. Выведем новый сорт "растение-алкоголик".
   - Мне Амаретто понравилось, - подала голос и я. - Приятная штука.
   Амаретто понравилось всем. Его решили оставить и распить по какому-нибудь очень торжественному случаю. Пока прикидывали, где прятать драгоценную бутылку, от аптеки послышался голос, на который разморенные мозги, увы, вовремя не среагировали.
   - Шурик?! Ты где, гад?! Я тебя полдня ищу, ты мне позарез ну... - выбравшийся на оперативный простор пустыря Логинов осёкся на полуслове.
   Ой, принесла нелёгкая. Вскакивать, убегать? Лениво что-то.
   Логинов окинул взглядом панораму под названием "Охот... тьфу, дегустаторы на привале", ухватив, выделив сразу самое главное.
   - Пьянствуете? Девчонку спаиваете? - наконец смог сказать он. Я на всякий случай через силу подтянула ноги. Вдруг он за ремень от брюк возьмётся и мне тогда придётся дать дёру? Он давно обещал при первом серьёзном случае выпороть, как сидорову козу.
   - Не пьянствуем, а дегустируем, - невозмутимо поправил его Шурик, даже не шевельнувшись. - Не путай божий дар с яичницей. И не командуй, не отец.
   - Поговори мне, - ругнулся Логинов, тем не менее, сбавив обороты. - Ладно, вам, парни, дегустировать сам бог велел, понимаю. Но девчонку зачем в это дело втягивать?
   Э-э-э, да у Серёги приступ мужского шовинизма! Я и раньше его в этом грехе подозревала, сейчас окончательно убедилась.
   - Логинов, - я прищурилась и рассматривала его словно незнакомое науке явление. - А почему ты не Пастухов?
   - Какой Пастухов? - растерялся Сергей.
   - Обычный. Фамилия такая. Тебе она больше подходит, - я хихикнула.
   - Не понял, - разозлился он.
   - Чего тут понимать? - хихикнул и Лёнчик Фролов. - Ты же как пастух при Тошке.
   Я под прикрытием Золотарёва слезла с диванчика и начала незаметное движение к аптеке. Главное, к остановке выскочить - там всегда люди, в обиду не дадут.
   - Я вам сейчас покажу пастуха, - рассвирепел Логинов. Сделал два широких шага, оказался рядом и больно ухватил меня за плечо. Погнал домой в тычки, по дороге популярно объясняя, что распитие спиртных напитков в уединённом месте в компании трёх половозрелых парней однажды легко закончится групповухой, после чего совсем легко и просто пойти по рукам. В промежутке, когда он набирал в грудь побольше воздуха для новой порции нравоучений, я вслух и громко стала размышлять, неужели действительно у всех особей мужеска пола один секс на уме? Следом за нами семенил Шурик, торопясь ознакомить присутствующих с точкой зрения партии, что в СССР секса нет.
   - Факт, - недовольно согласился Логинов. - Секса нет, одно блядство.
   - Я попрошу, - возмутился Генка, который, оказывается, почти наступал на пятки Шурику, - при даме не выражаться!
   - Слышь, Гена, - не понял плетущийся за ним Лёнька, - а ты кого из нас дамой назвал? Я чё-то не догоняю...
   Меня в конце концов отправили домой с требованием на всякий случай промыть желудок раствором соды. Контроль за выполнением поручили Шурику, самому трезвому и ответственному. Серёжка бодро двинулся назад, к пустырю.
   - Каюк Амаретто, - огорчённо вздохнул Генка.
   - Такие деньги запалили, - убито поддержал Фролов. Для них на потере миндального ликёра приключение закончилось. Для меня персонально, как в бразильском сериале, продолжение следовало.
   Вечером добровольный помощник милиции вторично наведался в наш дом. Во всём городе не набралось бы столько серной кислоты, сколько мне хотелось выплюнуть в Логинова. У меня в глазах темнело, стоило подумать о Серёжке. К тому же, чрез два дня на большой перемене при всех Лаврова как бы невзначай спросила:
   - Тонь, а правда, что ты с парнями на пустыре на четверых соображала?
   Интонацию подобрала мастерски. Мгновенно возник образ потенциальной беспробудной алкоголички. У одноклассников презрение на лицах сформировалось в три секунды.
   - Откуда знаешь?
   - Мне Серёжа сказал. Логинов.
   Ей поверили, услышав пароль.
   - Твой Логинов врёт и денег не берёт, - я растолкала слушателей, пошла в ближайший женский туалет. Закрылась там в кабинке и расплакалась. Ну, Логинов! Ненавижу! Мало ему, что родители меня дома заперли, лишив самого главного удовольствия - на свободе исследовать мир по собственному разумению. Так надо ещё прилюдно ославить. Новая воспитательная метода задрипанного Макаренко районного масштаба.
   Кое-как я дождалась конца учебного дня, не обнаружив действенного способа отгонять от себя одноклассников, жаждущих подробностей. Любопытство их не знало меры: правда ли на четверых было девять бутылок; легко ли пить водяру стаканами; не заблевала ли я весь пустырь и так далее.
   После уроков Воронин нашёл меня под лестницей, среди тряпок и швабр. Я удобно устроилась на перевёрнутом ведре, строя планы мести, - один изощрённей другого, - подлому Логинову.
   - Тоша, - позвал Славка. - Пойдём домой.
   - Не могу, - буркнула я.
   - Почему? - не понял он. - Подумаешь, распивала спиртное. Тоже мне криминал. У нас все пьют. А кто не пьёт, тот за шиворот льёт.
   - Да не пьянствовали мы, Слава! Дегустировали!
   - Что делали?! - восхитился Воронин.
   - Дегустировали, - я сникла. Вон, даже старинный друг Славка не верит, про остальных и говорить нечего. - Если тебе интересно, я потом как-нибудь расскажу. Не сейчас, сейчас не могу.
   - Так домой пойдём? - Славка думал, что сменил неприятную тему на нейтральную.
   - Говорю, не могу.
   - Почему?
   - Там опять Логинов ошивается, - я повернула к Славке зарёванное лицо. - Он опять мне какую-нибудь гадость сделает. А чёрный ход на днях заколотили.
   Славка несколько мгновений думал, потом улыбнулся:
   - Не переживай, я прикрою.
   - А приставать не будешь? - очень мне не понравилась его улыбка. Воронин вообще сильно переменился после летних каникул, и мне к переменам в нём было трудно привыкнуть.
   - Обещаю. Честное октябрятское.
   Воронин объяснил идею. Действительно просто. Прошло как по маслу. Он со своим рюкзаком и моей сумкой вылетел из школы, изображая преследуемого. Прыгал, как кенгуру, и верещал: "Честное слово, больше не буду, только не убивай!" У него замечательно получилось. Убедительно. Я на хорошей скорости, - надеюсь, тоже достаточно убедительно, - изображала справедливое возмездие. "Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови..." Мы промчались мимо остолбеневшего Логинова и быстро скрылись за ближайшим домом. Убедившись, что нас от школы не видно, перевели дух и рассмеялись.
  
   В субботу вечером мы с Логиновым столкнулись у овощного магазина. Мама послала меня за свёклой. В магазине лежала сморщенная и засыхающая фасованная морковка. В металлических контейнерах гнила картошка, источая сладковатый дух. Продавцы маялись от безделья. Свёкла не обнаружилась. Я выходила из магазина, помахивая пустой авоськой, и почти уткнулась носом Серёге в грудь. Автоматически отскочила в сторону.
   - Привет, девочка моя, - как ни в чём не бывало улыбнулся он.
   - По вызову девочка? - схамила я, добавила с изрядной долей непримиримости. - Уйди с дороги, Песталоцци!
   - Чего это тебя разобрало? - он развеселился. - Опять сидеть не можешь?
   - Нет, ходить!
   - Ходить? - он картинно развёл руками, мол, не вижу неполадок в ногах.
   - В школу, дурак. Там все в меня пальцем тычут. Из комсомола грозят исключить.
   - Ну, комсомол сам медным тазом накроется на днях или раньше, переживать не из-за чего, - легкомысленно отмахнулся Сергей. - А за что исключать будут?
   - За распитие спиртных напитков на пустыре в компании молодых людей, - чётко отрапортовала я и, кинув на него презрительный взгляд, рванула к дому. Он очухался через пару секунд, догнал быстрым шагом.
   - Тош, подожди. Откуда в школе знают?
   - От верблюда, - гавкнула я. - От тебя, ненаглядный.
   - Ты считаешь, я верблюд? - Логинов сперва шутканул по привычке, потом его торкнуло. - Постой! Я не ходил в школу, ничего там про тебя не рассказывал!
   - Ври больше, - я уже почти бежала, стараясь поскорей избавиться от почётного эскорта. Вот-вот из глаз могли брызнуть слёзы. Не хватало, чтобы Логинов видел, как я из-за него реву.
   - Я, правда, не рассказывал в школе, - Сергей снова догнал, шёл рядом, заглядывая в лицо. Оправдывался? Он? Передо мной? Очевидное невероятное.
   - Достаточно того, что ты рассказал Лавровой, этой "Пизанской башне", она растрезвонила всем.
   - Я не говорил ей. Я говорил Боре Шалимову. Таня неподалёку стояла. Наверное, слышала.
   - Ага, слышала звон, да не знает, где он, - у меня окончательно пропало желание разговаривать с Логиновым. - Или ты специально для Бори замечательно осветил факты.
   Логинов, смутившись, затянул паузу. Ну, точно, переборщил в красках специально для Шалимова.
   - Да-а-а, - он слегка порозовел. - Виноват. Признаю. Простишь?
   - Никогда, - мстительно пообещала я. - И вообще, забыл бы ты уже про меня, а? По твоей милости я теперь кроме дома и школы ничего не вижу.
   - Сама виновата, - дал сдачи Логинов. - Не надо было дегустационный зал из пустыря устраивать. Ну, хватит обижаться, Тоша. Мир?
   - Отвали, моя черешня, - сказала я ему грубо, оттолкнула руку, протянутую, чтобы меня задержать. - Не подходи ко мне никогда. Я освобождаю тебя от того обещания. Всё. Свободен.
   Он остался стоять на месте. Расплавленный горький шоколад его глаз затвердел. Я удалилась, довольная собственной неколебимостью. Сейчас бы погулять по дворам, обмозговать, посидеть на лавочке в кустах шиповника, предаваясь любимому занятию - мечтательной тоске. Погода располагала. Обстоятельства тихой ссоры с Серёжкой буквально требовали. Но я должна была идти домой. Там ждали. Благодаря последней моей проделке отец взялся добросовестно контролировать каждый шаг беспутной дочери. Хорошо хоть, к дяде Коле Пономарёву отпускал ненадолго.
  
  

* * *

  
  
   Никогда не говори никогда. Не помню, кто из знаменитостей сформулировал и растиражировал тонкое житейское наблюдение. Увы, оно очень точное. Мы не знаем, что с нами будет через пять минут. Про день, месяц, год и говорить нечего. Никому не дано точное знание, каким он сам станет через некоторое время. Сказав Логинову "не подходи ко мне никогда", я пожалела о дурацкой категоричности уже к вечеру. Теперь-то можно честно сознаться. Немыслимым всего через несколько часов показалось жить без вечных пикировок с Логиновым, без его строгого надзора и дружеских выволочек. Хорошо, он не принял всерьёз моё требование. Сделал вид, что принял, не более.
  
  

* * *

  
  
   У дяди Коли мне всегда нравилось. Я тащилась от его мебели, хотя ясно видела, что она не старинная, старомодная и разностильная, некая сборная солянка. Не могла наглядеться на "рогатый" телефонный аппарат. Дядя Коля называл его то ослом, то осликом, по настроению, а почему - и сам не знал. Завораживали фотографии на стенах. Хозяин квартиры фотографировался, весьма буднично при том, с довольно известными в стране людьми. Особенно привлекали стеллажи, заполненные книгами, журналами, стопками рукописей.
   Книги у него вообще лежали везде. Если требовалось сесть, воспользоваться столом, то являлась необходимость расчистить нужное количество места, то есть аккуратно переместить одну или две стопки "макулатуры", по небрежному определению дяди Коли, на другую площадку с тем, чтобы потом благополучно, ничего не нарушив, вернуть назад.
   Обычно я приходила под вечер. Дядя Коля, притворяясь недовольным моим визитом, вдохновенно заваривал зелёный чай в большой узбекский чайник. Процесс сопровождался невнятным ворчанием. После мы пили чай из симпатичных пиалушек. С каменной пастилой или засахарившимся мёдом. Слушали записи бардов на древнем катушечном магнитофоне. Дядя Коля по случаю вспоминал забавные или поучительные эпизоды из своей молодости, пришедшейся на шестидесятые годы. Обсуждали разные, животрепещущие для обоих, темы. Я получала ненадолго очередную клёвую книгу и шла домой.
   Дядя Коля сердился на меня за сленг, пытался отучить от грубых выражений. Я сопротивлялась. Не получалось у меня по культурному. А ведь Логинов мне тоже раньше по башке стучал за дворовый жаргон. Может, они правы?
   Как-то я застала дядю Колю за прослушиванием старых пластинок. Эгеж, доисторический винил. Допотопная эстрада. Но она мне отчего-то понравилась. Особенно песня "А у нас во дворе есть девчонка одна...". Простенько, безыскусно, а за душу тронуло. Я удивилась, узнав, что исполняет песню молодой Кобзон. Хм, умел ведь когда-то приятно петь.
   Дядя Коля заметил мою непривычную затуманенность и поставил пластинку повторно. Он, вероятно, подумал, что я на себя песенную ситуацию перекладывала. Я же в "девчонке одной" Логинова видела. И после целую неделю старая мелодия вертелась в голове, всплывали отдельные строчки текста. Очень поддержало на какое-то время. Особенно, если учесть, насколько тяжело становилось существовать в классе.
   Похоже, Лаврова, как настоящий американский шпион, работающий в Советском Союзе, вела против меня незримую идеологическую войну. Здесь словечко, там несколько мимоходом брошенных фраз, ничего личного - обычная констатация фактов лицом посторонним, незаинтересованным. Причины её столь пламенной "любви" оставались для меня совершенно непонятными. Многие из наших равнялись на всё западное. Западного у Лавровой имелось достаточно. Её влияние постепенно росло, моё падало. Совсем немного и окажусь в полном вакууме.
  
   Долго ждать не пришлось. В начале октября баба Лена решила устроить контрольную работу по пройденному материалу. Ой, чего мы там пройти-то успели? С гулькин нос, не больше. Думаю, она хотела нас встряхнуть, заставить взяться за учёбу. Да и бог бы с ним. Наш класс вполне мог с этой контрошей на твёрдую троечку справиться. Схудилось 11-му "А". Ашки в дикую панику ударились. Постановили всем классом прогулять. По принципу "всех не перевешают", то бишь не накажут. А вдруг? На случай "вдруг" сообразили подстраховаться, подговорить нас прогулять вслед за ними. У них физика по расписанию числилась первым уроком, у нас вторым. Уж два класса не накажут точно. Заслали к нам парламентёров. Нами братская помощь дружественному государству была твёрдо обещана.
   В тот день ашки сразу не пошли в школу, тусовались на детской площадке неподалёку. А мы подорвали после первого урока. В те же края. По дороге я вспомнила, что оставила сумку с учебниками рядом с кабинетом физики, когда после урока мне срочно в туалет потребовалось. Вернуться за ней сейчас, пока не поздно? Или перед третьим уроком забрать? На сумку мог набрести любой учитель, та же директриса. О последствиях нетрудно догадаться. Я поделилась сомнениями с одноклассниками. Глеб Субботин высказался за всех:
   - Так иди быстрей. Чего менжуешься?
   Я вернулась в школу со звонком на урок. Добралась до своей котомки. Поднять не успела.
   - Рудакова! - рядом возникла Любовь Игнатьевна, директриса. Природа сотворила её почти полной копией известной певицы Людмилы Зыкиной - по внешнему облику, - и помесью гадюки с хамелеоном - по существу. - Ты почему не на уроке?
   - Уже иду, Любовь Игнатьевна, честное слово, - я лихорадочно шевелила извилинами в поисках достойной щели, через которую можно ускользнуть. Подняла сумку и сделала вид, будто иду к кабинету физики.
   - Куртку в раздевалке оставь! - приказала директриса.
   У неё на глазах я шмыгнула в раздевалку, повесила ветровку, благополучно "забыв" про сменку, и снова демонстративно отправилась на урок. Добралась до кабинета, открыла дверь...
   Если и возник у меня план уйти из школы, едва только помесь гадюки с хамелеоном отправится по своим делам, то он рухнул с оглушительным треском. Баба Лена сидела за большим демонстрационным столом... Нет, не совсем сидела. Она навалилась грудью на столешницу, уронила голову на руки и рыдала. Рыдала громко, горько, по-девчоночьи.
   Я впала в ступор. Кажется, директриса подходила, смотрела из-за моего плеча, о чём-то спрашивала. Срочных мер предпринимать не стала, исчезла по-тихому.
   Мне бы на цыпочках уйти, вообще дёрнуть из школы. Где там! Должно быть, я впервые столкнулась с неприкрытым отчаянием, искренним, не предназначенным для посторонних глаз. Меня пробили насквозь: жалость, стыд, раскаяние и острая душевная боль, словно не баба Лена, а я сама распласталась на столе для лабораторных опытов, захлёбываясь слезами. Помесь гадюки с хамелеоном поступила тактично, незаметно ретировавшись. У меня чувство такта пока не прорезалось. Короче, никуда не ушла. Не смогла.
   Я тихо пробралась к своему месту, села, приготовила ручку и негромко попросила:
   - Елена Георгиевна, если вы не против, дайте мне второй вариант. Первый у меня всегда плохо получается.
   - Что? - не расслышала баба Лена, поднимая голову и поспешно ликвидируя на лице следы кораблекрушения.
   - Я готова писать контрольную. Только дайте второй вариант, он счастливее.
   - А где остальные?
   - Не знаю, - враньё почему-то давалось с трудом. - Да и знала бы, не сказала. Вы же понимаете.
   - Понимаю, - вздохнула баба Лена.
   Я писала контрольную, изредка задавая уточняющие вопросы. Баба Лена чертила на доске схемы, чтобы я лучше представляла себе задания, и периодически сокрушалась, мол, сама виновата, стала никуда не годным учителем, и надо срочно исправляться. Офигеть! Катила баллоны на себя вместо наездов на класс.
   На большой перемене мне пришлось отчитаться перед классом. Рассказала правду, одну только правду, ничего, кроме правды. Честное объяснение, - под конвоем директора пришла в кабинет, увидела ревущую навзрыд классную, не смогла уйти, попытавшись смягчить незаслуженную жестокость, - ребята выслушали молча и разошлись. Не сговариваясь, объявили мне бойкот. Глубокое внутреннее ощущение своей правоты не позволило мне доказывать очевидные вещи одноклассникам, оправдываться перед ними.
   Баба Лена никому ни слова не сказала. Вот Любовь Игнатьевна позверствовала на славу. Наказала оба класса скопом без различия заслуг. Вплоть до повторного написания контрольной.
   На следующий день после уроков парни меня били. Не наши, ашки. Позвали на ту самую детскую площадку и устроили героическую расправу. Семеро рослых парней против одной щуплой девчонки. Нет справедливости в нашем мире, потому что нет справедливости в людях.
   Я защищалась, разумеется. Сдачи давала из последних сил всеми доступными способами. Жаль, в эти дни Воронин уезжал с родителями по делам. Он бы, конечно, помог. Ничего, я сама почти справилась. Не одну рожу ногтями располосовала и синяками украсила. Отбивалась ожесточённо и молча, на помощь никого не звала. Когда упала, они ещё по разу пнули ногами, не сильно, так, для порядка. После чего с чистой совестью быстренько разошлись.
   Я полежала на песке, свернувшись калачиком, покряхтела, - в ушах стоял звон, в глазах мутилось, - начала медленно подниматься. Сначала на карачки. Перед самым носом появилась большая сильная ладонь. Кто-то протягивал руку помощи. Я уцепилась за неё и с трудом поднялась. Логинов сочувственно осматривал меня.
   - За что били? - он порылся в кармане куртки, вытащил клетчатый носовой платок, - натуральная простынь, - вытер мне кровь, текущую из носа, промокнул разбитую бровь.
   - Не важно, - у меня едва получилось отвернуть голову в сторону. Пусть Серёжка не видит моего лица, расписанного под Хохлому. Сравнения с Лавровой мне сейчас определённо не выдержать.
   Логинов стал отряхивать меня. Я поморщилась.
   - Не надо. Больно.
   - Идём ко мне. Умоешься. Я твои боевые шрамы зелёнкой замажу. Валерьянкой напою, - скомандовал он.
   - Нет, - я пошатнулась, он бережно поддержал. - Хочу домой, лечь и никого не видеть. Тебя первого.
   - О как! - восхитился Логинов. - Я чем провинился?
   - Ничем, но ведь опять смеяться надо мной будешь. Как ты здесь оказался?
   - Как обычно. Шёл мимо.
   Угу. Поэтому все быстренько, не попрощавшись, меня покинули, не добивали. Увидели Логинова. Шкуры свои спасали, трусы несчастные.
   - Жаль, ты не шёл мимо на десять минут раньше.
   - А что бы изменилось? Думаешь, бросился бы разгонять твоих обидчиков? - криво усмехнулся Серёга. - Ты освободила меня от моего слова. Помнишь? Я теперь птица вольная.
   Выходит, мне ещё повезло, что никто об этом доселе не пронюхал. Иначе бы уделали сейчас, как бог черепаху.
   - Ладно, я домой потопала, - шевелить разбитыми, опухающими губами было тяжело. - А ты, птица вольная, лети, куда летел.
   - До дома доведу. Вдруг рухнешь через пару метров? - он примерился обхватить меня за талию, но я, скрипя песком на зубах, уклонилась. В процессе замедленного маневра увидела стоящую поодаль, внимательно наблюдающую за нами Лаврову. Вот он куда летел, голубь сизокрылый. Ну, и не нужна мне тогда его помощь.
   - Сама, - сплюнула накопившуюся во рту кровь и пошла, вернее, поковыляла. Серёжка прошёл несколько шагов рядом, недовольно вглядываясь в раненного бойца. Кривился страдальчески.
   - Что предкам говорить будешь?
   - Правду... На сей раз... не стыдно... Отец поймёт, а мама... Тоже, наверное, поймёт... - я остановилась передохнуть. Голова сильно кружилась, ноги подгибались.
   - Что всё-таки случилось?
   - Не твоё дело, Логинов. Твоё тебя позади ожидает, вторую сигарету курит, нервничает.
   Знать бы в тот день, что именно благодаря Танечке я еле шмурыгала к дому, точно пошла бы к Логинову в гости на зелёнку с валерьянкой, а лучше к себе его повела. Увы, не знала.
   Логинов повернулся, помахал Лавровой белой рученькой. Ой, какие нежности. Сейчас расплачусь от умиления.
   К моей искренней радости нас догнал Шурик Родионов. Я торжественно поклялась Серёге дойти до квартиры, желательно до кровати, под конвоем Родионова. С облегчением вздохнула, когда Логинов, поминутно беспокойно оглядываясь, нехотя поплёлся назад, к ожидающей его Танечке. Силы мои иссякали. Из глаз полились слёзы - от боли и обиды. Благодарно повисла на Шурике, ноги плохо держали.
   Родионов придерживал меня за талию, отводя при этом взгляд. Совершенно не переносил чьих-то слёз, терялся и страдал. Пробубнил маловразумительно:
   - Чего теперь-то сопли распускать? Не надо было на контрольной оставаться. Сама виновата.
   Последними словами он мне удивительно напомнил Логинова, даже интонация одинаковая. Действительно, сама. Никто не виноват в случившемся, одна я. Я обидела физичку, наказала два класса, била себя смертным боем. Во, прелесть!
   - Конформист поганый!
   - Это кто такой? - опешил Шурик, обиделся. - Чего материшься?
   - Не матерюсь. Конформист - это соглашатель, - более миролюбиво просветила я и, видя полное непонимание, растолковала, как смогла. - Ну, который всегда соглашается с обществом, даже если оно очень неправо.
   - Угу, - поддакнул Шурик. - Все не в ногу идут. Одна ты в ногу.
   - Пошёл ты! - я отцепилась от него и отползла в сторону, принципиально не желая пользоваться поддержкой беспринципного типа.
   Шурик - не Логинов. Самолюбием не заморочен. Хитро подмигнул, подцепил меня под руку и первым возобновил прерванное движение. По дороге внимательно выслушивал мои разглагольствования на тему поступков, которые не можешь не совершать, если считаешь себя человеком.
   - Знаешь, как она плакала? Ты бы видел. Передать не могу. Подло мы с ней поступили. Подло и жестоко.
   - С каких пор ты стала за учителей заступаться? - Шурик полез свободной рукой в карман, достал пачку сигарет. - Будешь?
   - Не сейчас, - я обернулась на миг. Логинов продолжал маячить на горизонте за нашими спинами. Только закури - на счёт раз рядом появится, устроит разборку. Это Лавровой можно. Ей, по ходу, всё можно. А я и не человек вовсе - объект приложения педагогического таланта Логинова.
   - Откуда ты знаешь, за что меня били?
   - Только тупой не догадается, - Шурик сочувственно на меня посмотрел, с наслаждением затянулся. - Про двойной прогул и твоё предательство я ещё вчера от ребят слышал.
   Предательство... Видали? Ни о каком предательстве и речи быть не может. Я никого не закладывала, ни на кого не стучала. И вообще, не поймай меня директор за хвост, ничего бы про бабу Лену не узнала. Я просто не смогла уйти, увидев её страдания. Нормальная человеческая реакция. Меня, собственно, за добрый порыв били. Какого чёрта передёргивать?
   Шурик не соглашался. Пытался доступно растолковать правду ашек, вразумить недалёкую подружку.
   Прохожие шарахались от нас, пока мы ползли до моего дома, косились неодобрительно. Ещё один урок на будущее, ещё одно наблюдение. У встречных на лицах было откровенно написано, какие конкретно мысли при виде меня их посещали. Отчего люди всегда торопятся с выводами? Даже вовсе не имея никакой информации, кроме визуальной? Сразу всё сами знают, причём лучше других. Ну, пусть себе думают, что Шура пьяную подзаборницу ведёт. Мне их мнение по барабану. Прятать лицо не пыталась. Холодный ветер приятно остужал отрихтованный фейс.
   У бойлерной грелись на слабом солнышке две знакомые бродячие собаки. Я кинула им по куску хлеба, специально прихваченного на большой перемене из школьной столовой. Подождала, пока они заглотят угощение. Шурик тянул за руку - пойдём. Я продолжала, пошатываясь, стоять и смотреть на собак. Ощущала в ту минуту удивительное с ними родство. Одна из собак подошла, лизнула мне ободранные пальцы, повиляла хвостом, выпрашивая добавку. Шурик продолжал тянуть за руку, причиняя неслабую боль. Проще было пойти за ним без сопротивления. Но я всё стояла, смотрела. Пошла домой тогда, когда вторая собака легла, устроив морду на лапах, и устремила вдаль горько-тоскливый взгляд. Она живо мне напомнила бабу Лену третьего дня - чисто внешне, - и меня сегодняшнюю - морально. Очень похожая бездомная тоскливая собака поселилась в моей душе.
   Вечером я оправдывалась перед родителями. Папа, как и предполагалось, понял правильно. Обозвал святым Себастьяном. Я сделала зарубочку в памяти. Надо непременно спросить у дяди Коли, кто такой святой Себастьян, чем отличился? Папа тем временем резюмировал:
   - Надеюсь, ты понимаешь, что теперь тебе придётся очень трудно. Одному идти против целого коллектива непросто. Не сдрейфишь?
   - Постараюсь, - вздохнула я. Оно, конечно, приятно - папино одобрение, вот хватит ли у меня сил? И характера.
   Мама возмущалась. Моей дуростью. Папиным попустительством. Чему он дочь учит? Требовала написать заявление в милицию. Мы с папой отказывались наотрез.
   - Они решат, что ты испугалась, - плакала мама, - и совсем распояшутся.
   - Наоборот, - оппонировал папа, сам когда-то росший во дворе. - Они изобьют её ещё раз, гораздо сильнее, если мы в милицию обратимся. Ты, между прочим, должна гордиться дочерью. В кои-то веки она за доброе дело пострадала, не за фокусы.
   - Я горжусь, - всхлипнула мама. - Только боюсь намного больше.
  
  

* * *

  
   Наверное, это был первый мой нормальный поступок, за который стоило себя уважать. Я же почему-то стыдилась. Страшно боялась, что Серёжа узнает всю подноготную и встанет на сторону ашек, что я в его глазах окажусь предательницей. Воронин-то позже талдычил мне о моей безмозглости, учил вертеться в нужную сторону. Серёжа, - не трудно догадаться, - в тот же день всё узнал, в подробностях, принял соответствующие меры. Ни разу при том не дал мне понять о своей осведомлённости и позиции. Изображал лицо незаинтересованное. Обижался на мой отказ от его помощи.
  
  

* * *

   За ту неделю, что я просидела дома, выводя свинцовыми примочками синяки и заживляя ссадины, много чего произошло. Во-первых, в классе я превратилась в персону нон-грата. Один Воронин отсвечивал рядом, умело создавал иллюзию, будто ничего особенного не происходит, служил мостиком между мной и одноклассниками. Втайне меня поругивал, поучал. Замучил нравоучениями. Я предпочитала отмалчиваться, лишь укрепляясь в своей правоте.
   Во-вторых, выяснилось, что Логинов закрутил сумасшедший роман с Танечкой Лавровой, и все воспринимают сей факт как данность, привыкли. Они любили иногда встречаться после уроков у школы, обнявшись, уходить на долгие прогулки. Интересно, учиться в этом году Логинов думает или как? С другой стороны, в институте, наверное, отдыхали, пока он гулял с Танечкой. Я бы ничуть не удивилась, узнай, что половина его однокурсниц поумирала, дыша воздухом, который он, несомненно, отравлял. В этот период чистейший яд "кураре" капал с его языка, как слюна у собаки.
   Лично мне нестерпимо было видеть эту пару. Нестерпимо было заставать их обнимающимися на лавочке в шиповнике. Заняли чужое место и радуются. Натолкнувшись на них раза четыре, я перестала вообще ходить мимо любимого уголка. Искала по всему району другое столь же подходящее для размышлений место.
   Самый сильный удар нанесла дворовая компания, общавшаяся теперь со мной с предельной осторожностью. Два случая заставили меня уйти в глухую оборону против всего мира. Сначала друзья "забыли" позвать с собой, когда ездили договариваться на овощную базу.
   Несколько лет подряд мы осенью подрабатывали на ближайшей к дому овощной базе по два-три дня в неделю. Перебирали картошку, морковку, лук. Расплачивались с нами капустой. Мать Лёньки Фролова торговала ею среди соседей, и мы по-братски делили выручку. С учётом роли продавца, само собой.
   В нынешнем году парни решили со мной не связываться, отговорившись моими "производственными" травмами.
   На самом деле, работник из меня был аховый. Побои болели долго. Лицо восстанавливалось ещё дольше, стыдно людям на глаза показаться. Складывалось впечатление, что ашки основной целью имели как раз попортить мне личико. И мои подозрения, позже выяснилось, далеко от истины не ушли. Поставленная драчунами цель в основном оказалась достигнута. Воронин - и то стеснялся рядом по улице пройтись, про ребят вообще молчу. Логинов стеснительно опускал глаза долу. Пришлось проглотить "овощную" обиду, сделав маленькую зарубочку в памяти, и напомнив себе о привычке людей встречать других по одёжке.
   Второй случай показался много болезненней. Собрались дворовой компанией незадолго до ноябрьских праздников сходить в видеосалон. В принципе, любой буржуйский фильм, имевшийся в прокате, я могла с комфортом посмотреть по видаку у Воронина дома. Только это грозило серьёзными приставаниями с его стороны. Да с парнями и приятней киношку смотреть. Они забавно реагировали, прикольно комментировали. Особенно Лёня Фролов - сама непосредственность.
   Генка Золотарёв предложил сходить на "Эммануэль". Боевики и комедии, просмотренные нами раз по десять, надоели. Надо с эротикой ознакомиться. Ну, я замечала с некоторых пор повышенный интерес парней к женскому полу, тщательно ими скрываемый, старалась значения не придавать. Эротика? Пошли на эротику, оскоромим... то есть ознакомимся. Мы отстегнули Генке каждый свою долю в денежном эквиваленте. Пусть купит билеты на всех. Инициатива, согласно народной мудрости, наказуема.
   В день посещения видеосалона ко мне зашёл Родионов. Я удивилась, чего это он? Договорились ведь в шесть на остановке встретиться. Для чего приходить ко мне за полтора часа до встречи? Шурик принёс мой билет. Опять же, зачем?
   - Понимаешь, - он смутился и покраснел. Как все рыжеватые люди, краснел Шурик быстро и густо. - Там ещё три человека будут.
   - Ну и что? - я ровным счётом ничего не понимала.
   - Мы тебе билет на другом ряду взяли. Вот, предупредить пришёл, - Шурик совсем скукожился.
   - И? - понять происходящее не получалось.
   - Вообще-то, пойдут Шалимов, Серега с Таней... Неудобно получится, - бедный Шурик не знал, куда глаза деть.
   - Кому неудобно? Шалимову? Сереге с Танечкой? - задала я риторический вопрос, постепенно приходя в тайное бешенство. Прекрасно знала ответ. Сереге с Танечкой неудобно. Я ведь способна каких угодно гадостей наговорить и кому угодно настроение испортить. Поволокла Шурика на кухню, усадила за стол. Быстро сварганила ему чашку чая. Он побрыкался чуток, мол, время поджимает. Увидев, что я достала пачку печенья "Юбилейное", его любимого дефицита, затих, смирился со своей незавидной участью и ожидал её с нетерпением.
   - А теперь поделись информацией, друг мой, - села напротив него, подпёрла щёку рукой. - Как получилось, что собирались идти вчетвером, только свои. Идёт, между тем, семь человек. При том я оказываюсь в положении бедной родственницы. Бери печенье, бери, не стесняйся.
   Шурик засунул в рот сразу две печенины, щёки его раздулись, как у хомяка, из-за спины видно.
   - Это Геныч, козёл, виноват. Понимаешь, Логинов узнал случайно, что мы идём на "Эммануэль". Ну, он же Пастухов, ему тоже потребовалось. Лично надзирать и всё такое...
   - Он больше не Пастухов, - перебила я. - Подал в отставку.
   - Да ты что? - вытаращился Родионов. Мне его удивление показалось немного неискренним, но я не придала этому особого значения. Интересовало совсем другое.
   Шурик заглотнул кое-как прожёванное печенье, отхлебнул чаю и сунул в рот следующие две печенюшки. Проговорил с набитым ртом:
   - Врёшь ты всё и спишь ты в тумбочке. Скорее, ты его в отставку отправила. Сам он не мог. Не поверю.
   - Хорошо, - тема меня напрягала, - я отправила, он послушно отправился, не взбрыкивал. Ты не отклоняйся, рассказывай дальше.
   - Короче, он попросил взять ему билет. Деньги дал. С чего бы Генка ему отказывал? А через день Шалимов подвалил, тоже деньги дал. На два билета. Попробуй, откажи. А уж после мы узнали, что Шалимов для себя заказал и для Лаврушки. Главное, не переиграешь. Мы с пацанами помараковали и решили, что для тебя будет лучше на другом ряду сидеть. Хоть кино спокойно посмотришь.
   Я задумалась. До слёз тронуло беспокойство обо мне моих друзей, до колик в желудке. Поставить в положение почти лишнего члена компании и даже не догадываться об этом! Ну не дураки? Пойти что ли, башкой о стену постучать? Чью нервную систему эти недотыкомки оберегали, мою или Танечки? Мало Лаврова увела моего Серёжу, ей надо и друзей прихватить в качестве довеска. Тогда вопрос возникает: она увела моего Серёжу, потому что он - Логинов, единственный и неповторимый, - или потому что он мой Логинов?
   - Ладно, - я протянула Шурику раскрытую ладонь. - Давай билет. Полагаю, и поехать я должна отдельно от вас? Как бы сама по себе?
   - Нет, что ты, - струхнул Шурик от моего тона. - Мы такой вариант не рассматривали.
   Зря, между прочим. Следовало бы. Вполне логично, естественно вытекает из их действий. Идти в кино одной - вообще никого не расстроишь, фильм посмотришь в абсолютном спокойствии.
   - Ты доел? - мне хотелось остаться одной, хотелось выть, крушить мебель, бить посуду, вынуждена была мирно улыбаться. - Тогда двигай.
   - Ага, увидимся, - Родионов вышел из кухни, сразу вернулся. - Ничего, что я всю пачку... того?
   - Ничего, - на ухмылку сил наскребла.
   - Тогда я пошёл, - он взял со стола чашку и допил остатки чая.
   - Иди уже, - слова давались с трудом. Закрыла за ним дверь и заплакала. Отревелась на месяц вперёд. Долго умывалась холодной водой, причёсывалась. Докатилась до подмазывания маминой крем-пудрой следов боевых шрамов. Подкрасилась немного. На улице Горького все волки, наверное, сдохли. Пошла к остановке. У булочной остановилась произвести разведку.
   Меня добросовестно ждали. Пропустили один автобус, другой, третий. Лаврова что-то быстро говорила, непривычно для себя экспрессивно жестикулируя. Шалимов, судя по всему, её остужал. Логинов рассматривал облака, птичек, крутил головой по сторонам, почти не помогая Боре. Предпочёл общаться с Шурой. Геныч и Лёнька выглядывали меня, по всей видимости. Сердились. Я никак не могла определиться: ехать с ними, без них, вообще не ехать? Наконец подошёл совершенно пустой троллейбус и решил дело. Вся гоп-компания стала загружаться в заднюю дверь. Логинов шёл в арьергарде. Понятно, не захотели дальше ждать, на сеанс опоздать побоялись.
   Я влетела в переднюю дверь в последний момент. Надеялась, следов прошедшего недавно тропического ливня на лице не заметно. Генка первым меня увидел. Обрадовался, сразу начал ругательски ругать на весь салон - строгое предупреждение, жёлтая карточка.
   Я шла по проходу между кресел. Все, повернувшись, смотрели на меня. Глаза Логинова вспыхнули, озарились изнутри светом. Шёлковые переливы горького шоколада затягивали в свою глубину. Нет, просто мерещится, мерещится, верить нельзя.
   - Всем привет. Виновата, каюсь. Простите поганку. Ключ от входной двери искала, не сразу нашла. У меня что, лицо перекосило? Нет? А чего вы все на меня так смотрите?
   Логинов, хмыкнув, отвернулся первым. Остальные предпочли высказаться. Мне пришлось выслушать краткие мнения всех поочереди, виновато шмыгнуть носом, пообещать исправиться вот-вот или раньше. После чего все благополучно забыли о моём существовании, занялись обсуждением новостей, другими приятными разговорами.
   Я оказалась в одиночестве. И очень остро его ощутила. Острее, чем недавний бойкот. Села одна, за спинами ребят, уставилась в окно, не видя привычного уличного пейзажа. Оно мне надо было, это представление? Стоил ли поганый эротический фильмец унижений? Существовало подозрение, что и не эротический вовсе, а лёгкая порнушка. Впрочем, меня и эротика пока не влекла. Обычно, если герои целовались или ласкали друг друга, я стеснительно опускала глаза, испытывая неловкость. Не находила в себе готовности наслаждаться откровенными сценами. На "Эммануэль" пошла за компанию, ради парней. Им свербело. Но раз ситуация изменилась, стоит ли вообще ходить?
   У видеосалона поняла - не стоит. Сделала вид, будто вхожу в зал вместе со всеми, последней, - мы опаздывали, и ребята торопились занять места - сама же юркнула в толпу. Надеялась, спутники внимания не обратят, как не обращали на меня внимания всю дорогу. Пошла в кассу и сдала билет.
   Выбралась на улицу. Постояла, размышляя. Обидно, если вечер пропадёт. В соседнем видеосалоне крутили "Греческую смоковницу", начало сеанса на час позже. Отлично, пусть ребята знакомятся с "Эммануэль", я буду обозревать эту самую "Смоковницу". Как позже выяснилось, ничуть не прогадала. Наоборот. Стеснение не замучило, глаза не опускала и удовольствие получила. Очень красивый фильм.
   Воронин обиделся, что я приобщалась к эротике без него. Про "Эммануэль" высказался:
   - Редкостно пошлый фильм, хотя полезный. Особенно для тебя. А музыка там действительно супер.
   "Греческую смоковницу" он полностью одобрил и предложил посмотреть повторно, только вместе, у него дома. Ага, размечтался! Я себе не враг.
   Генка с Шуриком не разговаривали со мной недели две. Фролов тихонько, постоянно оглядываясь, - не застукают ли его Золотарёв с Родионовым на мелком сепаратизме, - поведал следующее. Про меня вспомнили только по окончании сеанса, выйдя на улицу. Логинов задал Генке вопрос: "А где ваша сколопендра, куда делась?" Тут-то и вскрылось, что я ушла, никого не дожидаясь и не предупредив. На всякий случай меня подождали, поискали. По настоянию Серёги, нервничающего из-за опасения, что я могла влипнуть в очередную гадскую историю. Потом устали слушать нытьё Лавровой, плюнули и поехали домой. Я честно призналась Лёньке, мол, обиделась на них и кино совсем не смотрела, сдала билет. Про "Греческую смоковницу" благоразумно умолчала.
   - Правильно сделала, что не стала смотреть. Дерьмо фильм, для озабоченных, - высказался Лёня.
   Он, наверное, передал ребятам наш разговор, поскольку Родионов вдруг сменил гнев на милость, просто убив при этом вопросом:
   - Тебе самой твои фокусы не надоели? Могла бы предупредить.
   - Извини, не хотела обидеть. И потом, вы так рвались с порнушкой ознакомиться, вам не до меня было, чего вас отвлекать? Если ты встанешь на моё место, то непременно поймёшь меня.
   - Не уверен, - задумчиво откликнулся Родионов.
   Его неуверенность навела на очередные размышления. Теперь - о сложности человеческих отношений. Почему люди всегда смотрят только со своей колокольни, не влезая на чужую, хотя бы ради интереса и желания понять? Мысли путались. Как надо вести себя, чтобы мир понимал твои поступки правильно? В клубке противоречивых наблюдений и выводов мог разобраться только дядя Коля Пономарёв. Не к родителям же с шекспировскими вопросами идти. У нас в семье не принято было философию разводить. По принципу "не грузи ближнего своего, да негрузим будешь". Тем более, список вопросов постоянно рос. Вообще, с начала учебного года столько проблем свалилось на голову, столько непонятного. К примеру, что такое дружба? Только совместное препровождение времени, взаимный интерес или ещё что-нибудь необходимо? Если да, тогда что? Может, совпадение взглядов, идеалов? Просто необъяснимая симпатия? Совместное дело? Вообще, какой она должна быть? Чего требовать от себя, а чего ждать от друга? Так трудно найти границу должного и необязательного. Опа! Какое интересное словечко выскочило - должное. Я это от бабы Лены заразилась или как?
   - Дядь Коль, почему люди не понимают друг друга? Не хотят?
   Дядя Коля ерошил редкие сивые волосы, поблёскивал на меня стёклышками очков. Разгонялся в рассуждениях надолго. По его мнению, выходило, что люди не умеют общаться. Хотят сказать одно, а получается, то есть слышится, другое. Из-за разности восприятия, из-за неумения правильно подобрать слова и интонации, построить фразу, из-за торопливости и самомнения. Я считала: из-за нежелания потратить время на обдумывание. Вообще, люди не очень считаются с другими, не видят необходимости высказываться осторожно. Судила не по одной себе, массу имела примеров. Но я об ином. Об умении войти в положение другого человека.
   - Чудачка, - остывал дядя Коля. - Кому надо входить в положение другого человека? Своих забот хватает.
   Ну?! Я так и думала, от нежелания. Вот наш класс не желал понять бабу Лену, Логинов и Родионов - меня, я - родителей, одноклассников и Логинова. Отсюда у нас конфликты. Но взрослые как-то уживаются между собой. В семье, на работе, с соседями. Сколько правил им необходимо соблюдать? Офигеешь. Нелегко, наверное, быть взрослым, постоянно отвечать за свои слова и поступки. Особенно, если учесть отсутствие времени на обдумывание.
   - Логинов, - спросила я при встрече, случайно застав его без Танечки, Боречки, Шурика, без всех, короче, - ты человек ответственный?
   - Не понял, - Серёга уставился на меня, как на нечто новенькое в своей жизни.
   - Ну... ты отвечаешь за свои слова и поступки? - я смотрела ему прямо в глаза, стараясь не отвлекаться на шоколадные глубины.
   - За тебя я больше не отвечаю, - вспыхнул Серёга. - Мы, вроде, договорились...
   - Да я не про то, - перебила его, поморщившись. - Я отвлечённо, без конкретики.
   Логинов впал в ступор. Я подождала немного, ответа не дождалась и пошла своей дорогой, углубившись в размышления. Если для Логинова вопрос на засыпочку, о других и говорить нечего.
   Надо заметить, интенсивная работа извилин спасала от некоторых бед. Мне, например, недосуг было в своё время обращать внимание на бойкот одноклассников, и он постепенно увял, не расцветя в полную силу. Прежние отношения не восстановились, но игнорировать меня перестали, звали на разные дела и междусобойчики. Разумеется, заправляла теперь в классе Лаврова - главный авторитет по всем вопросам. Тем не менее, она опасалась гнобить соперницу, меня то есть, открыто и в полную силу. Весы в любой момент могли качнуться в мою сторону. На преданность плебса рассчитывать нельзя, его позиция зависит либо от хорошей проплаты, либо от сиюминутного настроения. Лавровой же очень хотелось в непререкаемых и бессменных лидерах ходить. Так в чём дело? Флаг в руки, барабан на шею и бронепоезд навстречу. У меня имелись дела поважнее.
   Как-то я пришла к дяде Коле с вопросом:
   - Почему люди так много говорят о справедливости, требуют её, сами же в две секунды забывают о ней, если затронуты их шкурные интересы?
   - Видишь ли, детка, нельзя требовать от людей... - завёлся по полной программе Пономарёв. Мы проспорили с ним целый вечер.
   Дядя Коля, шестидесятник по духу и образу мыслей, короче, по судьбе, верил в лучшие качества человека. Много он их на собственной шкуре пробовал? Отдельными эпизодами? А в общем и целом? Исчерпав всю энергию в попытках меня переубедить, впустую истратив все имевшиеся в запасе аргументы, он пришёл к неожиданному решению:
   - Пора тебе заняться чем-нибудь полезным, а то скоро свихнёшься от безделья. Ты куда поступать думаешь?
   За кудыкину гору. Куда, куда. Никуда. Планировала на работу идти. Да мало ли кем. Швеёй-мотористкой, маляром-штукатуром, токарем-фрезеровщиком. Дядя Коля вынес вердикт: негоже пропадать способностям, несомненно, имеющим место быть. Взялся немного порулить на моей дороге.
   - С уроками помогу, подтянем. И пойдёшь на подготовительные курсы в институт.
   - За каким бесом?
   - За таким! - закричал он, выведенный из себя моим пофигизмом. - Чтоб судьбу не профукать! Слабо наконец научиться уважать себя?! Слабо включить мозги, силу воли проявить?!
   Ой, нашёл кого на "слабо" брать. Три ха-ха и хе-хе в придачу. Пацаны меня к двенадцати годам приучили на "слабо" не вестись. Я просто испугалась силы пономарёвского искреннего взрыва. У дяди Коли не было родных, кроме сестры, отъехавшей с первой волной эмиграции через Израиль в Штаты. Друзья, знакомые - всё не то. Ко мне он привязался необыкновенно, держал не то за племянницу, не то за дочку. И я его полюбила. Вот и перепугалась. Вдруг он прав?
   Мы по традиции пили зелёный чай в его маленькой, заваленной книгами и папками, кухоньке. Я сидела на любимом одноногом, явно пианинного назначения, круглом табурете. Вертелась на нём - пол-оборота вправо, пол-оборота влево. Смотрела на вскочившего дядю Колю виновато. Не хотела его сердить, не хотела. Это я со своей натурой дурной справиться не могла.
   - Так поздно уже на курсы, дядь Коль. Все курсы с начала октября работают.
   - Это ничего, - он прокашлялся, успокаиваясь. - Это я договорюсь. Связи имеются. Ты ведь не определилась, чего хочешь? Ну и славно. Пойдёшь в полиграфический? Книгоиздание и прочие прелести...
   Хм, не самый тухлый вариант. Почему бы и нет? Вполне прокатит. Миролюбиво вздохнула:
   - Пойду. А возьмут?
   - Сказал же, договорюсь.
   Он выполнил обещание. Вот что значит ответственный человек. Через неделю я стала посещать подготовительные курсы, благо, ездить недалеко, несколько автобусных остановок. Родители не знали, как Пономарёва благодарить.
   Дядя Коля насел крепко. Пришлось почти забыть дворовую компанию, взяться за учёбу. Мне не хотелось ни разочаровывать, ни подводить единственного человека, который уважал и понимал меня, с которым можно было без утайки поговорить обо всём на свете, кроме Логинова. О Серёге я дяде Коле ничего не рассказывала.
   Я включила мозги, силу воли. Скрипела зубами, преодолевая собственные анархические настроения. Потела от напряжения. Помог Логинов, сам того не ведая.
  
   Седьмого ноября под вечер большой компанией мы стояли на школьном стадионе. Бурно решали архисложный вопрос: к кому после салюта можно безболезненно завалиться домой для продолжения банкета по случаю очередной годовщины социалистической революции. Сама революция с её неосуществимыми в реале идеями нас не трогала вовсе, повод же для праздника не хуже других.
   Погода стояла мерзкая. Шёл третий день серьёзного похолодания. Небо укрылось низкими тучами, которые периодически брызгали коротким мелким дождичком и обещали вот-вот пролиться настоящим затяжным осенним дождём. Мы немного подмерзали, поэтому прыгали и пихались, радостно гомонили. Парни передавали по рукам уже вторую бутылку неизвестно где добытого портвешка - по глотку каждому, погреться слеганца.
   Мимо шли Логинов с Танечкой. Возвращались, как Танечка сказала, из крутого бара. Увидев нас, остановились поздороваться, поболтать. Я подозревала, тесного контакта с одноклассниками Танечке захотелось. Показательное выступление: она гуляет с Логиновым по-взрослому. Все видели? Рудакова, осознала? Угу, осознала.
   Они стояли модно одетые, в кожаных косухах нараспашку - им жарко, у них любовь. Красивые, свободные. Хмельные. Оба показались мне чужими. Нет, хуже, марсианами, незнакомыми и далёкими. Сергей обнимал Танечку, раскрашенную подобно североамериканскому индейцу, вышедшему на тропу войны. Буквально повесил свою, уж я-то знала насколько, тяжёлую руку на её тощее цыплячье плечико. Она обхватила его за талию.
   О, как мне хотелось провалиться сквозь землю! Как я желала больше никогда не видеть их! Или пусть хлынет ливень, смоет самодовольную ухмылочку с физиономии Лавровой, заодно и боевую раскраску смоет, чтобы все видели её настоящее лицо. Небо мне показалось с овчинку. Впервые я чувствовала себя ребёнком, действительно мелкой, по любимому выражению Логинова, маленькой и незначительной. Вконец оцепенела, когда они у всех на глазах принялись целоваться. Пьяные, что с них взять?
   Боль родилась в груди. Острая, режущая, непереносимая. Мой Логинов теперь не мой. Получите и распишитесь. Я предполагала, что когда-нибудь жизнь нас разведёт, дав мне взамен нечто удовлетворительное. Но не ждала так скоро, без всякой замены, без амортизации и обезболивающего. Всё моё существо скрючилось от боли.
   - Ты чего ёжишься? - спросил Воронин, отхлёбывая портвейн и передавая бутылку мне.
   - Замёрзла, - я приняла бутылку.
   - Выпей, согреешься, - посоветовал Славка.
   А что? Логинов сам датый, следовательно, не полезет воспитывать, не имея на то морального права. На виду у Серёги я приложилась к горлышку бутылки и сделала не один, целых три больших глотка, за что ребята меня чуть не придушили. Танечка хихикнула. Логинова от моего гусарства перекосило всего. Вмешиваться, тем не менее, не стал, помнил про свою отставку.
   - Ну, как? - Славка хитро косил глазом. - Согрелась?
   - Не-а, - у меня возникла настоятельная потребность остаться в полном одиночестве, забиться в тёмный угол и повыть, поскулить бродячей тоскливой собакой. - Пойду в свой подъезд, погреюсь, потом вернусь.
   Не планировала я возвращаться. Думала на чердаке засесть. Там отскулиться. Воронин, похоже, просёк моё настроение, не поверил в скорое возвращение. У него, совершенно определённо, имелись конкретные виды, и он не собирался отпускать меня одну.
   - Народ! - кинул клич Славка. - Есть предложение: идём к Антоше в подъезд и греемся до салюта.
   Идею восприняли на "ура", тем более, что в моём подъезде зависали часто. Наши жильцы переносили молодёжную тусовку спокойнее, чем в других местах. Не гоняли, не вызывали участкового, просили только на гитарах потише бренчать да ора не устраивать.
   Весёлой толпой мы отправились греться. Сладкая парочка ни с того ни с сего пошла с нами. Я судорожно искала предлог сбежать домой окончательно и бесповоротно. Невыученные уроки? Не используешь - идут осенние каникулы. Голова разболелась? Сразу, без причины - никто не поверит. Так ничего и не выдумала, промаялась до салюта, стараясь не глазеть в сторону бессовестной парочки. Уже после, когда отгремели последние салютующие выстрелы, сослалась на головную боль.
   Никто не удивился. Стреляли у нас обычно в небольшом скверике, - четыре остановки от дома, - на компактной горке. По традиции окрестная молодёжь кантовалась рядом с пушками, вернее, у самого оцепления. Грохот там стоял невообразимый, похожий на военный артобстрел, выдержать который и фронтовикам было трудно. Это считалось особым шиком.
   Прямо от пушек, законно откосив от дальнейшего гулянья, я дёрнула домой, невольно таща на хвосте Воронина, продолжавшего надеяться не пойми на что.
   - Надо меньше пить, - выдал сакраментальную фразу Логинов, когда я проходила мимо. Я кинула на него угрюмый взгляд. Чья бы корова мычала!
   - И бельишко у меня не по сезону, - буркнула в ответ, - и ботиночки на тонкой подошве.
   Лаврова пьяно хихикнула. Длинная и тонкая коричневая сигарета с ментолом, казалось, приклеившаяся к уголку её ярко накрашенного рта, выпала, шлёпнулась в лужу, слабо зашипела. Правильно, пусть Танечка не обижает маленьких, меня то есть.
   Мы с Ворониным пересекли улицу, нырнули во дворы и уже там пошли медленней, укрытые от холодного ветра тесно стоящими пятиэтажками. Почти до самого дома Славка молчал, обмозговывая что-то, вдруг спросил:
   - Что у тебя с Логиновым?
   Я чуть не споткнулась. Раскрыла варежку от изумления.
   - Ты часом не ослеп? С Лавровой меня не перепутал?
   - Значит, показалось, - сам себе бормотнул Славка.
   - Когда кажется, креститься надо, - тихо возмутилась я. - Мы что, так с Лавровой похожи?
   - Вы? - Славка смешливо хрюкнул. - Никогда. Танька редкостная сука. Далеко пойдёт.
   - Если милиция не остановит, - тема меня заинтересовала, и я слегка взбодрилась.
   - Такую не остановит, - предсказал Славка. - Ей главное - на финише первой быть. Ради этого она кого хочешь протаранит.
   - Слав, как думаешь, почему она на меня взъелась? Что плохого я ей сделала? - задала вопрос и сразу поняла: я действительно чем-то мешаю Танечке, никаких выдумок.
   - Твоя наивность, Тош, далеко за гранью фантастики, - Славка оседлал любимого конька. - Непонятно, как человек, растущий на улице, среди шпаны, может быть до такой степени наивным.
   Вот чудик. На улице другие нравы, другие законы. Всё попросту. Выполняй дворовый этикет, чти дворовые законы и спи спокойно. Ещё и уважением заслуженным попользуешься.
   - Тебе от моей наивности плохо? - у меня адски зачесался нос. Или "пить", или "бить". Эта примета, как и пустое ведро, всегда срабатывала.
   - Плохо тебе, дарлинг. Не замечаешь того, что у тебя под носом творится. Спрашиваешь, чем помешала Лаврушке? Собой.
   - Это как? - я в растерянности остановилась.
   - Ты есть, и этого вполне достаточно. Что, опять не понимаешь? На пальцах объяснять, как полной идиотке? - Славка рассердился. - Ты ахаешь от её шмоток?
   Я отрицательно потрясла головой. Меня мои вполне устраивали. Её шмотки носить - совсем по-другому себя ощущать будешь, во двор не пойдёшь, по пустырям не поползаешь.
   - От её очередных туфель?
   Нет, конечно. В таких, какие она носит, особо не походишь, ноги собьёшь.
   - А от её высказываний тащишься?
   Я снова помотала головой. От чего тащиться, от непререкаемых интонаций? Смысл её сентенций убог и неинтересен до крайности. Мне, во всяком случае.
   - А её статусу завидуешь? - Воронин начинал посмеиваться. - Ну, вот видишь. Ставлю диагноз: избыток независимости. Повиляй перед ней хвостиком, и отношения наладятся.
   - Ещё чего! С какой радости?! - я с негодованием посмотрела на Воронина. - А у вас с ней почему конфликта нет? Ты, вроде, тоже вполне себе независимый.
   Мы прошли в подъезд, поднялись по лестнице. Остановились возле моей двери. Я подошла совсем близко, приготовилась взяться за ручку.
   - Киплинга читала, "Маугли"? - Славка любил позу ментора, поучения ему удавались. - Так вот: мы с ней одной крови. Из одного приблизительно теста. Охотимся рядом, не пересекаясь. На одной территории - не ужиться, перегрызёмся. Поэтому соблюдаем вооружённый нейтралитет. Она не задевает меня, я не трогаю её.
   - Плохо вам, бедненьким, - посочувствовала я не совсем искренне. - Как павлинам в курятнике. Тяжело аристократам среди быдла.
   - Кому как, - философски заметил Воронин. - Цезарь, например, считал, что лучше быть первым в Галлии, чем вторым в Риме.
   Я только собиралась блеснуть полученными у дяди Коли знаниями, подпустить шпильку, мол, первый позёр античности, тем не менее, в Галлии не остался, предпочёл Рим завоевать, но тут дверь моей квартиры с силой распахнулась. И махом как мне даст по голове!
   И смех, и слёзы. Шишка на лбу вздулась такая, что пришлось все каникулы дома просидеть. Славка ежедневно навещал, обучал игре в шахматы. Приходили Лёнчик с Шурой. И отдельно заходил Геныч, который меня прямо-таки убил, попросив бросить курсы, прекратить нормально учиться и стать прежней. От меня новой, дескать, многим теперь схудилось. На вопрос, многим - это кому? - он ответил уклончиво.
   Я битый час пыталась ему растолковать несуразность, нелепость просьбы. Учёба и курсы не причём. В конце концов мне же надо о своём будущем заботиться. А неласковая стала, дёрганая, потому как жизнь у меня пошла нелёгкая, сплошные проблемы и заботы. Я расту, взрослею, меняюсь и прежней мне уже никак не стать.
   - О будущем ей надо заботиться, - пробухтел Генка сварливо. -Какое там будущее у девок? Замуж, и вся недолга.
   Его собственная мать была замужем третий раз. Первые два брака оказались неудачными. Мужья пили и её били, но оставили ей по сыну. Жить без мужика тётя Галя не умела и, едва избавившись от второго мужа, нашла третьего. Этот не дрался, только пил, зато сделал ей ещё пару детей. Старший брат Геныча Витька дома почти не жил. Придёт, похлебает пустых щей и в гараж. Там и ночевал. Похожая судьба ожидала и Генку. Ночевал он, правда, дома, всё остальное время проводил где придётся. Из него получалась необычная смесь. Не дурак от природы, обладающий хорошими способностями, он умудрялся эмульгировать личный житейский опыт и обрывочные знания, полученные от людей с более высоким уровнем развития. Любил иногда блеснуть подцепленными словечками и фразами на контрасте с рабоче-крестьянскими рассуждениями. Учился на автослесаря и обещал вырасти в классного мастера. Многие взрослые мужики предпочитали здороваться с ним за руку и поддерживать хорошие отношения с перспективой на будущее. Генка себя уважал, собственное мнение в большинстве случаев считал правильным. На мои разглагольствования ухмылялся и советовал не карьерой заниматься, а учиться варить борщи.
   Я махнула рукой, перестала доказывать очевидное. Объяснять, что борщи и пелёнки меня не привлекают, замуж не тороплюсь, вообще о таких вещах не думала за отсутствием какого-либо интереса, тоже не стала. По всему выходило, парни обижались на меня за то, что перестала болтаться во дворе всё свободное от школы время, что не всегда бегу к ним, иногда тусуюсь с одноклассниками.
   Ха! Это ещё цветочки! Я несколько поменяла стиль. Дядя Коля советовал, что с чем лучше сочетнуть для стильности, и подарил несколько недорогих побрякушек, которые придали моему внешнему виду определённый колорит. Хотя содержание по сути не изменилось: удобные рубашки и свитера, джинсы, кроссовки. Дополненные то кулончиком, то скрученным в жгутик платочком или шарфиком, то оригинальным поясочком, старые одёжки заиграли по-новому. Аксессуары - вот как дядя Коля называл эти мелочи. Хотела ещё волосы подстричь, но он отсоветовал.
   Родители настороженно следили за переменами, не зная, радоваться или беспокоиться. Одноклассники притаились. Тоже не знали, чего от меня теперь ждать.
   Я тратила кучу времени и сил на, вроде бы, очень нужные для меня и крайне полезные вещи по одной единственной причине - мне требовалось отвлечь своё внимание от Логинова, занять душу и мысли чем-нибудь посторонним. Для великой цели годилось всё: уроки, курсы, новый имидж. Никакой конкуренции с Лавровой. Упаси, боже! Надо не бояться смотреть правде в глаза. Кто я для Серёжки? Малолетка, которую приятно было периодически, на досуге, воспитывать. Пока не пришла любовь и не захватила его целиком, не оставив мне и хвостика. За последние годы я привыкла к нашим особым отношениям, к тому, что Логинов прежде всего мой. Иная ситуация представлялась мне, эгоистке, в очень отдалённом будущем. Пришла пора избавляться от обыкновенного детского эгоизма, оставить Логинова в покое, не отсвечивать перед ним. Инфантилизмом, как называл это явление дядя Коля, блистать не хотелось. Но кто бы знал, какая боль раздирала грудную клетку, когда я видела Логинова с Танечкой! Видеть, увы, приходилось часто.
   Логинов перестал ежедневно торчать в школе. Занялся, слава богу, учёбой. Раз в неделю, да, заходил. К колоссальному огорчению, они с Танечкой любили потусоваться с моими одноклассниками, а те предпочитали мой подъезд. Вечером, возвращаясь с курсов или от дяди Коли, я непременно сталкивалась с компанией, к которой иногда подтягивались Родионов и Фролов. При этом Серёга и его дама сердца всегда сидели на полмарша выше остальных. Как бы надо всеми. Смотрели сверху вниз. Не столько смотрели, сколько ворковали, целовались. Зачем это было им нужно? Как будто нельзя найти другое, более уединённое место. Лично я укромных уголков знала с десяток. Логинов наверняка не меньше.
   Мне всегда казалось, что откровенно проявлять нежные чувства прилюдно - верх неприличия. Элементарная распущенность. Впрочем, в последнее время много разговоров ходило о сексуальной революции. Должно быть, в нашей стране она потихоньку лезла из подполья, стремясь расцвести на свободе махровым цветом. И в моём подъезде в том числе. Фу-у-у, глаза бы не смотрели. Они, к прискорбию, смотрели только туда.
   Я иногда застревала ненадолго среди ребят, так, поболтать, послушать свежие анекдоты, поспорить на политические темы, которые всё требовательней вторгались в нашу жизнь. Чаще же устало шла мимо, перекинувшись парой общих фраз со сливками общества. Логинову и Танечке, всегда сидевшим отдельно, бросала:
   - Привет, камарадос.
   - Привет, привет, - мельком взглядывала на меня Лаврова, на секунду отрываясь от журчания с Серёгой.
   - Всё грызёшь гранит науки? - вместо приветствия дежурно шутил Логинов. - Зубы не сточила?
   - Покусать при случае способна, - отбрёхивалась я, не оборачиваясь. Для чего оборачиваться? Что я там нового обнаружу, у себя за спиной?
   Воронин в лестничных посиделках не участвовал. Тоже ходил на курсы, посещал репетиторов. Готовился поступать в МГИМО. Мы проводили с ним вечер субботы: играли в шахматы, смотрели видак, слушали музыку. Вечер воскресенья у меня уходил на общение со старой дворовой компанией. Только, к сожалению, новые интересные идеи не возникали ни у парней, ни у меня.
   Казалось бы, всё успокоилось, вошло в определённую колею. Все счастливы и довольны. Ну, растущая горечь в моей душе - это никого не касалось. Я ни с кем не делилась, молча носила её в себе, тяжко перебаливая. Рано или поздно должна же я была выздороветь, вернуться к нормальной жизни, в которой всё ясно и просто?
  

* * *

  
   Теперь, спустя много лет, я, наверное, могу объяснить те события по-другому. Мы много потом друг другу рассказывали, делились сведениями: Серёжа, парни, я. Из пригоршен "смальты" восстанавливали мозаичное полотно той нашей жизни. Чем ещё нам было заниматься после нешуточных передряг? Только путём раскаяния и честных признаний расчищать путь к будущему.
   Много вскрылось разного, о чём я и не подозревала. Подтвердились и некоторые подозрения. Ах, до чего Воронин был прав в отношении Лавровой. Действительно, редкой мерзости натура. А Шурик был прав в отношении Воронина, которого я не смогла раскусить вовремя и поплатилась за свою близорукость. Да все мы слишком верили глазам и не доверяли сердцу.
  
  

* * *

  
  
   Иногда у меня возникало ощущение, что за моей спиной постоянно происходят события, касающиеся меня непосредственно, и о которых я, по мнению людей причастных, знать не должна. Иными словами, интриги. Понять смысл закулисных действий, не наблюдая самих действий, невозможно. Я самих действий не видела, сталкивалась с их результатами. Объяснить происходящее иначе, как чьими-то интригами, не получалось. Обстановка вокруг меня слишком часто менялась то в "плюс", то в "минус".
   Началась зима. Вполне себе симпатичная, пушистая из-за частых снегопадов, с приятным морозцем и глубокой синевы вечерами. Мои одноклассники несколько раз без меня ездили на каток в парк Горького, хотя раньше без меня туда вообще не ездили. Обычно я уговаривала всех составить мне компанию. Зато меня позвали на подпольную вечеринку, откуда пришлось быстро линять - слишком много выпивки, слишком много неприкрытой распущенности. Пир времён Калигулы. Стоило вспомнить реакцию одноклассников на известие о моём участии в памятной дегустации ликёров. Те, кто тогда брезгливо поджимал губы, смотрел с осуждением, сейчас вели себя гораздо хуже. Лицемеры поганые. Сам собой напрашивался вывод: бьют не за воровство, за то, что на нём попался. А и поделом. Умей вертеться, умей создавать видимость приличий. На воротах взрослой жизни следовало бы разместить надпись "Оставь наивность, всяк сюда входящий". Или лучше употребить слово "невинность"? Мне такая взрослая жизнь не нравилась, хоть убей, полезней в стороне держаться. Я сделала очередную зарубочку в памяти для будущих времён.
   На классном огоньке у меня случился непредвиденный взрыв популярности. Воронин замучился оттирать в сторону парней, наперебой твердивших о моей сексапильности. Сроду такого ажиотажа вокруг моей скромной персоны не возникало. Мальчики думали, что искренно радуют девушку крутым комплиментом. Замена человеческой привлекательности на исключительно постельную лично мне радости не приносила. Неужели отношения полов главное содержание взрослой жизни? Неужели нет более существенных интересов? С ума все посходили, что ли? И Воронин туда же. Он боялся, я приму восторги парней за чистую монету и зазнаюсь. По его твёрдому убеждению, вешать мне на уши лапшу фразами типа "ты секси, детка", имел право он один.
   Что уж вовсе показалось странным и удивительным после коллективного протягивания жадных ручек - никто на третий день зимних каникул не пришёл ко мне на день рождения.
  
   Мы со Славкой вдвоём просидели за столом, накрытым на двадцать персон, выпили почти всё шампанское. Предки благородно свалили к знакомым до поздней ночи. Пусть молодёжь веселится без присмотра. Кому веселиться? Кому? Явно перебрав с горя шампанского, я с трудом удерживалась от пьяных слёз. Лучше бы родители остались дома. Отметили бы мои семнадцать лет вчетвером. Всё приятней, чем вдвоём со Славкой, которого ситуация, по всей видимости, вполне устраивала. Он прямо-таки светился от удовольствия.
   После очередного глотка шампанского мне конкретно поплохело: в голове мутилось, к горлу подкатывала дурнота. Воронин предложил прогуляться, проветрить головы.
   На улице стало легче. Сумерки, расцвеченные фонарями и разноцветными окнами, чистый холодный воздух, скрипящий под ногами снег. Хорошо! Дурнота прошла. Опьянение, увы, задержалось, хозяйничая в организме всё уверенней. Тело приказов не слушалось, вытворяло, бог знает, что, и я попросилась домой. Диван, на котором можно с комфортом пристроить кружащуюся голову, непослушные руки-ноги, манил необыкновенно. Да и надо же причаститься сметанным тортом, испечённым мамой по новому рецепту. Неплохо бы свечи на счастье задуть. А то у меня с ним, со счастьем, проблематично.
   В голове всё плыло, руки и ноги ватные. Чтоб когда ещё столько шампанского... Под дулом пистолета, не иначе!
   В подъезде, против обыкновения, никого не было. Это показалось прекрасным. Ни одного свидетеля моего позора, моего унижения - проигнорированная обществом именинница. Поэтому я не стала возражать, когда Воронин не пустил меня домой, задержал этажом ниже. Да я и не могла возражать, слишком была пьяна, ничего не видела, не понимала. Думала, покурим с ним на лестнице, поболтаем. А он прислонил меня к стене, наклонился к моему лицу.
   - Отстань, Славка, ты пьян, - бормотала я, слабо уворачиваясь, когда он полез с поцелуями. До того я ни с кем не целовалась и не планировала в ближайшем будущем. Мне, в принципе, все эти сладкие страсти-мордасти опротивели за пару последних месяцев. Воронин считал иначе и повёл себя весьма решительно.
   И без того плохо соображающая, от первого глубокого поцелуя, вырванного силой, я вообще лишилась способности что-либо понимать. Напала сонливость, веки отяжелели. Не, ну так ничего, терпеть его губы можно. Воронин, по ходу, соображал ещё меньше меня. Увлёкся лизанием. Расстегнул на мне пальто. Целуя в шею, никак не мог справиться с пуговицами, расстёгивая блузку. У него оказались слишком смелые и наглые руки. Дать бы по ним хорошенько. К прискорбию, сил на благое действие у меня не обнаружилось.
   Почему интимом стоит заниматься в подъезде? Воронин не дотерпел? Ну, пусть. Логинову-то меня не надо, у него Танечка есть. А я тогда буду у Славки. В качестве трофея. Приблизительно так работали проспиртованные мозги, оправдывая предающее свою хозяйку тело. Славка честно боролся за меня, и теперь получит свой приз. Иначе, зачем он из-за меня мучается морально и физически? Ведь именно о нестерпимых физических муках любви неверным языком он плёл мне, путаясь в застёжках блузки, которая так в своё время понравилась Логинову, и закрывая рот очередным затяжным поцелуем.
   В подъезде хлопнула входная дверь, послышались чьи-то замёрзшие голоса. Только бы пешком люди не поднимались, только бы лифтом воспользовались, - медленно проплыла первая относительно трезвая за весь вечер мысль. Я замычала, отталкивая Славку. Не хватало попасться знакомым в откровенной до полного неприличия ситуации. Сама при этом не могла отклеиться от стенки. И Воронин медведем навалился, не отпускал, и такая истома напала, что просто ни ногой пошевелить, ни рукой.
   Голоса тем временем приближались. Я тоскливо засмотрелась на потолок. Соседи? Непременно. В соответствии с законом подлости. Предкам заложат? Обязательно. По тому же мерзопакостному закону. Для полного "счастья", ко всем моим прежним выходкам, маме с папой не хватало только известия о сверхлёгком поведении дочери. Выскажутся родители неслабо, характеристик напридумывают - со стыда сгоришь. А-а-а, пропадай моя телега...
   Шаги раздались совсем близко. Я медленно перевела взгляд с потолка на лестницу. В трёх шагах от нас стоял Логинов. Пока без Танечки. И с гитарой. Остальные только поднимались. В голове всплыла строчка песни "А у нас во дворе". Ох, до чего всё-таки Серёга красивый.
   Вид у красивого Серёги был... Хм, даже не знаю, как определить. Потрясённый? Нечто вроде того, но с оттенком беспомощности. Я смотрела на него пустыми глазами, позволяя Воронину себя целовать. Славка, увлёкшись, ничего не видел и не слышал. Так мне казалось. Долго это продолжаться не могло. Не в характере Логинова. Или я Серёгу не знаю.
   Эгеж, знаю. Логинов выдохнул мне с тихим бешенством:
   - Шлюха!
   Тут Славка очнулся, оторвался от лобзаний моей ключицы, повернул голову и заплетающимся языком выговорил:
   - Не смей так называть мою девушку.
   - Шлюха, - с горечью повторил Логинов. На Воронина не смотрел, точно его не было. Смотрел мне в глаза. У него губы слегка дрожали, я видела, и весь он трясся, словно в мелком ознобе. Нет, наверное, это мне с пьяну померещилось.
   - Сейчас твоя придёт, - неторопливо откликнулась я, автоматически жаля его за незаслуженное оскорбление, - и здесь будут уже две шлюхи.
   Вот он, прославленный мужской эгоизм в действии. Логинову можно несколько месяцев кряду у меня на виду ласкать Танечку, лизаться с ней где ни попадя. Всё путём. Всё нормально. В порядке вещей. Мне нельзя и один раз попробовать, сразу в шлюхи записал. Где логика? Или я не живой человек, права не имею?
   Думала, он меня ударит. Но он с очевидным трудом удержался. Горький шоколад его глаз наполнился такой ненавистью, что стало страшно. Я невольно передёрнулась. Славка выпутал руки из блузки и промычал:
   - Тоша, пойдём домой, ну их всех. У нас ещё осталось шампанское.
   И впрямь, чего стоять, дразнить Логинова. С него станется Славке вломить и мне вклеить по первое число. За нарушение норм морали в общественном месте. Сам при этом все нормы давно нарушил. Песталоцци, блин.
   - Пойдём, - согласилась я. Мне вдруг стало легко и свободно, точно с плеч свалился немалый груз. Сказала Логинову нежно:
   - Спасибо, что поздравил с днём рождения, Логинов. Твоё доброе слово в сердце сберегу, никогда не забуду.
   Он побледнел. Ага, испугался. Пальцы, сжимающие гитарный гриф, побелели, - так он его стиснул. Уже все поднялись к нему, заполнили площадку. Но он по-прежнему видел только меня, а я смотрела только на него. Тишина стояла гробовая.
   Славка, в полной мере насладившись драматической сценой, потянул меня домой. Мы двинулись с ним в пальто нараспашку, как в ноябре Логинов с Танечкой - эдакая маленькая убогая на них пародия, - взявшись за руки, слегка помятые. У меня ещё и блузка была частично расстёгнута, край бюстгальтера - для всеобщего обозрения.
   Показалось, нас с Ворониным отделила от остальных незримая стена. Никакие эмоции сквозь неё не проникали. Во всяком случае, в нашу сторону.
   - Юродивус вульгарис! - охарактеризовала нас Лаврова, щегольнув псевдолатынью в расчёте на неграмотность остальных. Никто не отозвался. С похоронными лицами молча пропускали нас мимо.
   На третьей ступеньке я обернулась - в последний раз посмотреть на Логинова. Ведь невольно сожгла сейчас за собой единственный хлипкий мостик, ещё кое-как соединявший нас. Ненависть в глазах Серёжки сменилась отчаянием, и оно хлынуло на меня вселенским потопом, сметая внутренние преграды в моей душе. Его глаза кричали мне о чём-то. О чём? Не расслышать.
   Почему люди не могут понять друг друга? Может, они говорят на разных языках?
  
   На следующий день меня на улице подловил Шурик. Нарочно караулил? Чудик. Зима - не лучшее время года для ожидания на свежем воздухе. Даже если погода замечательная.
   Погода и впрямь была замечательной, мягкой. С неба тихо падали снежные хлопья. Тишина разливалась в пространстве, успокаивая душу. Деревья, кусты закутались в белые шали. Взрослые неторопливо везли на санках детей. Парочки медленно брели, наслаждаясь подступающим чудесным вечером. Почти сказка. Скоро должны были зажечься фонари. Зимой темнеет до обидного рано.
   Я столкнулась с Родионовым, выйдя к булочной на редкий теперь телефонный тренинг. Мой великий хмель уже прошёл, поэтому было стыдно смотреть Шурке в глаза - такие честные и чистые.
   - Антош, - он почти сразу перешёл на пониженный тон, - что ты делаешь?
   Мы стояли у телефонной будки. Рядом никаких претендующих на таксофон не наблюдалось. Я отчаянно жалела утекающее впустую время. Планировала отзвониться Воронину, попросить, чтоб не беспокоил несколько дней, мне прочухаться надо.
   - А что я делаю?
   - Зачем тебе понадобился этот пижон?
   Э, вот он о чём. Вчера, верно, лично наблюдал мои выкрутасы. Я его не заметила. Впрочем, не удивительно. Одного Серёжку видела, остальные не интересовали.
   - Пижон? Славка? - ответила вопросом на вопрос. Подставила щёку ласковым прикосновениям снежинок: мур-р-р. Шурик кивнул. Он стоял без шапки. Снежинки ложились на его рыжеватую проволочную шевелюру причудливым рисунком.
   - Он мой самый старый и самый преданый друг
   - С друзьями не лижутся, - сурово опроверг Родионов.
   - Много ты знаешь, - я покраснела, вспоминать прошедший вечер стыдилась. - Может, я с горя, что вы ко мне на день рождения не пришли? Или... Предположим, я его трофей.
   - Это как? - потребовал объяснения Шурик.
   - Молча, - огрызнулась я.
   - Трофеи, чтоб ты знала, обычно в бою добываются, - Родионов неприязненно усмехнулся. Мимо нас в будку проскочил жаждущий телефонного общения дядька лет сорока. Я с сожалением посмотрела в его широкую спину.
   - Правильно, - подтвердила легкомысленно. - Славка добыл меня в честном бою.
   Шурик, как бы в изнеможении от моей тупизны, закатил глаза.
   - Мама дорогая! Ты себя слышишь?! Такую пургу несёшь, будто до сих пор под градусом.
   - Чего это пургу? - обиделась я. Всё утро, после того, как проспалась, искала обоснование для собственного дикого поведения, выбирала варианты покрасивее.
   - О каком бое ты лепечешь? Никто за тебя не дрался. Даже не думал, - рассердился Родионов. Я равнодушно пожала плечами.
   - Тогда не понимаю претензий, если никто с Ворониным конкурировать не собирался. Кому какое дело с кем я по подъездам обжимаюсь?
   - Многим, - неконкретно ответил Шурик.
   - Кому конкретно, Шура? - возмутилась я постановкой проблемы.
   - Нам дело есть... - Родионов сначала замялся, потом нашёлся, терпеливо перечислил, - Мне, Генычу, Лёне. Мы всё-таки твои друзья, переживаем за тебя. Вчера перед всем двором стыдно было.
   Нет, реально, и мне было стыдно за прошедший вечер, за собственную не то распущенность, не то дурость. Однако из этого не следовал автоматический вывод, что я должна публично каяться или обсуждать личные неурядицы с друзьями по их инициативе.
   - Мне кажется, я имею право сама выбирать, с кем, когда и чем заниматься, - изложила свою позицию по возможности мягко, опасаясь от глупого Шуркиного наезда завестись с четверть оборота. Смотрела в сторону, на падающий снег, на детей в санках. Вот бы опять в детство. Не хотела ссориться с Шуриком из-за ерунды.
   - Но не так, как вчера, - твёрдо и непреклонно заявил Шурик. - Паршивый ты вчера спектакль устроила.
   - Я? Спектакль?- протест, вопреки доводам рассудка, родился потихонечку, начал расти и шириться. Они считают, я нарочно выкаблучивалась? Торопилась расшатать их моральные устои? Или на зло кому-нибудь... срежиссировала бесстыдное шоу. Не дождутся. На зло никогда ничего не делала, не делаю, и делать не собираюсь. - Спешу тебя огорчить, Шура. На зрителей мы с Ворониным никак не рассчитывали. Публика нам только кайф обломала.
   О! Это во мне злость начала побулькивать, закипать постепенно. Дивно знакомое ощущение. Вдруг Логинов не зря меня считает злобной особой, сколопендрой? Сейчас эту сколопендру понесёт во все тяжкие. Не остановить. Ну, и фиг с ним. Пусть считают девицей лёгкого поведения, шлюхой, по выражению Серёги, так даже лучше. Никому ничего объяснять не надо, оправдываться, глаза прятать.
   - Но ведь ты не такая, Тоша, - от растерянности Шурик не знал, как ещё меня усовестить.
   - Такая, не такая... - тихонько зарычала я. - Не всё ли вам равно? Не поздно ли спохватились моими делами интересоваться? Я что, не имею права гулять с парнем? Ах, имею. Спасибочки за разрешение. Значит, конкретно Славка вам не угодил. Интересно, чем? Перспективный жених, между прочим, способен блестящее будущее обеспечить. Мне Геныч недавно посоветовал замуж побыстрее выскочить, а не образованием заниматься. Вы уж там между собой определитесь как-нибудь на предмет моего будущего. А я пока погуляю в удовольствие. Кому от этого плохо?
   - Тебе, дура, - разгневался и Шурик, слегка окосевший от моей трескотни. - Другим людям тоже.
   - Каким другим? - подозрительно спросила я. Это он снова оговорился?
   - Потерпела бы ты немного, - в сторону пробубнил Шурик, остывая. Никогда не умел по-настоящему и долго злиться.
   - Немного - это сколько? - меня заинтересовал необычный подход пацанов.
   - Ну-у-у, годик примерно, - промямлил смущённый до последней степени Родионов.
   - И с чем я должна потерпеть? - у меня мозги опухали от его недомолвок.
   - По Ворониным разным ходить. Погоди, он себя ещё покажет, проявит натуру свинскую.
   Значит, потерпи, подруга, до полного совершеннолетия, пока закон не разрешит развратничать. А после мои друзья ничего против иметь не будут? Гуляй, сколько влезет? И с Ворониным?
   - Шура, лично тебе Славка что-то плохое сделал? Нет? А кому? Если он никому ничего плохого не сделал, зачем на него баллоны катить? - я расстроилась по самое "не могу", не узнавая обычно толерантного Родионова, всегда способного найти оправдание кому угодно. Поразила его упёртая непримиримость в данном конкретном случае.
   - Скажи, - Шурик оживился, внимательно посмотрел мне в глаза. - У тебя с этим козлом, кроме того, что мы все видели, ничего больше не было?
   - А тебе что за дело? Это касается только меня, - я уже рассвирепела в той скрытой степени, когда на клочья рвёт изнутри и сметает всё на пути, ненароком вырвавшись наружу. - Положим, что и было. Дальше что?
   - Антонина! - в отчаянии прорычал Шурик. - Удавлю! За враньё твоё наглое.
   - Ну, хорошо, тебе скажу, - я приблизила к нему своё лицо, понизила голос, доверяя смехотворный секрет. - Но только тебе, Шура. Ты понял? Да, я не такая. Первый раз оскотинилась. Да, у нас со Славкой ничего больше не было. Доволен? Надеюсь, обсуждать мои амурные подвиги ты ни с кем не будешь.
   Подвигов особых не случилось. Мы вернулись с Ворониным в квартиру, и прямо в прихожей он решил продолжить эротические игры. Я не смогла. Между лестницей и квартирой успел пройти Логинов, выплюнув побелевшими губами обжигающее слово "шлюха", успел крикнуть мне глазами что-то отчаянное, смутил душу. Я оставалась под впечатлением от его последнего взгляда, не до Воронина стало. Славка попытался настаивать, апеллируя к грубой физической силе. Получил давно отработанный мной во дворе удар под дых. Обиделся до смерти, имея вескую причину - сперва разрешала, потом отказала. Дулся полчаса, обзывая динамо-машиной и допивая шампанское. Потом мы помирились и взялись за торт.
   Родионов надул щёки, с шумом выдохнул и неожиданно отплатил:
   - Помнишь, ты меня по осени конформистом назвала? Я потом по словарям лазил. Так вот, ты - настоящая нонконформистка. Пусть гулящей девкой выглядеть, лишь бы в пику всем. Тебе лечиться надо.
   - Хочешь сказать, что я назло противоречу всем и вся? Чтобы выделиться? - поразилась я искренно. Кошмар! Если меня так друзья воспринимают, как же остальные трактуют моё поведение? Никто и никогда, если не считать Логинова, не делал мне так больно, как сейчас Шурик. Оправдаться захотелось немедленно.
   - Я, Шура, для своих поступков всегда имею определённые, достаточно веские причины. Они почему-то никогда никого не интересовали, не интересуют, и, подозреваю, интересовать не будут. Помнишь, не пошла с вами в видеосалон, сбежала? Ты меня тогда спросил, почему? Не спросил. Куда пошла, что делала - тоже не спросил. Решил, и без моих объяснений хорошо знаешь. Но я тебе сейчас скажу. Вы все отругали меня тогда и спиной повернулись. Никто за всю дорогу взгляда не кинул, слова не сказал, будто в природе меня нет. Я одна оказалась. Такой ненужной себя почувствовала, такой одинокой. Мне не фильм требовался, с друзьями побыть. Я подумала, лучше уж реально одной быть, чем в весёлой компании от одиночества загибаться.
   Шурик обалдело молчал, таращил глаза, хлопал рыжими ресничками, похожими на короткую щётку. Не ожидал от меня всплеска убойной откровенности. Не предполагал, что и сам может оказаться круто неправ. То-то же. Конечно, ему и вообразить трудно, что мои поступки следует под другим углом рассматривать. Продолжила обличать немного тише, без истерических нот в голосе:
   - Вы решили, что хорошо меня знаете? Что я просто выдрючиваюсь? Фокусничаю? Ни фига вы меня не знаете. И знать не хотите. Меньше знаешь, крепче спишь. Люди вообще предпочитают не задумываться о ближнем своём. Думать только о себе легче и проще. И понимать друг друга не хотят. Зачем?
   Видимо, какие-то необратимые изменения к этому моменту во мне успели произойти. Пока я произносила свою прокурорскую речь, выплёскивая на Шурика скопившуюся горечь и обиду, вдруг подумала, что сама от обвиняемых не далеко ушла. Дядя Коля учил, мол, с себя надо спрашивать больше, чем с других. Но я уже столько успела наговорить Родионову - мама дорогая! Срочно вывешивать белый флаг мне натура не позволила.
   - Короче, Шурик. Как говорят обожаемые в нашем классе америкашки, я уже большая девочка, свои проблемы сама буду решать. Ну, может, Воронина привлеку.
   - Что же ты делаешь, Тоха! Ты хоть понимаешь, что творишь? - отчаялся вразумить непутёвую приятельницу Шурик.
   - Мы все не ведаем, что творим. Нечего на одну меня косить.
   - Тош, пойми, твой крутёж с Ворониным плохо кончится. Прежде всего для тебя, - Шура погрустнел непривычно.
   Господи, он опять про Славика. Неужели не услышал ничего из того, о чём я пламенно распиналась? Не понял? Ему о человеческом, значительном, а он про Воронина. Ему про достоинство, про свободу выбора, а он всё к Славику свёл. Я уже выдохлась к тому моменту, повторяться не видела смысла. Промолвила устало:
   - Я не лезу в ваши жизни и вы, пожалуйста, не лезьте в мою. Не трогайте меня. Дайте мне жить по-своему.
   Раздумала звонить Воронину, отправилась домой, не попрощавшись с другом. Родионов не стал меня догонять. Обернувшись, я увидела - он стоял на прежнем месте, прищурившись, смотрел мне вслед. На физиономии была написана глубокая задумчивость.
   Вероятно, он ни с кем не поделился нашим разговором. Я так поняла. Геныч с Лёнькой дулись на меня из-за порушенного дворового братства. Логинов, высокоморальный тип, отворачивался при встрече. А в классе нас со Славкой неожиданно зауважали. Если мы разговаривали где-нибудь в сторонке или просто находились рядом, к нам никто не приближался, почтительно соблюдали дистанцию. Считали, у нас любовь.
   Воронин и Лаврова обменивались дипломатическими улыбками, отчего мне казалось, будто две бойцовые собаки перед серьёзной дракой угрожающе демонстрируют друг другу хищный оскал. Не сцепятся ли они ненароком? - мелькала иногда подленькая мысль. Интересно было бы посмотреть. И поучительно. Но оба дитя номенклатуры явно осторожничали.
  

* * *

  
   До чего наивной я была в семнадцать лет, верила чужим словам, тому, что видят глаза, что лежит на поверхности. Мне казалось, Лаврова с Ворониным могут кинуться друг на друга. А это они подавали условные сигналы, - мол, всё по плану, - выполняя каждый свои обязательства. У них, как выяснилось впоследствии, существовали некие договорённости по достижению значимых для обоих целей. Я грешила на Танечку, считая её инициатором своих бед, а надо было Славика трясти, главного махинатора и сочинителя интриг. Он предпочитал разрабатывать операции, режиссировать, действуя руками союзницы.
  
  

* * *

  
  
   Ещё недавно мне хотелось надёжной защиты от происков Лавровой. Теперь, с обретением искомого, под крылом у Славки, я натурально загибалась. Воронин превратился в неотступную тень - "ужас, летящий на крыльях ночи". От него не было никакого спасения.
   Славка с нетерпением ждал продолжения лестничной истории, всячески загонял меня в угол, я с трудом выворачивалась. И он лечил, лечил, лечил. Изводил пилёжкой: не так стою, не то одела, не туда смотрю, не с теми трепалась о делах и погоде. Я терпела. Почти всегда отмалчивалась, предпочитая исподтишка поступать по собственному разумению. Огрызалась редко и тихо, во избежание новых приступов воронинского занудства. Шура меня предупреждал, я ему не поверила. В общем-то, куча мелочей, которыми меня изводил Славка, постоянно росла. Но назвать его истинно мелочные, по моему мнению, претензии характеристиками плохого человека было нельзя. Вплотную рядом с Ворониным, по меткому выражению Логинова, оказалось душно, только и всего. Впрочем, это был мой выбор, винить некого. Поэтому, числя себя человеком взрослеющим и хоть капельку ответственным, я старалась воспринимать последствия опрометчивого решения как должное. Хотела - получай. И плати по счетам сама.
   Перманентно возрастающий поток мелких придирок, конечно, раздражал. Смысл этих придирок доставал значительно сильнее. Оказалось, Воронина нельзя на протяжении длительного времени потреблять в больших дозах. А он ещё и не подпускал ко мне никого - ни парней, ни девчонок, изощрялся в разнообразных уловках. Возле меня имел право находиться только один Воронин. Наверное, боялся, что я сбегу из его мышеловки. Сопровождал везде, даже по магазинам. Отдыхала я у дяди Коли. Туда Славке дороги не было.
   Мама начала подозревать в нём потенциального зятя. Уходя утром на работу, оставляла обед на двоих - для меня и для Славки. Не сказать, чтобы Воронин так уж ей нравился. Вовсе нет. Многое в нём настораживало и тревожило маму. Но ей до некоторой степени льстили социальный статус его семьи, финансовые возможности Ворониных, их связи, перспективы. Ей хотелось для дочери лучшего будущего. Отец Славку откровенно недолюбливал. Он предпочитал внимательно присматриваться к происходящему, хмыкал скептически, но не встревал. Вероятно, не определился окончательно с собственной позицией. Или считал, что в случае нужды вмешается в последний момент, употребив домашнюю артиллерию в форме категорического запрета.
   Родители Славки, к моему полному недоумению, тоже ничего против не имели. Очень приветливо принимали у себя, слали моим предкам мелкие подарочки. Хоть бы раз в их поведении, словах, на худой конец, в интонациях или мимике промелькнуло, что я не пара их сыну. Никогда.
   Я чувствовала себя пойманной в силки, билась в них, только больше запутываясь. Задыхалась от несвободы и тоски. Болела душой. И напрасно искала выход, который позволил бы мне не мучиться угрызениями совести и одновременно не обидеть Воронина. Моего терпения надолго хватить не могло. Славка приохотился командовать, чего моя свободолюбивая натура с пелёнок не выносила. Момент большого взрыва неотвратимо приближался.
   Однажды после уроков, собираясь домой, мы надолго застряли в раздевалке. Я, против обыкновения, медленно одевалась, испытывая терпение Воронина. Сильно тормозила по непонятной причине. Славка, в изрядном раздражении от непредвиденной проволочки, категорическим тоном приказал:
   - Собирайся быстрее, копуша. И немедленно надень шарф, на улице холодно.
   Я не стала с ним спорить. Бесполезно. Послушно извлекла из сумки шарф. Легче уступить в мелочи и тем избавить себя от долгой и нудной пилёжки по ничтожному поводу.
   За спиной послышалось тихое повизгивание, хихиканье и голос Логинова с хорошей долей издёвки громко произнёс:
   - Ты смотри, как Воронин свою бабу дрессирует.
   Словно кнутом огрел. Жестокая фраза. Да ещё и грубая - по форме, по смыслу. За что? Что я плохого Логинову сделала? Выставил на всеобщее посмешище. Я стерпела, закусив губу. Не хотела устраивать перебранку. Не то настроение. Я вообще на себя стала мало похожа. Воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Схлопотав логиновскую насмешку, съёжилась, стремясь стать незаметней. Получила новую порцию смешков и ещё более злой комментарий. Воронин скомандовал:
   - Пошли. Нечего на имбицилов реагировать.
   И снова за спиной тихий дружный смех. Я не сдержалась. Передала Воронину сумку, попросила:
   - Подожди минуточку, - углубилась в дебри раздевалки. Там за вешалками, на низенькой длинной скамеечке у окна примостилась большая компания. Посмеивалась надо мной, едко комментируя происходящее. Дирижировал, само собой, Логинов.
   Я раздвинула руками пальто и пуховики, отыскала глазами Сергея, позвала:
   - Иди сюда.
   - Чаво? Ась? - спаясничал он, приложив ладонь к уху.
   Я снова негромко и беззлобно сказала ему:
   - Логинов, ты можешь подойти ко мне? Или у тебя ноги отказали, прострел в пояснице?
   И он почему-то прекратил своё шутовство, направился ко мне, обходя вешалки с одеждой. Выбрал для переговоров место так, чтобы мы с ним почти полностью выпали из поля зрения его критически настроенной компании. Зато у Воронина появился прекрасный обзор. Подойти к нам Славка не посмел, но весь напрягся, как для прыжка.
   - А твоего-то сейчас удар хватит, - насмешливо оценил Логинов. Меня покоробило словечко "твоего", меня передёрнуло от едкой интонации.
   - Серёжа!
   Он, услышав от меня непривычное, почти ласковое обращение, сразу обмяк, стих, посерьёзнел.
   - Да? - выговорил тихо.
   - Зачем ты меня так? Что я тебе плохого сделала?
   Он оторопело промолчал, беспомощно обшаривая моё лицо взглядом. Наверное, весь мой вид яснее всяких слов говорил, что я затравлена и больна, что не намерена из-за отсутствия сил и желания в очередной раз пикироваться, весело отбрёхиваясь.
   - Уж и пошутить нельзя? - смущённо проворчал он, не зная, как теперь разговаривать с до крайности переменившейся бывшей подопечной.
   - Некоторые шутки приносят сильную боль, - созналась я честно, - Очень прошу: не надо меня трогать. И без тебя с твоими шутками тошно.
   Не прибавив ни слова, грустно улыбнулась ему, возвратилась к нервничающему Воронину. Обернуться и посмотреть на застывшего Логинова мужества не набралось.
   Славка всю дорогу пилил меня за мою выходку. Говорил непотребные гадости о Логинове, которого по непонятной причине терпеть не мог. Может, завидовал Серёге? Очередной наезд на себя я воспринимала равнодушно, бессовестная клевета по адресу Логинова напрягала всё больше. Перед самым моим домом мы наконец поссорились.
   - Я устала от твоего диктата! - кричала я ему в порыве гневного вдохновения. - Оставь меня в покое хотя бы дня на три! Дай передохнуть! Дай подышать свежим воздухом!
   Оскорблённый в лучших чувствах, Славка ушёл. Не поднявшись к нам, не отобедав по привычке последнего месяца. Я смотрела ему вслед с непередаваемым чувством облегчения. Если совесть и покусывала немного, то обида за Логинова и ощущение заслуженной передышки перекрывали её с лихвой. Будь благословенно, нежданно наступившее одиночество!
   В классе сразу заметили нашу размолвку. Почти мгновенно последовало наказание.
   Учитель истории, Игорь Валентинович Козырев, пользовавшийся искренним уважением и любовью в школе, глупо прокололся на нашем классе. Вдруг решил круто на нас наехать.
   - Сколько можно? Нет, я, конечно, нарисую вам тройки. Но именно нарисую. Четвёрку надо заработать. Пока в классе на неё могут рассчитывать два-три человека. И не мечтайте о хорошей оценке в году и в аттестате, если во втором полугодии выйдет тройка.
   В принципе, у него имелись веские основания выйти на тропу войны. Класс распустился окончательно, считая себя чем-то сродни армейским дембелям, которым всё позволено. Никто не ждал от обычно покладистого Козырева серьёзного противодействия ученической вольнице. А он возьми и встань в гордую позу.
   - Это несправедливо! По результатам экзамена выставляют! - громко возмутилась Лаврова, главный возбудитель в народных массах лени и пофигизма. Не ей бы о справедливости заикаться.
   - Очень даже справедливо, - Игорь Валентинович отодвинул в сторону журнал, куда едва успел выставить очередную серию двоек. - Это во-первых. Ничего не делаешь - получай честно заработанную пару. Во-вторых, любой преподаватель может на экзамене завалить и отличника, причём на законных основаниях, честным путём. И в-третьих, никто никому справедливости не обещал. Запомните, дети мои, жизнь - штука несправедливая.
   Класс загудел, обрабатывая полученную информацию. Всем срочно понадобилось поделиться с соседями впечатлением от нетрадиционного выступления историка.
   - Как вы смеете?! - завелась Лаврова, требовательно повышая голос. - Вы чему нас должны учить?! А сами?! Вы не имеете права говорить ученикам такие вещи!
   Чёрт в ту минуту дёрнул меня за язык. Нет бы промолчать. Как же, мне всегда больше всех надо.
   - Да всё правильно Игорь Валентинович говорит. Нет в жизни никакой справедливости. Тебе, Тань, это лучше других известно. Кто смел, тот и съел. Нам полезней об этом сразу знать, не обманываться, чем потом сто лет мордой об асфальт возиться и во весь голос требовать от мира справедливости.
   Дальше поднялся невообразимый шум. Класс разделился на два до хрипа спорящих между собой лагеря. Урок, разумеется, сорвали. Спорили и на перемене. Еле-еле на геометрии успокоились. А после шестого урока Лаврова и её клевреты настрочили "телегу" на имя директора с обвинением историка во всех смертных грехах по Библии и в нарушении всех партийных установок по моральному кодексу строителя коммунизма. Формулировки, аргументы подобрали убойные. Под сукно такую "телегу" не положишь, дабы самому дело не "пришили". Когда я попыталась ввозвать к их совести, Танечка, нагло улыбаясь, сообщила:
   - Он пока не знает, с кем связался. Тройки он нам собирается ставить, скотина. Размечтался! Пусть помечтает ещё денёк, мечтать не вредно. Только хрен у него что получится. Мои родители на него заяву напишут. Как бы самого по статье не уволили. С волчьим билетом. За моральное разложение учеников.
   - Ну, ты и гадина! - искренне восторгнулась я.
   - За гадину ответишь, - спокойно пообещала Лаврова.
   - Да я-то за свои дела всегда отвечаю, в отличие от тебя. Мне не привыкать.
   Славка в разгорающийся конфликт не вмешивался совсем, твёрдо выдерживая принцип "моя хата с краю". За меня не заступался. Думал проучить взбрыкнувшую подружку. Мол, разбирайся сама, без моего прикрытия, авось поймёшь и правильно оценишь самого замечательного на белом свете Воронина. Вот уж фигушки. И не собиралась отказываться от завоёванной свободы. Отобьюсь как-нибудь без его помощи. Кроме того, самый замечательный на белом свете всё-таки Логинов.
   Бойкота на сей раз не случилось. Произошёл маленький сбой в механизме лавровских интриг. Для некоторых одноклассников участие в злостной клевете оказалось невозможным, значит, и в наказании непокорных они не участвовали. Опа! Факир был пьян и фокус не удался. Тогда через два дня меня подстерегли вечером недалеко от моего дома. И опять ашки. О! Это мы уже проходили, это нам задавали. Интересно, на чём их Лаврова подлавливает?
  
   Не самый холодный февральский вечер. Морозец приятный. Снегу навалило достаточно. Зыбкий электрический свет фонарей ясно очерчивал сугробики, на которые, в крайнем случае, будет удобней падать. Это не песок. Главное, чтобы под ногами не скользило. Плюсов и минусов поровну. Я внимательно осмотрела линию фронта. Всего-то три человека. После двойного прогула со мной семеро разбирались. Троих я, наверное, выдюжу. Есть шанс вернуться к предкам целой и почти невредимой. А несколько синяков и ссадин уж как-нибудь переживём.
   Стянула зубами варежки, сунула их в карманы. Пальцы сразу прихватило холодом. Ничего, сейчас согреются. Зажала в правом кулаке связку ключей, приготовилась, поставив ноги на ширине плеч для хорошего упора.
   Подраться всласть не дали Логинов с Шалимовым, тоже зачем-то меня караулившие. Вынырнули из темноты за углом подобно двум сказочным троллям из табакерки.
   - Ты глянь, опять махалово намечается, - радостно оценил обстановку Шалимов. - Нет, до чего я эту девку уважаю. И всё время у неё противников больше, чем её самой. Вот характерец, а?!
   Его сомнительный комплимент заставил меня густо покраснеть. Щёки изнутри опалило жаром. Хорошо, в поздних сумерках, да при фонарном освещении, трудно разобрать. Вдруг это я румянец нагуляла на лёгком морозе?
   - Чего хотят эти доблестные рыцари? - не без сарказма полюбопытствовал Логинов. Я недоумённо пожала плечами, дескать, понятия не имею, ей-ей, ни ухом, ни рылом.
   - Да поговорить только, - наёмники из 11-го "А", - я начала подозревать именно наёмничество, - правильно оценили соотношение сил, присутствие Логинова и на рожон не полезли.
   - О как! - Логинов критически осмотрел диспозицию. - И мы с Борей - поговорить. И тоже с ней. Чур, мы первые.
   Ашки поворчали немного, переминаясь с ноги на ногу, отвалили в сторону. Совсем не ушли. Выбрали наблюдательный пункт поудобнее.
   - Кого ты предала на сей раз? - скептически осведомился Логинов.
   Гадская постановка вопроса начисто отбила у меня желание знать, о чём со мной хотели поговорить Логинов и Шалимов. Я мгновенно внутренне ощетинилась. Господи, ну почему нормальному человеку в этом мире приходится постоянно обороняться?
   - Я никогда никого не предавала, - процедила ему сквозь зубы.
   - Странно, - задумчиво проговорил Логинов. - Это ведь уже вторично с тобой счёты сводят. Первый раз, не иди я мимо, мог закончиться гораздо плачевней.
   - Ты всегда проходишь мимо на удивление вовремя. Не шпионишь за мной случаем?
   Шалимов не вмешивался. Внимательно наблюдал, отслеживая острым взглядом гамму чувств на моём лице. Интересно, зачем Сергей его с собой прихватил?
   - И это вместо спасибо!
   - Отец родной! - театрально взвыла я, хватая Логинова за руку. - Благодетель! Ручку... Ручку поцеловать... позволишь? Весь век буду за тебя бога молить.
   Шалимов фыркнул, с трудом удержавшись от хохота.
   - Антонина! - проскрежетал Логинов, выдёргивая руку и нервно засовывая её в карман куртки. - Прекрати паясничать! Ты можешь нормально ответить, во что теперь вляпалась?
   - Могу, - я посмотрела на него, как несгибаемый еретик на ревностного инквизитора. - Не сошлись с твоей Танечкой во взглядах на жизнь.
   - То есть?
   - А то и есть. По-разному относимся к устаревшим понятиям "добро", "совесть", "справедливость", "честь". Надеюсь, твоё праздное любопытство удовлетворено? Я могу идти? - не дожидаясь официального разрешения, сделала кокетливый книксен, стрельнула в Шалимова игривыми глазками, успев заметить насмешливо-восхищённый взгляд Борьки. Пошла к дому. Краем уха поймала:
   - Убедился, Боря? Можно с ней нормально поговорить? Ни одного шанса, поганка, не даёт.
   Ах, я ещё и поганка?! Запомним. Война придёт, Логинов у меня хлебушка попросит.
   - Ладно, остынь. Пошли, теперь с этими козлами потолкуем, - слова Шалимова долетели до меня неясно. Смертельно хотелось обернуться. Не позволил характер, так восхитивший Борю Шалимова. Под ногами скрипел снег, в душе полыхала ярость.
   Не знаю, толковали отцы-благодетели с ашками или нет. И если всё-таки толковали, то о чём. Сей вопрос занимал мои мысли немногим меньше проблемы добра и зла, которую мы с дядей Колей обсуждали пару вечеров подряд, придя к неутешительному выводу об относительности некоторых категорий и их непременном балансе. Вероятно, есть высший закон всеобщей взаимосвязанности(?) в мире. И по этому закону не может быть мудрости без глупости, света без тьмы, добра без зла. Без добра мы не можем познать зло и, соответственно, наоборот. Следовательно, глупцы, подлецы, негодяи, видимо, так же необходимы, как мудрецы и святые. Состояние равновесия в этой взаимосвязи, скорее всего, и есть истина. Дядя Коля подсунул мне книгу Дудинцева "Белые одежды". Я не могла оторваться, читала её везде, на уроках в том числе. Как логически красиво автор обосновывал абсолютность добра и зла, исходя из качества намерений. Но намерения человека обычно окружающим не видны или понимаются неправильно.
  
   Славка дулся на меня больше недели. Я торжествовала. Особенно, если принять во внимание то пикантное обстоятельство, что потребности в его покровительстве не возникло. В классе шли крутые разборки между двумя партиями, благодарение богу, только на словах. Зато баталии гремели, точно в давние времена в английском парламенте - боролись виги и тори, то есть сторонники обыкновенной чести и поборники фальшивой справедливости, защитники Козырева и апологеты Лавровой. Противостояние подогрелось немаловажным фактом. Целых два заявления на Козырева, - ученическое и от родителей, обещанное Лавровой, - легли таки на стол директору, сопровождаемые посулом обратиться в РОНО и райком партии, если меры не будут приняты. Директрису попросту загнали в угол. Она была вынуждена принимать меры. Историку приходилось несладко. На уроки к нам он являлся смурной, перестал шутить, сухо и жёстко опрашивал, излагал материал строго по учебнику. Исчезла тёплая атмосфера непринуждённого исследования родной истории. Положено учащимся знать от сих до сих в определённом разрезе? Нате, берите.
   Мне предлагали возглавить движение за реабилитацию Игоря Валентиновича. Отказалась. Оно надо, открыто воевать с Лавровой? Письмо в его защиту я подписала первой, на расширенном родительско-педагогическом сборище честно рассказала, - папа мной гордился, - да, прав Козырев, не учился класс, хамил. Вполне достаточно, по-моему, для порядочного человека. Вот организовывать митинги и демонстрации, составлять петиции - увольте, не моё, Сибгатуллина лучше справляется, особенно, если Субботин прикрывает. Ну и что, что вся страна митингует? Вся страна с крыши пойдёт прыгать, мне тоже прикажете?
   Баба Лена в эти дни постоянно получала по темечку от помеси гадюки с хамелеоном, чуть не наравне с историком. За воспитательную работу в классе. Я иногда подходила к Игорю Валентиновичу или к ней, поддержать морально, сказав несколько тёплых фраз. Держалась она крепко, чем заслужила неподдельное уважение доброй половины своего раздолбайского класса.
   На данной волне Воронин просерфингировал к пункту под условным обозначением "примирение". По крайней мере, закинул удочку. Ну, клюнуть я всегда успею. Дайте свободой понаслаждаться, отдохнуть от пилёжки и занудства, от всяческих обязательств.
   Особенно обязательства напрягали. Не только в отношениях с Ворониным. Разные. Всем должна и обязана. Друзьям, одноклассникам, родителям, дяде Коле. Если у тебя складываются с кем-то дружеские отношения, то сами собой, как грибы после дождя, начинают возникать разного рода обязательства, иногда идущие вразрез с твоими собственными интересами. И ведь не отбрыкнёшься.
   В конце февраля неожиданно заглянул Генка Золотарёв. На минуточку. В руках теребил увесистый пакет, крест накрест обвязанный шпагатом. Погода радовала лютым морозом, свирепым ветром, классическими февральскими позёмками. Уши и пальцы у Геныча полыхали малиновым цветом, зубы постукивали. Согреться чаем он отказался, отговорившись неведомым сверхсрочным делом.
   - Я, собственно, потому к тебе и пришёл. Шурика и Лёньки дома нет, выручить меня некому. Антоша, будь человеком.
   Он благополучно запамятовал, что долгое время дулся на меня.
   - Чего надо? - уныло спросила я. Собиралась на несколько минут выскочить на улицу, позвонить Наташке, быстренько сделать уроки, подготовиться к курсам и на остаток вечера завинтиться к дяде Коле. Возник и третий день мучил вопрос о смысле жизни. Теперь, после золотарёвской просьбы, вероятнее всего, планы - насмарку.
   - Да ничего особенного. Это быстро. Ты гараж Витьки знаешь?
   Я кивнула. Бывала там несколько раз. Генка сам и водил.
   - Мать велела это ему передать. Срочно. А я никак не успеваю. Отнесёшь?
   - А что там? - полюбопытничала я.
   - А я знаю? - обиделся Геныч. - Я чё, смотрел? Мне не до Витькиных дел. Так отнесёшь?
   - Отнесу, - неохотно уступила я, ругая себя на все корки. Пока туда-сюда сходишь, - хоть и не сильно далеко, околеешь от холода, - пока отогреешься до нормального состояния, уйма времени пройдёт. Придётся жертвовать либо учёбой, либо беседой с Пономарёвым. Скорее, последним. Дядя Коля постоянно проверял меня на предмет выполнения домашних заданий. Значит, обсудить вопрос о смысле жизни удастся не ранее, чем послезавтра. А мне свербело до полного "не могу".
   - Всё. Тогда я пошёл. Спасибо, ты настоящий друг. Только не тяни, иди сейчас. Это срочно, - Генка виновато улыбался, подозрительно быстро выметаясь на лестницу. В ментуру его вызвали, что ли? Или в военкомат? Я начала собираться, прикидывая, заскочить к телефону по ходу или перетопчусь?
   Всю дорогу до гаражей меня грызло нездоровое любопытство: что в предназначенном Витьке пакете, почему спешка возникла, нет ли какого криминала? При следующей встрече с Генычем с живого не слезу, вытрясу объяснение. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома на санитарную прогулку не выведет. А друг жестоко отправил друга с поручением.
   Злобный ветер полными пригоршнями кидал в лицо сухую и колючую снежную пыль, натрясал её за воротник. Зубы ломило от холода. Из ноздрей, как у сказочной Сивки-Бурки, валил пар. И без водных процедур в генерала Карбышева превратиться недолго, стать ледяным памятником самому себе. Я раздражалась всё сильнее. К гаражам подлетела настоящей фурией.
   В добротном, двойной кирпичной кладки и с цементным полом, гараже Витьки на первый взгляд было пусто. Под потолком тускло горела голая, без абажура, криво висящая на шнуре лампочка. Потрескивал обогреватель. Вот хорошо, чуток отогреюсь. Но где же сам Витька?
   Справа, на грубо сколоченном из досок топчане, застеленном толстым паралоном, под несколькими старыми ватниками лежал, укутавшись с головой, человек. Казалось, он спит. Я поёжилась, вспомнив о незавидной Витькиной доле - ночевать в гараже. Летом куда ни шло. Но сейчас? Бр-р-р.
   От машины, старой проржавевшей "копейки", доставшейся Витьке в качестве прощального отцовского подарка, не осталось и следа. Продали?
   - Ви-и-ить, - неуверенно позвала я, делая несколько осторожных шагов к топчану. Человек под ватниками зашевелился.
   - Вить, а Вить, - снова позвала я, подойдя ещё на два шага.
   Из-под ватников показалась взлохмаченная черноволосая голова. Чёрт, не Витька! Я невольно попятилась. Кто это? Может, я бокс перепутала? От холода? Ой, мама! Логинов! Что называется, не ждали!
   - Чего тебе, - хмурый и недобрый Логинов, явно заспанный, сбросил ватники, сел на топчане, спустив ноги на пол.
   - Тут Витьке срочно передать просили, - потрясла увесистым пакетом в качестве оправдания.
   - А-а-а, - Серёга кивнул в дальний угол. - Ну, вон, на верстак положи. А кто просил передать?
   Я дошла до красиво названного верстаком захламлённого сооружения. Брезгливо пристроила пакет поверх промасленных тряпок и железок, повернулась.
   - Брат его просил, Генка.
   - Да? - Сергей заинтересованно посмотрел мне в глаза. - Не врёшь?
   Он быстро всовывал ноги в ботинки, шнуровал свои шузы, пыхтел. Повеселел без причины.
   Воздух в гараже показался мне странным. Логинов показался странным. Что он делал тут, у Витьки? Спал? Не раздеваясь? Дома места не нашлось?
   - Больно надо! Когда я тебе врала? Если бы не Генка, фигушки я бы в такую погоду нос из дома высунула.
   - Значит, Генке спасибо говорить? - бормоча под нос, Логинов направился к двери. Или её правильней воротами назвать? Э-э-э! Не поняла, что за шутки?! Логинов прихлопнул створки, соединив их массивным железным крюком.
   - Ты что делаешь? - взбеленилась я и отправилась в ту же сторону с намерением срочно откинуть крючок и удрать.
   - Дверь закрываю, - Серёга повернулся ко мне. Боженьки, да он пьян. Ещё не хватало на мою голову пьяного Логинова.
   - Зачем? - я скользнула мимо него к двери. Он задержал, оттолкнул назад.
   - Поговорить надо.
   - Для этого не обязательно дверь закрывать.
   - А это, чтоб не дуло. И чтоб нам никто не помешал.
   Ну и ну, влипла так влипла. Я отступила назад. Пусть между нами сохраняется условно приличная дистанция. Бережёного бог бережёт. На какие конкретно подвиги способен пьяный Логинов, мир пока не знает. Я - тем более.
   Я постаралась успокоиться, хотя злость в душе начала побулькивать, грозя закипеть белым ключом. С пьяными и больными на всю голову следует вести себя спокойно, сдержанно, не провоцировать.
   - Хорошо, - согласилась терпеливо. - Давай поговорим.
   Он немедленно пошёл ко мне, светлея лицом.
   - Послушай, ненаглядная...
   - Вот терпеть не могу, когда ты меня так называешь!
   Он остановился.
   - И как прикажешь тебя называть?
   - Антониной вполне сгодится.
   - Слишком официально, - улыбаясь, отказался он.
   - Ничего, потерплю, - мысли в голове путались, не желая складываться в стройный, логически обоснованный ответ на вопрос "что ему от меня надо". - Теперь нам никто не помешает. Говори быстрей, что хотел, и я пойду.
   - Куда-то торопишься? - неприятно ухмыльнулся Логинов.
   - Домой. Здесь мне неуютно и страшно.
   - А чего тебе бояться? Ты же у нас смелая. Одним махом семерых побивахом.
   - Не чего, а кого. Тебя, благодетель. Потому, что ты пьян, - я действительно начинала опасаться Серёгу, за несколько минут успевшего перейти от плохого настроения к хорошему, от хорошего - к явно недоброму. Лучше, наверное, его не злить. Вдруг, как ответственный опекун, за ремень возьмётся в воспитательных целях? В прошлом году обещал, застукав нас с пацанами за интересным делом. Мы швыряли в костёр с великим трудом добытые боевые патроны, наслаждаясь всеми вытекающими световыми и шумовыми эффектами. Вот тогда и обещал, припомнив сидорову козу. Кроме всего, он таки пьян сейчас. Наш сосед, дядя Вадик, хрестоматийный пьяница, под парами легко сдвигался от одного настроения к другому, - раз по пять за час, - иногда доходя до неуправляемой ярости. Вдруг Логинов такой же?
   - Раньше ты меня не боялась.
   - Так то раньше. Раньше и ты был другим, - не без вредности заметила я. - И потом, откуда тебе знать? Давай уже, говори, что хотел.
   Мой неприятный тон его задел или сами слова? Непонятно. Сложилось впечатление, что он передумал в последнюю секунду, заговорил вовсе не о том, о чём собирался.
   - Ты в курсе, что твои дружки мелко гадят Тане?
   Ах, вон оно что! Его, оказывается, исключительно Таня интересует? Меня - нисколько. Век бы её не видать. Или видать, но в гробу, в белых тапочках. Судя по началу, этот разговор добром не кончится, я кишками почувствовала. Буквально на днях Шурик Родионов поделился со мной интересной новостью: Лаврова платила тем, кто меня бил в первый раз; обещала заплатить и тем, кто собирался снова заняться сим богоугод... тьфу, лавроугодным делом. По упаковке настоящей американской жвачки, по две "родных" пачки Мальборо и по две привозных же банки кока-колы. Расплачивалась и за бойкот, и за прочие прелести, затейница наша. Поведать об этом Логинову или не стоит?
   - Гадят, кстати, изобретательно.
   - Да ты что? - удивление моё было настоящим, не наигранным. - Поделись подробностями.
   От любопытства начала пританцовывать на месте подобно цирковой лошади.
   - Чего это ты кренделя выписываешь? - нахмурился Логинов.
   - Переступаю с ноги на ногу. От нетерпения. Жажду красочного описания лавровских мучений.
   - Жаждет она, - разозлился Серёга. - Не будет тебе никаких подробностей.
   - Но должна же я знать, в чём ты меня обвиняешь? - я не оговорилась, слишком хорошо просекала натуру Логинова, знала его привычки. Не дружков, меня он собирался обвинить. - Впрочем, не хочешь - не говори. У пацанов узнаю.
   Я снова начала подвигаться к двери, аккуратно, по сантиметру, из боязни, что заметит и воспрепятствует. Разборки, как правило, времени требуют. Авось успею откочевать на солидное расстояние, вплотную к выходу. Одновременно перерабатывала полученную информацию. Про мелкие гадости Шурик ничего не рассказывал. Не знал? Кто тогда развлекался? Воронин? Ни в жизнь не поверю.
   Логинов, как все поддатые люди, вцепившись в одну идею, не хотел с ней расставаться, продолжал её развивать.
   - Точно знаю, это твои происки.
   - Думай, как тебе больше нравится. Разрешаю, - после авансом выданной мне "шлюхи" стало безразлично, каких собак ещё он собирался на меня повесить.
   - Последний твой фортель перешёл границы допустимого...
   - Мой? - перебила я. - Просвети, интересно.
   Думала, он про историка мне напомнит, и я его тогда на законных основаниях тонким слоем по кирпичной стенке размажу. Морально, само собой.
   - Тани два дня нет в школе...
   - Я за ней не слежу, без надобности. Прости убогую.
   - Не перебивай старших, мелкая. Сколько можно тебя правилам поведения учить? Так вот, она траванулась апельсином, которым её твои стороннички угостили.
   - Не факт, что мои стороннички. Могли быть независимые от меня... так сказать, параллельные противники. До ангела твоей Танечке очень далеко, не доплюнуть, - отмазалась я, но уже почти на сто процентов знала инициатора.
   Когда-то давно, в третьем классе, мы с Лёнькой Фроловым столь нетрадиционным способом расправились с общим обидчиком, Вовкой Кисленко. Тот был натуральным уголовником в потенциале. Пользуясь выдающейся среди ровесников силой, отбирал у всех деньги, игрушки, ценные вещи и разного рода вкусности. Ему пытались устроить тремя классами "тёмную", не получилось. Кисленко благополучно отбился. Тогда мы с Лёнькой надыбали очень аппетитный апельсин, купили в аптеке пурген и стырили в школьном медпункте шприц. Несколько таблеток пургена растолкли в пыль, развели небольшим количеством воды и при помощи шприца начинили лекарственным раствором апельсин. Впрыснули солидную дозу сразу во всех местах, где предполагались дольки. Остальное - дело техники. Апельсин лежал у Лёньки на парте в открытом доступе. Фролов весьма натурально изображал, что готовится его с насаждением вкушать. Кисленко не снёс вопиющей несправедливости жестокого к нему мира, апельсин отобрал и, во избежание гнусных фроловских кляуз училке, сразу его сожрал, весь. Нет фрукта - нет проблемы. Поди, докажи! Фролов истинное горе изобразить не сумел, давясь смехом, выскочил из класса, я поторопилась следом. Как же мы ржали возле лестницы! До икоты. Еле успокоились. Стоило сначала дождаться развязки. Ждать пришлось недолго, всего один урок. На русском языке Кисленко сидел гордым победителем. На математике схватился рукой за живот и попросился в туалет. Его отпустили. Короче, он на математике четыре раза бегал к унитазу и на чтении раз пять. Его прямо с урока чтения отправили в медпункт, оттуда домой. В классе он не появлялся три дня, в течение которых вся начальная школа блаженствовала. Когда наконец вышел и сделал предъяву Лёньке, за Фролова горой стал весь класс во главе с училкой. Кисленко вынужденно отступил. Хорошо, Логинов тогда не подозревал о моём существовании.
   Полагаю, сейчас Лёнька не сам угощал мою врагиню, хитро пустил фруктину по рукам. Посредники наверняка были не в курсе тонкой комбинации. Полагаю так же, что апельсин был выдающимся. Ну, там, по размеру, цвету, аромату и так далее. Иначе бы Лаврова на него не польстилась. Ей всегда всё самое лучшее подавай. И погуще, погуще. Но какой жадностью должен обладать человек? Неужто весь апельсин сразу заглотила? Ведь пурген, насколько мне известно, ощутимо горчит. Я-то думала, у Лавровой банальное ОРЗ, а у неё, получается, тесный контакт с фаянсовым другом человечества. Эх, жаль, нельзя выведать у Серёги детали. Из принципиальной вредности не поделится.
   Он заметил мою слабую улыбку, отсвет недолгой отлучки в счастливое детство, вспылил:
   - Точно, твоих рук дело. Или ты знаешь, кто сподличал.
   Может, всё-таки стоит поделиться с ним секретами лавровских проделок? Нет, мне он не поверит. Посчитает, напраслину возвожу. Из зависти или по какой другой, одному ему ведомой, причине. Ход мыслей Логинова я постигала не всегда. Иногда вовсе не постигала. Я его эмоции чувствовала, реакцию и действия предугадать могла, а с чтением мыслей существовала напряжёнка. Следовательно, единственный выход - обороняться.
   - Я ей вообще никогда ничего не делала. Руки об такую пачкать... Ты меня с ней не равняй. И кто с апельсином пошутил, без понятия. Кстати, а как им можно отравить? Растолкуй безмозглой. Я, конечно, не Мария Медичи и не Цезарь Борджиа, но вдруг пригодится? - злость возвратилась в мою душу, как будто спокойно дожидалась неподалёку удобного случая. Подождала, пока я сбегаю в самоволку, вспомню прошлое, и вернулась уже надолго.
   - У меня ни капли сомнения, что на столь изощрённое издевательство подбила ребят ты. Ты у них вечный генератор идей. Так вот... - он тоже начал беситься. Ай да, Тоша, молодец! Научилась выводить из себя даже непробиваемого Логинова. Респект и уважуха.
   - ...если это ещё раз повторится...
   Я не стала дослушивать, высокомерно промолвила:
   - То ты меня выпорешь? Родителям настучишь? Ну-ну. Испугал. Непонятно, зачем ты мне это говоришь. Кто подсунул апельсин, с того и спрашивай. Тебе многого хочется. Никто не собирался заниматься твоей Танечкой, не обольщайся. И тебя бояться никто не собирается.
   - Сейчас ты соберёшься, - нехорошим голосом пообещал выведенный из себя Логинов.
   Блин! Вот зачем я это сказала? Кто за язык тянул? Чтоб последнее слово за мной осталось? Я испугалась его голоса и взгляда, - вдруг у него сегодня брюки на ремне, вдруг реально выпорет? Он, между прочим, способен. Не вообще руку на меня поднять, а по-отечески поучить ремешком, чтоб не фордыбачила. С него станется. Не маскируясь, бросилась к двери, спасаться проверенным способом, то есть паническим бегством. Он успел цапнуть за воротник пальто, с силой дёрнул назад. От пальто сразу отлетело несколько пуговиц. Да и бог бы с ними, главное - выбраться из чёртова гаража. Сначала вытянуть воротник из его рук, потом драпать.
   Мы отчаянно боролись сперва за воротник, потом за рукав, потом за подол. В процессе борьбы повалились на пол и катались по нему, как два партерных борца. Я периодически пыталась подняться на ноги, Логинов не давал, издевался пьяно:
   - Потише, не вырывайся, не то последние пуговицы потеряешь и хлястик в придачу.
   Вырваться и впрямь не представлялось возможным. Для пущей надёжности Логинов попросту поместился сверху, придавил своим весом. Я решила переменить тактику. Всё равно пальто уже грязное, без пуговиц, его теперь сто лет в порядок приводить... Затихла. Закрыла глаза, дожидаясь, когда он расслабится, потеряет бдительность. И услышала хриплое:
   - Вот и умница. Не всё же одному Воронину пользоваться.
   Вон оно как! Логинов не наказывать меня собирался, ему тела комиссарского возжелалось. Танечки мало? Я-то, дура наивная... Ну, мерзавец, погоди! Пигмалион долбанный!
   - Пусти, - ровным голосом сказала ему, не открывая глаз, восстанавливая дыхание, готовилась к решающему рывку. Из-под двери, в широкую щель, кондово сквозило. Бетонный пол был леденющим. Не смотря на зимнее пальто с ватином, моя спина как губка впитывала промозглую стылость бетона. Логинов, похоже, испытывал не меньший дискомфорт. Обдавая горячим дыханием, жарко шепнул мне в ухо:
   - Слушай, чего это мы с тобой на полу устроились? Давай на топчан перебираться, там теплее.
   История со Славкой медленно проплыла в памяти. Но тогда я была в тоске, пьяна, не соображала, что делаю. Сама позволила Воронину. А Логинов меня и не спрашивал, единолично решил. Без любви, без душевной потребности, попользоваться нашармака... шлюхой можно... Силой потребовал то, что ему могли добровольно отдать, без всяких условий. Ну, так не получит он ничего! Крошечки ему не обломится. Сдохну, не уступлю!
   - Знаешь, ты кто? - в гневе процедила ему сквозь зубы. Открыла глаза. Он не дослушал, испугался моих рвущихся наружу ядовитых слов. Закрыл мне рот своим.
   Не о таком его поцелуе я мечтала. Нижняя губа у меня болела. В порыве стремления заставить меня молчать Серёжка прокусил её до крови. Во рту остался неприятный привкус перегара. Никакого удовольствия, сплошные болезненные ощущения. Зато у Логинова от поцелуя явно слегка поехала крыша. Он немного расслабился, перестал давить. Носом водил по моей щеке, рукой потёк под пальто, гладить бедро несчастной Галатеи.
   Я воспользовалась моментом. Сделала усилие и одним движением спихнула его с себя. Быстро встала. Он тоже сразу за мной, как пружина, вскочил на ноги. Оскорбительно усмехнулся:
   - А сладкая баба у Воронина.
   - Баб на базаре ищи, - задыхаясь от бешенства, пробормотала я, пятясь к двери. - В ряду, где семечками торгуют.
   - Ну, Тоша, - ласково уговаривал он, медленно наступая. - Ты ведь не жадная, поделись и со мной. Со Славкой же делишься?
   - Чем, идиот, чем?- почти закричала я, упираясь спиной в вожделенную дверь. Осталось поднять крючок и вывалиться на улицу, к морозу, позёмке, свежему воздуху и к нормальным людям. Но для этого нужно повернуться спиной к готовому в любой момент накинуться Логинову. Меня колотило от одного его уверенного вида.
   - Чем мне с тобой делиться?
   - Собой, моя девочка, собой, ненаглядная, - в его голосе прорезались бархатные, мурлыкающие нотки, и от них стало ещё страшней. От страха и безысходности тихо вымолвила:
   - Маньяк. Только маньяк может насиловать.
   Стало очень тихо. Мерно потрескивал обогреватель. Из-за двери доносились отдалённые голоса двух весёлых автолюбителей, не испугавшихся дурной погоды. Тяжело, прерывисто дышал Логинов. Он остановился. Видно, от жестокого оскорбления охотничий азарт у него начал проходить. Я воспользовалась паузой, бросила ему в смятое непонятным чувством лицо:
   - Кто тебе сказал, что я делюсь со Славкой? Запомни раз и навсегда, скотина: собой я не делюсь ни с кем! Понял?!
   Кажется, от моих слов он начал потихоньку трезветь. Убито наблюдал за моими действиями. Я смело повернулась к нему спиной, дёрганым жестом откинула крючок и, неестественно выпрямив спину, вышла на улицу.
   Остервенелый ветер сразу прошил меня насквозь, рванул в стороны пальто, надул его парусом. С трудом ухватила и свела вместе борта, закуталась поплотнее и пошла быстрым шагом, ничего не видя ни впереди, ни по сторонам. Как больно, оказывается, разочаровываться в человеке. Трижды больно, если он тобой любим. У нас, конечно, разные были девчонки. Некоторые свои отношения с мужчинами начинали в двенадцать лет, некоторые на пару лет позже. Большинство, однако, только обсуждало расцветающую сексуальную революцию, проверять её идеи на практике не торопилось. Кто дал право Логинову так грязно обо мне думать? Как он посмел настаивать на близости? Пьян? Лично для него не оправдание. Я не завлекала его, не кокетничала, никоим образом не провоцировала. Танечки ему мало? Подозревать Серёгу в излишней озабоченности никому в голову не придёт. С чего его пропёрло? С чего он уверился, что я шлюха, и со мной можно, как с... С кем? Ой, да не знаю... Как с последней девкой! За что? Я не заметила, когда из глаз полились слёзы. Они текли сами собой, единственно, чем мешая, так это видеть дорогу. Мысли постепенно таяли, остатки их выдувал ветер. В душе образовалась пустота. Уже возле булочной до меня долетело далёкое, заглушаемое ветром и шорохом позёмки на практически пустой улице:
   - То-ша-а-а-а! Подож-ди-и-и!
   Я вздрогнула, обернулась. Далеко-далеко шёл ко мне Логинов. Без шапки, в куртке нараспашку. Простудится, урод, в такой холод. Ага, пусть простудится, заболеет и умрёт. И не будет меня больше мучить. Так ему и надо.
   Он быстро шёл, почти бежал. И я быстро пошла, почти побежала. Только не к нему, от него. Иногда оглядывалась. Он двигался стремительно, мог догнать. Я наддала пару. Успела взбежать по лестнице, влететь в квартиру, захлопнуть дверь и привалиться к ней спиной. Слёзы бороздили мне лицо, руки и ноги дрожали. Сердце готово было выскочить из груди, так оно бешено колотилось. Хорошо, что родители сегодня прямо с работы поедут к каким-то давним друзьям в гости. Успею прийти в себя, привести в относительный порядок пальто. Хорошо, что вообще никто не видел меня такой растерзанной. Кроме Логинова. А ему, по старой памяти и в последний раз, можно.
   Пока я избавлялась от слёз, набиралась моральных и физических сил обойтись в дальнейшем без дверной подпорки, за нею послышались бухающие шаги. Длинный звонок. Второй, третий. Стук крепким кулаком в дверь. Сильный стук, уверенный. Очумел, всех соседей переполошит! Мало ему приключения в гараже, его на новые подвиги потянуло. Точно, пьяному всегда море по колено. А если он дверь сломает? Она у нас хлипкая, мне даже шумное дыхание Серёжки отлично слышно. О, снова требовательный стук, его голос:
   - Тош, открой! Я же знаю, ты у двери стоишь. Не молчи. Я тебя прошу, не молчи. Скажи что-нибудь. Хочешь, ударь меня. Ну, дурак я, дурак. Прости, Тоша.
   - Уходи! - сказала ему громко, почти крикнула, пусть хорошенько расслышит.
   - Не простишь? - в его голосе сквозило полупьяное упрямство. - Тогда я сяду у тебя под дверью, вот тут, на коврике, и просижу всю ночь. Утром в школу пойдёшь и поговорим.
   Раздался звучный плюх. Некоторое время я терпеливо ждала - ему надоест и он уйдёт. Воображала прикольную картинку: возвращаются родители из гостей, а под дверью на коврике приютился их обожаемый добровольный помощник милиции, не совсем тверёзый при том. Умора. Отец точно прикола не поймёт. Без долгих разбирательств вместо Логинова меня выпорет.
   За дверью не происходило никакого движения, раздавалось лишь мерное посапывание. Это он что, спать у меня под дверью устроился? Вконец сдурел? Не вынеся разворачивающейся перспективы, помня о своей недавней шишке и поскупившись на такую же для Серёжки, - хоть гад и мерзавец, но до трясучки любимый, - осторожно приоткрыла дверь, высунула нос.
   Он действительно сидел на коврике лицом к двери с немыслимо тоскливым выражением на этом самом лице. Впору от всего сердца пожалеть страдальца. Избушка, избушка, повернись к лестнице передом, ко мне задом... Мне в тот миг не было его жалко, я больше жалела себя. Слёзы вернулись легко и просто, потекли к подбородку.
   - Логинов, что тебе нужно? Можешь ты оставить меня в покое или нет?
   Он вскочил, едва я выглянула из-за двери. Протянул мне шапку, потерянную в гараже. Ой, я про неё совсем забыла! И пуговицы. Взяла, стараясь не смотреть ему в глаза, где плескался горький шоколад, умеющий подобно страшному болоту затягивать в свои глубины.
   - Я поговорить хотел, - вздохнул нерешительно. От недавнего напора не осталось и следа.
   - Поговорили уже, - всхлипнула я. Обида, успевшая разрастись, колыхалась воздушным маревом.
   - Нет ещё. Надо объясниться, - он замялся, подбирая слова. Сейчас опять про Танечку вспомнит, про то, что со мной невозможно нормально разговаривать, что я сама виновата во всех своих бедах, и не стоит молодой девушке одной по чужим гаражам разгуливать. Нестерпимо!
   - Ну, давай объяснимся. Только ты сегодня уже говорил. Теперь моя очередь. Чур, не перебивать. Слушай внимательно и не ври потом, что не слышал. Правду скажу. Не жалко. И не стыдно. Я тебя, Серёжа, люблю. Я тебя очень люблю, до умопомрачения. Но никогда больше по собственной воле не подойду к тебе. Ты успел вытереть об меня ноги всеми доступными способами. Теперь для такой благой цели ищи себе новую тряпку. Я больше не желаю...
   Пока я говорила, он придвинулся совсем близко. Поднял руку, и ладонь его наполнилась моей щекой. Большим пальцем погладил мне нижнюю, прокушенную им, губу, оттирая набежавшие туда слёзы. Ощущение ожога от его прикосновения растеклось по всему лицу, спустилось по шее, ударило в ключицу. Другой рукой он нежно убрал мне за ухо прядь волос. Смотрел прямо в глаза. Лаской пытался искупить свои недавние безобразные действия, оскорбление, нанесённое им моему человеческому достоинству, отрицание за мной права выбора. Нет, мы говорили с ним на разных языках. Он не услышал меня, не понял. Я боялась, поплыву от его нежности, уже начала плыть... А что потом, после? Очередное оскорбление? Толкнула его в грудь, подальше от себя, чтоб не искушал, не провоцировал поделиться с ним...
   - Уходи, Логинов, - обречённо закрыла дверь, замок повернула на два оборота. Теперь уже точно - всё. Бросилась в комнате родителей на диван и ревела там белугой несколько часов.
   Кто-то из девчонок в классе говорил, что у большинства людей первая любовь оканчивается ничем, зато оставляет приятные воспоминания и светлую грусть. Где-то у большой знаменитости вычитано. Я и в любви, получается, хуже других. У меня она заканчивается отвратительно. Ничего, что потом можно будет вспоминать с приятной грустью, одни скандалы и недоразумения.
  
  

* * *

  
   Серёжа после говорил, что готов был убить: себя - за безмозглость и несвоевременную решительность, за отсутствие настойчивости в критический момент; меня - за вредность и упрямство. Принцип "люблю, но не хочу видеть" поражал его своей нелогичностью. Тем более, повергало в недоумение моё поведение. Если любила, почему сопротивлялась? Правильнее было уступить. Ясное дело, он сомневался в моей любви. Там ещё и Воронин подлил масла в огонь, добавив неуверенности и сомнений. Логинов, оказывается, комплексовал не хуже меня, когда дело касалось наших с ним отношений. Он измучился, придумывая, как надо со мной разговаривать, на какой кривой козе ко мне следует подъезжать. И уж точно готов был пришибить Генку Золотарёва. За то, что тот полез с помощью, когда не просили, выбрав не самую удачную, не самую трезвую минуту.
   Генка благоразумно прятался от обоих. Объявился очень нескоро, после всех постигших нас передряг. Его брату Витьке срочно и остро потребовалась моя помощь, вот Геныч и нарисовался. Но не раньше.
  
  

* * *

  
  
   На следующий день у меня у меня поднялась нехилая температура. Простудилась в гараже. Простуда за сутки перекинулась в воспаление лёгких. Я лежала дома и никого не хотела видеть. Заново мысленно прокручивала эпизод в гараже. В десятый раз, в двадцатый, в сотый. Давно, ещё по осени, в раздевалке перед уроком физкультуры девчонки обсуждали меры противодействия насильникам. Лаврова тогда безапелляционно заявила, мол, не имеет смысла бороться, надо расслабиться и получить удовольствие. После её смелой декларации обсуждение быстро увяло, и более в присутствии Танечки деликатные вопросы не поднимались. А может, она права, и мне стоило расслабиться? Глядишь, пальто бы в целости осталось, мы бы с Серёжей получили удовольствие. Ну, да, а потом? Что бы он думал обо мне потом? Плавали - знаем. Окончательно в шлюхи ... С чего его вообще пропёрло? Если Танечке насильники не страшны, наверное, к Логинову в постель она с полным восторгом залезает. Неужели ему Танечки мало? Гигант большого секса. Или хотел меня проучить: не шастай по чужим гаражам одна, не пей из копытца - козлёночком станешь... Ага, козой драной. Добрый дядюшка Логинов, отец-благодетель. И Гена, предатель... К эпизоду у моей двери я не возвращалась, отгоняла воспоминания. Слишком тяжело, слишком больно мне далось расставание с Логиновым. Думать о нём было невыносимо. Легче решать, для чего Серёге тот фарс в гараже потребовался.
   От бесконечного прокручивания в голове одних и тех же мыслей решение не находилось. На душе было погано. Какая всё-таки гадость наша жизнь. Никто ни с кем не считается. Хорошо, Славка над ухом не зудит.
   Воронин появился на третий день. Отыскал прекрасный повод для примирения - навестить заболевшую подругу. С порога начал пилить:
   - Говорил же тебе, одевай шарф!
   - А я и одевала.
   - Где же ты тогда простудилась?
   - Не знаю, - в открытую соврала я. Верх глупости - рассказывать ему о гаражной эпопее. Вообще со свету сживёт. Логинова он, непонятно почему, на дух не переносил. С каждым днём всё больше. Опять придётся со Славкой ругаться. Слушать его гнусные инсинуации по адресу Серёги я не могла. Логинов только по отношению ко мне оказался гадом, в остальном - он лучший. Не Воронину на него баллоны катить.
   - Что за вечная бестолковость, Тоха?! Тебя везде за ручку надо водить, ежесекундно контролировать.
   - Больше тебе ничего не надо? Шнурки не погладить? Помечтай двадцать минут, мечтать не вредно.
   Разговор в таком ключе длился полчаса и утомил почище работы на овощной базе. Я хотела спать и не собиралась ради воронинского самолюбия притворяться бодренькой. Имею право, раз больна? Славкины поучительные речи скользили мимо моего сознания. Он заметил, собрался на выход. Спасибо, родненький, целую неделю помнить буду. На прощание, стоя в дверях, сообщил как бы между прочим:
   - Там тобой, кстати, бывшие дружки интересуются. Их целая толпа в подъезде. Что передать?
   Хм, во-первых, почему бывшие? Я ни с кем не ссорилась, отношений не разрывала, просто время на общение не всегда оставалось. Во-вторых, каким образом появилась целая толпа? Человека три-четыре - куда ни шло. В любом случае, Воронин меня на неделю вперёд вымотал, никого не могу принять, не по силам. Спать, спать...
   - Скажи, что я впала в летаргический сон и, соответственно, никого не принимаю. Сплю и вижу сладкие сны о Воронине, - ехидно пробурчала я, удобнее размещаясь под одеялом.
   - О твоих снах мы ещё поговорим, - многозначительно намекнул на неизвестные мне обстоятельства Славка.
   - Потом. Дай малька оклематься, - мне страшно захотелось швырнуть подушку в его наглую рожу. Помешала общая слабость больного организма. Вот гадство!
   Всего неделю удалось поболеть по-человечески - спать, есть, читать книги, смотреть телевизор, думать о Логинове. Со второй недели, узнав об окончательном падении высокой температуры до субфебрильной, дядя Коля засадил меня за учёбу, нагонять пропущенное. И посыпались бесконечные визиты: Шурик, Лёнька, Воронин, одноклассники, те, которые за Игоря Валентиновича. Один раз Шурик пришёл с Шалимовым. Я в осадок выпала и кристаллизовалась. Поила их чаем, вела светскую беседу. Боря исподтишка осматривал моё жилище, меня саму, мутную и бледную, осторожно интересовался моими взглядами на жизнь и дальнейшими планами. Слегка кокетничал, спросил разрешения заглянуть снова и уже без Шурика. Отвечала, как могла. На ехидство и дерзости сил не имелось. И потом, Шалимов - не Логинов, не страдал дурной привычкой дразнить меня, насмешничать. Он, кстати, при ближайшем рассмотрении произвёл очень приятное впечатление. Скорее всего, подружимся.
   В принципе, меня навещали все, кто мог без зазрения совести себе это позволить. Один Геныч не появлялся. И правильно. Что ему у меня делать? Под раздачу попадать?
   На третьей неделе мне уже нравилось болеть. Раньше за семь дней выздоравливала, ничего серьёзней лёгкого гриппа не знала. Обычно грипп мешал воплощению интересных идей и планов. Я торопилась скорее выздороветь, приступить к их осуществлению. А тут разленилась, разнежилась.
   Особенно здорово было по утрам. Родители и дядя Коля на работе. Медсестра пришла, укол поставила, и нет её до вечера. Друзья-приятели учатся. Здравствуй, прекрасное одиночество!
   Поэтому я оказалась страшно недовольна, услышав в среду около десяти часов утра длинный звонок в дверь. Логинов такие звонки давал в последний раз, перед окончательным расставанием. Сердце захолонуло. И отпустило. Сразу за длинным звонком рассыпалась трель коротких. Кто это? Накинула халат, пошла открывать. Славка. Самодовольный донельзя.
   - Привет, - поздоровалась неласково. - Прогуливаешь?
   - Точно. Шлангирую. Может, всё-таки впустишь?
   - Проходи, - его я не стеснялась с раннего детства, с песочницы. Опыт последних месяцев не успел отменить выработанные за годы условные рефлексы. Постоянно выпадало из памяти, что он уже мужчина со всеми вытекающими. Сняла при нём халат, оставшись в одной тоненькой ночнушке, полезла под одеяло. Поворочалась, угреваясь.
   Пока Славка раздевался, я смотрела на него через открытую дверь своей комнаты. Оценивала по-новому, с точки зрения женщины. Сравнивала с Логиновым. Ничего экземплярчик, вполне: рост, ширина плеч, морда лица смазливая, волосы русой волной, ушей знаменитых под шевелюрой не видно. Отличный производитель из него получится. Фу-у-у, какая мерзость в мысли пробралась. Все вокруг свихнулись на этой почве, и я заразу случайно подхватила. Правда, рассматривать таким манером Логинова никогда не додумывалась. Логинов вне конкурса, наверное. Мне по барабану его рост, ширина плеч, прочие стати. Логинов - это Логинов. Единственный и неповторимый. Уникальное явление природы. Несмотря на то, что гадом оказался.
   Воронин неторопливо расчёсывался перед зеркалом в прихожей. Закончив, подул на щегольскую расчёску, сунул в верхний карман пиджака. Пижон дешёвый. Ввалился ко мне в комнату и скомандовал:
   - Хватит валяться, бока отлежишь. Оденься, причешись и приготовь чаю. Надо поговорить.
   О как! И этот туда же. И тоже любитель покомандовать. Парни что, все по одним лекалам скроены? Командиры долбанные. Не переношу. Но встала, оделась, причесалась.
   - А чая не будет, - предупредила сразу.
   - Почему? - Воронин показал белейшие зубы. - По новому анекдоту?
   - Какому? - я пошла на кухню.
   - Приходят гости, хозяева их сразу предупреждают: если будете пить чай с сахаром, тогда руки мойте без мыла и наоборот.
   Тоже мне, новый анекдот выкопал. Эта фишка давно до Владика добралась и назад успела вернуться. Ещё пару лет назад.
   - Просто не будет тебе чаю и всё.
   - Да почему? - он недоумевающее воззрился на кухонные полки. Вероятно, подумал, что у нас чай закончился. Ага, бесконечные визитёры во главе с ним все запасы перевели. Не дождётся.
   - За утончённое хамство, - отрезала я.
   Он явно не просёк смысла моих слов, ибо хамом себя не числил. Широким жестом выложил на стол пачку роскошных сигарет "Ротманс", зажигалку "Ронсон", подвинул хрустальную пепельницу, стоявшую на столе для красоты - отец курил на лестнице в обнимку с консервной банкой, я баловалась на улице, втихаря, и то нерегулярно.
   - Дай попробовать, - я протянула руку к сигаретам и тут же по ней получила.
   - Курить ей понадобилось, - сварливо прокомментировал Славка. - Завязывать пора. Ничего, возьму на контроль.
   - Ты же сам недавно расписывал, как эффектно выглядит курящая женщина, - подколола я.
   - На экране, - поправил Славка. - И мало ли что я там говорил раньше. Меняю курс.
   - Ого! - я села напротив него и подняла брови. Ждала объяснения. Оно почему-то не последовало. Славка закурил, сделал две затяжки, выпуская дым колечками, и внезапно поставил в известность:
   - Вчера вечером я имел беседу с Логиновым.
   - С кем? - у меня отвисла челюсть.
   - У тебя осложнение на уши? - невинно полюбопытствовал Славка.
   - Нет. Я им просто не поверила.
   - Специально для тугих на ухо повторяю, с Серёгой Логиновым.
   - Зачем ты к нему ходил? - я не очень верила в возможность Славкиного хождения к Логинову, скорее, наоборот. Но почему бы не польстить старому другу.
   - Мы встретились на нейтральной территории, - напустил туману Славка. - Возникла необходимость кое-что обсудить. Что у тебя с ним было?
   - Ничего ровным счётом, кроме его так называемой "защиты", о которой все давно знают, - нахохлилась я, не собираясь возвращаться к давно пройденному. - А он что говорит?
   - Много чего.
   Мне не понравилась Славкина многозначительность, его прокурорский тон. Тема, выдвинутая для обсуждения, отвращала не меньше. Все что-то от меня требуют, а я никому ничего не должна.
   - Всё-таки, что у тебя с ним было?
   - Специально для тугих на ухо повторяю: ни-че-го! И потом, ты почему со мной так разговариваешь? - я подобралась, приготовилась к очередной добротной ссоре. Вот что умею, то умею, не отнять.
   - А как с тобой разговаривать? - Славка отважно бросился в атаку. - Если Логинов на тебя наезжает, ты скрипишь зубами, но слушаешься. Вывод? Наезд - самый правильный метод.
   - Логинов по делу наезжает, поэтому я его слушаюсь, а не потому, что он наезжает, - отбрила Славку.
   - Или дело в Серёге? - Славка предпочёл не услышать мой аргумент. - Если у вас с ним что-то было, то я тебе всё прощаю, но требую...
   - Что-что? - ощетинилась я моментально.
   - Требую, чтобы ничего подобного больше не повторялось, - слегка таки струхнув от моего тона, закончил Воронин.
   И это Славка? Тот самый Воронин, с которым мы в детском саду лепили из песка куличики и закапывали в землю "секреты" - фантики от конфет, цветочные головки, бусинки под кусками бутылочного стекла. В первом классе собирали марки и открытки, в пятом тайком ездили в центр для изучения родного города, в седьмом учились курить за гаражами. Это мой лучший друг? Ну и ну! Может ли быть другом парень, хамски предъявляющий на девушку свои, ничем не обоснованные, права? Хотелось бы знать, кто ему позволил?!
   - Повтори, что ты сказал?!
   - Что слышала. Ты должна прекратить шашни с Логиновым, иначе я за себя не ручаюсь. И замуж после школы не возьму.
   - Да кто тебе сказал, - рассвирепела я, - что я пойду за тебя замуж?
   - А куда тебе теперь деться? - нагло заулыбался Воронин. - От позора, как правило, только замужество спасает.
   - От какого такого позора? - у меня уже чесались кулаки.
   - Обычного, бабьего. Я твоему Логинову всё рассказал.
   - Что ты ему набрехал? - закрыла глаза, стиснула зубы, подавляя острейшую потребность вцепиться Славке в рожу. Быть оклеветанной перед Серёжкой не хотела ни за что на свете, даже если он не далеко ушёл от Воронина. Перевела дух, посчитала до пяти, открыла глаза.
   - Что я твой фактический муж, что никому тебя не уступлю, - самодовольно перечислял Славка, откровенно любуясь бурей чувств, разгулявшейся на моей физиономии, - что у нас скоро будет бэби.
   Его фантастическое сочинение, конечно, не могло заставить меня пойти за него замуж. Не при царе Горохе живём. Вокруг полно матерей-одиночек, а худая молва на вороте не виснет. Но Логинов! Здесь у Воронина расчёт точный. Он вовсе не в жёны меня хотел, с Логиновым разлучить.
   - Подлец! - меня затрясло как в лихорадке, от пяток до макушки. - Вон отсюда!
   - Тоша!
   - Я тебе покажу "Тоша"! Я тебя собственными руками удавлю! Гад! Клеветник! Мерзавец! - я швырнула в него его роскошными сигаретами, он увернулся, быстро отступил в прихожую, спешно одевался. - И не появляйся здесь больше никогда, свинья номенклатурная!
   Воронин в панике оставил поле боя, то есть мою квартиру, забыв на столе зажигалку, которую я пожалела в него швырять, "Ронсон" как никак... Позже передам с кем-нибудь. Или в школе верну, отболею, выйду и верну. Нет, ну какая дрянь из Воронина выросла! И зачем ему всё это надо? Может, он меня любит? Не верится почему-то.
   Ещё через неделю, заполненную моральными терзаниями и ненадолго подскочившей температурой, я впервые выползла на улицу, минут пятнадцать подышать чистым воздухом. Хотя, мне бы газом подышать... газом предпочтительней.
   Погода стояла чудесная, словно на дворе не середина марта, а разгар апреля. Небо синее, солнце ясное. В воздухе ощутимо пахло весной. Снег таял, превращаясь в ручьи и лужи. Гортанно-громко переговаривались голуби возле луж, осторожно пробуя клювами коричневую, с радужными бензиновыми разводами, воду. От слабости и свежего воздуха у меня подгибались ноги. Не пойти ли на любимую лавочку, не погулять ли сидя? Пошла. Растирала лицо, почему-то зверски чесался нос. Как на зло, по дороге встретила Логинова с Шалимовым. Правда, на некотором расстоянии. Оба весело помахали рукой.
   - Привет, - закричал мне Сергей. Я покивала, дожидаясь, когда они пройдут мимо.
   - Поздравляю! - снова закричал Логинов, остановившись. - Воронин меня просветил. Ты великолепная актриса. Тебе надо идти в театральный. Жаль, мужик твой не отпустит.
   - Кричи громче, - напрягла голосовые связки и я. - Тебя ещё не весь район слышал!
   - Лжёшь ты великолепно!
   Лгу? Я лгу? Ах, ты...
   - Дурак! - закричала я что есть силы, забыв про данное маме обещание вдыхать воздух осторожно. - И ты ему поверил? Мне не поверил, а ему да? Ну и чёрт с тобой!
   Развернулась и пошла к дому, насколько могла быстро, держа спину, насколько могла прямо, голову - насколько могла высоко. Всё равно прогулка испорчена. Злые слёзы брызнули из глаз. Полиняли вокруг мартовские краски, стихли звуки, весенний воздух перестал дурманить мозги. Того и гляди расплачусь водопадом. Нет, ну что за наказание на мою голову - Логинов?! За какие грехи господь меня им обременил? Эй, там, в небесной канцелярии, честное слово даю: исправлюсь! Не буду курить и драться, ссориться и чрезмерно любопытничать, экспериментировать и влипать в глупые истории, стану образцово-показательной девочкой, гордостью родителей и школы, только не надо больше испытывать мои душевные силы Логиновым!
   Пуще всего грызла обида. Как Серёжка, зная меня и не зная Воронина, мог ему поверить? Разве я хоть раз соврала Логинову? Почему люди легко и просто верят посторонним, отказывая в доверии близким? Допустим, придёт Воронин к моим родителям, наплетёт невесть чего, и они ему поверят, начнут меня допрашивать, перепроверять. Одного моего слова им будет недостаточно. Не, ну, я, конечно, влипала в разные дурацкие истории, но ведь никогда не обманывала, не врала. Ладно, родителям простительно, они меня знают плохо, им некогда со мной заниматься, надо на жизнь зарабатывать. Но Логинов?! Лучше Серёги меня никто не знал. Частенько он предугадывал мои слова или действия. Все удивлялись. Он меня чувствовал, что ли. И как прикажете жить после такого? Один дядя Коля у меня остался...
   Я разгуливала по квартире, терзала нос, который продолжал зверски чесаться, и думала, думала. Чуть мозги не свихнула.
   Сама я кому-нибудь верю? Не слишком. Родителям, дяде Коле, Логинову, некоторым учителям. И всё. Так у меня опыт - "сплошной позитив". За пределами дома постоянно приходилось сталкиваться с ложью, предательством, элементарной житейской злостью, бездушием и эгоизмом. Но в близких-то я не сомневаюсь! Сболтни мне тот же Логинов любую чепуху, перепроверять не побегу. Не имею дурной привычки ставить под сомнение слова и поступки дорогих мне людей. Могу не согласиться, побунтовать. Только это уже из другой оперы.
   От окончательного озлобления на мир спас Родионов, через несколько часов возникший на пороге. Слегка нервничающий и в изрядной степени враждебный.
   - Привет, как дела?
   - Ничем не могу тебя порадовать. Всё хорошо, - отшутилась я мрачно. Потянула Шурика на кухню угощаться чаем с печеньем. Он упёрся, с места не сдвинулся.
   - Ну что, доигралась?
   - Ты о чём? - я слегка встревожилась от его слов.
   - А ведь я тебя предупреждал, - Шурик пропустил мимо ушей мой вопрос. - Я тебе говорил, что твои фокусы до добра не доведут.
   - Если мне плохо, это никого не касается, - вяло огрызнулась я.
   - Ошибаешься, дорогуша, - Шурик демонстративно иронизировал. - Ясен пень, ты у нас законченная эгоистка, но дело не только и не столько в тебе.
   - Хм, в ком ещё?
   - Ставлю в известность, - Шурик наградил меня суровым взором. - Он его сейчас просто убьёт.
   - Кто убьёт? - потрясла я головой, не понимая. - Кого убьёт? Выражайся яснее.
   - Ты что, с луны свалилась? - Родионов с неприязнью меня рассматривал. - Серёга сейчас убьёт твоего драгоценного Воронина. И всё, между прочим, из-за тебя.
   - А за что он его будет убивать? Чего они не поделили? Вот дурацкие шутки.
   - Это вовсе не шутки. Днями ему Воронин что-то наговорил про тебя, Серёга рвал и метал, на всех бросался. А сегодня с обеда вообще сам не свой. Два часа с Борькой на прицепе по всему району искал твоего Славочку. Только что нашёл. Повёл к аптеке на разговор, - снова занервничал Шурик.
   Я наконец въехала в суть проблемы. Затосковала.
   - У Логинова есть Танечка. Для чего ему я?
   - Ты что, так до сих пор и не поняла? - поразился Шурик моей тупизне. - Тю, дура. Он тебя любит. Тебя, не её.
   - Так, как он, не любят, - обида на Логинова выползла из потаённого уголка сердца, подняла голову, зашипела ядовитой змеёй.
   - Откуда ты знаешь, как люди любят? Много ты людьми интересовалась, - высказался Шурик как бы свысока, как бы имея за плечами опыт лет в сто. - И вообще, хватит базарить. Одевайся и выходи. Я тебя на улице подожду. Один я не в состоянии их остановить. Ментов привлекать? Сама понимаешь...
   - Погоди, это что, так серьёзно - я начала осмысливать полученную информацию трезво, наступив ногой на змеиную голову своей обиды.
   - Бог ты мой! - вконец разгневался Шурик. - Сколько можно талдычить, что одного твоего разлюбезного сейчас убьют, в натуре, в лучшем случае, покалечат, а другой твой разлюбезный сядет за это в тюрьму лет на пятнадцать!
   Родионов вышел, оглушительно хлопнув дверью. С потолка посыпалась побелка. Хорошо, вернувшись с прогулки, я не переодевалась в домашнее, поленилась. Всех дел теперь было: впрыгнуть в пальто, замотаться шарфом и нахлобучить шапку. Вылетела почти сразу за Родионовым.
   Шурик не ждал меня вопреки обещанию. Двигался в сторону аптеки, причём быстро, временами переходя на бег. Э-э-э, так я его не догоню. Днём у меня сил не было до любимой лавочки дойти. Сейчас, вероятно, благодаря стрессу, напряглась и полетела за ним. С трудом догнала, задыхаясь. На ходу он бросил мне:
   - Довела мужиков, дура. Сама с ними разобраться не могла?
   - Да я же не знала, - пытаясь перевести дыхание, бестолково оправдывалась я.
   - Чего не знала? - недоверчиво покосился Шура.
   - Что он меня любит, - кто "он" необходимости уточнять больше не возникало. Разумеется, Логинов.
   - С ума сойти! - фыркнул Шура насмешливо. - Да у нас об этом каждая собака знала. Слепой разве не заметит. Или в дугу тупая. Вроде тебя. Мы и старались-то вас свести как можно быстрей, пока вы дров не наломали. Все ваши секреты белыми нитками шиты. Вот таку-у-усенькими стежочками.
   Он широко развёл руки в стороны, и тут заметил, что я бегу в домашних тапочках с помпонами. Охнул:
   - Тоха, ты же только что отболела!
   - А-а-а... потом, - отмахнулась досадливо, вырываясь вперёд. Ещё один лекарь выискался, нафиг. Причём, похоже, не менее занудливый, чем другие. Тоже полечить не против.
   Мы бежали к аптеке всё медленнее. Разговоры отнимали силы, которых и без того почти не имелось. Я начала сильно отставать - не хватало дыхалки, сильно кололо в левом боку. Шурик, испугавшись, что я, как загнанная лошадь, могу рухнуть на скаку, притормаживал, рысил совсем рядом.
   Вот показалась остановка, за ней аптека. Люди оборачивались на странных спринтеров, один из которых щеголял домашними тапочками с помпонами.
   Родионов прибавил, раньше добежал до аптеки, повернул за угол, почти сразу выскочил обратно.
   - Тошка, скорей! Уже бьют!
   Я наддала. Мы с Шурой разом выскочили на край пустыря и в один голос, не сговариваясь, крикнули:
   - Стойте! Не надо!
   Славку действительно уже приложили основательно. Трое на одного: Логинов, Шалимов и Витька Золотарёв. Все сильнее, опытнее в дворовых разбирательствах, старше. Года на четыре, наверное, не меньше. Странно, никогда не интересовалась возрастом Логинова, не знаю, сколько ему сейчас лет. Четвёртый курс института. Это знаю. Косвенной информации о Серёге мне всегда хватало. Главное - он, такой, каким его вижу, а не сопутствующие детали. Раньше он в подобной мерзости, - групповом избиении, - замечен мной не был. Даже если бы один на один, Воронин против Логинова, всё равно получилось бы несправедливо. А уж трое на одного - вовсе подлость, хоть по дворовой традиции любые разборки всегда проходили сходным образом.
   - Не смейте! - кричала я, подбегая, поскольку Славка лежал. Возле меня стремительно вырос Логинов. Разворачивая за плечи, жёстко сказал:
   - Уходи. Это не твоё дело. Ну?!
   Он подталкивал меня в спину давно отработанным движением. Ага, щаз-з-з! Не дегустация ликёров! Шурка пытался увести Шалимова, самого сильного и, следовательно, самого опасного карателя.
   - Уходи, - повторил Сергей. - Мы после поговорим. Обещаю.
   - Нет, сейчас, - я выворачивалась. Тогда он, обхватив меня руками, поднял и понёс за кусты, подальше от места варварской расправы. Я вырывалась, как могла. Ничего с железными тисками его захвата сделать не получалось. Зато увидела краем глаза: Воронин с трудом поднялся с земли, шатаясь, попятился к аптечной стенке, - губа разбита, под глазом лиловость грозовой тучей наливается. Витька Золотарёв ждал, пока Славка выпрямится, готовился ударить, отвёл руку. Я сжалась вся, скользнула вниз из объятий Логинова, не ждавшего от меня коварного финта, упала на четвереньки. Вскочила и помчалась к Воронину что есть духу. Добежала в последний момент.
   - Тошка, стой! Куда?! - крикнул Логинов, бросаясь за мной. Я успела, а он - нет.
   Я подлетела и закрыла собой Славку, который, воспользовавшись прикрытием, сразу шарахнулся в сторону. Всё происходило очень быстро, уследить невозможно. Последнее, что удалось увидеть - Витькин кулак. Отдёрнула голову. Неудачно. Кулак припечатался к моему виску. Славке попал бы по скуле.
   Кажется, я закрыла глаза. А может быть, и нет. Непонятно. В голове - звон, перед глазами - ромбики, кружочки, ленточки. В американских мультиках лучше придумано, симпатичный хоровод из звёздочек. На меня, невезучую по жизни, звёздочек не хватило, одни простейшие геометрические фигуры...
   Сама я лежала на земле, а голова моя - на чьих-то коленях. С меня кто-то снимал тапочки и зачем-то заворачивал их в мой же шарф. Ой, сопрут шлёпки. Они у меня клёвые, родом из Франции, таких наверняка даже у Лавровой нет. Э-э-э, тапочки верните...
   Сколько людей! Неужели нас было так много? И как захотелось вдруг спать. Нестерпимо. Я начала быстро проваливаться в сон. Последнее, что слышала:
   - Девочка моя, потерпи...
   Успела ответить ему:
   - Уходи. Я не хочу... - в голове закрутилась мелодия песни "А у нас во дворе...", заглушая мои и его слова.
  
  

* * *

   По рассказам очевидцев, насмерть перепуганы были все. Несколько дней при любом удобном случае выясняли, кто больше других виноват. Переругались меж собой вдрызг. Готовились к самым дурным вестям, психовали. Витька, стуча зубами, отсиживался в гараже. Формально главная вина повисла на нём. Славка залечивал синяки, не делая и шага за порог квартиры. Его родители боялись, что сына теперь точно где-нибудь потихоньку удавят, и концов не найдёшь. Геныч, Шурик и Лёнька действительно сидели в разного рода засадах, караулили Воронина. Мало им было поучительного примера старших товарищей, правильных выводов не сделали. Шалимов их с трудом уговорил не маяться дурью.
  

* * *

  
  
   "А у нас во дворе
   Есть девчонка одна
   Среди шумных подруг..."
  
   Похоже, песенка преследовала меня во сне, при пробуждении тоже. Вот прилипчивая. Что называется, в печёнки въелась. Я немного полежала смирно, постепенно переходя к состоянию бодрствования. Захотела потянуться, не получилось. Голова - и то повернулась на подушке с трудом. Я открыла глаза. Кругом царила глубокая ночь. Пошевелилась. Фу-у-у, трудно, неудобно. Руки чугунные, не слушаются. Кровать какая-то странная, всё равно как чужая, не моя. Эта узкая, жёсткая, спине слишком твёрдо. Подушка как блин плоская. От неё шея затекла. Чёрт, я вообще-то дома или где? Или снится дурацкий сон, излишне реалистичный?
   Голова поторопилась откликнуться на медленные и путаные мысли - миллион иголок впился в виски. Нет, стадо муравьёв накинулось злобно. В ушах зазвенело, к горлу подкатила тошнота. Собралась позвать маму, получилось убогое:
   - ы-ы-ы-ы...
   - Очнулась, слава те... - произнёс незнакомый голос в отдалении. - Аня, срочно найдите Владимира Петровича, передайте, что девочка приходит в себя.
   Ага... Я в больнице... Никогда раньше в больнице не лежала, но по книгам и фильмам определённое представление имела. Угораздило меня сюда попасть... Да ночью проснуться... Не видно ни зги... Да лишиться способности... к членораздельной речи...
   Ладно... если общение с аборигенами временно отменяется, - временно, разумеется, я ни капли не сомневалась, - будем тормошить память, авось не откажет в любезности...
   Память реагировала медленно, толчками подкидывая обрывки то ли воспоминаний, то ли чистой воды фантазий. Что было накануне? Накануне я, кажется, болела. Воспаление лёгких. Не слушалась, не лечилась и допрыгалась? Не то. Приходил Воронин. Мы с ним поругались. Из-за чего? В принципе, без разницы. Мы стали часто ругаться по всяким существенным, с его точки зрения, причинам. Это не повод загреметь в больницу. Опять не то. После Воронина приходил Шурик Родионов. Тоже меня ругал. Ох, все меня ругают. Как не надоело только? Словно нет других объектов для воспитания. Значит, Шурик ругался, и мы с ним куда-то пошли. Куда и зачем?
   - Ну, где тут у нас спящая красавица? - раздалось словно издалека. Я немного дёрнулась на голос.
   - Тише, тише, не надо шеве...
  
   Вынырнула из сна точно из глубокого омута. Открыла глаза. Кругом царила непроглядная ночь. Шевелиться трудно и неудобно. Кровать узкая, для сколиотиков. Подушка плоская, шея затекла. Дежа вю? Э-э-э... вспомнила. Попытка номер два. Чем закончилась первая? Убей, не вспоминалось. Что ж, начнём сначала. Кровать узкая и жёсткая. Значит, не дома? В больнице, кажись.
   - ы-ы-ы-ы...
   - Пришла в себя. Будем надеяться, окончательно, - голос казался отдалённо знакомым. Когда-то уже слышанным. - Аня, галопом за Сиротиным.
   Точно, больнице. Вроде, один раз здесь уже просыпалась. Хотела позвать маму и не смогла. Ну и как я здесь оказалась? Надо вспомнить. Надо непременно вспомнить. Фильм у Воронина по видаку смотрели под новый год - "Вспомнить всё". Шварцнегер в главной роли. Или Сталлоне. Запамятовала.
   В голове под звон и жужжание сформировалась картинка: я швыряю сигаретами в Воронина. Ах, какая прелесть, какое наслаждение. Эй, киномеханики, отмотайте назад, плиз-з-з, сделайте больной девочке повтор. Хочется ещё посмотреть на кривящееся Славкино личико.
   Вместо повтора замаячила новая картинка: наш коридор, вешалка с одеждой, ругающий меня Шурик. За что ругал? В чём я опять провинилась? И ни тебе шпаргалки, ни звонка другу, ни помощи зала. Дверь скрипнула, прозвучали быстрые шаги.
   - Владимир Петрович, вы просили, как очнётся...
   - Да-да, помню, спасибо, Ирина Евгеньевна. Ну-ка, что тут у нас?
   Прохладные твёрдые пальцы прошлись пианинно по моему лицу, голове, шее. Ого, да голова забинтована? Лихо я... Мне подняли руку, согнули ладонь, затем ногу в колене. Медленно и не лучшим образом. Затошнило. Здрасьте, приехали! Интересное кино. Во всех смыслах. Что за врач такой? Ночью на ощупь осматривает. Хрень полная, махровая.
   - Тоня, ты меня слышишь?
   - ы-ы-ы-ы...
   - Всё, всё, понял. Молчи, после скажешь. Значит, так, Ирина Евгеньевна, колоть будете...
   Ей-богу, хрень, в натуре. Или я просто не догоняю. Свет почему не зажгут? И спать снова хочется. Так ведь ночь, чудилка картонная, все вокруг спят. Может, поэтому они свет и не зажигают? Спать не стану, фигушки. А то опять всё забуду. Пока не вспомню, как здесь очутилась, что со мной, не дам себе спать. На чём я там остановилась? Коридор, Шурик ругается...
   Из-за чего на меня ругался Шурик? Я не пошла в видеосалон... Нет, вроде, не за это. Мы куда-то с ним потом пошли. Куда? Память выплюнула не картинку, а слово. Аптека. Хо, зачем мы туда шли? Лекарства мне покупать? Не шли, бежали. Ага, рысью. Кстати, где мои тапочки? Французские, с помпонами. Так и знала, что им ноги приделают. Я бежала в тапочках, не успела переодеться. Я ими похвастать собиралась? Перед Лавровой. У неё стопудово таких нет. Получается, к Лавровой бежала. Что-то не выплясывается. Либо Лаврова, либо аптека. На пустыре Танечке делать нечего, а лично у меня там периодически дела находились. Какого мы замечательного воздушного змея запускали с Фроловым на пустыре в двенадцать лет. Змей, правда, был самодельный, неказистый. Зато раскрасили мы его во все цвета радуги и хвост приделали длиннющий. Супер. У Шурика тоже всегда находились интересные дела за аптекой. Зачем же мы с ним туда бежали? Кого-то били. Верно. Там кого-то били, и мы торопились на зрелище, как древние римляне на бой гладиаторов. До чего мы с Шуриком, оказывается, кровожадные. Фу-у-у...
   Правую руку мне развернули, вытянули из сгиба локтя занозу. Чёрт, я и не заметила, что у меня в руке иголка торчала. Как это называется? О, вспомнила, капельница. В крутую больницу я, видно, угодила. В сплошной темноте персонал двигается, работает. Профессионалы, блин.
   Так, на чём я остановилась? Мы с Шуриком бежали к аптеке посмотреть... Сколь мучительно вспоминать! Башка трещит, хоть застрелись. Итак, у аптеки кого-то били, и мы бежали поглазеть. Нет, не глазеть...
   Всплывали мутные обрывки того вечера, в которых с кондачка не разобраться. Остановка, красная кирпичная стена, точнее, угол. Шурик кричит. Спасать...
   Ух, аж пот прошиб. Кого-то били, и мы бежали спасать. Так? Кажется, так. Кого-то из знакомых? Кого? Славку. Били Воронина. Ну, да! Из-за кого ещё я могла рысью и в тапочках? Господи, из-за Логинова. Из-за Серёги могла и босиком... Только Логинова бить сроду никому не взбрендит. А Лёньку, Геныча? Нет, скорее всего, били Славку. За что? Не вспоминалось. Не вычислялось логически.
   Может, поспать? Очень хочется. После само вспомнится как-нибудь. Странно, мы бежали спасать Воронина, а вместо него ударили по черепушке меня. Что дальше? Ну, как же, ведь я треснулась головой о стену. О красную, с цементными заплатами на месте выкрошившихся кирпичей, разрисованную идиотскими надписями стену аптеки. Хм, вспомнила таки... кое-что. Уже легче.
   Та-а-ак, кто меня приложил? Сергей? Нет, его там не было. Хотя... он там был, домой меня гнал. Ударил не он. У него на меня рука никогда бы не поднялась. Даже из-за Танечки. Разве только выпороть. Сугубо в воспитательных целях. Выпороть - это ремнём по заднице, мне же вклеили по виску. Минуточку, но если меня постучали головой об стенку, значит, у меня сотрясение мозга. При условии наличия у меня этого серого вещества, в чём окружающие периодически сомневаются. Всё, больше никаких сомнений. Доказано эмпирическим путём!
   Сотрясение мозга. Всего-то... Тогда почему я не могу сказать нормально одно единственное слово - мама?
   Уф-ф-ф, больше не могу, не получается. Спать...
  
  

* * *

  
   По рассказам близких, я пролежала в реанимации немногим больше недели. В первые дни их повергало в ужас словосочетание "состояние стабильно тяжёлое", а позже, наоборот, радовало. Не знаю, как им, а мне эти дни показались вечностью, особенно, когда выяснилось, что я больше ничего не вижу, лишилась зрения начисто. Владимир Петрович Сиротин, лечащий врач отделения интенсивной терапии, пересыпая речь непонятными терминами, кондовым медицинским матом, рассуждал над моим лежбищем о шансах внезапного возвращения зрения. Ирина Евгеньевна его доверию соответствовала, задавала вопросы по существу. Аня чисто по-деревенски поддакивала. Правда, правда, вот ведь способность говорить вернулась, сами слышали, как Тоня разглагольствует. Ничего удивительного, если в один прекрасный день она возьмёт и начнёт видеть. Это они специально для меня распинались. Откуда-то знали, что жить мне больше не хочется. Пытались заразить надеждой.
  
  

* * *

  
  
   Надеждой заразил дядя Коля, пришедший навестить одним из первых, когда меня перевели в общую терапию и разрешили посещение родственников. Он болтал совершеннейшую чушь про Николая Островского, Бетховена. Почти случайно помянул беднягу Гомера. И мы даже поспорили с ним немного о великом слепом. Ну, на предмет личности. Я неожиданно завелась и с жаром доказывала вполне абсурдную, совершенно недоказуемую версию, что автором обеих поэм был ни много, ни мало... Одиссей. Слишком значительное количество достоверного знания о тех временах, которое сейчас только начинает подтверждаться археологическими данными. Слишком много деталей и подробностей, особого значения для сюжетных линий не имеющих. Такое характерно для очевидца и участника. Кто в данном случае мог быть очевидцем и участником? Самое вероятное - Одиссей, муж многомудрый. Вторая поэма чем заканчивается? Расправой с женихами. А дальше? Жили Одиссей с Пенелопой долго и счастливо и умерли в один день? В том-то и дело, что нет. Дальше ничего. Потому, что дальше повествовать не о чем. Предположим, какая-нибудь мстительная или просто заинтересованная гнида выкрала Одиссея из дворца, увезла подальше и ослепила. По целому букету причин наш герой решил не возвращаться. Предпочёл аэдствовать и тем зарабатывать себе на жизнь, заодно прославлять собственные подвиги по городам и весям. Почему не вернулся? Допустим, не без оснований боялся, элементарно хотел жить. Мог подчиниться наконец воле богов, но по-своему, по-одиссейски. Сами смотрите, в обеих поэмах только Одиссей хорош, умён, прозорлив и не жаден, остальные - малосимпатичные личности. Разница между текстами? Легко. Они, скорее всего, писались в разное время человеком разного опыта. "Илиада" - сразу по окончании троянской войны. Наш герой сравнительно молод, возвращается с затянувшейся войны победителем, сочиняет для не выросшего ещё окончательно сына побасенки о великом походе. "Одиссея" - или перед ослеплением или после. Вероятнее, перед. Эдакое объяснение, где его, после падения Трои, ещё десять лет носило. Где был? Может, в рабстве обретался, сознаваться не хотел, изобрёл себе непроверяемое алиби. Логично? Логично. Стоит на карту Средиземноморья посмотреть. Где там десять лет болтаться? Разве по гостям или в рабстве. Кстати, автор - уже потрёпанный жизнью, умудрённый опытом, прошедший переоценку ценностей зрелый человек, ищущий крутых оправданий для себя, такого замечательного.
   Дядя Коля противоречил, хекал и, мне казалось, довольно потирал руки. Память у меня восстановилась в значительной степени, я помнила его манеру при удовлетворительно для него складывающейся беседе хекать и потирать руки.
   - Если принять за основу твою безумную версию, - вкрадчиво подпустил он, - тогда тебе надо обратить внимание вот на что...
   - На что? - перебила я, не успев остыть от интересной исторической реконструкции.
   - Ослепнув, он не покончил жизнь самоубийством, хотя его религия не осуждала радикальное решение проблемы. Это тебе не христианство.
   - Ну-у-у... я полагаю, он предпочёл нести миру правду о себе. В смысле, ему выгодную версию.
   - Ты представь, - голос дяди Коли стал совсем вкрадчивым, - те времена, уровень развития быта, культуры, ужасное положение слепого аэда. Ведь нашёл же человек в душе мужество жить, и мы, потомки, благодаря этому имеем две прекрасные поэмы, серию раскопанных городов микенского периода, целый пласт великолепной культуры, кусок восстановленного знания о прошлом человечества.
   Ах, дядя Коля, дядя Коля, ловко закрутил, провокатор. Я не почуяла подвоха до самого последнего момента. Спорить на новую тему сил уже не хватило, выдохлась.
   - Ты обдумай на досуге, - порекомендовал дядя Коля, прощаясь.
   Боженьки мои, да я теперь только и делала, что думала. У меня на выбор имелось целых три бесконечно увлекательных занятия. Первое - передвигаться вслепую, осваивая мир на ощупь. Здесь существовали суровое ограничение в виде жёсткого постельного режима. В туалет, правда, разрешали ходить. Но кто-нибудь непременно вёл меня туда: мама; медсестра Юля, неуёмная болтушка, трындевшая без остановки обо всём на свете; молчаливая сиделка, которую наняли для меня специально. По уверениям родителей, для единственной на всю больницу офигенной травмы, то есть для девушки с офигенно интересной травмой, администрация выделила одноместную палату-бокс. Увы, одна я в ней почти не оставалась, постоянно ошивались разные люди. Исследовать шикарные апартаменты не представлялось возможным. Стоило только сесть на кровати, как один или несколько голосов одновременно истерично приказывали:
   - Лежи! Тебе нельзя...
   Мне теперь почти ничего нельзя было. Радио и музыку слушать запретили. На неопределённый период. Пока не подлечусь. Приходилось обращаться ко второму интересному способу времяпрепровождения - исследовать мир на слух. Звуки шагов, скрипы, шорохи, интонации голосов. А ещё к третьему способу - вспоминать и думать, думать.
   Счёт дней я вела свой - по кормёжкам. Самый длинный промежуток времени был между ужином и завтраком. Наступала ночь. Для нормальных людей. Для меня ночь господствовала всегда. Правда, настоящей ночью постепенно угасали, затихали звуки, и если раздавались вдруг чьи-то шаги, голоса, то звучали они на удивление объёмно, гулко. Спалось мне плохо, зато думалось очень хорошо. Прокручивались в голове разные мысли, в основном связанные с потерей зрения. Кто виноват? Витька? Нет. Сама? Наверное, больше других. Но как легко судить с высоты точного знания о последствиях своих и чужих действий, поступков. Хм, интересно, если бы я заранее знала, чем для меня закончится дурацкий порыв защитить другого человека, - другом Славку, после его гадства, я больше считать не могла, - полезла бы спасать или послушалась Логинова? Наверное, полезла бы сгоряча. И вообще, когда я слушалась Логинова? Он от того и бесился.
   Как все дороги в глубокой древности вели в Рим, так все размышления рано или поздно сводились к Серёжке, превратившемуся теперь для меня в натуральное минное поле. Любой шажок приводил к взрыву. Я никогда больше не увижу шёлковых переливов горького шоколада его глаз, ехидную усмешку. Могу лишь вспоминать, воображать мысленно. И ему, здоровому, красивому молодому парню, у которого вся жизнь впереди, разумеется, не нужна слепая. Поэтому о Логинове я старалась не думать, не спрашивать. Хватало слов Шурика о том, что Логинов любит... э-э-э... любил меня, а не Танечку. Грело сколько-то.
   По моим подсчётам, прошло не меньше двух недель в отделении общей терапии, заполненных капельницами, уколами, таблетками, массажами от пролежней и дикой тоской по разным, весьма существенным поводам, прежде чем мне разрешили садиться, потом вставать. Начались бесконечные анализы и обследования. Меня возили в кресле-каталке в разные уголки больницы, так представлялось. Хотя, по логике, лабораторно-исследовательский угол должен быть один. Собственная беспомощность казалась унизительной. Я ненавидела себя за неё, за идиотский порыв прикрыть Воронина, не стоившего того, за мелочность и отсутствие гомеровского мужества. Иногда приходили какие-то специалисты, проводили осмотры и консилиумы. В их разговорах всё чаще всплывало имя "Фёдоров". По-дореволюционному звучало "у Фёдорова", "к Фёдорову", "от Фёдорова". Сразу вспоминался роман Алексея Толстого "Хождение по мукам", то место, где Телегин соблазняет Дашу свежей колбасой "от Елисеева".
   Фёдоров был, насколько поняла, директором глазной клиники, где творили чудеса. Тэ-экс, надежды на самопроизвольное восстановление зрения пациентки у моих эскулапов, следовательно, не осталось. И я впала в депрессию. Снова начались головные боли, тошнота. Коконом спеленала апатия. Не хотелось вставать, разговаривать, есть. Я лежала бревном, повернувшись к миру спиной, к стенке носом. И даже дядя Коля, появлявшийся под видом маминого родного брата, не сумел вознести мой дух на должную высоту. Тогда лечащий врач, не Владимир Петрович Сиротин, другой, разрешил слушать радио и музыку. По полчаса в день. Разрешил так же визиты друзей по четверть часа через день.
   Сиротин мне нравился, тот, другой, тоже Владимир, только Васильевич, вызывал необъяснимое отторжение. Его обертоны резали слух, интонации взводили мне нервную систему, как курок пистолета. Я предпочитала общаться с Сиротиным, хотя он работал в реанимации и не был уже моим лечащим врачом. Но он часто забегал. Интересный случай, вполне укладывающийся в рамки его научных исследований. Он-то и посоветовал другому Владимиру допустить ко мне музыку и друзей.
   Одним из первых пришёл Воронин. Устроился, судя по звукам, на приличном расстоянии. Молчал. Шмыгал носом.
   - Ты чего там, ревёшь? - без интереса спросила я.
   - Нет, не реву, - ответил бледно и судорожно всхлипнул.
   - Если собираешься и дальше плакать, лучше уйди совсем. Мне противопоказаны отрицательные эмоции, - холодно порекомендовала я. На самом деле, элементарно боялась, что не выдержу, тоже расплачусь. Плакала я теперь частенько. После начиналась чудовищная головная боль. Длилась пару дней. Никакие лекарства не помогали. Кроме кодеина. Но так наркоманкой в лёгкую станешь.
   - Откуда ты знаешь, что я плачу? - удивился Славка, перестав хлюпать носом. - Ты ведь...
   Он замялся, стыдясь произнести жестокое слово "слепая".
   - Не вижу? - выручила я его. - Зато я теперь отлично слышу. Как крот.
   - Здорово. В смысле... - Славка сконфузился, перевёл разговор. - Можно, я ближе сяду?
   - Тебе кто-то запретил? Садись, конечно, - разрешила безразлично.
   - Ты не изменилась, - успокоился Воронин. Видимо, вспомнил, как я его со своей кухни гнала. Я тоже вспомнила, усмехнулась.
   - А с чего мне меняться? Ну, подумаешь, зрения лишилась. Временно, полагаю. Остальное при мне осталось.
   - Тош, я хотел сказать... - он замолчал.
   - Ну?! - поторопила его жёстко.
   - Тош, почему ты так со мной разговариваешь непримиримо? - съехал в обиду Славка. - Что я тебе плохого сделал?
   Опаньки! Он ещё спрашивает. Прелесть какая. Не понимает, солнце красное. Или делает вид, что не понимает. Эх, жаль, не могу видеть сейчас морду его лица.
   - Ты хоть понимаешь, что ты мне жизнь спасла? Я теперь тебе по гроб жизни обязан, - поделился своей бедой Славка. Без особого энтузиазма, унылым голосом.
   - Не преувеличивай. Убивать тебя никто бы не стал, - отмахнулась я досадливо. Хотела добавить "кому ты нужен?", но не стала доканывать. До сих пор удивлялась, с чего вполне миролюбивый Логинов вдруг развоевался. В то, что Серёга был способен убить Славку из-за идиотского оговора, мне не верилось. Борька и Витька? Тем более. Они в нашем деле сторона. Так, за компанию, по-дружески подрядились, от нехватки развлечений.
   - Ты не знаешь... не знаешь, какой разговор у нас был! - торжественно провозгласил Воронин.
   - И знать не хочу, - решительно отрезала я. Помолчали.
   Не один разговор, между прочим, целых два. Накануне и собственно перед "лечением" Воронина от подлости. Может, не следовало логиновские лечебные процедуры прерывать? Глядишь, Славка бы и поумнел слеганца. А так - не впрок пошло, по всей видимости.
   Я повернула лицо туда, где предполагала окно. С той стороны по утрам и вечерам тянуло свежим, чистым воздухом, размывало въевшийся во всё вокруг запах лекарств и хлорки. Ещё оттуда, мне казалось, били солнечные апрельские лучи, согревая кожу на лице и руках. Весёлые, наверное, лучи, радостные.
   - Ты такая красивая стала, - ни с того, ни с сего ляпнул Воронин.
   - Ври больше, - поморщилась я. Хорошо помнила своё отражение в зеркале месячной давности
   - Нет, правда, ты очень красивая.
   Угу. Лёгкая щетина отрастающих волос на обритой голове. Я её проверяла ежедневно. Переживала, что растёт медленно. Плюс неестественная бледность, поскольку на свежем воздухе совсем не бываю, и солнышка нормального в палате нет. Предположительно, синяки под глазами вместо декоративной косметики. Ела плохо, похудела и осунулась - мама регулярно причитала. Чего ж красивого? Воронин льстец, оказывается, бессовестный.
   - Тош, я хотел тебе кое-что напомнить, - стул под Славкой заскрипел, закудахтал страдательно. Воронин положение меняет. Зад отсидел или нервничает?
   - Да?
   - Моё предложение остаётся в силе, - проблеял Воронин.
   - Какое ещё предложение? - недоумение моё было честным, не наигранным.
   - Насчёт замужества.
   - Ты делал мне предложение? - я аж присвистнула. Не помнила такого интересного факта своей биографии. Конечно, память у меня не полностью восстановилась. Кое-какие лакуны оставались. Допустим, одна из них хранит тайну воронинского сватовства. Да? Маловероятно. О замужестве я никогда, ни единого раза не думала. Оно мне надо? Других занятий хватало, гораздо более интересных.
   - Ты делал мне предложение? - переспросила неуверенно.
   - Типа того, - с облегчением вздохнул Славка. - Я понимаю, у тебя тяжёлая черепно-мозговая травма, ты просто забыла. Вспомнишь со временем.
   Иногда людям кажется, будто они хорошо помнят то, чего реально не было. Сиротин, когда помогал мне бороться с частичной амнезией, обозвал такой феномен ложной памятью. Воронин сейчас явно пытался сформировать у меня ложную память.
   - Зачем я тебе нужна слепая? Карьеру испортишь. И не думай даже, - отказала ему довольно твёрдо.
   - Вовсе нет, - запротестовал Славка, стул под ним вновь заскрипел, закудахтал. - Правда, выходи за меня, а? Не срочно, годика через три-четыре. Ведь ты же была согласна.
   - Настолько была согласна, что у нас намечался бэби, - едко напомнила я ему, давая понять, что многое помню, если не всё.
   - Это я с Логиновым за тебя боролся, - без малейшего раскаяния выкрутился Славка. - Дело прошлое. Зачем теперь вспоминать?
   - Да, теперь уже точно поздно, - я над ним издевалась или над собой?
   - Ты ещё не отошла от всего этого. Всё забудется, вот увидишь...
   Нет, ну до чего дурак! Фазан самовлюблённый! Что я там смогу увидеть?
   - Ты имел в виду, вот услышишь? - я продолжала откровенно выказывать своё новое к бывшему другу отношение.
   Дверь в палату тихонько скрипнула, скрежетнула, открываясь. Я узнала по шагам, - уже получалось, - маму, папу, медсестру Юлю. Последней вошла сиделка, которую мне наняли после реанимации. Про неё сразу предупредили: немая, потому очень дёшево берёт за услуги, значит, по карману моим предкам, и не надо с ней фордыбачить. Слепая немую, сеструху по несчастью, непременно поймёт. Я не фордыбачила, прониклась.
   Воронин прервал себя на середине фразы, неестественным голосом попрощался:
   - Ладно, в следующий раз договорим, не к спеху. Ты подумай пока. Я пошёл, счастливо, - и быстренько исчез.
   Я с облегчением рассмеялась, впервые за последнее время.
   - Мама, чем вы его так напугали?
   Мама сдержанно ответила:
   - Слава вообще стал с трудом переносить общество старых знакомых.
   Медсестра Юля хихикнула. Началась большая колготня, сопровождаемая лёгкими, необременительными разговорами. Генеральная уборка палаты, смена постельного белья, банные процедуры.
   Я успела невзлюбить дни, когда рядом со мной толклось много народу. Больше всего мне нравилось оставаться с немой сиделкой. Она, прежде всего, не доставала разговорами. Классно делала массаж от пролежней - руки сильные и ласковые. Всё тело потом приятно гудело, медленно остывая. Она аккуратно кормила, не подгребая краем ложки с подбородка остатки пищи, осторожно промакивала мне нижнюю часть лица полотенцем. Сама я пока ела безобразно, особенно супы. Не получалось. Поэтому терпеть не могла трапезничать в присутствии посторонних. Ещё сиделка никогда не проходила со мной в туалет, доводила до двери, а дальше - ты уж сама, девочка. И я не испытывала оглушающих неловкости и стыда, за что была ей очень благодарна. В душевой вот она помогала немного: регулировала воду, подавала за пластиковую занавеску мыло и полотенце. Всё остальное приходилось делать самостоятельно, постепенно приобретая новые необходимые навыки и начиная испытывать к себе тень уважения. Медсестра Юля, чаще остальных сестричек дежурившая у меня, делала многие вещи значительно быстрей и лучше, верно. Ловко и споро кормила, переодевала, перестилала. Но, во-первых, она тащилась со мной в туалет, стремилась усадить, поднять, подтереть. Добрая девушка, не спорю. Я с ней из-за её доброты воевала, и мы сошлись на компромиссе - она подаёт мне бумагу, остальное на самообслуживании. В душевой она полностью распоряжалась, не слушая моих возмущённых воплей. Аргументировала запретом главврача оставлять определённых больных одних под горячей водой. Упиралась скалой. От некоторых "мелочей" я сгорала со стыда. Есть в этом мире вещи совершенно интимные.
   Во-вторых, Юля кормила меня, как маленького ребёнка, скребя ложкой по подбородку и нижней губе, торопилась запихнуть мне в рот следующую порцию - жуй, жуй, глотай. Только что "ложечку за маму, ложечку за папу" не говорила, но считала, что стоило бы. Ела я омерзительно мало, сама огорчалась.
   В-третьих, Юля физиологически не умела молчать, болтала практически непрерывно. Её легкомысленная трескотня угнетала меня необычайно. Я замыкалась, ускользала от общения с ней в свои невесёлые думы, и Юля обижалась. Между тем, как выяснилось впоследствии, тайны и серьёзную информацию она умела хранить свято, ни звуком не обмолвившись о вещах, крайне для меня значимых.
   С разговорами окружающих людей, с их попытками шевелить меня, примириться не удавалось. Моё существование напоминало прослушивание больших радиоспектаклей и маленьких радиопостановок. Утомляло до чёртиков.
   Больше всего я любила, когда приходил дядя Коля Пономарёв. Тогда не было радиоспектакля. Имел место диалог, неторопливый, с хорошими паузами для обдумывания свежей мысли или подозрительного аргумента. Тема всякий раз новая, интересная. Не то, что у Шурика.
   Родионов законопослушно приходил через день, тогда как остальные запрет лечащего врача нарушали в хвост и в гриву. Он вёл со мной, по сути, один разговор, прерываемый только его уходами.
   Обычно я грызла чищеные орешки, которые он приносил, а Шурик, отдохнув денёк и, соответственно, испытывая прилив свежих сил, вёл наступление. Учил меня жизни. Как-то внезапно спросил:
   - У тебя Воронин бывает?
   - Бывает, - ответ получился невнятным из-за набитого орехами рта.
   - Прожуй, не то подавишься.
   - Угу, - не стала артачиться, но чуточку внутренне завелась от легко усвоенной Шуриком общепринятой теперь манеры обращаться со мной, как с малышом. Хм, Родионов - бяка...
   - А почему ты его не выгнала? - голос у Шурика сердитый, требовательный.
   - Зачем? - я скопировала интонации медсестры Юли, работая под недалёкое существо. - Пусть ходит, всё развлечение.
   - Тошка! Но ведь если бы не его язык... - потихоньку начал заводиться и Шура. Я быстренько вставила свои "пять копеек", не желая заново перемалывать одно и то же:
   - Мы все виноваты, только в разной степени. Как там Горби говорит? Коллективная ответственность.
   - Уж прям-таки все? - Шурик казался недовольным.
   - Все. И вы тоже, - новая порция фундука отправилась мне в рот.
   - Нашла виноватых! Мы здесь причём?
   - А как же? Ты мне говорил, что вы всё видели? Говорил? Говорил. Видели и не остановили никого из нас, - теперь в наступление перешла я.
   - Во-первых, - Шурик опустился до защиты, правда, весьма агрессивной, обвинительной, - тебя-то пытались остановить. Я ведь с тобой несколько раз разговаривал.
   - Последний раз слегка запоздал, не находишь? - невинно промурлыкала я.
   - Не важно, - пропыхтел явно смущённый Шурик. - Мы тебя предупредили.
   Ага, враг переходит к позиционным боям! Так его! Надо немного добавить.
   - Хорошо предупредили. Вразумительно. Ничего толком не объяснили. Одни лозунги "Что делаешь?", "Опомнись!", "Одумайся!"
   - Ты пойми, - отдувался Шурик, - не могли мы тебе правду говорить.
   - Почему, собственно, нет? - отказалась я входить в положение парней, сунула в рот ещё несколько орехов. Уг-м-м, вкуснотища!
   - Какая ты непонятливая, - огорчился Шура. - Раскинь умишком, надеюсь, он у тебя сейчас в порядке. Я же не от него тебя предупреждал, я от ребят приходил. Как я мог говорить за Серёгу? Тем более, без его ведома.
   - А ты бы сказал мне то, что потом у аптеки выболтал с перепугу, - я не собиралась дразнить Шурку, случайно получилось, - может, ничего бы и не случилось.
   - Легко со стороны судить, - судя по звукам, Родионов поднялся, прошёл по палате, остановился в том месте, где я предполагала окно. - Он бы меня убил за трёп. Он иногда просто бешеный.
   - Не надоело вам на него напраслину возводить? - заступаться за Логинова было приятно, не всё же ему за меня. - Он один из самых спокойных, самых уравновешенных людей, кого я знаю.
   Вообще-то, я начала уставать. Не столько от самого разговора на волнующую тему, сколько от его подспудного эмоционального накала. Теперь, только ухом, я воспринимала любое напряжение собеседника значительно острее, чем раньше ухом и глазом одновременно.
   - Да ты его вовсе не знаешь, - уязвил меня Шурик, начиная кружить по палате. - Спокойный, да. Пока тебя поблизости нет. Особенно в последнее время. Он сатанеет, в натуре, если речь о тебе идёт. Не вообще, а так... Ну, ты что-нибудь отмочила, например, или тебе что-нибудь угрожает. Спокойное бешенство, холодное, оно пострашнее обычного будет. Помнишь, осенью тебя били? Он с этими уродами так разбирался потом, пух и перья летели.
   - То-то трое из них позже решили повторить эксперимент. На моей и своей шкуре.
   - Это не те, другие. Лаврушка других подписала.
   Зачем мне сейчас Родионов сладкие песни пел? Мне нельзя о Логинове думать. Всё слишком изменилось.
   - Шурик, - попросила жалобно, опасаясь расплакаться. - Не будем больше говорить об этом. Мне вредно волноваться.
   - Хорошо, не будем, - уступил Родионов и сразу непроизвольно сорвался. - Да ты же просто уходишь от разговора!
   - Я пожалуюсь врачу, - пообещала ему почти искренно, - и тебя больше ко мне не пустят.
   - Да я и сам больше не приду, - оскорбился Шурик. Ушёл, хлопнув дверью. Тогда он тоже дверью хлопнул, штукатурка с потолка сыпалась. Он ведь не за Воронина тогда переживал, для Логинова старался.
   Я долго обмозговывала наш разговор с разных сторон. Вот чего Родионов хотел от меня? Почему не сказал прямо? И неужели нельзя было подождать, пока я поправлюсь, смогу волноваться и плакать без диких головных болей в итоге? Казалось бы, всех посетителей изначально предупреждали, о чём со мной можно говорить и о чём нежелательно.
   Я поинтересовалась у дяди Коли причиной нелогичного поведения моих друзей. Не один Шура отличался. Воронин грешил постоянно. Да почти все. Следователь когда приходил, у меня после непременно истерики случались, с трясучкой и конвульсиями, на целый вечер. С трудом останавливали. Пономарёв объяснил просто - ничем не излечимый человеческий эгоизм. Следователю простить можно. Он человек подневольный, у него работа такая, с него государство требует. Остальные? Всех не вылечишь. Эгоизм - штука хроническая. У некоторых в клинической форме. С такими экземплярами надо либо расставаться, либо принимать их как данность и не заморачиваться. От практического рассмотрения конкретных случаев проявления эгоизма мы с дядей Колей перешли к теоретическому исследованию данного, широко распространённого явления. Общими усилиями пришли к выводу: эгоизм - характерная черта детства, вероятно, заложенная природой и необходимая для наиболее успешного выживания. Она или усиливается в процессе воспитания и становления личности, или, наоборот, слабеет, стирается. От конкретных условий зависит. Мне понравилась мысль, что взрослый эгоист - всего лишь кособоко развитая личность, маленький ребёнок во взрослом теле. И возник следующий вопрос:
   - Дядя Коля, а что такое личность?
   Всегда особенно любила Пономарёва за умение в процессе беседы очертить тему для нового обсуждения, рассматривать проблемы в спокойном тоне, без оскорблений, уважая чужое мнение, пусть и не согласен с ним. Увы, он приходил реже, чем эгоисты-ровесники.
  
   Эгоисты-ровесники рассаживались долго и со вкусом, бегая в коридор за дополнительными стульями. У меня в палате имелся всего один стул для посетителей. Второй стул, насколько мне было известно со слов Юли, вместе с маленьким столиком и раскладушкой обычно занимал тот, кому приходилось дежурить в палате.
   Эгоисты-ровесники устроились недалеко, кряхтели и смущённо посапывали. Я, в нарушение установок лечащего врача, принимала сразу троих: Геныча с Лёнькой и... Гарика Новосёлова. Для чего за парнями увязался этот мелкий, осталось неясным. Вдруг он у них временно меня заменяет? Помолчали вежливо.
   - На, апельсины, - сказал Гарик, зашуршав бумажным пакетом. Почему не Геныч, не Лёнька?
   - Ага, давай, - протянула вперёд руку за гостинцем, удивляясь наступившей тишине. Гарик сунул пакет мне в ладонь. - Спасибо.
   Опять помолчали. Эта тишина мне не нравилась. Никак не получалось её охарактеризовать. Угнетающая? Подавленная? Да какая бы ни была, её качество не нравилось и всё тут.
   Ребята упорно молчали. Я чистила первый апельсин. Сидела на кровати, вплотную придвинувшись к тумбочке, и складывала на столешнице корки. Две корки, одна за другой, шлёпнулись на пол. Никто не ринулся их поднимать. Я сама нагнулась, нашарила их рукой, подняла. Пусть будет здоровеньким, не кашляет подростковый эгоизм моих друзей. Позволили самой разобраться с мусором. Никому из них в голову не пришло почистить мне апельсин и совать по дольке в рот. Я довольно неплохо справлялась и гордилась собственным достижением.
   - Очень люблю апельсины, - промычала довольно. - Спасибо.
   - Ну, и хорошо. Ешь на здоровье, - опять ответил за всех Гарик, насмешив меня интонацией пожилой тётки. Я еле сдержалась, чтоб не хрюкнуть смешливо. Это его по мелкости не плющит? Вот и замечательно. Хоть один нормально реагирующий человек. Без слюней и соплей.
   - Чего это вы сегодня такие молчаливые? - легкомысленно удивилась я. Не без ехидства, само собой. Опять Гарик, - его, по ходу, парламентёром назначили? - ответил:
   - Гена переживает. Витьку, наверное, посадят...
   - Не посадит его никто. Это же наше дело, семейное.
   - Воронин в суд подаёт, - проинформировал Лёнчик. Сказал тихо, а впечатление сложилось, будто выкрикнул. Геныч молчал. Как мне почудилось, затравленно.
   - За меня не могут, - буркнула уверенно. - Я никому ничего не говорила. Следователь приходил, протокол составлял. Я ему эту бумагу подписала. Кто кого бил - не помню, кто меня приласкал - не помню, вроде, сама поскользнулась и об стенку... У аптеки оказалась специально, шла на пустырь к Шурику. У нас с ним свидание намечалось. Романтического характера. И вообще... у меня частичная амнезия.
   - Раз следователь приходил, значит, дело уже завели, иск подан, заявление у ментов лежит, - по-деловому рассудил Гарик. Сечёт мелкий, не дурак.
   - Странно, - подумала я вслух. - Он же записал с моих слов, что я ни к кому претензий не имею, предъявлять иск отказываюсь.
   - Как? - почти не удивился Генка. Одновременно кто-то полез ко мне в пакет с апельсинами. Без спросу. Вытянул оттуда один фрукт. Судя по сопению, Лёнчик. Оглоед бессовестный.
   - И подписалась?
   - Нет, крестик за неграмотностью поставила, - огрызнулась я и, вспомнив процедуру подписания протокола, хихикнула. - Прикинь, Ген, дядька этот, следак, пальцем ткнул, где подпись ставить, и так палец и держал там сто лет. Я пока на ощупь нашла, пока от его пальца оттолкнулась, пока карябала кое-как... всю руку ему пастой извозила, Юля его полчаса оттирала... Не знаю, хорошо ли подпись получилась. Не обессудь. А за Славку... два синяка, одна ссадина... ну, дадут Витьке пятнадцать суток. Это же не от двух до шести в ИТЛ. Уж здесь не отвертишься, здесь я помочь не могу.
   - Как же так?! Витька ведь тебя покалечил? - облегчённо, но и с раскаянием за брата всхлипнул Генка.
   - Плакать иди в другое место, хлюпик. Мне противопоказаны отрицательные эмоции, - брюзгливо отозвалась я, напрягаясь, чтобы и самой не соскользнуть в слезливое состояние, позже не расхлебаешь. Тем более, плакать хотелось часто, переходы от нормального настроения к "моросящему" совершались с завидной скоростью. - И потом, Витька нечаянно. Он не хотел. Я сама виновата.
   - Ты даёшь, Тоха, стране угля, - высказался Гарик, и я не смогла понять его интонацию - осуждающая она или восхищённая. Фролов тем временем молчал, сопел и, если исходить из звуков, чистил мой апельсин, воришка пакостный.
   - Но, Тош, - после небольшой паузы подал голос Новосёлов, - спешу тебя огорчить. Воронин писал заявление как твой жених...
   - Кто? - я выпала в осадок, не дослушав. - Кто он мне?
   - Жених, - повторил Гарик, продолжил. - Там типа "мою невесту изуродовали, она сейчас в состоянии неадекватном" и тэ пэ.
   - Насколько понимаю, по закону ответственность за меня несут мои родители, а вовсе не Воронин, - от негодования я слова с трудом подбирала. - А родители согласились не подавать иск.
   - Да ты чё? - заёрзал Геныч.
   - Я им честно рассказала, как дело было. Не всё, конечно, без подробностей, а предысторию - конспективно. Они против Воронина настроились - будь здоров. Да и моих истерик как огня боятся, - я предпочла умолчать, что сама боюсь своих истерик не меньше.
   - Куда твоим предкам против Славкиных, - спустил меня на грешную землю чересчур трезвомыслящий, не по возрасту ушлый Гарик. - Если они упрутся, а по слухам так и есть, они всю твою семью в порошок сотрут. В наших законах всегда щели и дыры обнаружить можно. И телефонное право пока никто не отменял.
   - И откуда ты такой умный выискался? - меня начало потрясывать от нервного возбуждения. Э-э-э, так и до очередной истерики недалеко. - Ладно, разберёмся. Сейчас проваливайте. Я устала. Кроме всего, мне хочется апельсинов, а с вами нужно делиться. Правда, Лёнь?
   - Не рычи, - голос у Фролова был не по ситуации весёлым. - Я тебе апельсин почистил, держи.
   - Ты бы ещё на дольки разломил и по одной мне в рот запихивал, - обозлилась я. Но уж лучше злиться, чем плакать или колотиться в истерике. Апельсин взяла. Лёнька, надо думать, почистил фруктину гораздо лучше, чем это могу сделать я.
   Ребята пошли на выход, прихватив с собой "импортные" стулья и пообещав заглянуть на следующий день.
   - Через три дня, не раньше, - недовольно запустила им вслед. - Я устала, дайте отдохнуть.
   Я действительно устала неимоверно. Всю неделю в палате толпился народ. С одними и теми же идеями шлялся следователь. То ли пытался склонить меня к устраивавшей его версии, то ли не мог раскусить наше дружное враньё, реконструировать обычную, обычней не бывает, дворовую историю. Достал по самое "не балуйся". Приходила тётя Галя Золотарёва и, фигурально выражаясь, валялась в ногах, пыталась руки целовать. Бр-р-р. Ужасный был радиоспектакль. Я впервые порадовалась, что не могу видеть.
   После тёти Гали нанесли визит родители Воронина. Цветы, торт, конфеты, кока-кола, благодарность за сына. Обещали три короба разных прелестей: модную одежду, лучшую обувь, путёвку на Золотые пески в Болгарию, видеомагнитофон, - лишь бы согласилась в невестах Славика ходить. Забыли про моё новое состояние. Лучше бы врача-окулиста суперского пообещали. Я так и не поняла, для чего они встряли. Имелась версия, что из боязни за Славочку, сыночку ненаглядного. Взять и посадить обидчиков и потенциальных мстителей, пристроить в места не столь отдалённые на хороший срок. В то время как во всём их сынуля виноват. Ну, да, своё не пахнет.
   У меня опять начались головные боли, дурнота. Надоели. Все надоели. Всех надо разогнать к чёртовой бабушке. Буду отдыхать и лопать апельсины.
   Ночью по непонятной причине я причине я проснулась. Звук или шорох, - скорее всего, сиделка ворочалась на своей раскладушке, - заставили нервную систему вздрогнуть, разбудить тело. В палате стояла мёртвая тишина, даже без ровного дыхания сиделки. На этаже тоже тихо. Изредка прошлёпает по коридору медсестричка, и снова - покой, сонное умиротворение.
   Опять уехать в гости к Морфею не получалось. Я лежала и думала. Ладно, Воронин, кажется, редкая сволочь, которую я вовремя не распознала. А ведь, страдающая непомерной гордыней, считала себя поумней многих. Но он же приходит ко мне. Слепая, слепая, а замуж зовёт. Настаивает. Может, он меня так сильно любит, что заяву написал, хочет ребят посадить? Вот Логинова нет. Даже слухов о нём никаких не долетает. Пропал. Исчез. Растворился в воздусях. Один Шура его при мне поминал. Только Родионов, как обиделся, так больше и не приходил. Остальные ни разу про Серёгу не заикнулись. Сама я о нём не расспрашивала. Ещё не хватало! Вспоминала его, тем не менее, постоянно. Вот тебе и "любит", вот тебе и "сатанеет". Что, если отсиживается где-нибудь, навроде Витьки и Бори Шалимова? Правильно, пусть отсиживается. За групповуху больше дают. Это мне следак растолковал. Логинов, конечно, соучастником пойдёт, не организатором. Это в лучшем случае. Дадут меньше Витьки. Но ведь дадут. Вся жизнь коту под хвост. Танечка его не дождётся, факт. Я бы дождалась, на испорченную анкету не посмотрела. Но зачем такому парню слепая? Со слепой тоже вся жизнь коту под хвост. До чего конкретно мы там с дядей Колей в последний раз договорились? Эгоизм - болезнь детства? Пора выздоравливать и взрослеть. Выработав окончательное решение, я на удивление быстро заснула.
  
   На следующий день, к вечеру, в свои приёмные для посетителей часы, я, принимая Воронина, усиленно взрослела. Одного не могла - улыбаться ему, быть с ним мягкой и приветливой. Никак не получалось.
   - Забери из ментуры своё заявление!
   - Не заберу, - Славка был категоричен до отвращения.
   - Зачем тебе это нужно? - я подтянула под себя ноги, завернулась в одеяло. От Славкиного присутствия меня познабливало. - Не будь скотиной!
   - А зачем ты их защищаешь? - вопросом на вопрос сердито ответил Воронин. - Ты из-за них ослепла.
   - Не люблю, когда мне напоминают, что я инвалид.
   - Извини, - в голосе у Воронина особого раскаяния не слышалось.
   Эх, не то сказала. Надо было кое-что напомнить. Например, что, по большому счёту, виноват в моей слепоте всё-таки он. Его длинный и бесчестный язык, прежде всего. Ещё Славка позволил себе спрятаться за моей спиной, бросил перед Витькиным кулаком, шкуру свою спасал. Когда он в сторону отшатнулся, мог дёрнуть меня за собой, и ничего бы тогда не случилось. Так ведь нет, только о себе, любимом, думал. А Логинов не хотел, чтобы я даже видела драку, про участие вообще говорить нечего.
   - Ладно, проехали... Забери заявление!
   - Не заберу. Это моя месть!
   - Чего, чего? - я бы вытаращилась, если б могла. Во, залудил!
   - Месть, - пафосно повторил Воронин.
   - Тебе что нужнее: отомстить или на мне жениться? - я слишком давно знала Славку, чтобы потрафлять его слабостям и позёрству. Особенно после известных событий.
   - И то, и другое, - признался он.
   - Много хочешь. Кто много хочет, мало получит. В нашей ситуации - вообще ничего. Выбирай что-нибудь одно.
   - Тошка! - встревожился Славка. Эк его жадность распирает. Ему, как и Лавровой, подай всё и сразу. И погуще, погуще. Перетопчется.
   - Я сказала: выбирай!
   Он разгуливал по палате, весело строил планы на будущее и в упор не хотел замечать, насколько мне при этом не радостно. Знай он, что это я именно Логинова пытаюсь отмазать, удавил бы собственноручно.
   Я напрасно почувствовала себя несколько успокоившейся. Нашёлся вместо Воронина человек, способный и, главное, готовый удавить меня собственноручно. Человек этот был Шуриком Родионовым.
   Шурик, не на шутку обиженный и давно не навещавший меня, вдруг через день возник без объяснений и расшаркиваний. И в самом боевом настроении. Не навещать пришёл, ругаться.
   - Тоха, ты что, совсем свихнулась? - кипел он, входя в палату, словно не было в нашем последнем разговоре никакого перерыва. Вот, пожалуйста, опять. И лечит, и лечит. Лекарь долбанный.
   - Здравствуй, Шурик. Я тебя тоже очень люблю, - хохотнула, мысленно вообразив себе взъерошенного Шуру. Эдакий воинственный птах. - Вечно тебе что-то да не нравится. Что на сей раз?
   - За каким чёртом ты дала согласие Воронину идти за него замуж?
   - Вот ты о чём, - весёлость мою как корова языком слизнула, нашёл же Шура самую пакостную, самую омерзительную тему. - Он заявление из ментуры забрал?
   - Откуда я знаю? Вообще-то, заяву его предки подавали, он пока несовершеннолетний, - Шурик двинул стулом, сел. - Так за каким чёртом?
   - Тебе вежливо сказать или честно? - я потихоньку поползла в уныние. Выходит, зря с Ворониным торговалась? Нет уж, пусть срочно со своими предками разбирается. При первом удобном случае поставлю ему жёсткое условие.
   - А ты можешь честно? - несправедливо обидел меня Шурик. Я решила не обижаться. Взрослый человек не должен по мелочам заморачиваться.
   - Представь себе, могу иногда. Договор у нас с Ворониным деловой. Он заявление забирает, а я за него замуж иду. Стоит это лагерной отсидки для Логинова? Заодно и для Витьки с Борей? Как думаешь?
   Шурик присвистнул. Деньги высвистит. Эта примета тоже часто работала. Я прикинула, у кого из кармана деньги тиканут? У меня своих нет, у родителей только. Они у предков сейчас без всякого свиста в трубу вылетают. Значит, у Родионова денежки ноги вставят.
   - Но ведь это можно было как-то по-другому уладить, - опечалился Шурик.
   - Ты знаешь, как? - возразила я, одновременно надеясь, - Шура знает. Замуж за Воронина мне ну очень не хотелось, ломало всю, плющило и колбасило. В ожидании навострила уши.
   Шурик, совершенно очевидно, размышлял. Мне казалось, я отчётливо слышу, как туго и со скрипом поворачиваются шестерёнки в его черепушке. Процесс не затянулся.
   - Антоша, тут подвох. Секи сама: его предки писали, что он твой жених. На самом деле и в помине не было. Следовательно, заява - туфта. А теперь она стала действительной. Не заберут они её, обманут.
   И подставят сынулю? Маловероятно. Впрочем, чем чёрт не шутит...
   - Пусть попробуют, - угрюмо пообещала я. - На уши встану, но найду способ их наказать. Сама на них заяву напишу в парторганизацию по месту работы. И всё, как есть, обрисую. Однако, не думаю, что обманут. Для них честная сделка выгодней. Кроме того, Славка тогда должен будет, как истец, на суде присутствовать. И я. Как свидетель и потерпевший. Они же планируют нас со Славочкой на всё лето в Болгарию отправить.
   - Купили тебя? Да? - окрысился Шурик мгновенно. - За Болгарию купили?
   - Пошёл вон, дурак, - сказала ему ровно. - На что слепому телевизор? Мне теперь без разницы, где купаться. В море или в ванной - одна хрень.
   - Извини, не подумал... Послушай, Тоха, - Шурик подошёл и присел рядом со мной на край кровати, пружины сетки тихонько крякнули. Маленький, а тяжёлый. - Давай наконец поговорим. Обо всём. И поговорим спокойно, без твоих фокусов и дурацких подначек.
   - Ой, как вы все мне надоели с разговорами, - я тихо косела от перспективы, зная Шуру. - Ладно, шут с тобой, давай говорить. Предупреждаю сразу: насчёт подначек ничего обещать не могу. Они помимо воли вырываются.
   - Тебе нельзя быть с Ворониным, - проникновенно начал Шурик. - Особенно после всего случившегося. Серёга его убьёт.
   - Тогда его посадят, - как лицо якобы мало заинтересованное резюмировала я. Внутренне сжалась. Впервые за долгое время кто-то произнёс при мне имя Логинова. - Кстати, он уже пробовал.
   - Так ведь ты не дала.
   - Не ты, а мы, Шура. Не передёргивай.
   - Славка тебя не любит! - не удержался в рамках спокойного обсуждения Родионов. - Ты хоть это понимаешь?
   - Здрасьте, приехали! Ты всегда лучше знаешь, да? Между прочим, Воронин ко мне почти каждый день приходит. Цветочки таскает, апельсины тоннами. Рахат-лукум из розовых лепестков достал. Угощайся, - я нашарила на тумбочке небольшую коробку, протянула её в сторону Шурика, моя рука повисла в пустоте. - А где же твой хвалёный Логинов? Прячется от правосудия?
   - Антош, - заколебался Родионов, голос его стал растерянным, - но ведь он же... Ты до сих пор ничего не знаешь?
   - Что, уже сидит? - тускло съехидничала я.
   - Не дождёшься, - вскинулся Шурик.
   - Так где же твой вечный подзащитный? - и снова сердце замерло от страха и надежды, вот сейчас Родионов проговорится, поведает хоть сколько-нибудь о Серёжке. Шурка добрый, он не способен издеваться над больным человеком.
   - Не скажу.
   - Больно надо. И говорить о нём не хочу, - я совершенно по-детски закинула крючок с глупой наживкой, в расчете, что бесхитростный Родионов возмутится моим бессовестным равнодушием и клюнет, с трепетом ожидала продолжения. Однако Шура, подобно старому, толстому карасю, обнюхав приманку, не клюнул, вильнул хвостом и в сторону. Помялся смущённо, повертелся, задев меня коленкой, и осторожно промямлил:
   - Я вот, собственно, чего хотел... Меня тут знакомые люди предупредили... которые с предками Воронина накоротке общаются... Славка же в МГИМО поступает? Считай, поступил, место для него держат. А там принято на своих жениться. Либо мгимошницах, либо из университета. Мгимошницы предпочтительней. Такие пары после диплома назначение круче получают. Не женится на тебе твой Воронин никогда. Он, небось, песни пел, что поженитесь чуть позже, годика через четыре, поближе к диплому?
   - Откуда ты знаешь? - обеспокоилась я.
   - Это просто, как любимый тобой апельсин, - усмехнулся Шурик. - Он тебя всё это время трахать будет, а потом спокойно на другой женится.
   - Почему именно я? Он, по-моему, реагирует на всё, что движется, - простота, с какой Шура обрисовал уготованное мне Ворониным будущее, - будто я и не человек вовсе, спрашивать не обязательно, - ошеломила. Потрясло выражение "трахать будет". Так у нас во дворе говорили применительно к легкодоступным девицам. Но я-то - не они!
   - М-м-м... даже не представляю, как помягче сказать. Дай слово, что не взбесишься и глупостей не наделаешь, а будешь спокойной и мудрой, как тётушка Тортила. Обещаешь? - Шурик обнял меня за плечи и неторопливо продолжил. - Воронинская мамаша считает, что у Славочки до женитьбы должна быть постоянная женщина: из благополучной семьи, здоровая, не проститутка и в определённой степени развитая. Ты идеально подходишь. А то, что слепая, вообще на руку. Будешь благодарна и за такое счастье. На большее тебе теперь рассчитывать не приходится.
   Он ещё что-то говорил, я не слушала. Замерла, униженная и раздавленная. Поэтому Славкины предки против меня ничего не имели, встречали приветливо? Чистая, без вшей, подстилка для сына? Да-а-а, подлость людская неискоренима. Так об человека ноги вытирать, воспитанно, с милой улыбочкой - это ещё додуматься надо. Цинизм - стремящийся к бесконечности. Ладно, видимо, на мне крест уже многие поставили. Но поторговаться-то можно? Не печать в паспорте, бог с ней, постель в обмен на свободу для Логинова. Если другого выхода не найдётся, соглашусь.
   - Ну, пусть, - с тихим отчаянием уронила я. - Но ведь сколько-то он любит? Иначе бы вся эта история не случилась.
   - Чуть-чуть, наверное, любит, - не слишком уверенно согласился Шурик из жалости ко мне. - Здесь, я думаю, больше уязвлённого самолюбия. Никто к тебе не клеится, все боятся, а он посмел.
   Да, нечто в подобном духе Славка говорил, когда давал характеристику Танечке Лавровой. Ей, мол, главное - на финише первой быть. И про себя заикнулся тогда или чуть позже: мы с ней из одного приблизительно теста, одной крови. Обитатели джунглей грёбанные. Но как же верить не хочется. Ведь мы с Ворониным чуть не с яслей дружим. И я не сумела разглядеть в нём безусловной подлости, гнили. Невнимательно смотрела? У всех, чёрт подери, уязвлённое самолюбие, стремление к финишу, борьба за собственные интересы, в центре которой случайно оказалась я, сама по себе, как выяснилось, никакой ценности не представляющая. Никто, ничто и звать никак... Ненавижу. Всех ненавижу.
   - А у Логинова твоего не уязвлённое самолюбие? - оскорблено поинтересовалась я, испытывая давно забытое чувство начинающей побулькивать злости, которую, кроме как на Шурика, сейчас выплеснуть было не на кого.
   - Самолюбие?! - задохнулся от возмущения Шурик, отдёрнул руку, вскочил. - Да он поседел, когда узнал, что ты ослепла!
   - Как поседел? - не поверила я. - Весь?
   - Нет, не весь. Виски по краям поседели. В один момент. Владимир Петрович вышел и сказал твоей матушке: "Она ничего не видит, ослепла". Серёге плохо стало. Сиротин его валерьянкой отпаивал. А потом я смотрю, у него виски белые.
   - Откуда ты Сиротина знаешь, - ужаснулась я. - Вы что, были здесь? В реанимации?
   - Антош, - виновато сознался Шурик, - Серёга всё время здесь. Он сразу, на "скорой" с тобой поехал, твоим из больницы звонил. Пока ты в себя не пришла, он отсюда никуда не уходил. В приёмном покое сидя спал. Он одного себя во всём винит. И сейчас... Он только в институт бегает, остальное время здесь. Неужели не знала?
   Я отрицательно покачала головой. Откуда? Никто и словом не обмолвился. Заговорщики. И тут меня стукнуло. Немая сиделка? Больше некому, всех по шагам знаю. Ой, ё... В туалет водила, в душевой помогала... Мама дорогая! С ложечки кормила, умывала... Ужас какой! И эта стрижка моя тифозная, волосёнки не отросшие, цыплячий пух. Вид почище пугала огородного. А истерики безобразные? Боже, стыдно-то как!
   - Он почти каждую ночь возле тебя сидит, - оправдывался за Логинова Шурик.
   Через две ночи на третью, если уж совсем точно. Спит праведницей. И массаж от пролежней спины, рук, ног делала... тьфу, делал. Всю меня руками изучил. От стыда теперь только повеситься осталось.
   - Почему же он партизанит? Почему мне никто ничего не сказал? - спросила сдавленно, любопытство перевесило таки стыдобищу. Шурик подозрительно молчал.
   - Не молчи, Шура, - взмолилась я, понимая, что всё равно сегодня будут слёзы, истерика, затем два дня кошмара с головными болями и тошнотой, терять нечего.
   - Он всех просил ничего тебе не говорить. Когда тебя увозили на "скорой", перед самой твоей отключкой... Не помнишь? - вздохнул Родионов. - Ты сама ему сказала: "Я не хочу тебя знать".
   - Не помню, - вздохнула я вслед за Шуриком.
   - В данном случае простительно. Ты так головой хряснулась, ф-ф-ф. Звук тот ещё был. Мы думали - каюк, насквозь черепушка проломлена. А ты многое не помнишь?
   - Нет, по мелочи, - терзаясь сомнениями, набралась всё же смелости спросить. - А где Серёжа сейчас? В коридоре?
   - Дай ты человеку пообедать, - неправильно истолковал мой порыв Шурик. - Питаться-то он должен или почему? Если честно, я боюсь. Ты возьмёшь и опять что-нибудь выкинешь. Ты просто не можешь жить спокойно, вечно на приключения тянет. Мне до сих пор непонятно, зачем отталкивать от себя человека, которого любишь?
   - Ты всегда лучше знаешь, да? С чего ты взял, что я его люблю? - мой ответ больше походил на обиженное ворчание. - Я не его отталкивала. Я себе не разрешала.
   - По первому пункту скажу так: не нужно иметь семи пядей во лбу, достаточно видеть, как ты обычно на него смотришь. Одному ему невдомёк. Остальные давно просекли. Тем более, у тебя на него ненормальная реакция, - серьёзно рассуждал Шурик. - А почему ты себе не разрешала? Все нормальные девушки стараются к своему парню поближе подобраться, понравиться ему, специально его вкусы и предпочтения вынюхивают, заигрывают, а ты...
   - А что я? Я - не нормальная, - у меня раньше ни с кем, даже с дядей Колей, столь откровенного разговора не случалось. Ничего себе подружка из Родионова выплясывается, что называется, картина Репина "Не ждали". - Кто я для него всегда была? Мелкая? Объект приложения педагогических способностей? Шпана. Он и не взглянул ни разу как на девушку.
   - Да было сто раз. Хоть себе не ври! - Шура явно приготовился "лечить". - Ну, характерец!
   - Увы, - честно и сокрушённо признала я. - Характер - дрянь. Есть грех. Со мной только Воронин и справлялся, и то - эпизодически.
   - Опять про него. Хватит уже.
   - Но ты же сам сказал, что ко мне только он не боялся клеиться.
   Шурик, утомившись кружить по палате, вернулся ко мне на кровать.
   - Во-первых, он твой старый друг. Во-вторых, те, кому ты нравилась, боялись не твоего дурного характера. Серёгу боялись. Видели его отношение. Помнишь, он обещал оторвать голову всякому, кто сунется? Вот видишь, чуть не оторвал.
   Положим, он про обидчиков говорил, не про ухажёров. И про отрывание головы что-то не упомню, если речь о его педагогической клятве в кассах кинотеатра. Или он потом, за моей спиной, что-нибудь специфическое народу пообещал и мне об этом настучать "забыли", или поняли его все весьма специфически.
   - Да, - у меня возникла потребность ехидничать, - чуть не оторвал. Только почему-то не сразу и не до конца.
   - Сама виновата, - Шура тоже иногда любил подначивать. - Он же сначала думал, что это ты Воронина охомутала. Он ведь не знал, что ты из-за Лаврушки лапки сложила и по течению... Все думали, ты сама. Очень похоже было. Я, конечно, знал. Но ты просила никому не говорить. Вот я молчал. Как рыба об лёд. Зря, конечно, молчал.
   - Опять у тебя я виновата. Всегда только я, - мне ужасно хотелось оправдаться перед Шурой. - А Логинов просто агнец божий? Да разве я подпустила бы к себе Славку, не возникни у Серёжки Танечка?
   - Ха! - оживился Шурик. - Это, чтоб ты ревновала, всколыхнулась наконец. Могла и догадаться.
   - Гениальный способ, - одобрила я. - Увы, я тупая от природы, не догадалась. И вовсе не обязательно было настолько убедительно целоваться у меня на глазах. Я поверила. Думала, он её любит. Решила, что мне не светит.
   - Для достоверности требовалось, - доверчиво поделился Шурик. - Иначе тебя фиг проймёшь. Хотя, палку он тут перегнул, соглашусь. Ты бы столько дров не наломала.
   Интересно, чего Логинов ждал, разжигая во мне ревность? Женской драки между мной и Лавровой с выдиранием волос, расцарапыванием лиц? Моих рыданий у его ног? Глупость несусветная. Если человека любишь, желаешь ему счастья, а не борешься за него с его же чувством.
   - Дрова мы оба с ним ломали, - поправила Шурика. - Одно непонятно. Не судьба ему была просто подойти и честно начать ухаживать?
   - Чтобы ты покусала и в придачу ядом полила? - изумился Родионов. - Ты бы на себя со стороны посмотрела, когда с ним разговариваешь. Скорпион, в натуре.
   - Любопытно, - мне пришла в голову свежая мысль, способная отвлечь Родионова от рассмотрения повадок скорпиона. - Откуда ты столько про Логинова знаешь?
   - Мы дружим... если так можно выразиться, с детства. И мы родня.
   - Какая родня?
   - Обыкновенная. Троюродные братья. Я с некоторых пор для него как поп, он мне всегда исповедуется, - Шурик взял с тумбочки что-то. Никак апельсин? Похоже, чистит. Бог с ним, пусть чистит. Главное, чтобы поделился и дал возможность самой свою долю заглотнуть.
   - Значит, ты и про гараж знаешь? - мне стало холодно от одной только мысли об этом.
   - И про гараж, - покаялся Родионов обречённо.
   - Зачем он это сделал? Зачем? - я нетерпеливо ёрзала, сбивая простынь.
   - Долго рассказывать. Сейчас Серёга вернуться должен, - отыграл назад Шурик. И без того слишком много выложил. Логинов его за болтовню по головке не погладит.
   - Рассказывай! - потребовала я взвинчено, ощущая первые признаки надвигающейся истерики. - Логинов подождёт.
   - Ты опять? - укорил Родионов и через секунду неожиданно смилостивился. - Хорошо, хорошо, только успокойся. С чего начать? От печки, пожалуй. Помнишь, мы тебя и Воронина в пикантной ситуации на лестнице застукали? На следующий день Серёга имел с ним разговор за аптекой.
   - Опять аптека! - возмущённо фыркнула я.
   - Не перебивай, а то рассказывать не буду, - сурово пригрозил Шура, и я вынужденно прикусила язык. - Славочка твой сказал, что это у вас не впервые, что ты сама хочешь, инициативу проявляешь, и ваши отношения заходят значительно дальше того, что все видели. Ну, раз такое дело, раз сама хочешь, Серёга его трогать не стал. Через день прочухался. Не могла ты сама хотеть. Или он тебя не знает? Мучился, мучился. Боря Шалимов возьми и пошути, дескать, достоверно убедиться можно только опытным путём. Я сдуру с Генычем и Лёнькой кое-чем поделился. Геныч решил, что самый умный. Сочинил план, нашёл удачный момент и... Короче, послал тебя в гараж. Серёга не знал про Генкины козни. Они с Борей накануне его день рождения отмечали, перебрали солидно, и после в гараже у Витьки отсыпались, чтоб перед предками не светиться. Только Боря первым проспался, раньше свалил. Дальше ты лучше всех знаешь. Серега решил опытным путём проверить, раз случай подошёл. Проверил, хе... на свою голову.
   - Это было омерзительно, Шура.
   - Тебе не надо было его отталкивать, когда он извиняться припёрся. Ведь отличный момент помириться и... того...
   - Я не могла, Шура. Меня от одного его вида трясло. Тебе не понять, тебя не пытались насиловать, - очень захотелось срочно, прямо сразу заплакать, но укрепилась, не заплакала.
   - Даже так? - смутился Шурик, но быстро воспрял. - Всё-таки, когда он извинялся, надо было свой характер переломить, и не сидели бы мы с тобой сейчас здесь.
   Тьфу, ты ему про Фому, а он про Ерёму. Заколодило его на моём характере, что ли?
   Дверь шорхнулась, открываясь. Шаги. Это он? Всё внутри замерло, затаилось в испуге. Что теперь будет? Что я ему скажу? Сделать вид, будто ничего не знаю, всё по-прежнему? Не смогу... Ни сказать, ни сделать ничего не смогу. Оцепенев, сидела на кровати. Шурик втихаря пожал мне руку, мол, крепись, и бодро оповестил:
   - Ну, я пошёл. Держи апельсин, на дольки сама раздраконишь.
   - Шура, - я поискала свободной рукой впереди себя и удачно зацепила его ладонь, стиснула. - Не уходи, посиди ещё.
   - Не, - отказался он. - Дел много. Завтра забегу. А ты будь умницей, не фокусничай.
   Ушёл. Сбежал, трусишка. Знает, из меня конспиратор никакой, и себя, и его с потрохами сдам. Так чтобы не присутствовать, не огрести от Логинова за мелкое стукачество, позорно дал дёру. Бросил меня на произвол судьбы и поганого характера.
   В палате установилась оглушительная тишина. Слышно было, как Логинов листает страницы не то книги, не то тетради. Где-то возле окна, чуть дальше.
   Зрячие представления не имеют, насколько разной по содержанию бывает тишина: доброй, угрожающей, равнодушной, сонной, пустой. Эта переполнялась напряжением. Моим, надо полагать. Шура дал чёткое представление о ситуации, и, в результате, я больше не могла вести себя просто, естественно. Занервничала, напряглась. Делать вид, будто ничего не знаю? Не по моему характеру. Никогда притворяться не умела. Нечаянно обретённое знание распирало изнутри, просилось наружу. Дать ему понять, что маскарад раскрыт? Маска, маска, я тебя знаю. Так честнее получится, и мне изворачиваться не придётся. Из башки напрочь вылетело, как я обращалась к немой сиделке. Нянечка? Тётенька? Лишнее доказательство, что мне лучше не притворяться. А-а-а, была - не была. Где наша не пропадала...
   - Серёжа, - попросила спокойно, - открой мне пожалуйста банку компота.
   Книга или тетрадь звучно шлёпнулась на пол. Это Логинов вздрогнул, скорее всего. От неожиданности.
   - Что? - переспросил бестолково. Испуган? Растерян? Ещё бы, застукан на горячем.
   - На тумбочке должен стоять вишнёвый компот в банке, - продолжила как ни в чём не бывало. - Открой мне его, пожалуйста.
   Теперь тишина приобрела оттенок беспомощности. Надо думать, Логинов замер, осмысливая мои слова. Хотелось бы знать, сколько времени ему понадобится? Какой сегодня длинный радиоспектакль, изнуряющий. Ночью будет, о чём подумать, если удастся избежать истерики. Приступ несколько раз подкатывал и по неизвестной причине отползал.
   Логинов отмер, прошагал к тумбочке. Открыл упомянутую банку, шумно налил компот. Сейчас ещё водой разбавит. Мне не разрешали пить концентрированные соки и компоты. Опасались всяческих неприятных реакций организма. Апельсины тоже не приветствовались, как мощный аллерген. Их я потребляла контрабандно. Медсестра Юля реквизировала противозаконный фрукт беспощадно. Мама дозировала, то есть разрешала потихоньку от врачей, но маленькими порциями. Боялась и осторожничала. Только сиделка... тьфу, Логинов... попустительствовал. Вероятно, не мог отказать чуть не в единственном удовольствии. Если нестерпимо хочется, значит, организм требует. Единственный здравомыслящий на целую толпу человек.
   Логинов сделал шаг, неловким движением сунул мне в руку стакан.
   - Спасибо, - я неторопливо, мелкими глоточками, пила компот, давая Серёжке время оклематься, освоиться в новой реальности. И вообще... пусть подольше рядом постоит, чертовски приятно. Особенно, если не говорит никаких гадостей. Он молча ждал, пока допью, отобрал пустой стакан.
   - А почему ты всё время молчишь? - не выдержала я. - Не хочешь со мной общаться?
   Дурацкий вопрос, если честно. Я сама долгое время не горела желанием вести разговоры с кем-либо, отмалчивалась. Исключение составляли дядя Коля Пономарёв - по требованию души, - и Славка Воронин - по острой необходимости. Да и Логинов за длительный период в роли немой сиделки вполне мог разучиться вести беседы.
   - Не хочешь? - поторопила я тормозящего Логинова.
   - Нет, - он смутился. - Просто не знаю, как с тобой нужно говорить.
   - Обыкновенно. Куда ты пошёл? Иди сюда, - позвала я. - Поговори со мной. А то мне скучно, когда ты немым притворяешься.
   Он осторожно подошёл, осторожно присел на край кровати, осторожно спросил:
   - Откуда ты знаешь про меня?
   - Сказали, - сейчас врать не имело смысла. Да и Шурик о молчании не просил. Возникло подозрение, он разыграл мини-спектакль специально, чтобы поставить меня в известность на предмет перманентного присутствия в моей жизни Логинова.
   - Кто сказал?
   - Брат твой сказал, - я ничего не обещала Родионову и потому, наплевав на его возможную обиду, выбрала честность.
   - Когда?
   - Полчаса назад. Ты как раз обедать ушёл.
   - А... ещё... что-нибудь... говорил? - Логинов чуть не заикался, бедняга. Мой всегда самоуверенный Логинов. Наверное, ожидал, вот я сейчас завизжу, засучу ногами в гневе, погоню его. Вероятно, и он изменился за последнее время. Не мог не измениться. Слишком круто обошлась с нами жизнь. По мне, так лучше незрячей ходить, чем ежедневно смотреть на слепого человека и нести на себе бремя вины за его потерю.
   - Говорил, - по совету Шурика я добросовестно приступила к ломке своего замечательного характера, несмотря на ожидавшиеся впереди трудности и непредсказуемые последствия.
   - А... что... говорил?
   Э, нет, так не пойдёт. Заикающийся, неуверенный Логинов - это уже не Логинов. Не хочу. Пусть он станет прежним, самим собой.
   - Ругал меня, - мне уже виделась маленькая шпилечка, которую можно подпустить и слегка встряхнуть Серёгу.
   - За что?
   - За тебя, - я улыбнулась, вспомнив "лечение" Шуры, саркастически добавила. - Мало, сказал, думаю о Логинове. Он, дескать, дорогого стоит.
   - Не понимаю я твоих дурацких шуток, - немного ощетинился Серёжка.
   Вот так уже лучше. А то блеял и мекал, ассоциируясь у меня со слабым желе на блюдечке.
   Молчание затянулось до неприличия. Я не собиралась весь груз налаживания отношений взваливать на свои плечи. Следующий ход за Логиновым. И он его таки сделал. Тускло спросил:
   - Тебя, говорят, поздравить можно? Замуж выходишь, за бугор поедешь, в море всё лето купаться будешь?
   У кого чего болит. Кроме, как о Воронине, нам уже и поговорить больше не о чем?
   - Поеду, - ответила не без вредности. - Если ты в колонии мои передачи принимать откажешься.
   - Не шути так, ненаглядная, - глухо попросил Сергей.
   - Вот терпеть не могу, когда ты меня так называешь, - кажется, я начала заводиться по-настоящему. Ненавидела покровительственную интонацию, с какой Логинов обычно произносил "ненаглядная" и "девочка моя". Воспользовался тем, что в глаз ему дать не могу, и опять издевается. Знает же моё отношение...
   - А что, твой мужик тебя по-другому называет? - окрысился Логинов. Но не ушёл, продолжал сидеть рядом.
   Мой мужик, хо! Откуда? Дебильная манера специально огрублять отдельные явления. И, кстати... Это он о Воронине? Это Воронин у него мужик? Мужчинка он, не мужик. Причём, в отдалённом будущем. Пока он недоросль обыкновенный. С расширенными возможностями. С другой стороны, таким манером мы с Логиновым быстрее вернёмся к прежнему стилю общения, которого мне давно смертельно не хватало. И смертельно не хватало того Логинова, которого я считала только своим.
   - Если ты говоришь о Воронине, то он называет меня Тошенькой, - нагло соврала я. - А если о Логинове, то именно так: ненаглядная.
   - Ничего не понимаю! - возмутился Серёжка. - Ты замуж выходишь или нет?
   - А это тебе решать, ненаглядный, - я довольно точно, слух всё-таки развился за последнее время, скопировала его интонацию, получи, фашист, гранату. - Тебя кто в роли моего мужика больше устраивает: Воронин или Логинов?
   Он молчал. Хотелось верить, что осмысливал.
   - Или Логинову слепая баба не нужна? - вдруг испугалась я. Это всё Родионов виноват, заставил меня поверить, что есть шанс... на деле не может быть никакого шанса. Не для слепых радости сердца. Обречённо ждала ответа Логинова. Ответ пришёл с изрядным опозданием и несколько шокирующий.
   - Когда ты прекратишь надо мной издеваться? Я боюсь твоего языка.
   - А! - взбеленилась я от незаслуженного сегодня обвинения, придя к неутешительному выводу о невозможности хэппи-энда и потому готовая крушить всё вокруг себя. - Тебе мало того моего объяснения в любви?! Тебе требуется, чтобы тебя уламывали?! Я тоже, представь себе, боюсь твоего языка. Тоже ничего хорошего от тебя ещё не слышала и устала от твоих штучек!
   - Ну и злющая же ты! - Логинов, вероятно, на автомате, не успев подумать, дал сдачи. - И как только Воронин тебя выносить будет?
   - Всё! - прошипела я в настоящем бешенстве, истерика набирала обороты, ну и хрен с ней. - Ты сделал выбор. Ты сам всё решил. На меня потом не пеняй. И Славку не смей трогать!
   Я повалилась на кровать, захлёбываясь слезами. Серёжка испугался, пытался взять за руку, я её вырвала.
   - Катись отсюда, - я давилась воздухом, дёргалась в конвульсиях, на сей раз приступ превзошёл ожидания. - Подайте мне Воронина! Сейчас! Немедленно! Сию минуту!
   Руки сводило судорогой, крючило. Я пыталась преодолеть их трясучку, цепляясь за что ни попадя - наволочку, пододеяльник, простыню. Ткань рвалась с сухим треском. Логинов, изрядно перепуганный, применил радикальное средство - закатил мне полновесную оплеуху. На долю секунды трясучка прекратилась, и он воспользовался моментом. Обхватил меня руками, спеленал, подбородком крепко упёрся в мою колючую макушку. Держал крепче, чем тогда у аптеки. Хвала богам, не звал подмогу, шептал успокаивающе:
   - Всё, всё, тише... Будет тебе твой Воронин... за шкирку приволоку...
   Остывала от истерики я медленно, согревалась в руках у Логинова. Постепенно конвульсии прекратились, трясучка исчезла, как и не было. Он, удостоверившись в положительном результате, отпустил меня, помог лечь.
   Я лежала без сил, опустошённая, и еле слышно скулила:
   - Ты ничего не понял... Почему? Ты же умней других... Для чего Шура врал, когда убеждал, что ты любишь меня? Я ему ничего плохого не делала... Зачем давать надежду, а потом... У меня теперь никого не осталось, кроме Воронина... Ты здесь, потому что виноватым себя считаешь... Вот сейчас ты рядом, искупаешь вину, но тебя у меня нет... Это невыносимо, понимаешь?
   В палате, если не считать моего бормотания, стояла бессмысленная, окончательная тишина. От неё в ушах звенело. И я пыталась наполнить её хотя бы идиотским лепетом. Дядя Коля однажды рассказывал, что у мужчин тоннельное зрение. Мышление у них, прежде всего, тоннельное, это вернее. Между "да" и "нет" не существует никаких иных вариантов.
   Логинов смирно сидел подле меня, внимательно слушал жалкий скулёж. Не вынеся неторопливо разворачивающейся безрадостной перспективы, униженно попросила его:
   - Уходи, а? Совсем...
   - Нет, - Логинов поднялся и решительно известил, - вот теперь я точно никуда не уйду. Ты от меня слишком многого требуешь. Пусть отсюда твой Воронин выметается.
   - Он не мой, - поспешила я откреститься от несправедливого обвинения.
   - Без разницы, - почти прорычал Логинов, по ходу, выбитый из равновесия моей безобразной истерикой. - Я вообще не понимаю, почему он до сих пор возле тебя околачивается. Чтоб я его здесь больше не видел. Ты поняла?
   - Угу, - подтвердила устало. Мой Логинов возвращается? Невероятно.
   - И хватит валяться, истеричка. Посмотри, что ты натворила, - он всунул мне в руки обрывки постельного белья. - Теперь платить придётся. В тройном размере. Ну-ка, марш на стул! Я убираться буду.
   Я интересно проводила время в поисках стула. Почти игра в жмурки. Серёжка мне не помогал. Насвистывая, он ликвидировал следы землетрясения. Разнообразные звуки сыпались, казалось, со всех сторон. Закончив, потребовал:
   - Давай, возвращайся.
   Я покорно и почти сразу, ориентируясь на его голос, добралась до койки. Села. Он примостился рядом, обнял. Повздыхали успокоено, привыкая к новому для обоих положению. Он тихо предупредил:
   - Ты такая всклокоченная - чистый воробышек. Прости, но устоять невозможно. Я тебя сейчас поцелую.
   Я забилась в его руках, завертела головой.
   - Нет, нет, не надо...
   - Почему? - забеспокоился он.
   - Это так больно, - мне неловко было признаваться, но и врать не хотелось. - У меня до сих пор нижняя губа болит.
   - Чудачка, - он оживился. - Это так сладко! Особенно с тобой. Сейчас сама убедишься, обещаю.
   Губы у него по ощущению - сухие, чуть потрескавшиеся, - на вкус - слегка солоноватые, - а поцелуй получался удивительно сладким. Длился он, пока я не начала всерьёз задыхаться. В голове помутилось.
   - Ну, теперь спать, - скомандовал этот изверг рода человеческого, сам с трудом отрываясь от моих губ. - Тебе таблетки принять нужно, отдохнуть.
   - Нет, - попросила я его, потеряв всякий стыд, одурманенная внезапно проснувшейся во мне чувственностью. - Пожалуйста, поцелуй меня ещё раз. Один разочек, а?
   Странно. С Ворониным в памятный вечер было приятно целоваться, но личной потребности не возникло. А с Серёжей... Неутолимая жажда навалилась.
   Логинов легко сдался. Без уговоров. Сразу. Мы целовались с ним до самого ужина, благо, никто нашего уединения не нарушал. Сердца наши неистово колотились о грудные клетки, чуть не выпрыгивая, дыхание прерывалось. Вокруг расстилался пустой космос, где не было места никому, кроме нас. Мы благополучно забыли о скором начале дежурства медсестры Юли, о постельном белье, порванном на тряпки, о том, что в любую минуту в палату могли вторгнуться посторонние. Между затяжными, капитально сносящими крышу, лобзаниями, я шепнула:
   - Скажи, я красивая? - и ждала в ответ "очень". Воронин недавно заявил, что я стала очень красивой. Мне надо было в его словах удостовериться. Мне требовалось знать, насколько я для Логинова привлекательней Танечки. Получила оскорбительно равнодушное:
   - Не знаю.
   - Это как? - я не могла выбрать, обидеться на безразличие или копать дальше.
   - Да не задумывался никогда, - Логинов давно лежал рядом, как бы невзначай примостив свою руку на мою грудь, - я знакомилась с новыми ощущениями, - другая его рука подсунулась мне под спину.
   - Э-э-э... не поняла...
   - Чего непонятного? - он закинул ногу мне на бедро, приготовился продолжить поцелуйное действо, от него несло жаром, как от раскалённой печки. - Я когда в очереди, - ну, в кинотеатре, помнишь? - тебе в глаза посмотрел, всё, больше ни одну девчонку в упор не видел. Причём здесь красота? Ты есть, других нет.
   - Я тоже больше никого не видела, - мои пальцы исследовали его лицо: лоб, брови, нос, верхнюю губу. - У тебя глаза, как горький шоколад. Когда в них смотришься, затягивают по самую маковку. И нос лучший в мире.
   Через несколько минут, продышавшись, уличила его:
   - Врёшь ты всё про красоту. Из девчонок себе самую красивую выбрал - Танечку.
   - Ты так считаешь? - он переместил руку, плотнее обхватив мою грудь. - Трахается она хорошо, не спорю. Вот насчёт красоты... сомневаюсь. Злое всегда некрасиво.
   - А я совсем не умею, как ты выразился, трахаться. Ни разу не пробовала. Веришь?
   - Верю, - рассмеялся он. - Замечательно, что не пробовала. Свою женщину я сам хочу обучать всему, что нужно.
   - Разве я твоя женщина?
   - Начиная с очереди в кинотеатре. Неужели ты за эти годы не поняла? Моя и ничья больше, - он приложился губами к ямочке у ключицы. Мёд растёкся по моему телу, и слабость потекла вслед за ним.
   Интересная логика у противоположного пола. Если у Воронина - значит, баба. Если у Логинова - то его женщина. Странное для меня понятие, из другой, взрослой и недоступной пока жизни.
   - Так ты папа Карло? - преодолевая истому, хихикнула я. - Под себя меня выстругивал?
   - Нет, - слегка обиделся он. - Честно берёг до восемнадцати. Терпеливо ждал. Не мог же я такую мелкую совращать.
   - А в этом году?
   - Обстоятельства изменились.
   - Тогда разрешаю, совращай, - я погладила его шею, плечи, скользнула рукой по крепкой спине. - Начинай обучение.
   - Не сейчас, - он убрал свою руку и повернулся на спину. - До выписки тебя из больницы вряд ли продержусь, предупреждаю заранее. Ночные дежурства, будь они неладны, располагают к разврату, а я живой человек. Но сегодня устою точно. Не гони лошадей. И это... руку убери... пожалей озабоченного... Тебе отдохнуть надо, два дня головных болей перетерпеть, восстановиться. Давай-ка, последний разок поцелую. И пойду, родителям покажусь. Они меня теперь не каждый день видят.
   Он ушёл, а я, наотрез отказавшись от ужина и общения с Юлей, сославшись на недавно закончившуюся истерику, долго остывала от Серёжиных поцелуев. Дольше, чем от конвульсий. Никак не могла заснуть. Неожиданно свалившееся на меня счастье было огромным, как небо. И оно требовало осмысления.
   Прав был Шурик - любит, меня любит, не Танечку. Вспомнился давний разговор с Родионовым и его, тогда показавшиеся оскорбительными, слова: "Откуда ты знаешь, как люди любят? Много ты людьми интересовалась..." И здесь Родионов прав оказался. Что я про Серёжу знала? Да ничего. Сколько ему точно лет - и то понятия не имела. Он есть, - такой, какой есть, - остальное неважно. А Логинов про меня всё знал. Ну, почти всё. Не мне его было эгоистом считать. Все люди превосходнейшим образом замечают эгоизм в других и не видят ни крошки в себе. Я вот на знакомых баллоны катила, сама, выясняется, не лучше. Жила, как мне интересней. Логинов жил, постоянно находясь рядом, чтобы защитить, уберечь. От моей собственной дурости, прежде всего. Выходит, он по-настоящему любил, а я... Носилась с собой, точно с писаной торбой. Смогла бы я так же, как он, наплевав на слова "не хочу тебя знать", торчать столько времени в больнице, изображая немую? Наравне с родной матерью кормить, умывать, подтирать, ухаживать всячески, переносить бесконечные истерики и слёзы? Не уверена. Такая любовь, если без взаимности, - это божья кара. Логинов - уникальное явление природы. Один на миллионы, другого такого в мире нет. Вот скажи он мне "не хочу тебя знать", всю оставшуюся жизнь пряталась бы, на глаза не попадалась. А он... Как же любить надо, чтобы в настоящую сиделку превратиться, наплевав на собственные интересы, и мой беспробудный эгоизм терпеть? На такое единицы способны. В собственное оправдание лишь один факт можно привести. Я никогда не сомневалась, что Логинов - единственный. Всё равно... Ничем, ничем не могу отплатить. Только делать, как он считает нужным, как ему хочется, без фокусов, без капризов. Отдать всё, что имею, что осталось...
   За размышлениями незаметно уснула и спала в ту ночь крепко, на удивление. Впервые после травмы снился цветной сон, ласковый и светлый. Мы куда-то шли с Серёжей по летней дороге среди зелёных полей. Ноги по щиколотку утопали в пыли, белой и тёплой. Мы держались за руки и вели не обязательную лёгкую беседу, приносящую тихое удовольствие.
  
   Двухдневного приступа головных болей, вот странно, не последовало. Мама, - настала её очередь дежурить возле беспомощного инвалида, - удивлялась моему аппетиту, моему хорошему настроению. Я улыбалась, пробовала петь. Но в голову почему-то лезла только одна песня - "А у нас во дворе...". Должно быть, оттого, что мир для меня ограничивался рамками дворов микрорайона, остальное пространство только предстояло исследовать и осваивать, да теперь навряд ли получится.
   - Ты неправильно поёшь. Вот здесь ниже брать надо, - поправляла мама и показывала, как правильно. Ещё спела другую песню, имевшую точно такую же фразу "а у нас во дворе", но в припеве. Дальше про пластинку и несостоявшееся прощание. Тоже ничего себе песенка. Надо выучить, и мелодии двух песен при этом не перепутать.
   После полдничного кефира, - я могла гордиться, ни капли не пролила и сама не изгваздалась, - появился весёлый Логинов. Сразу покаялся перед мамой в некоторых наших с ним, отдельно взятых, грехах. Мама наконец познакомилась с наиболее полной и близкой к истине версией случившегося с её дочерью. Логинов ей всегда нравился, а уж его подвиг на ниве красного креста и полумесяца обеспечил Серёжке индульгенцию если не на всю оставшуюся жизнь, то, по крайней мере, лет на двадцать вперёд. Он клятвенно пообещал добросовестно отдежурить за маму предстоящую ночь. Меня его нетерпение улыбнуло. Красиво и качественно шуганул Воронина, не ожидавшего столкнуться у меня в палате с Логиновым. Судьба их до той минуты благополучно разводила, ни разу не пересеклись после самой первой встречи, когда Воронин, не закончив разговор, сбежал. Оказывается, Шура специально звонил Славику и предупредил, что если тот проболтается мне о присутствии в больнице Логинова, ему мало не покажется. Воронину подобный расклад оказался на руку. И он приходил в дежурство мамы и Юли. Сейчас, наткнувшись на Серёгу и выслушав краткую отповедь, Воронин исчез в три секунды. К полному удовольствию, но и тревоге мамы. Она тут же объявила, что поищет среди знакомых приличного адвоката. Серёжка беспечно отмахнулся. Не сделает ничего Воронин, не те времена, не до нищих студентов сейчас ментуре - у неё перестройка с начинающейся перестрелкой, кооперативщики и рэкетиры с паяльными лампами. А у нас - обычная, никому не интересная дворовая история. Лучше он завтра сведёт маму к своей соседке, Ирине. Та у Фёдорова медсестрой работает. Есть шанс. Мама, обнадёженная круче некуда, поехала домой кормить папу. На всё про всё у Логинова ушло максимум полчаса. Все дела разрулил в приступе вдохновения.
   Едва за мамой закрылась дверь, мы молниеносно оказались в объятиях друг друга. И с каким же упоением целовались! Удивительно, до чего можно соскучиться по человеку за сутки. Потом Серёжа, более взрослый и страшно ответственный товарищ, предупредил:
   - Я сейчас заниматься сяду. У меня важная контрольная на носу. Ты пока таблетки выпей. Что будешь: анальгин, пятерчатку, цитрамон, кодеин?
   - Ничего не буду, - засмеялась радостно. - Не болит голова. Представляешь? И не болела. Ты оказался самым лучшим лекарством.
   - Тогда план такой, - засмеялся и он. - В шесть подставляешь задницу под укол. Без фокусов, ясно? Температуру тоже без фокусов меряешь, пилюли глотаешь. В промежутках лежишь трупиком, без шуму и пыли, мечтаешь обо мне. Я до ужина занимаюсь. После ужина... книжку тебе почитаю. Дядя Коля передал. О раскопках Трои. Не предполагал, что ты Шлиманом интересуешься.
   - И я не предполагала, что ты про Шлимана знаешь. И про Эванса? И про Маринатоса? - я подскакивала рядом с ним в припадке счастливого возбуждения.
   - Уймись, попрыгушка, мозги растрясёшь, - он положил мне ладони на плечи, чмокнул в макушку. - После отбоя... кхм... после отбоя начнём обучение...
   Подхватил меня на руки, понёс на кровать. Нужды в такой транспортировке, конечно, не было. Зато обоим в кайф. Я уткнулась носом ему в шею и вдыхала, вдыхала его запах. Жаль, всего пару секунд.
   Логинов изредка шелестел страницами, шуршал по бумаге ручкой. Я, в точном соответствии с его предписанием, лежала и мечтала о нём, торопила мысленным усилием приближение ночи и предстоящее обучение. Иногда, правда, среди приятных мечтаний возникали посторонние вопросы. Например, как окружающим удалось сохранить тайну Логинова? Та же Юля, уж на что болтушка, ни разу даже не намекнула. Или были у них всех мелкие проколы, а я не обращала внимания? Сейчас-то без разницы. Главное, мы помирились, мы вместе... Вон, сидит, счастье моё, шуршит страницами.
   Нашу невероятную идиллию нарушил Родионов.
   - Привет, - поздоровался он неожиданно. - Это я. Как дела?
   - Ничем не могу тебя порадовать, Шура, - ответила я скорбно. - У нас всё просто замечательно.
   - Привет, - откликнулся с небольшим опозданием Логинов. Они забубнили почти шёпотом где-то в стороне. Ничего не расслышать. Конспираторы, блин.
   - Иди сюда, Шура, - позвала я, благодарная Родионову до небес. - Оставь его в покое. У него важная контрольная. Пусть грызёт грант науки, неуч несчастный.
   - Вы что, опять ругались? - насторожился Шурик.
   - А что такого? - удивилась я, безобразно лицемеря. - Самое обычное дело. У нас иначе не получается.
   Не смотря на мою безграничную ему благодарность за своевременное вмешательство, делиться и капелькой своего счастья мне не хотелось. Ни с кем. С ним в том числе. Вдруг сглазит?
   - Ну, Тоха, - по дороге от Логинова ко мне Шура негодовал. - Ты допрыгаешься!
   - Уже допрыгалась, - проворчал Серёжка. - Из больницы выпишется, под венец пойдёт.
   Под венец - это замуж, что ли? Я онемела. Мы так с Логиновым не договаривались. Не хочу замуж. Даже за Логинова. Столько всего разного, важного, необходимого и просто интересного, замуж успеется. Подождут борщи и пелёнки. Всеобщая детская болезнь под названием эгоизм пока гнездится во мне крепко. Не хочу ответственности. Не готова.
   - Пойдёшь всё-таки? - не одобрил меня Шурик, придвинул поближе стул, сел. - Смотри, наплачешься.
   - Наплачется, - серьёзно пообещал Логинов. - Я не Воронин, взбрыкивать ей не дам.
   - Ты... что? - переспросил неуверенно Шурик.
   - Навзбрыкивалась, говорю, - сухо повторил Серёжка. - Всех близких головной болью обеспечила. Я не посмотрю на её инвалидность. Три года, как последний идиот, за ней телком на верёвочке ходил. Теперь пусть она в моей узде походит.
   - А тебе не кажется, что три года и вся жизнь - вещи несоизмеримые? - у меня в душе зародился боевой азарт. Загремели трубы, забили барабаны, развернулись на ветру войсковые стяги. Пришло время отстаивать свободу. Свободу выбора, разумеется.
   - Очень даже соизмеримые, - донеслось из угла. - С тобой каждый год за десять пойдёт, а то и за пятнадцать. И без надбавок за вредность.
   - Ну, ребята, а теперь вы чего грызётесь? - умилился Родионов.
   - Это у нас стиль общения такой, - не выдержав, захохотал Логинов. - Ты же её знаешь. Другой язык она понимать не хочет, не выучила ещё.
   - Очень даже понимаю, - передразнила я, садясь на кровати. Не помнила, когда успела поделиться с Логиновым идеей, что люди говорят на разных языках и потому не понимают друг друга. Вроде, не делилась. На лицо параллельное мышление? Как бы там ни было, трубы продолжали реветь, барабаны - трещать.
   - Помолчи, нечего лезть в мужские разговоры.
   Я всегда знала - он шовинист по половому признаку. Увы, не лечится.
   - Терпеть не могу твой командирский тон.
   Шурик деликатно отмалчивался. Мне так и представлялся его недоумевающий взгляд: на Логинов - на меня, на Логинова - на меня.
   - Хочешь - не хочешь, терпеть придётся, - спокойно констатировал Серёжка. Ого! Это уже серьёзно, это он без шуточек. Игра закончилась.
   - А я вот возьму и не пойду под венец, - я не менее его серьёзна. Трубы с барабанами смолкли. Раздались первые выстрелы. Родионову невдомёк, но Логинов меня отлично понял.
   - Куда тебе теперь деться... с подводной лодки?
   - Тош, ты включи мозги. Это же сразу ряд проблем снимает. С тем же Ворониным. Серёга правильно рассчитал, - испугался ничего не просекающий Шура. - А ты, Серёга, не зли её. Если ей шлея под хвост попадёт...
   - Её, между прочим, никто не спрашивает, пойдёт она под венец или нет, - холодно возразил Сергей. - Я дураком был, Шура. Уважал её право самой решать, делать выбор. Заметь, до каких пределов мы с ней докатились, где теперь находимся благодаря моему попустительству. Видишь ли, она по младости лет пока не знает, что подчиняться иногда не только полезно, но и приятно.
   - Не обострял бы ты, - Шурик торопился остудить сердитого Логинова. Я молчала. Вчера ещё для себя решила делать, как он захочет. Вот право перечить и дуться за собой оставила. Иначе Логинов быстро "зазвездится" и на него тогда управы не найдёшь. Логинов, не дождавшись реплики с моей стороны, прощупал почву:
   - Что же ты молчишь?
   - Подчиняюсь грубой силе. Но без особой приятности.
   Шурик расхохотался. Серёжка, судя по звукам, отодвинул в сторону учебники с конспектами. Встал и пошёл ко мне. Сел рядом, обнял.
   - Нет, Серёга, ты с ней не соскучишься, - отсмеявшись, признал Шурик.
   - За то и люблю, - Логинов чмокнул меня в висок.
   Возникла умильная тишина. Тьфу, гадость. Пауза затягивалась. Это Родионов на нас любуется, а Логинов ему позирует? "Мы с Мухтаром на границе". Вдвойне гадость.
   - Да, - спохватился Шурка, - забыл совсем. Ребята просили передать, что завтра вечером все вместе к тебе придут.
   Ответить я не успела. Голос Логинова опять был холоден.
   - Передай, чтоб не появлялись. Нечего здесь околачиваться. Я ревнивый. И жадный. Делиться ни с кем не собираюсь.
   Это что, все парни такие собственники? Воронин, помнится, тоже возле меня никого не терпел.
   - Ты с ума сошёл! - провозгласила я мрачно.
   - Привыкай, - он не собирался шутить. - По-другому не будет, - и через мгновение вкрадчиво поинтересовался, - Тебе уже наскучило моё общество? Других развлечений ищешь?
   - Кто бы меня спросил, зачем я с тобой связалась?! - перед мысленным взором неожиданно запереливался омут из горького шоколада, почти примирив меня с диким собственничеством Логинова.
   - Жалеть поздно, поезд уже ушёл, - вынес окончательный приговор Серёжка, и вдруг потёрся носом о мою щёку.
   Пропустила через всю себя его законспирированную нежность, прислушалась к внутренним ощущениям.
   - Поезд, говоришь, ушёл? А я вот возьму и выброшусь из окна.
   - Давай, - разрешил Логинов, смешливо добавил. - У тебя палата на первом этаже, полметра до земли.
   Всегда за ним последнее слово оставалось. Пора бы и привыкнуть.
   Серёжка отцепился от меня, попросил нас с Шуриком не гомонить, ему заниматься надо, и удалился в свой угол к конспектам. А Шура ещё не пойми сколько времени шёпотом читал мне лекцию по правильному обращению с таким сложным явлением природы, как Логинов. Я покорно мотала на ус, отлично зная, что если буду вести себя в соответствии с рекомендациями Шурика, Серёжка сбежит от меня на третьи сутки и никогда не вернётся. Это всё же мой Логинов, и я знала его получше Шуры. Однако не возражала. Зачем?
   Родионов остался доволен, нахваливал Серёгину методу воспитания. Кто кого из нас воспитывал - это ещё вопрос! В конце концов, я утомилась поглощать доброжелательные родионовские глупости и соответствовать им одними междометиями. Спросила, который теперь час? Заволновалась вполне натурально:
   - Уже? Аллес, Шура, двигай давай. Сейчас мне, в соответствии с распорядком дня, придётся, по изысканному выражению некоторых, подставлять задницу под укол, температуру мерить, пилюли глотать. И всё без фокусов. Представляешь?
   В углу негромко хрюкнуло.
   - Да-да, это трагедия века. Без фокусов, говоришь? Кошмар! - посочувствовал Шурик, торопливо попрощался и сбежал. Видимо, рассматривать мою голую отощавшую задницу вдохновение его не посетило. Не, скорее, ревнивого Логинова побоялся.
   Далее жизнь пошла строго по логиновскому расписанию. Измерение температуры. Отдых с мечтаниями. Укол и пилюли. Отдых с мечтаниями. Всё без единого фокуса.
   Серёжка, аки трудолюбивая пчела, штудировал учебники и конспекты, по старой памяти изображая немую сиделку.
   Ужин я добросовестно съела до последней крошки, хотя макароны, перемешанные с творогом - гадость несусветная. Попробовала бы капризничать! Теперь, когда отпала необходимость притворяться, у Серёги фиг забалуешь. Накостыляет, мало не покажется. Осуществит свою давнюю розовую мечту - от души выпорет. Да ещё обучение перенесёт на следующее дежурство. Ему что? Он вон сколько держался, исключительно на силе воли. Правда, с заменителем. У меня для него заменителя нет. Логинов незаменим. И силы воли у меня нехватка.
   После ужина он читал мне присланную дядей Колей книгу. К обоюдному удивлению, мы поспорили о заслугах Шлимана. Серёжа встал на позицию большинства историков:
   - Нельзя было его подпускать к раскопкам. Зря турки разрешили. Теперь не разобрать, где какая Троя была.
   - Ты не понимаешь, - горячилась я, споря с ним на законных основаниях, искренне переживала за Шлимана. - Если бы не он, никто бы Трою не нашёл и не раскапывал. Её бы просто искать не стали. Миф, сказка. И Микены. Археология только начиналась. Не столько наука, сколько обычный поиск древностей. Никто ещё ничего не знал, не умел, не выработали методики. Глупо с высоты прошедших лет и накопленных поколениями знаний предъявлять ему претензии и выдвигать обвинения.
   Мы могли долго спорить. Обоих задела авантюрная натура великого, - на этом мы безоговорочно сходились, - археолога. Но заглянула коридорная медсестра, велела погасить свет и укладываться. Спор моментально прекратился. У меня тревожно застучало сердце.
   Серёжа быстро перестелил мне. Установил, как делал это раньше, раскладушку себе, застелил и полежал на ней для приличия минут семь, после чего неслышно перебрался на мою кровать.
   - Еле дождался. С чего обучаться начнём? Может, с повторения пройденного?
  
  

* * *

   Долго потом Серёжа полушутя попрекал меня тем, что я готова была предпочесть компанию мелкой по возрасту и замашкам шпаны его обществу...
   Несправедливо попрекал. Я ждала его, и уж тем более ночных уроков, больше, чем восстановления способности видеть. Тогда он не подсмеивался надо мною, у нас царило полное согласие. Мы познавали друг друга не только физически. Ночные беседы приносили несомненную пользу обоим, ибо оба в них были открыты и беззащитны, оба с готовностью залезали на чужую колокольню. Физическое познание лишь обогащало наши отношения. Как же было не ждать ночных логиновских уроков?
   В дежурство медсестры Юли я ворочалась ночи напролёт. Юля ругалась, мол, сама не сплю и ей не даю, скриплю пружинами панцирной сетки. Скабрезно шутила, о многом догадываясь, и, тем не менее, всячески нас с Серёжей покрывая. Сочувствовала. Серёжа ей офигенно нравился. Меня она от души жалела.
   Мама относительно легко уступила ночные дежурства добровольному помощнику милиции. Она на него вообще нахвалиться не могла. Так и получилось, что мы с Логиновым по две ночи через одну были вместе. Плавно и неторопливо, ещё до выписки меня из больницы, прошли полный курс начального обучения. Серёжа побаивался гнать лошадей. Кто знает, как отреагирует переживший серьёзную встряску организм его Гавроша? Он стал в шутку называть меня Гаврошем. Новое прозвище не отменило "девочку мою" и "ненаглядную". Но у старых обращений несколько изменилась интонация и стала для меня гораздо более терпимой.
   Нас ни разу не застукали, потому что не собирались этого делать, не хотели. Наверняка подозревали в регулярном грехопадении, но потворствовали из сочувствия. По словам Юли, рассказывали друг другу про нас всякие душещипательные истории, у кого из медперсонала на что хватало фантазии. Мы же с Логиновым настолько привыкли делить постель, садистки узкую больничную койку, что оба не мыслили одинокие ночи. Серёжа, едва меня выписали, поторопился объявить своим родителям о решении немедля жениться.
   Скандал разгорелся знатный. Сперва Серёжа вёл упорные оборонительные бои дома. Затем его предки прибежали к нам. Серёжа засел у нас, и они его разыскивали. Разыскали. Сразу уж решили и другое дело провернуть - отбить у захватчицы сына. Угрожали, умоляли. Я сидела на стуле, сложив руки на коленях, - в центре боевых действий, - и, судя по жару, заливавшему лицо и шею, краснела. Проникалась их доводами, искренним материнским горем. Готовилась добровольно расстаться со своим незаслуженным счастьем, не портить этому счастью жизнь.
   Серёжа упирался рогом, держался Брестской крепостью, между делом объясняясь со своими родителями, обещая всё на свете моим. Кошмар, короче. У меня болела голова, и тошнота подступала к горлу. Истерику его родителей заткнул железный аргумент будущего Серёжиного тестя:
   - Моя дочь спасает вашего сына от тюрьмы.
   Логиновы, конечно, слышали кое-что про аптечную историю, но подробностей не знали. Подробностями и криминальными деталями с ними поделилась мама, после чего сразу весело предложила:
   - Вот что, зятёк, перебирайся-ка ты к нам. Мы с отцом и тебя прокормим.
   Остолбеневшие от эдакого нахальства, Логиновы не сообразили с полтыка, не вникли в смысл предложения, не пикнули. Растерялись. Зато их сын, пользуясь внезапной паузой, деловито уточнил:
   - Когда?
   - Да прямо сейчас, - сказал мой отец. - Чего ждать? Подумаешь, не расписаны. Распишитесь чуть погодя. У вас особые обстоятельства.
   И мой Логинов, отряхнув с себя прах отчего дома, в тот же вечер переехал к нам. Отдельная комната в целых девять метров с полуторной кроватью - настоящий рай по сравнению с больничной палатой, куда любой вламывался без стука, и узкой железной койкой.
   Нас очень быстро расписали. Действительно, особые обстоятельства. И свадьба, скромная, с небольшим количеством гостей, с белым платьем, с фатой, чудом державшейся на моих коротеньких волосах, состоялась. Шалимов, свидетель жениха, перед тем, как крикнуть "горько", выдал короткий непонятный тост:
   - До чего я их обоих уважаю! Умеют держать удар. Характеры - ух!
   Целое лето ушло на идиотские разборки с Ворониными - благодарение богу, успешные. Сам Славка грел пятки на Золотых песках, куда повёз, вот удивительно, Танечку Лаврову. Ну, это я удивлялась. Серёжа счёл сей факт закономерным. По его мнению, Воронин расплачивался за услуги. А на вопрос, - "какие такие услуги?" - поведал мне занимательную историю. Когда я ещё лежала в больнице, а Серёжа только мечтал полностью туда переселиться, у него состоялась весьма содержательная беседа с Лавровой. Танечка, выслушав про окончательную и бесповоротную свою отставку, презрительно заметила, что у неё при желании таких Логиновых будет вагон и маленькая тележка. Сроду бы она никаких дел с Логиновым не имела, не проси её слёзно Воронин. Со Славкой она была знакома ещё до переезда в наш район. Её родители работали вместе с Ворониным-старшим, на полступеньки ниже по рангу. За день или два до переезда Славка пригласил её в кабак и там, обещая золотые горы, поставил задачу: отвлечь Серёгу от одной, бдительно охраняемой им, особы. Упомянутая особа с первой встречи, специально подстроенной Ворониным, вызвала у Танечки такой букет негативных чувств, что примешалась сильная личная заинтересованность. Соперница ей попалась нетрадиционная. Гораздо интересней. Эгеж, получается, пока Лаврова отвлекала Серёжу, Воронин беспрепятственно меня обхаживал. Махинатор хренов. Интересно, а материальные расходы в виде сигарет, жвачки и прочего они пополам несли или Танечка одна расплачивалась?
   Пресловутый махинатор собственной персоной объявился в конце августа, после Золотых песков. Позвонил в дверь, я была ближе всех, открыла.
   - Сука! - он произнёс одно только слово. Зато как!
   Я узнала его по голосу сразу. Серёжа в мгновение ока возник рядом, отодвинул плечом, прикрыл собой.
   - Зачем пришёл?
   - Сказать ей, что она сука.
   - Сказал? А теперь проваливай, образец благородства. И чтоб рядом с ней я тебя никогда больше не видел. Понял? Иначе точно пришибу, не пожалею.
   Дверь захлопнулась. Серёжа развернулся, обнял меня.
   - Девочка моя... Испугалась?
   - Нет, - я поискала его губы, подставила свои. - Просто неприятно очень, гадко.
   Он долго целовал меня в коридоре, и я напрочь забыла о Воронине, о грубом слове, о неприятном осадке.
   Осенью он отвёз меня в клинику Фёдорова. Четыре дня - подготовка и собственно операция, неделя - в реабилитационном корпусе, куда мужа не пропускали ни за какие коврижки. Видеть я немного стала, - ложку мимо рта не пронесёшь, - но мутно, расплывчато, недостаточно для завершения курса средней школы. Со мной занимался дядя Коля, заставляя учить предметы на слух. Серёжа заканчивал институт, мне необходимо было закончить школу с полноценным аттестатом, не со справкой. Вместе мы справились.
   Со временем его родители смирились, видя, как мчится их сын в новый дом, как трудится ради своего счастья и нормального будущего. Чего там говорить? Они вырастили отличного парня. Лучшего. За что я была им благодарна всем сердцем. И они мне простили мои невольные грехи. Звали переезжать к ним. По понятным причинам мне это казалось не совсем удобным: чужие, почти незнакомые, в общем-то, люди, которых далеко не обо всём можно попросить; чужая, незнакомая квартира, где надо долго изучать разные предметы, повороты, особенности, то есть временно недоступный мне быт; чужие правила общежития. Но я, извлекая уроки из прошлого, гоняла своего Логинова к предкам почаще, благо живём рядом.
   Рожать мне врачи запретили до полного восстановления, иначе я могла потерять достигнутое и уже навсегда. Это было для нас с Серёжей настоящей бедой. Но мы справлялись. Повторная операция каждый год откладывалась. Мы жили теперь в новой стране, в новых условиях. В августе 91-го Серёжа искренно радовался, что у жены зрение ни к чёрту не годится, а то пришлось бы ему не в меру любопытную жену вылавливать у Белого дома. И осенью 93-го тоже радовался, даже сильнее, чем в 91-м. Больше радоваться было нечему. На операцию требовались деньги, а их каждый раз не хватало.
   Времена шли тяжёлые для большинства. Мы как раз принадлежали к большинству, жилось нам непросто. Шурик и Боря Шалимов, тем не менее, завидовали. Оба часто заходили в гости, помогали в разных разностях, ябедничали на жён и детей. Шура смотрел на нас, как на собственный удачный проект. Единственный удачный, надо заметить. Боря на роль судьбы не претендовал, но тоже ждал благодарности. Любил под рюмочку вспомнить, как, увидев меня зимним вечером одну против троих амбалов, втрескался насмерть, однако не стал перебегать Серёге дорожку, пользуясь своей офигительной красотой, ибо мужская дружба превыше всего. Пусть Серёга оценит подвиг Бори и спасибо скажет.
   Логинов посмеивался, но подгребал меня к себе, держал крепко, громко выражая восхищение тем фактом, что я не могу видеть офигительную Борину красоту. Заодно втолковывал другу, что настоящее счастье не в обладании, во взаимности, что отношения двоих - это труд, труд и труд. Откуда в нём житейская мудрость взялась, непонятно. Но он был тысячу раз прав. Я терпеливо училась у него смотреть на мир, людей и собственную персону иначе, постепенно избавляясь от излишней доли эгоизма. Совсем-то без эгоизма в нашей жизни нельзя. Или можно?
   Вобщем, это были очень трудные и очень счастливые годы. Не знаю, как Серёжа, а я ни единого раза не пожалела, что тогда в кинотеатре, в очереди, позволила себе захлебнуться горьким шоколадом его глаз и верить этим глазам бесконечно.
   Завтра, впервые за десять лет, я снова увижу коричневые шёлковые переливы. И даже немного побаиваюсь, такие ли они, какими я их помню, не выцвели? Впрочем, главное, чтобы чувство наше не потускнело, чтобы души у нас с Логиновым не выцвели, а с остальным уж как-нибудь справимся.
  
   Май-июнь 2011 г.
   Москва - с/т "Темп", п. Губино.
  
  

Оценка: 7.31*42  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Пек "Долина смертных теней"(Постапокалипсис) Е.Кариди "Сопровождающий"(Антиутопия) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) А.Тополян "Механист"(Боевик) А.Минаева "Драконья практика"(Любовное фэнтези) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга вторая"(Уся (Wuxia)) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик) А.Ефремов "История Бессмертного-2 Мертвые земли"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"