Лавров Илья Васильевич: другие произведения.

Наследницы амазонок

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.36*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Классический детективный роман не без элементов пародии. Осторожно, присутствует юмор. Кроме того: наследство, убийства, сокровища, тайны и сложные загадки, которые разгадывает тринадцатилетняя сыщица. Для нее и для вас, читатели, это игра, а для отца - головная боль. Роман не для детей, а скорее о их воспитании.
  Илья Лавров
  Наследницы
  амазонок.
  
  
  Пролог
  Письмо с того света
  
   Если честно, пока не произошла эта история, я был в отчаянии. Двенадцать лет назад я опубликовал свою первую и последнюю книгу. Думал, мир переменится, я - у цели. Я работал, как вол, не останавливаясь на достигнутом, написал еще несколько произведений, но... Изменился не мир, а времена: печатать меня больше никто не брался, и я не знал, что делать. Собственно, выхода было два: либо броситься с десятого этажа, либо повеситься. Пистолета у меня не было, топиться я боялся - ну, как не справлюсь с собой, выплыву, вот позор-то будет. А тем временем жизнь продолжалась: была у меня работа, была жена, росла дочь, и обязанность сделать ее счастливой никто не отменял. Сама о том не догадываясь, дочь и предложила выход:
   -- Папа, пиши детективы - это ведь так интересно.
   Я задумался: а ведь и правда! Какого черта! Для кого я должен писать свои книги: для читателей или для критиков? Пусть те, кто не пускает меня в литературу, по-прежнему сидят в своей башне из слоновой кости и раздают похвалы себе, себе подобным и снова себе. И я попробовал детектив на зуб, и получилось, и мне понравилось.
   Но сначала была эта страшная история с убийствами, расследованиями, поиском клада. Как раз вовремя, материал сам шел ко мне на кончик пера. Однако прежде чем приступать к изложению трагичных событий, придется рассказать о моих родственных связях.
  У обоих моих родителей, ныне покойных, было восемь братьев и сестер, поровну, по четыре. Может быть, потому я и стал единственным ребенком в семье, судя по приданию. Якобы вслед за мной, ровно через год должно было появиться пополнение - уж тут неизвестно кто, сестренка или братик, - но обе мои бабушки, матери-героини, запричитали в один голос. Зачем вам еще обуза! Хватит! В это-то тяжелое время! Как будто в их молодые годы время было лучше. И мама сделала аборт, оставив меня без брата или сестры. К слову сказать, мое возмущение было так велико, что я, годовалый, до этого с удовольствием хлебавший материнское молоко и не мечтавший о чем-либо другом, отныне отказался брать грудь. В свою проницательность в этом свежеиспеченном возрасте я не верю и нахожу лишь одно объяснение: а не могло ли молоко скиснуть?
   У мамы было две сестры и два брата: тетя Людмила, дядя Юра, дядя Леня и тетя Тамара. Последней родилась моя мама, но ушла из жизни первой. О ее братьях и сестрах, моих дядьях и тетках пойдет речь. Чтобы еще сильнее сузить круг повествования, сразу же расскажу о дяде Юре. Он не принимал участия в этих трагических событиях, но сыграл роль первотолчка, после которого и пошло все наперекосяк.
   У дяди Юры нашли рак в прямой кишке. И можно было попытаться, несмотря на метастазы, сделать операцию, но он категорически отказался ехать в больницу. Лучше умереть дома, решил он, чем на казенной койке, да еще и с трубочкой в боку, из которой все время будет вытекать кал. Мужественный поступок, но мучения его были ужасны. Как могла, их пыталась уменьшить дядина жена, тетя Нина. Тетя Людмила, старшая сестра, пыталась поддержать дядю Юру, но до этого ли ему было. Тут-то, перед постелью умирающего, тетя Людмила и заразилась его унылой философией. Именно дядя Юра перед самой своей смертью внушил моей тетке, что жизнь - дерьмо, вытекающее из катетера, что гораздо лучше умереть, но не здесь в этом огромном вонючем городе, ванне для сбора все того же продукта жизнедеятельности, а там, где все они родились - в деревне. Поезжай, Людмилка, туда - там спасение.
  И перед смертью ни единого слова о боге. Не то воспитание.
   Мама рассказывала, что бабушка всегда держала их в строгости. А как иначе - одной с пятью детьми! Последний ребенок родился в июле 1941-го, в то самое время, когда дедушка собирал вещмешок. По пути зашел в роддом, посмотрел на новорожденную - и на фронт. Погиб он 3 февраля 1943 года под Смоленском, оставив после себя только хорошую пенсию, которую выдавали детям погибшего комсостава. На то и жили.
   Еще мама рассказывала, как удивлялись учителя в школе и друзья, когда слышали, что дети зовут свою мать на "вы" - так было принято в семье с давних пор. Патриархальное воспитание былых времен из деревни исчезло. Ладно отчим, который появился уже после войны. Но говорить на "вы" с матерью! Я, кстати, бабушке "тыкал" и - ничего.
   Немудрено, что все пятеро, вырастая по очереди, уезжали учиться в Ленинград, да там и оставались. Впрочем, тогда все так делали, бежали отнюдь не от строгого маминого глаза.
   И вот теперь тетя Людмила решила вернуться. И ничто ее не держало. Было ей шестьдесят два года; когда-то был у нее муж - развелись; была и дочь - когда-то была - умерла, утонула на курорте в Болгарии, утащило ее в море, и тела не нашли, и на могилу не сходить. Некому было тетю Людмилу отговаривать. Наоборот, тетя Тамара и дядя Леня ухватились за идею переезда с энтузиазмом. Идея-то была хороша: вернуться остатком семьи в родные пенаты и лечь рядом с родителями в родную землю. И легли ведь. Но какой, наверное, ужас стоял в их глазах, когда они умирали насильственной смертью.
   У тети Людмилы была квартира в Петергофе, хоть и однокомнатная, но хорошая: на улице Озерной, недалеко от дворца с видом на залив и купола петергофского собора из окон. Но повторяю, отговаривать ее было некому, и особенно не пристало это мне, ее любимому, как она говорила, племяннику. Статус "любимого" обязывал меня чаще навещать тетку, но я откровенно пренебрегал этими обязанностями. А она звала меня, звала - ей было одиноко, - и при этом соблазняла квартирой: "Вот, - говорила мне по телефону, - умру, квартира тебе достанется". И не понимала, не могла понять, что это лишь отталкивало. Я ведь в своем юношеском максимализме думал: купить меня не получится!
   Так она и уехала. Увлеченный своей супружеской жизнью, своим писательским творчеством и рождением дочери я почему-то даже не помогал с переездом. Справились и без меня. С тетей Людмилой уехали и дядя Леня с тетей Тамарой. Оказалось, что дядя Леня был давно уже прописан в петергофской квартире. Как-то после очередного его развода тетя Людмила из жалости прописала его у себя, чтобы была хоть какая-то крыша над головой у брата. А потом пожалела. Хоть и жил дядя Леня у своих многочисленных любовниц, не забывал и сестре о себе напомнить, то и дело после ссор к ней наведываясь и качая права.
   Тете Тамаре, жившей в Петрозаводске с младшим сыном, тоже пришло время изменить свою жизнь. С мужем она развелась давно, через какое-то время сын привел в дом жену, пошли у них дети, стало тесно, и все чаще тетя Тамара стала гостить у сестры в Петергофе. А тут такой случай. Напросилась - взяли.
   В общем, со стороны все выглядело благообразно и чинно: оставшиеся в живых члены большой некогда семьи объединились и уехали на родину в Новгородскую область. Есть там на самом отшибе области поселок городского типа и крупная железнодорожная станция под названием Хвойная. Районный центр, между прочим; жителей - тысяч десять, не меньше. Все получилось удачно. Бабушкин дом пустовал и был записан на тетю Людмилу. Кроме того, однокомнатная квартира в Петергофе была обменена на трехкомнатную в хорошем кирпичном доме в Хвойной на улице Связи.
   Прошел год.
   Неожиданно тетя Людмила вернулась зимой. Основной мотив: соскучилась по Петербургу, по друзьям, по тебе, мой племянник. С равным интервалом в два дня, две ночи она прожила у двух своих подруг, у тети Нины, жены дяди Юры, и у меня, точнее, у нас.
   Это были два незабываемых дня. Я, наконец, узнал - какая она, моя тетка. И груз квартиры, моего мифического наследства испарился. Тетя Людмила сиплым астматичным голосом с присвистами рассказывала о своей жизни; а ей ведь было о чем рассказать, поносило ее по свету. Раньше, помнится, когда я приезжал к ней в Петергоф, она тоже пыталась это делать, причем все было наглядней, потому что рассказы сопровождались фотографиями, но тогда, видно, было не время. Не дорос я до того жадного до историй писателя, каким стал сейчас.
   Два дня пролетели где-то в горах Кавказа и на Урале, где тетя Людмила в молодости ходила с геологическими экспедициями и теперь с увлечением и страстью об этом рассказывала. Мы договорились писать друг другу, и в первом же письме я попросил ее рассказать о наших предках, если она что-нибудь знает. Оказалось, что знает и помнит она очень много, и порциями, по два-три листа тетя Людмила начала рассказывать историю нашего рода. Слог у нее был легкий живой, но жизнь в деревне оказалась невесела, потому что она сбивалась то и дело на события нынешние.
   Дядя Леня пил, постоянно ругался с тетей Тамарой, и та вернулась к сыну. Тете Людмиле уезжать было некуда. Все заботы о содержании дома и квартиры навалились на нее. Тут же ее прижала астма. 8 марта, когда дядя Леня валялся пьяный, прогудев всю ночь, тетю увезли в больницу.
   Все это я узнал потом из ее писем. Тетя Людмила вышла из больницы, и переписка наша продолжилась. Начав со своего прадеда, она рассказала до того момента, когда сама появилась на свет, и в каждом письме писала, что надо бы как-то переправить тебе, Паша, старые документы, которые хранятся в шкатулке дедовой работы. Я помнил эту шкатулку: из разных пород дерева с инкрустированными изображениями драконов и русалок. Но зачем было писать об этом в каждом письме, и какая срочность?
   Вдруг в октябре письма от тети Людмилы опять перестали приходить. Я подумал, что она снова попала в больницу. Не часто ли за последний год?
   Но тут поздним вечером, когда мы с женой уже легли спать, позвонил дядя Леня и - как обухом по голове:
   -- Это Леня. Людмила умерла. Приезжайте все. Похороны должны быть послезавтра. Денег привезите, - и повесил трубку. Кажется, он был пьян. Я спросонья не сразу сообразил, кто это и, главное, о чем он говорит.
   -- У них что там, часовые пояса поменялись? - проворчала Надя, но, узнав причину, тяжело вздохнула. Моя сердобольная жена очень жалела тетю Людмилу и ругала меня частенько за невнимательность к тетке. А на счет внезапного переезда прямо сказала: авантюра!
   Тетя Людмила попала в больницу с инфарктом и, как говорил дядя Леня, не приходя в сознание, скончалась. Похороны произвели на меня гнетущее впечатление. Из-за работы я смог приехать лишь на один день - утром приехал, а прямо с поминок ушел на вечерний поезд. Гроб на похоронах не открывали. Хоть и умерла тетя Людмила в больнице, что-то в морге случилось с охлаждением, кажется, отключили электричество за неуплату. Безобразие, но спросить было не с кого. От гроба исходил сильный запах, о чем дядя Леня не преминул пошутить:
   -- Да, она была не святая...
   -- Довел ее? - спросила у него тетя Тамара.
   Он опять что-то пошутил. По-моему, он был рад. Я же молчал, не знал, куда деть руки и глаза.
   И вот через месяц после похорон мне пришло странное письмо, подписанное незнакомым почерком. Обратного адреса не было, и, что необъяснимее всего, не было штампа почтового отделения из места отправления, чтобы можно было хотя бы узнать, откуда оно. Такие письма страшно распечатывать, но с первых строк стало ясно, что оно от тети Людмилы. Выяснилось, почему это не ее почерк, но прежде мелькнули мысли: может, она жива, может, произошла какая-то чудовищная ошибка - гроб-то ведь был закрыт. Или еще ужаснее: штампа-то нет, обратного адреса нет, и почерк незнаком - и вывод: может, и на том свете есть перо и бумага! Но все разъяснило содержание письма:
   "Здравствуйте, Паша, Надя и Машенька. С приветом, тетя Людмила. Я опять в больнице. Пишет за меня одна сердобольная душа. Но не волнуйтесь, выкарабкаюсь. Сейчас уже стало лучше, пришла в сознание. Ставят капельницы одну за другой, таблетками запичкали - вытянут, врачи хорошие. Соседи по палате помогают, поддерживают. Грустно, конечно, когда никто к тебе ни разу не зайдет, передачу не принесет; жаль, что Тамара уехала. А на дядю Леню надежды никакой, и хорошо, что он не приходит, видеть его уже не могу. Совсем он меня измучил. Живет на мою пенсию, не работает, пьет, а жрать просит. Залез в долги и, наверное, придется продать квартиру. А недавно пьяный как стукнет по отчимову зеркалу, что над рукомойником висит, и треснуло оно. Если выкарабкаюсь, придется зеркало выкинуть - ведь плохая примета: смотреться в разбитое. Но пишу я не для этого. И очень жалею, что не рассказала тебе все раньше, когда была у вас в гостях. Не решилась. Хотела сделать это в письмах, все по порядку: сначала рассказать о нашем отчиме Александре Зиновьевиче, а потом уж и о тайне. Главное, чтобы Ленька ничего не узнал. Он этого, стервец, не заслуживает. Помнишь, я рассказывала тебе о документах.
   К сожалению, ваша родственница больше ничего не успела мне продиктовать. Потеряла сознание и вскоре умерла.
   P.S. Извините, что долго не пересылала письмо. Сама лежала в больнице".
   Письмо и, правда, было с того света. Вернувшись ненадолго в сознание, тетя Людмила продиктовала, что успела, и упокоилась уже навсегда. Из письма я ничего не понял, кроме того, что зря не набил дяде Лене морду на похоронах. Все какие-то намеки. И лишь через полгода с лишним, когда грянули в Хвойной зловещие события, которые мне предстоит описать, я поверил, что действительно тетя Людмила хотела сообщить мне какую-то тайну, да не успела.
  
  
  Трудно быть родителями Шерлока Холмса.
  
   В то лето, когда полгода спустя эта история получила новое неожиданное продолжение, моей дочке Маше было двенадцать лет. Как обычно каникулы она проводила у родителей моей жены в Липецкой области. Но вернулись они с Надей в этом году раньше обычного, в начале августа. Я ехать за Машей отказался, хоть и ушел с августа в отпуск, и на то была уважительная причина, о которой ниже.
   Предполагалось, что весь август до школы, пока мама на работе, а в выходные - и с ней, мы с Машей и нашим псом Кузей будем ездить за город за грибами, дышать свежим лесным воздухом и кормить комаров. Но кто же знал, что события так повернутся - комаров нам пришлось кормить в другом месте.
   Может быть, и не было наших приключений, если бы не Маша, если бы год назад у бабушки в той же Липецкой области она не влюбилась... Да-да, ей было тогда одиннадцать лет, а в таком возрасте любовь приобретает странные очертания. Маша влюбилась в книгу. И не в одну, а в избранные произведения в четырех томах. Бабушка обожает почитать на досуге, души не чает в новых книгах и не раз пользовалась услугами сомнительной организации "Книга почтой". Тем летом она приобрела избранные сочинения Артура Конан Дойла "Весь Шерлок Холмс" в четырех томах и одним дождливым вечером подсунула их Маше. Результат был предсказуем, но последствия неожиданны. Маша читала всю ночь, одолев "Этюд в багровых тонах" и все рассказы первого тома. Проснувшись к обеду, Маша тут же принялась за том второй. Погода улучшилась, дождь давно прекратился, выглянуло солнце; подружки заходили, звали на улицу, но Маша строго-настрого наказала бабушке никого не пускать:
   -- Скажи, я заболела.
   Тут бабушка обеспокоилась: "И впрямь заболела?" - подумав о другой болезни, чем та, которой хотела наградить себя внучка. Не долго думая, позвонила нам в Петербург. Заволновалась Надя. Ей, детскому психологу, такие случаи не встречались. Полезла в свои психологические книжки и возмущалась моему спокойствию.
   -- Не нашла ты такого случая, значит - все нормально, - говорил я. - Что вы так испугались. Пусть читает, книга как раз для ее возраста. Ей, наверное, надоело лазить за сараями.
   Тем временем события у бабушки разворачивались с быстротой конандойлевских рассказов. Пока Маша читала второй том, бабушка спрятала два следующих, третий и четвертый. К вечеру, когда чтение второго тома закончилось, начался скандал. Девочкам надо спать по ночам, убеждала бабушка внучку и была, конечно, права. Маша позвонила нам и со слезами пожаловалась на бабушку. Тут уже и я обеспокоился. Кое-как мы с Надей уговорили дочь поспать эту ночь при условии, что завтра с утра бабушка отдаст ей третий и четвертый тома.
   -- После завтрака, - добавила от себя бабушка.
   Каково же было ее удивление, когда утром, обеспокоившись, что внученька слишком долго не встает с постели, она тихонько заглянула в комнату, где спала Маша, и увидела, что та давно уже читает третий том. Книги бабушка спрятала очень хорошо: в старый самогонный аппарат, который на всякий случай и сам-то был спрятан неплохо. Четвертого тома, естественно, там уже тоже не было.
   В свою очередь бабушка, не говоря ни слова Маше, решила, во что бы ни стало, найти четвертый том и снова его перепрятать. Потратила полдня, но не нашла, причем открыто искала и в той комнате, где читала Маша. Внучка демонстративно молчала, объявив бабушке, а заодно почему-то и ни в чем неповинному дедушке бойкот и голодовку на весь день. Перестала бабушка искать книгу, лишь заметив, что каким-то непостижимым образом цифра "3" на корешке сменилась на цифру "4". Впрочем, поздно вечером наша дочь прочитала и четвертый том, после чего сразу же побежала на кухню, клацая зубами от голода. Там они с горюющей бабушкой и помирились. И все забылось для бабушки, но не для Маши.
   С тех пор, это еще тем, прошлым летом в деревне, она начала играть в сыщика. Но играла она как-то по-настоящему, слишком серьезно, даже без всякой тени игры. Тем же летом расследовала несколько, как сама она называла, "дел": разыскала по следам сбежавшую в соседнюю деревню козу, нашла забытый одной теткой и одолженный мальчишками таз и обличила одного большого парня в краже сережек своей подруги. Расследования не прекратились и по приезде домой.
   Что это за способности прорезались у дочери, я понять не мог, пока не пошел в библиотеку и не перечитал "Шерлока Холмса", которого открывал раньше тоже примерно в Машином возрасте, а потом впитывал эти произведения только в кинематографическом варианте, хорошем, но не полном. Все стало ясно. Обычная логика, которая пришлась в нужное время по вкусу детскому уму, обычный расклад по полочкам, обычное следствие вывода. Я подумал, что это вовсе не плохо, и в следующий свой поход в библиотеку вместо обычной детской книжки взял для Маши учебник логики для учеников старших классов. Маше понравилось. Есть ли что-то странное в том, что учиться она стала еще лучше. Были и так одни пятерки, стало их больше.
   Естественным было и ее желание приобщится к другим детективным историям. Стоило ли возражать родителям, если дочь их учится отлично. Беспокоило только возможное обилие жестокости и крови у современных авторов, но вскоре все само разрешилось. Веский неологизм, или, если хотите, нынешний детский жаргонизм: "Отстой!" - и большой палец вниз - таков был ответ современным авторам из уст моей дочери. Из более подробных объяснений можно выделить следующее:
   -- Ей (автору) не мешало бы почитать Конан Дойла. Развела тут бодягу.
   По-настоящему заинтересовали Машу лишь Агата Кристи и ранний Акунин, но и их загадки она щелкала, как орешки, задолго до конца повествования.
   -- Ты, наверное, в конец заглядываешь? - смеялся я над ней.
   -- Папа, я просто а-на-ли-зирую, - серьезно отвечала Маша и обижалась.
   Что нам с Надей оставалось делать? Развивать новые способности дочери? Но зачем? Чтобы она пошла служить в милицию? Впрочем, наша помощь не требовалась. Нетрудно догадаться, отчего Маша в скором времени захотела обучаться игре на скрипке. Если так, подумал я, то недалеко до бокса и курения трубки. На семейном совете мы уговорили Машу повременить со скрипкой, так как для нас это оказалось слишком дорогим удовольствием, особенно осенью, после всех этих расточительных отпусков, в тайне надеясь, что Маша увлечется чем-нибудь другим - ну нет у нее слуха!
   -- Хорошо, - сказала дочь. - Но вы хотя бы можете купить мне Вагнера?
   Я сидел напротив жены и видел, как медленно расширяются ее глаза. Сам я только и смог, что спросить:
   -- Рихарда?
   -- Рихарда, Рихарда, - передразнила меня Маша. Тут-то только я и вспомнил, что его слушал Шерлок Холмс.
   Не особо разбираясь в этом виде искусства, я приобрел на компакт-диске тетралогию "Кольцо Нибелунгов", ибо с одноименной эпической поэмой я был, конечно, знаком. В одно из воскресений мы всей семьей удобнее уселись в кресла (мама на диване) и включили Вагнера. Мама вскоре вспомнила, что надо заниматься уборкой и готовить обед. Я смылся с собакой на прогулку, а потом надолго был послан по магазинам. Маша честно отсидела до конца, но разочарования на лице скрыть не смогла.
   Я осторожно попробовал ее утешить:
   -- Вагнер был очень моден в то время, когда Конан Дойл писал Шерлока Холмса. Это был дух времени. Нам сейчас сложно окунуться в ту атмосферу: символизм, Ницше... - тут я вспомнил, что говорю с ребенком. - А вообще-то тебе не мешало бы сначала прочитать литературную версию. Это очень интересная сказка в стихах, - и я полез в книжный шкаф за "Песнью о Нибелунгах".
   С тех пор мы с Надей пытались направить Машины усилия в нужное нам русло, ибо перед нами была все-таки маленькая девочка, которой еще расти и расти, а не детективными расследованиями заниматься. Потому я посчитал правильным лучше пойти в шахматный кружок с ее-то логическими способностями. Шахматы ей понравились, тут был с родительской стороны успех. Но, в остальном, Маша не особенно поддавалась нашему влиянию, и интересы свои не меняла. В школе было масса неудобств от ее "расследований".
  Так прошел год. И вот, когда они с мамой вернулись от бабушки, и я поинтересовался:
   -- А кстати, Маша, что ты прочитала за лето? - то получил ответ:
   -- Да почти ничего...
   -- "Почти"?
   -- Кроме "Шерлока Холмса".
  
  
  Неожиданное происшествие,
   или происшествие всегда неожиданно.
  
   Но я сильно отвлекся.
   А тем временем события приняли нешуточный - да что там нешуточный! - совсем невеселый оборот.
   Итак, жарким днем в начале августа вернулись от бабушки с дедушкой Надя, Маша и, конечно, Муздрик, обезьянка, любимая машина игрушка.
   А вечером позвонила тетя Тамара и сообщила страшную новость. Она приехала сегодня из Хвойной, остановилась у знакомых, а там в Хвойной... такое... там...
   И слезы...
   --Что? Что случилось? - закричал я в трубку.
   Там в Хвойной убили дядю Леню, жестоко убили, избили ногами. Он умер от кровоизлияния в мозг. А ее, тетю Тамару, тоже долго мучили, тоже били, обрили наголо, пытали...
   -- Пытали?!
   Да-да, пытали... Требовали, чтобы она переписала дом на них...
   -- На кого - "на них"?
   На этих подонков. (Все понятно!) И еще они перерыли весь дом: искали какие-то документы, какое-то свидетельство... И она, тетя Тамара туда больше ни ногой. Так что, Пашенька, дом теперь твой. Хочешь, продавай, хочешь, оставляй себе. А она и сама не поедет, и тебе не советует, то есть мне.
   После долгого разговора с выяснениями всех подробностей, которые приходилось с трудом вытягивать из тетки, я положил трубку и мрачно произнес:
   -- Поздравляю, нам привалило наследство.
   -- Ура! - крикнула Маша писклявым голосом Муздрика, а он поднял лапы вверх. Проснулся Кузя и завилял хвостом, видно, подумав, что пора гулять. А Надя сказала:
   -- Это кстати. А то у нас, как всегда после наших отпусков, денег нет.
   Из сбивчивого рассказа тети Тамары можно было понять, что события развивались следующим образом.
   Упоминал ли я, что после смерти тети Людмилы тетя Тамара насовсем переехала в Хвойную? Как ни странно попросил ее об этом сам дядя Леня, до этого ее выживавший из дома. Впрочем, если разобраться, ничего странного в этом нет - надо же было дяде Лене жить за чей-то счет. Как и прежде с тетей Людмилой стали они существовать на тети Тамарину пенсию. Но если с тетей Людмилой из-за ее экономии в хозяйстве и, может, из-за ее характера денег худо-бедно хватало, то теперь все повернулось по-другому. Запустение на огороде, задержки в выдаче пенсии и, думаю еще, пьянство обоих вынудили их продать квартиру на улице Связи и полностью переселиться в дом. А это означало, что теперь они смогут жить только вместе. Квартиру они проели (считай: пропили) за год. Дальше пошла жизнь в долг. Но и это продолжалось недолго.
   Как-то сидели они поздно вечером на кухне за бутылкой. Вдруг скрипнула доска в заборе, отделяющем двор от соседей. Дядя Леня вздрогнул, посмотрел в окно:
   -- Это нас, Тамарка, убивать идут, - сказал и бросился закрывать двери. Но не успел - в сени уже входили. Закрыл лишь последнюю дверь в избу на хлипкий крючочек, которым никогда и не пользовались. Это спасло их всего лишь на несколько секунд.
   Дядя Леня, прихватив початую бутылку водки, вылез в кухонное оконце, что выходило на огороды. Тетя Тамара еще ничего не понимала и осталась на месте. Тут и ворвались соседи - трое братьев-уголовников, с которыми дядя Леня частенько выпивал. Один остался держать тетю Тамару, двое других сиганули в окно за дядей Леней. Вернулись они нескоро, разъяренные больше прежнего. Дяди Лени с ними не было. "Неужели удалось убежать", - еще подумала тетя Тамара и тут увидела вдруг, что сапоги у вернувшихся братьев в крови. Странным было то, что дядя Леня даже ни разу не крикнул, когда его били ногами. Но тетя Тамара молчать не собиралась и завопила в открытое окно. Ее сразу схватили, начали бить.
   Дядя Леня задолжал этим головорезам столько денег, что они, недолго думая, включили счетчик, подождали, пока сумма возрастет до примерной стоимости дома и теперь требовали переписать дом на них. Если бы дом был записан на дядю Леню, может, было бы все проще. Но мудрая тетя Людмила оставила завещание, где дом и уже проданная квартира переходили к сестре. И тут молодчики встретили яростный отпор. Тетя Тамара уперлась. Она, конечно, не хотела умирать, но смерть брата вдруг открыла в ее душе какую-то новую, чистую страницу, и обладательница ее стала способна на подвиг. Тетя Тамара предпочла бы умереть, но не следовать воле убийц.
   -- Уголовники! Уголовники! - твердила она на каждый удар по старому ее телу и не сдавалась.
   -- Ах, мы уголовники?! - визжал младший и, пока старшие продолжали бить свою жертву, притащил дяди Ленин бритвенный станок и уговорил братьев побрить ее наголо, мол, побудь-ка в нашей шкуре. Младшему было восемнадцать, он всего лишь полгода как вернулся с "малолетки". Они брили ее на сухую тупым лезвием и ржали, когда она вскрикивала от боли. Но для нее это было минутным облегчением по сравнению с побоями.
   Тетя Тамара упомянула только вскользь, что братья искали по всему дому еще какие-то документы. Она показала им, где лежит шкатулка со старыми фотографиями и документами, они перерыли ее всю, но, видно, не нашли то, что искали. "Где еще документы?" - пытали ее они, но она клялась, что отдала им все. Под утро они ушли ни с чем и почему-то ее не убили, хотя она уже давно приготовилась к смерти. Тетя Тамара, еле держась на ногах, выбралась во двор и пошла искать брата. Она отыскала его за сараем, на краю картофельного поля, которого не видно было из-за сорняков, он лежал на боку и прижимал к груди закоченевшей рукой горлышко от разбитой бутылки.
   И было это месяц назад.
   (-- Месяц назад?! - удивился я, когда услышал - я уже собирался ехать на похороны.)
   Весь месяц, пока шло следствие, тетя Тамара сначала лежала в больнице, а потом скрывалась на другом конце поселка у старой школьной подруги. Жила в баньке, выходила только тогда, когда изредка за ней приезжала милиция. И ни разу больше не побывала в своем доме - так она была напугана.
   Под следствие взяли только одного из братьев убийц - старшего, который принял всю вину на себя, - остальных выпустили. Спустя месяц, когда ее свидетельские показания милиции стали больше не нужны, тетя Тамара уехала.
   В общем, обычная бытовуха на почве пьянства. Но смущало упоминание о каких-то документах, которые искали убийцы. Я тут же вспомнил о последнем письме тети Людмилы. Нашел его, перечитал, но ясности не прибавилось. Тетя Тамара предпочитала больше не вспоминать о той кошмарной ночи, игнорируя мои вопросы. Мы встречались с ней несколько раз, переоформляя на меня документы на дом. С тех пор, как я ее видел полгода назад на похоронах тети Людмилы, она очень сильно изменилась. Новые волосы вырастали седые, на скуле глубокий шрам от уха к носу с поперечными ранками от швов. Похудела, осунулась, стала даже поменьше ростом, и ни капельки жизни в глазах. Когда дарение было оформлено, она тут же уехала к сыну в Петрозаводск.
   Я получил наследство официально. Теперь нужно было решить, что с ним делать. Вечером был собран семейный совет. Маша, у которой и у самой-то не было еще права полновесного голоса, притащила Муздрика. Он любил голосовать, поднимая лапу вверх, естественно, думая, как Маша. Пришел побыть в обществе, повиливая хвостом, и Кузя. Не без споров решили дом продавать. Хватит нам и деревни у бабушки в Липецкой области. Ехать, конечно, надо было мне и срочно, пока я был в отпуске. Оставалось решить две вещи: как быть с Машей и с Кузей.
   -- Да я большая уже, - возмутилась Маша, - и одна побуду дома. А Кузю пусть папа с собой забирает. Он будет его охранять.
   -- Кто кого: Кузя - папу или папа - Кузю? - пошутила Надя. Она считала, что Кузя трус. Ну, боится наш мальчик всяких новогодних фейерверков и петард - и что? На самом деле просто не представилось еще Кузе серьезного случая защитить своих хозяев.
   -- Да, Кузю можно взять, - подхватил я. - Ехать недалеко, восемь часов - выдержит.
   -- Будешь ему целое купе приобретать?
   -- Нет. Туда можно не только на поезде добраться. Ходят электрички до Будогощи, а там местный рабочий поезд - в него с собаками, думаю, пустят. И кстати, так быстрее.
   -- А это не опасно? - спросила вдруг Надя.
   -- Что? - тут я насторожился, потому что почувствовал: сейчас мне придется соврать. Ни словом я не обмолвился о том, что случилось с тетей Тамарой. Сказал только, что дядю Леню убили в пьяной драке, а тетя Тамара окончательно решила переехать к сыну.
   -- Ну, как "что"? - замялась Надя, похоже, она что-то чувствовала.
   -- Да чего там может быть опасного, - перебил я жену.
   -- А давайте я с вами поеду, - попросила Маша. Слово "опасно" заставило ее сделать стойку, как у хорошей гончей, она тут же поняла: папа что-то недоговаривает, а мама не догадывается. Но было уже поздно.
   -- Может, правда, возьмешь ее? - спросила Надя.
   -- Нет! - категорично заявил я.
   На том и порешили.
  
  
  Как же нам без Шерлока Холмса.
  
   Через день мы с моим верным псом уже сидели в электричке на Будогощь, Кузя в моих ногах все никак не мог устроиться - волновался. До отхода оставалось пятнадцать минут. Вещей взято минимальное количество: в основном еда на первое время - все уместилось в одном рюкзаке.
   И тут кто-то сзади положил мне руку на плечо. Я застыл, но реакция Кузи была неожиданна - он смотрел мне за спину, прижав уши, и вилял хвостом. Сзади стояла Маша.
   -- Привет, - сказала она непринужденно.
   Я вскипел, потому что уже догадался, почему она здесь, но спросил, как можно более строго:
   -- Ты что тут делаешь?
   Она пожала плечами:
   -- С вами поеду...
   То-то позавчера она так подозрительно быстро отстала, когда я сказал свое отцовское "нет!".
   Я закипал все сильнее, так что скоро, наверное, уже должен был засвистеть, будто наш чайник со свистком.
   -- Как ты вообще сюда прошла? - еще удивлялся я. - На платформу пускают только по билетам.
   -- А я купила билет до этой... как ее?.. Будогощи.
   -- Выследила?
   -- Нет. Села на метро и доехала до Московского вокзала. Кстати, была тут уже раньше вас.
   Еще бы! Нам ведь с Кузей до вокзала пришлось ехать на перекладных: сначала на троллейбусе, потом на трамвае. С собакой в метро не пускают.
   Маша попробовала взять инициативу в свои руки и скорчила рожицу:
   -- Возьми нас, папа...
   -- Кого это "нас"?
   Маша улыбнулась и сунула руку в сумочку. Из нее тут же показалась озорная мордочка. Ну да, как же без него! Муздрик!
   Стоит уделить этому персонажу немного места в моем повествовании. Ведь именно из-за него мы в последствии чуть не пошли по ложному следу, а мне пришлось совершить ни много ни мало - подвиг.
  Как-то тратили мы с Машей деньги известном игровом автомате с мягкими игрушками. Этакая трехпалая железная рука подводится кнопками к выбранной игрушке - хвать! - и ничего не зацепил. Маше понравилась какая-то модная в те времена игрушка, то ли телепузик, то ли пикачу - не помню, - и мы, чтобы ее вытащить, потратили уже больше денег, чем если бы просто пошли в магазин и купили такую же. И вдруг вместо этого телепузика автомат зацепил какую-то дохленькую обезьянку коричневого цвета. Странным было то, что взял он ее прямо за лапу, будто сама обезьянка уцепилась лапой за железяку. А может, так оно и было. Обезьянка поднималась вверх и улыбалась.
   -- У-у, - только и сказала Маша, нисколько не обрадовавшись. Таких игрушек у нее было уже много. Таких, да не таких.
   Обезьянка была маленькая, с ладонь, естественно, мягкая - внутри прощупывалось много каких-то шариков. Поражали в ней две вещи: улыбка, такая радостная, что не оторвать взгляд, и отсутствие обычного в таких случаях хвоста. Хвосты были обязательной принадлежностью всех обезьян-игрушек.
   -- Значит, она не обезьяна, - заключила Маша логично за пять лет до чтения Конан Дойла.
   -- Если хвост отвалился, это уже человек, - подхватил я.
   Появилось затруднение с именем - мягких игрушек у Маши было так много, что прозвищ не хватало. А потому обезьянке досталось имя странное и только с непривычки, казалось, труднопроизносимое - Муздрик. Таким образом, она легко и непосредственно поменяла род с женского на мужской.
   Новыми мягкими игрушками Маша играла обычно недели две, ну - месяц, потом их место занимали другие, а старые забывались. Мама, чтобы они, брошенные, зря не пылились, убирала их то и дело на антресоли до лучших времен. Это же грозило и Муздрику. Но, к его счастью, я в то время решил провести рекламный эксперимент, и, честно сказать, нравился мне Муздрик своей жизнерадостностью, да и надо было бороться как-то с Машиным безразличием. Достал Муздрика из мешка и сказал:
   -- Посмотри, Маша, его в мешок кладут, а он все равно улыбается. Думает, там его приключения ждут.
   Муздрик в моих руках (и не без их помощи) закивал головой и захлопал лапами. Но с улыбкой-то его я ничего не мог сделать, а она, как нам показалось, вдруг возьми и стань шире. У Маши навернулись на глазах слезы. Мама нахмурилась. Она была права: время от времени игрушки надо было убирать, раз в них никто не играет, но как это - предавать друзей!
   Маша схватила Муздрика и с той поры с ним не расставалась. Она нашила ему одежды из лоскутков. Он стал говорить тоненьким голоском, либо моим, либо Машиным, его ужимки с помощью наших рук смешили всю семью. Отсутствие хвоста внушало уважение. Мы с Машей потом видели точно таких же Муздриков в магазине, но хвосты у них всех были. Мы привыкли к его смешной рожице, но у других он почему-то не вызывал таких радостных эмоций. Вот бабушка, к примеру, не стесняясь ребенка, в той свободе, с которой в глубинке употребляется русский язык, звала нашего любимца, заменяя в его имени две первых буквы "Му" на "Пи".
   Вот такая компания собралась: я, Маша, Кузя и еще, оказывается, Муздрик.
   -- Ты подумала о маме? Она ведь будет волноваться.
   -- Я ей позвонила на работу, сказала, что мне скучно, и она предложила мне сама ехать с тобой. Только сказала позвонить тебе, чтобы ты меня подождал, а я не стала - знала, ты не захочешь меня брать. В этой Хвойной ведь опасно, ты маме не сказал, но я-то почувствовала.
  Я потянулся за своим мобильным телефоном, но тут зазвонил Машин.
  -- Да, мамочка, все в порядке, я с папой в электричке, но он почему-то не хочет меня брать. На, тебя, - протянула она мне трубку. Все понятно, договорились вчера за моей спиной.
  -- Возьми уж дочку, - сказала Надя, - чего ей тут делать в городе одной.
  -- Нет, - твердо сказал я. - Мало ли что в Хвойной может случиться, а Маша в последнее время любит совать нос не в свое дело.
  -- Ты же говорил, там не опасно...
  Но я уже отключился. Отдал Маше ее телефон.
   -- Все. Марш домой! Как приехала, так и уедешь. Ключи-то хоть есть?
   Это был вопрос-уловка. Сказала бы "нет", я дал бы ей свои, и почапала бы домой, как миленькая.
   Но Маша придумала кое-что оригинальнее.
   -- Я боюсь...
   -- Боишься? - ухмыльнулся я.
   -- Когда я ждала тебя перед турникетами, со мной рядом бомж стоял и все пялился на меня. А теперь - вон он, - и Маша показала на платформу.
   Я обернулся. На платформе действительно прохлаждался мужчина непрезентабельного вида и не спускал с нас взгляд, пока Маша не показала ему язык.
   Что же делать? Возвращаться с Кузей и опять на перекладных через полгорода? Потерять деньги? Билеты на электричку ведь не сдашь. Времени на обдумывание не было. Машинист уже начал бормотать что-то о правилах поведения и об остановках - сейчас отправляемся.
   -- Ладно, садись, - сказал я Маше. Хорошо хоть место рядом было. Вагон почти полон, а на наших двух скамейках - никого, вид у Кузи в наморднике больно грозен.
   И только уже ближе к Будогощи, когда мы перекусили, и я окончательно остыл, Маша призналась, что дала пятьдесят рублей какому-то вокзальному бомжу, чтобы он постоял на платформе, пока электричка не тронется. Злиться у меня уже не было сил, тем более, как оказалось, мне без Маши было не обойтись - я это вскоре понял, когда она задала мне кучу вопросов и вытянула из меня все о смерти дяди Лени, о таинственных документах, о тете Людмиле. И выяснилось вдруг, что не все так просто с этим домом. А про бомжа я ей сказал лишь:
   -- Ему хватило бы и десятки.
   Вот и давай детям деньги на карманные расходы.
  
  
  Как же нам без Шерлока Холмса (продолжение).
  
   Чтобы не скучать в дороге, я взял с собой книжку о затерянных кладах, но открыть ее в электричке мне так и не довелось. Оказалось, что Маша действительно знает гораздо больше, чем мама: здесь услышала, там пронюхала, быстренько составила себе общую картину и с тех пор не могла отказать себе в удовольствии расследовать это "странное дело". Я лично не видел ничего странного. Но не сразу до меня дошло, что дочка хочет поиграть в сыщика, а когда я понял это, уже всплыли некоторые подробности, при желании превращающиеся в зацепочки. Маша сыпала в меня вопросами, и пришлось рассказать ей все происшествие сначала. Затем она вполне резонно захотела узнать о жизни дяди Лени.
   К стыду своему о своем дяде я знал мало. Общался с ним редко, а если и приходилось, то старался фильтровать его болтовню, ибо я не знал большего хвастуна и фантазера, чем он. И если отбросить все враки, то получалась вот какая история его жизни.
   Он был самым одаренным из братьев и сестер. Судьба наделила его способностями к рисованию. Рисовать начал с детства и получалось это у него с легкостью и непосредственностью. Мешало одно - лень. Надо было развивать свой талант, учиться. Он и не думал об этом. Окончил десятилетку в Хвойной, пошел в армию. В армии его понесло на курсы прапорщиков, и дядя остался служить дальше. Зачем это ему было надо с его-то талантом, я не знал. Служил он в авиации, в аэродромном обеспечении, а потому и многие его фантазии были о том, как он летал на самолетах. Тетя Людмила как-то говорила, что на самом деле ни разу дяде Лене это сделать так и не удалось, даже пассажиром на пассажирском самолете. Служил он долго. Помню, когда я был маленьким, он приезжал к нам и дарил мне красивые значки с количеством парашютных прыжков. Снимал он их со своего ярко-синего кителя. А раз в воздух ему подняться не доводилось, значит, и значки были липовые.
   Не меньшей страстью, чем врать и рисовать, для него были женщины. Знаю точно, что первый раз он женился только в тридцать лет. Он сам мне об этом говорил, добавляя, что до этого был девственником. И тут после первого брака дядю Леню понесло: трижды он был женат, и в каждой семье обзаводился ребенком. Видно перебродило что-то в человеке. (Рассказывая Маше, об этом я умолчал). Кроме того, дядя Леня имел кучу любовниц. Женщины его любили: то ли за хвастовство, то ли за талант. Впрочем, он был красив. Крупные, мужественные черты лица, нос, губы, веселая искра в глазах.
   Не знаю точно, где он работал после армии. Но менял место работы он частенько, потому что еще одной его страстью стало пьянство. Всю жизнь его спасало рисование. Знаю, что он, переехав с сестрами в Хвойную, пытался устроиться учителем труда в школу, но не знаю - получилось ли. А в основном он подрабатывал, выстругивая разделочные доски, раскрашивая их и продавая. На бутылку, как правило, хватало. У нас, кстати, над газовой плитой висят три доски с конями, которыми по прямому назначению и пользоваться-то жалко. Это он их еще моим родителям подарил.
   -- Да, красивые, - подхватила Маша. - Сколько же надо пить, папа, чтобы сначала пропить квартиру, а потом залезть в долги стоимостью с целый дом?
   -- На самом деле ничего сложного. Думаю, жилье в Хвойной пока не очень дорогое.
   -- А ты часто бывал в Хвойной?
   -- Как же, конечно! Я там проводил все свои летние каникулы до последнего класса. Ездил так же, как и ты к своей бабушке.
   -- А какая она, Хвойная? Как у бабушки в Липецкой области?
   -- Нет, конечно. Во-первых, она намного больше. Это районный центр, крупная железнодорожная станция. Там много магазинов, помню, было два дома культуры - не знаю, есть ли сейчас, - две больницы, два парка, хлебозавод, пивзавод и много еще всякого. А во-вторых, совсем не похоже на село твоей бабушки. Географию изучаешь? У бабушки - Черноземье: хаты, кругом - поля, вокруг них - посадки. А здесь ты такого не увидишь. Дома все из бревен. А вокруг лес, и не простой, а чистый сосновый бор. Потому и называется станция Хвойной. А грибов...
   -- Подожди, папа, с грибами. Давай вернемся к дяде Лене. За что же бандиты его убили?
   Вот ведь Шерлок Холмс! - подумал я.
   -- Им надо было, - продолжала Маша, - взять его за шкирку, привести к тете Тамаре и заставить, чтобы он сам уговаривал свою сестру перевести дом на них. Он же должник их, а, значит, помощник.
   -- Не забывай, что все они там были пьяные и Булыги тоже...
   -- Кто? - прыснула Маша.
   -- Булыги. Это фамилия братьев-уголовников.
   Маша прыснула еще сильнее, привлекая внимание пассажиров. Вскочил Кузя, мирно спавший на полу.
   -- Нормальная фамилия - Булыга. Кажется, белорусская. Есть футболист такой. У меня на работе водопроводчик Булыга Анатолий Михайлович. Слово "булыжник" знаешь?
   Маша опять залилась хохотом. Детский сад!
   Наконец насмеявшись, Маша выдала:
   -- Булыги искали какие-то документы, а дом им был нужен, как Кузе пятая нога. И знаешь что, папа, сдается мне, они их нашли.
   -- Почему ты так думаешь?
   -- В противном случае разве они отпустили бы живой тетю Тамару... или, может быть... - Маша задумалась.
   -- Или может быть, они подумали, что нашли, - закончил я.
   -- Правильно, молодец!
   Похвала от дочери!
   -- Так, папочка, теперь давай поразмыслим, что они искали.
   -- Документы, а какие - неизвестно. О каких-то документах упоминала еще тетя Людмила в своем последнем письме. Помнишь, она приезжала к нам.
   Маша потянула и за эту ниточку. Пришлось рассказывать о тете Людмиле, благо времени было, хоть отбавляй. В конце рассказа я достал ее последнее письмо. Письмо очень заинтересовало Машу. Она читала и перечитывала два листика из школьной тетрадки, нюхала края, изучала конверт. В сущности, она еще ребенок, и все это для нее, конечно, игра в любимого книжного персонажа.
   -- Странное письмо, - меж тем заключила моя сыщица. - Ты обратил внимание, что на конверте нет штампа из места отправления.
   -- Да, но тут нет ничего странного. Такое частенько бывает - забыли поставить.
   -- Смотри, папа. Идет текст, продиктованный тетей Людмилой... так... размашистый почерк... заканчивается этот лист, а вместе с этим и тетя Людмила теряет сознание. И потом уже на другом листе эта "добрая душа", которой диктовали письмо, пишет свои слова от себя лично.
   -- И что тут странного? - не понял я.
   -- Повторяю: лист заканчивается одновременно с потерей сознания тетей Людмилой.
   -- Это совпадение.
   -- А как ты объяснишь, что второй листик, на котором слова уже не тети Людмилы, а незнакомого человека, не совпадает по цвету с первым. Он, судя по разной желтизне, вообще вырван из другой тетрадки. Вот представь: ты пишешь кому-нибудь письмо, вырываешь из тетради лист, он у тебя заканчивается. Ты что же, будешь вырывать лист из другой тетрадки?
   -- Погоди... Что ты хочешь этим сказать? - но догадка уже и сама озарила меня.
   -- Что до нас, возможно, дошла не вся информация. Человек, которому тетя Людмила диктовала письмо, оставил у себя второй лист, а нам подсунул другой. Следовательно, нам нужно найти этого человека.
   -- Как же ты его найдешь?
   -- Элементарно...
   Тут уж прыснул я. Как это моя дочь не добавила к слову "элементарно" фамилию доктора Уотсона. Но Маша не дала мне посмеяться, осадив меня неожиданными выводами:
   -- Это женщина, молодая, примерно двадцати лет, в больницу попала ненадолго, а работает она на почте.
  Наверное, я хлопал глазами от неожиданности, - Маша, посмотрев на меня, улыбнулась:
  -- Все просто, папа. Хотя бы что это женщина, тебе понятно?
  -- Почерк?
  -- Да. И обстановка. Письмо написано в больнице, более того - в женской палате, тетя Людмила ведь не вставала. Дядя Леня к ней ни разу не пришел - он исключается. Из мужчин остаются только родственники больных и врачи. Родственников отметаем. Врачи этого делать не будут, им и без того дел хватает. Поверь мне, я знаю, сама ведь с аппендицитом лежала. Но даже и из женщин никто к твоей тете не приходил, она об этом пишет в письме. Значит, остается только соседка по палате. То, что она молодая, можно сделать вывод легкому налету духов, сохранившихся оттого, что ты держал письмо в конверте. Плюс психология пожилых женщин: если и просить кого-то, то не ровесницу, а того, кому не трудно будет это сделать.
  "Психология пожилых женщин"! Двенадцатилетняя девочка! Я был потрясен. Впрочем, вспомнил: небось, залезла в книги мамы-психолога.
  -- Почему же ты сказала, что в больнице эта женщина лежала недолго? В письме же написано: "Сама лежала в больнице". Только не говори, что это тоже элементарно.
  -- Этот пункт самый уязвимый. Тут я вспомнила о другой психологии - лжеца. Если она обманула нас, утаив второй лист письма, почему бы ей, объясняя задержку письма, не приписать, что она сама лежала долго в больнице. А то, что эта женщина работает на почте, я вывожу из-за отсутствия штампа на конверте. Штамп со временем отправления чуть ли не на два месяца позже смерти тети мог вызвать подозрения, как бы долго эта женщина в больнице не лежала. А так часть вины за задержку можно свалить на плохую работу почты.
  Тут в голове у меня забрезжила неожиданная догадка.
  -- Маша, ты говорила, что за это лето перечитывала только "Шерлока Холмса"?
  -- Да.
  -- И сколько же раз?
  -- Четыре...
  Четыре! Четыре тома по четыре раза! Штудировала!
  Маша быстренько попыталась перевести тему разговора:
  -- Но это к делу не относится. Значит, сначала мы...
  Тут я уже не выдержал:
  -- Сначала мы должны продать дом! Потом походить по лесу, пособирать грибы...
  -- Опять грибы!
  -- ... и благополучно живыми и здоровыми вернуться домой. Кому-то скоро в школу!
  -- Опять школа!
  -- И больше никаких расследований, поняла!
  
  
  
  Родные пенаты.
  
  В Будогощи мы пересели в рабочий поезд, который специально дожидался электричку. Кузя даже успел пометить местные столбы. Билеты купили у проводников. Проблем с провозом собаки не возникло, и так было пройдено последнее препятствие, отделявшее нас от приключения.
  Всю оставшуюся дорогу до Хвойной, я пытался объяснить дочери, почему мы не будем влезать в эту историю. Она слушала внимательно, потому что я сразу показал ей свой шрам под сердцем, и Маша узнала, наконец, откуда он появился.
  Это было незадолго до ее рождения. Странная история с моей книжкой, только что вышедшей. Персонажи ее ожили, или, вернее, существовали в действительности, хоть я, ее создатель, об этом и не знал. Одни из них - бандиты - гонялись за другим - фотографом. И тут встрял я со своей книжкой, как раз поступившей в продажу. И пришлось мне самому искать этого выдуманного мной фотографа, пока не получил нож в бок. С тех пор мы с Надей зареклись: никаких историй и приключений - испытавшие их в другой раз себе такого не пожелают. И вот теперь ты, Маша, хочешь сбить меня с дороги. А знала бы ты, как переживает сейчас твоя мама!
  Но, похоже, из всего услышанного моя дочь сделала единственный вывод:
  -- Так, значит, вот откуда у меня такие таланты. А я-то начала подумывать, не сосед ли виноват...
  Тут уж она получила от меня хороший подзатыльник.
  И вот она - Хвойная.
  Мы сошли с поезда, и в нос ударил густой сосновый воздух.
  -- Чувствуешь?! - торжественно спросил я у дочери и глубоко вдохнул. Запах детства! Кузя вытянул поводок-рулетку на все пять метров и радостно забегал, тоже поднимая нос вверх и принюхиваясь, но скорее по другому поводу. Видно, недавно здесь пробегала течная сука.
  Мы пошли наискосок от вокзала по тропке с двух сторон заросшей кустами, по которой я всегда шел к бабушкиному дому, приезжая в Хвойную. Перешли вокзальную улицу рядом со столовой, где когда-то, будучи уже на пенсии, бабушка подрабатывала посудомойкой, чтобы накопить денег к приезду внуков. Также наискосок вышли на улицу Денисова, а потом - на Пионерскую, и пошли по ней.
  -- Все улицы в этой части поселка параллельны, - объяснял я Маше.
  -- Я уже заметила.
  -- Вокзальная, Денисова, Пионерская, Шоссейная... - перечислял я с восторгом, охватившим меня, и вдруг запнулся. Название следующей забыл. - Ах да, потом Железнодорожная, потом наша, Восьмое марта и последняя - Речная.
  -- И вся деревня?
  -- Это не деревня, а поселок городского типа, районный центр, и улиц здесь еще очень много, я же тебе говорил.
  От вокзала до нашей улицы Восьмое марта было ходьбы минут двадцать. И вот она, наконец!
  -- Странное название, - прочитала Маша старую табличку на угловом доме, - улица Восьмое марта. Было бы хоть: улица имени восьмого марта.
  -- Маша, прекрати везде искать странное.
  По-моему, она просто посмеивалась над моей восторженностью.
  Мы уже подходили к нашему дому. Потянулись дома ближайших соседей.
  -- Не знаю, как сейчас, а раньше здесь жила Терещиха, в следующем доме Еромыгины, потом баба Лиза. А по этой стороне: баба Ириша, потом наш дом, потом Садовничиха.
  Маша фыркнула. Мне же эти имена ласкали слух.
  -- А где соседи Булыги? - вспомнила дочь.
  -- Это внуки бабы Ириши. Сама-то она, конечно, уже умерла, она ведь была старше моей бабушки. Вот их дом. А дальше - видишь, в конце улицы заготскот...
  -- Загот - что?
  -- Заготскот - "заготовление скота" сокращенно. Потом расскажу.
  -- Где же конец улицы? Конца-то чего-то не видно...
  Я уже и сам заметил. Разрослась улица Восьмое марта: раньше за заготскотом было поле, а там - и лес. Теперь же новые дома уходили вдаль.
  И тут мы были обнаружены соседями, не помешали и надвигавшиеся сумерки. Первой нас увидела в окно бабка Настя Еромыгина, не поленилась, вышла во двор, подбежала к калитке:
  -- Никак Паша Заманихин приехал?
  Глупый вопрос, когда вот он, я, улыбаюсь и киваю головой, но так тут было принято спрашивать, и выслушивал я это каждый раз, когда раньше приезжал на каникулы к бабушке.
  -- А это дочка что ли твоя?
  Я опять кивнул.
  -- Экая уже большая!
  Раньше эта фраза относилась ко мне, маленькому: "Экий уже большой!" - дальше обычно следовало философское отступление о времени и теперь не замедлило оно прозвучать:
  -- Вот время-то летит, времечко! - вздохнула бабка Настя
  -- А как Сашка поживает? - Спросил у бабки я. С ее внуком Сашкой мы в детстве вместе бегали, а потом как-то наши дорожки разошлись, хоть и жил он тоже в Петербурге.
  -- О, он сейчас большой начальник, - ответила она, но не без гордости, а с упреком, - к бабке даже некогда заехать.
  На высокий голос бабки Насти из дверей следующего дома, что напротив нашего через дорогу, высунула сухонькое личико бабка Лиза. Жива еще! Помню, лазили к ней в огород на огромную старую черемуху, ели недозрелые вяжущие ягоды, а бабке Лизе приходилось гонять нас, и еще в те времена была она дряхла.
  -- Здравствуйте, - крикнул я ей, но она, похоже, меня не узнала.
  Из дома Булыг, что рядом с нашим, никто не вышел, но я видел, как колыхнулась за окном занавеска. Видно не хотели они со мной здороваться, впрочем, как и я с ними. Знал я их тоже с детства. Старший из них, Иван, был младше меня на четыре года. Баба Ириша частенько просила меня взять поиграть с собой Ваню, а за ним тянулся и его брат Тарас. Третий, младший, в те времена еще не родился. Молодцы эти всегда тяготили нас. Мы частенько убегали от них, прятались, и бабе Ирише приходилось забирать своих внуков, дружно ревущих богатырским плачем, и ругала она на чем свет стоит нас, больших, выглядывающих из-за угла. Тяжеленько приходилось бабе Ирише. Отца у внуков не было. Мать сидела в тюрьме. Помню, вышла она, когда было мне уже лет шестнадцать, родила своего третьего, Степана, и опять села.
  В другом соседнем с нашим доме жила баба Маша Садовникова. Теперь там в окнах было темно.
  Мы стояли перед нашим домом. Калитка была приоткрыта.
  -- Странно, как ты... - начала опять Маша.
  -- Помолчи уж!
  -- Я хотела сказать только, как ты и за сколько, и какому дураку собираешься продать эту рухлядь. Жили бы мы вот там, - показала она на соседний дом Садовничихи, большой высокий, на фундаменте, выступающем на два метра от земли.
  -- Наш не хуже, - буркнул я.
  Вошли во двор. В сумерках он показался мне запущенным, неприбранным. По всему двору валялись какие-то бумажки. По бетонной тропинке вдоль дома мы подошли к крытому крыльцу. Дверь, естественно, была закрыта на висячий замок.
  -- Сейчас найду ключ, - сказал я, поднял руки, пошарил над дверью. Ключа не было. У тети Тамары я даже не спросил, куда они обычно прятали его. Под ковриком? Ковриком и не пахло. Возле крыльца был камень. Еще бабушка всегда клала ключи под него. Спустился со ступеньки, склонился над камнем - и точно - нащупал.
  -- Не надо ключа, папа.
  Я удивленно посмотрел на Машу, а она демонстративно взялась двумя пальцами за накладку под замком и вытащила ее вместе с гвоздями. Дверь открылась, замок остался висеть на месте.
  -- Папа, можно я теперь скажу слово "странно"?
  -- Ты уже сказала, достаточно.
  Мы поднялись по крыльцу. Следующая дверь в сени тоже была не заперта. Из сеней внутрь вела еще одна дверь, утепленная, которую на запоры никогда и не закрывали. Та самая дверь, за которой пытался спрятаться дядя Леня, заперев ее изнутри на хлипкий крючок. В темноте сеней я наощупь по памяти сразу нашел ее ручку, открыл, и мы переступили через порог. Маша ахнула...
  Дом наш устроен до гениального просто. Если отбросить все перегородки, разделяющие комнаты, посередине будет стоять русская печь. Перегородки делят дом крест-накрест. Получается четыре комнаты, включая кухню, и в каждой теплый угол печки.
  Та комната, в которой мы оказались была самой маленькой и на городской манер называлась "коридор", хотя, конечно, никакой это был и не коридор. Из мебели здесь была старая тумба и лавка, да еще рукомойник, который не помещался на кухне. Рядом с рукомойником стояло ведро с чистой водой, сейчас пустое, а над рукомойником висело большое зеркало в раме.
  И правда, как тетя Людмила сообщала в последнем письме, теперь от края его по диагонали проходила большая трещина - дядя Леня не сдержался, саданул по своему отражению. И его ведь можно понять, потому что сверху по раме зеркала шла вырезанная надпись: "Что может быть трудней: смотреть в себя и жить". Надпись, как и раму, сделал Алексей Зиновьевич, второй муж бабушки. Говорится же: в разбитое зеркало смотреться - к несчастью. И вот, пожалуйста. Сколько прошло с того момента, как зеркало треснуло, сколько понадобилось времени, чтобы случилось несчастье? А ведь было это зеркало со своей загадочной надписью для меня и еще одним символом: это бабушкина семья - бабушка и все ее пятеро детей. Что же сталось, когда зеркало разбилось?
  Напротив была самая большая комната. Здесь были кровать, диван, комод, на котором раньше стоял телевизор, а сейчас почему-то его не было. Слева от коридора кухня. Тут помещались только буфет, стол да газовая плита. Холодильник издавна, по деревенской традиции находился в холодном месте, в сенях. Пройдя через кухню можно было попасть в комнату бабушки, всю заставленную мебелью: два шкафа, еще один комод, узкая высокая кровать. Эта последняя комната была меньше большой за счет того, что перегородка между кухней и комнатой сдвинута дальше, чем между большой комнатой и коридором.
  В проемах перегородок вместо дверей всегда висели занавески. На полу в огромном количестве один на другом лежали половики, вытканные бабушкой.
  Когда гости попадали первый раз в наш дом, всегда ахали, потому что во всех комнатах, на всех стенах висели удивительные поделки дедушки Алексея Зиновьевича, начиная от зеркала в коридоре и кончая всякими резными ковшиками и кружками. Потом и дядя Леня начал вносить свою лепту, появились разделочные доски на стенах: дальше этого его фантазия не шла - не хотел он повторять работы отчима.
  Но теперь, возможно, Маша ахнула и не из-за этого. В доме был полный развал. Все перевернуто вверх дном, все сдвинуто, разбросано. Конечно, никаких занавесок в проемах дверей и на окнах. Видно, обыск тут был первостатейный.
  -- Как они еще печь не своротили! - вырвалось у меня.
  На всем лежал хороший по толщине слой пыли. С пылью в этом доме всегда были проблемы. Помню, бабушка чуть ли не каждый день возилась с тряпкой, что-то вытирая и вытирая. Не факт, что так же часто это делала тетя Тамара.
  С сожалением Маша посмотрела на двухконфорочную плиту, стоявшую в углу на кухне:
  -- Я думала, мы будем печку топить, а тут, оказывается газ проведен, как у бабушки.
  -- Нет, газ не проведен. На улице стоит газовый баллон, - я показал дочке в окно на железный ящик у стены. - А печь обязательно растопим, если будет холодно.
  Дело в том, что хоть и ездила Маша к бабушке в деревню, а не искушена была настоящей деревенской жизнью. Там у бабушки одно слово - деревня, а сама бабушка живет в трехкомнатной квартире в пятиэтажном доме, естественно, со всеми удобствами. Потому и вызвал у Маши такой восторг поход в туалет, который был во дворе за домом.
  -- Смотри, не провались, - сказал я ей на ее радостные возгласы изнутри.
  Отдохнув немного, осмотревшись, мы начали наводить порядок хотя бы в одной комнате, большой, чтобы можно было лечь спать. Кроме того, мне надо было приготовить ужин ребенку.
  Уже в полной темноте я сходил на колодец за водой, поставил кипятиться воду. Достал из рюкзака пачку макарон и тушенку - универсальное блюдо для нас и для Кузи.
  Кузя, кстати сказать, походил, походил по дому, понюхал, чихнул пару раз и запросился на улицу. Я выпустил его во двор, закрыв калитку, чтобы этот любитель девочек не пошел искать приключений по всей Хвойной. Но Кузя серьезно отнесся к своим обязанностям. Я наблюдал в окно, как он, обследовав двор, улегся перед крыльцом, то и дело навостряя уши. Охранник! Видно, сбылась его, городского пса, мечта. Жалко, что будки во дворе не было.
  Маше я вручил сырую тряпку и велел вытереть пыль, пока готовится ужин. Собрать в кучу и вынести пока в сени все бабушкины половики предстояло мне - завтра вытрясу. Маша филонила, постоянно отвлекаясь на всякие поделки и безделушки - нового и интересного было в доме много. Но вскоре она - уже без тряпки - притащила мне какую-то газету.
  -- Смотри, папа, что я нашла.
  "Известия". Газета помимо своего обычного сложения вчетверо, была еще несколько раз сложена вдоль, превратившись в плотную полосу. Я ее развернул, привычно пробежал по строкам глазами и отпустил из одной руки. Газета сама сложилась гармошкой как прежде.
  -- Ну и что? - спросил я.
  -- Как "что"? - изумилась Маша. - Ты на число посмотри. Третье августа!
  Маша не дала додумать мне самому.
  -- Здесь, папочка, кто-то хорошо покопался, пока тетя Тамара пряталась у знакомых. Она ведь после убийства ни разу здесь и не была. Как ты думаешь, могут Булыги читать такую газету, как "Известия"?
  -- Думаю, вряд ли...
  -- Тогда здесь был кто-то еще. Вопрос: зачем?
  
  
  Последний погожий день.
  
   Я проснулся от холода. Был восьмой час, Маша еще спала. Я накрыл ее своим одеялом и побежал на улицу - понятно зачем. День обещал быть чудесным. Солнце, вырвавшись из объятий ночных облаков, поднималось над лесом и с утра уже припекало. А роса у меня под босыми ногами была ледяная. Сразу вспомнилось детство здесь у бабушки, как вот также, босиком, я бежал по утру в туалет.
   Освободившись от давившего бремени, я не стал спешить в холодный дом и решил погреться лучше на солнышке. Рядом с туалетом был огород. Конечно, я представлял, какое там может быть запустение после смерти тети Людмилы, но то, что я увидел, представить было невозможно. Огород-кормилец был за отдельным забором из вертикально стоящих жердей, и поэтому, пока не подойдешь к его калитке, не увидишь, что там внутри. На том лелеемом бабушкой месте, где всегда красовались ровные высокие грядки с узенькими проходами меж них, теперь чернели три большие ямы в половину человеческого роста глубиной. Кругом кучи вырытой земли. И никакого урожая! Лишь у дальней стенки разросшийся укроп, да в другом углу куст смородины с засыхающими неубранными ягодами. Огород-кормилец, дяде Лене был не нужен.
   Стоило привести сюда Машу, вот бы закипело расследование. Потому-то я, наоборот, решил ей пока ничего не говорить.
   За огородом было картофельное поле, полого спускавшееся к речке Талке. Неужели и его таким же образом перерыли? Неужели мы остались даже без картошки? - мелькнуло у меня с тревогой. На огород я рассчитывал, на одних макаронах долго не протянешь, тем более с дочкой. Но нет, на картофельном поле была всего лишь одна небольшая ямка рядом с забором огорода. Картошку нам оставили, но в каком виде! Ни разу ее не пололи и даже, кажется, не окучивали. И все же из-под высоких сорняков выглядывали уже засыхающие стебли деревенской кормилицы.
   Свистнув Кузю, я по тропинке спустился с ним на задки огорода и через заднюю калитку вышел к речке. Тут были раньше мостки, на которых бабушка полоскала белье. Сюда же мы ходили по утрам умываться. Ностальгия захватила меня, и была она приятна и тепла, как дымка утреннего тумана, лежавшая над речными берегами. На некоторое время вернулось спокойствие. Все эти ямы и другие странности, что так манили к себе Машу, мне лишь мешали.
   Но отпускать меня они не собирались. Подойдя к дому, я внимательнее взглянул на бумажки во дворе, на которые вчера в сумерках лишь скользнул взглядом. Фотографии! Старые бабушкины и тети Людмилины фотографии! Они были разбросаны по всему двору, многие отсырели от росы, многие были порваны. Пролежали они тут, видно, немало. Собирая их, под старым кустом бузины я нашел и шкатулку, в которой всегда они хранились. Кто-то сидел во дворе в открытую, смотрел фотографии и тут же их раскидывал, а потом и шкатулку швырнул подальше. Я знал, что эту шкатулку делал еще дедушка, отчим бабушкиных детей. Красотищи необыкновенной! Украсила бы любой интерьер, а ее - под бузину.
   Когда я со шкатулкой, в которую снова положил фотографии, вернулся в дом, Маша уже не спала, лежала под двумя одеялами и читала мою книжку о кладах.
   -- Представляешь, - сказала она, оправдываясь, - в этом доме ни одной книги нет. Не читать же мне "Известия".
   -- Читай, читай. Как раз для твоего возраста, только, чур, потом не говори, что тут клад искали, а то сейчас начитаешься...
   Как и задумывал, я взял полотенце, зубные щетки и потащил Машу на речку умываться. В городе она как-нибудь отвертелась бы, но тут ей все было в диковинку. Побежала за мной, как миленькая, неловко, осторожно ступая босиком по утренней земле.
   Все же, любопытная, сунула свой нос, проходя мимо огорода, посмотрела над калиткой внутрь, подпрыгнула, но роста не хватило, и спросила:
   -- А тут что?
   -- Тут огород, - постарался я сказать как можно более непринужденно, чтобы не привлечь Машиного внимания, и она тут же о нем забыла. Огороды не интересовали ее с малых лет, когда бабушка звала ее даже и не поработать немножко, а просто пойти, поесть ягод.
   Спустились к речке. Талка хоть и неширока, не могла не вызвать Машиного восторга. Заразила Маша и Кузю, заставив его залезть в воду. Кузя не особый любитель купаться, но тут как раз была его любимая глубина - ему по пузо. Выскочил из воды и начал бегать по берегу, согреваясь, играя. Вода в Талке очень холодная, на то она и Талка.
   В этот день нам предстояло расклеить объявления о продаже, еще нужно было приводить в порядок дом, чтобы хоть кто-нибудь на него позарился.
   Объявления были напечатаны еще в Петербурге, клей привезен с собой. Оставив Кузю сторожить дом, мы с Машей пошли по улице Восьмое Марта и шлепали на столбы свои бумажки. Дошли до самого начала улицы, до школы и направились по улице Связи. Возле магазина, где мы тоже пристроили свое объявление, Маша увидела вывеску почты и предложила мне:
   -- Зайдем?
   -- Зачем?
   -- Спросим, кто тети Людмилино письмо отправил...
   Реакция моя была мгновенна. Я напомнил дочери, что мы тут для другого, и я не позволю ей влезать в какие бы там ни было истории. Маша сникла.
   -- Тебе самому разве не интересно?
   -- Нет, - отрезал я. - И ты забудь.
   Сам я забыл тут же, потому что погрузился в воспоминания, и рассказывал Маше о том, где мы проходим. А прошли мы не мало. Перешли реку Песь по пешеходному мосту возле больницы, и я показал, где я обычно купался и как прыгал с этого моста в воду. За Песью был Поселок и здесь тоже было о чем рассказать. Впечатления мои были радостные и в то же время тягостные. Хвойная изменилась неузнаваемо. Та же вот речка Песь обмелела, и с моста теперь уже, наверное, не прыгнешь. Вроде бы и жизнь в Хвойной стала лучше, а вроде бы и обветшало все. И немудрено: последний раз я был здесь пятнадцать лет назад. И не знаешь, что лучше: бывшие времена, когда за хлебом очереди каждое утро, или нынешние, когда ларьки на каждом углу. Повстречал двух знакомых, каждого поотдельности, но обоих с одинаковыми пропитыми рожами. Один предложил отпраздновать встречу, я отказался, кивнув на дочь. Тогда знакомый занял у меня в долг пятьдесят рублей - пошел праздновать один.
   -- Ну, у тебя и друзья! - тут же заметила Маша.
   -- Надеюсь, не все здесь еще спились, - только и смог я ей с грустью ответить.
   Возвращались мы уже к обеду, который, кстати, надо было еще приготовить. Возле дома была еще одна встреча. Мимо проходил старичок, неказистый, обветшалый, но что-то в нем опять напомнило мне о детстве, пронзило все нутро.
   -- Дядя Коля? - спросил я его неуверенно. Он обернулся и сощурил левый глаз. Точно - он! Правым глазом он не видел, выбили из рогатки еще в военное детство. Не сразу, не сразу он меня признал. Пришлось напомнить о чудесных дальнобойных луках, которые он бескорыстно изготавливал для нас, мальчишек, да о том, как мы лазили проказничать на консервный завод за Талкой, когда дядя Коля работал там сторожем.
   -- Ну как же, помню, - сказал он, но я видел, что имени моего он сразу вспомнить не мог, а ведь он учился когда-то в одном классе с моей мамой и был безнадежно, одноглазый, в нее влюблен, - да-да, Павел, Ленькин племянник, - и вдруг он переключился на нежелательную тему: - Леньку-то как изувечили... - показал он на окна Булыг (мы как раз стояли перед их домом, и занавеска там опять дрогнула - наблюдают), - А и поделом ему, наглецу, я бы, коль знал, тоже пришел добавил. Задолжал всему поселку... Деньги отдавать ты, что ли, будешь?
   -- Отдам. Сколько? - и я честно полез за кошельком.
   -- Охолонись! - поймал мою руку дядя Коля. - Всему поселку все равно не отдашь. И особ статья - Булыги. Я-то денег с тебя не возьму, а те не слезут. Вот и разберись-ка с ними, потому как жизни они тебе тут не дадут: либо ты - их, либо они - тебя. Справишься с ними, вся улица тебе спасибо скажет, и дядька твой, покойник, тебе поклонится.
   -- А в чем дело?
   -- Сам скоро все узнаешь. А не допетришь, так приходи ко мне - разъясню.
   -- По-моему он стал немножко того, - сказал я Маше, когда мы отошли от дяди Коли, чтобы дочь моя не особо брала в голову этот непонятный разговор, но Маша таинственно помалкивала - уже сопоставляла известные ей факты, - Кстати, вот тебе достойный партнер для шахмат. Дядя Коля классно играет, даже и не уверен, сможешь ты у него хоть одну партию выиграть. Во всяком случае, это интереснее, чем играть со мной или с Муздриком.
   Мы вошли к себе во двор. Слева за реденьким забором копалась на огороде новая хозяйка Садовничихиного дома. Маленькая пожилая женщина из тех, которые вылизывают свой огород до совершенства. Повернулась к нам, улыбнулась морщинами:
   -- Здравствуйте, соседи, - сказала просто, а мне было странно видеть за забором кого-то другого, совсем непохожего на грузную ленивую Садовничиху.
   -- Здравствуйте, - ответили мы, больше глядя в свое окно - там Кузя бесновался от радости. Не разбил бы стекло.
   -- Эй, соседи, подождите, - окликнула нас женщина и торопливо подошла к заборчику со своей стороны. - Я смотрю, у вас огород пустой... На-ка, парень, возьми огурцов.
   Огурцы были у нее в переднике, концы которого она держала одной рукой.
   -- Не надо, спасибо, - попробовал я отказаться.
   -- Бери, бери. Ну-ка, иди сюда.
   Было столько властности в ее голосе, что я подошел. Она протянула мне через забор небольших крепеньких огурчиков и вдруг сказала: - Подожди, - бросила на землю оставшиеся в переднике огурцы и быстро нарвала луку и редиски.
   -- Да зачем же, - вяло сопротивлялся я.
   -- Бери, по-соседски. Девочке твоей надо витамины, - и представилась: - Меня зовут Екатерина Алексеевна, а тебя ведь - Павел?
   -- Да, а это - моя дочь Маша.
   -- Ну вот и познакомились, - снова расплылись у нее морщины по лицу. - Если что - соли там, спичек - обращайся, не стесняйся.
   -- Хорошо, спасибо, - я был тронут.
   И вдруг она охнула:
   -- Что же я, дура старая, огурцов, редиски дала, а чем заправить? Масла-то постного у вас, небось, нет? - и, не дожидаясь моего ответа, побежала в дом.
   -- Постное масло это - какое? - поинтересовалась Маша.
   -- Подсолнечное.
   Делать нечего, стали ждать. Выпустили пока во двор Кузю.
   Екатерина Алексеевна вышла из своего дома, но в руках у нее была не одна бутылка, а две.
   -- Это масло, - показала она на маленькую бутылочку, - а это мед.
   -- Да зачем же мед! - уже начал раздражаться я. - Еще и такую большую бутылку!
   Мед здесь в Хвойной был редок и дорог - пасек ни у кого не было. А бутылка литровая.
   -- Да ты не понял, парень. Это мед, медовуха. Как пиво. Попробуй, сама делала.
   На том и отвязались.
   Впрочем, обед благодаря Екатерине Алексеевне получился на славу: Я быстро выкопал пару кустов свежей картошечки, пожарил, Маша соорудила салат из огурцов, редиски и лука, да еще укропчика взяли с собственного огорода. Порезали и колбасу, но она пользовалась успехом только у Кузи. Мед оказался отменным, не пил ничего вкуснее, но одолеть я смог не больше трети бутылки. И захмелел.
   После обеда Маша откуда-то вытащила шахматную доску невероятно больших размеров, которую, видно, приметила еще вчера, и предложила поставить мне мат. Я уже давно безнадежно ей проигрывал, а потому с ней и не играл, чтобы не подрывать свой родительский авторитет. Вот и сейчас сослался на занятость и предложил отвести ее к дяде Коле. Маша, конечно, застеснялась. Пришлось ей, как всегда, посадить перед собой Муздрика. Так получалось, что, думая за этого своего партнера, она играла с ним на равных, и борьба была бескомпромиссной.
   Как и все безделушки в этом доме, шахматы были необычные. Но дело в том, что я видел их впервые. Неужели дядя Леня сделал что-то другое помимо своих разделочных досок? С внешней стороны шахматные клетки были не нарисованы краской, как бывает на обычных досках, а инкрустированы из темной породы дерева. Белые клетки были свои, от доски. Но шахматные клетки занимали на доске не все пространство: со всех четырех сторон были размещены широкие поля, от чего доска и была таких внушительных размеров, и на полях этих со всех четырех сторон клубками ворошились инкрустированные змеи. Смотреть на это было и интересно и жутко.
   -- Класс! - воскликнула Маша, лишь открыла шахматную доску. - Смотри, папа!
  Фигуры были выточены из двух пород дерева - светлого и темного. Пешки - миниатюрные ратники с копьями, ладьи - в виде башенок с острыми кремлевскими краями, кони с всадниками встали на дыбы, у всадников занесены мечи. Вместо слонов - фигуры с мечами в ножнах с остроконечными шлемами; ферзи - две королевы, две длинноногие девушки в коротких туниках с маленькими коронами принцесс на головах; короли в шапках Мономаха, прижимали к груди державу и скипетр. Мы долго разглядывали каждую фигурку.
   -- Это, наверное, тоже дядя Леня сделал, - предположил я.
   -- А, может, дедушка?
   -- Если бы дедушка, я бы все детство играл в эти шахматы, а я их вижу впервые.
   -- Но ведь видно, что они старые.
   -- Может, дядя Леня взял их у кого-то отреставрировать... Впрочем, кто ему даст.
   -- Папа, давай возьмем их с собой...
   -- Возьмем, конечно, - уверил я дочь, но невольно вздохнул, потому что взять с собой на память хотелось много, а еще ведь и Кузю надо тащить.
   Наконец Маша достала все фигуры. С внутренней стороны доски были выжжены какие-то буквы. Маша попробовала их прочитать, но ничего не получилось - буквы в слова не связывались. Тем не менее, она тут же заметила, что присутствовали все буквы русского алфавита, в произвольном порядке, и многие из них были написаны по три по четыре раза.
   -- Наверное, тоже какая-нибудь игра, вроде твоего "Эрудита", - предположил я.
   Я наконец-то занялся уборкой и первым делом взял единственное найденное мной ведро и пошел за водой. С водой в этом доме всегда была проблема, потому что колодца во дворе не было. Ходить на Талку неудобно, и считалось, что вода там с некоторых пор грязная от очистных сооружений ближайшего микрорайона - семи или восьми двухэтажных домов, построенных в семидесятых годах. Потому за водой мы ходили к колодцу в заготскот. Пришло время рассказать и о нем. Это аббревиатура "заготовление скота". Были и такие: заготзерно, заготлен.
   Заготскот представлял собой когда-то огороженную территорию, состоящую из двух дворов: для скота и для людей. Скотина размещалась в одном свинарнике и двух коровниках. Со всего района привозили коров и свиней большими партиями на грузовых машинах. А потом маленькими партиями увозили на бойню, что была за речкой Талкой недалеко от кладбища. Когда мне было лет десять, все это еще функционировало. Маленькими мы, мальчишки и девчонки, только и делали, что толклись в заготскоте, лазили по многочисленным заборам и смотрели на коров.
   Задолго до развала Советской власти, все само здесь развалилось и пришло в запустение. Причин не знаю, но сначала обвалилась крыша у свинарника, и свиней уже больше не привозили, а потом почему-то перестали привозить и коров, хоть коровники были в порядке, пока их не растащили по бревнышку. С той поры осталось только название для той части заготскота, где жили люди. Здесь было три длинных шестиквартирных дома. Квартирки были маленькие, однокомнатные, планировка одинаковая: с улицы попадаешь в кухню, где стояла печка-плита, из кухни - в небольшую комнату с одним окном. Это еще что, бабки рассказывали, что в пятидесятых годах эти дома перестроили, а раньше это были просто бревенчатые бараки, разделенные внутри на клетушки-комнаты с общим входом. Жили в них те, кто работал в заготскоте. Мой дедушка, Алексей Зиновьевич, какое-то время здесь начальствовал. Ему, как начальнику, и выделили дом рядом с заготскотом, тот дом, который я теперь собирался продавать.
   Когда я подошел к колодцу, возле него судачили две женщины. Одну я узнал - Екатерина Алексеевна, чудесный мед которой до сих пор бродил в моей голове. Другая женщина была мне не знакома, хоть и знал я здесь, в заготскоте, всех. Видно, из новых. Молодая, беловолосая, лет двадцати пяти, не больше, она озорно посмотрела на меня и сказала Екатерине Алексеевне так, чтобы и я слышал:
   -- Смотри, Алексеевна, красивого мужчину с пустым ведром встретили - не видать теперь тебе счастья в магазине, можешь и не ходить, - и засмеялась звонко, заразительно.
   Я, смутившись, не смог придумать ничего лучше, как только поздороваться.
   Два пустых ведра хохотушки стояли на сырой скамейке для ведер. Свое я поставил на вторую скамеечку, открыл крышку колодца и стал опускать вниз шест колодезного журавля. С непривычки трудно это занятие, ведро то и дело билось о бетонные кольца внутри. Право, вчерашним вечером, в темноте у меня получалось ловчее.
   -- Ну и шумишь же ты, дядя, - заметила молодуха.
   Наконец я поднял ведро с водой, перелил, плеская, в свое. И тут хохотушка сказала:
   -- Молодой человек, не могли бы вы наполнить ведра и мне. Заодно и потренируетесь.
   -- С радостью, - нисколько не обидившись на явный сарказм, ответил я и начал снова опускать шест. Журавль споро заскрипел.
   -- Так все-таки дядя или молодой человек? - спросил я, потому что за моей спиной молчали; видно, наблюдали, как я справляюсь. - А вообще-то меня Павел зовут, можно Паша.
   -- А меня - Настя. А это - Алексеевна.
   -- Мы знакомы, - вставила Екатерина Алексеевна, - это ведь теперь сосед мой.
   -- Да? Что же ты молчала, старая?
   Когда я уходил со своим ведром, спина моя чесалась от их взглядов. Готов поспорить, они еще долго обмывали у колодца мои косточки.
   Грязи в доме было по уши, и вскоре мне снова понадобилось идти на колодец. Там я опять встретил Настю. Теперь она была одна. Она набирала уже свое второе ведро, и получалось это у нее споро, не проливая ни одной капли.
   Я подошел бесшумно, она вздрогнула.
   -- Ты что же, преследуешь меня? - спросила она строго, но с улыбкой.
   Я смутился:
   -- Почему же? Нет. За водой пришел, уборку затеял...
   -- У-у, какой хозяйственный! А сразу два ведра тяжело носить?
   -- Что-то не нашел второго. Вот это и то для чистой воды. Потом приходится переливать в тазик. А сама ты, Настя, не подкарауливаешь ли меня здесь? - нашелся я.
   -- Вот еще! - возмутилась она. - А бак на огороде кто за меня наполнит?
   -- А муж что же? - пустился я в разведку.
   -- Муж объелся груш, - отрезала она.
   И тут мед, что ли, во мне взыграл? Куда меня понесло? Сам себя не узнавал.
   -- Так давай помогу...
   -- Опоздал уже. Последние два ведра.
   И пошла, мелко переступая ногами под тяжестью ведер, громко шлепая задниками шлепанцев по голым пяткам. Знала, что я не спускаю с нее взгляд.
   Всю обратную дорогу с полным ведром я клял себя за такую опрометчивость. А если бы она попросила меня помочь? Приехал с дочкой, а сам с местными девками заигрываешь. Маша быстро все "расследует".
   Половиной оставшейся воды я домыл пол и больше на колодец не пошел. Думал, хватит до утра. Присел отдохнуть со стаканом соседкиного хмельного меда. Но Маша, как назло, будто с цепи сорвалась, пьет и пьет прямо из ковшика. С жареной картошки что ли? Да и сам я, но тут понятно - с меда. Пришлось вечером опять идти за водой.
   -- Пошли со мной, - позвал я дочку, посмотришь, какой он, настоящий колодец.
   Но Маша отмахнулась, она играла в какие-то свои игры с Муздриком и Кузей.
   На дворе уже смеркалось.
   У колодца никого на этот раз, слава богу, не было.
   И тут послышался лязг ведра. Я обернулся. Она! Переоделась в белую кофточку и розовую юбку, будто лебедь выплыла из темноты. Но шлепанцы те же, так же шлепают по голым пяткам. Не думал, что это может возбуждать мужчину. И вдруг опять меня понесло. Точно, от меда!
   -- Ага, значит, ты меня преследуешь? - Продолжил я старый флирт. И вспомнил: ведь шел сейчас я к колодцу и так же, как она сейчас, лязгал своим пустым ведром. Она услышала и - за мной.
   -- Да, - вдруг неожиданно серьезно ответила Настя на мою шутку. - Вот подумала, ты мужчина хозяйственный, сможешь ржавый гвоздь из одного места вытащить.
   -- Из какого это "одного места"?
   Она прыснула.
   -- Из притолки. Все время об него царапаюсь. А самой не вытащить, сил не хватает... Изнутри он загнут, что ли?
   -- Надо его откусить.
   -- Чем? Зубками?
   -- Клещами. Пойдем... Есть клещи-то?
   -- Нету... Да и не ходят к замужней женщине со светом. Подожди, когда совсем стемнеет, бабки уснут, свою дочку пока уложи. Тогда и придешь. Заодно и чаю попьем, поближе познакомимся, поговорим. Я могу о тетке да о дядьке твоих рассказать.
   -- О тете Тамаре?
   -- Что о ней рассказывать. О тете Людмиле.
   Вот они, загадки - открываются! Я и не заметил, как поднятую из колодца воду перелил не в свое ведро, а в Настино.
   -- Спасибо, - сказала она, и пошла, спросив напоследок: - Видел же, где я живу?
   Я кивнул.
   Вот так! Ржавый гвоздь! Было ли мне любопытно, что Настя может такого сказать о тете Людмиле, или это лишь повод? Жажда усиливалась. Дома я прямо из горла допил медовуху.
   -- Ты чего такой? - удивилась Маша, зачерпывая ковшиком из ведра.
   -- Какой? - и тут же я накинулся на нее, чтобы она не ответила, какой я: - Сколько раз говорить, не пей холодную воду из ведра!
   В кладовке нашел ящик с инструментами, достал клещи, ржавые, но острые. Надо еще было протопить печь, чтобы не мерзнуть, как прошлой ночью. Долго в холодной печке не было тяги, отсыревшие дрова не хотели разгораться, но вот печка прогрелась, дрова заполыхали, и мы с красными от тепла и усилий щеками отодвинулись от нее подальше. От тепла Машу совсем разморило. Детский восторг усталостью сменяется быстро.
   -- Иди спать, - сказал я ей, - вон, как утомилась. Завтра с утра пойдем за грибами, надо выспаться.
   -- А ты?
   -- А я подожду, пока дрова прогорят, а потом надо заслонку закрыть, чтобы тепло сохранялось. Сейчас нельзя - угорим.
   Еще час я сидел перед печкой и мучился: идти или не идти. Но вот они, клещи, лежали прямо передо мной. Я прекрасно понимал, что гвоздь - это всего лишь предлог, предлог до такой степени прозрачный, что предстоящее живо вставало перед глазами. И самое странное, что это не отрезвляло, а наоборот лишь все сильнее и сильнее возбуждало. Наверное, непрогревшаяся печка выделяла угарный газ, который лег на благодатные дрожжи медовухи - я элементарно опьянел. Только так я и могу объяснить свой поступок.
   Наконец, дрова прогорели, я закрыл заслонку и решил подышать свежим воздухом. Надо было чуть-чуть проветриться. Но зачем-то я прихватил с собой клещи. Хмельной хвойнинский воздух с новой силой ударил в мою пьяную голову. Я решился. Маша ничего и не узнает - вернусь, она будет еще спать. Кузя радостно встретил меня во дворе, наверное, предвкушал прогулку. Но я, наоборот, загнал его на крытое крыльцо и запер дверь.
  
  
  Метод Корнеля.
  
   Заготскот встретил меня темнотой: ни один фонарь здесь не горел, а луна и яркие августовские звезды скрылись за тучами. Я вышел на улицу в одной лишь рубашке, но от опьянения или от волнения, или от какой-то предгрозовой духоты мне было жарко. Подумалось еще: август, а парит, как перед грозой. Зачем топил?
   Дом Насти стоял перпендикулярно улице, за ним - огороды. Оттого одним забором огороды выходили на Восьмое марта. Настина квартира располагалась в середине дома, окно кухни и дверь выходили на заготскот, окно единственной комнаты - на огороды.
   Окно в кухне горело. Я постучал и вошел.
   Настя сидела за столом и пила чай. Засмеялась, увидев в моей руке клещи. Засмеялась, а в глазах - грусть.
   -- Ты и вправду подумал, гвоздь надо вытащить? Не знаешь, что одинокой бабе надо?
   От этих слов новая волна хмеля - любовного - окатила меня. Я всегда чурался женщин, безотказных, как автомат Калашникова. Но тут, видно, было что-то другое. Никогда меня раньше не возбуждали ни шлепанцы, ни грустные глаза, ни какая-то чудовищная, почти гипнотическая властность. В теле появилась дрожь, голова кружилась. И Настя кружилась вокруг меня. Кажется, она сразу же, бросив свой чай, подошла ко мне и потянула в комнату. Шлепанцы не шлепали, она была босиком. В комнате слева стояла высокая кровать, над ней - ковер с оленем, косившим на меня красным испуганным глазом. Больше я ничего не заметил. Легкий сквознячок из окна, одна створка которого была приоткрыта, на мгновение отрезвил меня. Я успел подумать, что же делаю я здесь? Зачем? Но погас уже свет, но взметнулись вверх руки женщины, срывая с себя белую кофточку. И еще белее белой материи тело увлекло меня на кровать. Груди у нее были разные: одна - правая - меньше левой. И последнее, что помню - это олень на ковре, закрывающий свой красный глаз...
   Сколько длилось это? Мгновение...
   Снова сквознячок, скрип двери, топот сапог, мужские голоса. Щелк - и вспыхнул свет. Мелькнуло голое женское тело, исчезая за кухонной дверью.
   -- Ну что, попался в чужом огороде, козел?
   Это, должно быть, вопрос ко мне... Я лежу поперек кровати, рубашка расстегнута, но штаны на месте - первым делом я инстинктивно за них и схватился - значит, неповинен.
   -- Да он пьян в стельку!
   Я уже не пьян, отрезвел мгновенно, но, по-моему, в такой ситуации стоит притвориться пьяным. Передо мной два здоровых мужика. Я не видел их такими ни разу, но я знаю, что знаком с ними, помню с детства - братья Булыги! Раздобрели, заматерели, не узнать в них тех мальчиков, плачущих от обиды. Я сел на кровати и уставился вниз, на их сапоги. Сорок пятые размеры, не меньше. Видно, ждет меня участь дяди Лени.
   -- Ты же влез к жене нашего брата! Брат в тюрьме из-за твоих, паскуда, родственников, а ты продолжаешь нашей семье гадить! С этой потаскухой связался!
   Я смог, наконец, оторвать взгляд от их страшных сапог. Судя по внешности, говорил младший, Степан. Истеричен, видать. Средний, Тарас, помалкивал. Появилась из кухни и сама "потаскуха" в халате на голое тело, села в угол на стул, посмотрела на меня бесстрастно. Вот тогда-то и дошло до меня: клюнул я на такую простую приманку, чуть ли не на голый крючок, вернее, на голую пятку.
   А младший продолжает нагнетать обстановку, оттого и средний медленно стискивает кулаки:
   -- Дядька его, помнишь, Тарас, какой бабник был - стар, гол, а ни одной юбки не пропустит. И этот туда же! Только приехал, а уже - к нашего брата бабе в постель!
   Я оценил весь смак последней фразы. Жив курилка-писатель! Думал я почему-то не о том, как спастись, а что они будут со мной делать. Забьют сапогами? Может, одумаются? Может, потребуют, чтобы я завтра убирался из Хвойной? Может, будут вымогать у меня дом, так же, как вымогали у тети Тамары? Быть бы живу...
   Вдруг за окном раздался резкий свист. Маша! Сам учил ее так свистеть - подзывать Кузю. Тут же хлопнула рама - открылась настежь, полетели разбитые стекла. Братья обернулись. Всего секунда! Мне хватило ее, чтобы среднего толкнуть на младшего и рыбкой выпрыгнуть в окно.
   "Рыбкой" - это, понятно, головой вперед. Сколько раз я видел такой трюк в кино, потому и бросился в окно, не раздумывая. Рыбкой прыгнул, рыбкой - плашмя на землю - и приземлился. Сгруппироваться, как в кино, не получилось. Упал на руки, в локоть врезался осколок стекла. Впереди, влево к забору прямо по грядкам бежала Маша. За ней, сверкая в темноте белой шерстью на попе, с поднятым хвостом весело несся Кузя. Я вскочил и - за ними. Краем глаза увидел в проеме окна младшего Булыгу, Степана. Маша уже скрылась в дырке забора, Кузя - за ней. Мне бежать еще было метров тридцать, да по грядкам, по мягкой возделанной земле, по морковке и клубнике.
   Тут и вспомнил я о методе Корнеля, вернее применил его интуитивно. Да-да, того самого Пьера Корнеля, французского драматурга-классициста, автора знаменитого "Сида". Есть у него не менее известная трагедия "Гораций". Там три брата Горация из города Рима бьются насмерть с тремя братьями Куриациями из Альба-Лонги. Кто победит, город тех и станет столицей Италии. Первых двух братьев Горациев Куриации сразу убили, остался один. Что же сделал он? Побежал от смерти своей вдоль римских стен. Со стены на него земляки плюются, ругаются: бейся, сражайся, трус. А он забежал за угол, подождал первого догнавшего его Куриация, убил и дальше наутек. Затем второй Куриаций его догнал и наткнулся на меч Горация, а затем расправился он один на один и с третьим. Прочитал я пьесу, и не знал, что придется применить ту же тактику.
   Чувствую, догоняет меня кто-то из братьев. Оглянулся через плечо - младший, шустрый. Средний отстал. Тут-то я и затормозил. Младший с разбега налетел на мой кулак. Одного удара да на всем его, Булыги, богатырском скаку для нокдауна оказалось достаточно. Я опять побежал к забору. Близко уже дырка, Маша доску придерживает, болеет:
   -- Быстрей, папа, быстрей!
   А меня уже средний брат догнал. Хорошо хоть старший у них в тюрьме. Но и с этим громилой мне одному не справиться - я ведь не Гораций. Тут опять выручила Маша. Как крикнет Кузе:
   -- Фас!
   А этот дурень меня увидел, хвостом завилял. Я к дырке подбежал, тоже кричу ему:
   -- Фас!
   И подействовало! Но не на Кузю, а на Булыгу. Остановился он в двух метрах от меня, на нашего пса смотрит. Больно грозен у того вид. Тут и до Кузи дошло - залаял глухо, грозно. Он и лаять-то у нас не любит, только когда совсем чего-нибудь испугается. Но мы ведь это не афишируем, и Булыга, понятно, об этом не знал, сделал всего лишь шаг назад. Тут уж Кузя почувствовал успех, из дырки в огород вылез, зарычал, захрипел еще грознее.
   У Булыги сверкнул выкидной нож. Я схватился за Кузю, нащупал ошейник, но не удержать мне своего пса: как увидел Кузя нож, будто взбесился, рвется из моих рук на лезвие.
   Я кричу Булыге сквозь лай:
   -- Все, проваливай! - А сам к дырке пячусь. Кое-как мы вылезли с Кузей из огорода. Булыга к брату побежал, а мы - домой.
   Дома Маша устроила мне разгон. Допрос ее был беспощаден. Все она уже знала и без моих ответов. Лишь хорошей новостью для нее стало, что эта женщина - Настя - хотела рассказать мне что-то про тетю Людмилу. Но я охладил дочь:
   -- Это меня так заманить пытались.
   Самому же мне не терпелось узнать, как же Маша очутилась под окном и поняла, что мне требуется помощь.
   Оказывается, она слышала, что я вышел. Проследила из окна, как я вошел в заготскот и повернул налево. Хотела уже лечь спать, но тут соседи Булыги зашевелились у своего дома, протопали сапожищами мимо в том же направлении, в каком скрылся и я. И один крикнул другому, пробегая мимо нашего дома: "Быстрей, они уже свет погасили!", а другой ответил: "Ничего, успеем, от такой бабы так сразу не оторвешься".
   Я выглянул в окно - и правда, с улицы Восьмое Марта и даже из нашего дома, из этого окна, было видно, горит ли свет в той квартире, из которой я так прытко бежал. Сейчас свет еще горел, братья, наверное, были еще там.
   Увидев, в каком направлении побежали Булыги, Маша сразу же догадалась, что это именно я в опасности. Взяла ножик со стола и побежала на помощь. Кузя, естественно, за ней.
   -- А ножик-то зачем? - спросил я.
   -- Тогда я еще не знала, но чувствовала - пригодится.
   Маша видела, в какой я дом зашел, но не знала, в какой я был квартире. Поэтому она решила обойти весь дом вокруг и начала со стороны огорода.
   -- Удачно, - вставил я.
   -- Наиболее вероятно, - поправила она. - Из шести квартир этого дома, окна четырех выходят на огород.
   -- Откуда ты знаешь?
   -- Днем видела. Интересно было, как дом устроен.
   Маша быстро нашла гнилую доску в нечастом заборе, дернула снизу, пролезла с Кузей и пошла по огороду вдоль дома. Ни в одном окне свет не горел, все уже спали. Тут-то прямо над ее головой он и зажегся. Нижний край окна был на уровне ее глаз, и она сразу увидела и меня и братьев Булыг. Еще секунда ушла на осмотр окна: рамы открывались наружу, одна была приоткрыта, из другой торчал хороший гвоздище. Тут и пригодился ножик. Маша срезала одну из бельевых веревок, которых на огороде от дома к деревьям было натянуто много - у каждого жильца своя. Один конец привязала к гвоздю на раме, другой - к Кузиному ошейнику. Пока привязывала, видела, как в комнату вошла эта женщина - как ее?
   -- Настя, - вздохнул я, снова вспомнив, как меня подставили.
   Привязала Маша веревку и побежала, думала Кузя за ней рванется, но не тут-то было. Перед этим она сказала ему: "Пошли выручать папу", - и теперь Кузя все оглядывался в темноте: где же папа? Тут Маша и свистнула моим свистом. Кузя рванулся к ней, веревка натянулась. Не добежав метра до Маши, Кузя перевернулся в воздухе, но крючок на раме не выдержал, окно распахнулось. Маша надеялась, что тонкая старая веревка сама оборвется, но - нет. Пришлось подбежать к Кузе, обрезать веревку, а потом уже давать деру. В этот момент я уже летел в окно.
   -- Ты ведь могла и сама дернуть за веревку. Окно-то было приоткрыто, - сказал я, вспомнив о сквозняке в квартире. - Зачем собачку мучила? Представляю, как он в воздухе перевернулся. Хорошо хоть голову ему не оторвало.
   Кузя понял, что говорят о нем, по моему жалобному взгляду и завилял хвостиком.
   -- Папа, надо было действовать наверняка! Была приоткрыта только одна рама, вторая - на крючке. Рамы узкие, я побоялась, что не пролезешь - растолстел ты.
   Мы посмеялись. Хорошо то, что хорошо кончается. Я и не представлял тогда, что самое страшное было еще впереди, Маша, наверное, догадывалась. Укладываясь спать, она спросила у меня:
   -- Так что, завтра все-таки за грибами, или теперь уж начнем с почты?
   -- Начнем с почты, - ответил я, чтобы не перечить и не поднимать на ночь эту ненужную дискуссию. Но уснуть нам удалось только под утро. Всю ночь Кузя, запертый вместе с нами в доме, лаял на кого-то, всю ночь кто-то ходил по двору.
  
  
  Методы Маши Заманихиной.
  
  
   Утром мы проснулись поздно. Шел дождь, и просветов на небе не предвиделось. На обратной пробежке из туалета я уткнулся в надпись на фасаде дома: "Убирайтесь из Хвойной!" Стирал ее тряпкой, смоченной в луже, чтобы не дай бог, не увидела Маша. И не из-за того, чтобы лишний раз ее не пугать - ее не испугаешь! - чтобы не начала она опять свои расследования, которые у меня уже поперек горла стояли. И так ясно, кто это написал.
   За завтраком я попытался переменить планы на день.
   -- Вот после такого дождичка грибы полезут! Пойдем?
   -- Мы же собирались на почту, - без всякого намека на компромисс осадила меня Маша.
   Честно говоря, не очень-то я и верил в ее идею о том, что мы найдем на почте нужного человека, но, может, это и к лучшему: сходим, следствие зайдет в тупик, и тогда мы отправимся, наконец, за грибами.
   Ждали, когда закончится дождь. Ждали долго. Маша читала книжку о кладах, я готовил обед на всю нашу братию. И угораздило меня рассказать одну историю, вспомнил опять годы младые:
   -- Помню здесь, в Хвойной, поехали мы как-то на рыбалку с двумя ночевками. С палатками, с девчонками...
   -- Ничего себе рыбалка! - оторвалась от книги Маша.
   -- Ну да, это так только называется, в городе бы это назвали "пошли в поход". В общем, поехали отдохнуть. Приехали вечером, кто на мотоциклах, кто на машине, расположились. А к утру дождь пошел. Сильный! Заядлые рыболовы давай сразу рыбу ловить, остальные в палатках скучали. Ждали, ждали, когда дождь кончится, пока все палатки не вымокли и к вечеру домой отправились. И хорошо сделали, что уехали, дождь только через двое суток прекратился.
   И тут только я понял, какую глупость я сморозил. Маша вскочила.
   -- Все! Пошли. Может, и этот дождь сегодня не закончится.
   Делать нечего, пошли. По дороге я рассказывал о Хвойной и своем детстве. Балаболил без умолку. Но Маша слушала меня плохо. Что-то она обдумывала, что-то хотела мне сказать, и я чувствовал, надо мне всячески мешать, лишь бы не начала она разговор с убийственного вопроса: "Так что же сказать маме по поводу прошлой ночи?"
   Она его задала и именно в этой формулировке. Время и место для вопроса было выбрано гроссмейстерски: мы шли вдвоем под одним зонтиком, ходьбы было минут двадцать, и не увильнешь, занявшись каким-нибудь делом, как если бы мы находились в доме, и ничто не помешает говорить. И даже спасительный в данном случае кирпич не сможет упасть на голову, хотя бы потому, что дома кругом деревянные. И даже не было Кузи, на которого можно невзначай отвлечься. Кузя остался сторожить дом.
   -- Только не переходи на другую тему, - сразу же отсекла Маша все мои возможные попытки увильнуть. Что же мне оставалось? Попросить, чтобы дочь ничего не говорила маме, попросить ее промолчать. Или другими словами попросить дочь солгать. Научить дочь лгать! Оставалась одна возможность: попробовать объяснить двенадцатилетнему ребенку свое поведение. Может, она поймет.
   -- Видишь ли, все не так просто... - начал я с довольно затасканных слов. - Это естественно для мужчин и женщин - влечение друг к другу. Но в данном случае, клянусь, я сам себя не мог узнать. Я был, как в тумане... Будто меня загипнотизировали, или нет - околдовали!
   -- Вы целовались?
   -- Честное слово, не помню... Это было, как в диснеевском мультфильме... Как его? Ну, там мышь Роки лишь увидит сыр, глаза у него сразу - два чайных блюдца, усы - в струнку, и скачет он к сыру на хвосте, забыв обо всем. Примерно, такое же состояние.
   -- Или как наш Кузя рвется к течной девочке, поводки рвет.
   -- Гм...
   Надо было признать, что Машино сравнение было точнее и удачнее моего. На самом деле двенадцатилетние дети знают о сексе куда больше нас, взрослых. Почему? Да потому что они знают все то, что известно нам, и плюс то, что мы знали, когда были детьми, да забыли за ненадобностью.
   -- Уверен, меня околдовали, - попытался я еще раз пробудить в дочери после чтения Шерлока Холмса безвозвратно забытые мистические настроения Гарри Поттера.
   К счастью моему, мы уже подходили к почте.
   -- Какой будет план, Холмс? - спросил я шутливо.
   -- Посмотрим по обстоятельствам, - никак не отреагировав на шутку, серьезно сказала Маша. - Уверена, разгадка рядом.
   Мы вошли внутрь.
   Время приближалось к обеду и, вероятно, поэтому за стеклом сидел один лишь человек, женщина. Она низко склонилась над столом, так что видны были только ее светлые крашеные волосы и черный пробор посередине. Посетителей не было. Услышав, что кто-то вошел, женщина подняла голову, и я обомлел. Маша ее тоже узнала, хоть и видела лишь мельком, через окно.
   Перед нами была Настя. В глазах удивление. Или страх? И глядя в эти глаза, наблюдая, как слезой навертывается на них трепет, во мне закипело бешенство.
   -- Поговорим теперь о моих тете Людмиле и дяде Лене, а? - сказал я ей с угрозой.
   Но тут вперед выступила Маша. Я никогда не видел раньше такого лица у своей дочери: кровь отхлынула от щек, нос заострился, глаза горели суровым блеском.
   -- Мы знаем, что вы лежали в больнице вместе с тетей Людмилой, - заговорила Маша. - Она, простая душа, доверилась вам и продиктовала письмо для моего отца, в котором упомянула о таинственных документах. Вы послали по назначению только первую часть, первый лист, оставив себе остальное письмо. Но видно, информации там было недостаточно. Вы подговорили своего мужа и его братьев выпытать все у дяди Лени, все равно, каким способом, но те переусердствовали и убили его. С тети Тамары взять было нечего, она ничего не знала. Булыги ушли ни с чем, не найдя то, что искали. Тогда вы сами после неудачи вашего мужа и его братьев пробрались в наш дом и нашли это. Вы знаете, о чем я. По-моему, достаточно сведений и доказательств, чтобы заново возбудить уголовное дело.
   Маша блефовала, я это знал. Никаких доказательств у нас, конечно, не было. Но Настя - было видно по ее лицу - испугалась.
   -- Итак? - нахмурила брови моя следовательница.
   -- Вы что! - наконец опомнилась "подследственная", как бы ни смешно это звучало. - Никого я не подговаривала, ничего не находила! Я только показала мужу письмо, это еще зимой было. И муж мой вашего Леньку дурного не убивал! Ни за что его посадили! - плотина прорвалась, слезы хлынули из глаз Насти.
   -- Итак, для начала отдайте письмо, - не унималась Маша. Слезами, оказывается, ее не разжалобишь.
   -- Пожалуйста, - Настя подошла к шкафу, достала свою сумочку и вытащила из нее измятый тетрадный листок. - В письме ничего нет. Какие-то намеки, попробуй, разбери. Бред получившей по голове старухи...
   -- По голове? - удивился я.
   -- Ленька по пьянке ее избил. Вы разве не знали?
   -- Нет. Я думал - инфаркт.
   -- И инфаркт тоже.
  Настя протянула через стойку письмо, но почему-то не мне, а Маше. Та восприняла это, как само собой разумеющееся. Развернула лист, процедила:
  -- Рассказывайте все сначала и подробно.
  -- Ваня, мой муж, случайно увидел письмо, прочитал и велел мне послать вам только первый лист. Это ведь еще зимой было. Потом он с братьями пошел поговорить с Ленькой. Тот тоже кое-что слышал о кладе, якобы спрятанном в доме его отчимом. Начали они искать вместе. Вернее, Ленька искал, а у братьев Булыг брал деньги в долг, мол, найду клад, тогда и отдам. А они, дураки, давали. Так до лета продолжалось. Наконец, они не вытерпели, поставили его на счетчик, а Леньке хоть бы что. И вдруг вроде как бы он не плохо стал жить. Денег уже не просит, а пьет каждый день. Тут братья не выдержали, пошли его трясти. Но они его не убивали...
  -- Как это "не убивали"? - влез я. Маша укоризненно посмотрела на меня, но, кажется, я ничего не испортил. - Следствие это доказало. Сапоги, - я с содроганием вспомнил о сорок пятых размерах Булыг, - сапоги все в крови.
  -- Не убивали они. Ленька выскочил в окно, добежал до угла сарая, там вдруг и упал. Булыги подбегают и со злости давай его мертвого мутузить. Он уже мертвый был... Голова проломлена. Мне-то муж лгать не будет...
  -- Но вы можете лгать нам, - спокойно сказала Маша, перечитывая письмо.
  -- Да зачем мне лгать! Не убивали они! Да я их сегодня вечером к вам приведу, пусть сами скажут.
  -- Не надо, - не смог сдержаться я.
  -- Хорошо, приводите, - сказала Маша, но посмотрела на меня. - Или лучше мы сами к ним придем, только вы там тоже должны быть. В шесть часов зайдете за нами, хорошо?
  -- Да.
  И тут Маша в который раз меня удивила:
  -- А зачем Булыги надпись на нашем доме сегодня ночью написали? - спросила моя дочь, пристально вглядываясь Насте в лицо.
  Та удивилась, и, кажется, искренне:
  -- Какую надпись?
  -- "Убирайтесь из Хвойной!"
  -- Не писали они ничего.
  -- А откуда вы знаете, писали они или нет?
  -- Они бы мне ночью сказали. У вашего дома они крутились - это да. Но собачки вашей боялись. Зеки собак не выносят. А потом они ко мне вернулись и еще сидели полночи, возмущались. И, кстати, мое окно фанерой забивали.
  -- Ладно, поверим. Последняя группа вопросов. Зачем вы с Булыгами моего папу к себе заманили?
  Я вздрогнул, но когда Настя посмотрела на меня умоляюще, я уже был непроницаемее камня.
  -- Понравился он мне, - сказала она просто.
  -- Почему же братья вашего мужа тут как тут были? - не унималась Маша.
  Настя пожала плечами:
  -- Шепнул кто-нибудь. Деревня - все про всех знают. Вообще-то они вечером на рыбалку с ночевом собирались, но, видно, услышали прогноз погоды и не поехали. Муж мой - ревнивый, братьям наказал следить за мной. Знает, что слаба я на пе... к другим мужчинам. Велел мужиков ловить, но меня запретил и пальцем трогать. Сам, мол, вернется, рассчитается.
  Мы с Машей вышли под дождь.
  -- Откуда ты про надпись узнала? Я же ее стер, - первым делом спросил я у дочери.
  -- В туалет ходила утром, когда ты еще спал. А тебе за сокрытие улик - выговор! Ты мне все должен обязательно показывать и рассказывать.
  -- Здорово ты ее раскрутила, - искренне восхитился я.
  -- Элементарный прием. Если хочешь, чтобы преступник признался в том, в чем ты его подозреваешь, навесь кроме этого обвинения и другие, более тяжкие, но неверные. Он сознается в малом, действительно им содеянном и будет отрицать большее. А нам того и надо.
  Мне это напомнило тридцать седьмой год. Но вместо этого я сказал:
  -- Что-то я не помню такого метода у Шерлока Холмса.
  -- Я ведь читала не только о Холмсе, папа.
  
  
  Поверхностный взгляд в прошлое.
  
  На улице посмотреть мне письмо тети Людмилы Маша не дала, сказала, намокнет. И была права, лило по-прежнему серьезно. Но сама-то она успела его прочитать на почте, и, кажется, ни один раз. Так что любопытством мучился по дороге домой только я.
  Дома Кузя встретил нас радостным поскуливанием, будто нас не было целый день. Ему определенно не нравилось оставаться одному в этом доме.
  -- Ну что ты, - утешила его Маша, - ты же Муздрика охранял. А каково ему, маленькому, беззащитному было бы одному.
  Наконец я получил в руки письмо тети Людмилы.
  -- Читай вслух, - попросила Маша.
  Не так ли и Холмс просил делать Уотсона, посвящая его в свои тайны?
  Письмо начиналось с середины фразы, первая часть которой была на другом листке, лежавшем у меня в кармане. За последние дни я уже столько раз перечитывал первую часть, что не было смысла делать это снова. Так с середины фразы я и начал читать:
  -- "...которые хранятся в шкатулке с фотографиями. Надо было привезти их тебе, когда я приезжала к вам в гости. Это документы бабушки и дедушки. Как ты знаешь, дедушка нам не родной отец. Говорили, он очень богатый, но время было такое, что богатству не рад будешь. До нас доходили слухи, что прячет он от нас много драгоценностей. Да не знали мы, чему верить: людским поганым языкам или нашей нищете да любви к нам отчима. И вот он умер, а ни гроша нам не оставил. Бабушка твоя, помню, весь дом перерыла, людям поверила. А дядя Леня, тот до сих пор верит, что зарыто все в огороде, очень уж отчим там много времени при жизни проводил. Дядя Леня и сейчас все меня уговаривает перерыть огород, но я ему не дам. Не такой отчим был, чтобы прятать что-то на огороде. Умный, хитрый был - жуть! И умелец. Кстати, это он дядю Леню по дереву обучал. Так что если вдруг я умру, не давай этому дураку огород разрывать. Тут думать надо. Может тайну раскрыть только такой же умный человек, как и сам отчим. Если есть тайна. А если есть, думаю, берег он богатство для своей единственной дочери, не для нас, неродных. Она где-то в Перми живет, работает врачом. И это все, что о ней нам известно. Конечно, о смерти ее отца и тем более о какой-то тайне мы ей не сообщали, потому что связаться с ней не могли - скрывал он ее и от матери нашей и от нас. Наверное, сам с ней тайно общался. Приезжай летом в гости с Надей и с Машей, расскажу все подробнее и даже покажу. Целую всех вас и Машеньку три раза. Тетя Людмила".
  -- Значит, продажа дома откладывается, будем искать клад, - потерла в нетерпении руки Маша.
  -- Хм, сколько уже людей знают об этом так называемом кладе, и никто не нашел. Тебе-то куда. Начиталась, - указал я на книгу о кладах.
  -- Немудрено, что эта женщина оставила себе письмо - слишком уж оно откровенно - собьет с пути любого.
  Тут я вспомнил:
  -- Значит, это дядя Леня весь огород перекопал. Вот чудак!
  Маша насторожилась.
  -- Опять утаивание информации? Где огород?
  Мы пошли под дождь, и я показал то, что осталось от огорода. Маша прыгала с кучи на кучу, заглядывала в ямы, пока вся не перепачкалась. Тут уж я не выдержал и погнал этого грязного мокрого сыщика-поросенка в дом.
  Переодеваясь, Маша выдала фразочку:
  -- Начнем плясать от печки.
  -- Будем печку ломать? - пошутил я. Мне уже порядком надоела эта история, и если б не дождь, махнул бы за грибами.
  -- Нет, папа. Расскажи-ка мне все, что ты знаешь о твоем отчимном дедушке.
  Знал я немного, в основном из рассказов бабушки и тети Людмилы, которые давно уже забылись. Звали дедушку Алексей Зиновьевич. Бабушка познакомилась с ним уже после войны, вовремя которой мой родной дедушка был убит где-то под Смоленском. Мужиков в те времена осталось мало, на каждого чуть ли не по десять женщин - выбирай любую. И тем благороднее был выбор Алексея Зиновьевича - у бабушки же было пятеро детей - обуза.
  (Тут же Маша вставила свое любимое "странно").
  Правда, на всех пятерых бабушка получала хорошую пенсию, как вдова командира Красной Армии. Этих денег хватало, чтобы не голодать. Пенсия и выручала, пока не стала совершеннолетней последняя дочка, моя мама. О пенсии ходила такая легенда. В сорок втором дедушку ранило. Бабушка поехала его навестить в госпиталь. Там дедушка ей сказал: "В этой войне простому мужику не выжить. Вот что я придумал. Вылечусь, попрошусь на ускоренные курсы командного состава. Меня, партийного работника, возьмут. Это от смерти, конечно, не спасет. Но семьям погибших командиров платят хорошую пенсию. Хоть вы с детьми не пропадете". Крамольные слова, но это было, это рассказывала бабушка. Как дедушка сказал, так и получилось. Погиб он в начале сорок третьего в звании старшего лейтенанта.
  -- Вот это уже прозрачнее, - терпеливо выслушав легенду, попробовала меня направить дочь в русло нужного повествования. - Значит, Алексей Зиновьевич предпочел взять замуж мать с пятью детьми, но абсолютно не нуждающихся.
  -- Как это "не нуждающихся"! Тогда все голодали. Я сказал, что они хоть как-то с помощью пенсии могли сводить концы с концами.
  -- Ладно. А сколько отчиму было лет?
  Этого я к стыду своему не знал. Остались в памяти другие даты. Бабушка была с 1911-го года. В 1947 они с Алексеем Зиновьевичем расписались. Думаю, точную дату рождения и смерти можно было уточнить на кладбище, на могиле дедушки. На кладбище надо было сходить обязательно, посмотреть, как там могилки, может, требуется подкрасить или что-нибудь подправить. Бабушку удалось подхоронить к дедушке в самом центре кладбища. Тетя Людмила лежала на отшибе, а где была могила дяди Лени, я и не знал.
  Я продолжал вспоминать. Поженились бабушка с дедушкой в селе Сандово Калининской области, но прожили там всей семьей недолго. Из-за трений с начальством Алексей Зиновьевич был переведен на новое место работы, сюда, в Хвойную. Его назначили заведующим заготскотом и дали дом. Это сейчас дом в нашей собственности, а раньше был государственным.
  -- Папа, а на старом месте работы он кем был, не знаешь?
  -- Тоже чем-то заведовал, кажется пушниной.
  -- Прибыльное дело: меха, шубки, шапки, воротники.
  -- Не забывай, тогда было другое время. Воровство каралось. Ты по истории еще это не проходила...
  -- Знаю, слышала. Что-то про колоски. Голодные люди не могли с поля и колоска сорвать - в тюрьму сажали.
  -- Ну, это было еще до войны... Впрочем, и после войны мало что изменилось.
  -- Мама говорит, что сажают только тех, кто воровать не умеет. А кто умеет, тот воровал, ворует и будет воровать.
  Я оторопел: ничего себе разговоры у мамы с дочкой.
  -- Это, конечно, она не мне говорила, а кому-то по телефону. Просто я случайно услышала, - поправилась Маша.
  -- Ты уже взрослая и понимаешь, что мама так говорила в сердцах, не в силах исправить сложившийся порядок. Но, в сущности, она права: тот, кто никогда этого не делал, попробовав, сразу попадется. А тот, кто ворует, того не поймаешь. Это психология - ты ведь читала мамины книги? Знаю одно: Алексей Зиновьевич никогда не воровал. Это мне еще бабушка говорила. За всю свою жизнь он только к концу ее умудрился сварганить жене, то есть моей бабушке, шубку из каких-то обрезков кроличьего меха.
  -- А как же разговоры о кладе?
  -- Да, может, его и не было. Люди злы. Видят, человек стоит на хорошей должности, а живет скромно. И мысли не возникнет у них, что живет он только на свои. Значит, думают, скупердяй, копит. А раз умер бедняком, значит, закопал, скрыл свои сбережения.
  -- Ты отвлекся, - не выдержала Маша, подозревая, наверное, что следующей моей фразой будет: "А не сходить ли нам лучше за грибами".
  -- Я о дедушке больше и не знаю ничего.
  -- Негусто. В последнем письме твоей тетушки и то больше информации.
  Я пожал плечами:
  -- До армии я этим не интересовался, а когда умерли мои мама с папой - не у кого стало спрашивать. Вот и ты что-нибудь знаешь о своих бабушке с дедушкой, моих родителях, а?
  -- Так ты не рассказываешь...
  -- А ты не спрашиваешь. И представь, я умру...
  -- Ну...
  -- Я говорю, только представь. Тогда и тебе не у кого будет спрашивать.
  Маша задумалась.
  Тут я вспомнил:
  -- Подожди, есть же еще фотографии. Сейчас покажу, - и достал шкатулку, которую подобрал во дворе.
  Фотографии уже подсохли. Было их гораздо меньше, чем раньше. Помню, у тети Людмилы шкатулка была полна доверху. Но хоть что-то можно будет показать дочке. Я смотрел фотографии и передавал их Маше, рассказывая, кто на них изображен:
  -- Это тетя Людмила. Это в бескозырке - дядя Юра, он служил на флоте. Это бабушка с тетей Людмилой и тетей Тамарой. Это дядя Леня в форме прапорщика. Это я, узнаешь?
  Но странное дело, все фотографии были определенного периода годов с семидесятых до наших дней. Более ранние исчезли.
  -- Что за черт! - воскликнул я. - Это не случайно, будто кто-то специально выбрал все старые фотографии!
  -- Ничего удивительного, - спокойно сказала Маша, - вспомни, где ты их нашел. И шкатулку. Кто-то сидел во дворе на лавочке, перебирал фотографии, нужные оставлял себе, ненужные выкидывал.
  -- Кому же они понадобились?
  -- Есть у меня одна мысль...
  Но я не унимался:
  -- Не Булыгам же?
  -- Нет, конечно.
  -- Но ведь это они искали документы, о которых тетя Людмила сообщила, что они хранятся в этой шкатулке. И документов тут уже нет.
  -- Но Булыги вряд ли читают газету "Известия", многозначительно напомнила мне дочь. Тут она вытащила все оставшиеся в шкатулке фотографии, отдала их мне и начала тщательно разглядывать сам ящик. Там действительно было на что посмотреть: ручная работа. Размеры шкатулки были подогнаны так, чтобы внутрь помещались стоя фотографии девять на двенадцать. Модный ныне размер десять на пятнадцать уже не поместился бы. Внутри шкатулка была оклеена бархатом. Снаружи это было произведение искусства. Как и на шахматной доске, на шкатулке были инкрустации из разных пород дерева. Со всех четырех сторон и на крышке своя картинка, но не просто так: на противоположных сторонах картинки были парные. На одной торцевой стороне была изображена русалка со спины, на противоположной - та же русалка, но уже лицом. Эффект неожиданный, получалось, мы со всех сторон видели одну и ту же русалку. Сзади привлекали внимание ложбинка повыше хвоста, острые выступающие лопатки, волосы, убранные на правое плечо; спереди поражали завлекающая улыбка, те же самые густые волосы, с плеча ниспадающие вниз и полностью закрывающие правую грудь, и левая грудь, увесистая, высокая. На более длинных стенках шкатулки богатырь бился со змеем Горынычем о трех головах, причем и здесь была достигнута иллюзия, что перед нами одна и та же битва, показанная с разных сторон - слева и справа. На крышке красовался медведь, в ярости поднявший обе лапы и раскрывший огромную, больше, чем, наверное, бывает в действительности пасть. Вида сзади того же медведя не было: дно было просто коричневое, мореное. Все эти картинки я знал с детства. Частенько доставал шкатулку с разрешения бабушки и разглядывал. Особенно меня, мальчишку, волновала русалка. Мне представлялось, что она живет внутри шкатулки, и тогда я открывал крышку, но вместо удивительной хвостатой женщины передо мной оказывались фотографии, и мне ничего не оставалось, как только смотреть их. И вот теперь моя дочь разглядывает такое диво, любуется, как это делал и я в ее возрасте.
  Сам я, улегшись на диван, принялся разглядывать фотографии, пытаясь вспомнить, каких же среди них не хватает. Но вместо этого погрузился в воспоминания детства.
  -- Папа, дай, пожалуйста, спички, - попросила Маша.
  Я, не глядя, протянул ей зажигалку.
  -- Папа, мне спички нужны.
  -- Ну, возьми там, на печке, - зачем они Маше понадобились, я даже не поинтересовался. Я в этот момент нашел несколько фотографий, где мне было лет десять, и папа только что приехал, привез всякие подарки и фотоаппарат и щелкал меня с бабушкой. Сколько же мне было тогда?
  Вдруг раздался скрежет - шкатулка вырвалась из рук Маши и с грохотом упала на пол. В руках у дочки осталось дно.
  -- Что ты наделала! - крикнул я.
  -- Я сама не знаю. Там были две такие дырочки. Я решила поковырять спичкой...
  Я бросился к шкатулке. Нет, дно оказалось на месте. Но что же тогда осталось у Маши? Дочь держала дощечку мореного дерева и крутила ее в руках.
  -- Двойное дно! - сказала она. - Но ничего нет. Ничего, кажется, не упало.
  -- Как же нет? Есть. Вот.
  Я протянул Маше шкатулку вверх дном и она прочитала:
  -- "Заставить вам меня легко секрет открыть, едва вы в головах мне поскребете". Что за ерунда, пап?
  -- Откуда мне знать.
  Надпись была тоже инкрустирована какой-то тончайшей - латунной, что ли - проволокой, вдавленной в дерево. Маша взяла у меня шкатулку, приставила дощечку, оставшуюся у нее в руках, одним концом в маленькие пазы, а другим - щелк! - и все встало на место.
  -- Вот так было, - прокомментировала Маша, - берем спичку, вставляем сюда, потом сюда и...
  Шкатулка опять выпрыгнула из ее рук, но теперь Маша успела ее подхватить.
  -- Ага, тут внутри пружинка!
  Я внимательно разглядел крохотные отверстия, в которые Маша засовывала спичку. Прямо под ними внутри два крохотных отщелкивающихся замочка, между замочками пластинчатая пружинка - все просто. Если перевернуть шкатулку и держать за верхнюю часть, то отскочит именно дно, а не наоборот, как получилось у нас.
  -- Ты знаешь, я ведь все детство с этой шкатулкой проиграл и даже не догадывался...
  -- Не любопытный ты был.
  -- Да уж куда мне до тебя! Но что навело тебя на такую мысль?
  -- Медведь.
  -- Медведь? Этот что ли?
  -- Этот. Раз есть виды сзади и виды спереди на сторонах шкатулки, логично предположить, что должен быть и вид сзади у медведя.
  -- Верно, чтобы сохранялась целостность всей композиции. Однако его там все равно нет.
  Но Маша уже думала о другом:
  -- "Едва вы в головах мне поскребете"... Что бы это могло значить? А если поскрести в головах змея Горыныча, их же у него три, - и неугомонная моя дочь начала ломать ногти о стенки шкатулки.
  -- Бесполезно, Маша.
  -- Хорошо, давай рассуждать логически. "Поскребете мне в головах". "Мне" - это, вероятно, тому, кто это написал, да?
  -- Да.
  -- Следовательно, надо почесать в головах тому, кто скрыл эту надпись в шкатулке, а скрыл ее, вероятно, тот, кто ее сделал.
  -- Пока все верно. Сделал ее дедушка, я это знаю точно. И где ты теперь собираешься скрести?
  Вдруг Кузя, из-за дождя спавший дома в коридоре перед порогом, глухо зарычал. Я проследил за его взглядом и увидел мелькнувший в окне темный силуэт, который тут же исчез.
  -- Кузя, вперед! - крикнул я и побежал к двери. Но Кузя спросонья бросился мне в ноги, я упал, ударившись больным локтем. Выскочил во двор - никого. Подбежал к воротам, на улице - никого. Появились Маша с Кузей.
  -- Туда! - показал я на огороды, но и там, на картофельном поле никого не было.
  -- Был бы этот бездельник служебным псом, - кивнула Маша на Кузю, - сейчас бы взял след. След! След! Ищи! - закричала она Кузе. Тот завилял хвостом и принялся искать, но нашел только палку, чтобы с ним поиграли.
  -- Служебную собаку тоже обучать надо, - сказал я Маше. Кузя наш дрессировке поддавался с неохотой. Понятно, многое зависит и от хозяев, но тут я невиноват, честно, ответственно отходив с Кузей три месяца в собачью школу и пройдя с ним курс начального обучения. За три месяца Кузе так все обрыдло, что на экзамене вместо того, чтобы сгонять за мячиком по команде "апорт" и радостно принести его хозяину, то бишь мне, мой пес ринулся к закрытым воротам, нашел в них лазейку и был таков. Мой позор невозможно описать. С Кузей мы встретились уже только дома.
  -- Ты хоть видел, кто это был? - спросила Маша.
  -- Нет. Из окна отсвечивало. Лишь один силуэт мелькнул.
  -- Да, и, кажется, он был в женском платке.
  -- Похоже на то. Но тут все женщины в платках ходят.
  -- Даже твоя новая пассия...
  -- Прекрати!
  -- Я пошутила. Кстати, сколько времени, папа? Не пора ли нам к Булыгам. Что-то не заходит твоя... хм... знакомая.
  Был уже седьмой час. Дождь прекратился. Воздух был пронзительно свеж и резок: вдохнешь - закачаешься. Начинало темнеть - август.
  -- Ты уверена, что мы должны идти к этим Булыгам? Честно говоря, страшновато.
  -- Не бойся. Мне есть, что им сказать. Кроме того, мы пойдем с Кузей. Знаешь, я готова не верить ни одному слову этой Насти, но почему-то мне кажется, что Булыги не убивали дядю Леню. Есть в этой истории какие-то неясные натянутые моменты, а, значит, надо все выяснить.
  
  
  Переговоры в мокрых штанах.
  
  Но вот появилась и Настя. Вышла она не со стороны своего дома, а от нашей соседки Екатерины Алексеевны. Прошла через ее калитку, по улице, в нашу калитку - и вот она перед нами.
  Первое, на что я обратил внимания - платка на голове у нее не было и на плечах тоже - значит, не она подглядывала. На голых ногах все те же бьющие по пяткам шлепанцы, но теперь они не вызывали у меня никаких чувств - излечился, слава богу.
  -- Простите, что задержалась, зашла к Алексеевне погадать, а она что-то в сарае делала.
  -- Она - местная гадалка? - спросила Маша.
  -- Она и гадалка, и знахарка, и вылечить может, и заговорить. По животу лучше всякого УЗИ предсказывает беременным, кто будет, мальчик или девочка, и ни разу еще не ошиблась.
  Я закрыл дом на висячий замок и положил ключ в карман. Накладку я починил еще утром.
   -- Ну что, пойдем к Булыгам, - заторопилась Маша и направилась к калитке.
   -- Пойдемте здесь, - сказала Настя и показала за угол нашего дома. Мы прошли между домом и сараем, затем через небольшой заросший сорняками палисадник. Кузя, как всегда, старался бежать впереди, пока не уткнулся в забор, разделявший нашу территорию и двор Булыг.
   -- Ага, значит, этой дорогой братья Булыги и шли с дядей Леней разбираться, - и не спросила даже, а утверждающе сказала Маша.
   -- Да, - удивленно согласилась Настя и отодвинула в сторону одну рейку в заборе. Похоже, теперь в Хвойной в каждом заборе можно было найти дырку. Раньше, в моей юности такого не было.
   -- А дядя Леня увидел их в это окно, - продолжала Маша восстанавливать картину преступления, показывая на окно нашей кухни, выходившее на эту сторону. - Тогда он еще сказал тете Тамаре, что вот, мол, нас убивать идут. А потом, когда закрыл дверь, в это же самое окно и сиганул, пока Булыги обходили дом. И куда же он побежал?
   -- Вот сюда, - показала Настя на щель между нашим сараем и забором Булыг. - За сараем братья его и нашли уже мертвого.
   Кузя пропустил всех и последним пролез в дырку в заборе, с неохотой ступив на чужую территорию. Наш двор он уже считал своим, а на чужое не претендовал. Ничего, завтра же с утра прибью оторвавшуюся рейку на место, чтоб не шастали тут, кому не положено.
   Мы прошли между грядок соседского огорода, лишь ненамного лучше нашего, запущенного, и оказались в крошечном дворе перед чужой дверью. Тут вдруг Кузя уперся и в дом идти не захотел, как ни тащил я его за ошейник. Его беспокойство передалось и мне. Без него и мне бы внутри было неуютно. Я почувствовал кислый запах квашенной капусты из сеней, естественно прошлогодний, потому что урожай этого года еще был на грядках. А может, запах этот и не выветривался тут никогда.
   -- Ну что же вы? - крикнула нам с Кузей из темноты сеней Настя. Маша уже была рядом с ней и не чувствовала опасности.
   -- Да вот Кузя... Может, во дворе лучше посидим. Дождик уже перестал, воздух свежий...
   -- Ладно, сейчас братьев позову, - сказала, как мне показалось, с досадой Настя.
   В углу двора стояли козлы, две колоды для колки дров и валялось несколько нераспиленных тонких бревен. Судя по сухости и свежим срубам на месте сучьев, их недавно своим ходом притащили из леса. Мы с Машей уселись повыше на козлы, Кузя сел рядом. Почти сразу я почувствовал, как начали намокать штаны: все было мокрое от дождя.
   Вышли братья Булыги, за ними Настя и еще какая-то старая женщина. Все дружно, кроме Насти, выговорили протяжное Хвойнинское "Здрасьте" и в приветствии выгнули вперед шеи. Мы ответили тем же.
   -- Это еще что за гадкий утенок в старости? - успела шепнуть мне Маша. Понятно, она имела в виду старую женщину. Морщины на ее лице были так часты, что, казалось, это чешуя у рыбы. Видно, делала в свое время подтяжки на лице - и вот результат. Губы у нее были накрашены яркой губной помадой, и, когда она подошла поближе, стало видно, что вместо бровей у нее прочерченные черным косметическим карандашом линии. Не было у нее и ресниц, но, слава богу, накладными она пугать нас не стала. Я догадался, что это мать Булыг, хоть и не видел ее ни разу. В те времена, когда я в детстве бывал в Хвойной, она не вылезала из тюрем. Настя ее представила:
   -- А это моя свекровь, Любовь Андреевна.
   -- Зашли бы в дом, чайку попили, - тут же предложила Любовь Андреевна и добавила: - Экий ты, Пашка, вымахал молодец, - будто когда-то меня видела.
   Ее предложение о чае повисло в воздухе: мы с Машей его, естественно, не подхватили, сыновья мать не поддержали. Они косились на Кузю, который в свою очередь не спускал взгляд со среднего, Тараса, помня о прошлой ночи. Степан явно нервничал, не находил место рукам. Еще вчера я успел заметить, что тип он был довольно-таки неуравновешенный. Братья уселись на колоды, мать их и Настя - на бревна. Сейчас и у них задницы промокнут, подумал я. Моя была уже мокрая. Но похоже на это никто не обратил внимания. Разговор в такой нервной обстановке наладиться не мог.
   И тут инициативу в свои руки взяла самая младшая из нас - моя дочь. Она встала (я подумал, правильно, пусть хоть у ребенка будет сухая одежда) и начала говорить, обращаясь к Булыгам:
   -- Давайте забудем пока о том, что произошло вчера вечером, чтобы это не помешало нашему сотрудничеству, которое нужно и вам и нам. Эта женщина, - показала Маша на Настю, - утверждает, что вы не убивали дядю Леню, и мы с папой вам верим...
   "Мы с папой"! Кто меня спрашивал!
   -- От вашей невиновности мы и будем исходить, - продолжала моя дочь. - Но, понятно, вам это надо еще доказать. Повторяю, мы, в отличие от следователей, верим вам, но должны все знать, как было на самом деле.
   -- А зачем? - спросил Тарас. - Какой смысл?
   -- Мы сообща с вами проведем собственное расследование и, если нам удастся доказать, что вы никого не убивали, пойдем в милицию и предоставим эти доказательства. Освободят вашего брата и накажут настоящих виновников убийства.
   -- Да не убивали мы! Зуб даю! - сорвался Степан, большим пальцем дернув себя по верхнему кривому резцу и тем же пальцем резанув себя по горлу. Видно резец от этого жеста и окривел. С этим нервным Степаном, похоже, придется тяжеловато.
   -- Кто же тебя слушать будет в ментовке, девочка? - усомнился Тарас.
   -- Слушать будут убедительные доказательства, а не меня. Могут выслушать и моего папу, - (спасибо, доченька, не было у папы забот!) - А если вы не захотите нам помочь, мы и без вас найдем убийцу. Но предупреждаю, тогда, естественно, первыми на подозрении будете вы. А одного зуба, - вдруг спокойно обратилась Маша к Степану, - для доказательства мало. Порой приходится и всех лишиться.
   В этот момент я гордился своей дочерью: как четко она формулирует свои мысли, как не пасует перед опасностью и не лезет в карман за словом. Но и за Степаном не заслабело:
   -- Ты, малолетка, меня на понт не бери, - он поднялся со своей мокрой колоды. Тут же вскочил и Кузя. Степан понимающе сел. Сел и Кузя. А мама ругает нашего пса, что он трус. Просто не было еще случая у Кузи проявить себя в опасном деле.
   -- Только когда будете рассказывать, попрошу при ребенке не выражаться, - сказал я и тут же поймал Машин укоризненный взгляд. - К тому же наш Кузя не выносит мата и реагирует мгновенно, - последнее я прибавил в шутку, чтобы загладить перед Машей оговорку о "ребенке". Но кто же знал, что Степан захочет это тут же проверить - как загнет трудно переводимую руладу. И случилось чудо: Кузя с рыком бросился на этого неврастеника. В последний момент я успел спрыгнуть с козел и схватить своего пса за ошейник. Я видел, что Кузя только разыграл нападение, обозначил, так сказать, но выглядело все натурально, не собачник не догадается.
   -- Намордник бы собачке, - с испугом сказала Любовь Андреевна.
   -- Я же только что предупредил. Зачем дразнить собаку! - раздраженно сказал я, а сам с трудом сдерживал улыбку.
   -- Все, Степан, сядь и заткнись! - осадил младшего брата Тарас.
   И тут затараторила их мать:
   -- Ну что же вы, мальчики, молчите, расскажите все как есть. Видите, люди вам помочь хотят, брата вашего из тюряги вытащить. Что ты, девочка, хочешь услышать? Спрашивай. Все они тебе расскажут, - и, не вставая с места, как хряснет Степана по затылку своей слабенькой ручкой. Но сынку мало не показалось.
   "Девочка" оглядела "мальчиков":
   -- Расскажите о своих взаимоотношениях с дядей Леней, о том, что вы знаете о кладе, и, естественно, как было дело с убийством.
   -- Давай, Тарас, - скомандовала Любовь Андреевна.
   -- А что говорить-то? Лучше ты, мать, а то у меня само собой плохое слово вырвется, что же тогда?
   Все дружно посмотрели на Кузю. Я не поверил своим глазам: мой пес улыбался, передразнивая нас, людей.
   -- Что уж с вас взять, сама таких воспитала, - махнула рукой Любовь Андреевна и начала рассказывать: - Ленька ваш трепач был и бабник. Ни одного слова правды. Да никто ему уже не верил. Неужто мы не знаем, что он на аэродроме взлетную полосу подметал, а сам болтал, что его чуть ли не в космос отправляли, да простудился в последний момент. То же - и о кладе своего отчима, а сам у нас деньги в долг берет. Но деньги, клад - это другое, в это любой, хочешь, не хочешь, поверит. Деньги, они слух ласкают. В клады и сокровища люди с легкостью верят. Вот и говорит он моим сыновьям, клад найду, с вашими долгами рассчитаюсь. Повадился каждый день на бутылку брать. Людмила-покойница - серьезная женщина была - денег ему не давала. Я уж Тарасу - он у меня самый смекалистый -говорю: "Ты хоть счет веди". Он и показывает мне листок с Ленькиными долгами, а там уж тысячи! "Вот, - говорю, - и дом вам готовый". У нас, сами видите, домик крохотный, я, бабка-покойница, царство ей небесное, недавно только померла, да трое моих сыновей - попробуй уместись. Деньги-то, слава богу, есть, сыновья зарабатывают, но на дом все равно этого не хватит. Старший вот женился на этой, - показала Любовь Андреевна на Настю, - переехал к ней жить. И у них не хоромы. Вы, кажись, там бывали? - обратилась она ко мне не без сарказма. - Сами видели своими глазами, как молодые ютятся. Вот, значит, и поставили мои сыновья этого Леньку на счетчик. Должен - отдай. А нечем, так изволь, мил человек, свой дом на нас переписать. Какие там богатства в доме спрятаны, мы и не думали об этом. Все это Ленькин треп. Так он трепался, что даже Людмила - на что уж серьезная женщина - и то поверила, в письме написала. Эта, - опять кивок на Настю, - письмо показала Ване, старшенькому моему. Тот, дурак, загорелся: "Когда дом, - говорит, - наш будет, можно и сокровища поискать". Тут вдруг Ленька возьми и перестань к нам за деньгами ходить. И не отдает. Сам каждый день пьяный. И пошли мои ребята его трясти. Ну, рассказывай, Тарас, как там у вас с убийством вышло.
   -- А что рассказывать... Так и вышло... Мы тогда не знали, что Ленька с Тамаркой квартиру продали и ее пропивают. Ванька говорит: "Это он клад нашел. Пошли его трясти, либо деньги, либо дом будут наши. Сколько можно ждать!". Ну, и пошли мы. Идем, значит. Ленька нас в окно увидел, дверь закрыл и в окно сиганул. Мы за ним. Степка сторожить Тамарку остался. Забегаем мы с Ванькой за сарай, тут в Леньку и уткнулись. Лежит на спине, черепушка проломлена, кровища хлещет - и никого. Ну, мы со злости его еще и попинали...
   -- Почему же у вас мысли не возникло, что обвинят в убийстве вас? - спросила Маша.
   -- Так мы же не убивали, и не подумали, что на нас убийство повесят. Он же уже мертвый был. Видно же: черепушка проломлена. А почему на нас повесили, как бы мы не отпирались, тоже понятно: зеки, на кого же еще сваливать. Так ведь мы его еще и попинали. У меня-то сапоги чистые были, а Ванька в головах у Леньки стоял, и все свои сапоги в крови уделал - не отвертишься.
   -- А какое свидетельство вы требовали от тети Тамары?
   -- Свидетельство? - удивился Тарас. - Документы на дом требовали, чтобы на нас она его переписала. Вот и все. Денег у них не нашли - все, видать, пропили. От Тамарки ничего мы не добились, уперлась, су... Простите... И ушли под утро.
   -- А скажите-ка вы все, - вдруг спросила Маша, - Зачем вы моего отца заманили вчера к этой, - показала она на Настю, явно передразнивая Любовь Андреевну.
   -- Кто ж его заманивал? - оторопел Тарас.
   Но тут не выдержал Степан. Маша, наверное, на это и расчитывала.
   -- Дом-то наш! Ленька ваш столько нам должен, что давно дом наш! Кто расплачиваться будет? - закричал он, и тут же получил еще один подзатыльник от матери.
   -- Вы уж простите его, сказала она, обращаясь ко мне, - Дураки! Побежали вчера вас с поличным хватать. Опера тоже нашлись. В ментов захотелось поиграть.
   -- Легкий шантаж. Понятно, - ответила за меня Маша.
   Я заметил, как Тарас пристыжено потупился, в то время как Степан по-прежнему хорохорился, но молча, как искусный мим.
   -- В общем, картина ясна, - продолжала моя смелая дочь, - остается осмотреть место преступления, пока окончательно не стемнело. Все свободны кроме Тараса.
   Степан хмыкнул и громко всосал воздух в бессилии. Любовь Андреевна улыбнулась и сказала:
   -- Хороша девка, далеко пойдет.
   Маша никак не отреагировала.
   Уходя последним за Степаном и Машей я оглянулся и увидел, что подолы платьев у обоих женщин и штаны у Степана мокрые.
  
  
  Находки и потери.
  
   Той же дорогой через дырку мы вернулись на нашу территорию и прошли за сарай, в щель между ним и забором.
   -- Вот так он лежал, - сказал Тарас и улегся на спину головой к щели, ногами к картофельному полю. - Хотел, наверное, через речку и в лес сигануть, - добавил он, вставая.
   Маша принялась оглядывать все вокруг, но понятно, спустя столько времени это было бесполезно. За сараем стояла высокая трава, лишь чуть тронутая первой желтизной. Если и была она месяц с лишним назад примята, то давно уже выпрямилась и разрослась с новой силой.
   -- Мне уже можно идти? - спросил Тарас у Маши, будто перед ним была не двенадцатилетняя девочка, а следователь по особо важным делам. Впрочем, мне Тарас нравился, по сравнению с его младшим братом.
   -- Да-да, конечно, - ответила Маша с запозданием, все так же не отрывая взгляда от земли. Я с трудом сдержал улыбку.
   Тарас мгновенно испарился в щели.
   -- Пойдем уж, Маш. Что ты тут найдешь? И стемнело уже совсем. В мокрой траве лазить! Посмотри на себя!
   -- А это что? - вдруг сказала Маша и достала из травы небольшой комок грязи.
   -- Что, что! Известно что - грязь или камешек.
   -- А сейчас?
   Пальцы Маши мгновенно перепачкались в сырой земле, но в тот момент, когда я хотел уже заругаться по-настоящему: зачем она пачкается, в руках ее что-то блеснуло.
   -- Сережка!
   -- Какой Сережка?
   -- Сережка из ушей, папа.
   Я обомлел.
   -- Ого! Может, вторую поищем, Маш?
   -- Пошли, нам нельзя тут долго задерживаться, - сказала моя дочь и быстро скрылась в щели. Кузя кинулся за ней.
   -- Почему? - запоздало спросил я.
   -- Сейчас посмотрим, - еще непонятнее ответила Маша.
   Пока я отпирал висячий замок, Маша прыгала в нетерпении. Она влетела в дом, бросилась к кровати и, отбросив кружевное покрывало, заглянула под нее.
   -- Так и есть, - сказала Маша и села тут же на пол, - шкатулка исчезла.
   -- Как?! - Воскликнул я от неожиданности.
   -- Вот так, нет ее. Когда ты побежал смотреть, кто там заглядывал в окно, я защелкнула на место потайное дно и сунула шкатулку под кровать. А теперь ее нет.
   -- Но дом ведь был закрыт. Мы ведь ушли и заперли дом на замок.
   -- Папа, - осуждающе посмотрела на меня Маша, но я, и правда, сегодня что-то плохо соображал, - дом месяц с лишним стоял без хозяев открытым. Вспомни, замок висел лишь для виду. Любой мог войти, и посмотреть, что хочет. А мог взять за камнем ключ, сделать дубликат и спокойно положить ключ на место.
   -- Но зачем это делать, если вот он ключ, под камнем, открывай и заходи?
   -- Зачем? Хороший вопрос... А хотя бы затем, чтобы, когда приедут хозяева и ключа под камнем уже не будет, вот так неожиданно нагрянуть. И это, папа, говорит о том, что клад искали, но не нашли.
   -- Брось ты, какой клад! Все уже ясно. Дядя Леня - болтун - раззвонил про клад, чтобы ему деньги в долг давали. Даже тетя Людмила поверила. И ты туда же!
   -- "Едва вы в головах мне поскребете"! - ответила мне Маша с вызовом. Быстро же она заткнула мне рот.
   -- Так, - нахмурила она лоб, - давай все же проверим, кто у нас мог побывать из тех подозреваемых, которых мы знаем. В окно заглядывала женщина в платке. Вряд ли это был мужчина, нацепивший платок - такой маскарад могли заметить с улицы, а банданы тут мужики, наверное, не носят. Значит, женщина. Женщина, которая сначала подсмотрела в окно, а потом залезла в дом, пока мы были у Булыг. Едва ли кража произошла, пока мы три минуты были за сараем, я ведь потому и спешила. Первая подозреваемая, Настя, хоть она вполне и могла подсмотреть в окно, а потом скрыться и вернуться, как ни в чем не бывало, отпадает, потому что, была с нами у соседей. Мать Булыг - как ее? - Любовь Андреевна - кстати, тоже была в платке, но отпадает по той же причине, что и Настя: могла видеть, но не могла украсть. Допустим, это соседка Екатерина Алексеевна. Нет, она тоже не может быть, потому что, когда мы видели тень женщины в платке, у Екатерины Алексеевны в этот момент находилась Настя. Логично?
   -- Вполне. Но тут все женщины в платках ходят. Вон, через дорогу бабка Настя Еромыгина или бабка Лиза.
   -- Маловероятно. Эта женщина, если это - женщина, с нашей стороны дороги.
   -- Почему?
   -- Ты выскочил во двор и побежал куда? К калитке на улицу. Был там кто-нибудь? Никого. Затем ты побежал в другую сторону, на задки огорода - на картофельном поле до самой речки тоже никого. Значит, остаются два пути: либо за огород налево к Екатерине Алексеевне, либо за туалет и сарай направо к Булыгам. Ах, папа, если бы ты сразу побежал не на улицу смотреть, а к огороду!
   Маша расстроилась. Но мое настроение наоборот улучшилось. Я был горд за свою дочь. Услышать от нее такой исчерпывающий анализ! И это в двенадцать лет!
   Пока я распухал от гордости, Маша отмыла под рукомойником сережку.
   -- Золотая, - показал я ей на знак пробы. Была сережка довольно безвкусная - увесистая капелька. Такие продавались годах в семидесятых, когда главным было не форма, а содержание, не красота изделия, а значительный вес драгметалла.
   -- Получается, - попробовал я рассуждать так же, как дочь, - дядю Леню убила женщина, поджидавшая его за сараем. Там она и потеряла свою сережку.
   -- Ага, дала ему кулаком, он и помер.
   Маша, видно, решила надо мной посмеяться.
   -- Почему - кулаком? Может, молотком или обухом топора.
   -- Ага, сидела там и ждала, когда пробежит мимо дядя Леня и именно в этом месте.
   -- А больше некуда бежать. Если с другой стороны сарая, то там Булыги схватят.
   По-моему, вышло убедительно, но Маша продолжала нападать:
   -- А следователи потолкались, потолкались и золотую сережку не заметили?
   -- Могли и втоптать случайно, - сказал я, но уже без уверенности. И тут вдруг меня осенило. Она ведь просто ревнует! Маша ревнует меня к своему расследованию. Ей хочется самой выдвигать версии, рассуждать, догадываться. Мне же отводилась роль известного доктора Уотсона, с открытым ртом слушавшего Шерлока Холмса и задававшего глупые вопросы. Что ж, чего не сделаешь для единственной дочери. Но вслух я ничего не сказал.
   Маша меж тем выдвинула и свою версию, видно придуманную наспех:
   -- А если сережку подкинули уже после?
   -- Для чего? - притворился я доктором Уотсоном.
   -- Чтобы нас сбить со следа.
   -- "Нас"? Ты очень высокого мнения о себе, Маша. Не забывай, тут никто не знает, что ты великая сыщица наших дней.
   -- Подкинуть, папочка, не долго. Это, например, мог сделать мужчина, чтобы мы подумали на женщину. Или женщина, чтобы мы подумали на мужчину, будто он подкинул сережку специально, чтобы мы подумали на женщину, - она жалобно посмотрела на меня. - Впрочем, и это версии, не более.
   Хорошо вести следствие, когда оно не заходит в тупик.
   Ближе к ночи мы растопили печь уже гораздо успешнее и уселись возле нее, слушая потрескивание полешек. Мечта городского жителя!
   -- Маша, тебе не кажется, что вся эта история похожа на плохой детективный роман? Тебе ведь приходилось читать плохие детективные романы? - спросил я.
   -- Смотря, как ты потом все запишешь...
   Ну, точно, мне светит роль доктора Уотсона!
   -- Я и не собираюсь ничего записывать. Я имею в виду, что все происходящее сейчас с нами возможно уже было в каком-нибудь детективном романе.
   -- Ты хочешь сказать, что если бы мы прочитали роман, в котором все это уже было, мы узнали бы, кто убил дядю Леню и где лежит клад?
   -- Нет, я о том, что все здесь - пародия на какой-то детективный роман. Знаешь, что такое пародия?
   -- Представляю. Что-то комическое.
   -- Это имитация оригинала с определенной целью - высмеивания. Но есть и другое значение, когда подражание происходит неосознанно, и тогда смеются уже не над высмеиваемым произведением, а над высмеивающим, над самим автором, и говорят, что это - плохая пародия.
   -- Что ты хочешь этим сказать?
   -- То, что эта история мне совсем не нравится, она хуже любого иронического детектива, который сам - пародия на детектив настоящий. Ну, помнишь, ты читала - не буду называть авторов - и сказала, что это отстой.
   -- Ты можешь выражаться яснее?
   -- Хорошо. Кто главные герои детективов? Люди с разными характерами, несомненно, но обязательно диковинного, пытливого ума. Без этого не разгадать загадку, не раскрыть тайну. А кто ходит в главных героях иронического детектива? Женщина до мозга костей: забывчивая, рассеянная, с нелепыми, как и ее имя, совершенно не логическими решениями и поступками, которые, тем не менее, поразительным образом приводят героиню к разгадке и триумфу. Не это ли плохая пародия на детектив. А что у нас? А у нас девица двенадцати лет. Это же получается пародия на пародию! Нонсенс!
   -- Папа, я что-то не пойму, к чему ты клонишь?
   -- Да к тому, Маша, что ты еще мала для всего этого.
   -- Логичный вывод!
   -- Это для тебя всего лишь игра, я вижу. Но ты среди взрослых людей, один из которых, возможно, убийца. Одно дело - расследовать в школе, кто прилепил твоей подружке на платье жвачку и совсем другое - убийство.
   -- Понятно, - спокойно выговорила Маша, глядя на пылающие дрова, - ты боишься...
   Меня передернуло от бешенства. Несносный характер!
   -- Извини, папочка, - спохватилась Маша, - я хотела сказать, что ты боишься за меня.
   Но уверенность, что она специально так построила фразу, лишь утвердилась. Смеющиеся глаза бесенка, блеснувшие в отсветах печки, она скрыть не смогла. И тут же смена интонации:
   -- Мы, папочка, завтра пойдем к следователю, поделимся с ним своими соображениями, отдадим ему сережку - и все. А на следующий день, если хочешь, пойдем за грибами. Иди, папа спать, ты выглядишь неважно, устал. Я сама с печкой справлюсь. Что тут? Вот это закрыть, когда все дрова прогорят? Ясно. А это открыть? Хорошо. Иди, иди. В отличие от тебя, обещаю из дома никуда не выходить. Мне еще надо допросить Муздрика. Он ведь свидетель. Он ведь был в доме, когда украли шкатулку. Ну-ка, иди сюда, Муздрик. Только не говори, что ты спал и ничего не видел.
   Я махнул рукой и пошел спать. И действительно очень быстро отрубился. Засыпая, я сквозь дрему слышал два голоса: Машин настоящий - строгие вопросы и машин тоненький, за Муздрика - робкие неуверенные ответы. Она все играет!
  
  
  Новые обстоятельства.
  
   Утром я проснулся с твердой уверенностью, что - все, хватит, больше никаких расследований. Пожалуй, к следователю мы сходим, отдадим сережку - это важно. Если и виновны в чем-то Булыги, но не в убийстве же. И все, пусть дальше следователь ищет настоящих убийц. Но сначала мы пойдем на кладбище на могилы к бабушке, тете Людмиле и дяде Лене. Наверняка, там все заросло за лето. Надо прополоть сорняки на могилках, может, кое-где подкрасить - в сенях я видел краску-серебрянку, - а я вместо этого бегаю тут с Машей по чужим огородам.
   Маша не спорила, лишь заглянула мне в глаза и сказала:
   -- Но потом мы обязательно пойдем к следователю, да?
   Путь на кладбище был недолог: за речку Талку и наискосок через старый карьер - вот и край разросшегося кладбища. Могила дедушки находилась в самом центре. Рядом были братские могилы солдат, умерших в госпитале во время войны, и стандартные кладбищенские скульптуры советской эпохи: мужчина и женщина в военной форме и в плащ-палатках. Рядом с дедушкой разрешили подхоронить и бабушку. Могилы их оказались ухоженными, кто-то, видно, следил за ними, даже сейчас, когда это перестали делать родственники. Свежая краска на дедушкином камне со звездой, цветы. Правда, бабушкина могила заросла сорняками, но на то, чтобы выдернуть их и разровнять землю, мне потребовалось меньше пяти минут. Дедушкин камень был в виде небольшой четырехгранной стелы, сужающейся к верху.
   -- Это и есть могила того самого Алексея Зиновьевича, - сказал я Маше.
   -- А почему нет ни фотографии, ни дат жизни и смерти, ни даже имени и зачем покрасили камень краской?
   Ну вот, Маша не может не искать странное. Но ответить толком на ее вопросы я не мог. Вероятно, так было принято раньше. У бабушки камень был современный, отполированный, с крестом, с датами жизни и смерти: "1911 - 1996".
   Вскоре мы пошли на могилу тети Людмилы. Находилась она на окраине кладбища. Оказалось, что рядом с тетей Людмилой упокоился и дядя Леня. Всю жизнь она пыталась от него отвязаться, а он и после смерти лег с ней рядом. Здесь работы нам с Машей было предостаточно: сорняки, мусор, брошенный, видимо, с соседних участков. Памятники на обеих могилах были стандартные, кладбищенские, называемые могильщиками "дежурными". Как успел еще дядя Леня в тот короткий срок от смерти тети Людмилы до своей соорудить оградку. Видно было, что это его работа - точно такая же оградка была на могиле дедушки и бабушки - занимался дядя Леня одно время художественной сваркой - и тут наварил, нагнул завитушек. Знал ли он, что и для себя старается?
   Я принялся за сорняки, Маша стала красить оградку. Возились мы долго, потому ничего удивительного не было в том, что я предложил:
   -- Может, все-таки домой пойдем, обедать пора, - но и сам не очень надеялся на положительный ответ.
   -- Нет, - сказала Маша твердо, чтобы не было никаких возражений - моя манера. - Нам надо к следователю, надо невиновных людей выручать.
   -- Не такие уж они и невиновные, - проворчал я.
   Путь был неблизкий: через Талку, через другую реку - Песь, в поселок. Я уже упоминал, что Хвойная разделена на две части рекой Песь, но только сейчас мне пришло в голову такое сравнение. Не есть ли это модель двух наших столиц - Москвы и Петербурга. Всего здесь было по два: два клуба, две больницы, две поликлиники, два парка, две почты. И лишь власть сосредоточилась в поселке: районная администрация, милиция, а на станции только кладбище. Станционные жители стремятся переехать в поселок - в "столицу", но потом все равно выбрасываются на станцию - на кладбище. Додумать эту мысль не дала мне Маша.
   -- Папа, а у тебя есть номер телефона тети Тамары?
   -- В Петрозаводске? Где-то дома записан в телефонной книжке. А что?
   -- Надо бы ей позвонить, уточнить кое-что. Я вчера сидела у печки и составила тебе список вопросов. Позвонишь?
   -- Маша! - Я даже остановился. - Мы же решили вчера: идем к следователю, все ему рассказываем, и на этом наше участие в этой истории прекращается.
   Маша сморщилась:
   -- Но, папочка, как ты не понимаешь, что никто не сможет сделать это за нас. Нам не уйти от этого.
   -- Если надо, следователь сам найдет способ задать вопросы тете Тамаре. А от тебя я чтоб больше не слышал ни слова на эту тему! - разозлился я.
   Оставшуюся часть пути мы дошли молча. По мосту мы перешли через Песь, обмелевшую, засыхающую. Можно ли было сравнить ее теперь с той рекой из моего детства, с ее быстрым течением, водоворотами, с мелями, чередующимися неожиданными омутами. Лишь резкие изгибы русла напоминали сверху, с моста, о Песи прежней.
   Вскоре мы дошли и до милиции. Поднимаясь на крыльцо, я в тайне надеялся, что, может, нас не пустят к следователю, ведущему дело, или хотя бы что его не будет на месте, но через несколько минут мы уже стояли на втором этаже и стучали в дверь майора Иванова. Он спокойно, не перебивая, выслушал мой сбивчивый рассказ. О кладе я, естественно, умолчал. Следователь взял сережку и долго ее разглядывал. Лицо его с большими нависшими над глазами бровями и крупным ноздреватым носом ничего не выражало.
   -- Что касается убийства вашего дяди, - наконец произнес он, то тут давно уже все ясно, и вряд ли кому-нибудь удастся опровергнуть собранные нами доказательства. На днях дело будет передано в суд.
   Он тяжело поднялся из-за стола и повернулся к нам спиной, доставая что-то из сейфа. Маша тут же яростно забила меня ногой под столом. Я посмотрел на нее. Взглядом она показывала на стол следователя. Тот уже вернулся с папкой и сел на место, а я не мог отвести глаза от газеты, сложенной вдоль гармошкой с буквами от заглавия: "ЗВЕ". "Известия"! Газета, точно так же сложенная, была найдена Машей в нашем доме. Совпадения исключены!
   -- Конечно, сережечку мы к делу приобщим, - продолжал следователь, - но не думаю, что она сможет сыграть какую-нибудь роль в следствии. А скажите-ка вы теперь мне вот что. Вы, как родственник, слышали ли что-нибудь о кладе? Это самое темное место во всем нашем таком ясном и прозрачном деле.
   Я опять получил незаметный удар по ноге и мгновенно сообразил, что надо сказать.
   -- Нет, о кладе я ничего не знаю, кроме того, что об этом звонил на каждом углу дядя Леня, когда был пьян. На самом деле дедушка - я имею в виду Алексея Зиновьевича, отчима моей мамы - был обычным советским служащим и все, что у него было, все свое состояние оставил бабушке. На мой взгляд, дядя Леня бахвалился перед своими собутыльниками, чтобы беспрепятственно получать деньги в долг.
   -- Я тоже так думаю, - кивнул майор Иванов. - Значит, дом вы продаете? А, если не секрет, за сколько?
   Я пожал плечами:
   -- Не знаю. Сколько предложат. Пока еще не было ни одного покупателя.
   -- У меня просто один родственник может заинтересоваться. Я сообщу ему, он придет посмотреть.
   -- Да ради бога.
   На том мы и распрощались. Вышли на улицу. Только здесь, когда меня обдало холодным ветром, я почувствовал, как весь взмок от напряжения.
   -- Не думаешь ли ты, - сразу же спросил я у Маши, - подозревать следователя?
   -- Именно! Нечистый на руку следователь - что тебя тут удивляет? Чего уж проще в его положении: найти виновных, упрятать их за решетку, закрыть дело и даже, может, купить дом, а потом спокойно искать клад.
   -- Но пока он его не нашел, судя по всему?
   -- Я тоже так думаю. Теперь-то, папа, ты понимаешь, что нам от этой истории не отвертеться. Кто же теперь кроме нас...
   -- Найдет клад?
   -- Нет, докажет невиновность братьев Булыг.
   -- Но трудности с милицией нам обеспечены.
   -- Ты что, боишься? Итак, звоним тете Тамаре.
   Я не спорил. Но сначала мы позвонили в Петербург Наде, чтобы она посмотрела в записной книжке телефон тети Тамары и код Петрозаводска. Маша подсунула мне вопросы на листочке. Тут же на мосту через Песь мы соединились с тетей Тамарой, слушали ее ответы, с двух сторон прижавшись к трубке:
   -- Шкатулку делал Алексей Зиновьевич. Он тоже был умелец на все руки и все пытался научить Леньку инкрустациям по дереву. Леньке это не нравилось, ему бы что попроще - доски разделочные резать. Что еще сделал в доме Алексей Зиновьевич? Да почти все: наличники на окнах, крыльцо... Перед смертью? Да вот хотя бы шкатулку... Что же еще? А-а, вот еще. Гроб он себе сделал и памятник на могилу. Да-да. Все тоже удивлялись. А он - ничего, посмеивался. Говорит: "Вам беспокойства меньше. Вот гроб мне по размеру, а вот обелиск сверху со звездой". Шутник он был. Памятник, что он сделал, и сейчас на его могиле стоит. Умер он в пятьдесят шестом году. Так сразу и не вспомнишь, сколько ему было... Не очень он и старый был, но мужики после войны, после всех этих ран долго не жили. Ах, да! Он на двенадцать лет старше бабушки, с 1899 года. О дочке его ничего не знаю. Конечно, она появилась у него до его женитьбы на бабушке. Кажется, она была врачом в Пензе. Сына? Откуда же мне знать? Наверное, не было у него никакого сына. Шахматы? Какие шахматы? А, эти. Берите, если хотите. Нет, Ленька их не реставрировал, он нашел их в нашем доме, в подполе, когда клад искал. Мы решили, что их отчим туда бросил за ненадобностью.
   -- И что тебе дал этот разговор? Прояснилось что-нибудь? - спросил я у Маши, когда мы разъединились.
   -- Прояснилось, конечно, мало, но кое-что мы узнали, и некоторые соображения у меня есть, - ответила туманно моя сыщица.
   По пути домой мы зашли в хозяйственный магазин и купили новый висячий замок на дверь. Маша была против, сказала, что если надо, преступники и без того найдут способ, как пробраться в наш дом. Но так было спокойнее мне. Ладно, сейчас Кузя в доме: и лает, и кусает, и в дом не пускает. А вот, например, пойдем, наконец, когда-нибудь за грибами, Кузю, конечно, с собой возьмем по лесу побегать, тут новый замок и пригодится.
   -- Но пока, папа, ты новый замок не вешай, попользуемся и старым, - удивила меня Маша.
   -- Это почему же?
   -- Есть некоторые соображения, - попыталась опять увильнуть от ответа великая двенадцатилетняя сыщица, но тут-то я уже насел на нее. Я тоже был любопытен - это раз. И два: я рациональный человек - дурацкие поступки в моем понимании требовали объяснений.
   Маша поддалась не сразу.
   -- Понимаешь, папа, мы уже выяснили все доступные нам факты, но преступника, который находится рядом так и не нашли. Значит, теперь нам надо спровоцировать его своими действиями на действия ответные. Лишь тогда появятся новые улики.
   -- Ты хочешь сказать, что мы должны стать подсадными утками, сидеть в доме, кричать, что мы все знаем и, рискуя своими жизнями, спровоцировать убийцу?
   -- Нет, мы просто будем дальше вести следствие и одним только этим заставим его нервничать. До этого все действия преступника были хорошо продуманным планом, и улик он оставил немного, но теперь, когда у него пойдет сплошная импровизация, ошибок он должен допустить немало.
   Машин план мне не понравился, но придумать что-нибудь другое я не мог. Одна надежда была на то, что продадим поскорее этот дом, и уедем.
   И эта моя надежда стала осуществляться. Возле дома нас поджидал незнакомый человек. Когда мы поравнялись с ним, он спросил:
   -- Это вы дом продаете? Вы хозяева?
   Я кивнул.
   -- Так чего же вас на месте нет! - накинулся он на меня. - Уже час жду!
   -- Вам еще повезло, могли ждать и больше - мы отсутствуем уже, по крайней мере, часа четыре, - парировал я.
   -- Вы случайно не от майора Иванова? - спросила Маша.
   -- Какого еще майора? Я по объявлению.
   Но и мне, даже мне этот тип показался подозрительным. Его маленькие глазки быстро бегали с предмета на предмет в доме, он заглядывал под столы и кровати, будто не дом собирался покупать, а обыск производил. Я молчал и покорно следовал за ним. Маша осталась во дворе держать Кузю. Надо ли говорить, что и Кузе этот человек не понравился. Кто-кто, а собаки в людях разбираются. Впрочем, он мог быть просто кошатником - это собаки тоже чувствуют.
   Когда он спросил о цене, я, помня свои недавние мысли, загибать не стал, оценил все по минимуму. Он, однако, недовольно закачал головой.
   -- Но это ведь со всей обстановкой, - попробовал я его урезонить.
   -- Обстановка годна лишь на помойку, - отрезал он. - Пошли, посмотрим двор.
   -- Н-н-да! - сказал он, выглянув на заросшее сорняками картофельное поле.
   Я его тут же уверил, что урожай картошки отходит к покупателю.
   -- Н-н-да! - еще сильнее сказал он, увидев состояние нашего огорода.
   Кузя бесновался на поводке. Маша почему-то и не думала его успокаивать, пока я не прикрикнул на них обоих.
   -- Я подумаю, - сказал покупатель и ушел.
   -- Подозрительный тип! - тут же охарактеризовала его Маша. Я пока молчал. - Видишь, папа, это доказывает, что преступник может не обязательно быть уже в круге подозреваемых, мы его еще можем и не знать.
   -- Слава богу, этот человек мне подсказал, чем тебя занять после обеда. Картофельное поле мы, конечно, полоть уже не будем - поздно, но ямы на огороде закопать надо. Лопаты я видел в сарае.
   На шум вышла из своего дома соседка Екатерина Алексеевна:
   -- У меня тут для вашей собачки кость говяжья из супа. Ест ваша собачка косточки?
   Кузя навострил уши, услышав любимое слово.
   -- Ест, и еще как! Кузя, тебе косточку принесли. Дайте ему сами, не бойтесь.
   Соседка перенесла руку с костью через забор, Кузя встал на задние лапы и осторожно взял кость.
   -- Вот какой молодец, - обрадовалась Екатерина Алексеевна. - У меня тоже была собака. А вам я сейчас огурцов нарву.
   -- Да не надо, Екатерина Алексеевна, спасибо, - попробовал я отказаться, но она меня не слушала. Пришлось подставить свой полиэтиленовый мешок, который я оставил на крыльце, когда пошел показывать дом покупателю. Там уже были замок, буханка хлеба и сосиськи. Прежде, чем бросить огурцы соседка заглянула внутрь:
   -- Эва, местные сосиськи будете есть? Отравиться не боитесь? А я вот лучше вам сейчас пирожков принесу, - и тут же, не слушая мои возражения, убежала в дом.
   Вернулась она с тарелкой накрытой полотенцем. Я взял ее, нагревшуюся от горячих пирожков - ничего не оставалось поделать.
   -- Кушайте на здоровье. Испекла, как всегда целую гору, а есть некому. Кушайте, кушайте. Вон, Машенька какая тощенькая.
   Маша, уже начавшая следить за своей фигурой, что у нее, впрочем, плохо получалось, обрадовалась.
   Пирожки оказались с капустой и с яблоками. Было их много, так что умять мы смогли только половину.
   После обеда я занялся приобщением ребенка к труду. Хватит бездельничать, голову загадками ломать, надо и вот так, ручками потрудиться. Работа была несложная: закапывай ямы, разравнивай землю. Трудились молча. Каждый думал о своем. Похоже, Машу было трудно сбить с мысли физическим трудом. А по мне, так эта история все больше и больше превращалась в пародию на детектив. Загадки без ответов вызывали у меня улыбку: ну да, и это было, и это. Уверенность Маши в невиновности Булыг, клад, кража шкатулки из-под нашего носа, подозрительный милиционер. Тут меня осенило: раз так, значит, по всем канонам детектива скоро что-то еще произойдет. И от мысли этой улыбаться я перестал, так мне сжало грудь, такая появилась безысходная тоска, что всякие сомнения отпали - что-то обязательно случится. А что - это ведь действительно можно предугадать, вспомнив самые известные детективы. Ход, несомненно, за противником, но что он предпримет, откуда ждать удара, с какой стороны?
   Вдруг Маша воткнула лопату в землю и сказала:
   -- Папа, вот я вспоминаю сегодняшнее кладбище, все могилы там повернуты в одну сторону. А как покойников в землю закапывают? Куда головой?
   -- На сколько я знаю, по православному обычаю покойников кладут головой на запад, ногами на восток, чтобы, во время второго пришествия, они вставали из могил и лица их были сразу же обращены к богу.
   -- А памятник или крест им куда ставят, в ноги или в голову?
   Тут уж я задумался.
   -- Надо определиться со сторонами света, и тогда мы сможем выяснить это, - Я с удовольствием распрямился. - Север там, значит, восток там, а могилы расположены так, следовательно, памятник или крест ставят в голову.
   Маша тут же подхватила:
   -- Так где же быть кладу? "Почеши мне в головах", или как там было?
   Я понял, куда клонит Маша, и ужаснулся.
   -- Могилу мы разрывать не будем, пусть там будет даже Святой Грааль.
   -- Нет, могилу мы не тронем, дедушка с собой в гроб клад взять не мог. Дедушку туда укладывали другие. Хотя... Интересная мысль: а вдруг, как и шкатулка, гроб с двойным дном?
   -- Только сумасшедший может пожелать, чтобы после смерти разрывали его могилу.
  Я демонстративно начал закапывать ямы дальше, но Машу уже понесло, она забыла о своей лопате.
   -- Эту версию мы оставим, как запасную, - продолжала она. - Сейчас меня интересует другое. Памятник! "Заставить вам меня легко секрет открыть, едва вы в головах мне поскребете". А там - сокровища!
   -- Маша, какие сокровища? Ты что?!
   -- Какие - неважно. Мы идем туда.
   -- Куда? На кладбище? Темнеет уже.
   -- Ты прав, подождем, когда стемнеет совсем.
   -- Да ты что! - не вынес я этого бреда и воткнул лопату в землю. - Смеешься?! На кладбище ночью?! Только через мой труп!
   -- Труп? Нет, папа, на кладбище ты пойдешь живой. Шутка. Но как же ты не понимаешь? У преступника шкатулка, он прочитал надпись. Ты думаешь, он такой тупой и не догадается, какую плешь надо почесать. Уже почти сутки шкатулка у него, он ждет ночи. Может, мы с ним на кладбище встретимся.
   -- Если он такой умный, тогда он уже прошлой ночью был там, - предположил я. Идти на кладбище не хотелось.
   -- Исключено. Мы же были там утром, никаких разрушений на могиле дедушки не видели, а без них, похоже, не обойтись. Так что готовься, пойдем сегодня ночью, но не очень поздно, а то опоздаем.
  
  
  Было страшно.
  
   Я все сильнее утверждался в своей догадке. Ну не пародия ли? Искатели кладов отправляются ночью на кладбище. Как бы смех не обернулся слезами.
   Вышли мы сразу после полуночи, взяли с собой фонарик, который я предусмотрительно прихватил из города, будто знал, что по кладбищам буду шататься. Маша сказала, что лопаты нам не понадобятся (и, слава богу!), но сама лично нашла в кладовке, в старых инструментах дяди Лени долото. Хотела взять и молоток, но тут я ее отговорил:
   -- Ты что же, собираешься стучать ночью на кладбище?
   Маша согласилась и положила инструмент на место. Молоток был уникальный: боек самодельный большой и широкий, ручка изукрашена узорами по странному вкусу мастера, дяди Лени.
  Кузя пошел с нами, но держали мы его на поводке, чтобы не потерялся в темноте, и нам не так будет страшно и ему. Впрочем, мало кто догадывался, глядя на нашего здорового и озорного пса, что Кузя был из того самого робкого десятка. Все началось перед первым в его жизни Новым годом, когда над головой его разорвалось несколько ракет с фейерверком. После этого он стал бояться любой петарды. И вот теперь, как Новый год, хоть гулять с ним не ходи. Ходили на пять минут, до первого выстрела.
  Ночь была будто специально для экскурсий на кладбища - хоть глаз выколи. Тучи сгустились, ни звезд, ни луны. Только бы дождя больше не было. Впереди вышагивал Кузя, подняв свой хвост, закрученный в полтора оборота, вряд ли он подозревал, на какое опасное дело мы идем и какого страха там можно натерпеться. Маша вела его на поводке. Я замыкал это шествие, не спуская глаз с Машиных белых кроссовок, единственных сверкавших в темноте маячков.
  -- Был бы у нас фосфор, - сказала Маша, - мы бы Кузю разрисовали. Вот бы было классно!
  Откуда у Маши появилась эта идея, по-моему, объяснять не надо.
  Мы уже заходили на кладбище, но не с центрального входа, как утром, а сбоку, чтобы нас не заметили вполне возможные сторожа. Сторожку мы видели утром у ворот. Могила дедушки находилась в центре кладбища, совсем недалеко от ворот, поэтому мы решили пойти не через центральный вход, а другой дорогой, и какую-то часть пути нам предстояло пройти по кладбищу. Забора по периметру не было, забор был только у центрального входа рядом с воротами, в остальных местах он давно уже был растащен по досочкам. Фонарь мы пока не включали. Тропинка привела нас на песчаную кладбищенскую дорожку, густо усыпанную хвоей - на кладбище было много сосен. С обеих сторон потянулись ряды могил с оградками и без. Днем по этой дорожке гуляют бабки, разглядывая чужие могилки, после того, как посетят своих родственников. Кто мог гулять здесь ночью, страшно было и подумать. Не понимаю, как Маше удалось уговорить меня на такое безрассудство. Даже в самые свои отчаянные молодые годы не бывал я на кладбище по ночам.
  -- Тебе не страшно? - спросил я шепотом у дочери.
  -- Не-а, - ответила она, но в ее голосе чувствовалось напускное бахвальство. Сам я уже просто дрожал. Где-то я читал, что чувство страха не присуще только людям пустым, без капли воображения. Не хотелось бы, чтобы и моя дочь к ним принадлежала. Потому я и сделал это: наклонился и - хвать Машу сзади за ногу. Она взвизгнула, развернулась и хряснула меня, наклонившегося, фонарем по спине. Кузя бросился меня облизывать. Кто ворчал, кто хихикал, кто лизался, но напряжение на несколько минут было снято. Мы прислушались: было тихо, никто нас не услышал. Пошли дальше.
  Вдруг Кузя замер, уставившись куда-то вперед и влево. Маша тоже остановилась и смотрела туда же. Я увидел это последним. Из-за могилы на нас смотрел мертвец, его глаза, расположенные близко, как у младенца, горели желтым пламенем.
  -- Бежим! - крикнул я и развернулся, не в силах отвести взгляд от этих желтых глаз, но вдруг Кузя бесстрашно бросился на мертвеца. Вот оно где, отсутствие воображения! И тут же Маша включила фонарь, мелькнуло черное тело с белым пузом и лапами. Кошка! Свое воображение я решил засунуть подальше. А Маша обратила его в другую сторону:
  -- Папа, давай представим, что мы и есть мертвецы, мы идем осматривать свои владения. Если мы и встретим кого-нибудь, то он первый нас испугается.
  -- Эй, мы страшнее всех! - подхватил я. И ведь полегчало.
  Вскоре мы вышли на центральную площадь у ворот, предназначенную для всяких торжественных случаев. Девятого мая, например, здесь не протолкнуться - вся Хвойная шла на кладбище. Сейчас ворота были закрыты, и хорошо, что мы сразу же пошли в обход. В будке сторожа горел свет из окна, но оно выходило на ворота, так что самого кладбища из окна было не видно. Маша это отметила и сказала, что лучше не придумаешь, можно пользоваться фонарем. Сторож мог нас обнаружить, если только выйдет из своей будки.
  Под прикрытием деревьев мы поднялись на горку, где на постаменте стояли скульптуры мужчины и женщины в плащ-палатках. Сейчас в темноте, плащ-палатки сильно смахивали на древнеримские тоги. Оба памятника были выкрашены краской-серебрянкой и в темноте таинственно светились. Мы подошли к могиле дедушки и бабушки.
  -- Приступим, - сказала Маша и, перешагнув через низенькую оградку, подошла сзади к могиле Александра Зиновьевича. Оглянувшись, что в такой темноте было совершенно бесполезно, она села на корточки и включила фонарь, - Ну и где тут у тебя поскрести?
  -- Почтительнее, пожалуйста, с моим дедушкой, - предупредил я. Сам я сел на скамеечку и подтянул за поводок Кузю, нечего там, в темноте на чужих могилах вынюхивать.
  -- Папа, долото не понадобится, - донесся из-за памятника глуховатый голос Маши. Неужели ей не страшно? - Все оказалось намного проще. Но, тем не менее, наша задача усложняется...
  -- Ты что-то нашла?
  -- Да, но от этого не легче. Тут уже побывали до нас. Слава богу, стереть это не удастся. У тебя есть бумага и ручка?
  Я покопался в карманах и дал ей то и другое. Наконец, Маша выпрямилась, но фонарь погасить забыла. Луч его прожег ночь, упершись в стволы деревьев далеко от нас.
  -- Тут надпись... И знаешь, что написано?
  Но договорить она не успела. Нас осветил неестественный голубоватый свет, Кузя с рычанием кинулся на его источник, Маша, закрывая глаза рукой, направила свой фонарь в ту сторону, и мы шагах в десяти от себя увидели деда с ружьем. Сторож! Глаза его блестели безумием - не иначе как от страха - рот был широко открыт - это он уже выводил:
  -- А-а! Попались!
  Все бы ничего, но в руках у него было ружье. Он поднял его вверх...
  Мое "Не надо" застряло в горле.
  Он поднял его вверх и выстрелил в воздух. Этого хватило.
  Со страшной силой Кузя бросился в противоположную от деда сторону, увлекая за собой и меня. Я успел схватить Машу за руку, и мы полетели в темноту. Кузя один тащил нас, как целая упряжка лаек, мы только успевали перепрыгивать через могилы и низкие ограды; хорошо еще, что ограды высокие Кузя огибал. Бежали, пока не закончилось кладбище. Тут уж я Кузю дернул за поводок со всей силы.
  -- Хватит! Успокойся! Как еще мы ноги себе не переломали?
  За нами никто не гнался. Но во что мы превратились! По колено в грязи, Куртка у Маши порвана на рукаве. Фонаря не было - потеряла. И это еще я себя со стороны не видел. Оба мы не могли отдышаться. Кузя тоже тяжело дышал, но, скорее, от страха.
  -- Что это было? - спросила Маша.
  -- Как "что"? Сторож, конечно. А ты думала, мой дедушка?
  Выбежали мы на ту часть кладбища, что выходила к лесу, и теперь, чтобы вернуться домой, нам надо было сделать порядочный крюк по лесной дороге. Впрочем, скоро пошли глухие заборы каких-то организаций, и оттуда на нас, неистовствуя, лаяли сторожевые псы. Кузя в таких случаях отмалчивался, соблюдая достоинство и не ввязываясь.
  Наконец, у меня появилась возможность спросить у Маши:
  -- Что же там, на памятнике?
  -- Там надпись, заляпана грязью. Не поняла, чем она сделана, как будто выжжена. А до этого, видно, был слой штукатурки.
  -- Посмотрим при свете. И что там написано?
  Маша достала бумажку и прочитала:
  -- "Раз вы смекалисты, вернитесь и найдете, к хвостам чудовищным что можно приложить".
  -- Что же это может значить? - вслух подумал я.
  Но у Маши, как ни странно, уже был готов ответ:
  -- Все просто для тех, кто знает. Либо тут имеются в виду хвосты драконов на шкатулке, либо, может быть даже, хвосты русалок там же.
  -- Короче, нам опять нужна шкатулка. Получается, клад в ней?
  -- Вряд ли, слишком уж она мала. Скорее, там очередное указание.
  -- Шутник был дедушка.
  -- Но самое главное, кто-то идет впереди нас. Ты что не понял, я же сказала: надпись уже видели до нас.
  Мы, наконец, вышли из леса и попали на ту же дорогу, что ведет на кладбище. Я взглянул на часы: был второй час ночи. Безобразие, ребенок еще не спит!
  А ребенок, меж тем, продолжал рассуждать:
  -- Что касается твоего дедушки, тут все ясно. Накопив свое богатство, он захотел отдать его не жене, твоей бабушке, и не ее детям, а своей дочке. Кто она, предстоит еще выяснить. Логика проста: она - его дочь, значит, вполне возможно, наделена таким же острым умом, как и он, потому ей разгадать загадки не составит никакого труда, в отличие от остальных.
  -- На роль дочки вполне подходишь и ты, - вставил я.
  -- Почему?
  -- Ты так просто щелкаешь эти задачки...
  -- Спасибо. Но я быть его дочкой не могу, хотя бы исходя из возраста. Возраст дочки твоего дедушки теоретически варьируется от пятидесяти до приблизительно девяноста лет.
  -- Ты вычислила это из дат его жизни?
  -- Да.
  -- Это на тот случай, если она здесь?
  -- Да. Он же сообщил ей, что оставил наследство.
  -- Почему же дедушке не сказать прямо, где искать клад, чтобы не мучить ее такими поисками?
  -- Да, тут много еще вопросов. Например, почему клад был до сих пор не найден?
  Мы уже подходили к дому. Улица Восьмое Марта была погружена в темноту, и в этой темноте тревога с новой силой захватила меня. Я уже не сомневался, сейчас что-то будет, что-то случится страшное. Так и вышло.
  
  
  Жалкий остаток ночи.
  
  Мы вошли во двор. Кузя как-то странно оживился, принюхиваясь. Я и удивиться не успел, как захлюпала лужа на бетонной дорожке у меня под ногами.
  -- Осторожней, не промочи ноги, - еще сказал я Маше и споткнулся. - Что это? - удивился я и нагнулся.
  На бетонной дорожке лежал человек, мужчина. Соломенные волосы Булыги. Средний Булыга - Тарас. Напился вдрызг. Я протянул руку к его плечу...
  -- Не трогай, папа! - ледяным голосом сказала Маша. И тут только я все понял.
  -- Возьми ключ, - сказал я дочке, - бери Кузю и - в дом.
  Как ни странно, она меня послушалась. Но, оказывается, лишь затем, чтобы отвести Кузю и включить в комнате свет, который осветил из окна наш двор, а затем Маша снова оказалась во дворе.
  Булыга лежал на животе, раскинув руки. Волосы с одной стороны были все черные от крови. Ее натекло очень много, тело прямо плавало в крови, видно, еще смешавшись с дождевой водой, которая в этом месте, на бетонной дорожке всегда стояла лужей, пока ее не смахнешь веником.
  -- Маша! Я же сказал, иди в дом!
  -- Папа, я должна осмотреть место преступления.
  -- Какое "место преступления"! Закончились уже игры! Иди отсюда!
  -- А я и не играю, - спокойно сказала Маша, присев перед телом на корточки. - А ты, если хочешь помочь, вызови милицию.
  -- Как я ее вызову? Тут и телефонов-то ни у кого нет...
  -- Папа, у тебя мобильник в кармане!
  Похоже, Маша в этот момент рассуждала здравее меня. Впрочем, сейчас мы были в одинаковых условиях, ни я, ни она, никогда не видели трупов в луже крови. Но она же еще ребенок!
  -- Папа звони в милицию, - вывела меня из ступора дочь.
  Я пошарил по карманам, телефон был в доме. Пошел звонить.
  Через некоторое время вошла в дом и Маша.
  -- Вызвал?
  -- Да.
  -- С трупом все ясно: ударили сзади по голове тупым тяжелым предметом. Орудия убийства на месте преступления нет. Похоже, также убили и дядю Леню.
  -- Да, похоже, только его убили не сзади, а спереди, когда он выбегал из-за сарая.
  -- Смотри, папа, а у нас опять был обыск! - Маша бросилась к кровати, на которой было в одном месте задрано покрывало, опустилась на колени, заглянула вниз. - Смотри! Шкатулка! Вернули шкатулку! - она бросилась оглядывать дом, нет ли еще, каких-нибудь изменений. - Слушай, папа, а где Муздрик?
  Я огляделся.
  -- Перед тем, как мы ушли, я положила его на кровать, пусть спит. А сейчас его нет... Его украли... - и у Маши навернулись слезы, и тут же полились по щекам, закапали.
  Я бросился ее утешать. Ну вот! Так держалась - кладбище, труп, и тут из-за игрушки... Но это явно - нервный срыв: два часа ночи, переживания, страх - и вот последствия.
  -- Найдется, найдется наш Муздрик, - утешал я дочь, - кому он нужен кроме нас.
  -- Он свидетель, он все видел, - пропищала Маша сквозь рыдания.
  -- Ничего, ничего, найдется, - отвечал я ей, не чувствуя ничего смешного.
  Вскоре приехала милиция.
  -- Все, ложись в кровать. Я пошел, - сказал я Маше.
  Свет ударил мне в лицо, когда я вышел из дома. Милицейская машина стояла на улице фарами во двор. Во дворе над трупом уже возились милиционеры, некоторые из них были в штатском. Сверкали фонарики, брызгали светом вспышки фотоаппаратов. Работали оперативно.
  -- Не думал, что снова так быстро с вами встречусь, - услышал я сбоку. Ко мне подходил майор Иванов в штатском. - Это вы нас вызвали?
  -- Да.
  -- Ну и что тут произошло?
  -- Не знаю... - пожал я плечами.
  -- Как это? - удивился майор Иванов. - Вы что, ничего не слышали? Или будем сразу сознаваться?
  Страшная мысль пронзила меня, загнав сердце в пятки. Я вспомнил о газете "Известия". Конечно, кого же еще им обвинять?
  -- Нас с дочкой в этот момент не было дома.
  -- Не было дома? Где же вы ходите ночью? - он внимательно посмотрел на меня и осклабился.
  Ответ мой - глупее не придумаешь, но что я еще мог сказать, кроме правды:
  -- Видите ли, мы были на кладбище, - сказал я, наблюдая, как от моих слов меняется лицо майора.
  -- Где? - не смог удержаться он, чтобы не переспросить, хотя я видел по его лицу, он все прекрасно слышал.
  -- На кладбище. Искали острых ощущений. Дочке захотелось, - добавил я, сваливая все на ее молодость. - Вспомните себя в детстве. Вы разве не ходили по ночам на кладбища?
  -- Но вы-то ведь взрослый человек?
  -- Согласитесь, пусть лучше дочка со мной пойдет, чем с кем-то другим.
  -- Ладно. Зайдем в избу.
  -- Там Кузя... Ну, мой пес...
  -- Ничего страшного.
  Кузя ждал нас у дверей. Я успел схватить его за ошейник. Майор Иванов оценил размеры Кузи, одобряюще кивнул головой и поднял указательный палец:
  -- Держите крепче. И, предупреждаю, без глупостей.
  Под Кузиным пристальным взглядом он обошел все комнаты, видел, как Маша юркнула в одежде под одеяло, и махнул на выход:
  -- Выйдем, - тут он увидел мои ноги: кроссовки, а также джинсы снизу были в крови. Выше до самых коленей была грязь.
  -- Кровь - это когда я споткнулся об него... - попытался я оправдаться.
  -- А грязь?
  -- С кладбища.
  Осмотр места преступления продолжался до рассвета. Я сидел в сторонке на чурбачке. Труп вскоре увезли. Долго что-то искали, не посвящая, естественно, меня в свои планы, и, наконец, нашли. Со стороны картофельного поля прибежал милиционер в брюках мокрых по колено. В специальных перчатках у него был молоток.
  -- Вот, - сказал он майору Иванову, - как вы и думали, найден в речке. Естественно, никаких отпечатков.
  -- Вам знаком этот предмет? - обратился майор ко мне.
  Но еще прежде, чем я услышал этот вопрос, понял, что предмет этот я знаю. Это был молоток дяди Лени. Я видел его ни однажды и последний раз, когда мы с Машей собирались на кладбище. Тот самый молоток с массивным самодельным бойком и с ручкой в узорах. Дядя Леня им гордился. Так я и сказал майору Иванову.
  -- Вам придется проехать с нами до выяснения, - оповестил меня тут же майор. Милиция уже спешно собирала свои пожитки.
  -- У меня дочка одна...
  -- Ничего страшного.
  -- Можно хотя бы, я предупрежу ее ...
  Но Маша уже сама стояла на крыльце.
  Я сказал ей как можно более спокойно:
  -- Я поеду в милицию. Ложись спать. Возьми второе одеяло, - вспомнил я, что топить утром будет некому. Сейчас не надо - напугаешь, а когда проснешься, позвони маме, пусть немедленно приезжает. А сама иди с Кузей к соседке Екатерине Алексеевне, она предлагала свою помощь, она поможет.
  И пошел я в воронок. И посадили меня в камеру. Нашли даже отдельную. С тяжелыми думами о дочери, о том, что оставил ее рядом с неизвестным убийцей я завалился на двухъярусную кровать.
  
  
  
  За решеткой.
  
  Это было время, вычеркнутое чьей-то посторонней рукой из моей жизни. Как бы там плохо не развивались события, какие бы повороты не выписывала судьба, я вылетел в кювет, будто гонщик, промедление для которого равно проигрышу. Это был сон наяву, и, просыпаясь, я так и думал: сон продолжается. Я проваливался в забытье, где была камера с зарешеченным окном, а напротив дверь с глазком, и я лежу на тонком матрасе. Я пытаюсь выбраться из забытья, и каждый раз мне это удается-таки от одной лишь тревожной мысли: "Где я?". Но, проснувшись, я оказываюсь опять на двухъярусной кровати из моего сна: с одной стороны зарешеченное окно, с другой - дверь. И вновь я пытаюсь проснуться.
  И лишь когда начало темнеть за окном, а, значит, на воле снова начиналась ночь, я окончательно очнулся, вскочил, чтобы больше не провалиться в этот кошмар, и заставил себя обдумать ситуацию, в которой я оказался. Хуже было не придумать. Обо мне забыли - и неспроста. Никаких знаменитых параш в этой камере не было, и хоть все функции организма от неожиданной стрессовой ситуации притупились, и я не испытывал ни голода, ни жажды, но в туалет-то меня обязаны были сводить.
  Я заколотил по железной двери. Должен ведь быть какой-нибудь охранник! Шум поднялся хороший, и вскоре послышались шаги.
  -- Сейчас, сейчас, голубь сизокрылый, - услышал я. Пусть бьют, пусть, издеваются, лишь бы помнили, что я есть.
  -- Отойти от двери, лицом к стене, руки за спину! - раздался приказ, и после того, как я его выполнил, залязгало железо, дверь открылась. Вошел милиционер обычного сельского вида в фуражке набекрень с такой жизнерадостной физиономией, что, казалось, он - тракторист, только что окончивший уборочную, но никак не охранник.
  -- Чего бузишь?
  -- В туалет хотя бы можно сходить?
  -- Конечно, - дружелюбно ответил охранник. - Выходи, - и отошел к стене.
  Спрашивать его хоть что-либо было бесполезно - я это понимал, но мой надзиратель и сам оказался таким разговорчивым, вероятно, от вынужденного одиночества, что это даже несколько мешало мне сосредоточиться на своих естественных потребностях.
  -- А чего не в "обезьяннике"? - первым делом спросил он, но ответа, оказывается, ему не требовалось - сам ответил - и не умолкал уже ни на минуту: - знать, серьезное что натворил. А чего тогда не в общей камере? Знать, особенное что-то. Надо спросить у начальства, чего тебя держат. Глядишь, и в общую тебя переведут, а то води тут его, барина, на очко. Эй! Уснул там что ли? Быстрей давай! И скажи спасибо, что вообще отвел. Не обязан. Так то. Ну, бывай, сиди смирно, не буянь, тогда утром отведу еще раз.
  И дверь с тем же леденящим душу лязгом захлопнулась за мной. Я опять оказался наедине со своими тревогами.
  Но не прошло и часа, как снова появился тот же охранник. Лицо его было сурово - ни следа прежней беззаботности и болтливости. Будто бы он обиделся на меня. Вот диво! В руках у него был поднос. На нем тарелка супа, ложка, хлеб и кружка чая.
  -- Как в ресторане... - начал было милиционер, но осекся, посмурнев еще больше. - Ешь быстрей, стукнешь в дверь, когда закончишь.
  В тарелке были щи. Горячие! Явно не из столовой - домашние. Я автоматически опорожнил тарелку, кстати, тоже совсем не тюремного вида - обычную фарфоровую. Стукнул в дверь.
   Взяв протянутый поднос, милиционер бросил на кровать пачку сигарет, спички и железную пепельницу - это было вообще что-то небывалое!
  -- Смотри, не подпали управление, - проворчал охранник и недовольно захлопнул дверь. - Ухаживай тут за ним! - услышал я его удаляющийся бас.
  Об этом стоило поразмышлять. Я закурил. Сигареты были той же марки, что и мои. Совпадение? Охранник сначала был такой разговорчивый и бесшабашный, хоть и грубый, а тут вдруг насупился. Что узнал он? Кто распорядился накормить меня домашними щами и дать сигареты? Зачем? Одни вопросы.
  Перед тем, как совсем стемнело в мутном окошке, мне подкинули новую пищу для бесплодных размышлений. Опять лязгнула дверь. Я уже привычно вскочил. Вошли два каких-то оборванца и внесли голубой пластиковый ящик. Один из оборванцев огляделся и успел сказать:
  -- Ого! Отдельные апартаменты! А мы там, как сельди в бочке. Я здесь, пожалуй, останусь.
  -- Эй! Помалкивай и выходи! - послышался из коридора голос все того же охранника.
  Дверь закрылась. Я открыл крышку ящика. Биотуалет!
   Обалдеть!
  Ночь я провел без сна. Не в силах придумать объяснения творившегося в этой камере, я думал о Маше. Как там она? Пошла ли к соседке или застеснялась? Могла ведь и не пойти, мол, я самостоятельная. Позвонила ли маме? Поняла ли Надя всю серьезность моего положения? Если - да, то сейчас она уже едет в поезде и утром будет здесь. Это, если Маша позвонила, а могла ведь и не позвонить. Измученный, я прилег на кровать и не заметил, как провалился во все то же зеркальное забытье: камера, зарешеченное окно. И опять я вырывался из него и оказывался в камере с зарешеченным окном. И так без конца.
  Утром я занялся единственным, что мог сделать: забарабанил в дверь, требуя начальства. Но вместо этого мне принесли кофе! Я уже ничего не понимал. Объяснение могло быть только одно: заперли меня здесь надолго, специально для того, чтобы я чему-то не помешал. И от этих мыслей я лишь сильнее колотил в дверь. Пить их кофе я не стал. Уже другой охранник постарался меня усовестить:
  -- Ну что ты, ирод, стучишь. Дай покою людям, не один ведь здесь.
  Странно было, что охранник в такой ситуации не притронулся ко мне даже пальцем, и я пользовался этим, колотя и колотя в дверь, требуя старших до хрипа. Где-то к обеду буйство мое сменилось апатией. Щи, те же, что и вчера я есть не стал. Кажется, апатия сменилась забытьем, потому что я очнулся на кровати от лязга двери. Что там дальше? Ужин? Перевод в общую? Расстрел? Я ждал, чего угодно...
  -- Заманихин, с вещами на выход! - с облегчением крикнул охранник. Я пулей выскочил вон.
  
  
  
  Обстоятельства проясняются,
  но лишь некоторые.
  
  
  Меня провели из подвала на второй этаж, подвели к двери с табличкой "Следователь по особо важным делам Иванов С. В." и, открыв дверь, мягко втолкнули внутрь.
  Они улыбались мне - эти двое - майор Иванов и моя дочь Маша.
  -- От лица районного отдела милиции приношу вам свои извинения, Павел Петрович, - сказал мне Иванов. - Обстоятельства заставили продержать вас до сегодняшнего вечера. Но, как могли, мы постарались обеспечить вам все удобства.
  -- Биотуалет? - прохрипел я.
  -- Биотуалет тоже. Он у нас на всякий случай, для высокопоставленных персон, сами-то на двор ходим. Но пока такие персоны нам не попадались. Как вам щи моей жены, а? Маша особенно настаивала, чтобы вам разрешили курить в камере.
  -- Маша? - указал я на свою дочь.
  -- Да. Ваша дочь нам очень помогла. Скажу больше, неизвестно, что было, если бы не она. От лица Хвойнинского РУВД выражаю вам благодарность за воспитание такого человека. Вы можете ей гордиться.
  -- Давайте без громких слов! - я уже не мог сдержать раздражения. - Что ты, Маша, там еще натворила? И вообще, что происходит?
  -- Сергей Владимирович, - обратилась моя дочь к Иванову, - папа ведь ничего не знает, надо ему все рассказать.
  Понятно, уже спелись, сыщики!
  -- Ну да, - опомнился следователь. - Все позади, Павел Петрович, преступник пойман...
  -- И кто он? - перебил я.
  -- Она, а не он...
  -- Сергей Владимирович, позвольте рассказать мне, - влезла Маша.
  -- Да-да, конечно.
  -- Ты ведь, папа, выслушаешь все по порядку, так ведь тебе будет интереснее, правда?
  Похоже, я теперь не скоро узнаю, кто преступник, но в тот момент мне было это совсем не интересно. Главное, все позади, понял я, и осел на стуле, расслабился. И мысли даже не возникло, что я ошибаюсь.
  -- Так вот, - начала Маша. - Первым делом мне надо было вызволить тебя отсюда, доказав твою невиновность. Утром, вышла из дома, смотрю, Екатерина Алексеевна на своем огороде копается. Бросилась меня расспрашивать, что было ночью, предлагала к ней пойти. Я сказала ей, что согласна, поживу у нее, а сейчас иду на почту звонить маме, сама же кинулась сюда, в милицию...
  -- А маме ты не звонила?
  -- Нет, - просто ответила Маша, - зачем она здесь. Мне хватает и тебя, беспокойного. Я пошла прямо к Сергею Владимировичу. Кстати, наши подозрения против него оказались беспочвенными. Помнишь, газету "Известия"? Он был у нас в доме - да, но для того, чтобы собрать необходимые тете Тамаре вещи. Она сама его попросила, потому что решила, ноги ее больше не будет в этом доме. Боялась...
  -- И тогда я случайно оставил там свою газету, - вставил майор, дружелюбно мне улыбаясь.
  -- Чем чуть не сбили нас на ложный след.
  -- Тебя, Маша, не собьешь.
  Я молчал, начав кое о чем догадываться.
  -- Так вот, - продолжала Маша, - я пошла к Сергею Владимировичу, быстро выяснила про газету, и представила ему наше алиби. Сторож на кладбище прекрасно нас запомнил, как я и думала. С этого момента мы с Сергеем Владимировичем работали в одной команде...
  -- Подожди, - перебил я. - Почему же меня не освободили, если это было еще вчера утром.
  Этот Сергей Владимирович сразу же потупился, но у Маши был готов ответ:
  -- Понимаешь, папа, не обижайся, но ты бы только мешал следствию. Видишь ли, ход противника был силен - убить Тараса Булыгу, свидетеля, да еще так, чтобы подумали - это сделал ты. Значит, ты мешал преступнику. Я убедила Сергея Владимировича принять эти правила игры, пусть убийца думает, что все идет по его плану, пусть якобы подозревают тебя. И потом, папа, если бы ты был на свободе, я не смогла бы осуществить свой план.
  -- Ну, спасибо! Я ночь не спал, я волновался за тебя, места себе не находил, а ты, оказывается, упрятала меня за решетку! Преступнику, видите ли, я мешал! Я тебе мешал! План у нее был! Можно было хотя бы меня предупредить.
  -- А ты бы разве тогда разрешил осуществить мне мой план?
  -- Судя по твоим словам, нет. Это было, наверное, опасно.
  -- Вот видишь! Продолжим. Вторым срочным делом было освобождение Муздрика. Ты, конечно, помнишь, чем он набит: внутри лап - вата, а внутри туловища маленькие пластмассовые шарики, они еще перекатываются под рукой.
  -- Причем тут шарики?
  -- Это-то его чуть и не погубило. Сергей Владимирович поехал со мной на улицу Восьмое Марта, высадил меня за два квартала, а сам покатил к Булыгам проводить доследование. Я же опять к твоей Екатерине Алексеевне не пошла, а - к себе во двор, в туалет, оттуда сараями незаметно во двор Булыг. Пришлось опять оторвать доску, которую ты прибил. Пролезла незаметно, чтобы с другой стороны дома твоя Екатерина Алексеевна меня не увидела...
  -- Что ты заладила: "твоя, твоя". Какая она "моя"?
  -- Узнаешь, - спокойно ответила Маша. - У Булыг, конечно, горе: мать плачет, Настя тоже там и тоже плачет, а младший брат - как его? - Степан с Сергеем Владимировичем беседует. Слышу, он все отнекивается: мол, ничего не знаю, в это время уже спал, за брата не ответчик, куда он ходит и зачем, даже не догадываюсь.
  На меня никто внимания не обращает. Я по избе походила, пригляделась и нашла, что искала. Говорю Степану и Сергею Владимировичу: "У нас сегодня ночью во время убийства Тараса Булыги пропала моя мягкая игрушка, обезьянка. А вот на полу шарики, которыми она была набита", - и показываю на пол.
  -- Во! - вставил майор Иванов, подняв вверх палец, символизирующий, должно быть, догадливость моей дочери.
  -- Шарики маленькие, меньше сухой горошины, лежат себе между половиц. Сергей Владимирович поднял один, сунул под нос Степану и как зыркнет на него. Тот и сознался. Достает Муздрика из печки - сжечь его бросил. Хорошо хоть не топили они утром, не до этого им было. Живот у моего бедного Муздрика разорван, вата торчит. И пока Булыга рассказывал, я все шарики по полу собрала. Но Степан какую-то ерунду наплел. Не очень-то я ему и поверила. Мол, следили они с братом за нашим домом, ждали, когда мы клад найдем. Смотрят, ночью мы выходим, а они вместо того, чтобы за нами пойти, полезли к нам в дом. Ключ, говорит, у них был, отняли у тети Тамары на всякий случай. Залезли они, сами не знают зачем, и ничего не нашли. Степан Муздрика взял, потрогал, говорит брату, вот он, клад. Мол, они его уже нашли - бриллианты в обезьянку зашиты. Ну, не дураки ли, пап? Схватили Муздрика и - к себе. На полдороге Тарас говорит: я забыл в кладовке посмотреть". Взял ключ и назад пошел. А Степан - домой, думает, клад-то вот, в руках. Разодрал Муздрика, ничего, конечно, не нашел, в печку выбросил. Что-то, думает, брата долго нет, а идти опять ему боязно. Подождал еще, тут и милиция приехала. В общем, либо тупой он, либо таким притворяется, не знаю.
  От Булыг я вернулась домой, взяла Кузю и пошла туда, куда ты меня, папочка, послал - в преступное логово...
  -- Куда? - вырвалось у меня.
  -- К Екатерине Алексеевне.
  -- Она?.. Я же не знал...
  -- Незнание не освобождает от ответственности, - осклабилась Маша. - Потому-то ты мне и не нужен был, папочка, все должно было быть естественно, как преступник и задумывал.
  -- А ты уже знала, что это она?
  -- Догадывалась на девяносто процентов. Во-первых, отчество у нее - Алексеевна. Во-вторых, она подходит по возрасту для дочери твоего дедушки, а дочь здесь, в Хвойной, я была уверена. В-третьих она приезжая; как ты помнишь, дочь твоего дедушки жила в Пензе и работала врачом, что приводит нас к четвертому - Екатерина Алексеевна пользовала всю улицу своим знахарством. А вот и в-пятых. Когда ты сидел ночью во дворе с милицией, я, конечно, не спала, лопала ее пирожки, которые она нам дала, пока все не съела. Начала пустую тарелку вертеть, на которой пирожки лежали, а на ней снизу буквы "ПКЗ". Чем не "Пензенский керамический завод". Я давай другие тарелки смотреть, те, что в доме были: там и "ЗиК" какой-то, и "ЛФЗ", и "МФ" и "СФ", а "ПКЗ" нет. В общем, следствие вело к ней в дом. Главное было не вспугнуть.
  -- А вы знали? - спросил я майора Иванова.
  -- Нет.
  -- Конечно, я Сергею Владимировичу ничего не сказала, иначе он бы меня туда тоже не пустил, как и ты. Но он дал мне на всякий случай номер своего мобильного, так что я могла связаться с ним в любой момент.
  Пришла я к Екатерине Алексеевне, сказала, что до мамы дозвонилась, и она вряд ли успеет приехать на следующий день утром, а вот вечером на рабочем поезде приедет. В общем, ограничила предполагаемого преступника во времени, поставила свои условия. Кузя остался во дворе у бабы Кати, в дом она его не пустила. Но, похоже, он был доволен. У нее куры в загоне, так он целый день перед забором сидел, глаз с них не спускал, прямо круглосуточный канал "Энимал плэнет" для него. Я попросила у бабы Кати нитки с иголкой и стала зашивать Муздрика. Главным образом, надо было осмотреться. В частности, заметила, откуда она берет нитки. Мне нужно было найти две вещи: украденные фотографии и сережку в пару той, что мы нашли за сараем.
  Тут я встрял:
  -- Зачем же было так рисковать? Можно было предъявить обвинение и провести официальный обыск.
  Маша посмотрела на майора Иванова.
  -- Хм, - откликнулся он, - для обвинения и официального обыска улик недостаточно. У Маши все они косвенные, прокурор бы не подписал. То, что задумала ваша дочь, тоже неправомерно, однако это был единственный выход, который мог бы обличить такого осторожного преступника и предотвратить новые убийства. Но...
  -- Но мы не успели, - подхватила Маша.
  -- Что еще случилось? - испугался я, радуясь, что моя дочь сидит сейчас передо мной, жива, а, значит, убили кого-то другого.
  -- Слушай, - продолжала Маша, и я понял, так сразу никто мне не скажет, кого еще убили. - Поэтому от меня требовалось спровоцировать Екатерину Алексеевну на импровизацию, чтобы она где-нибудь прокололась. Но ничего не получалось. Из дома она не выходила, чтобы я могла в ее сундуках пошурщать, и к ней никто не заходил. Оставалось одно - разговаривать. Я ведь старалась не показывать, что ее подозреваю - что там ждать от маленькой девочки. А что может быть притягательнее для преступника - поиграть со своей жертвой, приоткрыть слегка завесу - пусть голову поломает.
  В общем, начала я с ней болтать. Сначала издалека. О себе рассказываю, о школе. Она ведь меня близко не знает, пусть думает, что я такая говорливая. А я к вопросам ее готовлю. И вот вроде о себе все рассказала и так, между прочим, спрашиваю: "А у вас дети есть?" - и понеслась, задаю один вопрос за другим. Она потихоньку разговорилась. Детей говорит у нее нет, дочь умерла десять лет назад от рака. А я ей дальше, мол, как тяжело одной. Она молчит. Тогда я с другого бока: интересно лечить людей, когда вырасту, врачом стану. А вот как это у вас получается, не пойму: заговоры, травы - здорово, расскажите. Тут она мне и толкнула речь о том, что знание - это сила, что только знанием и можно человека вылечить, и еще на десять минут о том же. А я ей: "Как же так, вы травами лечите, а врачи лекарствами - что же лучше?" А она опять о своем: "Настоящие лекарства - это и есть травы. Но прежде чем начать лечить человека, нужно поставить правильный диагноз, вот для этого и нужны знания и опыт". "Откуда же вы все знаете, - говорю, - вы же не учились?" "Почему, - говорит, - не училась? Училась, институт закончила, и врачом работала. Но потом ушла, когда поняла, что людей можно лечить одними травами, без химии". Ну, думаю, клюнула.
  -- Экий ты рыбак! - вставил я.
  -- А я дальше спрашиваю: "И где же вы работали?" Может, чуть неосторожно, и ей этого хватило, сорвалась. Я думала, она место, город Пензу назовет, а она говорит: "В поликлинике". Так я и не смогла ее заставить о своем детстве рассказать, все время она выворачивалась, но все же я добилась, полезла она за фотографиями. Я, конечно, заметила, где они лежат, но те, что она мне показала, были лишь о работе, да еще дочь свою она мне показала.
  Легли мы спать. Я не сплю, боюсь. И она не спит, ворочается. Тут мне в голову неплохая мысль пришла. Что если ей рассказать о кладе, пусть она притворяется, что впервые об этом слышит. Мол, я без папы не могу одна справиться и прошу вас, баба Катя, мне помочь.
  Просыпаюсь, она уже у печки чугунками гремит. Спрашивает, чем же Кузю ей кормить, дала ему сырого мяса, он не ест. Отварила ему курицу. Кузя сырое у нас не ест, - пояснила Маша майору Иванову. - И этот предатель, представляешь, пап, сожрал тот кусок курицы! Прямо из ее рук взял.
  -- Чего же удивительного, есть-то надо, Кузя курицу любит, ты ведь, наверное, тоже там ела.
  -- Узнаешь потом, чего удивительного. Тут она собираться стала. "Мне, - говорит, - надо сходить по делам, а ты тут дома оставайся, хорошо?" "Хорошо", - говорю, мне только это и надо. Вижу в окно: она из дома выходит, а Кузя ей - хвостом, хвостом. Смотрю, запирает она меня на замок. И Кузю во дворе запирает. Ну, что ж, думаю, так даже лучше, будет дверь открывать, я сразу услышу. Принимаюсь за обыск. Фотографии нашла, да все лица незнакомые - не то все. А ящиков, а коробочек - черт ногу сломит! Стараюсь все на место ставить, чтобы незаметно было. И вот в одной отдельной коробочке фотография - я бы, может, и не обратила на нее внимания - лица тоже незнакомыми показались, - если бы она не зачирикана была.
  -- Как это - зачирикана? - не понял я.
  -- Лица на ней зачириканы чернилами. Но не все. Да что я говорю. Сергей Владимирович, покажите.
  Майор Иванов открыл папку и протянул мне старую желтую фотографию. Я ее знал, на ней была изображена наша семья: дедушка, бабушка и все пять ее детей. И правда, только два лица были не замалеваны чернилами: дедушкино и тети Тамарино. Еще два были просто перечеркнуты крест-накрест: лицо моей мамы и дяди Юры. Лица бабушки, тети Людмилы и дяди Лени были густо замалеваны - если бы я не видел этой фотографии раньше, я бы и не узнал, кто это изображен.
  -- Я пригляделась, - продолжала Маша, - и узнала, бабушку, то есть твою маму в детстве - у нас есть ведь дома ее детские фотографии - и тетю Тамару узнала, благо она не зачеркнута. Екатерина Алексеевна, взяла фотографию из нашего дома, из шкатулки. Но зачем она зачеркивала лица?
  -- Моя мама и дядя Юра умерли от болезни, потому они тут просто перечеркнуты крест-накрест, - догадался я. - Тетя Тамара жива, потому и не зачеркнута. Но дедушка-то умер.
  -- А он и должен был остаться один на этой фотографии. Тетю Тамару просто не успели зачеркнуть, в смысле - убить.
  -- Но ведь тетя Людмила и бабушка тоже умерли от болезней, - усомнился я.
  -- Теперь это требует проверки. Что касается тети Людмилы, Сергей Владимирович поднимет материалы и проверит, а что касается твоей, папа, бабушки... Как она умерла?
  Бабушка моя умерла здесь, в Хвойной, в своем доме, лет десять назад. Смерть ее была мучительна, и я описал ее в одном своем романе. Лопнул тромб, опухла нога, но бабушка промедлила, и случилась гангрена. Везти бабушку в больницу и резать ей ногу врачи побоялись из-за сердца - возраст. Умирала она долго, все ее дети и многие внуки успели побывать в Хвойной и попрощаться с бабушкой. Был и я.
  -- В этом случае убийство исключено, - констатировал майор Иванов.
  -- Подождите, - не унималась Маша, - а почему, папа, ты сказал, бабушка промедлила после того, как лопнул тромб?
  -- Она лечилась какими-то своими средствами: примочками, притирками - и долечилась.
  -- Вот, а вы говорите: "Убийство исключено", - торжественно заключила Маша. Майор Иванов поглядел на меня: может, я понял, - но моя дочь и мне не дала сообразить: - У кого же, по-вашему, бабушка могла консультироваться, брать эти примочки, как не у знахарки, тем более своей соседки?
  -- И та умышленно убила ее? Слишком надуманно.
  -- Нормально, если план мести, составлен много лет назад и все детали взвешены. Итак, продолжаю. Золотую сережку я не нашла. Но зато за печкой наткнулась на берестяную корзину с грязным бельем. Удовольствия, конечно, мало - в грязном белье копаться. Но я тут же почти вытащила из корзины передник. Помнишь, пап, она все время была на огороде в переднике в цветочек. А передник-то в крови! И карман отвисает. Достаю ключ. От чего, думаешь? От нашего дома! Ну, все, думаю, наследила ты, баба Катя, достаточно. Я связалась с Сергеем Владимировичем: "Приезжайте, - говорю, - срочно".
  Тут и она вернулась. Я все на место положила, ключ только не в передник, а к себе в карман сунула. А она пришла - места себе не находит. Пришла, кстати, с какой-то сумкой, и в сумке что-то громыхает. На меня внимания не обращает, ищет что-то. Вдруг себя по лбу - хлоп, подскочила к корзине с грязным бельем и давай в ней рыться. Нашла передник. А я ей так невинно говорю: "Не это вы ли ищете, баба Катя?" - и ключик ей показываю, а сама тихонько к двери продвигаюсь. "Это, - говорит, - это, догадливая моя деточка", - и рукой по печке зашарила. А там нож!
  Тут уж я сиганула со всех ног. Выскочила во двор, она с ножом - за мной. Кузя нам обоим обрадовался, еще курочки ждет, надежды на него никакой. Тогда я - на улицу - и пошпарила по Восьмое марта. Кузя, дурак, рядом бежит. У меня шлепанцы соскочили...
  -- Тут и мы с оперативной группой, - продолжил майор Иванов.
  -- Да не сразу! Сколько я пробежала!
  -- Успели. Попробуй-ка, из поселка до улицы Восьмое марта быстро доедь - как от Москвы до Петербурга!
  У меня мелькнуло, что это сравнение созвучно с моими мыслями.
  -- Все удачно вышло, - продолжал майор. - Нож она сразу выкинула, лишь нас увидела, но мы-то видели, пальчики-то на нем остались. И свидетелей - целая улица. Все в окна высунулись, когда Маша бежала и кричала, как резанная...
  -- Что-то я такого не помню...
  -- Как же... Ты на пса своего кричала, что он дурак. В общем, взяли мы преступницу при попытке убийства. Провели обыск. Нашли передник - сейчас он на экспертизе. Приобщили ключ к делу. А в сумке, с которой она вернулась домой, были найдены шахматы, ваши шахматы со змеями на доске.
  -- Причем, папа, я шахматы видела дома, значит, она той ночью, когда я уснула у нее, опять лазила к нам в дом и взяла шахматы. Зачем только они ей понадобились?
  -- Единственное, что плохо, - продолжал Сергей Владимирович, - уперлась старушка - как взяли ее, так ни слова и не сказала. Обвинения выслушала и молчит. Я уже еще одно на нее навесил, вымышленное, чтобы заговорила, а она все равно молчит.
  -- Но и это еще не все, папа! Потому мы утром тебя и не освободили - некогда было. Не успела милиция в ее доме разобраться, как в заготскоте кто-то заголосил. Мы туда. А там дядю Колю убили. Он жил в том же доме, где ты бывал у этой, только в крайней квартире. Он сидел за столом, перед ним шахматы, кто-то сзади подошел и задушил его, и сидеть его оставил. Баба Галя, соседка из того же дома, зашла к нему за чем-то, спрашивает, а он к ней не поворачивается, будто на шахматы смотрит. Она толкнула его в шутку, он и ткнулся носом в шахматную доску, все фигуры рассыпал, язык вывалил.
  -- И ты это видела? - ужаснулся я.
  -- Нет, - поспешил заверить меня майор Иванов. - Она пыталась пролезть, но тут уж мы ее не пустили.
  -- И зря, - обиженно сказала Маша. - Оттого вы и не знаете, кто убил дядю Колю.
  -- Не слишком ли ты, Маша, самоуверенна, - попробовал я защитить следователя.
  -- Доказательств-то у них никаких. Задушили тканью или толстой веревкой, дядя Коля не ожидал этого от убийцы, когда тот подошел к нему сзади. Вот, папа, и все их выводы. Опрошенные соседи не видели, чтобы кто-нибудь входил или выходил к дяде Коле, кроме бабы Гали.
  Майор Иванов был смущен.
  -- Но ты же, Маша, ведь тоже ничего не смогла сказать толком, когда труп увезли и тебя пустили.
  -- Нет, не захотела сказать, потому что вы лишили меня большинства возможных улик. А то, что я увидела, скажу сейчас. Дядя Коля сидел за столом, перед ним были шахматы. Возможно, он играл с кем-то партию. Но, - Маша сделала выверенную паузу, - стула по другую сторону стола, где должен был сидеть второй игрок, не было. Один стул был сбоку, другой - рядом с дядей Колей, и оба отодвинуты, как будто с них кто-то встал, а на место не поставил. Значит, дядя Коля, играл сам с собой, разбирал какую-то партию, а кто-то просто смотрел. Потом этот "кто-то", который, скорее всего, сидел сбоку, подошел к дяде Коле сзади, якобы для того, чтобы лучше видеть, а сам начал его душить. Исходя из того, что у Екатерины Алексеевны были найдены шахматы, это вполне могла быть она. Душила своим головным платком.
  -- Шахматы у Екатерины Алексеевны - это еще не доказательство, - замахал указательным пальцем майор Иванов.
  -- Сергей Владимирович, я видела ее лицо, я видела, как дрожали ее руки - это она!
  -- У нее дрожали руки? Это после того, как она убила двоих, а если считать, бабушку и тетю Людмилу, то - четверых?
  -- Папа, руки будут дрожать всегда.
  -- Но не слишком ли это для старухи: задушить мужчину?
  -- Папа, ты же видел дядю Колю - это же старичок. Если ей удалось свалить одним ударом здоровенного Булыгу...
  -- А что, есть сомнения?
  -- Давайте оставим пока убийство дяди Коли и восстановим действия преступницы с самого начала, - предложил майор Иванов. - Мне все видится так...
  -- Можно я, можно я, - перебив следователя, запрыгала на стуле Маша и подняла руку, как на уроке. Детский сад!
  -- Пожалуйста, - великодушно позволил он и улыбнулся.
  -- Итак, - начала Маша, - у Алексея Зиновьевича был ребенок от первого брака, девочка. Умирая, он прячет клад и сообщает о нем только ей, своей единственной наследнице. Каким образом он это делает, предстоит еще выяснить. Уже в зрелом возрасте наследница приезжает сюда, приезжает, главным образом, не из-за клада, а из-за жажды мести той семье, которая лишила ее отца. Вероятно, мотивация такова. Первая жертва - жена Алексея Зиновьевича, твоя, папа, бабушка. Клад наследница и не думает искать. Затем возвращаются дети, твои, папа, тети и дядя. Тетя Людмила умерла, казалось бы, от инфаркта, но в свете новых фактов это требует проверки. Далее - дядя Леня. Он был убит якобы пьяными Булыгами, но на самом деле все было так. Екатерина Алексеевна, может, и подговорила братьев, иначе как объяснить, что она знала об их приходе к дяде Лене. Она стояла за сараем и ждала с каким-то тяжелым предметом в руках. Неубедительно? А если предположить, что она могла сама предупредить дядю Леню за несколько минут до того, все сходится. Предупредила и - за сарай. Бежать на огороды дяде Лене можно было только с двух сторон сарая, справа или слева. Баба Катя легко могла переместиться, куда нужно, когда увидит, в какую сторону кинется жертва. Одного удара достаточно, дальше докончат разъяренные Булыги. Но тут прокол: преступница теряет золотую сережку. И какова же была ее радость, когда у этой оплошности не было никаких последствий. Милиция сережку не нашла, - Маша многозначительно посмотрела на майора Иванова. Тот сник. - Далее идут поиски клада, но по-прежнему безрезультатно. Тут приезжаем мы с папой, и начинается непредвиденная импровизация. Думаю, папа, нас использовали для того, чтобы мы свежим взглядом посмотрели на предметы и обнаружили с чего надо начинать. Слежка велась за нами постоянно. И вот, когда мы открыли в шкатулке двойное дно, Екатерина Алексеевна тоже подглядывает за нами. Затем, когда мы уходим к Булыгам, шкатулка выкрадывается.
  -- Подожди, Маша, - вспомнил я, - раньше ты говорила, что это не могла быть Екатерина Алексеевна, потому что у нее в этот момент в гостях была Настя.
  -- Помню, Настя говорила, извиняясь за опоздание, что ей пришлось какое-то время ждать хозяйку, которая копалась где-то в сарае. Мы почему-то не придали этому значения, а на самом деле баба Катя стояла возле нашего окна. Думаю, той же ночью, в отличие от нас, она уже побывала на кладбище.
  -- Скорее, она сделала это как обычные люди, днем или даже с самого утра. Зачем ей было делать это ночью. Ведь, когда мы днем, были на кладбище, дедушкина памятник был нетронут, я бы заметил. Она пришла после нас.
  -- Может быть,- не стала спорить со мной Маша. - Далее баба Катя расшифровала надпись на могиле и поняла, что надо приложить к хвостам чудовищ, о чем мы еще, кстати, не догадываемся. Но после этого, наверное, у нее застопорилось. Я не знаю, что там после хвостов, но разгадать ей эту загадку не удалось. Иначе я не могу объяснить, зачем ей понадобилось возвращать нам шкатулку.
  -- И зачем?
  -- Чтобы мы разгадали загадку за нее, другого объяснения нет. Итак, она возвращает нам шкатулку, подкараулив нас следующей ночью, когда мы вышли из дома на кладбище. Сама она на кладбище уже была, делать ей там было нечего. И тут она наткнулась на среднего Булыгу... Как его?
  -- На Тараса.
  -- Да. И, застигнутая на месте преступления, убила его. Возможно, она спряталась в кладовке, когда братья пришли к нам в дом, взяла там дяди Ленин молоток. Булыги ушли, она стала выбираться, и тут вернулся Тарас. Она убила его молотком, а затем выкинула его в речку, предоставляя следствию улику, которую обязательно бы нашли, а узнать принадлежность молотка не составило бы труда - такой он уникальный. Но, как ни странно, это было еще одной ее ошибкой, потому что в убийстве естественно заподозрили тебя, папа. Это не входило в ее планы, ты ведь должен был вместе со мной искать клад дальше. Пришлось ей делать это самой. Следующей ночью, когда я спала у нее в доме и ничего не слышала, она залезает к нам и берет наши шахматы. Думаю, следующий ключ, до которого мы еще не дошли, связан с ними. Точно! Идея! Предположим, она не умеет играть в шахматы. Что ей остается делать? Либо уповать на нас, но ты в тюрьме, а на меня она не надеялась...
  -- И зря, - вставил Сергей Владимирович.
  -- ...либо идти к кому-то постороннему. К дяде Коле! Она ведь наверняка знает, что он очень хорошо играет в шахматы. А? Чем не доказательство ее виновности в очередном убийстве.
  -- Доказательства тут нет, одно предположение, - сказал майор Иванов, - но предположение здравое и я буду иметь его в виду.
  -- Ну, а дальше все ясно, она возвращается домой за ключом от нашего дома, а ключик-то уже у меня. Вот и все.
  -- А как же клад? - спросил я.
  -- Кто же его искал, - проворчала Маша. - Тут и без клада столько неясных вопросов осталось.
  -- Не беспокойтесь, выясним, - уверил нас майор Иванов. - Уже послали запрос в Пензу. Обязательно разговорим старушку, и все встанет на свои места. А что касается клада, то вам тут и карты в руки. Ищите. Это удовольствие ваше по праву, милиция не может этому препятствовать, как, впрочем, и вести его поиски мы позволить себе не можем. Но, думаю, наша помощь и не потребуется - у вас такой сыщик! - показал он глазами на Машу. - И не забудьте сообщить мне результат - я заинтригован дальше некуда.
  -- Кстати, можно нам взять шахматы, - попросила Маша.
  -- Да-да, конечно.
  
  
  Тайна четырех хвостов.
  
  Я, наконец, был дома. Кузя радостно бросился мне на встречу. Маша отнеслась к нему холодно, как не пытался он приласкаться и к ней. Она взяла Муздрика, мол, вот мой настоящий преданный друг.
  -- Видишь, теперь какой у него шрам, - показала Маша на шов посреди животика обезьянки.
  -- Но зашито хорошо. Ты что ли так зашила?
  -- Я пробовала, но у меня не получилось. Это баба Катя в тот вечер, когда мы беседовали у нее дома. Она мне и рукав на куртке зашила. Помнишь, на кладбище ночью порвался.
  И Маша опять оттолкнула Кузю, вилявшего хвостом.
  -- Зря ты на него обижаешься, он же не понимает.
  -- За тобой бы так с ножом гонялись, а этот дурак бежал бы рядом. А защищать меня от врагов кто будет?
  -- Попробуй-ка, объясни ему, кто в этой жизни враг, кто свой. Мы же и сами до последнего момента не знали, что такая добродушная старушка может быть виновна в убийствах. Вспомни, какие у нее вкусные пирожки.
  Упоминание о пирожках вырвалось само и, думаю, не случайно. Мы оба, да и Кузя, были голодны. Но Маша сразу полезла под кровать и достала шкатулку. Лишь увидев ее, я понял, как устал от всей этой истории. Хотелось просто попить чаю, если не найдется ничего другого, и лечь спать. Все же я сдержался и промолчал, вспомнив, как дочь упрятала меня в тюрьму, чтобы не мешался. Пусть ищет свой клад. Я же решил поискать, что осталось в доме из съестного. Нашел последнюю банку тушенки и полпачки макарон, и при виде их пошла, пошла слюна. Вечер, стемнело уже, а я и не обедал. И Маша, наверное, тоже.
  Но, оказывается, без меня Маша справиться не могла.
  -- Честно говоря, я пыталась сама открыть шкатулку той ночью, когда тебя забрали, но ничего не получилось. Нажимаю на эти хвосты и - ни фига.
  -- Что за выражение?
  -- Ну, ни черта.
  -- Хрен редьки не слаще.
  -- Помнишь слова на памятнике. Я уже наизусть их выучила:
   Раз вы смекалисты, вернитесь и найдете,
   К хвостам чудовищным что можно приложить.
  Что же к ним можно приложить, папа?
   Я понял лишь одно: ужинать мы будем еще не скоро. Я оглядел шкатулку. Хвосты у драконов и русалок были не очень длинные и у основания широкие. Инкрустированы они были из темной породы дерева с вырезанными мелкими слегка выпуклыми чешуйками.
   -- В сообщении ясно сказано: к хвостам надо что-то приложить. Что ты прикладывала?
   -- А что я приложу? Нажимаю руками, - и Маша показала как, нажав пальцами на хвосты драконов.
   -- А на хвосты русалок пробовала нажимать?
   -- Пробовала - ничего. Но русалки же не чудовища.
   -- Это как посмотреть. В Древней Греции, например, титанов, людей или животных с неестественными, чудесными отклонениями, всех называли чудовищами.
   -- Я пробовала - не получается.
   -- Слушай, может, нам просто разломать шкатулку, а?
   -- Ты что? Зачем? Я ее хотела с собой взять. Такая красота!
   И, правда, я сморозил что-то не то.
   -- А нажать все четыре хвоста вместе ты пробовала?
   -- Точно! Молодец, папа! - и Маша попробовала обхватить своими еще маленькими детскими ручками всю шкатулку. Не получилось, длины пальцев не хватило.
   -- Дай-ка я.
   Но и я не дотянулся, какими бы взрослыми не были мои руки.
   -- Папа, надо вдвоем! Хватайся здесь, а я - здесь.
   И как только мы одновременно надавили на все четыре хвоста, я почувствовал, как те два хвоста, на которые нажимал я, прогибаются в местах сужения. Щелкнуло внутри шкатулки и что-то упало.
   -- Что же получается? - удивилась Маша, и вдруг лицо ее озарилось и она опять продекламировала слова с могилы:
   Раз вы смекалисты, вернитесь и найдете,
   К хвостам чудовищным что можно приложить.
   -- И что же получается? - застыл я.
   -- А получается, что один человек шкатулку открыть не может. Найти нужно руки друга, чтобы и их приложить к хвостам. Не зря в ключах звучит все время местоимение "вы".
   Я перевернул шкатулку и с помощью спички открыл нижнее потайное дно, как Маша делала это раньше. Внутри ничего не изменилось: то же двойное дно и та же надпись, которую мы обнаружили в прошлый раз.
   -- Ну-ка! - нетерпеливо выхватила у меня шкатулку Маша и наклонила. Двойное дно с надписью упало на стол, а за ним - бумажка. Маша тут же схватила ее, а я только и смог, что сказать:
   -- Двойное дно оказалось тройным, - а когда посмотрел внутрь, с еще большим изумлением произнес: - Вот и медведь.
   На этом тройном дне был инкрустирован медведь со спины, тот самый медведь, что был на крышке. А я-то, в детстве разглядывая шкатулку, удивлялся, почему есть изображение русалки спереди и сзади, изображение богатыря и дракона слева и справа, а медведь инкрустирован только спереди. Вот он - вид медведя сзади. На том месте, где была дощечка двойного дна, с каждой стороны выступали железные штырьки миллиметра три длиной, а в самой дощечке были углубления для них. Ювелирная работа по дереву и металлу. Хорошо, что не сломали такую красоту. И ведь никогда не догадаешься, что под двойным дном еще одно.
   Маша тем временем притихла, углубившись в чтение.
   -- Ну что там? - спросил я у нее.
   -- Тут все просто, как я и думала. И хорошо, что мы взяли у майора Иванова шахматную доску, - она протянула мне бумажку.
   Маленький листок из тетрадки годов так пятидесятых в старинную косую линеечку. Из-за того, что листок лежал все время в темноте, линеечки не выцвели, и сам листок не пожелтел, будто вчера был вырван из тетрадки. На нем было написано:
   "А на доске, не глядя на змеиные поля,
   Ловите черного чужого короля".
  И дальше были знаки, которые узнал я не сразу, и лишь потом догадался: нотация - запись шахматной партии.
   Маша уже несла из коридора шахматы и декламировала наизусть:
   -- А на доске, не глядя на змеиные поля,
   Ловите черного чужого короля.
   Точно! Все просто: указание на определенную доску со змеиными полями, именно на ней и надо играть. Но почему именно на ней?
   -- Так я и думала, что в доске следующий ключ. Потому-то баба Катя с ней и бегала.
   -- А дядя Коля?
   -- А дядя Коля, наверное, имел те самые руки друга, которые надо было приложить к хвостам чудовищ. Кроме того, ты сам говорил, он прекрасно играл в шахматы. Непонятно только из-за чего они поссорились.
   -- Честно говоря, Маша, мне не верится, что дядя Коля был способен на такое. Я его знаю с детства.
   -- Ну, папочка, Кузя тоже не поверил, что баба Катя побежала с ножом меня убивать. Сам же говорил. Чего же удивительного?
   По пути Маша прихватила с кровати Муздрика.
   -- С ним, что ли будешь играть?
   -- Он мне будет помогать думать.
  
  
  Игра в шахматы с покойным дедушкой.
  
   Все было готово: фигуры расставлены, Муздрик усажен перед доской - он должен был играть черными. Маша расправила листок и положила его рядом. И тут вглядевшись в столбики букв и цифр, мы одновременно выкрикнули одну и ту же фразу - как же, ведь родственники:
   -- Что за черт?! - вырвалось у нас.
   Нотация шахматной партии была записана не полностью, потому, наверное, я не сразу и сообразил, что это она. Выглядела она так:
   1. О d7-d5
   2. Т e7-e6
   3. В Kg8-f6
   4. Е a7-a6
   5. Т Kf6:d5
   6. 0-0 Cf8-e7
   7. ... 0-0
   8. ... h7-h6
   9. ... c7-c5
   10. ... g7-g6
   11. ... Kd5-f6
   12. ... Kf6-h5
   13. ... Фd8-a5
   14. ... Ce7-d8
   15. ... b7-b5
   16. ... Cc8-b7
   17. ... Kb8-c6
   18. ... Kc6:e5
   19. ... Лa8-c8
   20. ... Фa5:d2
   21. ... ...
   22. ... ...
   23. ... ...
   24. ...
  
   -- Ни одного хода белых, - подвел я итог.
   -- Один есть, - поправила меня Маша, - на шестом ходу белые делают рокировку в короткую сторону. Но от этого нелегче.
   -- Смотри, вместо первых пяти ходов белых - буквы, из которых вышло слово "ответ".
   -- Все ясно, - сказала Маша и с шумом, одним движением смахнула все фигуры с доски.
   -- Ничего себе "ясно"! - усмехнулся я.
   Но Маша уже перевернула доску, и я увидел на внутренней стороне выжженные буквы: каждой шахматной клетке с внешней стороны соответствовала буква с внутренней. Мало того: почерк этих выжженных букв был тем же ровным, каллиграфическим почерком, что и на нотации и даже на потайном дне шкатулки. Это был без сомнения почерк Алексея Зиновьевича.
   -- Я сначала думала, это какая-то другая игра. Знаешь, как бывает: снаружи - шахматы, шашки, изнутри - нарды. Но теперь ясно - это шифр. Папа дай листочек переписать буквы.
   Я сам взялся их переписывать, сообразив, что на бумаге это надо сделать зеркально: каждой клеточке соответствует своя буква. Получилась шестидесяти четырех клеточная таблица:
  
  8 Г Ю Ж Э К У Л Н
  7 Ф Й У З Х Щ Ы Ь
  6 Ч Ш Ъ Г Ж Б Ю С
  5 Л Й М Т А К Т И
  4 Ё Н В Х О В Р Э
  3 Щ И П Т Ф Е У Ц
  2 Г Д Ы Ж Л Э К Н
  1 Ъ Ч Х Э Я Ц Ы Г
   a b c d e f g h
  
   Маша следила за моей работой и уже делала первые выводы:
   -- Без сомнения тут зашифрована фраза. И первое ее слово "ответ". Отсюда следует, что фраза составлена только из ходов белых. Значит, во фразе двадцать четыре буквы. Или, скорее, двадцать три, если рокировку на шестом ходу за букву не считать, потому что ей соответствуют буквы "Я" и "Ы" - получается бессмыслица. Недаром рокировка выделена. Папа, ты заметил, что некоторых букв здесь по три или по четыре, как "Г" или "Т", а некоторых по одной, как "Я"? Странно.
   -- "Я" - редкая буква.
   -- И "О" одна, и "М". Тоже редкие буквы?
   Наконец, я закончил. Мы еще раз проверили мою таблицу, и Маша снова расставила фигуры на доске.
   -- Рассуждай, пожалуйста, вслух, - попросил я.
   -- А чего тут рассуждать. Сначала нам надо шагать по буквам слова "ответ" и записывать ходы. А потом, исходя из ситуации на доске, записывать и ходы, и буквы. Первый ход очевиден: на "О" e2-e4, - и Маша поставила пешку. Затем сделала ход за черных и надолго задумалась.
   -- Чего ты?
   -- Дальше белые могут попасть на две "Т": на d5 и на d3. Куда же нам ходить?
   -- Давай попробуем какую-нибудь одну из дорог, а другую будем иметь в виду и, если что, вернемся.
   -- Хорошо. Допустим, пойдем мы на d3. Другой вопрос: чем? Тут тоже два варианта: пешкой с d2 или слоном с f1. Предположим, что пешкой: d2-d3. Тогда следующий ход белых скорее всего слоном на букву "В": Cc1-f4. Затем конем: Kg1-f3 на букву "Е". И теперь... - Маша задумалась, - из-за того, что черные на пятом ходу что-то едят, то пятый ход белых на "Т": e4-d5 - размен пешек.
   -- Неправильно, дальше должна быть рокировка белых, а у тебя тут слон остался.
   -- Значит, на втором ходу на d3 надо не пешкой ходить, а слоном.
   Маша вернулась к началу и походила по-новому:
   1. e2-e4 d7-d5
   2. Cf1-d3 e7-e6
   3. f2-f4 Kg8-f6
   4. Kg1-f3 a7-a6
   5. e4:d5 Kf6:d5
   6. 0-0 Cf8-e7
   1 []
  
  
   -- Слушай, а давай вернемся в самое начало и посмотрим, что будет, если выбрать другую букву "Т", не на d3, а на d5. Папа, смотри, получается тоже самое только в другой последовательности.
   -- Две дороги разошлись, а потом опять сошлись в одну, и какой бы вариант ты не выбрала, получишь эту вот позицию. Интересно.
   -- Да, интересная партия. Казалось, ходи, куда хочешь, ан нет, по-другому поставить фигуры нельзя.
   Но после того как дебют удался, застопорилось. С начала нового слова этой зашифрованной фразы ходов у белых было множество. Маша не сразу, но поняла, что надо из какого-то количества вероятных ходов белых, опираясь на ответы черных составить следующее слово в целом, сразу, за один присест. Я со своим невысоким шахматным интеллектом помочь дочери ничем не мог, и поэтому, оставив ей побольше чистой бумаги, решил лучше заняться ужином.
   Когда я вернулся в комнату, чтобы позвать Машу ужинать, дела у нее продвинулись. Среди перечеркнутых столбиков с цифрами и буквами можно было выделить столбик удавшийся:
  
   7. Kb1-c3 0-0
   8. g2-g4 h7-h6
   9. b2-b3 c7-c5
   10. Cc1-b2 g7-g6
   11. Kc3-a4 Kd5-f6
   12. g4-g5 Kf6-h5
   на доске была такое положение:
   2 []
  
  
   И главное - у Маши получилось слово "придет".
   -- "Ответ придет", - сложил я два слова вместе. - Самое время для паузы, Машута. Пошли ужинать.
   -- А что у нас на ужин? - по привычке спросила Маша, не отрываясь от доски - она обдумывала очередную серию ходов.
   Я силой повел ее на кухню.
   Кузя еще ждал своей порции - его личная миска, привезенная из города, остужалась в холодной воде, а мы уже уплетали макароны с тушенкой за обе щеки.
   -- Странная партия, - говорила с набитым ртом Маша, все думая о шахматах, - какая-то она условная, надуманная, неестественная. Черные несколько ходов не хотят брать пешку на f4, а потом отпускают ее и подходят к ней с другого бока.
   -- Но это же - черные, их ходы записаны. Тебе нечего волноваться. И потом, чего же ты хотела? Не забывай, что ты не в шахматы играешь, а шифр разгадываешь.
   -- Папа, а слово "придется" пишется с мягким знаком или без?
   -- Ну вот! Пятерка по русскому! Забыла? "Что делать?", "что делает?". В данном контексте, скорее, без мягкого, и, возможно, затем последует инфинитив.
   -- Точно! Спасибо! А то мне так хотелось туда походить.
   -- Куда?
   -- На букву "С", - и с этими словами Маша убежала к шахматам. - Мягкий знак-то один и буква "С" одна, значит, ходить больше некуда, - крикнула она из комнаты.
   Я посмотрел на ее тарелку - пуста. Заглотила второпях все макароны, не жуя. Помнится, когда я принес домой Кузю маленьким щенком и накормил его впервые макаронами-спиральками, они у него потом в том же виде и вылезли, не переварившись. Не случилось бы такого и с Машей.
   Я доел, покормил Кузю, помыл посуду, покурил, принес дров и только после всего этого присоединился к Маше. Кузя после ужина предпочел остаться на улице.
   Маша, судя по позиции на доске, значительно продвинулась вперед, но сидела перед шахматами такая расстроенная, что я испугался:
   -- Что случилось?
   -- Все неправильно... Я разгадала такое сложное слово "вам". Представляешь, начала с конца, с буквы "М", и вроде получилось. Потом стало складываться следующее слово, первый слог у него "раз-". И все на этом. Потому что дальше ходы черных тоже не написаны, и я не знаю, куда ходить...
   Фраза у Маши получалась такая: "Ответ придется вам раз...". С того двенадцатого хода до ужина, она сделала еще восемь:
  
   13. g5:h6 Фd8-a5
   14. Лf1-e1 Ce7-d8
   15. c2-c4 b7-b5
   16. Kf3-e5 Cc8-b7
   17. Ka4:c5 Kb8-c6
   18. Фd1-g4 Kc6:e5
   19. Лe1:e5 Лa8-c8
   20. Kc5-d7 Фa5:d2
   Позиция на доске была такая:
   3 []
  
  
   -- Кроме того, наши белые так оголили своего короля, что не далеко им и до мата. Вот, - показала мне Маша, - мат белым неизбежен: Фd2-g2. Спасает лишь собственный ферзь.
   -- Раз черных ходов больше нет, наверное, дедушка задумал дальше комбинацию. И ты не знаешь, что в таких случаях надо делать? Шаховать постоянно черного короля - и все! Вас учили в шахматной школе комбинациям?
   -- Да знаю я! Но не вижу ее. Все белые фигуры будут съедены, если я буду шаховать черных.
   -- Так на то это и комбинация! Жертвуешь свои фигуры и выигрываешь. Вот в шашках так: жертвуешь, жертвуешь, а потом в два раза больше съедаешь.
   -- В шашках... - ухмыльнувшись, передразнила меня Маша, но я не обратил на это внимание.
   -- Давай попробуем. Вот, например, ферзем можно съесть пешку и - шах. Какая получается буква?
   -- Ферзя ни за что съест другая пешка черных. Кроме того, черные сразу ставят мат, о котором я уже говорила. А буква получится ... - Маша посмотрела в таблицу: - получится "Т".
   -- Не пойдет. Если это продолжение слова - а мы знаем, что у нас должен появиться инфинитив, - то после приставки "раз-" по правилам русского языка должна следовать либо гласная, либо звонкая согласная. Вспоминай, вспоминай уроки русского! Но "Т" - согласная глухая. Может быть, кстати, и твердый знак...
   -- Их нет поблизости.
   -- И, слава богу. А ты уверена в предыдущем ходе на букву "З"?
   -- Не очень. Я как раз и думала, что конь, стоящий на "З", вернее на d7, может сделать шах черному королю.
   -- Что же ты молчишь! Покажи-ка...
   -- Вот, конь d7 на f6 - шах.
   -- А какая получится буква? Главное-то - буква!
   Маша сверилась с таблицей:
   -- Буква "Б".
   -- "Раз-б"... - споткнулся я с первого раза, но со второго получилось: - "Раз-бить". Вот! Точно! "Ответ придется вам разбить".
   -- Похоже, - улыбнулась Маша и с новыми силами впилась глазами в доску: - Лучший ответ черных съесть коня слоном... У нас же теперь и ходы черных неизвестны.
   -- А где у нас есть буквы "И"?
   Маша отрапортовала:
   -- Одна - на b3 занята белой пешкой, другая - на h5 занята черным конем. Ясно, что b3 не подходит. Остается конь. Можем съесть его либо ладьей, либо ферзем. Но, папа, мы не сможем этим ходом сделать шах черному королю.
   -- Плохо...
   -- Но зато я вижу два следующих хода на буквы "Т" и мягкий знак. Если забыть, что самим белым до мата один ход, то смотри, что получится, - и Маша показала мне мат черным, а потом его записала:
   21. Kd7-f6+ Cd8:f6
  22. Фg4:h5 g6:h5
   23. Лe5-g5+ Cf6:g5
   24. h6-h7
   4 []
  
  
  -- Элегантный шах и мат пешкой, - сказал я. - В этом что-то есть. Если представить, что черные увлеклись и решили съесть своей пешкой вражеского ферзя, позабыв о мате или отложив его до следующего хода, то белые их резонно наказывают за жадность.
   -- Но такой партии не может быть в действительности! Черные не будут откладывать на один ход мат. Они уже и так выиграли.
   -- А нам и не надо, как в действительности, для нас главное - сложить фразу. Не забывай об этом.
  
  
  Теория стихосложения.
  
   -- И что же у нас получилось? Ерунда какая-то, - не удержалась Маша от сарказма, - "Ответ придется вам разбить".
   -- Ерунда - это точно! Может, мы чего-нибудь упустили? почему в этом сообщении надпись, по крайней мере, в два раза короче?
   -- Разве не все равно, какого размера надписи?
   -- Размера? Ты сказала: "размера"?
   -- Точно!
   Мы догадались одновременно. Не знаю, что пришло на ум Маше, но я подумал о размере стихотворном. Все надписи - это же одно стихотворение!
   -- Ну-ка, диктуй, что было первым на шкатулке? - приготовился я записывать.
   Маша помнила ту фразу наизусть и продекламировала ее мне тут же без запинок:
   Заставить вам меня легко секрет открыть,
   Едва вы в головах мне поскребете.
   -- Так! - записал я. - Хорошо! Теперь что было на могиле, помнишь?
   -- Раз вы смекалисты, вернитесь и найдете,
   К хвостам чудовищным что можно приложить, -
  Прочитала Маша опять наизусть, хоть, я знал, лежала у нее в кармане бумажка с текстом, который она записала ночью на кладбище.
   -- Теперь - что было под тройным дном?
   --А на доске, не глядя на змеиные поля,
   Ловите черного чужого короля.
   -- И...- тут я сам прочитал вслух и записал:
   Ответ придется вам разбить.
   -- Вроде рифмуется с четвертой строчкой, последнее слово которой "приложить", - неуверенно сказала Маша.
   -- Рифмуется, конечно, почему же нет, и с первой строчкой тоже рифмуется. Литературоведы, как правило, обозначают рифмы в строфах латинскими буквами. В нашем случае это будет выглядеть так, - я сделал запись в столбик напротив стихотворения:
  
   Заставить вам меня легко секрет открыть, (a)
   Едва вы в головах мне поскребете. (b)
   Раз вы смекалисты, вернитесь и найдете, (b)
   К хвостам чудовищным что можно приложить. (a)
   А на доске, не глядя на змеиные поля, (c)
   Ловите черного чужого короля. (c)
   Ответ придется вам разбить. (a)
  
   -- Строфа из семи строк, продолжал я свои рассуждения, с возвращающейся рифмой (а). Если бы присутствовала еще одна строка, то получилась бы неплохая октава. Так называется строфа из восьми стихов с различными сочетаниями рифм.
   -- Стихов? - не поняла Маша.
   -- Стих, доченька моя, это одна стихотворная строка.
   -- Подумать только, так рассуждает оператор котельной!
   -- Маша с тех пор, как вышла моя первая книга, и мне дали гонорар, я, прежде всего, - писатель. Это стало моей основной профессией. А котельная это - так, хобби, люблю повозиться с железками.
   Моя дочь фыркнула.
   -- Слышал бы твой начальник...
   -- Продолжим. Явно, одной строки не хватает. Помимо того, что перед нами вероятнее всего, октава, есть и еще одно указание на отсутствующую восьмую строчку. Ты сама заговорила о размерах. Так вот: все стихотворение выдержано в одном размере - шестистопном ямбе и только в седьмом стихе ямб четырехстопный. Поэты иногда так делают: при чтении стихотворения эта седьмая строчка оставляет нам недосказанность, незавершенность, мы видим, что не хватает восьмого стиха в шестистопном ямбе, возможно, с рифмой на "-ить". И... - вдруг я почувствовал, что иссякаю, мне нечего было больше сказать, а к разгадке мы так и не приблизились. - Тебе это что-нибудь дало? - с надеждой посмотрел я на Машу.
   -- Не-а, - ответила она и, закрыв глаза, опять продекламировала: - "Ответ придется вам разбить"... Папа, получается, что ответ уже должен быть нам известен, и его уже можно разбить, так? Может, эта последняя строчка не седьмая, а восьмая, и мы, следовательно, что-то пропустили? Стихотворение разбросано хитро: например, если кто-то случайно увидел надпись на могиле, он не будет знать, куда надо вернуться и какие там хвосты нажать. Что-то мы пропустили, - Маша уже была в этом уверена, но ничего придумать не могла. Тогда она опять начала медленно декламировать: - От-вет-при-дет-ся-вам-раз-бить...
   И лишь услышал я этот медленный речитатив, меня осенило. Вернее, последняя строка сама пришла мне на ум, я ведь знал эту загадочную фразу с самого детства.
   -- Ну-ка, - торжественно оттягивая удовольствие - не все же ей меня мучить ожиданием, - прочитай-ка последний стих еще раз... Нет, лучше все стихотворение с начала. Давай!
   -- Заставить вам меня легко секрет открыть,
   Едва вы в головах мне поскребете.
   Раз вы смекалисты, вернитесь и найдете,
   К хвостам чудовищным что можно приложить.
   А на доске, не глядя на змеиные поля,
   Ловите черного чужого короля.
   Ответ придется вам разбить...
   -- Что может быть трудней - смотреть в себя и жить, -
  закончил я и показал Маше рукой на зеркало, с рамы которого, сколько себя и это зеркало помню, на меня смотрела эта загадочная надпись.
   -- Это что - и есть "ответ"? - не поверила дочь.
   Тут я еще раз взглянул на стихотворение - в голове засело слово "зеркало" - по голове-то недогадливой я себя и хлопнул.
   -- Акростих, Маша! Посмотри, это - акростих!
   -- Что это еще такое?
   -- Определенно, надо подтянуть тебя в литературе. Акростих - это такое стихотворение, первые буквы строк которого образуют слово. Читай заглавные буквы, - показал я на первые буквы каждой строчки.
   -- Зер-ка-ло, - радостно прочитала она. - Зеркало!
   -- Это и есть "ответ", который мы должны разбить. Ответ, действительно, был уже перед нашими глазами, а мы его не видели. А чтобы не оставалось сомнений, о каком зеркале идет речь, восьмой стих находится на его раме. Представляешь, с детства смотрю на эту надпись, столько о ней передумал, жить стараюсь так, как она учит, а у нее, оказывается, есть еще один смысл!
   Вдруг зазвонил Машин телефон и так неожиданно, что мы вздрогнули.
   -- Это майор Иванов, - сказала дочь, взглянув на дисплей.
   Что ему надо в такое время? Был уже первый час ночи. Время за разгадыванием пролетело незаметно.
   Маша долго выслушивала, что ей говорили, а до меня доносилось лишь тонкоголосое щебетание. Наконец она отключилась и ошарашила меня:
   -- Сделали экспертизу крови на переднике Екатерины Алексеевны. Это кровь курицы. Так что теперь бабу Катю могут обвинить только зеленые и то - лишь за убийство собственных кур.
   -- Это значит...
   -- Что мы ошиблись, и убийцы до сих пор на свободе.
  
  
  Тайна зазеркалья.
  
   Я стоял перед ним и смотрел на себя. Или в себя. И действительно, передо мной проносились мимолетные картины из детства. Сонный мальчик, встав на табуретку, тянется к высоко повешенному рукомойнику - и тут мелькает в зеркале его чуб, табуретка сильно шатается, табуретка стоит неровно на дощатом полу. Или вот еще голос бабушки: "Подожди, я тебе тепленькой водички подолью", - она зачерпывает ковшиком в большом чугуне на печке и льет из ковшика в рукомойник - и ковшик, и пар из него, и рука, жилистая морщинистая рука бабушки, и сама бабушка, и я - все отражается в чудесном стекле.
   И вот теперь я стою перед зеркалом с трещиной по диагонали и гадаю: что же за ним, что же спрятано в этой чуждой нам стороне зазеркалья, в антимире, по другую сторону этого волшебного стекла. Бить его не хочется - жалко. Бить зеркало - к несчастью. Да, видно, придется. Все же я снял его со стены, может, удастся вытащить стекло из рамы, разобрать как-нибудь. Зеркало было повешено под углом: верхний край привязан на веревочке, нижний стоял на двух огромных гвоздях. С трудом, но я снял его, напрягаясь из последних сил от тяжести, такое оно было против всяких ожиданий тяжелое. Осторожно поставил на пол. Как это никто не догадался: такая тяжесть, такая толщина рамы - там, наверняка, есть что-то постороннее. Но что? Драгоценности? Слитки золота, аккуратно уложенные рядками? То, что теперь там не было очередного указания, я был уверен - все сходилось, стихотворение было завершено.
   Маша мне не помогала, она задумалась о чем-то своем. Уверен, просчитывает снова, кто же убийца. И о кладе будто забыла. Я же наоборот, завелся - сам себя не узнавал. От нетерпения дрожали руки, но это была не жадность, нет, это была жажда открытий. Я хотел увидеть, что же там.
   Но зазеркалье внутрь просто так не пускало. Ни спереди, ни сзади, ни с боку не было ни одного гвоздика или шурупа.
   -- Придется разбить, - сказал я, не заметив, что говорю строками стихотворения. Маша кивнула, по-прежнему думая о чем-то своем. Я положил зеркало на пол стеклом вверх, и, конечно, мое лицо в нем тут же отразилось. Взял на кухне пустой чугунок, снова склонился над зеркалом, встал на колени и, прежде чем опять увидеть свое отражение, не сомневаясь более, ударил в середину антимира.
   Зеркало еще раз треснуло.
   От центра к краям расползлись кривые линии, исказившие мое отражение. Я еще ударил, и еще, достал первый осколок и тут же порезался, но сразу забыл об этом, увидев внутри край какого-то прямоугольного предмета.
   -- Есть!
   Маша очнулась от звона стекла и была уже рядом. Прямоугольный предмет оказался завернутым в коричневую бумагу. Вытаскивая треугольные осколки, я еще раз порезался и брызгал кровью на этот бумажный пакет. За разбитым зеркалом в деревянной доске была ниша и в ней пакет, замотанный полуистлевшей веревкой. Когда вытаскивал пакет из ниши, мои руки почувствовали что-то знакомое. Ну да, то же осязали они в канцелярском магазине принимая у продавщицы купленную мной бумагу для письма - то же ощущение прогибающихся двухсот пятидесяти листов. Та же была и толщина.
   Без труда мы с Машей разорвали тонкие веревки и развернули оберточную бумагу. Внутри была рукопись, я угадал, мои руки меня не подвели. Рукопись была разложена на две ровные пачки, получался формат А3. Я сложил обе пачки вместе, справедливо решив, что сверху должна быть левая, с заглавием.
   -- И только лишь, - разочарованно выговорила Маша и на всякий случай заглянула в нишу доски, вдруг там есть еще что-нибудь? - Папа, может это очередные указания, где найти клад?
   -- Такие большие? - усомнился я и прочитал название вслух: - "Правда о жизни крестьянской, начиная с радостного семнадцатого года и ужасного восемнадцатого, о лихой гражданской войне и о коллективизации-удавке, о голоде, о лишениях, о трудной жизни русского народа и обо всем другом, о чем говорить нельзя, но в памяти остаться должно".
   Почерк был тот же самый, каллиграфический, без единой помарки - видно, переписано было начисто.
   Маша, терпеливо выслушав название, опять произнесла:
   -- И всего лишь!
   -- Это бесценный материал! Воспоминания очевидца. Хоть и много уже об этом сказано, думаю, есть тут и такое, о чем никто не знал.
   -- Если это и бесценно, то только для тебя, писателя.
   Я внимательно посмотрел на дочь:
   -- Да ты, я вижу, расстроилась, что тут не золото и бриллианты?
   -- Нет, нисколько. Я просто поражена, что из-за этих "бесценных", как ты говоришь, бумаг убивают людей.
   Я отложил лист с заглавием и пробежал глазами по первым строкам рукописи.
   -- Послушай, Маша, тут, кажется, есть ответы на многие наши вопросы, - и я начал читать вслух: - "Мои дорогие девочки: дочь, внучка, возможно, и правнучка, возможно, и другие поколения девочек, в коих есть частичка меня. К мальчикам-мужчинам, моим потомкам, не обращаюсь - знаю, их не будет. Это рок вашей семьи, который вы принимаете за счастливую исключительность, жуткое наследие первых в вашем роду женщин-мужененавистниц. Они, одними своими генами - новое открытие в науке - не давали появиться в роду хоть одному мужчине. Это, наверное, были амазонки, убивавшие своих детей-мальчиков и оставлявшие девочек. Им так надоели убийства, что одним лишь желанием своим они внушили себе не рожать мальчиков, но лишь девочек. Так вот и повелось из поколения в поколение. Использованные мужчины изгонялись вплоть до наших дней, где вы, наследницы амазонок, без сожаления разводитесь с нами. Трудно поверить? Посмотрите на себя. Где сейчас ваши мимолетные мужья? Так же и я был отлучен от вашей семьи, не могу видеть свою дочь, свою внучку. Но я до сих пор люблю мою жену, вашу мать, или бабушку, или прабабушку, или кем там она вам приходится. И хочу напомнить вам, вот он ваш пращур - единственный мужчина в вашей женской семье не смирившийся со своей участью. Я заставил вас найти эти записки, заставлю их и прочитать. Я писал их, думая о вас, вдали от вас для того, чтобы опровергнуть мысль, от женщины к женщине передающуюся в вашей семье: есть все-таки мужчины выше вас во всем, - и, прочитав эти записки, вы поймете - я прав! Я писал их в тиши сельской заготовительной конторы украдкой, ибо каждая строчка этой рукописи могла принести мне гибель в наши жуткие времена. Я - честный человек, пусть - нищий, но честность не дает мне права молчать. Вы наследницы не только амазонок, но и мои, в вас течет частица моей крови. Вам и доверяю я правду. А кто знает правду, может завладеть всем миром..."
   Я остановился перевести дух и продолжил:
   -- "Я родился в крестьянской семье в селе Арханское Сандовского уезда..."
   -- Хватит, - вдруг перебила меня Маша, - достаточно. Дальше ты можешь в слух не читать. Но как же я раньше не догадалась: она не дочка ее, а внучка!
  
  
  Заходите к нам на огонек.
  
   -- Ты о чем? - не понял я.
   -- Об убийце. Она внучка Екатерины Алексеевны...
   -- Убийца?!
   -- Да. Точно! В шкатулке надо вдвоем нажимать на хвосты чудовищ! Кому? Мы решили, какому-то там другу. Ерунда! Родственникам, только близким родственникам, или, вернее, родственницам. А я еще подумала на дядю Колю! Он только их очередная жертва.
   -- Маша, я ничего не пойму.
   -- Дед твой все предусмотрел. Допустим, он написал им письмо - этим ли способом он сообщил, надо еще выяснить, но сейчас это неважно. В письме он велел искать клад только вдвоем - иначе ничего не получиться. Но как все сходится! Вспомни, мы пришли на почту за тетиным письмом, и она вытащила его из сумочки, она все время носила его с собой. Такая деталь! Почему я не подумала об этом раньше. Уверена, там же, в сумочке было и письмо твоего деда!
   -- Настя? Ты говоришь о Насте?
   -- Конечно! Она внучка Екатерины Алексеевны. Я не знаю, почему цепочка прервалась, и куда пропала ее мать, но все, все поразительно сходится. Например, с кражей шкатулки. Настя должна была прийти к нам, заглянула в окно и увидела, что мы делаем со шкатулкой. Побежала к своей бабушке и сообщила ей, а та уже и выкрала шкатулку, когда мы с Настей пошли к Булыгам. Все просто.
   -- Это что же? Они вдвоем приехали сюда за кладом и разделились?
   -- Наверное, так им было легче.
   -- Потому сейчас Екатерина Алексеевна и молчит в милиции - внучку выгораживает. И что же, получается, Булыгу...
   Но договорить я не успел. Послышался топот в сенях, дверь распахнулась без стука и к нам ввалились хохочущие о чем-то своем Настя и младший Булыга, Степан.
   -- Легка на помине, - вырвалось у Маши, и тут же я увидел, как Настя это услышала - вскинула брови, убрала улыбку с лица.
   -- А мы тут мимо проходили, видим, у вас свет горит, решили зайти, - беззаботно сказал Степан Булыга.
   Настя была одета по-праздничному: туфли, красная кофточка и короткая черная юбка. Она оглядывала комнату и остановилась взглядом на осколках зеркала.
   -- А вот зеркало разбитое - не к добру, - процедила она сквозь зубы и, посмотрев на меня, так улыбнулась, что у меня защемило бы сердце, если бы и без того оно уже бешено не билось. Тревога давно разлилась, и я лишь после этой дьявольской улыбки понял, с чем она связана. Кузя! Кузя был во дворе и даже не подал голос! А как бы он лаял на Степана.
   И тут Маша поступила опрометчиво. Хотела, наверное, ошеломить, перехватить инициативу, но вышло только хуже. Впрочем, может, и без того мы были уже обречены.
   -- А бабушка-то ваша, - сказала моя дочь Насте, - молчит, внучку не выдает.
   Степан вопросительно посмотрел на свою спутницу, и та махнула головой. Мгновение - и они бросились на нас. Степан, здоровый, гад, опрокинул меня на пол вместе со стулом и прижал к полу. Вырваться не удавалось. Маша визжала, не в силах сопротивляться Насте. Тут хватка Степана на миг ослабла, и я смог вывернуться, перевернулся на живот, чтобы подняться. Но это ему и надо было, он снова прижал меня, заломил руки назад, и чьи-то другие руки - Настины - замотали вокруг моих запястий веревку. Значит, с Машей она уже справилась.
   Упаковали нас на совесть. Той же веревкой мои руки притянули к ногам и завязали. Бросили меня на диван. Я увидел Машу. Она так же умело была замотана и в той же, как и я, позе полулежала на кровати напротив.
   -- Вот теперь и поговорим, - удовлетворенно сказала Настя и, подняв брошенный стул, подсела к столу, где лежала рукопись Алексея Зиновьевича, и до сих пор еще стояли шахматы. Над ними склонился Муздрик, будто все еще раздумывал над матом. Но помочь он нам, конечно, не мог. Игры закончились.
   -- Что ты еще знаешь, деточка? - спросила Настя у Маши, а сама начала читать заглавие дедовой рукописи.
   -- Все знаю, - спокойно ответила Маша, - и милиция тоже в курсе.
   -- Милиция? Ха! Ну, тут ты врешь. Милиция уцепилась за мою бабку и не скоро с нее еще слезет. Завтра утром только задумаются, когда новые трупы обнаружат. Так мы бабушку и вытащим. Она в тюряге, а тут снова покойники. Непорядок! Невиновна, значит, она.
   -- Класс! Молодец, Настюха! - подал голос Степан. Он по деревенской привычке уселся на порог у входной двери.
   -- Ты не сделаешь этого! - закричал я. - Как ты, женщина, можешь убить ребенка!
   -- Могу, Павлик, могу. И не ребенок у тебя, а дьяволенок. Хуже всякого пацана.
   Я вспомнил: амазонка, убивающая своих сыновей. И тут я закричал:
   -- Помогоите! Помогите!
   -- Степан, заткни ему рот!
   Прибежал Степан с полотенцем и запихал его мне почти полностью в рот. Но, может, не зря я кричал, может, кто-нибудь меня услышал?
   -- Ты-то хоть не будешь кричать? Очень уж мне хочется послушать, что ты вынюхала, - спросила Настя у Маши.
   -- Нет, не буду, - обещала та.
   Настя прочитала заглавие на рукописи Алексея Зиновьевича.
   -- Что за чушь! Это и есть клад? Где вы его нашли? Где драгоценности?
   -- Это и есть клад, - повторила за ней Маша. - Погубленные жизни за историю вашего прадеда.
   Настя хмыкнула. Та ли эта девушка с заинтересованным взглядом, со шлепанцами, хлопающими по пяткам? Сейчас это была тигрица, амазонка. И тут еще одна подробность всплыла в моей памяти: темнота Настиной спальни, красный глаз оленя и груди. Разные груди! Правая меньше левой! Амазонки отрезали свою правую грудь, чтобы та не мешала махать мечом. И у этой за многие века правая, ненужная, стала меньше. Мистика? Но так оно и было, сам видел.
   -- Ну, давай, ребенок, рассказывай. Что ты знаешь?
   -- Ваш прадед, - без боязни начала Маша, - перед смертью послал своей дочери Екатерине Алексеевне письмо, в котором упомянул о наследстве. Но имел ввиду он вот это - повесть о своей жизни. Интересной, должно быть, жизни, раз история ее стоит больше жизней других людей. Он был честен и нищ - он сам это пишет...
   -- А ведь мать была права... - вырвалось у Насти.
   -- Ваша мать не захотела в этом участвовать, так? - тут же подхватила Маша. - Но вы уговорили приехать сюда свою бабушку. Одной нельзя, потому что в письме было так и написано: одна не найдешь. Так? И вот вы приехали сюда какое-то время назад...
   -- Семь лет уже! - подхватила Настя. - Семь лет в этой дыре! - а сама все бегала глазами по строчкам, все не верила, что это и есть клад. - Но откуда ты догадалась про мать? Она умерла... Честная была, дура, вот в этого, - ткнула Настя пальцем в рукопись, - и упрямая... А ведь прав старик, - ухмыльнулась она, прочитав и откинув в сторону первую страницу об амазонках.
   Маша продолжала:
   -- Вы приехали сюда раздельно, чтобы никто не догадался, что вы родственники. Купили дом для бабки и квартирку для себя, благо жилье здесь недорого, все наоборот отсюда уезжают. Но к кладу вам было не подобраться, пока жива была папина бабушка. Морили вы ее долго и уморили-таки без подозрений. Все получилось, старушка и без того плоха была.
   Настя хмыкнула. Значит, Маша докопалась до правды!
   -- Затем вы обшарили дом, но клад так и не нашли. Почему?
   -- Кто же знал, что все дело в самой шкатулке. Сколько раз я вертела ее в руках - и так, и эдак, а на те дырочки и внимания не обратила. Думала, есть какой-то документ, который хранится в шкатулке рядом с фотографиями, а в нем указание, как найти клад. Но родственники после похорон все документы из шкатулки забрали, и, поди, узнай, с чего начинать.
   -- А вы можете вспомнить, что буквально по этому поводу было написано в письме вашего прадеда?
   -- Конечно. Я помню все письмо наизусть. Он написал вот что: "Мое наследство вам откроется после пути, который вы пройдете от документов и фотографий другой моей семьи".
   Мы переглянулись с Машей.
   --Стихи? - спросила она у меня.
   Я замотал головой.
   -- Нет, - Настя потерла лоб, - письмо написано не стихами, но как-то странно: все слова в предложениях переставлены местами...
   Инверсия, - готов был пояснить я, если бы мне удосужились вытащить кляп изо рта. В русском языке инверсию очень часто используют для выделения значимых слов на письме, которые нельзя выделить интонацией. Инверсия здесь не случайна. Но спрашивать у меня совета никто не стал. К тому же и сам я не был уверен, что не закричу, как только мне вытащат кляп.
   -- Ладно, эта загадка уже решена, - сказала Маша и продолжила. - Вы не знали, что вам делать, но тут приехали наследники и поселились в доме. Значит, документы снова вернулись. К тому времени вы уже были замужем за старшим Булыгой, это давало вам возможность действовать их руками. Всего-то и надо было осторожно пустить слух о кладе и споить дядю Леню. Ваша бабушка гнала самогон?
   -- А как же! Гнала, и не плохой, - улыбнулась Настя. - Ленька его очень уважал.
   -- Первой жертвой была тетя Людмила, потому что в клад она не верила и мешала дяде Лене его искать. Каким-то образом вы попадаете в больницу в одну палату с ней...
   -- Доктор знакомый.
   -- ...и вовремя, потому что тетя Людмила хочет написать письмо своему племяннику, то есть моему папе. Вам это совсем не нужно. Тетя Людмила, как своей знакомой, почти соседке, диктует вам письмо. Сама она писать не может. Вы обещаете ей, что, как выйдете из больницы, письмо отправите. Естественно вы этого не делаете. А потом вы убиваете тетю Людмилу. Так? Только не говорите, что она умерла сама. Разговор у нас откровенный.
   Настя оторвалась от чтения, покачала головой, но не отрицательно. Она как будто была удивлена машиной проницательности. И только после этого медленно произнесла:
   -- Ты права, я ее убила.
   -- Как?
   -- Моя бабка любой настой может сделать. Отказало сердце - и все. И никакое вскрытие не помеха.
   Я ужаснулся от этих так легко произнесенных слов.
   Маша удовлетворенно кивнула и продолжила:
   -- После смерти тети Людмилы, дядя Леня под вашим наблюдением перерыл весь дом, но тщетно. Нашел в подвале только шахматы. И тут вы придумали новый план: надо было вызвать из Петербурга очередную жертву или, если хотите, помощника, который догадается, с чего надо начать поиски клада, а потом помощника можно убрать. Помощник должен быть умен, чтобы клад ему открылся. Вероятно, вы видели моего папу на похоронах тети Людмилы. У вас сложилось о нем неплохое мнение - вид у него презентабельный, интеллигентный - и вы посылаете ему письмо тети Людмилы. Тут вы совершаете ошибку, поленившись заново переписать письмо. В посланной вами первой части осталось упоминание о документах и какой-то тайне.
   -- Почему это ошибка? Вовсе нет. Я сама через Булыг пускала слух, что путь к кладу указан там, где документы семьи. Надо же было вам дать какую-то зацепку, откуда начинать поиски. Знала бы я, что дело в шкатулке!
   -- Так вот, чтобы приехал мой папа, вам надо было избавиться от дяди Лени и тети Тамары. Так? Это вы решили сделать с помощью Булыг. Кстати, таким способом убивался еще один заяц.
   -- Это кто же? - удивилась Настя, опять было углубившаяся в чтение.
   -- Ваш муж!
   У входных дверей упал перочинный нож, которым Степан Булыга поигрывал. Настя молчала.
   -- Вы ведь уже прочитали первую страницу, не правда ли? - Маша указала подбородком на рукопись.
   Настя ухмыльнулась:
   -- Он был остолоп. И не хотел детей. Заставлял меня делать аборты. Взял всю вину на себя - и хорошо. Да, Степушка?
   Страшная догадка поразила меня. Значит, "Степушка"! Но догадалась ли Маша? Тем временем она продолжала:
   -- На самом деле все было так. Вы науськали братьев взять долги с дяди Лени, а сами, чтоб наверняка, встали за сараем. И получилось по-вашему: дядя Леня побежал на огороды, тут из-за сарая вы и ударили его Чем-то тяжелым.
   -- Это был молоток Леньки, - улыбнулась Настя,- я специально его взяла накануне гвоздь заколотить.
   -- И предупредили, что вечером придут Булыги?
   -- Да.
   -- Молоток с расписной ручкой?
   -- Да. Потом я положила его на место, в кладовку. Надо же возвращать то, что берешь на время.
   -- Но потом вы его еще раз взяли, чтобы...
   -- Ну, договаривай, - еще шире улыбнулась Настя, и я понял, о чем хочет сказать моя дочь.
   Но Маша не договорила. Она бросила взгляд в коридор, на Степана, который по-прежнему играл ножом, и сказала:
   -- И там же, за сараем вы потеряли сережку.
   Настя изумилась:
   -- О, ты и ее нашла! А я-то думала, где могла ее потерять. А как же менты-то не нашли? Вот растяпы!
   -- Дядя Леня был убит, тетя Тамара больше ни разу не появилась в доме. Это позволило вам еще раз обыскать здесь все вокруг. Вы выпотрошили шкатулку прямо во дворе, не боясь, что вас кто-нибудь увидит. Ночью, в темноте, да? Из-за этого вы и не заметили маленькие дырочки на дне шкатулки. Вы взяли все документы и некоторые фотографии, на которых был изображен ваш прадед. На одной из них была вся семья в полном составе, новая семья Алексея Зиновьевича. И вы не удержались, чтобы не зачирикать лица убитых вами людей.
   -- Во дает, Степа! Все знает! Это бабушка моя не могла отказать себе в удовольствии. Уж простите старушку.
   -- А потом приехали мы ... До сих пор не пойму, зачем вам понадобилось соблазнять моего папу...
   -- Значит, мала ты еще. Сериалы не смотришь что ли? Честно скажу, как на духу. Понравился он мне. Без всякого умысла. Такой мужчина! Но Степка вот заревновал, прибежал с Тарасом.
   Степан хмыкнул у дверей, но промолчал.
   -- Знаете, когда мне говорят: "Я сделала это без всякого умысла", - я сразу этот умысел начинаю искать, и уже сейчас готова ответить. Вы сделали это, чтобы мой папа был также напуган Булыгами, как и дядя Леня. Шантаж с применением силы - средство мерзкое, но действенное.
   Настя откинула в сторону рукопись - видно, разговор для нее становился интереснее, или она поняла, что после вступления нет в этом документе ничего кроме скучной биографии родственника.
   Маша тем временем продолжала:
   -- Далее вы видели, как мы открыли потайное дно у шкатулки, но тут мы вас заметили в окне, вернее не вас, а силуэт женщины в платке. Вам удалось скрыться, вы перебежали огородами в соседний дом к своей бабушке. Рассказали ей все, а потом, как ни в чем не бывало, вышли из ее дома к нам, будто давно уже там беседовали с соседкой. И пока мы все вместе находились у Булыг, ваша бабушка залезла к нам в дом... да что я говорю: "залезла"! Просто открыла дверь своим ключом, вошла внутрь и взяла шкатулку. С этого момента вы на полшага шли впереди нас. Той же ночью разгадали надпись на втором дне шкатулки, сходили на кладбище, и, возможно, открыли тайну третьего дна.
   -- Нет, с этим пришлось повозиться.
   -- Ну да, и нам тоже. Однако уже к вечеру вы знали, что написано на третьем дне. Но тут для вас был тупик. Я права?
   -- Да. Потому что...
   -- Потому что ни вы, ни ваша бабушка не умеете играть в шахматы.
   -- Умеем, конечно, но не так хорошо, чтобы разбираться в этих письменах...
   -- В нотации. Это называется нотацией. Тогда вам приходит на ум старая тактика: использовать нас, меня и папу, чтобы с нашей помощью разгадать очередную загадку. Для этого только и нужно - вернуть на место шкатулку и следить за нами. И вот, когда той же ночью мы с папой пошли на кладбище, вы влезаете к нам в дом. Думаю, этот, - кивнула Маша, указывая в коридор на Степана, - был послан следить за нами. Вероятно, он нас потерял в темноте...
   -- Хуже. Побоялся идти ночью на кладбище. Правда, Степан?
   -- А сами вы тем временем полезли к нам в дом. Вы положили шкатулку на место и зачем-то взяли Муздрика.
   -- Какого еще Муздрика?
   -- Вот этого. Перед вами на столе сидит.
   -- Ах, этого, - Настя взяла в руки Муздрика и сжала, - славная обезьянка.
   -- Впрочем, он вам пригодился. Вы потом отдали его Степану, чтобы тот наплел милиции ту чушь о бриллиантах. Потому что, когда вы выходили из дома, во дворе вас поджидал Тарас. Вы его увидели из окна, зашли в кладовку, взяли молоток. И вы убили Тараса!
   Последние фразы Маша уже выкрикивала. Я понял: это спасение!
   -- Слышишь, Степан! - закричала Маша младшему Булыге. - Она убила твоего брата!
   Но Степан никак не отреагировал, по-прежнему играя своим ножом. Настя усмехнулась:
   -- Не надо кричать, девочка. Он прекрасно все знает.
   И Степан, наконец, произнес:
   -- Брат мой в последнее время совсем сказился. Туда ему и дорога. Завидовал мне что ли, падла? Ваньке хотел стукнуть, что я с его женкой сплю. А она беременна от меня, не от кого-то. Я так думаю, запал он на тебя, деваха, понравилась ты ему, хоть еще и мала. По совести, говорит, жить буду, а сам с тебя глаз не спускает.
   Это была смерть нашей последней надежды. Я видел, как поникла Маша. Она, наверное, рассчитывала произвести впечатление на Степана, сказав ему, кто убил его брата. Но то, что случилось дальше, вообще не поддавалось никакому объяснению, кроме дедушкиного, невероятного. Настя бросила на шахматную доску Муздрика и вышла в коридор к Булыге. Я видел все через проем в двери, и, слава богу, Маше этого было не видно.
   -- Молодец, Степушка, - погладили Настя по голове своего любовника, по-прежнему сидящего на пороге. - Дай-ка мне свой ножик.
   Он протянул ей нож ручкой вперед, острием к себе. Она взяла и тут же резким движением вонзила лезвие ему в шею. Степан захрипел, забулькал кровью в один миг.
   -- Что там?! - спросила Маша. Но кто же ей такое ответит. Я закрыл глаза и покачал головой: не спрашивай. Тут Степан медленно сполз на пол, и голова его громко ударилась о доски. Маша догадалась, думаю.
   Настя снова вошла к нам в комнату.
   -- Он не читал вот этих записок, - показала она на дедушкину рукопись, - но вы-то читать уже начали, вам-то объяснять не надо.
   Сумасшедшая женщина, возомнившая себя амазонкой, она уничтожила мужчину, лишь только понесла от него плод!
   Маша молчала, значит, думала также.
   -- Все же прадед мой сделал свое дело, открыл мне глаза, - медленно произнесла Настя. - Верно, верно он подметил, кто знает правду, может завладеть всем миром. Но не убедит он в одном: нет мужчин достойных меня. Ну, давай, девочка, быстрее докончим твой интересный рассказ. Ты знаешь, что было дальше?
   Маша продолжила, низко склонив голову, как мне показалось, автоматически. По-моему, у нее не осталось сил бороться.
   -- Что же, слушайте. Моего папу увезли в милицию. Это, конечно, не входило в ваши планы, и тогда вы решаетесь на отчаянный шаг. В который уже раз вы залезаете к нам в дом и берете шахматы. Думаю, вы видели их неоднократно во время своих обысков, разглядывали и, конечно, обратили внимание на буквы внутри шахматной доски. Догадаться об этом не сложно. И вот он рискованный шаг: переписав шахматную нотацию, вы несете ее вместе с шахматами к своему соседу, дяде Коле. Не знаю, разгадал ли он загадку. Папа говорит, что он очень хорошо играл в шахматы, значит, разгадал. Но что вы не поделили, зачем надо было убивать старика? Тут уж нет у меня никаких объяснений.
   -- Он, оказывается, видел у Леньки эти шахматы, Ленька хвастался перед ним. Мы сначала их ему не показывали, он на своих шахматах задачу решил, но буквы-то нам надо было смотреть. Достали доску, тут Колька и спрашивает: "Что же, теперь добрались таки вы, беспокойные до клада?" Он-то, дурень старый, думал, сможет один с нами справиться. А я как раз за спиной его стояла, платок с себя сорвала и в один миг его задушила, даже бабка моя пискнуть не успела, ни то, что он. Поняла, как дело было. А теперь ты мне объясни. Как же загадка-то решается? Почему именно зеркало вы разбили?
   -- Все просто. В получившемся стихотворении первые буквы образуют слово "зеркало", а на самом зеркале, на раме последняя строчка стихотворения: "Что может быть трудней: смотреть в себя и жить".
   Настя бросилась к разбитой раме.
   -- Ну да, все просто. И все на этом. Больше мне ничего от вас не надо, - медленно произнесла она и достала из кармана зажигалку. Подошла к столу, взяла несколько листов рукописи. - А читать до конца всю эту дребедень у меня нет сил, - она чиркнула зажигалкой, подождала, когда бумага разгорится, и кинула ее на пол.
   Страшная эта смерть тут же представилась мне. Вот он, ночной кошмар: задыхаюсь в дыму пожара! Хоть ребенка бы пожалела, молчаливо взмолился я, глядя на Настю. А она, будто специально, смотрела на меня:
   -- Слишком уж умна твоя дочка, чтобы я оставила ее жить, и слишком она много знает.
   Но Маша ничего, держалась, в отличие от меня. Лицо ее было сосредоточено, и вдруг гримаса боли исказила его. Что еще она там делает?
   Загорелась занавеска на одном окне. Сумасшедшая женщина по-прежнему спокойно поджигала пачки бумаг и разносила их по всему дому. Затем взяла всю оставшуюся рукопись и бросила ее вверх. Листы разлетелись и тут же, еще в воздухе начали чернеть.
   -- Я открыла заслонку в печи, чтоб разгоралось все лучше, и чтоб вы не задохнулись, прежде чем поджаритесь. Ну, прощайте, - и Настя, перешагнув через тело Степана, вышла из дома, специально оставив дверь открытой. Тут же от сквозняка пламя взвилось вверх с новой силой. Кошмарный сон и смерть от удушья отменяются, но могло ли быть от этого легче. Мы сгорим заживо.
   И вдруг Маша вытащила руки из-за спины. Веревки на запястьях ее не было. Она запрыгала на связанных ногах к телу Степана, вытащила у него из шеи нож. Кровь брызнула, но до этого ли было. И вот уже Маша режет мои веревки.
   -- Маша! Маша! - кричу я, как только был вырван кляп у меня изо рта. - Спасительница моя!
   Маша тянет меня на выход, затекшие ноги не слушаются, на бегу я хватаю наши куртки с вешалки, как будто бы просто решил выбежать на двор в туалет. Во дворе на бетонной дорожке я споткнулся о Кузю. Мертвый! Я бросаю куртки, хватаю Кузю, чтобы не сгорело хотя бы тело. Тяжелый! И, перехватив руками, с радостью ощущаю, как бьется его сердце. Живой!
   Мы остановились за воротами на улице. Над нашим домом с одного конца поднимался клуб дыма, белый, огромный. Сверкали, переливались необычным ярким огнем окна. Я положил Кузю на землю.
   -- Живой он, живой! - утешил я Машу, увидев, как моментально навернулись слезы на ее глазах.
   Со всех сторон, несмотря на ночь к нам бежали люди. То еще зрелище - пожар в деревне. Многие были с ведрами, пустыми и полными. Да разве спасешь теперь дом несколькими ведрами воды. Надо пожарников с брандспойтами. Зазвенело - лопнуло стекло в окне и тут же с еще большей силой заполыхало. Огонь вырвался из окна на стену. Одно за другим взрывались мелодичным звоном окна.
   -- Сюда бы Гулливера, - пошутил я.
   -- А что - Гулливер? - не поняла Маша.
   -- Как он королевский дворец тушил, не помнишь? Ах, да! Ты же читала только детский, адаптированный вариант.
   -- Ну, скажи, пап...
   -- Как это, оказывается приятно, что ты чего-то не знаешь. Не скажу. Заинтригую тебя. Вернемся, прочитаешь.
   Тут вдруг Маша схватила меня за локоть:
   -- А Муздрик! Муздрик остался там на столе!
   Я ахнул, но что теперь было поделать.
   -- Не огорчайся, Маша, он всего лишь игрушка. Купим...
   -- Как это "купим"! Он - Муздрик! Папа, ты должен его спасти!
   -- Ты что! Я же сгорю.
   -- Тогда я!
   Она подбежала к мужику с полным ведром воды и крикнула ему:
   -- Лейте на меня!
   Он медленно начал поднимать ведро вверх. Я успел отодвинуть Машу, на весу подхватил ведро и сверху окатил себя холодной водой.
   Внутри все пылало. Но стол в центре комнаты, на котором лежал Муздрик, брошенный сюда Настей, еще не занялся. Из-за дыма наощупь я нашел маленькое тряпичное тельце. В коридоре зашевелились волосы у меня на голове. Горят! Не добегу! Инстинктивно я сунул голову под рукомойник и с облегчением услышал, как на голове зашипело. Муздрик, попав под струю, улыбался мне как ни в чем не бывало своей обезоруживающей улыбкой. Шельмец! А прямо из раковины на меня смотрел мокрый лист дедушкиной рукописи, залетевший сюда, видно, когда Настя расшвыривала последние листы. Я схватил его и выскочил вон.
   В общем, прошло все удачно. Я нигде не обгорел, отделавшись легким испугом. Самое удивительное, что волосы были сухие, будто я и не поливал их два раза.
   -- Возьми своего Муздрика, - сказал я Маше, стараясь показать, что я обижен, но не получилось - сам ведь был рад его спасению.
   И наградой мне был Машин восторг:
   -- Папа, ты герой! - но тут же она сделала строгое лицо. - А этот Кузя, представляешь, спит. Я его растормошила, он мне хвостом вильнул, зевнул во всю глотку - ты знаешь, как только он умеет - и дальше спать.
   -- Ну и хорошо...
   -- Как это "хорошо"! А кто нас не защитил? Сожрал, наверное, какое-нибудь снотворное.
   -- Хорошо хоть не отравили. А ты майору позвонила?
   -- Нет еще...
   -- А вот это плохо. Звони быстрей.
  
  
  Последний лист.
  
   Светало. Мы втроем сидели в заготскоте на скамейке перед квартирой бабы Лены. Она уже лет пять, как умерла. У нее был внук, Илья, с которым я тоже в детстве бегал. Теперь тут жила наездами, летом ее дочь, тетя Галя. Ее давно уже подняли, просили побыть понятой, а теперь она приглашала нас внутрь, чайку попить, но мы отказались. Надо было много рассказать майору Иванову.
   Настина, соседняя с тети Галиной, квартира была обыскана. Ничего не нашли, кроме золотой сережки в пару той, что обнаружила Маша, и письма Алексея Зиновьевича. Понятые были отпущены, квартира опечатана. В районе началась облава, мы ждали сообщений. Майор прислушивался к писку рации в милицейской машине.
   Тут же рядом с нами на траве лежал Кузя весь мокрый от росы. Он спал, "но не тем холодным сном могилы". Теперь он спал как обычно, вполглаза: мол, почему бы и не поспать, пока хозяева не позовут. В бедре у него я нашел маленькую иголку с красным шариком, и все Машины обвинения с Кузи были сняты. Такие иголки используются ветеринарами для усыпления диких животных. Откуда она была у Булыг или Насти - загадка, как и то ружье, из которого ею в Кузю выстрелили и ствол которое милиция нашла возле нашего дома. "Ничего, спросим у егеря", - сказал по этому поводу следователь.
   Майор Иванов выслушал нашу историю и у него возник к Маше резонный вопрос, который и у меня-то на языке вертелся, да некогда было спросить:
   -- А как тебе Машенька удалось освободиться от веревок?
   Маша пожала плечами:
   -- Очень просто. Вы что не знаете? Когда тебя связывают, надо что есть силы напрячь руки, и тогда веревка будет свободнее. А еще я хотела большой палец из сустава вытащить, как в детективах пишут, но не получилось... надо потренироваться.
   -- То-то ты корчилась, будто тебя режут, - вставил я.
   -- Сам, папочка, попробуй. А потом я смотрю, веревка так ослабла, что потихоньку, потихоньку я руку и вытащила.
   -- Эту?
   -- Да.
   Вся кисть у Маши была красная.
   Вдруг запиликала рация. Майор Иванов бросился к машине.
   -- Слушаю.
   Слышно и нам было хорошо, только голосок был тоненький-тоненький.
   -- Товарищ майор, это седьмой. Мы ее взяли. Все приметы сходятся. Она садилась в Мякишево на автобус до Боровичей.
   -- Вот хитра! - вырвалось у Иванова. - Будьте там, выезжаю, - и полез в машину, бросив нам: - Поехали!
   -- Нет, хватит, - сказал я. - Мы уж тут как-нибудь.
   -- Хорошо, еще увидимся. Где жить-то пока будете?
   -- А вот хоть у тети Гали, или у бабки Лизы, или у бабки Насти. Многие приглашали.
   -- Поехали! - крикнул шоферу майор и нам, закрывая дверь: - а Машеньке напишу благодарность в школу.
   -- Далеко это Мякишево? - спросила Маша.
   -- Километров семь-восемь... Слушай, Маша, я тут подумал: что если Екатерина Алексеевна смогла приготовить такое средство, убившее тетю Людмилу в больнице, и никто не заметил, не могла ли она в тот мед, что дала нам, тоже подсыпать чего-нибудь...
   -- Что?
   -- Ну, не знаю... что-то такое... Иначе я не могу объяснить свое поведение в тот первый вечер. Ты понимаешь, о чем я.
   -- Да. Папа, а разве возможно, чтобы рождались все время одни девочки?
   -- Нет, конечно. Вы в последних классах будете изучать генетику, тогда все и узнаешь. Когда дедушка писал свою рукопись, генетика была под запретом и в зачаточном состоянии.
   Тут я вспомнил, что спас один лист из рукописи и достал его из кармана. В отличие от других он был исписан не до конца и только с одной стороны, значит, можно сделать вывод, что это был последний лист рукописи. Хоть что-то.
   -- Читай вслух, - протянул я его Маше.
   -- Нет, лучше ты сам, а я пока прилягу, - и растянулась на лавке, положив голову мне на колени.
   -- "...и теперь вы знаете, как сложно было мне скрывать свою правду. Но коли вы смогли дочитать эту рукопись до конца, то, стало быть, не все еще так плохо, стало быть, есть еще в вас бог помимо Сталина. Ума и смекалки мало, надо еще и терпение. Кто запасся им, дочитал эти листы до конца, тому и откроется тайна. Я уже писал выше, как в тридцатых годах попала ко мне картина раннего Поленова. О ней-то и пойдет речь..." Смотри, Маша, - сказал я, - на что только не пойдут люди пишущие, лишь бы прочитали их произведение. Дед - туда же, хитро поступил, оставил тайну для самых терпеливых...
   Но моя дочь не откликнулась, она заснула у меня на колене. И не знаю даже, сколько слов из прочитанного она слышала. Я осторожно, чтобы не разбудить Машу, снял с себя куртку, скатал валиком и положил дочке под голову вместо своего колена. Надо было идти договариваться насчет койки для Маши, совсем она выдохлась от всех этих бессонных ночей. Но прежде я не утерпел и дочитал последний лист.
   "...Картина ваша. Надеюсь, вы еще не выкинули на помойку раму от разбитого зеркала? Осторожно достаньте все осколки, положите руки на углубление, где лежала рукопись, и толкайте вверх. Это еще не основание, это фанерная крышка. За ней - еще одна. Вытащите их все - и вот вам картина в раме, мое тяжелейшее наследство, которое и в огне не сжечь, ибо совесть не убьешь. Хотите, оставьте это бремя себе и любуйтесь втихомолку, как и на себя в зеркало любуетесь. А лучше верните властям, сделайте то, что боялся сделать я. Что может быть трудней: смотреть в себя и жить!"
   -- Вот так! - вырвалось у меня. Оглянулся на Машу, не проснулась ли она от моего возгласа. Но, читая, я в волнении отошел от скамейки.
   Знал бы Алексей Зиновьевич, что картина его сгорела не от чего-нибудь, а от нетерпения. Впрочем, может, на то он и рассчитывал: "ума и смекалки мало, надо еще и терпение". Картина Поленова. Я вспомнил, что где-то читал о том, что ранние работы художника купил наследник-цесаревич, будущий Александр III, а после революции многие из них пропали. Вот и всплыла одна, да тут же и сгорела.
   Ну и все на этом! Забыли. Маша, конечно, огорчится. Стоит ли ей вообще что-то говорить, надо подумать.
   Я глубоко вдохнул утренний хвойный воздух. Какая благодать! Какая красота! Будут еще Поленовы, встанут с утра, вот так, где я сейчас стою, и напишут эту красоту. Заготскот просыпался вместе с солнцем. Небо голубело на прямо глазах, кричали петухи, хлопали и скрипели двери. А за домами стоял стеной еще спящий, покрытый легкой дымкой, сине-зеленый лес.
   И тут я опешил. Со стороны леса из широченной впадины, в которой протекает речка Талка, поднималась в заготскот она. Сначала я увидел светлую шапку волос, потом красную кофту, а когда вгляделся и смог различить черты лица, сомнений уже не оставалось.
   Она шла устало, не поднимая головы. И лишь у угла своего длинного дома заметила меня, но не остановилась, а продолжала идти, в удивлении глядя на ожившего мертвеца. Кузя, услышав шаги, поднял голову, посмотрел, оценил обстановку по-своему, по-собачьи и снова закрыл глаза. Для него женщины не представляли опасности.
   Она подошла ко мне вплотную и сказала с усталой улыбкой:
   -- Вы живы? Я рада.
   -- А милиция поймала тебя в восьми километрах отсюда, в Мякишево.
   -- Наверное, это была не я.
   -- А где была ты?
   -- Обеспечивала себе алиби в леспромхозе. Там два веселых парня-охранника нарадоваться не могли всю ночь. Но раз вы живы, то теперь это не имеет значения.
   -- У меня есть для тебя еще одна плохая новость. Присядем, - я показал ей на корень сосны, росшей рядом. Когда-то, в детстве, я лазил на эту сосну и так же сидел на корне.
   Мы сели бок о бок. Я протянул ей последний дедушкин лист. Она прочитала его молча, спокойно. Вернула мне и сказала с усмешкой:
   -- Терпения не хватило.
   Помолчали.
   -- Куда ты теперь? - спросил я. - В бега?
   -- Что ж, побегаем. Удерживать-то меня не будешь?
   -- Нет. Но я подумал: если мы с Машей остались живы, то, может, дадут немного. Может, проще принять наказание и затем вернуться к нормальной жизни?
   -- "Дадут немного"? - усмехнулась она. - А бедный Степа Булыга? А Тарас?
   О Булагах я не подумал.
   -- А Ленька, твой дядя, а Людмила, а сосед мой, дядя Коля? - продолжила она ужасный мартиролог.
   Моя следующая фраза была безумна. Объяснения ей нет, кроме одного. Меня тянуло к этой амазонке. Так же, наверное, влекло, как Александра Зиновьевича влекло всю жизнь к ее прабабке. Была, наверное, у этих женщин в крови одна и та же притягательная сила. Получается, злодеи влекут к себе, и нет сил, кроме воли, чтобы противостоять им. Только этим можно объяснить, что я сказал:
   -- Хочешь, я поговорю с Машей, и мы скажем, что все сделал Степан: и убил своего брата, и поджег дом...
   -- И сам в нем сгорел, - усмехнулась она. - А как ты потом будешь смотреть в глаза своей умной дочери? Ты об этом подумал?
   Я опомнился.
   -- А что будет с Екатериной Алексеевной, твоей бабушкой?
   -- Отпустят. Все ведь сделала я.
   -- А она не будет брать вину на себя?
   -- Возможно, и будет. Но ты пойдешь в милицию и передашь вот эти мои слова. Она невиновна. Это я все сделала. Мой был план, с самых первых дней, как я узнала о кладе. Еще тогда бабушка все пыталась отговорить меня, шестнадцатилетнюю девчонку. Но она так любила меня, так боготворила, что слова поперек сказать мне не могла, - она опять усмехнулась.
  Что ей еще оставалось делать - только усмехаться.
  -- Представляешь, - продолжала она, - шестнадцатилетняя девчонка говорит шестидесятилетней женщине: "Продавай квартиру, собирай вещи - уезжаем". И она послушалась, все сделала, как я велела, купила здесь себе дом и мне квартиру. Я ходила к ней вечерами ужинать, тайком, чтобы никто не догадался, потому что я и готовить-то сама еще не умела. Но таков был мой план. Хотя, если честно, мне, наверное, было просто интересно пожить одной. И вот представь, я жила только ради клада. Семь лет! Я давилась этой жизнью, я кляла этот ненавистный поселок, но я жила. А сегодня ночью я вместо клада получаю воспоминания этого старикашки. Какое тут может быть терпение! Но знаешь, сейчас я чувствую лишь облегчение, потому что теперь смогу уехать отсюда. Куда - все равно, не видеть бы этой Хвойной. Глядишь, у моей дочери жизнь сложится лучше, - она погладила себя по животу. - Я буду жить для нее, как моя мать жила для меня, а моя бабка жила для меня и моей матери.
  "Вот где кроется чудовищная ошибка!" - подумал я, но промолчал. Жить вторую половину жизни для дочери, воспитывая такую же эгоистку! Жизнь каждого члена этой семьи пролетела передо мной, как одна. Тебя лелеют с пеленок, говорят, что ты лучшая, что достойного мужчину тебе найти не удастся - таких нет мужиков. Тебе и не удается, муж уходит. И тогда ты начинаешь жить для дочери и воспитываешь ее так же, как воспитывали тебя. Господи, дай этим женщинам мальчика! Смилуйся!
  Пронеслось это у меня в голове мгновенно, пока Настя вздыхала, потому что уже в следующий миг из-за дома на полном ходу вылетела милицейская машина. Вскочил Кузя, села спросонья Маша и с удивлением посмотрела на нас.
  -- Вот и поговорили, - прошептала мне Настя и усмехнулась самой горькой из своих усмешек.
  
  
  Амазонка.
  
  Маша уже спала у тети Гали, милиция давно уехала. Я сидел все на той же лавочке и думал. Что-то не давало мне покоя. Но что? Рассказать бы Маше, она догадалась бы. Но я и сам не знал, что рассказывать. Простая мысль: Алексей Зиновьевич предусмотрел все, но не подумал о самом для деревянного дома обычном деле - о пожаре. И слова его странные: "наследство, которое и в огне не сжечь, ибо совесть не убьешь".
  -- Да не может такого быть! - сказал я сам себе и пошел на пожарище.
  Дом сгорел почти дотла. Пожарные приехали уже тогда, когда рухнула крыша. Вот и осталась теперь от дома одна обгорелая стенка. Все еще слегка дымилось вокруг, когда я пошел по горелым доскам. Не провалится бы в подпол. Я нашел то место, где по моим расчетам осталась лежать рама зеркала и начал разгребать полопавшийся на мелкие кусочки шифер. Что я хотел увидеть? Обуглившиеся головни? Остатки вмиг вспыхнувшего холста? Что может быть горючей, чем картина, написанная масляными красками. И тут я увидел чудо. Нет, конечно, не картину - тонкий железный ящик. Я с трудом вытащил его из-под обломков. Дедушка превзошел все мои ожидания. В него не поверила ни его правнучка, ни милиция, ни даже Маша - лишь я. И этим я могу гордиться. Но что при таких температурах даже в железном ящике могло сделаться внутри с картиной? Я и здесь надеялся на дедушку. С трудом выдвинул крышку, изготовленную по типу старого школьного пенала. Ну, точно! Асбест. Дед предусмотрительно обложил картину асбестом, способным выдержать любую температуру. Я в нетерпении сорвал его.
  И увидел ее. Амазонка! На холсте была изображена беловолосая амазонка во всех своих доспехах с коротким дротиком и щитом. Почти точная копия Насти. Панцирь на груди заметно деформирован: слева выпуклость, справа пустота. Шлем с гребнем. Щитки на ногах, кажется, они называются поножи. И удивленный взгляд: куда это я попала. Потому что за ней, за мифической амазонкой была нарисована обычная русская усадьба девятнадцатого века, немного запущенная, заросшая кустами столь русскими, что сомнений не оставалось. А в подтверждение в углу картины стояли мальчик и девочка, русские, как бы они одевались до революции. На мальчике штаны и рубаха на выпуск, на девочке длинный сарафан. Они спрятались за деревом и незаметно наблюдают за пришелицей. Девочка прикрывает рот ладошкой.
  Но как похожа амазонка на Настю. Что это: так тесен мир, и Поленов взял в натурщицы пращурку Насти? Впрочем, надо еще доказать, что это Поленов. И тут же я внизу картины на сандалии мифической женщины вижу росчерк: Поленов.
  Я осторожно вытащил холст из его укрытия. Ну, дед, ну, удружил! Надо будить Машу. Хватит спать! Разве можно спать сейчас! Воистину, воистину, не горят не только рукописи, не горят и картины.
Оценка: 9.36*5  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Чернованова "Посланница.Наследие Велены" А.Одувалова "Опасное притяжение" А.Буревой "Одержимый.Страж Империи" Е.Гордеева "Естественный отбор" О.Говда "Беспокойное наследство" М.Далин "Слуги Зла" В.Кувшинов "Пирамиды астрала" М.Абина, Д.Ткаченко "Я демон!Что это меняет?" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Сны и явь" Е.Лифантьева "Орк.Воин и лекарь" В.Корн "Артуа.Золото вайхов" О.Шалюкова "Заговор теней" П.Корнев "Там, где тепло" И.Эльтерус, Е.Белецкая "Вечер Черных Звезд" Ю.Фирсанова "Месть богини" А.Спесивцев "Есаул из будущего.Казачий Потоп" М.Николаева "Академия для Королевы" М.Лероев "Про Ляльку и Гришку"(детск.) Т.Коростышевская "Внучка бабы Яги" Н.Кузьмина "Наследница драконов:Добыча" В.Афанасьев "Стальная опора" А.Шевченко "Последний рейдер" А.Уралов "Долгий дозор" Я.Алексеева "Охотящиеся в ночи" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Зачем вы, девочки, красивых любите..." Е.Звездная "Академия Ранмарн" Ю.Иванович "Миры доставки-4.Торжество справедливости"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"