Гайворонский Федор: другие произведения.

Она

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Грязный сатанизм чистейшей воды.


ОНА

Глава I

  
   Стылый октябрьский полдень пах горьким дымом костра. Машка прятала шею в грубом кашне. Еще вчера она сообщила Вадиму о простуде, но пришла несмотря ни на что. Аскетичная, некрасивая Машка, вызывала у парней отвращение, или робость. Сильных натур Машка раздражала - они чувствовали в ней напористость, независимость и холодный ум, а слабые просто робели от одного вида ее сжатых тонких губ, не знающих помады. Русые волосы - в пучке, перетянутом дешевой резинкой, дорогие очки закрывают пол-лица, полноватые бедра теряются в мешковатых джинсах, маленькие груди совсем не видны под черным грубым свитером. Она слушала Янку Дягилеву и Дженис Джоплин, и из шести миллиардов людей любила только свою сиамскую кошку.
   Машка грубо кашлянула. "Ей совсем плохо!" - подумал Вадим. Она закурила "Честерфильд", и, бросив в сторону ребят прозрачный взгляд, не поздоровавшись, повернула к подвалу. Все остальные - пять человек, как по команде двинулись следом. Они нырнули в окутанные дымом, заросли сбросивших листья акаций, и вскоре оказались перед входом в подвал. Машка была уже тут и топталась, нервно стряхивая пепел. Она ждала, ожидание ее раздражало. Вадим достал ключи. Обшарпанная железная дверь открылась на удивление легко, без скрипа и лязга. Пахнуло проросшей картошкой. Ребята сошли по бетонным ступенькам. Вадим запер дверь на внутреннюю задвижку. Они зажгли свечи и, погруженные в ауру свечного мерцания, растворились в лабиринте узких душных коридоров. Первым шел Вадим. Под ногами хрустел песок. Потрескивали свечные фитили.
   - Мы не одни... - робко заметила белокурая Женька, - фитили трещат так часто...
   Машка, шедшая следом за Вадимом, обернулась и пристально, но не злобливо, посмотрела на Женьку. И та поняла - Машка с ней согласна, и глупо улыбнулась, опьянев от внезапного счастья.
   На черной глянцевой поверхности двери, отражались свечи. Шесть огней. Матовые белые цифры 66 почти скрывались свечными бликами. Все ребята, даже Машка, удивленно посмотрели на Вадима. До них только сейчас дошло, что цифры на двери сарая - номер его квартиры. Какая восхитительная, волнующая мистика совпадений! Неслучайных, заметьте.... Когда вершится дело, подобное тому, что они затеяли, ничего случайного быть не может.
   Машкин взгляд задержался на Вадиме дольше всех. Одно лишнее мгновение. Другие бы вспыхнули от счастья, но Вадиму было все равно. Безразличие Вадима нравилось Машке. Ее притягивали независимые, самобытные натуры. Их всегда хочется приручить, склонить на свою сторону, выведать потаенные секреты. Именно поэтому Вадим, единственный из всей кампании, был с ней на равных. Он никогда не раскрывался полностью.
   Дверь, в отличие от той, наверху, отчаянно заскрипела. По коридорам прокатилось глухое недолгое эхо. Внутри сарая стояли грубые подмости со следами известки, а на них - железная клетка с морской свинкой. На свету животное заметалось, щуря глаза-бусинки. Ребята прикрепили свечи к полкам, гнилым, но тщательно выметенным. По три свечи с каждой стороны. Раньше на полках стояли домашние консервы, но, вот уже третий год, полки оставались пусты... Машка бросила в угол, на трубы, пальто, шарф, распустила волосы, вынула из кармана пальто остро заточенное шило, и сказала простуженно:
   - Он уже ждет. Начинайте.
   Вадим достал свинку. Животное отчаянно пищало и кусалось, предчувствуя скорую смерть. Машка сняла очки, Вадим впервые в жизни увидел на ее настоящее лицо, и с удивлением заметил на нем тень похотливого желания. Оно сделало Машку привлекательнее, словно осененной тем колдовским светом, который имеет тонкий, едва уловимый запах женской крови и влечет мужчин. Готовясь совершить ритуал, наполняясь его мистическим духом, Машка превращалась в сладострастную язычницу, красивую особенной, необузданной, яростной прелестью. Вадим завороженно наблюдал за ее превращением. Она чуть приоткрыла влажные, налитые соком губы, и в ее слюне, блестевшей на крепких ухоженных зубах, отразилось звездочками свечное пламя. Девчонки, кроме Машки, отступили к стене, а ребята наоборот, плотней подошли к подмостям, на которых Вадим принялся распластывать свинку. Животное притянули к доскам тонкими кожаными шнурками, за шею и низ живота. Вадим прибил концы шнурков обойными гвоздями. Когда все было готово к церемонии, Машка подошла к подмостям и с такой силой вонзила шило в дерево, рядом со свинкой, что оно зазвенело.
   - Возьмитесь за руки, - сказала Машка, - он здесь, я чувствую...
   Как бы в подтверждение ее слов, вновь затрещали свечные фитили..
   - Слышите? - Машка прислушалась, ее лицо стало восторженно - просветленным, как у шизофреников, - он пытается нам что-то сказать...
   Фитилек ближней к двери, свечки, треснул так, словно на сковородку с раскаленным маслом капнули воду, и погас.
   - Погасить пламя! - взвизгнула Машка.
   - Погасить пламя! - повторили остальные, и, поддавшись общему порыву, задули все свечи и снова взялись за руки. Ослепленный темнотой, Вадим ощущал жар, исходивший от Машкиного дыхания. Представляя ее, такой, какой она открылась сейчас - дикой, вдохновенной, он возбуждался. Ему нравились женщины, на лице у которых было написано желание.
   В кромешной темноте все услышали, как Машка со скрипом извлекла шило, и принялась стучать острием по дереву. Все замерли, ожидая, когда ЭТО случится, но ЭТО все не случалось. Сердце Вадима забилось. Его толчки становились все мощнее, проталкивая по сосудам все новые и новые порции адреналина. И вдруг вместо стука они услышали отчаянный визг свинки. Вадима словно пронзило током. Член упруго наполнился кровью, а тело - яростным возбуждением. Вместе с тем, в сердце вошла жалость к визжащему, скребущему коготками по доске, животному. Острие не всегда попадало в плоть. Часто оно вонзалось в дерево, продлевая страдания жертвы. Вадим сжимал пальцы Женьки и Машки , чувствуя , как дрожат их ладони. Член Вадима терся о брюки, Вадим жадно вдыхал терпкий запах Женькиных духов, пряный аромат испуганой женщины, и жалость медленно сменялась жаждой животного совокупления. Он высвободил ладонь из Женькиных ногтей, одним рывком притянул к себе Машку, и впился в ее мокрые от слюны губы.
   Она была на удивление покорной, и отвечала на все его действия, как послушная рабыня. Вадим содрал с нее джинсы, колготки и бросил тело на трубы, где по его расчетам должно было лежать Машкино пальто. А потом схватил ее бедра, раздвинул так, что она застонала от боли в связках, размазал по вульве жирный плевок и вошел грубым толчком в совершенно сухое лоно. Машка застонала опять, забилась, стуча пальцами по фольге теплоизоляции и Вадиму ее движения напомнили предсмертное скребение свинки по доскам подмостей. Машка, такая независимая в обычной жизни, была сейчас в полной его власти. Он вонзал в нее жало. Он убивал, а она - умирала. Вадим потерял контроль над собой. Он бил Машку по лицу и бедрам. Он притягивал за волосы ее голову к груди и трахал, трахал, трахал, упираясь, всякий раз членом в нежную матку, и скотская жестокость, с которой он это делал, добавляла желания все больше и больше. Кончив раз, он не успокоился. Искорка желания осталась. Он дал Машке сильную пощечину и продолжил ее трахать. Машка затихла, она уже не стонала. Она лишь часто дышала, двигаясь в такт его движениям. Вадим кончил второй раз. Истомное жжение осталось в члене, но Вадим уже успокоился, и, словно вынырнув из воды, и окунувшись в звуки воздушного океана, вдруг услышал крики и возню в темноте сарая. Кричала Женька, которую тискал в углу обычно застенчивый Миша, а Ромка и Айна пытались их растащить. Вадиму стало безумно стыдно. Внутри появилась серая, унылая пустота. Такого с ним раньше не случалось никогда. И пустоты такой тоже не было. Вадим застегнулся, нащупал Машку, которая от прикосновения истерически завизжала и ударила его пяткой.
   В конце - концов, все успокоились. Мишу оторвали от Женьки и вернули в действительность. Женька перестала кричать. Она только всхлипывала в углу, возле двери, успокаиваемая Айной. Роман зажег свечу. Вадим увидел сгорбленную Машку, в черных колготках, втискивающую в джинсы полные ноги, и ребят, которые с опасливой удивленностью смотрели то на него, то на Женьку, то на стол с лужей крови и оскалившейся мертвой свинкой.
   Из подвала вышли молча. Даже Машка была какой-то потерянной. Она случайно раздавила в кармане очки и, поднимаясь по ступенькам к входной двери, вытряхивала стекла и обломки пластмассовой оправы. Ее русые волосы небрежно разметались по плечам. Она была совершено другой - замученной, простой и, как ни странно, женственной. Наверху, на свежем воздухе, ребята окончательно успокоились. Миша виновато косился на Женьку, которая держалась поближе к Ромке и Айне. В глазах Айны блестели слезы. Как-то незаметно, сами собой, ребята разместились во дворе, за столиком, где летом пенсионеры стучали в домино. Женька высморкалась в крахмальный платочек, показавшийся Вадиму кусочком невинности в океане греха, и надрывно выплеснула из себя:
   - Я боюсь, боюсь, боюсь...
   Остальные молчали. Машкин сатанизм им тоже не понравился. Одно дело курить травку и болтать о дьяволе на балконе Машкиной квартиры, листая "Сатанистские ритуалы" Ла Вея и совсем другое самим исполнять обряд, пусть даже целиком придуманный Машкой.
   Потом Ромка предложил купить водки и напиться. С ним молча согласились. Взяли пять бутылок. Пили тут же, за столиком, закусывая копченой мойвой и соленым арахисом - на большее не хватило денег. Сивушная отрыжка вызывала чувство горькой тошноты, но ребята пили молча и много. Невдалеке крутился пожилой Гоша из второго подъезда, грязный, опустившийся на самое дно жизни человек. Он шумно вздыхал и что-то невнятно бормотал. Гоше налили щедрый стакан. Двести грамм. Гоша выпил его залпом, а из трех предложенных для закуски рыбок, две положил в карман голубой болоньевой куртки . Когда под стол поставили последнюю бутылку, и делать стало нечего, Женька громко расплакалась. Бутылки отдали Гоше, и компания отправилась провожать плачущую Женьку домой.
   Что было дальше, Вадим не помнил.
   Он проснулся на заре, с невозможным, отвратительным вкусом копчения во рту. В квартире пахло рвотой и мойвой. Вадим лежал одетый, на раскрытом диване, а напротив, в кресле, разбросав спутавшиеся русые волосы, храпела совершенно голая Машка. С угла ее приоткрытого рта текла слюна. Вадим изумился маленьким, но таким красивым грудям, но не как мужчина - сейчас он был опустошенным алкоголем бесполым организмом, а как эстет. Правда, ощущение прекрасного умерло, едва родившись - у Вадима закружилась голова.
   Шатаясь, он выполз из душившей тело одежды и поплелся на кухню. Там Вадим достал из холодильника аспирин, налил в мутный стакан, в котором в прошлую субботу Максим, "Безумный Макс", заваривал поганки, ледяной водопроводной воды, бросил туда щепоть соли, крупицу соды и, размешав содержимое пальцем, разжевал таблетку и запил водой. Тотчас, в желудке стало тяжело. Но Вадим знал - скоро это пройдет. Так всегда бывало с похмелья - от холодной воды болел желудок. Десять минут Вадим всегда проводил в мучениях, отдавшись тупой рези, но потом наступало долгожданное облегчение, и боль стихала. Согнувшись от спазма, Вадим вернулся в зал, и прилег на диван, безразлично уставившись в русый, аккуратно выбритый сердечком, лобок Машки. Вадим часто дышал животом - это смягчало боль, и пытался мысленно отвлечься. Но в голову лезли только события вчерашнего вечера - Машка, подвал, водка. Боль не отступала, а наоборот, казалось, усиливаясь. Когда вдохи стали очень частыми, а резь нестерпимой, в желудке, наконец, заурчало, и вышедшая из протока желчь, сожгла боль. Взамен боли пришла слабость. Вадим рыгнул, вытер со лба пот, потом закрыл глаза и скоро уснул.
   Окончательно он проснулся в полдень. Машки уже не было. Вначале ему подумалось, что Машку он видел во сне, но два русых волоса, отчетливо блестевших на флоке кресла, в лучах ясного октябрьского солнца, говорили об обратном. Его не мутило, лишь легкий шум в голове и тянущая пустота во всем теле напоминали о водке и предрассветном кошмаре. Ладони пахли мойвой. Вадим рассматривал блестящие обои, и сплетение лабиринтов их узора напоминало восточную сказку, которую отец рассказывал ему в детстве. В той сказке про Синдбада - Морехода был шелковый шатер, где жила красавица. В представлении маленького Вадика, шелк шатра имел почти такой же рисунок, как эти обои. Его детство кончилось давно, еще в седьмом классе, когда он впервые выпил в подъезде портвейна, и там же, в подъезде, стал мужчиной. Одноклассники завидовали его "успеху", а он долго ничего не мог понять. Интимное общение с женщиной раньше представлялось ему другим - красивым, наполненным особенной тайной, доступной только двум людям на Земле, и происходить оно должно было уж никак не в подъезде, пахнущем мочой, где на "тазах", один этажом выше, другой - этажом ниже, стоят его собутыльники, жадно косясь на подоконник, желая того же, что в спешке и безо всякой красоты, Вадим совершал с девчонкой. У нее не было имени. Все звали ее просто Маха. Позже он пытался расспросить старших, а значит, в его понимании, более опытных товарищей, о том, а как ЭТО должно быть на самом деле. Но получал категоричный ответ: "Именно так, а как же еще? Не ты у нее первый, не ты последний. Гуляй, пока живой, на том свете рюмки не нальют..." Подобное мнение поначалу казалось Вадиму диким, неправильным. Но шли годы, а в его жизни упорно ничего не менялось, и никаких предпосылок к правильному не предвиделось. И скоро Вадим ко всему привык - к вину, подъездам, случайным совокуплениям, и не искал больше в жизни красоты. Красота стала всего лишь плохой сказкой для глупых очкариков, типа возвышенного Толика из параллельного класса. Однажды, Вадим сильно избил Толика. Это было за две недели до последнего звонка. Просто так избил, потому что хотелось. Потому, что если ты на самом деле умный, ты должен зарабатывать хорошие деньги, а не ходить в брючонках выше щиколотки, опуская глаза при виде аппетитной девчонки.
   Но вчера Вадим столкнулся с той самой настоящей красотой. Да, внешняя сторона совершенного ими в подвале акта, была отвратительна, но то, что он почувствовал в момент оргазма, произошло с ним впервые за все двадцать лет жизни. Он ощутил собственную полноту, законченность, и не просто ощутил, а слившись на мгновение с Машкой, стал даже в душе, одним с ней целым. Он открыл для себя новую женщину, не объект для извержения семени, а половину собственного "я". В мысли тотчас пришел образ спящей в кресле, обнаженной Машки. Слишком живой образ, слишком настоящий. И Вадиму ее остервенело захотелось. Здесь, сейчас.... Но Машки не было. Машка, наверное, давно спала у себя, в огромной квартире на Большой Дворянской, или мучилась там же, от головной боли и простуды. Терпение превращалось в муку, и Вадим до покалывающей, томной боли, стиснул кулаком горячий член. Еще секунда, и рука сорвется, и пальцы оросит тягучее теплое семя...
   В этот самый миг, скрипнула дверь и в комнату вошла Машка. Наверное, она была в ванне. Неловко, будто стесняясь, девушка сбросила свой вечный свитер, под которым ничего не было, и, погладив трепетные маленькие груди с розовыми набухшими сосками, открыв влажную то ли от воды, то ли от страсти, промежность, быстро подошла к Вадиму. Она пахла женщиной. Легкое волнение полных бедер, девические, непорочные груди, сосок одной из которых, мягкий и пахнущий молоком, оказался у Вадима во рту, жар ее молодого тела, заполнили все его мысли. Вадим ушел с человеческой Земли - Земли мыслей, слов, проблем и боли. А как только узкое, скользкое лоно, упруго и скользко обволокло член, вспыхнул золотисто-белый свет. Вадим сам стал этим светом. Скольжение в лоне превратилось в захватывающую гонку по американским горкам. Тело Машки поднимается - он падает в пропасть, тело опускается, головка упирается в матку - летит вверх. Тела нет, рельсов нет. Есть только свет, взлеты и падения. Когда пришел оргазм, дышала каждая пора . С первым толчком спермы свет стал тьмой, и на какое-то мгновение, Вадим умер, но тьма вмиг рассеялась. Звуки мира снова ворвались в его чувства. Целый водоворот звуков, самым сладким из которых был женский крик. Вместе с ним Вадим услышал скрип половиц у верхних соседей, журчание воды в туалете, почувствовал в промежности липкую влагу, инстинктивно убрал щеку от сквознячка, который дул от окна (и когда он его заклеит?), поймал в виске отголосок легкой боли (похмелье, однако!).
   Машка быстро вскочила и убежала в ванную, прихватив по дороге свитер. Вадим откинулся на подушку, решив помыться после ее возвращения, но едва об этом подумал, как мысли плавно потекли, цепляясь друг за друга, становясь образами. И в тот момент, когда образы должны были превратиться в сны, Вадим понял, что Сатана - имя женское. И ему стало хорошо.
  
   Властный, продолжительный звонок ворвался в сон беспрекословным сигналом к побудке. Вадим вскочил. Он никак не мог сообразить, что происходит вокруг, почему так долго звонят в дверь, почему солдаты в касках стоят на его балконе и заглядывают в окна. Вадим натянул джинсы, завернулся в плед и пошел открывать дверь. Он мог бы и не делать этого, а просто, сидя на диване, безучастно ждать развязки, но усиливающееся чувство тревожного страха требовало как можно скорее переступить черту неизвестности. Любая, даже самая ужасная, определенность, была сейчас для Вадима все же лучше неведения. Не глядя в глазок, он щелкнул замком, и был тотчас брошен на пол, прижат тяжелой подошвой к линолеуму, который сам стелил три месяца назад. С Вадима сорвали штаны, выдернули с лобка пук волос, стали скоблить по основанию члена чем-то острым, а потом человек в медицинских перчатках сунул указательный палец в его задний проход, другой же рукой он ввел в уретру стальной катетер. В уретре и анусе жгло, щека терлась о песчинки, которыми был усыпан неподметенный пол, а тот, кто придавил его грудь башмаком, тот кто направил в лицо короткий вороненый ствол десантного автомата, тот, чья серая камуфляжная форма пахла креозотом, кричал, брызгая в лицо гнилой слюной:
   " Ты где был вчера вечером?" и вжимал в лоб автоматный ствол. Вадим ерзал, шурша по линолеуму песчинками, кричал больше от страха, чем от боли: "Не помню, не помню!", а его мучителю это явно нравилось, и он продолжал давить на ребра. Потом катетер вытащили, Вадима грубо подняли и приказали одеться. Плед остался лежать в коридоре. Толчок ствола в позвоночник был явным приказом идти в зал, и Вадим повиновался. Ему было холодно, Вадим зябко тер ладонями голые плечи. В зале пять человек старательно вываливали из шкафов и ящиков вещи, книги, документы, топтали грязными ботинками ворс индийского ковра, привезенного дедом из Дели еще в 1965 году, и самое страшное, чувствовали себя полноправными хозяевами в доме, наполняя его запахом пота и дешевых сигарет. Пять пар безучастных острых глаз на секунду остановились на Вадиме, впились в самую душу, а тот, высокий, который жевал спичку, выплюнул ее на ковер, представился следователем по особо важным делам Курбатовым, и, указав Вадиму на кресло, повторил вопрос человека с тяжелыми подошвами:
   " Где ты был вчера вечером?"
   Только сейчас Вадим понял, что визит оперов как-то связан со вчерашним ритуальным убийством, и решил, ничего не скрывая, рассказать им все. Мент слушал молча, записывая слова на диктофон, отмечая фамилии в блокноте. Другой, помоложе, снимал допрос на видео. Когда Вадим дошел до первого утреннего пробуждения, и голой Машки в кресле, опер, пристально наблюдавший за Вадимом, слегка ухмыльнулся, причем так, чтобы Вадим видел его улыбку, но продолжал слушать, и лишь когда рассказ был закончен, вежливо спросил:
   - А шею ты когда ей свернул ?
   Вадим дернулся, как в судороге. На секунду мир накрыла черная, непроницаемая занавесь. Заболело в груди, намного сильнее, чем болело тогда, утром, после грибного отвара. Он не смог вдохнуть так необходимый сердцу воздух - мешал грубый, распирающий трахею комок, и лишь совершив над собой невероятное усилие, Вадим сделал вдох. Он все понял. Вернее, не понял ничего. Факт Машкиной смерти показался ему до абсурда невозможным - ведь его плоть еще хранила тепло ее плоти, ведь ее свежая менструальная кровь еще не высохла на его коже, и когда он, разбуженный милицией, надевал джинсы, подсохший на половом члене кровяной подтек размазался по белой ткани кармана!
   - Я Машу не убивал, - сказал Вадим.
   - А кто ее убивал?
   Вадим подумал. Врагов у Машки, во всяком случае, известных ему, не было. Очень многие ее просто не замечали, и смотрели на мир сквозь нее, как сквозь пустоту, но врагами не являлись.
   - Я не знаю, - ответил Вадим, - из нашей компании никто не мог.
   Следователь ободряюще тронул ладонь Вадима.
   - Послушай, парень, скоро наши эксперты (он сделал ударение на первом слоге - Эксперты, что только усугубило неприязнь Вадима к этому человеку) закончат анализы. Если сперма во влагалище убитой твоей группы, а кровь на твоем члене совпадет с ее кровью , ты автоматически станешь убийцей, что бы ты тут мне не говорил. Но я хочу тебе помочь. Многие из нас делают ошибки, и где-то я даже могу тебя понять. Если ты сейчас, своей рукой, напишешь чистосердечное признание, и расскажешь, как все было на самом деле, никто в камере, я обещаю тебе, до суда не узнает, кто ты, и за что тебя посадили. А люди там сидят разные. ...У одного, по-моему, даже СПИД нашли. И срок тебе дадут меньше. Ты поможешь следствию, я помогу тебе. Следователь придвинул к креслу журнальный столик, положил на него неизвестно откуда появившиеся листы с мятыми уголками и дешевую ручку с разболтанным колпачком. А потом, поднялся и стал изучать портрет деда, Павла Митрофановича, друга индийского народа, бывшего работника Совэкспорта. Дед был изображен за рабочим столом, на краю которого лежала чалма - подарок индийских товарищей.
   Вадим смотрел на снежно - белый лист, крутил в пальцах ручку, и думал о том, что хотел бы, чтобы в таком, снежно - белом, белье, к нему пришла однажды Маша, и чтобы потом все было так, как сегодня утром. И тут Вадим вспомнил о волосах, оставленных Машей на кресле. Может быть, эта улика его спасет? Он встрепенулся, посмотрел на спинку - волос не было. Взгляд сам собой задержался на пиджаке следователя, и Вадим увидел эти волосы, прилипшие к плечу. Словно нарочно, на них падал свет люстры, и они золотились, как бы дразня и насмехаясь над Вадимом. Он протянул руку, открыл рот, чтобы что-то сказать, но следователя вызвал в коридор тот самый ОМОНовец, который топтал грудь Вадима. Следователь скоро вернулся. Машины волосы с его спины исчезли.
   - Написал? - непринужденно поинтересовался он.
   - Нет.
   - Ну, пиши...- Вадим ощутил его колкий взгляд.
   Вадим догадывался, что его отвезут в СИЗО, и понимал, что там создадут невыносимые условия с одной лишь целью - расколоть, заставит взять всю вину на себя, обеспечить операм премии ко Дню милиции и похвалу начальства. Но ведь он же ничего такого не делал! Следователь терпеливо ждал, может быть, полчаса, а может и больше. А потом, как бы невзначай, сказал Вадиму на ухо:
   - Результаты экспертизы известны. Но про них пока знаю только я и эксперт. Писать будешь? Я подожду.
   Вадим взял ручку и размашисто написал:
   " Я Машу не убивал", поставив ниже дату, подпись.
   Курбатов прочитал написанное, вздохнул и сказал кому-то:
   - Все, поехали.
   Вадима заставили взять смену белья, носки, рубашку, свитер. Кто-то из оперов принес с кухни полиэтиленовый пакет с хлебными крошками. Вещи ощупали и сложили туда, после чего пакет сунули Вадиму в руки, а его самого повели к выходу. Вадим слышал, как кто-то из идущих за спиной, выключает свет в его квартире. Он обул старые кроссовки, купленные еще мамой, такие дорогие и близкие, и переступил родной порог...
  
  

Глава II

  
   Субботним утром на остановку "Донбасская" приезжает много людей, в основном женщин, с пакетами, набитыми обычными предметами обихода - едой, сигаретами, вещами. Они приезжают потому, что их родные, которые сидят в следственном изоляторе номер сто восемнадцать дробь два, всего этого лишены. Люди с пакетами толпятся возле щитов, отгораживающих от добропорядочных граждан пункт приема передач, смотрят на закрытые железом окна тюрьмы, в надежде увидеть взметнувшийся из-под железного намордника краешек платка - весточку о том, что их сын, брат, отец жив, и возможно, здоров. Люди ведут между собой разговоры и понимающе кивают головами. Многие приехали издалека, из сел и деревень. Они стоят в поношенных одеждах, скорбные и покорные, изливая соседу по очереди свое тихое горе.
   Айна принесла Вадиму печенье, сушки, сигареты - все то, что он, через адвоката, просил передать. Она понимала, что некурящему Вадиму, сигареты нужны, чтобы как-то поднять свой авторитет в камере и старалась, как могла, покупала самое дорогое и качественное. В отличие от всех остальных членов их компании, Айна не верила, что Машу убил он. Нанятый дядей Вадима, Виккентием Львовичем, адвокат, только разводил руками - в лучшем случае, лет пятнадцать. В худшем - высшая мера с отсрочкой приговора. На похоронах Маши этого дядю чуть не убил Машин брат - дьякон местной Вознесенской церкви. Дьякон поднял большой камень, и, дико закричав, прыгнул на Виккентия Львовича. Брата оттащили, а дядя, с залитым кровью лицом, заплакал и пошел к своей машине. Он тоже не верил, что Вадим виноват. В прошлую субботу Виккентий Львович приезжал к тюрьме сам, и, встретив там Айну, рассказывал о том, каким Вадим был в детстве, как сильно изменила его характер трагическая гибель родителей три года назад, в автомобильной катастрофе. Дяде было под шестьдесят, он жил один в прекрасно обставленной квартире. Сегодня Виккентий Львович находился в Москве - пытался что-то устроить для Вадима. Айна отдала в окно передачку и, протиснувшись сквозь толпу к выходу, глубоко вдохнула свежий, вольный воздух.
   Трясясь в маршрутке, Айна вспоминала тюрьму, никак не понимая одной вещи - зачем так мучить, сидящих там? Ведь они - люди, ведь их вина еще не доказана судом. Старушка в простом сером платочке, сын которой сел в третий раз, называла тюрьму страдалищем. " Они все на том свете в рай попадут, потому, что на этом свете прошли и ад, и чистилище..." Айна думала. Вот если бы она была самой главной, то отдала бы всех преступников на перевоспитание в монастырь. Как стал другим человеком - так иди в мир. А остаешься зверем - ходи в монахах, хоть всю жизнь. Но Айна не была самой главной, и даже просто главной не была. Она добросовестно изучала медицину, и три раза в неделю помогала маме, врачу - гинекологу, мыть полы в женской консультации, где та работала, потому что жить вдвоем на две с половиной тысячи рублей с каждым годом становилось все труднее и труднее.
   У подъезда к Айне подошла пожилая сухощавая женщина. На вид ей было не больше шестидесяти, и если бы не жгучий взгляд ее тусклых, некогда карих глаз, в котором читался колоссальный жизненный опыт, Айна бы не сомневалась в ее кажущемся возрасте. Уверенная осанка, шелковое черное платье и роскошный кожаный плащ женщины говорили о том, что она имеет и власть и деньги, и совершенно не думает о завтрашнем дне. В чертах лица едва уловимо проступало что-то не то цыганское, не то кавказское. Она не красила вьющихся, почти курчавых, волос и, по всей видимости, гордилась их платиновой сединой.
   - Вы Айна Толоконникова, подруга Вадима? - сразу задала она вопрос, едва подошла поближе.
   - Да, я...
   - Я - Графиня. Это своего рода титул. Наследственный титул. По одной причине, о которой я скажу позже, мне, как и вам, не безразлична судьба Вадима. Я имею реальную возможность ему помочь, но взамен мне необходима от вас одна услуга. Можно мне рассчитывать на ваше участие?
   Айна никак не могла сообразить, кто она, эта женщина. Слова о Вадиме заставили ее прогнать свои страхи по поводу личности незнакомки. Айна собралась с духом, выпалила:
   - Можно!
   И тут же пожалела, ибо женщина широким жестом пригласила ее в огромный черно-зеленый лимузин, покоившийся неподалеку.
   - Я не бандерша, и не богатая извращенка, - словно читая мысли, улыбаясь, проговорила женщина, - я привезу вас обратно через час, но разговор мне бы хотелось вести не здесь, а... в другом месте. Поверьте мне, Айна, это необходимо.
   Айна медленно направилась к лимузину. Ее колени тряслись, а внутренний голос скороговоркой читал "Отче наш".
   Лимузин пах большими деньгами, особенно внутри. Его салон был отделан натуральной тонкой кожей цвета "бургунд", а на круглой кнопке клаксона, дизайн которой, как и всего салона, был выполнен в стиле пятидесятых годов, красовалась эмблема завода - черная каббалистическая пентаграмма, с серебряной надписью готическим шрифтом:
  
   MAGRUS - 2000
  
   Женщина внимательно, но ненавязчиво, наблюдала за Айной, вставляя ключ в замок зажигания.
   - Моя машина называется "Магрус". Это штучная работа. Их делают только в Швейцарии, на заказ.
   Графиня нежно потрогала кожу двери.
   - Я очень люблю бургундский цвет. Ты чувствуешь энергию, исходящую от этой обивки?
   Повинуясь больше любопытству, нежели завуалированному приказанию женщины пощупать обивку, Айна прикоснулась к коже. И к великому удивлению, почувствовала едва уловимое тепло, словно потрогала что-то живое. Айна вздрогнула, посмотрела на Графиню. Женщина улыбнулась. В тот же момент двигатель "Магруса" мощно загудел и лимузин, плавно набирая скорость, выкатился на проезжую часть.
   Машина двигалась в центр, это обстоятельство успокаивало Айну. Она почему-то считала, что в центре города, где народа всегда больше, чем на окраинах, будет безопаснее. За стеклами мелькали дома. Прохожие и водители встречных машин сворачивали головы, разглядывая "Магрус", а Графиня, довольная этим, сохраняла удовлетворенную улыбку, не подавая, однако, вида, что обращает на любопытных внимание. Впереди показался блестящий черный монолит представительства "Сибнефти". Ворота автоматически открылись, и машина победно въехала во внутренний двор. Подбежавший рослый охранник открыл Графине, а потом Айне, двери, взял под козырек, с преданностью альфонса смотря на хозяйку "Магруса". Та сунула ему в карман купюру. Айна отметила, что в кармане пальцы Графини будто - бы скользнули к ширинке, натянув ткань брюк... Но девушка прогнала от себя дурацкие мысли. В конце-концов, ей всегда что-нибудь кажется, а потом оказывается, что она была совершенно не права. Они вошли во внутрь, и на скоростном лифте поднялись на последний, восьмой этаж. Весь этаж занимал огромный кабинет. Айну поразило, что в нем присутствовали, в основном, два цвета - черный и красный. Шахматный пол в черно-красную клетку, черные стены и стол , красные кожаные кресла, красный потолок и, на противоположной входу стене - огромный серебряный знак, напоминающий перевернутый католический крест, с одной перекладиной, но двумя основаниями. Графиня пригласила Айну к длинному столу для конференций, любезно приняла ее пальто, которое небрежно бросила вместе со своим плащом в одно из кресел.
   - Вы пьете вино?
   - Нет! - категорически выпалила Айна.
   - А томатный сок?
   Айна подумала, что было бы глупо отказываться от томатного сока.
   - Да, - сказала Айна, - сок пью.
   Графиня достала из сумочки сотовый телефон, набрала номер.
   - Капочка, нам два сока. Обычных.
   Айна ожидала увидеть девушку, которую по ее предположениям, должны были звать не иначе, как Капитолина, но вместо нее в кабинет вошел с подносом, крепкий чернявый парень в форме охранника. Он смотрел на хозяйку с точно такой же преданностью содержанца. Но Графиня никак не отметила свое отношение к секретарю. Она взяла с подноса бокал, отхлебнула сок, и медленно, как бы смакуя, облизав губы, сказала:
   - Итак, Айна... Какое редкое, интересное имя. Что оно означает?
   - Не знаю. Мама говорила, что такое имя есть у народа эвенков. Просто ей понравилось это имя, и все. Мама русская, и папа... Наверное русский, я его е знала.
   - Интересная история, но поговорим о ней позже. Ладно? В общем, Айна, я не только, как ты, наверное, уже поняла, руковожу местным филиалом "Сибнефти", но и занимаюсь наукой. Это своего рода хобби. Имея большие деньги, я могу, наконец, себе позволить подобное. Я ... историк. Мой конек - история религий. В газете я прочитала, что перед тем, как несчастная Маша была убита, вы совершали в подвале дома какой-то обряд. Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?
   Алька поняла - темнить перед Графиней не имеет смысла, тем более, что слова о реальной помощи Вадиму, все еще звучали в ее ушах., и рассказала все, что знала.
   - Значит, домой Вадима повела Маша? - внимательно выслушав ее рассказ, спросила Графиня.
   - Да.
   - И он был сильно пьян?
   - Настолько пьян, что она практически несла его на спине.
   - Когда убили Машу?
   - Около пяти часов утра. Так сказала милиция.
   - А Вадим утверждает, что у него с Машей около двенадцати по полудни, был половой акт?
   - Да, - тихо ответила Айна, не скрывая, что говорить о половых актах между Машей и Вадимом ей крайне неприятно.
   - А кто придумал такой ритуал ?
   - Маша. Вначале она хотела воспользоваться ритуалом из какой-то книги, а потом сказала, что лучше всего все устроить самой, слушать голос темноты, и делать все так, как темнота ей будет говорить. Маша увлекалась сатанизмом, читала Ла Вея, Кастанеду, Кроули, что-то еще, а потом, пересказывала прочитанное нам. Вначале все было очень интересно. Я узнала столько нового и любопытного! Нам стало казаться, что потусторонние силы действительно существуют, и захотелось прикоснуться к ним поближе, вот почему мы пошли тогда в подвал. А потом...
   - А потом... - как эхо, повторила Графиня.
   - А потом, когда Вадим при нас трахался с Машей, когда пищала эта свинка, у меня внутри появилась такая пустота... Серая и холодная, как могила. Страшно не было. Просто хотелось отделаться от ощущения той пустоты. Будто я потеряла кусок собственной души. Во мне что-то стало не так, словно я на мгновение умерла...
   Волна разнообразных чувств поглотила рассудок Айны. Словно пьяная, она собралась уже поведать этой женщине все, что наболело, все, что не могла уже давно никому высказать. Но Айна во - время поняла свою ошибку. Поспешно убрала руку с подлокотника кресла Графини, и взглянула на хозяйку филиала. Их глаза встретились. Графиня смотрела на Айну как-то странно, с жалостью, нежностью и завистью одновременно. Ее слезящиеся мутные зрачки, дрожали, словно водная гладь, тронутая тихой каплей. Она явно не контролировала свои эмоции.
   - Почему вы так смотрите на меня? - не выдержала Айна.
   - Потому что я завидую тебе, девочка. Потому что ты прикоснулась к великой тайне, а твой друг Вадим, сумел вкусить эту тайну полностью.
   Во вкрадчивом голосе Графини слышалась какая-то едва уловимая ненормальность. Айна вскочила, испугавшись, схватила пальто и побежала к выходу, но была остановлена властным окриком в спину:
   - А как же Вадим?
   Айна сдалась. Вернулась, положила пальто. Села на прежнее место. На нее смотрела уже другая женщина - властная и жестокая. Айна тоже решила быть жестокой, и по возможности, властной.
   - Что вам от меня надо?
   - Ритуал. Ты повторишь вместе с Вадимом в точности весь ритуал, который совершила Маша. В тот же час, в том же подвале. Я укажу тебе нужный день. Если тебе будет трудно, я буду все делать сама, а ты - наблюдать и поправлять, если я ошибусь. Кажется, влиятельные родители Маши очень хотят видеть Вадима козлом отпущения. Но, если у вас все получится, вознаграждение будет более чем щедрым.
  
   И тут Айна все поняла - и про "Магрус" с пентаграммой на руле, и про кабинет Графини в темных тонах, и про серебряный знак на стене.
   - Вы - сатанистка? - спросила Айна.
   - Да, - просто ответила Графиня, - я служу Сатане. И всем, чем наполнена моя жизнь, я обязана ей.
   - Кому ей? - не поняла Айна.
   - Сатане. Сатана - женское имя. Разве ты этого не знала?
   - Не знала, - сказала Айна, - а если знала, мне было бы легче?
   - Легче нет, но спокойнее - да. Когда ты знаешь, что тебя не оставят в беде, всегда становится спокойнее.
   - Меня не оставят в беде.
   - И кто же тебе поможет в трудную минуту?
   - Тот, кто сберег меня в детстве, когда я наглоталась таблеток и лежала в коме, тот, кто привел к нам в дом кота Тимошку, которого я люблю больше, чем некоторых людей, тот , кто дает мне надежду и счастье, даже тогда, когда ни того, ни другого, казалось бы, нет. Я не знаю, как его зовут, но он есть во мне, и не требует ничего взамен.
   Графиня усмехнулась.
   - Ты ошибаешься, девочка. Просто так ничего в жизни не дается. Чтобы что-то получить, надо вначале что-то отдать. Так устроен мир, не важно, кто его так устроил, важно, что никто из людей не может ничего изменить в его законах. Но, если у тебя могущественный помощник, ты способна сделать очень, очень много. Знаешь, кем я была раньше, когда мне было столько же, сколько тебе, лет? Я была дочерью дворника дворянского происхождения, и спившейся певички. А к этому, - Графиня сделала широкий жест, обведя пространство кабинета, - я пришла сама, начав с посудомойки в ресторане, где пела и сношалась с кем попало моя мать. Но направляла и вела меня Сатана. Это она мне указывала верный путь, это она научила меня разбираться в людях, подчинять их своей воле, учиться у сильных и идти по костям слабых. Она научила меня всему, и теперь, я способна остаться без кола и двора, и, начав сначала, снова достичь вершины. У другого уйдет на это целая жизнь, а мне не потребуется и года. Я способна обходиться без людей, а люди, например, те, кто находится в этом здании, без меня не обойдутся. Они привязаны ко мне всеми фибрами. И знаешь почему? Потому что я абсолютно не способна любить. Люди терпеть не могут, когда их не замечают, и, пытаясь пробудить во мне хоть какой-то интерес к своим мелким душонкам, они идут на большие жертвы. А я по крупицам раздаю им свое внимание, получая взамен щенячью преданность серости человечества.
   - Вы всех людей считаете серостью?
   - Нет, только тех, кто живет не своим умом, а чужим, используя в жизни так называемые "общепринятые нормы поведения". Каждый человек - индивидуальность, Вселенная, заключенная сама в себе, каждый человек - бог. А тот, кто считает себя частью толпы, крохотным винтиком, не человек. Это - масса, из которой немногие существа, имеющие право называться людьми, лепят что угодно, в своих, и только в своих интересах.
   - Значит я - серость?
   - В некотором смысле - да, потому что пытаешься спорить со мной о Сатане, даже не разобравшись в сущности этого феномена. Ты получаешь от меня незнакомый тебе взгляд на, казалось бы, знакомые тебе, вещи. И бездумно отвечаешь мне чужими заготовками мысли. Это - не твои мысли, не твое мнение, ты - как громкоговоритель, вещающий все, что в микрофон говорит диктор. Твой диктор скрыт за кулисой, и ты даже не задумываешься, кто он есть. А ведь это может быть Сатана. И делает она это с целью фильтрации человеческой массы на собственно Людей и людей - баранов, которые от последних отличаются лишь отсутствием копыт. Им только нужен хороший пастух, и они сделают все, что им прикажут. Человек, вообще, не что иное, как жалкое, неприспособленное слабое животное, которое, оказавшись в естественных, не созданных искусственно им самим, условиях, гибнет, не имея сил бороться за собственную жизнь. Но некоторые из людей, правильно понимая, кто они, и какое место им отведено в мире, пытаются приблизиться к высшему совершенству, слиться с ним, хотя бы на мгновение, получить силы для борьбы. Одни находят силы в боге, другие, ищут их у Сатаны. Ты же чувствуешь в себе что-то? Вот потому, я сказала, что ты серость лишь в некотором смысле. Учись быть сама собою, и станешь человеком. Оглянись вокруг. Тобой управляют все, кому ни лень - правительство, утверждая законы, с которыми ты молчаливо соглашаешься, представители так называемой "культуры", определяющие, что тебе читать, а что не читать. Вот это - хорошо, а это плохо. А у тебя они спросили твое мнение? Твоя мать определяет за тебя, с кем тебе встречаться , а с кем - нет, когда тебе приходить домой, вставать, ложиться спать, твои сверстники, которых ты считаешь друзьями, воротят нос от тех, немногих, кто интересны лично тебе, но не интересны им, и в первую очередь, лидерам, таким, как Маша. Но где же во всем этом ты, где твое "Я"? И самое страшное во всем этом то, что ты даже не представляешь, что на свете существует настоящая культура, настоящие искусства и науки, настоящие чувства, наконец! И все потому, что ты этого, настоящего, не достойна. В лучшем случае, ты настоящее не поймешь, в худшем - уничтожишь. Так зачем же показывать тогда тебе, это настоящее?
  
   Графиня умолкла. Она видела, что Айна едва не плачет, и дала ей возможность привести в порядок мысли и чувства. После непродолжительной паузы, Графиня, уже мягче, сказала:
   - Ритуал, свидетелем которого ты была - путь к истинным ценностям. Совершив его, ты получишь шанс стать настоящим, полноценным человеком, и спасешь Вадима. Думай, девочка, я даю тебе неделю сроку. Двадцатого ноября в 12-00 ты позвонишь мне по одному из этих телефонов, - она протянула черную визитку с серебряным тиснением, - и скажешь свое решение. А сейчас, - Графиня посмотрела на наручные часы в оправе из серебряного металла, - я должна с тобой расстаться. Через десять минут у меня назначена встреча, и я хочу к ней подготовиться. Двадцатого числа я жду твой звонок. До ворот тебя проводят.
   Следуя за секретарем, опустошенная Айна рассеянно смотрела по сторонам. Ей казалось, что все вокруг наполнено Сатаной. Стены, окна, этот парень, покорный Графине. Даже предметы, казалось, окружала темная дымка. Ей стало легче лишь на улице, когда легкие наполнил морозный воздух, а в уши ворвался знакомый с детства, и оттого милый, грохот большого города. Она шла по тротуарам, и, рассматривая прохожих - женщин, детей, мужчин стариков, думала, что все они, сами не зная того, пляшут под дудку некоего дьявольского крысолова, уподобившего людей крысам. Что его силуэт, подобно черной громаде представительства "Сибнефти", зловещей тенью навис над всем миром, и она, Айна, вроде бы Владимировна, Толоконникова, точно такая же раба крысолова, послушно выполняющая его страшную волю. День, и без того пасмурный, казался ей лишенным всех красок, а в душе стало до отвращения пусто.
   Мимо проходил батюшка в пуховике, накинутом поверх рясы. В руках святой отец держал дорогой объемный кейс. Алька бросилась к батюшке.
   - Батюшка, батюшка, помогите, мне нужно вам срочно исповедоваться.
   Батюшка остановился, скользнул по девушке взглядом, отвел глаза.
   - Дочь моя, я спешу к болящему, - ответствовал он, - если хочешь исповедоваться, приходи в Свято - Вознесенскую церковь в среду, пятницу, или субботу к восьми утра. Попостись три дня, не имей плотских связей. Спроси отца Феодосия. Он отпустит тебе грехи.
   Сказав это, батюшка подобрал рясу, и, перепрыгнув лужу, направился дальше.
   Мимо Айны неслись машины, прохожие спешили по своим делам, и никому не было никакого дела до нее. Айна перешла дорогу, и скоро оказалась на перекрестке. На другой стороне находился сквер, где в воскресные дни художники продавали свои картины, а музыканты "играли в футляр".
   Она услышала звук, всего лишь нескольких нот, связанных в совершенную гармонию. Звук был как позывной спасательного судна, для терпящих бедствие в океане, единственной красотой сегодняшнего дня. Настоящей, ласкающей красотой, от которой трепетало сердце. Завороженная, не видя лиц, смотрящих на нее с удивлением и опаской, Айна двинулась к скверу, навстречу гармонии и красоте, и увидела уличного скрипача. Скрипач самозабвенно, без нотки фальши, играл что-то совершенно незнакомое Айне, но такое родное, и совершенно не обращал внимания на футляр с деньгами. Музыкант весь был в звуке. Закончив одну мелодию, он начинал другую, такую же красивую. Он был молодой - от силы лет двадцать, худой и нескладный. Айна, порывшись в карманах, вывалила в футляр все, что у нее было. Скрипач оборвал мелодию, поднял синюю пятидесятирублевку.
   - Возьми, - сказал музыкант, - а то на дорогу не хватит, - и сунул бумажку в карман растерявшейся Айне.
   - Мне плохо, - голосом, просящим поддержки, произнесла Айна.
   - Мне тоже, - ответил скрипач, - у меня вчера умерла мама. Музыка - это все, что у меня осталось....
   Он что-то вспомнил, улыбка пробежала по худому лицу, поднял смычок, прильнул щекой к потертой скрипке и растворился в музыке.
  
  
  
  
  
  
  
  

Глава III

  
   - Вадим, вставай !
   Спокойный, но в то же время, властный голос заставил Вадима сразу подняться с койки ("полки"), и, протирая сонные глаза, усесться на пол камеры, где были расстелены дырявые вонючие черные маты. На дощатом, сплошь покрытым надписями, столе ("аэродроме"), остывала баланда ("бензин"), и водянистая, как кисель, картошка ("клей"), в которую с разрешения хозяина камеры ("хаты"), Виктора Сергеевича ("отца"), был положен сытный кусок копченой колбасы ("палки"). Вадим почти выпил еще теплую баланду, и, смакуя вольную колбасу, медленно стал есть ее, заедая ноздреватым хлебом, запивая "клеем".
   ...Их было двадцать шесть человек, еще не объявленных судом преступниками. Двадцать шесть душ на четыре нары. Четыре часа сна в сутки на каждого. Виктор Сергеевич, бывалый и рассудительный человек, держал камеру крепко, ни для кого, в том числе и для себя, не делая исключения. "Меченых", или "мастёвых" (педерастов), в камере не было, поэтому каждый сантиметр пространства, за исключением места возле параши, был заполнен людьми. В КПЗ ("обезьяннике"), куда Вадима сначала привезли, его продержали два дня - до понедельника. Все это время, сосед по камере, тощий вонючий человек в наколках, с бегающим стеклянным взглядом наркомана, рассказывал ему об ужасах СИЗО, о том, что насильников сразу петушат, и вся камера живет с ними, отчего те не могут сидеть на скамье подсудимых - "жопа болит", а судья, видя, кто сидит перед ним, дает этому опущенному, жалкому человеку, максимальный срок. А на зоне таких только и ждут. Их либо сразу вешают ночью в бараке, либо отрезают член, и те всю жизнь мочатся как бабы, и, не утратив влечения к женщинам, не могут с ними жить, как надо и мучаются до конца дней.... Время от времени сосед пытался завязать с Вадимом драку, плевался, обливал его баландой, пробовал, когда Вадим спал, мочиться на него. Вадим не уступал и сопротивлялся, как мог, но сосед, как заведенный, продолжал свое. Двое суток на взводе, без сна и еды, не прошли для Вадима даром. В понедельник утром он предстал перед следователем совершенно изможденным, с потухшим взглядом. Курбатов вторично допросил его. Следователь определенно ждал от Вадима раскаяния. Но, получив тот же, отрицательный ответ на предложение написать чистосердечное признание, зло ухмыльнулся и изрек:
   - Я говорил тебе, что в СИЗО есть СПИД? Хотел помочь, ведь для государства и власти ты еще не преступник, а значит, имеешь право пользоваться человеческим участием и сочувствием. Ох, гражданин Дерябин, Вадим Вадимович, не дай бог тебе попасть в камеру к Геращенко. Он сделает из тебя ДРУГОГО человека...
   Вадима посадили в "черный ворон" и повезли в СИЗО. В его руках болтался пакет с домашними вещами, последняя ниточка, связывавшая его с вольным, красивым миром. Все двое суток Вадим не расставался с пакетом, и, сейчас, цеплялся за него закованными в наручники руками, как в детстве за любимого плюшевого крокодильчика, которого почему-то постоянно у него отбирали. В открытом потолочном люке "воронка" проплывало морозное октябрьское небо. Слышался гул автомобилей, возгласы свободных людей, которые шли куда хотели, к кому хотели, и от которых Вадима отделяло всего лишь три миллиметра железного листа корпуса фургона. А потом машина остановилась, в люке возникло небо, засеченное колючей проволокой, и Вадиму захотелось помолиться, но, к собственному стыду, он не знал ни одной молитвы... После ряда процедур, напомнивших ему прием в больницу, Вадима провели в камеру номер 32, и с грохотом закрыли за ним серую обшарпанную дверь. Пятьдесят глаз , как по команде, уставились на зашедшего. Из них Вадим сразу выделил те, которые, как выяснилось позже, принадлежали Геращенко Виктору Сергеевичу. Ему было за пятьдесят. Он был жилистым, загорелым человеком, почти лысым, с умным располагающим лицом. Геращенко хватило трех секунд, чтобы понять сущность Вадима. Потом он потерял к нему интерес, и повернулся к столу, за которым ел. Сосед Геращенко, Митяй, отложил хлеб и подошел к Вадиму.
   - Давно не спал?
   - Двое суток.
   - Скоро освободится очередь и поспишь. Мы все спим по четыре часа, но тебе, на первый раз, положено шесть. Пока сядь к столу и поешь. Не волнуйся, за все уже заплачено, - добавил Митяй, заметив, что Вадим с опаской смотрит на вольную еду, сложенную в кучу на столе.
   Вадим съел палочку краковской колбасы с булкой, запил пакетиком сгущенки, и, почувствовав слабость и легкое головокружение от обильной еды, схватился за край стола. Некоторое время спустя, как в тумане, он добрел до койки и провалился в небытие. А, очнувшись, еще не понимая, где находится, был приглашен Геращенко к столу. Вся камера, те, кто не спал, уставилась на него. Напряжения не чувствовалось, и Вадима это слегка успокоило. Вопросы задавал Митяй, а Виктор Сергеевич внимательно слушал ответы, время от времени поглядывая на новичка.
   - Как тебя зовут?
   - Дерябин Вадим Вадимович.
   - Первый раз?
   - Первый.
   - Как собираешься здесь жить?
   Вадим не понял смысл вопроса, но переспрашивать не стал, и, подумав, сказал:
   - Как человек.
   Геращенко бросил на Вадима быстрый взгляд.
   - Кем был на воле?
   Вадим догадался, что предыдущим ответом попал в цель, и в том же ключе, ответил:
   - Человеком. Учился в университете.
   - В карты играешь?
   Вадим лихорадочно собирал в памяти все, что когда-либо слышал, или читал о тюрьме, благо, что о ней в последнее время много писали в газетах. Он припомнил одну историю про шулера, прочитанную кажется в газете "Совершенно секретно". Слова Вадима были категоричны:
   - Нет.
   - Почему?
   - Мама, когда была жива, просила никогда не играть.
   - А еще о чем она тебя просила?
   - Не бить женщин.
   - Бил?
   Напряженная тишина воцарилась в камере. Было слышно, как звенит спираль в лампочке.
   - Нет, - ответил Вадим.
   - Держишь мамино обещание?
   - Я сам такой, по жизни
   - Какой "такой"?
   - Человечный.
   - А кто не человечный?
   - Тот, кто не уважает людей.
   - А я - человечный?
   Вадим напрягся.
   - Я вас не знаю. Хочется думать, что человечный.
   - В домино играешь?
   - Нет.
   - А почему?
   - Считать не люблю.
   - А на кого же ты в университете учишься?
   - На переводчика.
   - Шпрейхен зи дойч?
   Вадим улыбнулся. Он понял, что миновал один из подводных камней.
   - Я-я.
   - Скажи что-нибудь.
   Вадим прочел короткий фривольный отрывок из "Фауста".
   - Переведи.
   - "... Такою складкой шла кора, что мне понравилась дыра".
   - На будущее, - сказал Митяй, - говорить в тюрьме о женщинах не принято.
   Помолчали.
   - Женат?
   - Нет.
   - Почему?
   - Потому что не нашел ту, которая бы была лучше остальных.
   - А мать?
   - Мать - это мать.
   Митяй приобнял Вадима, крепко сдавив плечо стальными пальцами.
   - Три секунды, выбирай - либо от матери откажешься, либо жопу свою нам подаришь.
   Вадим похолодел. "Вот оно, начинается, сейчас будут петушить!" Память, обостренная донельзя страхом смертельного унижения, подсказала ему: "Три...Есть троичная система исчисления, ты разве не помнишь этого, ведь на первом курсе высшая математика тебе нравилась. "Да", "нет" и не "да", ни "нет". Третье, среднее".
   - От матери не отказываюсь, жопу никому не отдаю.
   - Бить будем.
   Вадим почувствовал волну гнева и страха, но сдержался, как мог, и ответил:
   - Бейте.
   Рука Митяя совершила молниеносный бросок, и прошла над головой Вадима, слегка задев волосы. Вадим не дрогнул, напряжение прошло. Вадим понял смысл игры, в которую на забаву всей камере играл Митяй. Он расслабился и на все дальнейшие вопросы отвечал увереннее, иногда, если это было не опасно, вставляя легкие шутки. За время всей беседы никто не спросил его о том, за что его посадили. Часа через полтора, этот театр камере надоел. Вадим оказался не тем человеком, над которым можно было бы издеваться до суда, скрашивая свои однообразные дни заключения подобным развлечением. Все, включая Геращенко, от него отвернулись. Он был таким же, как все. Может быть, судя по редким, завистливым, полным тихой ненавистью, взглядам, чуть лучше некоторых. Но не хуже. И это было самым главным, хотя он тогда еще этого не понимал. Разговор сам собою перешел на другое, и вскоре сошел на нет - подошла очередь Митяя спать.
   Вадим тоже собрался было встать из-за стола, но Геращенко его удержал.
   - Не спеши. Разговор есть.
   Вадим покорно сел.
   - Значит, слушай, парень. Ты, как я понял, не блатной и не отказник, словом, говоря по -тюремному, мужик. В тюрьме есть свои неписаные порядки, которым ты должен неукоснительно следовать. Первое - не в коем случае не касайся педерастов. Не садись с ними на одну койку, не ешь из их тарелки, не пользуйся их вещами, и вообще, держись от них подальше. Второе - уважай блатных. Это - закон. Третье, мой совет - не играй ни во что и никогда. Проиграешь все, даже себя, причем так, что и знать поначалу об этом не будешь. Четвертое - избегай красного цвета, никогда не носи красной повязки дежурного. Это - западло. Красный цвет в России - цвет государственной власти, которая тебя посадила в тюрьму. Пятое - старайся говорить на том языке, на котором говорят все, запоминай слова, и вообще, старайся ничем не выделяться из общей массы. И шестое, - Геращенко сделал паузу, подыскивая правильные слова, - не говори ничего о себе. Это раньше на зонах и в тюрьмах, когда закон был, за некоторые статьи могли порешить, или в петухи определить. Сейчас на статью никто не смотрит. Только особо опасных, вроде Чикатило, или чеченов из боевиков, поронуть могут. А так, в основном, народ сидит всякий и за что ни попадя, а бывает и вообще, ни за что. Деньги есть - живешь хорошо. Нет - похуже, но если ты не борзеешь, маслом хлеб общак всегда намажет... Все, иди. Дальше сам поймешь, как жить.
  
   Вадим вернулся к своим нарам, присел на пол, и, прислонившись спиной к стойке, закрыл глаза. Ему остервенело хотелось грезить, чтобы хоть в грезах уйти из камеры, оставить все ее население далеко - далеко. Воображение сразу явило вид небывалого берега небывалой реки - пляжик из мельчайшего, коричневого песка, тихая, теплая водная гладь, небеса, цвета кофе с молоком и неяркое, ласковое солнце. Вадим спустился к реке. Его голые ступни утопали в мягком песке. Он сел на песок и стал смотреть в даль другого берега, на нескончаемую цветущую долину. Пейзаж показался удивительно знакомым. "Наверное, я был тут однажды, может быть, в прошлой жизни",- решил он, наблюдая за собой как - бы со стороны. Это был целиком его мир, до последней песчинки, и он чувствовал себя в нем свободно и не одиноко, словно рядом были родные. Когда память сказала это слово, "родные", Вадим очнулся. Он вдруг понял, что давно остался один на свете, и нет никого, кто бы пришел сейчас к нему на помощь. На столе лежала еда и сигареты, которые заключенным принесли с воли. А кто принесет еду и сигареты ему? Кому он такой нужен? Вадим давно догадался, что анализ экспертизы полностью подтвердил принадлежность крови и спермы. Кровь - Маши, сперма - Вадима. Он помнил Машиного отца, работавшего в прокуратуре, и не надеялся ни на что. Улики - вот они, человек - он уже под замком. Что еще надо суду?
  
   ...Да. Так он думал тогда, две недели назад. А сегодня, когда на столе лежали ЕГО сигареты, принесенные Айной, сегодня, когда снова придет ЕГО адвокат, нанятый дядей, и передаст вести с воли, сегодня, когда письма Айны греют карман и сердце, сегодня, когда только вчера камера закончила есть переданную тетей Зиной ветчину, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, потому что его не бросили, потому что кто-то продолжал любить его, и делать все возможное, чтобы он вышел из этих проклятых , мрачных, пахнущих неухоженной казенщиной и человеческой болью стен. За дверью звякнули ключи надзирателя ("тырчика"). Камера насторожилась. Конвоиры втолкнули жирного усатого цыгана. Мужики расшумелись.
   - Куда нам? И так по четыре часа спим! Старшой, почему сюда? В тридцатой двадцать сидит!
   Но крики возмущения растворились эхом в коридоре, из которого тянуло свежестью и холодом. Надзиратель закрыл дверь и внимание камеры, в том числе и Вадима, жующего колбасу, переключилось на цыгана. Цыган поздоровался, по всему было видно, что он зашел не впервой. Геращенко это понял, и, попросив Вадима подвинуться к краю стола, пригласил цыгана сесть рядом. Они говорили минут сорок. Тихо, вполголоса, чтобы никто из сокамерников не слышал слов. В конце разговора Геращенко чуть покосился на Вадима. Вадим насторожился. Он знал от адвоката, что два дня назад в одной из местных газет вышла статья под заголовком "В городе - сатанисты!", где речь шла об убийстве Маши. Есть Вадиму тут же расхотелось. Он ковырял, не подавая виду, в миске, а сам мучился мыслью - что скажет ему Геращенко. Тот, в свою очередь, не заставил себя долго ждать. Подозвал через Митяя к столу, когда Вадим, закончив есть, сидел возле нар, вспоминая университет и ребят.
   - Вадим, Петр Артемович рассказал мне, что о тебе в "Регионе" напечатана статья. Все было так, как там написано?
   - Я не читал этой статьи, Виктор Сергеевич.
   - Разве адвокат тебе ее не показывал?
   - Нет. Он только сказал о ней, и все. А показать обещал сегодня.
   - Там написано, Вадим, что ты изнасиловал, а потом сломал шею своей подруге, дочери прокурора Креславского.
   Отвечать было просто необходимо. Но как? Адвокат постоянно говорил, да Вадим и сам понимал, что никому нельзя рассказывать что бы то ни было о своем деле, потому что в любой камере есть наседки, сотрудничающие с органами, и каждое слово, исходящее из его уст, будет использовано следствием против него. С другой стороны, если он будет молчать, или говорить неопределенно, Геращенко подумает, что он и есть настоящий убийца. Медлить с ответом было нельзя, и Вадим сказал:
   - Это неправда. Можете посмотреть мне в глаза.
   Как ни странно, Геращенко отвел взгляд.
   - Свободен, - только и ответил авторитет.
   Вадиму показалось, что Геращенко ему поверил, чего нельзя было сказать о цыгане, чей острый взгляд Вадим то и дело ощущал на своем затылке.
   Позже, он так и сказал об этом адвокату:
   - Один из моих сокамерников, цыган Петр Артемович, подозревает, что я и есть настоящий убийца. Если Геращенко переведут в другую камеру, мне крышка.
   Адвокат Юльский ответил:
   - Я попрошу Давида Михалыча, который ведет дело Малюкова, то есть Петра Артемовича, поговорить с ним. Он не будет вести себя агрессивно. Но ты и его пойми - в прошлом году у Малюкова убили дочь. Не слышал о таком деле? Убийц так и не нашли, а у девчонки была порезана бритвой вся грудь. Потерпи денька два... Встреча у Давида Михалыча с Малюковым назначена, кажется, только на четверг.
   Борис Владимирович тронул под столом ладонь Вадима.
   - Это письмо от твоего дяди. Прочти здесь. В камере его читать не нужно.
   Вадим распечатал под столом конверт. Только письмо. Денег нет. А они бы так ему пригодились!
  
   " Дорогой мой, любимый племянник!
   Мы все - я, Айна, тетя Зина и дядя Гена, мой сослуживец, ты помнишь его, очень волнуемся за тебя и молим Бога за твое скорейшее освобождение, ибо ни на секунду не сомневаемся в твоей невиновности. Ты - не один, а значит, держи нос выше. Не говори больше Борису Владимировичу слишком много. Я найду тебе другого адвоката, потому что дело твое оказалось очень громким, его широко освещает пресса и телевидение, в том числе и первый канал, но, подчеркиваю, не абсолютно безнадежным. А Борис Владимирович не хочет рисковать, он должен сохранить репутацию "беспроигрышного" адвоката и поэтому наверняка вскоре сам откажется от твоего дела. Чтобы ты знал - местное молодежное православное общество "Христианская юность" провело целую акцию, с требованием предать тебя самому жестокому наказанию, в прессе муссируются слухи о твоей, якобы почти доказанной виновности. Это бред, это - вранье, экспертиза не подтвердила ничего конкретного, требуются повторные исследования, и я сделаю все, чтобы оправдать честь нашей фамилии. Держись, мой родной, мы с тобой, и каждую минуту делаем все, чтобы тебе помочь
  
   твои дядя Виктор (терпеть не могу имя Виккентий !!!), Айна, тетя Зина".
  
   Прочитав письмо два раза, Вадим, не долго думая, порвал его, ссыпал клочки в конверт, который вернул адвокату.
   - Ну, на сегодня, Вадик, все, - сказал Борис Владимирович.
   - До свидания, - ответил Вадим.
   Адвокат сыграл лицом открытую улыбку, долго тряс ладонь, стараясь прочитать в глазах Вадима чувства, оставленные письмом, а потом вызвал конвоира. Вадима увели.
   В камере Вадим снова поймал мутный, цепляющий взгляд цыгана. "Нет, он меня не оставит в покое. Если Геращенко покинет камеру раньше меня, цыган все кишки вытащит".
   Несмотря на усталость, Вадим не смог уснуть, когда пришла его очередь. Он мысленно повторял строчки дядиного письма, ругая двуличного адвоката. Душная, тяжелая атмосфера камеры, сдавливала виски. Открывалась дверь, кого-то выводили, и приводили, а сон все не шел. Над правой бровью скоро возникла жгучая боль, которая там и осталась, мешая забыться. Вадим долго ворочался, и когда в очередной раз повернулся на живот, так, что член оказался сдавлен складкой одеяла, ему вдруг смертельно захотелось женщину. Любую. Он не отказался бы быть у нее десятым, двадцатым за сегодня, она могла быть неподмытой и дряхлой, ему нужно было только то, что находилось у женщины между ног. Вообразив себе это круглое скользкое отверстие, обрамленное вульвой и венцом волос, Вадим почувствовал в сердце острый, почти смертельный толчок. Сейчас он все отдал бы лишь за то, чтобы протянуть руку к огненной от крови и гормонов плоти, сжать до разрыва головку члена, и, сдернув с себя это чудовищное безумие, излить его упругой струей семени в грубый мат.... Но он прекрасно понимал - месть камеры будет мгновенной и страшной. Вадим застонал и перевернулся на спину. В черепе ощущался каждый сосуд, раздутый до скрипа. Вадим видел в воображении Машу, голую, сосущую член, вставляющую его в анус и влагалище, трогающую головку шершавым краем соска, и подобно голодному, который хочет не есть, а жрать, извивался в остервенении от невозможности простой животной ебли...
   Пробуждение, а вернее, выход из оцепенения, было до тошноты быстрым. Вадим просто встал и уступил свое место сухощавому Ивану, чьи руки были исписаны ("испороты") наколками. Иван не мылся, не чистил зубов, не менял футболку и носки. Камера за глаза его презирала, но считалась с ним, потому что он зашел по четвертому разу. Иван лег на место Вадима, стряхнув с волос куски перхоти. Едва его сладковато пахнущая голова коснулась подушки, он застыл, скрючившись, и, казалось, впал в летаргию, потому что дышал совершенно незаметно, открыв сухой рот с белыми заедами по углам. Его мизинец так и остался в ноздре, а потом, когда ладонь упала на черную подушку, размазал по ней кусок сопли. Вадим почувствовал, что сейчас его вырвет. Стараясь изгнать из разума отвращение, он добрел до стола, и налив в кружку доверху лимонад, выпил его в три глотка. Свежесть колы отрезвила его. Стало немного лучше. И тут Вадим снова поймал жгучий цыганский взгляд. Цыган сидел напротив, сцепив жирные пальцы, и смотрел открыто, не стесняясь, источая пристальную ненависть. Вадим не понимал, что происходит. Только сейчас до него дошло, что вся камера исподтишка разглядывает его. Наверное, так смотрят люди на приговоренного к казни, который еще об этом не знает. Люди догадываются, что когда-нибудь, смерть придет и к ним, но сейчас должен умереть другой. И сознание своего превосходства над обреченным, сознание того, что они всё знают, а он еще нет, что ни деньги, ни власть, ни ум, то есть все то, чего у них никогда не было и не будет, ему уже не помогут, что сейчас он умрет, а они, грязные и жалкие, останутся пока жить, радует их пуще всего. Потому что сейчас, в этот короткий миг, каждый из смотрящих чувствует себя королем.
   Вадим пробежал взглядом по углам, посмотрел на койку, где всегда спал Геращенко, и с ужасом понял, что вещей Виктора Сергеевича в камере нет.
  
  
  
  

Глава IV

  
   Мать Сатаны заканчивала ужин. Она съела сырую телятину (еще теплую, сочащуюся кровью), проглотила парочку живых анчоусов, и, ощущая в желудке их приятные, щекотливые конвульсии, позвала своего Капочку. Капочка появился минут через пять, с подносом. Кровь с городской станции переливания, колыхавшаяся в хрустальном фужере для коктейлей, еще пахла живым телом. Графиня припала к фужеру губами, закрыла глаза в блаженной улыбке, и выпила маленькими глотками его густое, солоновато- терпкое, пахнущее ржавчиной, магнетическое содержимое почти до дна, а остаток предложила Капочке. Тот отказался.
   -Боишься СПИДа ?
   Немой Капочка утвердительно кивнул. Он мог забыть о СПИДе только в сексе.
   - Напрасно. Жить на острие бритвы возбуждающе - интересно, и потом - кровь сейчас проверяют.
   Мать Сатаны допила бокал. Вытерла углы рта льняной салфеткой, и широко раскинувшись в кресле, раздвинула дряблые ноги в черных чулках. Капочка тотчас оказался подле. Он опустился на колени, и принялся часто ласкать умелым языком вульву своей хозяйки. Графиня же, вот уже второй десяток лет носящая высокий титул Матери, в полудреме блаженной оргазмической истомы, предалась воспоминаниям. Капочку она привезла из Москвы в прошлом году. Купила у бандера за тринадцать тысяч баксов. Капочка мог абсолютно все и со всеми, без различий пола и возраста. Он был симпатичен, молод, прекрасно сложен, и, самое главное, у него не было комплексов. Он трахал всех, лишь бы платили деньги. Однажды, когда хозяин Капы заключил пари с одним очень состоятельным клиентом, Капа поставил своеобразный рекорд, поимев за три часа восемь мужчин от 12 до 85 лет, и столько же женщин, причем, самой молоденькой его партнерше, цыганочке, едва исполнилось десять, а самой пожилой, бабе Просе - 91. Последнюю Графиня знала, и довольно хорошо. Когда-то, баба Прося, тогда еще Оля Шейка (Шеина), была известной московской проституткой, которую, по слухам, даже возили к Берии, и пару раз, Графиня сама пользовалась ее услугами. Кажется, это было в сорок шестом. Да, точно, в сорок шестом. Графине тогда исполнилось сорок четыре, и ее метр, депутат Моссовета и старый масон Волин Михал Михалыч решил потешить метрессу чем-то особенным. Оля Шейка старалась вовсю, сама получая откровенное удовольствие от лесбийской любви. Графине это показалось забавным, и в следующий раз, она пригласила Шейку уже сама. Накрыла роскошный стол, надела шелковое трофейное белье. Они, как две одалиски, сидели за столом, пьяные и развратные, и перемежали жгучие, дикие ласки вином и деликатесными закусками. Тот день Графиня запомнила на всю жизнь, потому что наутро, найдя в своей постели ароматное, розовое тело Ольги, она испытала к ней нежную привязанность. Графиня всю жизнь, твердо следуя заветам отца - посвятителя, своего первого любовника и бывшего штабс-капитана Крачковского, избегала испытывать привязанность к другому человеку. "Ничто так не губит посвященного, ничто так не угнетает его устремления, как ощущение необходимости постоянного присутствия рядом с тобой другого человека. Тогда посвященный становится управляем, а значит, превращается в раба, позволяя другим руководить собою. Высший человек сам решает, как ему поступить, беря в расчет лишь личную выгоду. Низший же, подчиняет свои действия и поступки влиянию других, ставя свои интересы ниже интересов других. Это в корне не верно, ибо человек не хозяин другому человеку, он хозяин лишь себе, а, значит, только сам может определять, как ему поступать, но только сам, а не другие люди, не общество в целом".
   Крачковский бросил ее, беременную, в сраженной испанкой Одессе, и сбежал в Турцию. Когда это произошло, она поняла, что как философ, он был прав в каждом слове. Пережив разлуку, убив в себе любовь к Крачковскому, он испытала потом настоящее облегчение, выразившееся, в первую очередь, в освобождении от привязанностей, условностей, норм общественного поведения. Она пережила испанку, и смерть, родившегося семимесячным, сына, который, по словам доктора медицины Сердоухова, был уже в утробе смертельно болен. Она пережила все, и, победив в себе память о прошлом, обрела настоящее блаженство, осознав, что стала сильнее духом. Когда эпидемия прошла, и голодная, опустевшая от болезни и расстрелов, Одесса, начала медленно возвращаться к нормальной жизни, Графиня взяла управление ковеном в свои руки. Она собрала выживших единомышленников, в основном, бывших дворян и городских интеллигентов, и основательно изменив устав и организацию общества, создала практически новую организацию, наполненную духом строгого, мистического величия. Первое, что она сделала - изменила восприятие Сатаны, как существа мужского пола, сделав его, то есть, теперь уже ее, существом женским. Из Отца Зла, Сатана стал Жизнедержащей Матерью. Она переписала устав, изменила жизненные ориентиры членов секты, обратив их в первую очередь, на их собственное, человеческое "я". Крачковский же устремлял братьев к некоему Абсолюту, сущности которого и сам толком не понимал. Когда результаты нововведений принесли первые плоды, и членам общества стало ясно, что новая Посвятительница обладает куда большим потенциалом, чем ее предшественник Крачковский, все, до одного, единодушно подчинились ее авторитету. Собрания по-прежнему устраивались в катакомбах, но они стали намного ярче, эмоционально насыщеннее. После каждого такого собрания поклонники Сатаны открывали в себе все новые и новые свойства духа. Поствятительница уделяла больше внимания не столько самому ритуалу, сколько внутреннему миру каждого члена. Дух членов братства укреплялся, и факты повседневности давали тому очевидное подтверждение - члены "Зеленой звезды" оказались намного приспособленнее к катаклизмам революционного времени, чем непосвященные профаны. Когда к власти пришли большевики, и одесская ЧК начала массовые чистки, ни один из членов "Зеленой звезды" особенно не пострадал, хотя больше половины братьев и сестер все же посидели в тюрьме, а двое были помилованы на краю ими же самими вырытой могилы, недалеко от еврейского кладбища...
   Течение мыслей прервалось. Ласки Капы возымели свое действие, и Графиня, едва контролируя свои чувства, решила на несколько минут забыться и отдаться сладости оргазма. Она прогнала все мысли прочь, и впустила в совершенно освобожденное сознание свое животное естество. Капа ввел во влагалище член, а свой большой палец погрузил в анус, совершая им частые, вибрирующие движения. Несмотря на то, что ей уже исполнилось сто лет, Графиня все еще не потеряла остроту ощущений. Когда Капа, предчувствуя ее скорый оргазм, прижал пальцем стенку ануса к своему члену, упруго и часто раздвигающему влагалище, она отчаянно забилась в экстазе, застонала, громко и сладострастно. И вновь пришли эти восхитительные мгновения. Оргазм растворился в теле, оставив после себя приятное жжение. Графиня с удовольствием подумала о том, что внутри она все еще оставалась дочерью спившегося инвалида Германской войны и певички из "Мотылька", шестнадцатилетней девчонкой, увлеченной красавцем Крачковским и его учением о "внутреннем боге". Ах... Только Капа видит в ней истинную, вечно молодую сущность. Только он, и живая кровь, которую она пьет каждый день, с тех пор как ей исполнилось 66 лет, дают силы жить, несмотря на годы, годы, и годы...
   Сладко потянувшись, Графиня встала с кресла, поправила чулки, включила селектор. В тот же миг раздалось его мелодичное сверчание. Графиня всегда угадывала "тот самый миг", никогда не ошибаясь в его наступлении ни на мгновение.
   - Да?
   - Вас спрашивает Айна Толоконникова.
   Графиня удивленно подняла брови. Она и забыла, что сегодня - уже двадцатое ноября!
   - Соедени.
   Послышался щелчок, и голос Айны сказал:
   - Алло?
   - Я слушаю.
   - Это вы?
   - Да, я. Твое решение?
   - Я согласна... - еле разобрала Графиня слова Айны.
   - Ну и прекрасно. Через двадцать минут стой у подъезда. Я за тобой приеду.
   Графиня отключила связь.
   - Капочка, - обратилась она к своему Адонису, выгони мою машину во двор.
   Еще десять минут Графиня поправляла прическу и макияж, рассматривала морщинки и капилляры в белках глаз. В душе у нее поселилось нехорошее предчувствие, связанное с этой девицей. А что, если у нее и Вадима получится ритуал, и она займет ее, Графини, место в ковене и совете ордена? Прочь! Подобные мысли, как говорил Крачковский, убивают посвященного. А ей надо жить! Долго - долго, дольше всех. Потому, что если мальчишка не врет, он действительно, познал в тот день Сатану, и ей, Графине, хотелось того же. Это была цель всей ее жизни, она не могла позволить себе окончить жизнь, так и не достигнув, однажды поставленной, задачи.
   Айна топталась у подъезда. Худенькая, жалкая, как-то глупо смотрящаяся в своих ботинках на высокой платформе. Но Графиня, открывая ей дверь "Магруса", думала о том, что внешнее впечатление подчас крайне противоречиво. В этой девочке было что-то неуловимое, непознанное. Графиня решила быть с ней учтивее - может быть, чувствуя себя более раскованно, она раскроется.
   - Замерзла? - мило улыбнувшись, поинтересовалась Графиня.
   - Нет, - ответила Айна, садясь в машину, - просто страшновато как-то.
   - Страх убивает в человеке Человека. Охваченный страхом человек становится безумным животным. Так говорил один умный человек, и, по-моему, он был прав.
   - И кто он был?
   - Он был моим учителем. Но потом покинул меня, чтобы я сама стала учителем, ведь ученик, находясь подле учителя, навсегда остается лишь учеником.
   - Я слышала, что учитель - это тот, кто учит тебя, прежде всего, любви.
   - Ах, любовь.... Скажи честно, Айна, ты можешь назвать имя человека, в котором ты уверена, что он любит тебя, искренне и честно?
   - Нет... - грустно ответила Айна, подумав. О матери она, почему-то, в ту минуту даже не вспомнила .
   - Учитель - это тот, кто говорит правду. Все остальное - пустое.
   Графиня гнала машину по двойной осевой линии, включив фары. Встречные автомобили шарахались в сторону, а гаишники отдавали честь. Айна сжалась в кресле, думая о своем, и вдруг, спросила:
   - Графиня, скажите, а ваш учитель... Он был сатанистом?
   Графиня участливо посмотрела на Айну.
   - Ты напрасно так боишься сатанистов. Сатанизм всего лишь один из путей. Один из многих путей. Давай поступим так - я покажу тебе, как устроен мир, в котором ты живешь, и тогда ты все поймешь. Идет?
   Графиня, притормозив, прямо на перекрестке развернула машину и, неистово помчалась по узким улочкам спального района города, где почти все дома были старыми, а квартиры, большей частью, назывались "элитными". Глаза Айны заявляли категоричное "нет" вопросу Графини, но девушка согласно молчала, а Графиня улыбалась. Вскоре "Магрус", качнувшись, замер возле дома, построенного сразу после войны, еще пленными немцами. Айна думала, что они поднимутся наверх, в одну из огромных двухэтажных квартир, но, вместо этого, Графиня, улыбаясь, повела ее в подвал, приспособленный под бомбоубежище. За железной дверью с завинчивающимися засовами оказалось просторное помещение, что-то вроде спортивного зала, обшитое приятно пахнущим, коричневатым, деревом. На ковриках сидели в позе лотоса около двадцати человек, среди которых Айна отметила трех, явно уроженцев Индостана, по-видимому, студентов университета. Люди, прикрыв глаза, пели один - единственный звук "А", протяжно, гортанно. Пение невольно заворожило Айну. Она застыла в дверях, очарованная глубиной, этого, казалось бы, простого, звука.
   " А-а-а-а-а-а-а-а", - гортанно пели люди, и низкая вибрация их голосов что-то пробуждала внутри Айны. У нее возникло странное чувство, что однажды, давно - давно, она уже слышала этот звук. Где, когда, она не могла вспомнить, но смпатичные индусы, отдавшиеся власти этого гипнотического пения, по какой-то странной причине, тоже были частью этого полузабытого воспоминания. На небольшом деревянном помосте, лицом к собранию, сидел длиннобородый человек лет пятидесяти, со спутанными, седыми волосами, бедра которого опоясывала грязная набедренная повязка. Он был болезненно - худ, шоколадным от загара, и чем-то напоминал йога с фотографии из научно- популярного журнала. Графиня легонько тронула Айну под локоток.
   - Это - Гавриков Сергей Петрович, он называет себя "гуру севера", и сейчас проводит медитацию с одной из групп своих учеников. Он использует первозвук "А", который едва родившись, произносит новорожденный. Таким образом, он с учениками как бы становится частью Жизнедержащей Матери. Но, по - большому счету, Гавриков - сущий профан. Он что-то знает, но очень немного, и нужен нам лишь как умелый пастырь, как держатель обширного, покорного стада. Гавриков, человек с плебейской фамилией, сам, легко управляем, а, значит, и все его , так называемые, ученики тоже.
   Гавриков на низкой ноте закончил пение. Тотчас все остальные замолчали и открыли глаза. Сергей Петрович заметил в дверях Графиню и незаметно ей кивнул.
   - Наша медитация закончена, - глухим баритоном возвестил он, - кто-нибудь хочет задать мне вопросы?
   - Учитель, - спросила довольно миловидная девушка в мятой футболке и в покрытых белыми кАтушками трико, - что по-вашему значит приобщение к мировой истине?
   Было заметно, что Гавриков на какое-то мгновение потерялся, но он быстро собрался с мыслями и изрек:
   - Мировая истина для всех для нас есть бог, то есть, высшее существо, объемлющее весь мир, и нас самих, частью коего является все, что есть в человеческом мире. Явным выражением мировой истины, является наше земное Солнышко, лучами которого мы все греемся, питаясь жизнью. Приобщиться к чему-то, как я уже говорил, значит стать частью этого чего-то, или сделать это что-то своей частью. Иными словами, образно говоря, приобщение к мировой истине, можно выразить такой словесной формулировкой, как "поедание солнца". Каждый может понимать это по-разному, но для меня, поедание солнца есть и хождение в природном состоянии, то есть голым, под его лучами, и буквальное поедание такого солнечного символа, как русские блины, особенно с маслом, потому как масло, продукт жизнедеятельности коровы, земного воплощения небесной коровы Земун, придает изготовленному людьми, эквиваленту солнца, то есть блину, блеск, свойственный небесному Солнышку. Подведем итог - приобщение к мировой истине - есть поедание солнца. Другие вопросы?
   - Учитель, - робко сказал сорокалетний, лысоватый человечек в шортах и майке, - я вчера размысливал над словами "Мария" и "Дарвин". И смотрите, что получается. Ма - ария, то есть это имя Богородицы звучит как "мать ариев".
   - Это вы пытаетесь перевести на русский язык еврейское имя? - с прищуром улыбнулся Гавриков.
   - Да.
   - Ну что же, смысл в ваших словах определенно есть. И это еще раз доказывает, что не евреи были божьим народом, а мы, славяне, арьи. А евреи, как обычно, восприняли наше знание, наши имена, объявив их своими. А насчет имени "Дарвин" вы что хотели сказать?
   - "Дарвин", дар - вин. "Дар" - это давать, отдавать, - гуру, уйдя в глубокомысленные раздумья, согласно кивал головой, - а "вин", - продолжал человечек, - это значит "вино". Иными словами, Дарвин - это тот, кто дает, льет вино, то-есть, наполняет чистый разум хмелем.
   - Абсолютно верно! - взорвался Гавриков, - иначе и быть не может! Как такое может быть, что человек произошел от обезьяны? Человек - дитя бога, он создан по его образу и подобию. Вот, Андрей Степанович явил нам еще одно доказательство того, что русский язык - истинный, божий язык, язык, на котором говорили Адам и Ева в раю. Тот язык дает вещам их истинные имена, раскрывая самую суть. А сейчас, мои друзья, я хочу напомнить вам о том, что в эти выходные состоится очередное голосование, избрание депутатов от районных советов города. Наш депутат - Анатолий Анатольевич Голованов, - гуру указал рукой на благообразного господина в дорогом спортивном костюме, - и мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы именно он прошел в городскую думу. Поэтому, предлагаю, последние пять минут нашего урока посвятить медитации в поддержку Анатолия Анатольевича. Итак, даю установку - борьба и успешная победа.
   Все, включая Анатолия Анатольевича, закрыли глаза.
   - А-а-а-а, - пропел Гавриков.
   - А-а-а-а, - повторили вслед за ним десятки голосов.
   - О-о-о-о....
   - О-о-о-о...
   - А-у м-м-м-м....
   - А-ум-м-м-м ...
   - Ом-м-м-м...
   - Ом -м-м-м..
   - Ма-а-а-а... - совсем низко пропел Гавриков, но остальные этот слог не повторили, и он растворился в гробовой тишине.
   Гавриков открыл глаза, улыбнулся в усы, и сошел с помоста, дав понять всем, что урок окончен. Гуру наскоро оделся в джинсы и клетчатую рубашку, и возник подле Графини, подобострастно заглядывая ей в глаза.
   - Здраствуйте, Сергей Петрович.
   - Доброго здравия, - оскалясь, отвечал Гавриков, не сводя блестящих, красных глаз с Айны.
   - Мою спутницу зовут Айна. Это ее настоящее имя. Вы понимаете, что это значит?
   Гавриков изобразил, как на него снизошло озарение.
   - Какое благородное арийское имя! Вы привели ее для занятий?
   - Нет, Сергей Петрович, Айна это уже прошла. Она совсем недавно сама стала Дарительницей. Я заглянула к вам вот по какому вопросу. Я пришлю к вам нескольких молодых людей, научите их всему, что знаете сами. Они придут завтра. Их зовут Олег, Леонид и Глеб.
   - Да, да, хорошо. Я создаю новую группу, многие, знаете ли, хотят заниматься, я всех научить не могу, ведь в сутках всего двадцать четыре часа, но для ваших людей, я найду время.
   - Спасибо, - сказала Графиня и, незаметно тронув локоток Айны, увела ее прочь из подвала. Уходя, Айна слышала, как Гавриков категорически кому-то говорил:
   - Нет, сегодня уже не смогу. Мы через десять минут идем в думу, на заседание. Вы же знаете, КТО приехал в город. Завтра, приходите завтра, а еще лучше - в субботу. Да, пока еще тридцать пять рублей.
   В машине, не заводя мотор, Графиня испытующе посмотрела на Айну.
   - Какая мерзость, - сказала Айна, чувствуя, что Графиня ждет от нее ответа, - сумасшедшие, свернутые люди. А этот Гавриков - вообще, сексуально неудовлетворенный наркоман.
   Графиня польщенно улыбнулась.
   - Я показала тебе самое дно. Эти люди уже не бараны, но и людьми им не стать никогда. Общества Гаврикова и ему подобных - своего рода мусорная яма. Мы отправляем туда наши отбросы, которым среди серых людей уже делать нечего - он принесут там больше вреда, чем пользы, но которые рядом с Людьми так и останутся подобострастными рабами. Таким мы забиваем голову разной чепухой, и они, насыщаясь ею, проживают свои дни в блаженном неведении, вместе с тем, ощущая себя чуть ли не равными богу. Забудем о них.
   Двигатель "Магруса" мощно заурчал. Прохожие мужчины, услышав его гул, завистливо смотрели на лимузин и двух женщин в нем. И Айне стало приятно то чувство, которое она при этом испытала. Впервые она стала чуть выше остальных. Она могла смотреть на людей, как Гавриков в своем подвале - ощущая власть над ними, потому что она, Айна, сидела в ТАКОЙ машине, а они, прохожие - нет. Значит, у нее что-то было, чего не было у них, значит, Айна была могущественнее.
  
   Старинный особняк, еще недавно бывший каким-то серым, невзрачным произведением социалистической архитектуры позднего сталинизма, на самом деле оказался чуть ли не ровесником Бородинского сражения. Об этом свидетельствовала памятная чугунная доска на колонне перед входом, и ажурные цифры треугольного фронтона - "1815". Как сообщила Графиня, особняк был восстановлен точно в таком виде, какой имел в год постройки.
   - Посмотри на него внимательно, - сказала она, - чуть позже мы сюда вернемся, а пока посетим здание Театра юного зрителя.
   - Но ведь сегодня - среда, а по средам не дают спектакль!
   Графиня лукаво взглянула на Айну и переключила все свое внимание на дорогу, оставив ее заявление без комментария.
   Здание театра оказалось в плотном милицейском оцеплении. По количеству дорогих автомобилей, аккуратно припаркованных перед входом, Айна поняла, что в театре происходит что-то особенное, элитное. Их свободно пропустили внутрь, тогда как у солидного господина с бабочкой, шедшего следом, милиция тщательно проверила документы. Внутри милиции не было, там неторопливо прогуливались высокие, прекрасно сложенные молодые парни с пустыми лицами и волосами, напомаженными гелем. Графиня, увлекая за собой Айну, стремительно прошла сквозь толпу и, достав из сумочки ключик, открыла им дверь, ведущую в ложу. Они устроились на мягких высоких стульях, с которых было удобно наблюдать за сценой и залом с помощью бинокля, предложенного Графиней. Публика собралась любопытная. В основном, в зале рассаживались уверенные в себе, одетые в добротные костюмы, мужчины, хотя, Айна заметила нескольких женщин, чьи независимые манеры напоминали манеры покойной Маши. Женщины были одеты богато, но совершенно безвкусно. Их одежда не предназначалась для мужского глаза, интуитивно цепляющегося за волнующие участки женского тела - грудь, бедра. Одежда скрывала все то, что пользующаяся успехом у мужчин, женщина, старается открыть, и надета была с одной единственной целью - показать деньги, уплаченные за нее. Многие лица в зале показались Айне знакомыми. Действительно, ведь она видела этих людей на газетных фотографиях и театральных афишах, их лица смотрели с предвыборных плакатов! Невольно , Айна отметила нескольких деятелей областного искусства, открыто заявлявших, где только можно, о своих нетрадиционных сексуальных пристрастиях.
   - Тут даже есть "голубые" ! - изумилась вслух Айна.
   - А что тебя удивляет? Первый человек был андрогином, то есть в его теле совмещались мужское и женское начало, и потому он был бессмертен. Когда же бог разделил человека, человек впал в грех, был изгнан из Рая , и стал смертен. Вернуть бессмертие он может лишь снова став андрогином. Поэтому, геи - не выродки, не изгои, как считает серое человечество, а особая раса, я бы даже сказала высшая раса, стремящаяся вернуть вещи на свое, истинное место, в согласии с законами Мироздания. Клетка, единица жизни, беспола. Поэтому, она вечна, ибо ее непрекращающееся деление ведется от одной - единственной протоклетки. Сколько времени тратят люди, чтобы найти себе партнера для секса! А ведь это, по сути, низменный, животный инстинкт. Время, которое самец тратит в поисках самки, можно было бы занять для искусства, для науки, для медицины, словом, использовать его с пользой для человечества. А вместо этого люди страдают, тратят свое здоровье, сокращая дни и без того короткой жизни, ради всего лишь поиска другого полового органа, обрамленного в привлекательное тело с милой мордашкой. Рассуди сама - наивысшее в жизни наслаждение испытывает человек во время соития, когда мужчина и женщина становятся одним организмом. А почему? А потому, что в этот самый момент человек становится двуполым существом, андрогином. Бог - мужское существо. Так понимают его люди. Само слово "бог" уже имеет мужской род. Сатана - полная противоположность бога, значит, она - женское существо. Мир построен на двоичности. Единица и ноль, инь и янь, черное и белое. Гармония в мире наступит лишь тогда, когда бог и Сатана соединятся вместе, став одним существом. Тогда не будет плохих и хороших, тогда не будет людских раздоров, тогда человек обретет долгожданное бессмертие. Знак, который ты видела в моем офисе, есть крест андрогина, двойной крест, на котором богом распяты мужчина и женщина. Христиане носят свой крест, как вечное напоминание о муках одного лишь Спасителя, а я ношу свой двойной крест, как напоминание о вечных муках всего человечества. Он опущен вниз, к Земле, потому что Земля, Гея (почувствуй красоту этого андрогинного слова!), всегда была матерью не только людей, но и богов. Распятые дети склонили головы к матери, и черпают у нее силы бороться за право быть не только подобием, но и явным образом.... Но, тише. Начинается собрание!
   Графиня умолкла. Айна с трудом переключила свое внимание на происходящее в зале.
   Погас свет. Наполовину заполненный публикой зал, погрузился в приятный полумрак. Потом торжественно заиграл электроорган, прожекторы осветили устланную шахматным ковром сцену, и герб, изображавший звезду Давида, причем треугольник звезды, обращенный вершиной вверх, был золотым, со вписанным в него глазом, напоминавшим египетский иероглиф, а треугольник, обращенный вниз, был черным, и служил как - бы фоном для золотого. Из-за кулис вышли шесть человек, облаченные в лиловые атласные мантии. Одного из них, на груди которого, на шейной золотой цепи висел блистающий алмазами орден с мальтийским крестом, Айна сразу узнала. Только вчера она видела его в вечерних новостях, этот человек делал доклад президенту.
   Господа в мантиях расселись в президиуме, а известный Айне человек вышел на трибуну, и прочитал без бумажки длинную речь, начав ее словами:
   - Мы рады приветствовать наших братьев, собравшихся в стенах этого скромного зала с одной лишь единственной целью - множить очаг наших светлых идей на сей плодородной земле. Более благой цели трудно себе представить. Грядущее обильно и наполнено светом истины...
   - Что здесь происходит? - пораженная донельзя происходящим действием, спросила Графиню Айна.
   - Здесь происходит собрание масонской ложи. Молодое новорусское масонство, скажу тебе откровенно, напоминает больше театр, чем серьезное собрание серьезных людей. Я знала многих старых масонов, они были другими. Но, тем не менее, за вход в этот театр берут дорого. Некоторые пришли сюда для того, чтобы их посвятили в братство, а сидящие в президиуме - масоны, имеющие очень высокие степени посвящения. Как ты видишь, это известные люди, наделенные огромной властью. Мы сейчас наблюдаем с тобой как-бы второй слой пирога, имя которому - человеческое общество. Первый, подгорелый, с корочкой, назывался "Гавриков", он стоит на серой салфетке серого человечества, а это - второй слой. Эти люди уже не витают в облаках. Они знают жизнь такой, какой она есть, и трезво смотрят на вещи, зная законы, по которым живет человеческое общество. Они лишены пустых эмоций, принижающих человеческое "Я" - сентиментальности, сострадания к ближнему, милосердия. Этих эмоций, в действительности нет, они лишь другое выражение человеческого эго, и не более того. Зачем милосердие? Чтобы получить место в раю. Уже корысть. Зачем сострадание? Чтобы показать страдающему, что ты - выше его, потому что ты сам не страдаешь, потому, можешь позволить себе сочувствовать страдающему. Что есть сентиментальность? Лишь стремление показаться окружающим в вечно модном качестве, и все. У тех, кто сидит в зале, ничего этого нет. Их ум холоден и остер, их действия четки и рассчитаны вперед на много шагов. Они знают, что было, и что будет. Они жертвуют тысячами ради благополучия миллионов. Каждый из них имеет власть, и управляет серыми людьми и гавриковыми. Прекрасно управляет. А те и рады тому, рады каждой копейке, которую бросают им сверху, рады читать книги, которые кроме серых никто не читает, рады смотреть серые фильмы, есть серую, полусинтетическую еду и одеваться в серый ширпотреб. Давай для понятности называть тех, кто сидит в зале, просто Людьми. Итак, что делают Люди? А Люди просто живут, долго живут, потому что у них есть деньги, чтобы платить известнейшим врачам, они наслаждаются всеми благами жизни - властью, женщинами, едой, искусством, наконец, самой планетой, ее лучшими уголками. И это, поверь мне, есть высшее человеческое счастье - способность жить долго, наслаждаясь жизнью, потому что ад и рай всего лишь сказки для верующих. До рождения было Ничто, и после смерти наступает Ничто, потому что умирая, человек возвращается к первоначалу, исчезает, растворяется, становясь частью Жизнедержащей Матери, Сатаны и целиком подчиняясь ее воле. Бог, Жизнедержащий Отец, пассивно пребывает рядом с Жизнедержащей Матерью. Он существует лишь как часть Сатаны, необходимая для мировой гармонии, для устойчивости Вселенной. В земном масштабе каждый человек - частица своей матери. И в космическом масштабе человек, вернее его душа - частица Жизнедержащей матери, но для нее он лишь клеточка, кирпичик, строительный материал, на короткий период своей жизни вышедший из нее. Как атом. Тебе же все равно, что думают о тебе и о себе атомы, из которых ты состоишь, которые постоянно то приходят в структуру твоего тела, то выходят из него. Для тебя главное другое. Есть эти атомы - есть ты, нет атомов, нет тебя. Но, опять же, один конкретный атом ничего не решает. Для тебя он что есть, что его нет. Без тебя Жизнедержашая Матерь не станет слабее, но с ней, наполненная крупицей ее силы, станешь сильнее ты, еще живая ты, еще не ставшая частью чужого вселенского "я". Ты станешь сильнее и обретешь власть над людьми.
   Истинные Люди, хотя и владеют многими тайнами, недоступными серым и гавриковым, все же, в чем-то напоминают гавриковых. Почему? А хотя - бы потому, что участвуют в этом масонском маскараде. По большому счету, их тоже водит чья-то рука. Они тоже, чье-то послушное стадо. Видишь тот глаз, нарисованный на звезде? Это Всевидящее Око, Большой Брат, Тот, Кто Велит. Это уже, дорогая моя, третий слой пирога, скрытый от глаз и серых, и гавриковых, и Людей. Назовем этот третий слой Неизвестными. Они имеют все и могут все. Неизвестных мало, но они есть, и они тоже исполняют волю, но это уже воля нечеловеческая. Это НАДчеловеческая воля... Мы с тобой являемся счастливейшими из людей, потому что имеем шанс стать на одну ступень с Неизвестными, прикоснуться к надчеловеческой воле, к высшей силе Жизнедержащей Матери. Этот шанс - ритуал, который ты совершишь вместе с Вадимом. А ты его совершишь, я уверена в этом, потому что отчаянно хочешь быть Человеком. Помнишь, ты сказала, что после ритуала ощутила в душе пустоту, словно отдала кусочек души, словно на мгновение умерла? Ты действительно на мгновение умерла, на одно мгновение стала частью Жизнедержащей Матери. И вот ты уже находишь в себе силы бороться за свободу Вадима. Разве раньше ты, робкая и забитая, осмелилась бы совершить подобное? Во время ритуала ты потеряла лишь ничтожную крупицу себя, ты умерла на стотысячную долю секунды. А ты представляешь, какую силу обретешь ты, если используешь все возможности ритуала? Если рядом с тобой будет умелый, знающий наставник, а не несчастная Маша, которая и сама толком не поняла, что произошло в подвале? Ты представляешь?..
  
   Глаза Айны горели огнем. Черты лица ужесточались. Если бы в эту минуту ее видела мать, она бы не узнала свою дочь. В Айне совершалось великое внутреннее преображение. Прикоснувшись к изнанке жизни, увидев ее анатомический срез, так умело сделанный Графиней, она уже не могла оторваться от этой, неизвестной ей прежде, жизни, словно от наркотика, и смертельно желала быть там, на сцене театра, среди больших людей в мантиях, властвовать теми людьми, и вообще, всем миром. У нее есть шанс. Ни у кого нет, а у нее есть. Она ждала его всю жизнь. Ждала допоздна в холодном детском саду, в половине восьмого вечера, когда мама мыла полы в своей консультации, а она, глупенькая, наивная девчушка, плакала от того, что ее, последнюю, заставляли убирать игрушки, разбросанные другими детьми, радостными, улыбающимися, потому что у них были и папа, и мама, и время чтобы поиграть дома. Она ждала его в школе, в продленке, когда ела остывший невкусный казенный суп. Она ждала его в шестнадцать лет, когда, не отрывая глаз, смотрела на изящные туфли Аньки Бобченко, чья мать работала в Горторге. Она ждала его в семнадцать лет, одинокими вечерами, когда мать ходила трахаться к плешивому ректору мединститута, ради того, чтобы ее дочь стала врачом. Она ждала этот шанс в институте, постоянно терзаясь мыслью о том, что она будет делать после его окончания. Она ждала его в пустом коридоре, последней сдавая зачет, потому что у нее не было денег на взятку. Она ждала его неделю назад, потому что не могла вырвать из тюрьмы того самого Вадима, которого остервенело хотела с восьмого класса. Она ждала... И ее ожидание закончилось. Не важно, кем считает себя Графиня, важно, что она дает ей этот самый единственный шанс.
   Оторвавшись от дум, Айна порывисто схватила руку Графини, и нежно коснулась шершавой старческой кожи губами. Она сделает для Графини все, и будет сама сидеть на крыше этого чертового мира!
   На обратной дороге они вновь остановились возле старинного особняка. И Айна увидела то, на что прежде не обращала внимания - треугольный фронтон со вписанным в него, еле заметным всевидящим оком, и две колонны, поддерживаюшие фронтон. Инь и янь. Черное и белое.
  
  
  
  
  

Глава V

   Вадим проснулся от резкого толчка. Он давным - давно уже не просыпался сам. Его всегда будили. Тело обволакивала приятная зудящая истома, происхождения которой он, совсем сонный, еще не осознал. Вадим чувствовал себя отдохнувшим. Когда пришел его срок спать, он уснул спокойно, потому что цыган, несмотря на все опасения, его не тронул. А камера.... А черт с ней, с камерой. Нехай пялится!
   И вновь - резкий толчок. Остатки сна исчезли мгновенно. Вадим, наконец, ощутил все, и все понял. Он лежал на койке, уткнувшись лицом в подушку. Он был без брюк, его ягодицы мерно сжимались сильными пальцами, и это было приятно, это вызывало ту самую зудящую истому. А то горячее и упругое, что мягко упиралось в предстательную железу, и наполняло член кровью, давало почти оргазмическое наслаждение. Так любила делать Маринка с физмата, которую до тюрьмы трахал Вадим - незадолго до эрекции вводить в задний проход палец, а потом, давя им на простату, вызывать ни с чем не сравнимый кайф... А сейчас трахали Вадима. Это делал цыган, и вся камера стояла вокруг и с любопытством наблюдала за процессом. Толчки становились все чаще. Вадим почувствовал, как на копчик капнуло что-то влажное, наверное, слюна. Цыган застонал и забился в судорогах, а потом резким движением отстранился от Вадима, шлепнув его напоследок по заду. Опустошенный, Вадим рухнул на койку. Из ануса к мошонке потекла чужая сперма. Вадим лежал, не вытираясь. Сперма холодила промежность. Так мокро было в далеком детстве, когда мама купала его, а потом клала, завернутого в простыню, в постель. Вадиму на койку бросили его вещи, сигареты, ложку с согнутой ручкой и миску с мятым краем. Представление закончилось. Вся камера от него отвернулась. Верхние нары оказались пустыми. Теперь этот угол камеры был углом педерастов. То есть его, Вадима. Краем одеяла Вадим вытер сперму, надел брюки, раскрыл пакет с едой и стал есть колбасу, заедая печеньем, как Мальчиш-Плохиш из сказки Гайдара. Он делал это не потому, что хотел есть, а потому, что надо было чем-то занять себя. Вадимом овладела апатия. После всего случившегося, его не трогало ничего. И, жуя московскую колбасу, он спокойно думал о том, из чего соорудит себе удавку.
   Все остальные двадцать четыре человека, сгрудились у противоположной стены. Совершив над Вадимом акт мужеложства, цыган обрек всю камеру жить на половине прежнего пространства. Заключенные стоически терпели. Большинство из них зашли в тюрьму впервые, и боялись зоны и ее суровых законов. Этим умело пользовался авторитетный Малюков, молчаливо потворствуемый несколькими бывалыми, но менее авторитетными сокамерниками. Но Вадим всего этого не знал. Чужая сперма новокаином разлилась в его душе, и душа онемела, став холодно - бесчувственной. Разум оказался свободным от мыслей, а тело - от ненужных эмоций. Наевшись, Вадим свернулся калачиком и впал в забытье. По коже бегали зябкие мурашки, но он не обращал внимания на холод. Сознание отстранилось от всего земного и устремилось вперед по черному коридору, в конце которого сияла крохотная звездочка. Звездочка росла и росла, и стала планеткой, где небывалая река омывала тихие песчаные берега, где в безоблачных небесах цвета кофе с молоком, сияло неяркое, ласковое солнце. Вадим сел на коричневый, мягкий песок и стал смотреть в нескончаемую даль, на колышимый легким ветром океан степного разнотравья, и табуны белых коней, пасущиеся почти у самого горизонта.
  
   А за тюремной стеной, в морозной ночи кружились искристые снежинки. Всего лишь в каких-то трех автобусных остановках от страдалища, в теплой, уютной квартире, завернувшись в пуховое одеяло, спала Айна. На полу валялась раскрытая книга, которую девушка читала перед сном, на столике остывал невыпитый чай с лимоном. Айне снился сон. Она бродила в пасмурном городе, где окна домов не имели стекол, и зияли пустым мраком комнат, как глазницы черепа. Айне встречались угрюмые люди с потухшими бесцветными глазами. Заслышав ее шаги, люди поднимали головы, и, заметив в Айне какую-то особенность, непостижимую для нее, в страхе кидались прочь, в глухие лабиринты улочек. Айна бродила по городу, стуча каблучками по булыжной мостовой, и что-то, или кого-то, искала. Она услышала плеск воды, словно где-то неподалеку бил родник, и пошла на этот живой звук. Айна увидела обычный кирпичный, пятиэтажный дом, с такими же пустыми окнами, как и везде в этом невеселом городе. Из под фасадной стены дома бил родник. Водяные струи, ласково журча, стекали в обширную щебенчатую яму, похожую на воронку от бомбы. На дне ямы стояла пожилая женщина в ветхих свободных одеждах из грубой, серой ткани. Женщина старательно набирала горстями воду в глиняную амфору. Седые волнистые волосы со смоляными прожилками прилипли к потному лбу. Женщина зачерпнула очередную горсть, и, рассмотрев что-то в воде, пролила ее на землю.
   - Опять песок. Всюду песок, - вздохнула женщина, подняла голову и увидела Айну.
   - Я очень хочу пить, - сказала Айна,- дайте, пожалуйста, воды...
   Женщина наклонила амфору к подставленной Айной горсти. Из сосуда потек серый, обжигающий ладони песок.
   - Пей.
   - Но ведь в сосуде была вода! - воскликнула Айна.
   - Там всегда был песок, - отвечала женщина, - сплошной песок, всюду песок...
   - Но я хочу воды!
   - Проснись и попей. Ведь ты пока только спишь...
   - Я не могу проснуться, я должна кого- то найти в этом городе.
   - Я знаю. Каждый из нас ищет в этом городе кого-то, или чего-то. Но ты лучше проснись. Пока можешь...
   Айне сделалось страшно, и она проснулась. Горло пересохло и горело огнем.
   Айна увидела стакан с чаем и высосала напиток до капли. Тут же лоб покрылся испариной, грудь тронул озноб. Айна поняла, что заболела. Ей стало до невозможности обидно, ведь после завтра она должна совершить ритуал, который перевернет всю ее жизнь! Ну почему, почему все в жизни складывается именно так? Нет, она не будет отлеживаться. Она придет, непременно придет. Приползет из последних сил, как Маша в тот день... Боже! Как Маша! В ту субботу Маша тоже была больна! Значит это не просто болезнь, значит это знак, символ, который она, Айна, должна понять, и она его поняла - она исполнит волю Графини, и все у нее получится! Несмотря на усиливающуюся лихорадку и ломоту в костях, Айна испытала великое облегчение. Она потушила ночник, и уснула с чувством выполненного долга.
  
   Вадим не спал. Он ждал ответа. Когда - то он пробовал гадать по Книге перемен. Результаты всегда оказывались на удивление точны и помогали разобраться в сложившейся жизненной ситуации. Так же было и сейчас. Вадим не искал ответ на конкретный вопрос, он пытался найти объяснение ситуации, распутать клубок событий и следствий, в котором сейчас оказался. Он ждал ответа от небес цвета кофе с молоком, от неяркого солнца, от разливов трав, от диких табунов. Ожидание длилось неимоверно долго, но оно увенчалось успехом. Ответ пришел. И Вадим удивился его все объясняющей простоте.
   Хозяином положения был не Малюков, а он сам. Это из-за него двадцать пять человек спали по два часа в сутки, это из-за него люди не могли встать и более - менее свободно погулять по камере, размять отекшие от изнуряющего сидения члены. Из-за него, но не по его вине, а по вине цыгана.
   Вадим должен ждать. Пусть каждый из тех двадцати пяти наестся до подбородка условиями, в которые вверг камеру опрометчивый поступок Малюкова. А потом Вадим сделает свой ход. Если он правильно понял тюрьму, выиграет он, Вадим, но не Малюков. Тянулись бессмысленные часы. Вадима не вызывали ни на допрос, ни к адвокату. Ему не приносили передач. Впервые, за все время пребывания в СИЗО, он почувствовал себя брошенным. Он перестал жить. Он просто смотрел бесцветное кино под названием "Моя жизнь". В камере горел постоянный, однообразный свет, люди ели, пили, спали, курили, ходили на парашу, снова ели, портили воздух. Когда случалось последнее, наступало некое оживление и вся камера, за исключением спящих, начинала азартно искать виноватого, а, найдя, устраивала суд, на котором прокурором, судьей и адвокатом был Митяй. Он артистично исполнял свои роли, вызывая дружный смех. Если он спал, пердуна сажали под стол - "в КПЗ", до пробуждения Митяя. Наказания были разные - постучать в кормушку, а когда она откроется, и надзиратель скажет ругательную речь, умудриться собрать на "промокашку" (туалетную бумагу), капли его слюны. Потом эту бумагу рассматривали на свет, удостоверяя присутствие на ней брызг, а Митяй снимал штаны и подтирался ею. Еще могли заставить "спеть на бис", то есть громко испортить атмосферу еще раз, так, чтобы слышали все. Если не получалось, желающие ставили виноватому "кирчу" - били по затылку сложенной в горсть ладонью. Если авторитет виновного был небольшим, "кирчи" ставились особенно усердно, так что наказуемый мог потерять на несколько секунд сознание. Но, к сожалению, третий день никто не пердел, поэтому камера слушала рассказ Валерика о Мулинском дизбате. Валерик там сидел, когда служил в армии.
   - Когда у нас был воронежский кулак, он мастевым жизни не давал. Их притесняли все и делали с ними все, что угодно. Такой устав кулак поставил. Если сам не будешь мастевых зашибать - тебя зашибут. А потом старый кулак освободился, и кулаком стал казах. Ну с ним совсем все по-другому было. Он мастевых совсем не трогал и нам запрещал. Те жили своей жизнью, мы - своей. Гоняли нас там по плацу сутки напролет. И знаете, шаг у нас был особенный. Кремлевские курсанты шагали с оттяжкой носка, и как-бы с замедлением шага. Я когда перед дисбатом в Лефортово сидел, насмотрелся на них. Их казарма прямо рядом с тюрьмой была, через забор. Забор - сетка. И мы на прогулках видели их занятия.
   - Мудро придумано, - вставил кто-то слово, Вадиму показалось, что Митяй, - в случае бунта - рядом целый полк!
   - Так это же специально так было устроено, ясное дело, - продолжал рассказчик, - ну так вот. А у нас, у дисбата, шаг был другой. Четкий, настоящий военный шаг. Раз! Как отрубил. Когда в Москву приезжали братья по оружию - чехи там всякие, немцы, поляки, перед ними маршировали не кремлевцы, а дисбатовцы. Это исторический факт! За неделю до смотра ребят подкормили, подлечили, обули, одели, и они прошли так, что их шаги были как выстрелы из орудий - тысяча ног разом по бетону шлепает! У нас в дисбате за два года раз пять плац заново бетонировали. Потому что при одновременном ударе полка сапогами по бетону в нем возникают какие-то разрушительные вибрации. Я до дисбата на флоте служил. Привык к ботиночкам. А тут как обул сапоги... А они тяжеленные... Спрашиваю - как же в таких маршировать? Научишься, - отвечают... - рассказчик вздохнул, видно ему вспомнилось "учение"...
   В разговоре наступила некая пауза, которую нужно было чем-то заполнить. Кто-то попытался продолжить тему, но ничего не получилось. Тогда Митяй от нечего делать отправился справлять нужду, но по дороге споткнулся о человека.
   - Эй, ты чего разлегся? - спросил его Митяй, тормоша за плечо. Человек не шевелился. Митяй пощупал его пульс.
   - Умер, - как сам собою разумеющийся факт, доложил он остальным, - еще теплый.
   Митяй вернулся, сел на скамейку рядом с цыганом, и, обняв за плечи авторитета, сказал громко, чтобы вся камера слышала:
   - Из-за тебя умер.
   Малюков вскочил. Он побагровел и стал производить руками какие-то странные, колышущиеся движения. Наблюдая за ним, Вадим с улыбкой отметил про себя, что сейчас он стал похож на спрута. Митяй продолжал сидеть. Он пристально смотрел на Малюкова и улыбался. Потом Митяй встал и, как будто ничего не произошло, отправился к параше. Отжурчав, он постучал ногами в дверь. Окошко открылось.
   - Старшой, забери трупа, а то он уже пахнет.
   - Кто умер? - поинтересовался надзиратель, разглядывая в окошко труп.
   - Валера, кто у нас умер? - спросил Митяй, хотя прекрасно знал кто.
   Шустрый Валерик перевернул мертвеца.
   - Севастьянов Петр Авдеевич.
   - Старик Севастьянов, - громко сказал в кормушку Митяй.
   - А почему левые нары пустые? У вас что, мастевый завелся? - лукаво улыбаясь, поинтересовался надзиратель.
   - Да нет, - отвечал еле слышно Митяй, - все трупа изучают, а Вадим просто прихворал.
   - А-а-а... - понимающе протянул надзиратель и закрыл кормушку. Десятью минутами позже пришел врач, охрана и двое заключенных из тюремной обслуги. Когда открылась дверь, Митяй прогнал Вадима на парашу.
   - Сиди тут, дрищи, пока конвой не уйдет.
   Поведение Митяя насторожило Вадима, да и не только его. Выходило, что Митяй не считал Вадима мастевым. Все разрешилось после ухода врача. Когда труп унесли, Митяй громко объявил:
   - Я предлагаю снять с Вадима масть. Иначе, мы все передохнем от недосыпания. В камере много больных. И суд не у всех завтра. В соседних камерах о Вадиме пока никто не знает. Он не нарушал закон и его вина не доказана. Кто "за" ?
   Все молчали. Митяй имел большой авторитет, больший, чем у Малюкова. Спорить с ним никто не хотел. Умные понимали, что причина такого поступка Митяя крылась вовсе не в желании помочь Вадиму - в тюрьме, как и на воле, человек человеку волк, предатель и враг. Митяй просто хотел унизить цыгана, совсем сломить его авторитет, стать единоличным хозяином камеры. Запах смерти еще не успел выветриться из камеры, и все почувствовали, что после такого дерзкого заявления, он стал даже гуще. Адвокат Борис Владимирович как-то рассказывал Вадиму, что Митяю (Дмитрию Соловцу) грозит большой срок за жестокое убийство директора одного магазина, с которым тот повздорил в сауне. Выходило, что Митяй, зная, что его ждет, поднимал свой авторитет, готовя почву перед отбытием на зону. Малюков не сказал ничего. Вздумай он возразить, он мог бы не проснуться, задушенный во сне подушкой, или заколотый заточкой, а убивать Митяя цыган не хотел, так как ожидал оправдательного решения суда. Милюков безучастно сидел за столом, спиной к Митяю, и хрустел печеньем, шумно запивая его лимонадом.
   Митяй столкнул Вадима с койки, и загнал на верхние и нижние нары двух зашуганных доходяг.
   - Спите, - сказал им Митяй, - четыре часа.
   Вадиму заменили миску и ложку, и заключенные молчаливо приняли его в свой безучастный круг. Вадим не заметил на их лицах ни неприязни, ни радости. Только Митяй изредка косился в сторону Вадима. Встретившись с ним взглядом, Вадим незаметно прошептал губами "спасибо". Митяй сразу отвернулся, но прекрасно все понял, и, что было видно по нему, испытал удовлетворение.
   Принесли баланду. Вадим со своей миской сел на пол в дальний угол, и стал хлебать серую жижу, заедая обед вязким, ноздреватым хлебом. Он все еще ел баланду, когда открылась дверь, и голос надзирателя глухо сказал:
   - Дерябин, с вещами...
  
  
  

Глава VI

   Зима завладела землей. Серая, промозглая, унылая зима. Всюду лежал снег, покрытый ледяной коркой. Над покатой крышей СИЗО в холодном небе неслись рваные, серые облака. Несколько ворон, борясь с ветром, отчаянно пробирались куда - то в воздушном пространстве. Вадим плотнее закутался в дубленку, и, сжимая в кроссовках озяблые пальцы, долго смотрел на серые ворота тюрьмы, в которые въезжал очередной автозак. Вадим все еще был там, на третьем этаже, в третьей от угла камере. Он нашел это окно, закрытое железным намордником, и когда смотрел на него, через стекло дядиного "Пассата", отчетливо видел СВОЮ камеру, Митяя, цыгана, Валерика, представлял мертвого Севастьянова, серого, насквозь пропитанного холодом погреба, вспоминал недоеденную пайку, оставшуюся в камере. Вадим очень хотел есть. Всего остального, что хочет человек, обычный, нормальный человек, он еще не мог хотеть, потому что после двух месяцев пребывания в тюрьме, забыл, что это хотеть можно. Айна, сидевшая рядом, положила его голову на колени, и стала гладить липкие, пахнущие тюрьмой и немытым телом, волосы. Она выбирала перхоть, расчесывала длинными ногтями пряди, пытаясь придать им, хоть какое-то подобие прически. Каждое ее прикосновение все больше и больше пробуждало в Вадиме прежнего человека. Он воскрешался, его оцепеневшая душа медленно таяла от женского, почти материнского, тепла. Айна рассказывала ему что-то о новом адвокате, об эксгумации Машиного тела, и о том, что повторная экспертиза, проведенная экспертами из Москвы, показала, что шею Маше сломал левша, а Вадим был правшой, что характер повреждений очень странный, и, по расположению кровоподтеков, создается впечатление, будто Маша сама свернула себе шею. Вадим слушал все это краем уха, еще не понимая смысла слов Айны. Пока ему это было не нужно. Ему хватало подспудного ощущения того, что больше в тюрьму он не вернется. Он понял это в тот самый миг, когда надзиратель произнес его фамилию.
   Машина подъехала к дому Вадима. Дядя поднялся наверх, помог отнести вещи и сумку с продуктами. Прощаясь, он прижал к груди голову племянника, и зашептал ему что-то скороговоркой в макушку. Потом посмотрел через его плечо на Айну, и та прочитала полных слез, глазах Виккентия Львовича, свой смертный приговор.
   - До свидания, - сказала Айна, отметив про себя, что с точки зрения иридиологии, Виккентий Львович явно страдает язвой желудка.
   - Я приеду завтра, - ответил дядя, тронул, как в детстве, курносый веснушчатый нос Вадима, подмигнул племяннику, и ушел сутулый, старый.
   Вадим прошел в зал и сел в то самое кресло, где когда-то спала обнаженная Маша. Квартира была тщательно убрана. Судя по тому, как уверенно чувствовала себя в ней Айна, уборку сделала она, и никто другой. Вадим услышал знакомый шум воды, падающей в ванну, гул пламени в газовой колонке. Электрический нагреватель источал нежное тепло. И по мере того, как проходил озноб, Вадим все больше погружался в привычную, человеческую жизнь. Он слегка задремал в кресле, и Айна уютно накрыла его пледом. Потом она повела Вадима купаться, сама раздела, а когда он погрузился в блаженно-теплую воду, села рядом, на краешек ванны. Она гладила его исхудалые, изжелто-серые плечи, массировала голову, погрузив пальцы в мокрые волосы, и, не отрываясь, смотрела на него, впитывая взглядом каждую пору, каждый волосок дорогого тела. Когда Вадим согрелся, Айна вымыла ему голову пахнущим травами шампунем, после чего взяла губку, намылила ее лавандовым мылом и стала тереть торс. Она включила душ и сделала воду нежно-теплой. Упругие струйки вонзались в кожу, разливая истому, и уносили с собой, осевший на коже липкой коркой, воздух тюрьмы. Вадим поднялся во весь рост. Айна намылила руки, и, скользя намыленными ладонями по бедрам и промежности, очистила их от скверны, а когда водяные струи омыли живот и ноги, охватила левой ладонью мошонку, чуть сжала ее, а правой взяла член, и, облизав свои полные алые губы, вложила его во влажный рот. Ее язык быстро-быстро скользил по головке, губы то сжимали насосом член, то расслаблялись, и тогда потоки слюны омывали головку, а скольжение языка становилось быстрее. Когда член налился горячей кровью, и Айне показалось, что он заполнил весь рот, пронзив ее всю, насквозь, она крепко сжала пальцами его основание, сделала ладонью несколько быстрых, возвратных движений, и всосав головку в рот так глубоко, как это было возможно, сдавила ее , огненную, огромную, языком. Вадим застонал, и, опершись рукой на смеситель, стал выбрасывать в ее рот толчками горячее, острое на вкус, семя. Айна копила его во рту, и часто - часто водила языком по головке, размазывая сперму и слюну, пока Вадим не почувствовал в члене сладкую боль. Он отпрянул. Айна сглотнула, усадила бледного Вадима в ванну, вынула пробку, включила душ. Ровные струи напомнили Вадиму дождь. Это не мог быть земной дождь. Все известные Вадиму земные дожди, были холодными, с тяжелыми грубыми каплями. А этот дождь был на удивление теплым и ласковым. Наверное, таким был первый дождь на Земле, когда из непорочной чистоты новорожденного мира, родилась Любовь. А может подобные дожди знал мир с небесами цвета кофе с молоком? Дождь лил долго и приятно, но и он кончился. Лишь это произошло, Вадима завернули в нагретое тепло пушистого махрового полотенца. А потом, исчезло и полотенце. С полминуты Вадим стоял абсолютно гол, его кожа, источавшая легкий пар, дышала каждой порой.
   - Теперь - обедать! - объявила Айна.
   Вадим надел халат, и они пошли обедать.
   Обед был, в общем-то, простым. На что-то особенное ни у Виккентия Львовича, ни, разумеется, у Айны, просто не хватало денег. Они ушли на передачи, экспертизы и адвокатов. На столе стояли: наваристый борщ, взбитое со сливками картофельное пюре и сочный, истекавший кровью, бифштекс. В вазочке лежали очищенные апельсины. На краю стола потела ледяная бутылка "Гжелки".
   - Начнем? - заговорщицки спросила Айна.
   - Начнем, - сказал Вадим, и Айна с облегчением почувствовала, что он стал прежним Вадимом, тем, кого она любила много-много лет. Айна налила в тарелку багровый от свеклы борщ, добавила сметану. На поверхности борща плавали золотистые тонкие жиринки и кусочки костного мозга. Борщ пах томатом и пряной кинзой, добавлявшей аромату особую, приятную горчинку, а вкусу - ни с чем не сравнимую оскомину. Вадим размешал сметану, и, зачерпнув суп, медленно поднес ложку ко рту. Борщ был густым, настоящим. Вадим никогда не ел такого борща.
   - Нравится? - спросила Айна.
   - Обалденно!
   - Мама научила готовить. Она же у меня наполовину хохлушечка.... Тут весь смысл в поджарке. Трешь на терке лук, свеклу и морковь, поджариваешь все это на чугунной сковороде, солишь, перчишь, а потом добавляешь в бульон.... Водочку будешь?
   - Буду! - чуть не крикнул Вадим.
   - Тогда давай!
   Вадим свернул синюю пластмассовую пробку и разлил в рюмочки кристальную жидкость.
   - За любовь! - сказала Айна.
   - За нас! - воскликнул к ее восторгу, Вадим.
   Они выпили. Айна закусила ломтиком лимона, а Вадим - ложкой борща. Вадиму это понравилось. Он налил себе еще водки, выпил, и снова закусил борщом. Прелесть! Он и не знал, что это так вкусно - закусывать водку борщом. Он съел борщ до дна, без остатка, а потом разом проглотил и мягкий бифштекс, посыпанный жареным, золотистым луком, и картофель, воздушный, с запахом молока, съел три дольки апельсина и поплыл в блаженстве. Айна уложила Вадима в постель, а сама выпила еще водки, и стала мыть посуду. Она думала о том, что благодаря Графине, а значит, благодаря Сатане, получит все, что желает - Вадима, квартиру и беззаботную жизнь. А Вадим видел во сне камеру, Малюкова и Митяя. Малюков трахал Митяя, а Вадим лежал на нарах, смотрел на половой акт и ел краковскую колбасу...
   В половине десятого вечера позвонил Виккентий Львович. Трубку сняла обнаженная Айна.
   - Спите?
   - Вадим - да, я - еще нет.
   - Ты рассказала ему обо всем?
   - Нет.
   - Правильно сделала. Пусть он придет в себя. Кстати, как его самочувствие?
   - Прекрасно.
   - Ты знаешь, что будет, если.... - Виккентий Львович запнулся, не докончив фразы.
   - Конечно.
   - Своими руками... Ты меня поняла?
   - До завтра, - ответила Виккентию Львовичу трубка. Связь прервалась.
   Дядя достал из пачки сигарету и, несмотря на мороз, в одной рубашке вышел на балкон. Он курил и думал об этой странной женщине, называющей себя Графиней и ее сумасбродном условии. Но... Графиня платила деньги, реальные деньги. И, похоже, настроена была весьма решительно насчет Вадима. А у него, директора дохлого ЗАО, деньги давно кончились. Он ездил на служебном "Пассате" потому что свою "девятку" продал месяц назад, и спал на раскладушке в совершенно пустой квартире, где вся обстановка состояла из стола, стула и портрета его покойного брата с семьей. Зина в последнее время не приходила к нему, да он особенно и не жалел. Если будет нужно, он продаст и квартиру, но его Вадим, последний родной человек на Земле, не будет сидеть в тюрьме. Черт с ней, с Графиней. Пусть Вадим удовлетворит ее извращенные пристрастия. Пусть! Главное, чтобы он никогда больше не увидел ТЕХ стен, не услышал ТЕХ звуков, не вдохнул ТОТ воздух...
   Красная звездочка брошенной непотушенной сигареты утонула во мраке. Виккентий Львович вернулся в дом. Он налил обычный вечерний стакан кефира, к которому так привык после операции, сел на скрипучую раскладушку. Дорогие обои, последний остаток былой роскоши, его раздражали. В пустой квартире они смотрелись более, чем нелепо. Виккентий Львович вдруг захотел их сорвать, но сдержался. Чтобы успокоиться, он стал потихоньку прихлебывать кефир. В дверь позвонили. Виккентий Львович поставил стакан на пол и поплелся в прихожую. Открыл дверь. На пороге стояла Зина.
   - Здравствуй, Витя, - сказала она, - я принесла тебе ужин.
   Зина показала объемистый пакет, в котором угадывались очертания кастрюли.
   Виккентий Львович взял пакет и отступил на шаг, пропуская подругу в дом.
   - Через порог не берут, а то пожар будет, - произнесла Зина, осматривая прихожую, - ты и люстру продал?
   - Продал... Вадим вернулся.
   - А я знаю. Гена позвонил.
   - Он сейчас у себя, с Айной.
   - Кто такая? - промурлыкала гостья, высвобождая руки из дубленки.
   - Подружка.
   - Странное имя. Она японка?
   - Нет, не японка. Почему японка ?
   - Ой, помоги мне расстегнуть сапог, - болезненно поморщилась Зина, садясь на пуф.
   Виккентий Львович по-рыцарски опустился на колено, и стал аккуратно расстегивать молнию замшевого сапога, облегавшего полную, но волнительно - правильную женскую ногу. Между тем, Зина продолжила рассуждения.
   - Почему японка? На острове Хоккайдо живет такой народ - айны. Никто не знает, откуда они пришли, какой расе принадлежат.
   - Да нет, вроде не японка, - задумчиво произнес Виккентий Львович.
   - Викто-о-р! Ты о ком думаешь? Об Айне?
   - Нет, - соврал "Виктор", - стаскивая с Зининой ноги другой сапог. Он думал именно об Айне, и о том, что должно произойти завтра.
   - Тогда, - Зина встала и сладко потянулась, ее груди упруго колыхнулись под изумрудным вечерним платьем, - пойдем есть курицу с чесноком. Готовила сама. Для тебя. Ведь ты говорил, что такую тебе иногда можно. Там еще в пакете есть вино...
   Виккентий Львович аккуратно поставил сапоги и покорно поспешил следом, на кухню. Но когда увидел Зину, раскладывающую дымящиеся ароматные куски в тарелки, он вдруг понял, что надо делать дальше. Он сорвал со стола скатерть, так, что тарелки с мясом разбились, а капли жира забрызгали Зине платье, и выгнал любимую женщину вон из дома. Навсегда.
  
   Глубокой ночью Айна покинула спящего Вадима, наскоро собралась, набросила шубку, завернулась в пуховый платок, и выскочила на мороз. В прозрачном небе плыли звезды. Миллионы желтых очей. Звезды пристально изучали Айну, наблюдая за каждым ее движением. Нарождающийся месяц тонко улыбался ей. Айна прошла в самый глухой угол застывшего парка, опустилась на колени и, устремив мысли к юной Луне, сложила руки на животе - средоточии новой жизни, и зашептала:
   - Мать человеческая, держательница жизни, покровительница женщин и женских влаг! Дай моему чреву спелый плод, а миру - нового человека. Вот, - Айна прокусила на левом запястье, возле большого пальца, венку, - моя жертва тебе, вечновлажная мать! - черные в ночи кровяные капли оросили пушистую снежную гладь, протопив в ней луночки. Айна не вдумывалась в смысл слов молитвы. Слова лились сами собой, рождаясь за секунду до произнесения. Так учила ее Графиня. Молитва не должна быть текстом, заученным наизусть. Молитва должна исходить из души, и каждый раз рожаться заново, ибо лишь в вечном новорождении продолжается жизнь, но не в повторении ранее созданного.
   - Дай, дай, дай мне новую жизнь, приди ко мне, в мой полдень, и не покидай меня никогда.
   Усилившаяся к ночи, лихорадка, мутила рассудок, кружила голову. Жар тела рождал в мозгу самые невероятные образы, облекаемые Айной в слова. Она шептала молитвы, она умывалась снегом с собственной кровью, она ела, наконец, этот льдистый снег, от которого заходились зубы, и наполнялась неземным, таинственным, как лунный свет, счастьем, обнажая в улыбке блестящие крепкие зубы.
   Айна вернулась в дом замерзшая и довольная. Кровь, приглушенная прижатым к запястью снежком, остановилась. Ранка приятно саднила. Воспоминание о принесенной жертве приносило радость.
   Айна осторожно разделась, вымыла руки, заклеила ранку пластырем и поспешила в спальню. Проходя мимо кухни, она увидела в сочившемся сквозь окно, лунном свете, силуэт, сидящего на табурете человека. Человек закинул ногу на ногу и казалось, смотрел на Айну, но та не видела его глаз. Только силуэт, и черное пятно на месте лица. Ей стало невероятно страшно, она вдруг осознала, что сатанистские игры, в которые она стала играть с недавних пор, не шутка, а самая что ни на есть явь. Мир сдвинулся перед глазами. Айна рухнула на пол, потеряв сознание. Из спальни, услышав грохот, прибежал Вадим. Он включил свет и стал хлопать ее по щекам, что-то крича. Айна открыла глаза. Вадим улыбался, пытаясь приободрить ее, и гладил по щеке шершавой, дрожащей от волнения ладонью. Их взгляды встретились. На миг Айна стала прежней Айной, той, которая безответно любила Вадима, и считала сатанизм злом, а не философией человеческого благоденствия. Ей захотелось остаться такой, изначальной, наивной Айной, на всю оставшуюся жизнь, и прожить эту жизнь с Вадимом, но ее ближайшее будущее, каждая его минута, целиком принадлежало железной воле Графини. Ради спасения Вадима она уже не могла оставаться прежней. Айна, прежняя Айна, коснулась лба Вадима пальцами, и успела сказать ему три небесно - чистых слова:
   - Я тебя люблю...
   После чего встала, отряхнулась, и попросила еще счастливого, сонного Вадима, раз он не спит, выслушать ее до конца, и рассказала все о цене, которую они должны заплатить за его свободу. Когда настенные часы пробили половину четвертого, Вадим курил на кухне вторую за полчаса сигарету, стряхивая пепел в блюдце. Курить он научился в тюрьме, чтобы ничем не выделяться из общей массы. Под Вадимом был табурет, на котором недавно сидел призрак, но Вадим этого не знал. Айна сидела напротив, перед чашкой с остывшем кофе, опустошенная и равнодушная ко всему.
   С улицы донесся рокот двигателя поздней машины. Вадим подошел к окну, надеясь хоть как-то отвлечь себя от переполнявших рассудок мыслей. Он увидел в черноте ночи далекие габаритные огни, которые скоро погасли, и вернулся к столу.
   - Идем спать, - устало произнес Вадим, и, не дожидаясь Айны, покинул кухню. Девушка продолжала сидеть за столом, подперев голову ладонями. Она уже спала.
   Виккентий Львович наблюдал из окна "Пассата", как гаснет свет на кухне племянника. Он заглушил двигатель, взял спортивную сумку, где лежали небольшой гвоздодер, завернутая в фольгу, Зинина курица с чесноком, фонарик, пакетик кефира, и покинул нагретый, уютный салон автомобиля. Виккентий Львович закрыл машину, поправил на плече, под пальто, лямку нагрудной кобуры с "Макаровым", купленным на всякий случай года два назад. Такой случай представится ему завтра, вернее, теперь уже сегодня, в полдень. Виккентий Львович направился ко входу в подвал. Там, под номером 66 располагался сарайчик его племянника, Дерябина Вадима Вадимовича, подозреваемого в изнасиловании и жестоком убийстве Креславской Марии Анатольевны, 22 лет, дочери прокурора Креславского, внучки адвоката Креславской, президентской стипендиантки, любовницы.
   Под ногами хрустел снег. Дома с погасшими окнами выглядели мрачными призракам страшного сна. Месяц злорадно ухмылялся Виккентию Львовичу, а ему самому было уже все равно. Он не верил теперь в этой жизни никому, кроме себя и знал, что спасти племянника способен лишь он, и никто другой.
   Петля навесного замка, поддетая фомкой, легко вышла из доски вместе со ржавыми шурупами. Виккентий Львович положил замок в сумку и ступил в холодную влажную тишину. Включив фонарик, он сорвал замок с первого попавшегося сарая и стал выносить банки с компотами и соленьями, и сваливать все это в коллектор, открытый неизвестно кем и для чего . Пару банок он демонстративно разбил на ступенях подвала, набросал вокруг картошки. Сочтя, картину разграбления сарая бомжами убедительной, Виккентий Львович отправился по лабиринтам коридоров в противоположный конец дома, где располагался шестьдесят шестой сарай. Утром люди не станут гадать, кто и зачем взломал подвальную дверь. Все и так ясно. Это хорошо. Его не будут искать раньше времени. Виккентий Львович не торопился. У него в запасе имелось достаточно времени и для того, чтобы найти этот злополучный сарай, и для того, чтобы устроить неподалеку от него укромное убежище до полудня. В подвале было тепло. Под ногами шуршал песок, луч фонаря выхватывал из темноты разномастные номера, замки, двери. Подвал напоминал тюрьму, такую, какую Виккентий Львович рисовал себе в воображении. Ему чудилось, что за дверьми сидят люди, опасные, жестокие преступники, звери с человеческими лицами. Они ждут часа, когда кто-нибудь из жалости откроет двери, и тогда нелюди вырвутся дикой стаей на волю, и первое, что они сделают, вонзят зубы в горло освободителя....Сарай нашелся быстро. Виккентий Львович хорошо помнил эту дверь, которую лично варил когда-то брату, еще будучи главным механиком. В конце коридора, где располагался сарай, нашелся отсек, заполненный картонными коробками. Там Виккентий Львович и бросил свою сумку. Директор дохлого ЗАО съел курицу, выпил кефир, помочился в угол, и почувствовал в себе достаточный запас сил, чтобы продержаться до полудня. Разморенный едой, он зарылся в коробки и вскоре задремал, прислонившись к бетонной стене. Его наручные часы показывали половину пятого.
  
  

Глава VII

   Утром потеплело. Градусник показывал +1. Светило яркое солнце, таял снег. Стволы деревьев почернели от влаги, словно наступила весна. Графиня пришла в половине десятого, когда Айна пила утренний кофе. Вадим лежал на диване, безучастно рассматривая потолок. Когда в спальню вошла незнакомая пожилая женщина, он молниеносно сел, стыдливо заправляя выбившуюся из спортивных брюк футболку. Женщина напоминала врача. Так - по-хозяйски внимательно, без лишних эмоций, смотрит на больного врач, для которого пациент - прежде всего объект для работы, и уж потом - человек, личность. Женщина присела рядом. Мило, но как-то холодно улыбнулась. Одета она была просто - поношенное зимнее пальто, плотный свитер, черные шерстяные брюки.
   - Здравствуйте, - сказал Вадим.
   - Здравствуй. Как самочувствие?
   - Прескверно. Половину ночи не спал.
   - Ссорились?
   Вадим внимательно посмотрел на гостью.
   - Да.
   - Тогда поспи сейчас. Хотя - бы часок. Ты должен быть бодрым. Ложись, ну, что ты?
   Мягко, но упрямо, Графиня уложила Вадима на диван. Он повернулся к ней спиной, закрыл глаза и ощутил на позвонках, между лопаток, легкое прикосновение ее пальцев. Прикосновение было теплым, отчего по коже пробежала мурашчатая волна. Графиня потрепала его волосы, небрежно провела пальцами по спине. Легкая , приятная истома завладела телом. Невольно, Вадим улыбнулся. А по спине бежала новая волна мурашек. Графиня трогала позвонки, пощипывала бока, гладила волосы, все глубже погружая Вадима в томную негу. Он незаметно засыпал. Так засыпают грудные дети - без ненужных дум, забыв про все, всецело отдавшись сладким чарам Морфея. Когда дыхание Вадима стало ровным и глубоким, Графиня сделала ребром ладони на его спине крест, и осторожно покинула спящего. Она прошла на кухню, к Айне, где говорила с ней больше часа, пока Вадим не проснулся и не пришел на кухню. Он выглядел бодрым. Графиня встала из-за стола.
   - Идем, - шепнула Вадиму Айна, - пора.
   Вадим кивнул и пошел одеваться.
   У подъезда, возле скамейки, их ждала смпатичная невысокая девушка, в компании трех пареньков, одного из которых, Айна узнала - он работал охранником в "Сибнефти". Все они робко косились на Вадима и Айну. Девушка держала в руках картонный короб. Айна поняла, что внутри короба находится ЖИВАЯ ЖЕРТВА! Айна стала уже бояться, но, посмотрев на Графиню, на ее уверенную, гордую осанку, успокоилась, решив быть тверже. Пахло сигаретами. Наверное, недавно ребята курили. Айна грубо кашлянула, и Вадим невольно вздрогнул. Так кашляла тогда Маша.... Графиня направилась к подвалу. Остальные, как по команде, двинулись следом. Вот и акации. На снегу валяются стручки, расклеванные птицами. Остановившись перед дверью, Графиня выразительно посмотрела на Вадима, как-бы спрашивая его в последний раз: "Ты готов?" Вадим достал ключи, но они упали в снег, тронув собачье дерьмо. Один из ребят, тот, который работал охранником, поднял их, почистил снегом, вытер белоснежным носовым платком и подал Вадиму. Платок он бросил на снег.
   - Спасибо, - поблагодарил его удивленный Вадим, и открыл замок. Пахнуло сырой картошкой, и, как ни странно, жареным чесноком. Вадим догадался, что запах чеснока просачивается из квартиры на первом этаже, над их головами. Там скрипели половые доски, отчетливо слышались шаги и голоса. Входную дверь заперли на внутреннюю задвижку. Охранник зажег свечи. Первым опять пошел Вадим, как в тот раз, за ним - Айна, Графиня и остальные. Потрескивали фитили - то ли от сырости, то ли рядом действительно пребывал Некто, невидимый. По мере приближения к сараю под номером 66, запах жареного чеснока усиливался. Он был таким аппетитным, что у Вадима заурчало в желудке. Снова заскрипела черная дверь, и по коридорам, как и прежде, прокатилось глухое, недолгое эхо. В сарае стояли все те же подмости с железной клеткой и разложившимся трупиком морской свинки. Парень - охранник аккуратно снял с подмостей клетку, поставил ее в угол. Трупик свинки Графиня попросила оставить на столе. В руках Айны с треском погасла свеча, осталась лишь красноватая звездочка тлеющего фитиля. Графиня принялась завороженно озираться по сторонам, глубоко вдыхая смрадный, застоявшийся мертвый воздух. Она вся была в предчувствии чего-то великого, что должно было вот-вот совершиться в этом сарае. Ее глаза горели задорным огоньком, как у молодой, увлеченной девчушки. Парни открыли коробку, но в ней оказалась вовсе не свинка, а веревки и длинный стилет. Первый охранник, который стоял позади незнакомой девушки, ловким движением заклеил ей рот заранее приготовленным куском скотча, а второй ударил ее кулаком по голове, отчего девушка сразу обмякла и присела.
   - Помоги Гере, - бросил второй охранник третьему, стоявшему позади всех, у двери. Третий медленно подошел к Гере, и, вдруг, раздалось два гулких хлопка, остро запахло порохом и охранник вместе с Герой, упали на песок. А третий, тем временем, схватил левой рукой Графиню за горло, и стал душить, сдерживая правой ее бьющееся легкое тело. Айна пронзительно завизжала. Ошалевший Вадим с удивлением признал в третьем своего дядю, Виккентия Львовича. Вадим хотел было броситься вперед, оттащить дядю от Графини, но в коридоре за дверью послышались крики, топот ног и в сарай ворвались омоновцы. В ослепляющих лучах четырех фонарей, направленных на дядю, омоновцы увидели, как он отталкивает старуху, и та, с выпученными глазами, и открытым ртом, падает на подмости, как торчащий из подмостей гвоздь протыкает ее висок, как повиснув на гвозде, она увлекает подмости за собою, на пол, поливая их и песок черной, с багровыми бликами, кровью. Виккентия Львовича моментально скрутили. На его запястьях щелкнули наручники. Один из омоновцев подобрал с пола дядин пистолет и сунул его в пакет. А тот, который защелкнул наручники, вытолкал из сарая Айну и Вадима и повел их, держа за подмышки, наверх, мимо распростертого мертвого тела третьего парня. К Графине никто не подошел. С первого взгляда было ясно, что она мертва.
   Наверху, около входа, курил следователь Курбатов в окружении омоновцев и людей в штатском. В отдалении, рядом с милицейскими машинами, толпились многочисленные зеваки. Скоро вывели и девушку. Рот ее все еще был заклеен скотчем. На всех, и на девушку тоже, надели наручники и, рассадив по машинам, увезли.
   Вадим снова оказался в тюрьме. Теперь это был следственный изолятор в подвале здания УФСБ на улице Володарского. Вадим сидел в одиночной камере с унитазом и совсем новым умывальником. Об убийстве Маши его почти не спрашивали. Основной темой допросов была Графиня, в миру - Тарлевская Зинаида Ипполитовна, по документам - сорокового года рождения. Следователь выяснял, имелись ли между Тарлевской, Вадимом, Машей и Айной какие-то связи до Машиного убийства, и что Вадиму было известно о самой Графине. Но Вадим понимал - его держат в камере вовсе не из-за этого. Истинная причина так и осталась для него загадкой. В том же изоляторе, в камере параллельного коридора, держали Айну, правда Вадим узнал об этом две недели спустя, когда его отпустили. Айна покинула изолятор на сутки раньше, и потом, пока длилось дальнейшее следствие, они проходили по делу как свидетели.
   Всю вину за убийство Маши Виккентий Львович взял на себя. В последнем слове он объяснил свой поступок стремлением, во что бы то ни стало уберечь племянника от дурного влияния Маши - от пьянства, анаши и сатанизма. Он, ответственный после гибели родителей Вадима, за его судьбу, не видел иного выхода, как убийство этой самой Маши. Виккентию Львовичу дали высшую меру с заменой смертной казни на пожизненное заключение.
   Двадцать второго мая, на следующий день после суда, к Вадиму, который жил вместе с Айной в своей квартире, пришла тетя Зина, бывшая любовница Виккентия Львовича. Она сильно похудела за последнее время, постарела. Втроем они сидели в зале, вокруг столика с печеньем в вазочке и нетронутым кофе. После того, как все слезы были выплаканы, тетя Зина сказала:
   - Знаешь, Вадим, а ведь Вика не убивал Машу. В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября мы были с ним у него на даче. В тот ноябрьский вечер, когда он выгнал меня, он положил позже, по дороге к твоему дому, в мой почтовый ящик письмо, в котором просил у тебя и у меня прощения, и говорил , что даже если Машу убил ты, Вадим, ты не должен за это сидеть в тюрьме. Во всем, что произошло осенью в подвале, виноватым твой дядя считал только себя. Он не должен был оставлять тебя одного после гибели родителей, и уделять столько внимания работе и мне... Он просил меня еще о многом, и я честно исполнила все его просьбы. Я не знаю, Вадим, как все было на самом деле, и не хочу знать. Я должна сказать лишь то, что твой дядя, Виккентий Львович Дерябин - самый порядочный человек из всех, кого я когда-либо знала. Поэтому, я уезжаю к нему, и буду жить недалеко от его острова. Пусть сама мысль о том, что я рядом, согревает его страшные дни, дает надежду и поддержку.
   - Прощайте, ребята, - сказала тетя Зина, вставая, - будьте счастливы, пусть хранит Бог вас, и вашего, - она покосилась на живот Айны, - ребенка...
   Тетя Зина направилась в прихожую. Айна пошла ее провожать, а когда вернулась, села Вадиму на колени, прижалась горячим тяжелым телом , закрыла глаза и зашептала ему в ухо:
   - Машу убил ты. Больше некому... Тогда, в подвале, когда вы трахались, ты был настоящим. Ты - мой, но ты - зверь...
   Вадим отстранился. Он не испугался. И когда Айна услышала его ответ, его спокойную, негромкую речь, когда заглянула в его тихие, грустные глаза, она поняла - Вадим говорит это не для оправдания, его словам все равно никто бы не поверил. Он просто объясняет свою истину, такую, какую познал. Вадим сказал:
   - Когда мы занимались с Машей любовью, она, кончая, стала кричать. Ее голос был чистым и звонким, хотя она была тяжело простужена. Ты помнишь, как она кашляла в ТОТ день, как хрипела, разговаривая? Маша не могла так кричать. Она вообще, не смогла бы сделать то, что мы сделали. Это была не она. Я занимался любовью с кем-то другим. Он пришел в Машу во время ритуала и добил ее к рассвету, к пяти часам утра. Мы вызывали Сатану и по-моему, добились своего. Я трахался с Сатаной. Он на самом деле есть...
   Айне вдруг стало неимоверно радостно. Словно нашелся последний недостающий кирпичик сложнейшей мозаики. Ее будущее, ранее скрытое в черном туннеле, озарилось ярчайшим зеленым лучом.
   - Да, - прошептала Айна, и в ее глазах зажглось пламя, и усиливающиеся чувство пустоты принесло ощущение небывалого подъема и мощи, - конечно же, он есть, как же ему не быть. Он есть... - и, просунув ладонь меж бедер Вадима, Айна добавила, - ОНА есть.
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Емельянов "Тайный паладин в мире боевых искусств"(Уся (Wuxia)) В.Старский "Интеллектум"(ЛитРПГ) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) Д.Хант "Свадьба в планы не входила"(Любовное фэнтези) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2"(Антиутопия) Н.Малунов "Л-Е-Ш-И-Й"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис) Ю.Гусейнов "Дейдрим"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"