# 1. Иванушка Новичок и Роман Бесконец

Сергей Атанасович Лазаров

Психоаналитическая сказка с элементами языковой игры. Все персонажи, организации и вещества являются вымышленными.

1.1. Как Иван Новичок спас будущее страны


Жил Иван и не тужил: с женой дружил, друзей любил, что пили – ел, что ели – пил. Доволен был судьбой, однако. Покатая молодость ещё длилась, деньги в достатке водились, вокруг никто не собирался умирать, да и рожать тоже не спешили.

Но порой, бывало, гложило Ивана, и его жену Светлану, пристрастие к допингу. "Да, здоровье пагуба немного подрывает, но мало ли таит опасностей природа?" – успокаивал себя Иван. "Бывает и хуже!" – повторяла про себя Светлана.

Дни неслись, недели тянулись. Стал замечать Иван, что тётки прохожие уж больно молодятся: в кроссовках мельтешат, в лосины втиснуты, татуировками забиты вплоть до головы. А головы-то! Волосы нередко покрашены в кислотные цвета, а то и вовсе: заплетены в африканские косички. Да как на ум Ивану вдруг пришло, что тётки те – ровесницы его; что сам он уже не парень; что все стареют, как могут; что вечная молодость возможна лишь в песнях тех, кто сам остался молодым навеки. И посмотрел он на Светлану, и по-новому открылась для него жена. День за днём, видя то лицо и неотступающее тело, замылил Иван свой взгляд. И как большое видится на расстоянии, так и увядание их совместное стало ясным только из глубины воспоминаний.


Иван смотрел в окно на суету центральной улицы, как внезапно липкая мысль о собственном ничтожестве заполонила всё его сознание. О, не столько забытые, как казалось, амбиции встревожили Ивана, не карьера, слава и большие деньги; они тоже, но главным образом его терзала скорая потеря шанса хоть как-то оправдать своё существование. Паче чаяния Иван посмотрел на себя со стороны, но никого не разглядел. Сами собой посыпались вопросы:

"О каком сознании люди треплются? Какое такое Я они развивают? Какое эго тешат подобной ерундой? Можно ли быть уверенным, что все твои действия – это не следствие гормональной болтушки? Не является ли сама эта уверенность тенью от пожара окружающей нас боли? А если пожар никто не разжигал, то и тени отбрасывать некому? А может Я – это лишь иллюзия от самосознания, то есть от созерцания своего отражения в мутной луже? А почему эти глаза, нос и губы такие? А что это за тело и натянутые на него куски материи? И почему материя, энергия и жизнь имеют такую форму? И почему так больно? Быть землёй – не лучший ли выход? Есть ли этот самый выход? А вход может быть выходом? Быть землёй больно? Земле больно? Земля – это выход или вход? А какой всё это имеет смысл?"

Чёрт-те что! Иван не ожидал от себя таких слов и вопросов. Существование уже не имело никакого оправдания, а смысл надоел. И, казалось бы, с чего вдруг так расстраиваться? Расстраиваться и расслаиваться. Экзистенциальные грабли могут потрясать, конечно, но в ситуации Ивана они послужили триггером для чего-то большего. Накопленного внутри, до времени замкнутого. А тут ещё, как назло, строго-настрого запретили допинг. Всё помутилось, всё обрыдло, всё зашло в бесконечный тупик. Одно лишь прояснилось: с головой случилась беда.


Иван сидел в пустой приёмной психоаналитика. Глубокий, мягкий диван поглотил тело, глаза уже было начали слипаться, но в последний момент зацепились за аквариум в дальнем углу. В аквариуме плавала золотая рыбка. Нежданно-негаданно тишину приёмной нарушил наиприятнейший женский голос.

– Иванушка! – невыносимо ласково кто-то обратился к телу. – Иванушка Новичо-о-о-о-к! Я здесь! Чего озираешься? Это я – рыбка. Да, та, что в аквариуме.

Как ни странно, но Иван спокойно принял этот факт. И выдавил из себя:

– Ну и?

– Психоаналитик тебе не поможет, Иванушка. Скушай лучше меня. Любое твоё желание выполню. Только хорошенько подумай.

Подумал Иван очень хорошо. Ему захотелось со всей силы вернуться в юность, в то время, когда он был по-настоящему счастлив и полон надежд; появилось острое желание переиграть тот отрезок, не наделав ошибок, и испытать другие пути, найдя новые ценности, – воля попасть, иначе говоря, к месту сборки нового Ивана, дух которого никакие пустяки и кризисы не сломят.

– Слушай, рыбка, внимательно, – Иван говорил с чувством, с толком, с расстановкой. – Желаю отправиться в прошлое. В юное тело своё попасть собираюсь со всей информацией, что имею при себе сейчас. Так, чтобы я сегодняшний стал я тогдашним. То есть надо сделать петлю, но не запутать нить. Сможешь, рыбка?

– Я все смогу, Иванушка. А может всё-таки лучше миллиард денег? В пространстве Фридмана твоё Я придёт в себя, а там и новый мир, и новые игры, и новые правила…

– Нет, рыбка, – твёрдо сказал Иван. – Я должен сделать всё сам, набрав свой вес не из пустого места.

В ответ раздался заливистый смех, нисколько не обидный, а очень милый и добрый. Тут же открылась дверь кабинета психоаналитика. Увидев, как оттуда выходят люди, Иван поспешно поймал рыбку в аквариуме и проглотил её, не жуя. Ожидаемо поперхнувшись, он начал корчиться и хрипеть. Шокированные психоаналитик и клиентка стали последними фигурами, едва различимыми в мареве проносящегося вспять времени.


Иван проснулся на скамейке в институтском парке. Убогость обстановки и собственная одежда не давали ни малейшего повода усомниться в том, что на дворе стоял 2003 год. Иван со всех ног помчался к дому, где жила Светлана. Он обратил внимание на то, чему обычно не придают значения здоровые и энергичные юноши, а именно: на здоровье и энергию. И как изящные предметы старины превращают свежее помещение в роскошные апартаменты, так и накопленные Новичком впечатления открывались ему во всей полноте благодаря ощущениям девственного организма.

Дверь открыла та самая девочка, в которую он влюбился совсем недавно. Как же она была красива, какой же ясный взгляд встретил Ивана. Но мгновенное осознание того факта, что ему предстоит заново начинать любовь со Светланой, перебило все чувства. С самого начала проходить тернистый путь отношений, по второму кругу знакомить её со своим внутренним миром, резко расхотелось.

– Вань, что с тобой? Чего завис? – спросила Светлана.

– Змея! Змея, тебя я ненавижу! – выпалил Иван и убежал прочь.

Только и успела Светлана ахнуть. Озадачилась немного и была такова.


Иван торжественно гулял по людной центральной улице. В голове проносились ураганные мысли. Строился великий план, затем он отметался, и на его место приходила грандиозная стратегия. Иван ведь так много знал того, что ещё не произошло: от политики и спорта до науки и искусства. "Можно просто воровать из будущего идеи и самому реализовывать их, – размышлял Новичок, – а можно поступить ещё проще: начать игру на бирже. До начала глобального кризиса остаётся четыре года, и некоторые ребята даже не подозревают, что скоро начнут вести большую игру на понижение. Но как к этому времени упасть им на хвост? – Для этого нужен начальный капитал. Решено: сначала – букмекерские конторы, потом – биржа, наконец – всякие блокчейны и биткоины. – Экзистенциальные грабли? – Они остались в будущем."

В этот день должен был состояться финал Лиги чемпионов, итоговый счёт которого хорошо помнил Иван. Сделав правильную ставку, он остался ждать выигрыша в спортивном баре. Стоит отметить, что для тогдашнего Ивана такое поведение являлось несвойственным. Но что рассуждать, когда петля затянута. Вот и Иван не рассуждал, когда в специальном разделе неформального меню из-под стола увидел свой допинг с пометкой "новинка". Порционный и необычно оформленный мимидрон стоил какие-то копейки. До первого – не очень строгого – запрета этого вещества оставалось пять лет. Сам Иван стал употреблять допинг незадолго до этого события. Но 28 мая 2003 года Иван Новичок, не позволявший себе ранее даже бутылочки пива, заказал себе и допинг, и шот.

Мог ли Иван помнить, что легальный мимидрон имел высокую концентрацию действующего вещества? (Рынок только завоёвывался, клиентская база набиралась, и у дельцов не было причин варить допинг кустарно и смешивать его с ванилином.) Мог ли Иван понять, что за все годы употребления мимидрона организм так привык к этому веществу, что обычная для него из будущего доза окажется смертельной для него из прошлого? Конечно нет! Это же так сложно, когда перед тобой кусочек радости; одно из впечатлений, действительно впечатывающихся намертво.

Смерть Ивана Новичка от гипотермического шока, вызванного передозировкой мимидрона (первый зарегистрированный случай), потрясла местное общество. Собралась инициативная группа, которая провела широкое исследование проблемы и запустила информационную кампанию в прессе. К концу года государство ввело строжайший запрет на мимидрон и на все дизайнерские вещества из этого ряда. То есть допинг запретили на пять лет раньше первого запрета. Это имело далеко идущие последствия. Во-первых, значительная часть целого поколения не познала химических костылей, навсегда лишающих природной эйфории и естественной эмпатии. Во-вторых, рождённая мимидроновым психозом культура не получила сколь-нибудь значимой массовости. Всё это не могло не сказаться позитивно на стране.

Сам Иван тоже сделал выводы. Да, свежее помещение становится роскошным, если в его интерьер добавить предметы искусства и изящный антиквариат. Однако, если вместо этого поместить посередине какую-нибудь вонючую гнилушку, то всё полетит к чертям. Ибо всему своё место и время. А ещё он понял, что оправдать своё существование можно совершенно не задумываясь об этом.


Долго оплакивала Светлана Ивана, но потом вышла замуж и детей нарожала. Жила и не тужила: мужа любила, да на дачу копила.


1.2. Рыбка по имени Мара


Широко разлилась нефтяная река с мазутными берегами: не пройти её вброд, не переплыть брасом, разом негде перепрыгнуть. Стоял Иван Новичок и сам себя не помнил. Вокруг ни души, только ветер воет меж двух лысых сосен, да булькает под ногами мазут. "Газы!" – сообразил Иван и перестал дышать. Не прошло с той поры и часа, как вдруг зарябила нефтяная гладь, и пуще прежнего забулькал мазут, и протрубили небеса. Из реки на берег вылетела гигантская золотая рыбка. Наиприятнейший женский голос огласил тишину:

– Ох! Замаралась.

– Желаю миллиарды денег и окно в Париж… – начал было Иван загадывать рыбке желания, но голоса своего не услышал.

– Говори не говори, Иванушка, всё равно ничего не скажешь. Полезай-ка лучше мне в рот.

Пожал плечами Иван Новичок, но делать нечего. Полез. А внутри рыбки был расстелен ковёр, а на ковре лежала подушечка, а на подушечке – венок с маками и лентами. Надів вінок і був такий.


Иван пристально всматривался в темноту рыбкиного нутра, и два дня спустя, наконец, различил две фигуры. Сильно-сильно прислушался. "И жить торопится, и чувствовать спешит!" – воскликнул мужчина в маленьких круглых очках, и тут же закрыл лицо воздушным жабо. Другой, в таких же очках, и видно, что ровесник первого, вкрадчиво проговорил ему: "Как у вас там на Серпуховских полях? А здесь мёртвая скука, да что? Не вы ли во всей Руси почуяли тлетворный, кладбищный воздух? А поветрие отсюдова". Первый отпрянул от него, и, поправляя жабо, смущённо сказал Ивану: "В Грибоедове есть что-то дикое, de farouche, de sauvage, в самолюбии: оно, при малейшем раздражении, становится на дыбы, но он умен, пламенен, с ним всегда весело". Другой жеманно улыбнулся, и манерно на высокой ноте протянул: "Счастливые часов не наблюдают…". Тут Иван взбодрился, вновь почувствовал голос, и было приготовился вступить в разговор с двумя господами аристократичного вида, но те тут-то было: оба тотчас растворились в темноте. Иван только и успел пролепетать:

– Это Софьи слова из "Горе от ума".

– С милым и годок покажется за часок, – вновь раздался наиприятнейший голос рыбки. – Поэты в то время ценили народные поговорки. Вот я тут целый день через себя пропускаю столетия.

– Столетия в день? Тут? – удивился Иван.

– Счастливая я, – как бы не слыша Ивана, продолжила свою мысль рыбка. – А несчастья все откуда? От непонимания простой вещи: восприятие времени у каждого сугубо личное. Двери восприятия открываются и закрываются с разной скоростью, с разными последствиями. Вот ты, Иванушка, со временем своим как обращался? Экономил бережно или тратил лихо? Часто ли воровал его у других? А кому дарил?

На мгновение Иван вспомнил о том, что течение дня в рыбкином нутре он сверял по внутренним часам, а как – непонятно. И тут же забыл.

– Не помню, рыбка. Я ничего не помню.

– Ну Вяземского и Грибоедова же узнал?

– Узнал, – с новой волной поймал память Иван. – Я про них статью читал. Вот только Вяземский умер старцем, а Грибоедов – молодым. А здесь они совсем юнцы. Точно с портретов из учебника сошли. Но почему они явились, и куда делись?

– Кто пишет крылато, тот и сам – крылат. В реальности люди зачастую мыслят и рассуждают уже готовыми фразами и конструкциями, созданными другими – авторами.

– В реальности, – прошептал Иван.

– В реальности, – продолжила рыбка, – авторы являются каждый раз, когда кто-то – осознанно или нет – даёт волю ассоциации и вспоминает их творения. Особенно повезло поэтам-футуристам…

Из глубины нутра явился неясный силуэт, и немощный голос с его стороны нервно продекламировал: "И, похоронив времен останки, свободу пей из звёздного стакана, чтоб громыхал по солнечной болванке соборный молот великана". И немедленно исчез.

"Память моя – игрушка дьявола", – подумал Иван.

– Здесь, – продолжила рыбка, – в отличие от реальности, явление авторов можно видеть. Правда, то, как они видны, и что говорят и делают, зависит от осведомлённости и памяти. Вон Вяземский и Грибоедов прямо как живые получились, не зря ты читал их письма.

– Я много, что читал! – предчувствуя необычайные приключения, воскликнул Иван.

– В виртуальности, – продолжила рыбка, – авторов тоже можно различить, но для этого нужно стоять одной ногой в рациональности, видеть за деревьями лес. Такой сёрфинг требует склонности к балансу и тяги к гармонии. А познание бесконечности требует…

Неожиданно перед лицом Ивана появились большие очки в роговой оправе, и кто-то скрипуче пробасил: "Познание бесконечности требует бесконечного времени".

– Не совсем так, – продолжила рыбка, – не бесконечного времени, а вечности, где время – ничто, а слово – всё. И в целом начало и конец – это атрибуты пространства реальности, и уже в виртуальности они становятся в высокой степени условными.

– Конечно! – взревел Иван. – Пространства!

– Если читать, – продолжила рыбка, – всем существом своим текст бытия в парке культуры и отдыха, например, – значит впадать в зависимость от обстановки и собственного организма. Приходится тратить больше сугубо личного времени на все эти метры и килограммы. В виртуальности же меньше условностей – значит больше свободы для превращения начал в концы и наоборот, почти до бесконечности. А высокие скорости перехода от одного знака к другому дарят больше сугубо личного времени.

– Виртуальные миры, – проговорил Иван нараспев. – Существом!

– И только здесь, в вечности…

Не успела рыбка продолжить свою мысль, как очки гулко упали на ковёр. Иван Новичок стремительно взял их в руки и надел. It makes me wonder.


Иван вновь оказался на мазутном берегу, но, по всей видимости, с другой стороны реки. Вместо лысых сосен вблизи возвышалась ветряная мельница, из двери которой в тот же миг выбежал мальчик. Иван решил поприветствовать его, но не смог, так как опять потерял свой голос. Мальчик с горящими глазами посмотрел на Ивана искоса с прищуром и спросил:

– Известно ли тебе, дядя Ваня, что человек есть мера всех вещей?

Иван утвердительно кивнул. Лицо мальчика прояснилось, он достал из кармана футляр, а из футляра – пенсне, и тут же защемил им свой маленький носик. Глядя теперь на Ивана прямо, мальчик продолжил речь с эллинской расстановкой:

– Так что со временем рыбкиным не заморачивайся. Это у Мары сугубо личное. И растяжение времени, и сужение пространства, и буйство восприятия – всё это лишь побочные явления записи впечатлений в память для вечности. У архетипов в базе данных нет срока хранения. Поэтому-то слово – всё. Что такое история как не живой текст реальности, что пишется людьми, этими животными носителями знаков, слов и целых понятий. Вот, к примеру, животные нелюди в реальности подобным не страдают. Да, там есть свои созвучия, букеты запахов и прочее, но это всё недалеко ушло от той информации, что уже заложена в семени для природного обмена. У людей же всё иначе: обычная, инстинктивная животная конкуренция за пищу, кров и оплодотворение, благодаря слову, обретает повествование. А любое повествование, как тебе известно, имеет сюжет. А сюжет немыслим без интерпретаций, которые, в свою очередь, невозможно выразить без новых знаков, слов и понятий. Так появляется виртуальность, где может однажды родиться образ говорящей золотой рыбки, исполняющей желания. В вечности же…

Иван почувствовал было голос, и хотел сказать про сознание как центр нарративной гравитации, да только подумал: "Зачем? Какой смысл говорить об этом? Если я – мера всех вещей – понял, то и другие могут понимать, а если не понимают, то и не надо. И, вообще, всё уже написано в книге бытия миллионы раз, миллиардами разных слов. И, вообще, где я нахожусь?". Прервал свою мысль – сильно тряхнул головой. О, как это странно.


Внутри мельницы никого не оказалось. От мальчика не осталось и следа. От старых брёвен, источенных червями, тянуло смрадом. Жернова не двигались, колёса не крутились, хоть на улице и дул ровный ветер. Иван забрался по ветхой лестнице наверх, чтобы проверить головной механизм. В кромешной темноте на ощупь обнаружилась старая зажигалка, как будто из реальности. Чиркнул Иван колёсиком и всё озарилось.

– Жги, Новичок! – пронзительно заскрежетал старушечий голос. – Нет сил уже ждать. Сказано, что истлею и обращусь в прах, а потом из праха восстану. Буду новой мельницей. И вернётся в меня хозяин, который знает, чего хочет, и нежная хозяйка, и детишки, что так сладко резвились в моей голове. Жги, Иван! Ускорь…

Иван, кажется, понял, что к чему. Оглядевшись вокруг, он ожидал увидеть Ганса Христиана Андерсена, но не сошлось.

– Да занят старый Ганс! Жги, наконец.

Хотел было Иван предостеречь мельницу от буквального толкования духовных нарративов, как руку обожгла расплавленная пластмасса зажигалки. И отбросил он пламень прямо в ком щепок и ворвани, и вспыхнул пожар, объявший в мгновение старуху. По счастью, Иван успел сбежать. Обернувшись через минуту-другую, он увидел, как огненные крылья мельницы бешено крутились. От одной лопасти оторвалась невесомая головешка и полетела в сторону нефтяной реки. И вновь побежал Иван, и быстрее прежнего, когда в спину ударил жар. Остановился только через месяц. Звездным небом сияла ночь, а в голове остались лишь две мысли: о рыбке в реке и о мальчике на берегу.

– Славно речка горела! – послышался голос мальчика.

– Ага! А я подкоптилась слегка! – послышался голос рыбки.

Оглянулся Иван Новичок, осмотрелся по сторонам – никого не было. А на деле оказалось, что рыбка залетела в правое ухо, а мальчик – в левое. Там и от пожара спаслись, и время весело провели. Стало Ивану от этой новости хорошо и спокойно. Можно было теперь и поспать. Только венок и очки надо снять.

– Чу! Дядя Ваня, вижу пещеру!


Выгорела вся нефть и мазут, и теперь течёт краса-река, подмывает берега. Сосны новые растут и иголками дразнятся.


1.3. Роман Бесконец и тело текста


В пещере глубокой, во тьме кромешной, во мразе жгучем, ступая наугад, брёл Иван Новичок. Зябко ему стало, и решил он слово сказать, чтоб своё у вечности взять. То слово было "ватник".

Ох, во даёт Ванька. Комплекс бога, надо понимать. А меня, признаться честно, эти сказочные зачины начинают утомлять. Псевдонародные обороты и фольклорный синтаксис заводят сюжет в рамки. Пусть они и не такие крепкие, как в прозе жизни, но всё же. Зачем-то я пишу. Слова ищу. Ум прикладывается, да сказка складывается; непростой тот клад – все дела идут на лад. Эх, Роман, сказочный ты персонаж. А что?

Чтение и письмо заложены в природе человеческой. Об этом Scientific Reports пишет, не хрен с горы. Зона зрительной коры, отвечающая за восприятие букв и слов, – обозначается она тетраграмматоном VWFA, – имеет тот же характер связи с речевым центром, что у грудничков, что у старичков. Врождённая чувствительность к знакам – более глубокая, нежели чем к другим объектам вселенной – обещает нам ещё не один спор о примате идеального, о метафизике понимаемого, об онтологической дилемме и об истинной телеме. Ясности всё это не прибавит, зато людям будет чем занять личное время. Не только лишь кушать и какать. Ну, удовлетворил ты физиологические и социальные потребности, а полноты-то нет. Поработай со словом, мил-человек, удовлетвори духовные потребности тоже. Аксиома Эскобара, говоришь? как? тлен? Ладно.


Не повезло мне с депрессией: занемог, закрутился, посоветовали, обратился, назначили, полечился, окреп, расстроился, закрутился. В самый крайний случай вместо привычного антидепрессанта доктор прописал что-то новенькое. Я, естественно, на смену препарата особого внимания не обратил, и пил как пил. Да так мне показалось всего мало, что за день я превысил терапевтическую дозу в тридцать раз. По крайней мере. В "токсикологии" организм мой откачали, быть повнимательнее наказали, попытку [Роскомнадзор] великодушно исключили – жив курилка и ладно. И без крайних обошлись, что важно. Приятный бонус: сбросил десяток килограмм. "Что нас не убивает, делает нас стройнее!" – пошутил я. Всё же не всерьез, чего не пошутить-то. Перефразировав избитый массовой культурой афоризм Ницше, я, разумеется, выказал большую учёность и чувство слова. А если обратиться к оригиналу фразы, к цитате из Ecce Homo, то можно выйти (именно что не зайти) в такие пределы осознанности и понимания, что аж страшно. Цитата:

"Он обращает в свою пользу вредные случайности; что его не губит, делает его сильнее."


"Он"? – Да, не "нас". – Так кто же он? – Удачный человек, – подсказывает мне обширный текст. – Что же делает его удачным? – Приятная внешность и любовь к пользе, то есть вещи взаимообусловленные. – Серьёзно? – Серьёзно. А ещё он – удачный человек – умеет пользоваться инстинктами. – Можно ли научиться пользоваться инстинктами? – Да, учимся же мы... жить. – Всю жизнь? – Всю жизнь. Он – удачный человек – подобен ситу. – А если сито дырявое? – Это лучшее сито, что может предложить нам судьба; он – удачный человек – многое пропускает мимо. Но приходит время для несчастья, в душе начинает расти вина. В этот момент он – удачный человек – вспоминает, что настолько силён, что умеет забывать. И это делает его ещё сильнее.

Я поспешил поделиться тем, как мне повезло с данным фрагментом из Ницше, со своим коллегой по работе. Его звали Марсель Будалленин. Этот подонок общества был одним из немногих, перед кем я прежде не чувствовал клинической вины, следовательно, он – мой друг. Он сказал:

– Ницше скомпрометировал свою адекватную философию. В конце жизни он поедал фекалии. Ты знал?

– Просто ему не повезло с препаратами.

– Ладно.


Мы сидели на травке в сквере неподалеку от работы. Обеденный перерыв закончился, и в лабораторию можно уже было не возвращаться. Смартфон Марселя дзинькнул, он прочитал сообщение. Что-то его озадачило.

– Кстати, – как бы отвлеченно спросил меня Марсель, – ты из какой школы?

– Какая разница? Все мы родом из школы.

О, я вновь выказал большую учёность и чувство слова. На сей раз повезло Сент-Экзюпери Фрейду.

– Кстати, – как бы отвлеченно спросил я Марселя, – как ты относишься к идее Фрейда, что все мы родом из детства, и что все наши проблемы коренятся в событиях становления?

– Капитан очевидность – твой Фрейд. Что есть, то есть. И проблемы, и их отсутствие – всё оттуда. Но вот эта пошлая наркоманская мура про эдипов комплекс и анальную фиксацию меня просто бесит. Оставь её для ванек.

– К слову, о ваньках! Я написал пару сказок, и теперь меня волнует один фрейдистский момент. Если текст – это моя сублимация, то в какой момент Сверх-Я будет цензурировать поток личной информации строже, – в момент, когда я пишу историю от третьего лица, или в момент, когда я веду повествование от первого?

Марсель ничего не ответил, только ещё больше озадачился. Он встал, потянулся, обошёл меня кругом и внезапно гаркнул:

– Вставай, пошли в школу! В школу № 42, здесь недалеко.

Я подчинился. Недоумение моё вскоре сменилось интересом. Никаких вопросов – буду наблюдать.

Подошли к школьным воротам. Ясно было, что к прежней озадаченности Марселя добавился ощутимый страх. Он смущенно проговорил:

– Что? Испортил воздух? Извини. Постой вон там. Я быстро – минуты две. Если что, то звони. Вдруг...

Он стремительно бросился на школьную территорию, а я отвёл взгляд в сторону спортивной площадки. Небольшая группа гадёнышей подтрунивала над толстяком, что безуспешно пытался казаться сильным. Дело явно пахло жареным. Я же, признаюсь, не люблю подобные драмы. Я многое забыл, но память человеческая не знает прелести машинного стирания данных. И вновь стало прорастать чувство вины. В средних классах мы издевались над Алёшей Гребенюком. Он был невыносимо тупой и неухоженный. Только позже, узнав контекст, я понял, что вонял совсем не он, а его дом. Отец Алёши был контужен в армии и соловел с одного стакана, мать Алёши была натуральной олигофренкой и не умела вести семейные дела, старший брат Алёши жил панк-роком, старшая сестра – кровавым самоистязанием; все вместе они жили в двушке в хрущёвке с магазином на первом этаже. Слышал, что Алёша и сейчас там живёт. Наверное, у него уже есть дети. Наверное, он всё уже забыл. Наверное, он ничего и не помнил. А я вспомнил. В начальной школе меня тоже обзывали – пингвином. Обзывала меня красивая девочка, похожая на лошадь. Да, слово ранит. Но сильнее всего оно может поранить того, кто его произнёс.

Озираясь, вернулся Марсель. Внезапно завыла полицейская сирена – так веселились школьники. Обложив их матом и проклятиями, мы поспешили уйти.

– В том-то и дело, – сурово говорил Марсель, – что все мы родом из школы, а не просто – из детства. А школа российская – это школа советская. Построена она наподобие фабрики: тут тебе и смены, и звонки, и парты-станки, и ударные планы, и прочая пролетарская лирика. Но во что превращается пролетариат и сама фабрика в условиях дикого капитализма? Я тебя спрашиваю. В притон маргиналов. Я, конечно, зря обобщаю, но культурная эволюция неумолима: была школа общеобразовательная, а стала – общебандитская.

– Кстати, у меня со школьных времён осталась закладка…

– Пошёл к чёрту! – с усмешкой перебил меня Марсель. – Пошли ко мне.


Хозяйка коммуналки, в которой снимал комнату Марсель, смешно говорила. Старушка была так мала, что у неё ещё не прорезались зубы. Божий одуванчик поспешила зайти в комнату вслед за нами и со святой простотой начала:

– Мне бы денюфки по-аньфе. Не поунофтю, а аванфом. Матуфке надо отнефти, фтобы фоб-а-а на икону…

Марсель дал знак, что понял и продолжать не нужно. Доставая наличность, спросил:

– Хорошо-хорошо, почём нынче опиум для народа?

Или старушка не поняла сарказма, или, что вероятнее, просто пропустила это мимо ушей; без смущения ответила:

– Тыфяфя фимфот!

Получив купюры, она вышла. Я подошёл к окну и уставился на улицу. Дождавшись, когда Марсель сделает протяжный выдох, я обернулся к нему и начал гнать:

– Ильф и Петров неправильно передали цитату Ленина Маркса. Не "опиум для народа", а "опиум народа". Предлог "для" выражает целевое значение. Разница есть.

– Разницы нет.

– Есть. Она в том, что во времена Ильфа, Петрова и Булгакова, опиум воспринимался как наркотик, или, если тебе угодно, как допинг для классовой борьбы. Опиум, в широком понимании этого слова, уже в ту эпоху находился на одной смысловой полке с кофе, табаком, алкоголем и прочими "ништяками". Во времена же Маркса наркотическая культура ещё не сложилась. Да, наркоманы были, но для них "кейф", как тогда говорили, не был цель-ю, как стало в веке двадцатом, – кайф ради кайфа, – а, скорее, средс-твом. Средством от боли. Как телесной, так и душевной.

– Так нет же разницы! – гневался Марсель.

– Да нет же! – гневался я. – Дело в восприятии! В вос-при-я-ти-и! После Belle Epoque и мясорубки мировой войны, опиум – это нар-ко-тик! А на закате старых времен, опиум – это ле-карс-тво.

– А ка-ка-я раз-ни-ца?

– Употребляя опиум, человек модерна забывался, но потом его настигало чувство вины. Неизбывной вины, гложущей по кусочку. Человеку классической эпохи было проще. Лекарство – не "для", а "от"…

Я не стал продолжать о переломном Марксе, о переломном Фрейде, об их современниках и земляках (о химиках, неустанно экстрагировавших всё новые и новые алкалоиды, и синтезировавших всё новые и новые лекарства); человек постмодерна хоть и слушал меня, но уже не слышал. Замылившиеся глаза Марселя уставились глубоко в себя. И чего это, спрашивается, я упёрся рогом в части речи? А какой предлог для предлога? А всё та же переломная троица: Ницше, Фрейд, Маркс. Как много мыслей, как необъятна действительность, как мало гармонии во всём этом. Вот и приходится, как сказал один философ, искать гармонию между мыслью и действительностью в грамматике языка. Кто здесь?

Я вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Благостную тишину коммуналки разбавлял шёпот молитв хозяйки. Здесь никому не больно, можно было подумать. А на улице испортилась погода, стало зябко и темно.


И надел Иван Новичок ватник, и нашёл в нагрудном кармане фонарик. Посветил вперёд, а там оказался потерянный вход.


1.4. Лаборатория социальной химии


Вход в лабораторию социальной химии МГББ густо зарос многолетней лианой. Ведомственный дворник свято чтил должностные инструкции, но обрезка зелёных насаждений не входила в круг его компетенций. Кроме прочего, полагал дворник, сплошная стена зарослей с лихвой выполняла конспиративную функцию. Функцию, как он считал, неуместно и несвоевременно забытую. Это был особенный человек – он имел удостоверение о членстве в Союзе коммунальщиков России.

Внутри лаборатории сильно пахло ладаном. Меня встретил старший лаборант Кирюша, пожилой мальчик с воловьими глазами. Он бойко жаловался. Из душевного равновесия его вывел младший Потебня. Оказалось, что этот перспективный социохимик снова проводил лабораторные исследования по своей теме: "Влияние Божественной литургии на биохимию коры головного мозга". В круг интересов младшего Потебни входили: священные слова, ладовый звукоряд и особая цветовая гамма, а также спёртый воздух и фимиам. Об окончательной цели его исследования пока никто не знал.

– О, наше тело без органов здесь? – спросил я, озираясь.

– Что? – смутился Кирюша. – А, вы про подопытную голову… Бедный Батырхан… Нет, отвезли её на склад. Перегорит, ей-ей перегорит. У меня от одного этого дыма голова кругом идёт! Что уж говорить о Батырхане.

– Экий вы бесноватый, Кирилл! – выдавил я из себя, улыбаясь.

– Вот вам смешно, а психоактивные вещества, даже если это дым от ладана, – не шутка. Ну вот зачем устраивать эту простейшую симуляцию с запахами и звуками, когда есть вещества из группы "Золотничок"? Ввели непосредственно в мозг – и все дела. Есть же, наконец, компьютеры… Всё же очевидно. Зачем усложнять?

– Мы создаём сложности, чтобы их преодолевать! – я тщетно пытался отшутиться.

Но Кирюша был неумолим. Посмотрев на меня исподлобья, он понизил голос и спросил:

– А вам не кажется, что мы здесь занимаемся ерундой? Как и везде, впрочем. Имитация бурной деятельности достигла такого размаха, что за номенклатурной волокитой не видно ни ерунды, ни реального дела.

– Все беды от праздности. Че-ло-ве-ки должны чем-то заниматься. То есть как-то проводить время. Помните, Кирилл, the medium is the message. Так вот, смысл нашей деятельности в речевом акте. За слова могут посадить, убить, а могут и заплатить, и наградить. От нас лишь требуется подбирать слова. Даже самые благие дела останутся ничем без обозначения. С другой стороны, пустое обозначение всегда найдёт содержание: материальные блага, энергия для жизни…

Мне стало грустно. Я не хотел этого диалога. Я уже тысячу раз проводил его сам с собой.

– Вот и вы туда же, – начинал закипать Кирюша. – Мы все слишком глубоко ударились в постмодерн… или метамодерн, чёрт ногу сломит во всей этой мешанине постиронии и постправды! Тьфу! Ваше понимание мира как текста вызывает уважение только в описательном ключе, но не в созидательном. Наши руководители так стараются из легенды создать реальность, её выражение, что упускают из вида базу. Реальность первична – это база!

Мы говорили по понятиям. Кирюша завёлся не на шутку. Старший лаборант и штатный сотрудник МГББ неожиданно понёс политинформацию с либерал-чекистских сайтов. Густо-густо полился на меня депрессивный поток актуальных новостей.

– Кирилл! – повысил я голос. – Моё мышление и весь мир рождаются в чувственном опыте, и если этот чувственный опыт забивать чернухой, смердяковщиной и шариковщиной – то беда, погибель Земли Русской, конец истории и прочее. Чтите эстетику, ёж вашу медь!

– О! Да это, батенька, эмпириокритицизм! А ваш Ильич писал:

"Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении."


И тут произошло нечто ошеломляющее: в окошке сквозь заросли лианы нарисовалось лицо Ленина. Владимир Ильич то лукаво улыбался, то строил невероятные рожицы. Я стремительно выбежал из лаборатории, чтобы застать вождя мирового пролетариата с поличным, но на улице никого не оказалось. Под окном колосилась нетоптаная трава. На меня шёл дворник. Недовольно указывая мне на Ладу Марселя у ворот, он резко сказал:

– Здесь не парковка!

Приезд Марселя показался неожиданным. Когда я заходил обратно в лабораторию, то услышал его крик: "Антисоветчик – всегда русофоб!". За то короткое время, что я искал Ленина в траве под окнами, они с Кирюшей успели повздорить. Увидев меня, Марсель гаркнул:

– Поехали! Нас вызывает старший.


Новая разбитая Лада была чутка и трепетна, а сотрясение всего организма увязывало тело с вибрацией мировой идеи. О, какая идея! Назвать отечественный автомобиль именем древнеславянской богини красоты и любви. И сейчас мы ехали к автору этой идеи.

Старший Потебня – доктор пяти наук и просто архитектор – жил в далёкой деревне. Деревню эту так часто посещали высокие гости из столицы, что со временем она приобрела черты секретной базы. Вертолётная площадка под присмотром ведомственной охраны и пункт спецсвязи были лишь вершиной айсберга, а про подводную часть даже не думалось.

Марсель вёл машину и одновременно разговаривал по видеосвязи с незнакомой мне девицей. Громкая и развязная беседа вопияла о разврате. Мне было настолько неинтересно, что я пропустил окончание беседы.

– Кстати, – обратился ко мне Марсель, – а почему у тебя нет ни жены, ни девушки?

– Я сложный человек.

– А как же секс?

– Я пробовал несколько раз. Мне не понравилось.

– Ахаха! – искренне удивился Марсель. – А может ты гей?

Какая же всё-таки гнида этот Будалленин. Мне было противно. Болезненная фиксация моего друга на раздражении половых органов, конечно, не была только его проблемой, но меня это всегда обходило стороной. Это я пропускал мимо. Моя, пожалуй, единственная девушка, – сама леди деликатность, без иронии, – когда мы расставались, сказала: "Котик, ты особенный человечек". Она меня понимала. То же, о чём говорил Марсель, мне было противно.

– Нет! Законам природы человеческой противоречит подобное… – сказал я сквозь зубы.

Я бы ответил грубо, но глаза Марселя подозрительно остекленели. Моё кредо: не обострять.

Я был совсем мал, когда во время обрезания у древнего мохеля дрогнула рука. Кровь, крики, боль. Потом было больничное приключение, крещение и воцерковление отца, возвращение матери к родителям, и ещё одно больничное приключение. Не успел я прийти в норму, как мать моя уехала в Иерусалим, она и ныне там живёт с новым мужем и детьми; отец мой подстригся в монахи, и теперь, я слышал, он служит епископом на Дальнем Востоке. Я – совсем малый – остался на попечении у прадеда, древнего мохеля любавичской традиции, ветерана хирургической службы МГББ. "Помни, Ийов! Ты ни в чём не виноват, Ийов", – каждый день говорил он мне. Прадед ненавидел моё настоящее имя. Ведь это было имя, что дали мне его внук и внучка. Люди, которых он проклял и предал забвению.

Есть мнение, что чем раньше человек начинает половую жизнь, тем раньше он взрослеет. Есть и другое мнение: ранняя потеря девственности как бы консервирует темперамент и характер. Поэтому юный развратник не меняется, становясь развратником старым. Что ж, если следовать этому мнению, то потеря чувствительности полового органа – пусть и с сохранением его функциональности – преждевременно сделала меня стариком, без шанса поюнеть.

– Приехали, – устало вытирая слюни, сказал Марсель.


Особый труд старшего Потебни – это заклинания. Его коньком были проклятия. Синтез социальной химии, нейролингвистики и "чуйки" творил чудеса. Ходили слухи, что словесные формулы вкупе с тайными веществами меняли ход истории по нескольку раз в год. И всё начиналось здесь – в далёкой деревне.

Дом старшего Потебни – четырёхэтажный сруб – был на скандинавский манер чёрен, прост и пропорционален. Первый и второй этажи при входе объединялись в один зал, окружённый с трёх сторон галереей. Зал выполнял функцию кабинета старшего Потебни. Ни в прихожей, ни в приёмной он не нуждался. Двенадцать гектаров заливных лугов прилегали к срубу. Было куда прийти, было, где подождать.

Мы стояли перед обширным столом несколько минут. Старший Потебня молчал и смотрел. Наконец он встал, взял папку и подошёл.

– Не оцифровывать, – внушительно сказал он, вручая мне папку. – Работайте.

– Это всё?

– Да. Курьера не посылал. Хотел на вас посмотреть. Вам есть, что мне сказать?

Мне было нечего сказать. Вспомнилось утреннее происшествие с явлением Ленина, но я не счёл нужным говорить об этом. Старший Потебня уже уходил, когда неожиданно заговорил Марсель:

– Кирилл шалит. Общему делу вредит.

В тот момент я еле сдержался, чтобы не ударить Будалленина. Всю обратную дорогу до лаборатории мы молчали.


Мне ещё нужно было подготовить оборудование для работы на следующий день. Для того я и пришёл на склад к голове. Подопытная голова крепилась к агрегатному цилиндру. Из правого виска Батырхана выходили провода, подключённые к компьютеру, что отвечал за чувственное восприятие пространства и времени; из левого – к компьютеру, отвечающему за абстрактное мышление и логическую рационализацию. Теменную часть черепа заменяла полупрозрачная крышка на замках. Голова проснулась и заговорила:

– А остальное тело здесь ещё?

– Да, в морозильной камере. Мы сохранили его для будущих опытов. А вообще-то ваше тело при вас, Батырхан. А вот организм – да, в морозильной камере.

– Разве есть разница?

– Она есть всегда, – вдаваться в подробности мне резко расхотелось.

– Сфотографируйте этот организм, пожалуйста. Руки и ноги. Хочу видеть мои руки и мои ноги.

– Вы и теперь считаете их своими?

– Да, ведь они постоянно болят. А своё всегда болит. Истина.

– А сердце, а живот, печень, хм… гениталии?

– Или болит, или чешется… Ах да, перезагрузите, пожалуйста, роутер. Эту сволочь, дворника, не допросишься.

Установив режим тройного сердца, подключив все мониторы, и перезагрузив роутер, я пожелал Батырхану спокойной ночи. Ему предстояло трудное завтра.


1.5. Иванушка и молекула смысла


Сначала Иван услышал женские голоса, знакомые и невнятные, ускользающие в момент. Потом он разлепил глаза – мир предстал размытым и неясным, фокус не ловился. Приложив изрядное усилие, Иван наконец связал воедино слух и зрение. Голос жены и её вид – белый халат, маска на лице – запустили мыслительный процесс: "Я лежу, следовательно, я спал. Света в халате, следовательно, я в больнице. Её глаза заплаканы, следовательно, я серьёзно болен. Надо спросить".

– Шуо а… – промычал Иван.

– Прав был Пал Саныч, – произнёс второй женский голос, – дебилом останется. Хотя он и был…

– Мама! – закричала Светлана.

"Точно, я в больнице, – понял Иван. – Со Светой меня проведать пришла эта мразь. Зачем? Абсурд!"

Вид тёщиных глаз – кладовой ненависти и презрения – придал Ивану сил. Он почувствовал голос, вспомнил, как им пользоваться, набрал со свистом воздух и сдавленно проговорил:

– Умнее вас, маменька, буду.

– Оно, конечно! – тёща торжественно сощурилась и зашипела: – Рыбок в горло пихать ума нам не хватит!

– Мама, хватит! – тонким голосом взмолилась Света.

– Хватит-хватит! – криво улыбаясь, пробасил Иван.

– Нет, не хватит, – спокойно парировала тёща. – Не хватит, ребята. Воистину: не пытайся взять в рот то, что не сможешь проглотить.

"Мне кажется, – думал Иван, – что я попал в какой-то дурной анекдот, что по чьей-то злой воле со мной вот это происходит…"

В ход мыслей Ивана вмешалась Светлана:

– Ваня, ты чуть не умер!

– Этого ещё не хватало! – тёща заходила на новый круг. – Заказала бы надпись на памятнике: "жил грешно – помер смешно!".

– Тварь, – скупо произнёс Иван.

И долго они препирались, и нет в этом ничего интересного. А суть дела была такова: ни с того, как казалось, ни с сего Иван проглотил декоративную золотую рыбку. Рыбка забила дыхательный путь. И помер бы Иван от удушья, но спас его психоаналитик, в приёмной которого всё и стряслось. Выбить рыбку обычным приёмом не получилось, и её пришлось вытаскивать щипчиками за хвост. Новичок, однако, в себя не приходил – вызвали скорую помощь. Более того, потребовались реанимационные мероприятия: организм чуть не выключился, но тело выжило. Мозг, оставшийся ненадолго без кислорода, так оголодал, что заснул от греха подальше. Пролежал Иван Новичок без сознания до следующего дня.

Светлана чрезвычайно испугалась. Возможно, страха было бы меньше, но мать ей поведала, а той поведал Пал Саныч, что мозг человеческий, лишённый кислорода на 5 минут, становится необратимо повреждённым. Поступок Ивана вместе с этой информацией посеял в душе Светланы тревогу.


"Глупо всё вышло, – мысленно корил себя Иван, – но надо разобраться. Надо всё-таки сходить к психоаналитику. Для начала отблагодарить, а потом и попробовать разобраться… Ах, до чего же реален был тот сон! Есть в мире золотой рыбки какая-то туманная ясность…"

Спустя пару дней после случая в больнице (в тот же день была и выписка) Иван Новичок пришёл к психоаналитику. Не с пустыми, надо заметить, руками. Он принёс пакет с золотой рыбкой.

– Я дико извиняюсь за тот концерт. Вам, конечно, спасибо огромное! – Иван замолк и протянул психоаналитику пакет.

– О, будет пара! – психоаналитик аккуратно взял пакет, отдёрнул занавеску, вылил содержимое в аквариум, стоявший ранее в приёмной, и добавил: – Я тогда и рыбку спас.

Слово за слово начался сеанс. "Этот сеанс происходит будто в кино, – одновременно с беседой размышлял Иван, – надо же. И психоаналитик какой-то киношный. На французского интеллектуала из 60-х похож. И волосы умело причёсаны, и очки старомодные, стильные, пиджак и бадлон, опять же. Да и обстановка…"

Психоаналитик вернул Ивана к сеансу:

– Будьте честны, Иван, называйте всё своими именами. Вы обманываете в первую очередь себя. Ну, какой допинг? Вы что спортсмен? Нет, вы употребляли наркотики. От этого и плясать будем.

– Да, себя обмануть проще всего, – понуро ответил Иван. – Теперь я понимаю, что тот надрыв у окна и происшествие в приёмной были последствием ущербного образа жизни. Но тот сон…

Иван подробно рассказал о чуде, дарованном рыбкой, – как она просила для исполнения желания съесть её, – о своих явственных поступках в мире грёз, – как реален был мир прошлого, – о переживании умирания, о пережитии смерти, о новой встрече с рыбкой, – как на этот раз рыбка поглотила Иванушку, – о вечности, о мальчике, о мельнице. Психоаналитик внимательно слушал, время от времени делая пометки в своём блокноте. По окончании пространного рассказа Ивана, он откинулся на спинку кресла, посмотрел на рыбок в аквариуме, затем перевёл взгляд на Ивана и ровным тоном, с ритмом раскачиваясь, начал:

– Синдром отмены – штука неприятная. Резкое прекращение приёма мимидрона привело вас в состояние близкое к делирию, в котором вы и осуществили иррациональное, безрассудное действие. Ваш внутренний цензор отключился и дал волю желанию, выраженному в слуховой галлюцинации. Суицидальный настрой рыбки, – быть убитой, – наложившийся на радостный пласт памяти, – счастливая юность, – это ваш настрой, Иван. Ваша тяга к земле. Мортидо…

– Это точно, – Иван перебил психоаналитика, – рыбки не говорят! Это были мои тараканы. А этот синдром, вот эти порывы, они повторятся?

– О, это химико-физиологическая сторона дела. После меня вам следует сходить к другому специалисту, и тот назначит, скорее всего, норматимик – здесь рядом, через дорогу. Но поймите, Иван, препараты, как и все вещества, – это лишь средства для починки hardware. Нам же нужно настроить software. Вам ясна моя аналогия?

– Более чем! – Иван воодушевленно закивал.

– Психофармакология без психотерапии – это как секс без согласия, – психоаналитик блаженно сощурил глаза, оторвался от спинки кресла и совсем другим голосом продолжил: – То, что вы запомнили из сна, из этого, с позволения сказать, трипа, – это просто великолепно.

– Трипа? – Иван расплылся в дурацкой улыбке.

– Говорите, голос рыбки был женским и прекрасным? Кхм… point clé. Ваше путешествие похоже на описание галлюцинаторных опытов антропологов калифорнийской школы. – Психоаналитик еле заметно улыбнулся. – Так мы возвращаемся к химико-физиологической стороне. Иван, у вас мог произойти предсмертный выброс большого количества эндогенного психоделика, именуемого молекулой смысла. Это вещество, вырабатываемое плюшковидной железой…

– Мои друзья, – Иван перебил психоаналитика, – как раз собирались к индейцам полететь за этим делом. Выпить какую-то какайсаку что ли…

– Вашим друзьям не стоит этого делать… Повторюсь, вещества – это средство, это – ключ. В корнях и семенах нет истого софта – истовы впечатления сознания. Какой резон открывать дверь с помощью взрыва, если за ней лишь кладовка с лыжами и порнографическими журналами? Молекула смысла открывает то, чего не стоит осознавать при жизни, или, скажем, при обывательской жизни. Есть исследовательские данные, что выброс этого психоделика в кровь происходит перед самой смертью, в тот самый момент, когда человек подводит итог. Итог должен сложиться во что-то гармоничное и ясное. Также принято полагать, что молекула смысла выбрасывается у аскетов. Это происходит в момент напряжения мысли после сурового многонедельного поста и бдения; это – результат длительного духовного поиска; это – дар организма телу. Но, право, не в перерыве же между развратом и чревоугодием подвергать свой мозг взлому растительным суррогатом!

– Да, как вы правы. Такое трудно выразить словами. Я хорошо помню провал в прошлое и трип с рыбкой и мальчиком, но вот пещера…

– Вот именно, Иван, – психоаналитик углубился в записи. – Крайне интересны образы мальчика и рыбки; они как бы отвечают за разные полушария коры головного мозга – и в трипе видно, что ни одна из половин не доминирует. Это и есть религиозно-мистический опыт: языковые знаки и числовые выражения, логически описывающие реальность, в которой мы живём, растворяются в пространственно-временной коллизии. Тогда и слово обретают силу стихии, и стихия – зыбкость слова…

– Да! – Иван перебил психоаналитика. – Я почти подошёл к этому пониманию.

– Так вот, – продолжил психоаналитик, – ваше сознание должно подмечать яркие образы…

– Архетипы из базы данных.

– Что? – удивился психоаналитик.

– Ну, поговорки разные, стихи, песни.

– Именно! Сам поток должен быть задокументирован. Пишите, Иван. Пишите, как можете. Мы вместе разберёмся, куда всё течёт.

– Удачливый я человек, – воодушевленно заметил Иван.

– А может быть удачный. Знаете, Иван, мне тут на глаза попалось исследование австралийских учёных. Они составили "формулу счастья", и сводится она к трём компонентам: первый – хорошие личные отношения, второй – стабильное финансовое положение, третий – наличие чувства осмысленности жизни. Влияние остального не так важно. Для более-менее сносной жизни человеку достаточно двух компонентов из трёх. Помните об этом, Иван, проинспектируйте свой быт.

В тот же день Иван пошёл к другому специалисту, который, не вдаваясь в подробности, выписал ему литий. Не забыл Иван купить блокнот, ведь техника так ненадёжна.


Иван сидел на работе. То, что он называл работой, в сущности, ей не являлось. Несколько раз в неделю Новичок приезжал в собственный бизнес-центр, – двухэтажный high-tech барак, спрятанный в развалинах бывшей промзоны, – запирался в своём кабинете, подолгу не подписывал документы, часами играл в онлайне (в последнее время его увлекла "Симуляция троллейбуса"). Иван, бывало, отрывался от рабочего места, пристально смотрел в окно на пустоту городской окраины, временами беспокойно разглядывал в зеркале своё непримечательное лицо, затем созванивался с кем-нибудь из друзей и уходил, бросая охраннику на входе: "Если что, звоните". Охранник кивал, но никогда не звонил. С нехитрым офисным хозяйством легко управлялся бухгалтер-завхоз, который тоже никогда не звонил Ивану.

В этот же раз Иван взялся лично разобраться во всех нюансах сбора арендной дани. Во множестве мелких конторок и фирм Иван не увидел никакой системы: скучное дело, лоскутное одеяло. Рекламщик, юрист, страховщик, турагент, продавцы щебня, воска и "ламп Чижевского", а также мастер маникюра, – во всём этом не было корпоративного духа. "Вот эти люди все здесь собрались, – размышлял Иван, – и в поте лица своего зарабатывают на хлеб. Убивают своё время, тратят свою жизнь, чтобы заработать себе на еду, на вещи, на отдых. Здесь им тепло, светло. Однако, что за мелочь? За что я беру с них такие деньги? Кто я такой? За что мне это?".

Вопросы вновь стали мучить Ивана, он тряхнул головой, выпил белую таблетку, немного погодя – ещё одну, и уставился в огромный монитор. На экране умещалось несколько окон, но ничего его не интересовало: ни браузер с видео, ни мессенджер, ни игровой клиент. В скрытом виде хоронилась программа для игры на бирже, но прошли те дни, когда Иван пытался стать инвестиционным воротилой.

Навязчивые мысли не покидали Ивана, но стали тише и спокойнее. Иван решил подвести некоторую черту. Вспомнив о совете психоаналитика, Иван открыл блокнот и записал:

"Что делается? Ведь как по написанному живу. Как будто задали мне параметры. Причём мне – простые, а окружающему миру – сложные. Как в игре, где хорошо прорисованного героя помещают в картонный, двумерный мир с дефицитом оттенков, вот только у меня обратная ситуация. Теперь я понимаю, что мимидрон нужен был мне для привнесения в жизнь остроты. Да, слишком ладно у меня всё получалось, прежде чем я попал в химическую ловушку. Материальные блага есть. Есть жена и друзья. Большего и не надо, если вспомнить ту "формулу счастья". Хотя друзья – по трезвом размышлении – оказались сволочью. И блага сами по себе ничего не значат. Остаётся только Света и поиск осмысленности…"

В тот же вечер Иван и Светлана решили лететь на юг. В Таиланд. Только вдвоём.


Спать Иван стал очень хорошо. В одну из ночей ему приснился сон. Приснилось, как твердыню пресветлую осаждают орды орков. Им несть числа, а силы обороны редеют каждую секунду. Внезапно среди поникшего было люда проносятся крики. Кричат с воодушевлением, разливая надежду по окружающим народным массам. "Иванка! С нами Иванка! – кричит народ. – Порази их всех, Иванка! Наша Иванушка-спасительница!" Иванушка – ни дать ни взять – королева! – достаёт сверкающий жезл, возносит его над головой и призывает стихии. В тот же момент на тьму нечисти низвергается огненный дождь. Картина меняется: гудит большой зал, полный знати. Это триумф Иванушки – все чествуют героиню. В свите Иванки есть странная пара: мальчик с аквариумом, в котором плавает золотая рыбка. Идёт время, и мальчик мрачнеет. В конце концов, злой мальчик выбегает на середину зала и истошно кричит: "Она – мужик! Иванка – му-у-у-жи-ы-ы-ык!". С этими словами он разбивает аквариум и давит рыбку ножкой. Зал взрывается от смеха знатной толпы. Иван в слезах бежит прочь. В коридоре он сталкивается с телом без головы. В ушах скрипит немощный голос: "Отдайте мою голову! Голову мне отдайте!".

Иван проснулся в холодном поту. Не обнаружив рядом с собой жену, он решил поискать её в дальней комнате. Светлана нашлась там сгорбившейся в углу у комода. Оказалось, что она тайком, прямо в этот момент, употребляла мимидрон.

– Светлана! – закричал Иван. – Змея ты! Тебя я ненавижу! Мы же договаривались! Ты же просто баловалась…

– Я за тебя боялась! – Светлана плакала, но без истерики. – Мне страшно!

– Идиотка! Ты подвергаешь нас опасности! – Иван выбежал из комнаты, через некоторое время вернулся, осмотрел остатки "трапезы" и вновь закричал: – Всё! Под чистую! Мне не говорила… под чистую… Волчица!


Иван стремительно оделся и ушёл из квартиры. Он бесцельно шлялся по ночному городу. И только полная луна…

Полная луна! Как всегда. Неужели я попал в зависимость от клише. Куда не посмотришь – хоть в книгу, хоть в фильм – везде полная луна. И с этой мыслью я бросил писать и подошёл к окну. И что же я увидел? Ха, полную луну!


1.6. Тело без органов


Батырхан родился и выжил в небольшом посёлке на южной границе. Однако переезда в столицу он пережить не смог. Оторвавшись от родового истока, пропитавшись сутью глобального города, изменившись бесповоротно и, казалось бы, навсегда, Батырхан перегорел. Его переломанное, едва живое тело, упавшее с 27-метровой высоты, с фатальным повреждением всех органов, кроме головного мозга (редкий случай!), было сразу же резервировано больничными агентами для нужд МГББ. Официально для всех Батырхан пропал без вести. Для проформы был объявлен розыск, но, разумеется, никто никого не искал. Вскоре все про всё забыли, и только в небольшом посёлке на южной границе вспоминали о незадачливом земляке; ждали вести о нём, ставили прочим юношам в негативный пример: "В столицу езжай, но не пропадай!". Да без толку.

Голову от остального организма отделял мой прадед. Её устройством на агрегатный цилиндр – старый добрый суррогат организма – занимался Василий Больнов, человек многоопытный, сохранивший для нужд страны не одну светлую голову. Подключение к компьютерам осуществили мы: я и Марсель Будалленин. Но если с механической стороной дела всё было хорошо, – наследие прежних славных аналоговых времён выручало, – то с компьютерной, цифровой стороной всё обстояло гораздо сложнее. Одно дело – поддерживать полезную жизнедеятельность мозга организатора инновационного производства, другое – задействовать обывательскую голову в опытах со сложнейшей симуляцией реальности. Да, государственная программа естественно-искусственного интеллекта способствовала созданию довольно устаревшего продукта: громоздкие компьютеры с множеством процессоров для разных задач собирались исключительно из патриотических соображений, без использования импортных комплектующих. Но, как, впрочем, и всегда, сила замысла и идея с лихвой перекрывали недостатки в исполнении.

Главное было сделано: Батырхан стал "робокопом". Хе-хе. Именно этот фильм был последним киносеансом в жизни молодого человека перед тем, как он стал подопытной головой в лаборатории социальной химии МГББ; телом без органов, но с признаками жизни.


В открытое окно лаборатории дул майский ветер, пахнущий острой травкой и мокрым деревом. Кирюша давно уже закончил манипуляции с содержимым головы; он опустил теменную крышку на место, не закрыв при этом замки, и теперь пил чай с молоком, рассматривая потолок. Марсель боролся с настройками левого компьютера; его налитые кровью глаза не выражали рабочего энтузиазма, его острым, насущным желанием было валяться на пляже и не думать. Я же сонно наблюдал за спящим Батырханом и ждал его пробуждения.

Итак, перед нашей группой была поставлена замысловатая цель: поймать молекулу смысла. Для этого необходимо подвергнуть естественно-искусственный интеллект загрузке в абсолютную симуляцию реальности. В конце процесса, посредством достижения виртуальным мозгом религиозного экстаза, мозгом локальным должен быть послан сигнал в плюшковидную (не путать с шишковидной!) железу, – сигнал о выбросе в кровь молекулы смысла. Искомую молекулу необходимо поймать наноловушками, вводимыми в сопутствующие сосуды, и выводимыми из подопытной головы вместе со слезами. Лихо! Да?

Для реализации этой цели мною была подобрана программа пифагорейского монастыря времён Платона, построенная на базе Оракул 4.2 (оригинальная разработка лаборатории информационных технологий МГББ). Тело без органов должно было провести в абсолютной симуляции реальности 40 полных дней. В переводе на наше время, учитывая мощность наших компьютеров, – это что-то около 15 общечеловеческих минут.

Меня заботило одно: будет ли в этой программе хоть намёк на её виртуальную природу. Воспримет ли этот намёк Батырхан, точнее – неофит Лапидий? Вспомнит ли, что он – это подопытная голова, аппарат, железо? Почувствует ли, что осязаемый им мир – все стихии природы, вся воля культуры, все впечатления Лапидия – это лишь следствие электроимпульсов в коре головного мозга, образы без субстанциональной базы, подпрограммы, порожденные цифровым кодом, идеей? Это были вопросы не столько к Батырхану, сколько к системе, к её проработанности.


Ну вот, голова проснулась. Я захотел пожелать ей удачи.

– Батырхан… – обратился я к голове, но не успел продолжить.

– По правде говоря, меня зовут не Батырхан, – лицо подопытной головы скривилось в блаженной улыбке. – Я уже рассказывал товарищу Потебне, что моё настоящее имя – Анатолий. Анатолий Тихонович, педагог высшей категории, ветеран труда и просто одинокий пенсионер.

– Не похожи вы на…

– Знаете, пока я в сознании и при памяти, пожалуй, расскажу вам о реальной истории моего попадания сюда. Должно быть интересно.

Времени хватало, мы переглянулись с командой, кивнули друг другу. Я сказал:

– Валяйте, Батырхан Тихонович.

– Началось всё ещё в восьмидесятые. Я полностью отдавал себя работе. Без жены, без собственных детей, утомлённый обществом сверстников, я с утра до вечера посвящал все силы воспитанию чувства прекрасного у нашего юношества…

– Педо-гог и холо-стяк… – саркастично произнёс Марсель. – Так начиналась одна из серий "Криминальной России".

– Однажды, – как ни в чём не бывало продолжил Батырхан Тихонович, – у меня появился японский видеомагнитофон. Фарцовщик, продавший его, предложил в довесок 9 кассет с мультфильмами, тоже японскими. Так я приобщился к аниме.

– Так вот с кого это началось… – Марсель вновь отпустил желчную ремарку в сторону головы.

– Сначала, – продолжил Батырхан Тихонович, – я устраивал просмотры аниме в школе. Затем – для удобства – я перенёс сеансы к себе в квартиру. Получился своеобразный видеосалон – только для своих.

– Ребята, – обратился к нам с Кирюшей Марсель, – может кто-нибудь начнёт записывать показания в протокол?

У Кирюши шире обычного раскрылись глаза, но он промолчал. Батырхан Тихонович продолжил:

– Кассет становилось больше, но дети росли и покидали меня… И, по прошествии многих лет, я остался совершенно один. Жил я в своей квартире, как отшельник, и только интернет-сообщества, посвященные аниме, и социальные сети, ценящие анонимность, скрашивали остаток моих дней…

– Так вот ты какой, анон! – засмеялся Марсель.

– Но тут, – продолжил Батырхан Тихонович, – я наткнулся на страничку одной озорной девчонки. О, чудо! Её страничка была открыта для меня во всех подробностях. На аватарке меня встречало наполовину скрытое платком лицо, и хоть остальные личные фотографии также были неясными, моё богатое педагогическое воображение дорисовало картину. Этому способствовало обозначение круга интересов девчонки, её музыка и видео. Ох, Лэйн…

– Приватность, Кирилл! – зарычал Марсель. – Публичность и приватность – вот палка о двух концах, которой надо бить чёртовых извращенцев!

Кирюша молчал, и только хлопал воловьими глазами. Батырхан Тихонович продолжил:

– Но главное, что меня потрясло, – это огромное количество сохранённых фотографий за короткий срок – больше 9000 за три месяца. Это по сто фотографий в день! Знаете, ребята, в чём уникальность альбома "сохраненные фотографии"? Он открывает душу. Вот почему многие скрывают свои сохранёнки даже от близких друзей, не говоря уже про родственников. Ясно и то, что при таком интенсивном постинге, внутренний цензор, контроллер, если угодно, перестаёт работать, – и душа Лэйн не просто открылась, а запустила в сеть свой цифровой слепок.

– Кирилл! – вновь перебил голову Марсель. – Признавайся, проказник, не добавил ли дури в агрегатную кровь?

Кирюша недоуменно замотал головой. Батырхан Тихонович продолжил:

– Стоит ли уточнять, ребята, что моё сознание, расшатанное старостью и одиночеством, оказалось беззащитным перед этим слепком! После суток маниакального пролистывания сохранёнок Лэйн, – я не мог оторваться! – после прослушивания по нескольку раз её любимой музыки, после внезапного припадка – я впустил в своё сознание эту девчонку.

– Ой ли! – вскрикнул Марсель. Его зрачки и ноздри расширились.

Батырхан Тихонович продолжил:

– Я начал смотреть на мир сквозь линзы её розовых очков, через инфантильные фильтры пубертата. Меня это не устраивало! Моё ветхое тело не подходило для переживания подобных впечатлений. И я решился силой воли изгнать слепок её души из своего сознания. Напряжение мысли, усилие воли, потрясение тела были настолько сильны, что вновь случился припадок, и я потерял сознание, а, может быть, и умер… Очнувшись, я оказался Батырханом! Да! Это была страничка Батырхана. Аватарка – сворована, Лэйн – Батырхан! Этот малец имел потайную страничку для общения с другими фанатами аниме! Страничку анонимную, чтобы не позорить свой род… И я, непостижимым мне образом, после соединения с её/его душой, внезапно взломал его тело!

– Подвело вас педо-гогическое чутьё… – еле слышно прошипел Марсель.

– Батырхан искал себе девушку в сети. При других обстоятельствах познакомиться с тян ему было трудно, ввиду грубых предубеждений последних… Моё присутствие в своём теле он заметил не сразу. Боюсь, что он так и не осознал этого до конца. И когда я решил довести дело до конца – он стал сопротивляться.

– До какого конца? – наконец заговорил Кирюша.

– Я стал покупать девичьи вещи, косметику, парики, ну, вы понимаете… аниме. Но моё новое тело Батырхана боролось против меня! Оно мне так нравилось. Я хотел только как лучше! Я надевал на мои ноги Батырхана чулочки, я… Ах, зачем я это вспоминаю. Моё тело Бытырхана стало сопротивляться, срываться, вредить себе, наносить порезы. И далее – несчастный случай.

– Какой ужас! – резюмировал Кирюша. Он сделал умное лицо и заговорил с расстановкой: – Но мне кажется, Батырхан, что всё гораздо проще. От просмотра аниме у вас развилась психическая болезнь, одним из симптомов которой является трансвестизм. Однако защитный родовой механизм породил в вас вторую личность: старого извращенца. Что-то вроде: "это – не я, это – он". Но всё вышло из-под контроля. Старый извращенец вышел на первое место...

– Кирилл, вы очень любезны! – Батырхан Тихонович улыбался только ртом. Он продолжил: – Из вас бы получился неплохой психоаналитик. Но вы ошибаетесь. – Затем он обратился ко мне: – А вы запишите эту ценную идею для своего литературного творчества про Иванушку. Вам же близка тематика психоанализа, трансреальности и трансформенности.

Мне стало не по себе. Да, я выкладывал в сеть свои опусы, но не думал, что до них доберётся подопытная голова. Надо выключать роутер на ночь.

– Так вот, – ощерился Батырхан Тихонович, – к чему я рассказал свою историю…

– Да! К чему сей нарратив, гнида? – заговорил снова бодрый Марсель.

– Так парадокс, ребята! Если старый педагог воплотился в Батырхана, который симулировал тян в сети, а затем стал этаким робокопом от МГББ, предназначенным для абсолютной симуляции реальности, то где гарантия, что и учитель, и Батырхан, как и тян, не являются обычными симуляциями? А если так, то где гарантия, что все мы здесь не симуляция в симуляции? Вот такой вот самовоспроизводящийся нарратив, ребята.


После неловкого недолгого молчания Марсель подошёл к Батырхану Тихоновичу, открыл теменную крышку, и, со словами: "Верю! Истинно!", вылил туда горячий кофе.

Батырхан Тихонович задёргал лицом. Он ничего не сказал, только икнул и сник. Через мгновение монитор жизнедеятельности показал прямую линию.

О, как я был зол на Марселя. Теперь я уже не собирался сдерживать себя в словах и эмоциях. Я повернулся к Кирюше и начал поносить подонка Будалленина:

– А знаете ли вы, Кирилл, что за мразь – наш Марсель? Нарколыга! Да-да. Бегает – закладки ищет. Он же постоянно упоротый, как не посмотрю на него. Только в редкие минуты прояснения что-то делает, и хоть как-то на человека похож. И теперь…

Лицо Кирилла вытянулось и побледнело, он подался было назад, но не уходил, – ему, видать, стало интересно. Марсель же, не обращая внимания на мои слова, подошёл к своему столу, открыл ящик и достал штык-нож. Наблюдавший за этим Кирилл, наконец, закричал: "Караул!".

На крик прибежал младший Потебня. Не успев ещё толком понять, что к чему, он получил удар ножом в область живота.

В этот момент я понял, что дела плохи, и решил бежать. И когда я уже подбежал к дверному проёму, в нём нарисовался дворник.

– У Марселя поехала крыша! – только и успел крикнуть я.

Дворник, человек неумный, достал свой табельный пистолет, и, наводя его на Марселя, попал, кажется, в меня.


Роман лежит вниз лицом. С усилием он отрывает голову от пола, подперев её сложенными в замок руками. Тишина. Со лба капает кровь, багровая лужица расползается, и в ней Роман начинает видеть движение: круговорот, что со временем поглощает всё поле зрения. В центральной точке виден свет. Это окно, которым заканчивается длинный коридор. Роман встаёт и идёт на свет. Вырисовывается силуэт человека. Роман подходит к нему. Человек с непримечательным лицом смотрит на улицу – там суета, там десятки женщин. Они обуты в огромные белые кроссовки, одеты в лосины, что явно малы; они бегут, но на их туловищах нет никакой одежды, и голые груди всевозможных размеров, то плавно качаются, то опрометью трясутся; они зачастую забиты татуировками, их волосы ярко окрашены или заплетены в африканские косички.

Человек с непримечательным лицом отвлекается от улицы, и, обращаясь к Роману, говорит:

– Беги, мой друг, в своё уединение! Я вижу, ты оглушен шумом великих людей и исколот жалами маленьких.

Роман молчит. За своей спиной он чувствует чьё-то присутствие. Оборачивается. Там стоит человек с пышными усами, и протягивает ему дурнопахнущий свёрток. Человек с пышными усами говорит голосом древнего мохеля:

– Поешь, Ийов! Ты ни в чём не виноват, Ийов!

Роман резко поворачивается обратно, но никого не видит – ни человека с непримечательным лицом, ни человека с пышными усами. Стоит и смотрит в окно: на суету центральной улицы. Вдруг звонит телефон, которого никогда у Романа не было. Он нажимает на зелёную кнопку, подносит трубку к уху. Звучит женский голос:

– Алло, Иван? Ива-а-ан! Ванюша...


1.7. Мужчина с женщиной


Кирилл

Уроборос – носом в жопу врос!


Светлана

Что???


Кирилл

Прости! Это не тебе! Это ответ коллеге по работе – Трахтенбергу. Вы рядом в контактах.


Светлана

Интересный у вас ним контакт. А это к чему было?


Кирилл

| Марсель

| Поиграем в буриме?


Светлана

Подожди! "Марсель" "Будалленин"?


Кирилл

Да, Трахтенберг косит под татарина. А что?


Светлана

Он с полгода назад всю мою страничку пролайкал.


Кирилл

Что?! А что-нибудь писал?


Светлана

Нет, ничего не писал. Наверное, просто был навеселе. Не бери в голову.


Кирилл

Скорее, упоротый. Если он будет тебе писать, то обязательно сообщи.


Светлана

Ладно. Не думай. А почему он косит под татарина? Марсель – его настоящее имя?


Кирилл

Да. Он, говорит, что Марселем его назвали родители – в честь Марселя Пруста. Может быть, он считает, что "Марсель" "Будалленин" лучше звучит, чем Марсель Трахтенберг. Такой концептуальный, звучный псевдоним. Он же ещё и пишет. Не думаю, что есть другие причины.


***


Светлана

Я не закончила! Так тебе не нравится тон, с которым она с тобой говорит?


Кирилл

Да. Надменно. С позиции превосходства.


Светлана

А если она по-другому не умеет? Что ей вообще не разговаривать? У неё конфликтная речь – издержка профессии.


Кирилл

А мне что с этого? Это конфликт содержания и формы. Знаешь Маклюэна…


Светлана

Не хочу знать! Проблема в восприятии. В твоём восприятии. Проблема – в тебе.


Кирилл

Я и говорю. Способ передачи информации определяет смысл. Если говорить "люблю", например, но при этом делать это с выражением лица "Чикатило в суде", то от такой любви… бежать охота!


Светлана

Мама не Чикатило! Чикатило – у тебя в голове.


Кирилл

Да, мне даже Марсель теперь сочувствует.


Светлана

Что? Ты рассказал ему?


Кирилл

Ну а что такого? Могу я кому-то "поплакаться в жилетку"?


Светлана

Зачем выносить сор из избы?


Кирилл

Ну так куда я вынес сор? На место назначение. Кому он может ещё об этом рассказать…


Светлана

Дело не в Марселе. Не нужно портить картину нашей семьи!


Кирилл

Я её порчу? Ок…


Светлана

Перестань цепляться к словам! Ты говорил, что он пишет.


Кирилл

Цепляться к словам полезно для ясности… Да, он пишет. Предлагал мне недавно почитать его порно-пародию на Чехова: "Тётя Ваня".


Светлана

Кошмар! А вдруг он обыграет нас?


Кирилл

Ты мнительная. Даже если и так. Кто его прочитает? Кто поймёт?


Светлана

Потебня! Над тобой будут смеяться!


Кирилл

Света!


***


Кирилл

Кошмар! У Марселя опять суббота началась в понедельник! Нам нужно обработать восемь сотен грёбаных интервью до четверга, а он уже – в тонком мире.


Светлана

А что начальство?


Кирилл

Потебня? А он – самый умный. Ушёл на удалёнку, то есть в запой. И всё официально! Третий месяц квасит на даче, то есть дистанционно руководит процессом.


Светлана

Тебя окружают наркоманы и алкоголики. Может ты уволишься?


Кирилл

Нет…


Светлана

Я боюсь за тебя!


Кирилл

Очень мило. Я, конечно, соглашусь, что эти пороки заразны, но я, знаешь ли, от одного вида Трахтенберга получаю иммунитет.


Светлана

Я в тебе не сомневаюсь! Просто это, как гравитация. Ты понимаешь? На твою орбиту притягивается этот мусор.


Кирилл

Что сейчас смотришь?


Светлана

Футураму :)


Кирилл

Так и знал ))


***


Кирилл

Помнишь, я рассказывал, как Трахтенберга в больничку положили? Так вот, прокапали капитально. И приехал он вроде в себя, и похорошел даже. Но тут другая напасть: теперь он носится с проектом "3Д". Мозг мне уже вынес.


Светлана

3D?


Кирилл

Нет. Именно 3Д: дереализация, деперсонализация, диссоциация. Для целей социального метапрограммирования. ШУЕ в квадрате.


Светлана

Интересно.


Кирилл

Смысла во всём этом нет ни на молекулу, ни на атом!


***


Кирилл

Трахтенберг походу опять сорвался. Вот, что мне пишет.

| Марсель

| Всё – самовоспроизводящийся текст, Кирилл. Я – текст. Вы – текст. Только я – Роман. А вы – Фельетон. Не обижайтесь. В дому Отца Моего обители многи суть.


***


Кирилл

Дурдом! Потебня подписал смету на проект Марселя: "Небесный СССР"! Это бред!


Светлана

А твой грант?


Кирилл

В очереди… Эти ребята перестали отличать смысл и выразительные средства, которые этому смыслу служат. Кому я нужен со своей этнокультурной коммуникацией и сетевой онтологией?


***


Кирилл

Марсель производит странное впечатление. Знаешь, его лицо иногда меняет выражение. Само по себе меняется очень сильно. Начинаешь вроде говорить с одним человеком, а заканчиваешь – с другим.


Светлана

Жесть! Я вот только-только про Теда Банди смотрела передачу. Этот маньяк тоже будто маски менял…


Кирилл

Тебе нельзя смотреть про маньяков!


Светлана

Ну пааап!


Кирилл

А ещё я заметил, что у него разные половины лица. Правая – резкая, злая. Левая – мягче и спокойнее.


Светлана

Одна – рабочая, другая – частная.


***


Кирилл

Ничего нельзя пропускать мимо.


Светлана

Почему?


Кирилл

Вдруг пригодится.


***


Кирилл

Марсель опять очень странно себя вёл. Говорил о себе в третьем лице… Назвал меня пару раз Ванькой!


Светлана

Не тёткой хоть?)


Кирилл

Нет. Потом, правда, извинился. И прислал мне стихотворение.

| Марсель

| Оркестр играет на трубе.

| И ты идёшь почти вслепую

| от пункта А до пункта Б

| под мрачную и духовую.

| Тюрьма стеной окружена.

| И гражданам свободной воли

| оттуда музыка слышна.

| И ты поморщился от боли.

| А ты по холоду идёшь

| в пальто осеннем нараспашку.

| Ты папиросу достаёшь

| и хмуро делаешь затяжку.

| Но снова ухает труба.

| Всё рассыпается на части

| от пункта Б до пункта А.

| И ты поморщился от счастья.

| Как будто только что убёг,

| зарезал суку в коридоре.

| Вэвэшник выстрелил в висок,

| и ты лежишь на косогоре.

| И путь-дорога далека.

| И пахнет прелою листвою.

| И пролетают облака

| над непокрытой головою.

|

| Борис Рыжий - Времена и пространства


Светлана

:(


***


Кирилл

Трахтенберг… Ушёл…


Светлана

Как это произошло?


Кирилл

Он сказал, что едет в Мекку…


***


Светлана

Давай назовём ребёнка Альбертом. В честь Эйнштейна. А?


Кирилл

…


Светлана

:(


Кирилл

Только не Ваней.


Светлана

Почему? Отличное же имя!


***


Кирилл

Знаешь, порой мне кажется, что кто-то вкладывает в меня уже готовые мысли. Нет, это не среда, не обезличенный информационный поток. Это не стихийное совпадение, не случайность, в которую я не верю. Это происходит по чьей-то воле. Нет… Это и есть субъективированная воля. Но какова её цель?


Светлана

Ха, Малыш ножкой пык-пык!!!


Кирилл

–)))))))