Лазаров Сергей Атанасович: другие произведения.

2. Картезианский театр госпожи Сермягиной

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Психосинтетический триллер с элементами социальной критики. Все персонажи, организации и вещества являются вымышленными.

  2.1. Пробуждение гомункула
  
   Рабочий день в финансово-счётном отделе ООО "Россиянка" начинался, как обычно, ровно в 8.30. Когда все уже погрузились в рутину будня, в офис ворвалась она – девушка с распущенными водорослевидными волосами, – она гордилась ими, – одетая в бесформенную одежду большого размера, – она ставила удобство выше красоты, – молча заняла своё рабочее место, – коллектив был ей неинтересен, – и включила компьютер.
   Авдотья Сермягина предпочитала краткую форму своего имени – Дуня. Так было принято в её мире: Мити, Нюты, Саши и Вики – это не Дмитрии, Анны, Александры и Виктории. "Сколько шовинизма в полноформенных именах, – рассуждала Дуня, – жуть. Дуня! – слово лёгкое и нежное, так и веет теплом столичных парков и либеральной повесткой площадей. Авдотья! – слышится вечный лай угнетателя и многовековой стон рабской твари…"
  
   Дуню мутило от работы. И как всё тело передёргивается от предвкушения горькой пилюли, так и Дуня внутренне содрогалась при виде конторы. Последний аргумент организма сознанию о неочевидности пользы лекарства, что на вкус как яд, – это рвота. Здесь сознание бессильно, а организм – безапелляционен. Дуне же проще: нужно потерпеть до лета. Только в этой конторе она могла заработать сумму, необходимую для досрочного погашения большого кредита. Несколько месяцев агрессивной среды стали ставкой в игре, выигрышем в которой оказалась свобода личных действий. Любимое дело слабо вырисовывалось на горизонте; в его очертаниях не было ясности, но сам факт его возможности дарил надежду.
   "Пан автор думает, что я дура! – внутренне негодовала Дуня. – Он считает, что покупка в кредит сверхдорогого 3D-принтера для распечатки удобных и доступных протезов – это дурость и блажь. Ok! С таким мировоззрением мы и скатываемся в бездну социального безразличия. Пан автор – комок из лени, факирства и сонной одури. Это – настоящая членомразь; ничем не лучше тех антропоидов, что твиттят про фемок, которым, мол, лишь бы не работать. Вот – я! Я работаю, хотя могла легко попросить денег у отца. И он легко бы мне их дал. И тот факт, что он установил лимит на месячные расходы на моей карточке, – это моя заслуга. Таков был мой замысел… Бесит, когда тебя считают лишь продолжением родителей, а не самодостаточной личностью. Вспомнить ту же Тоню Абрек, которую правачки загнобили из-за богатых родителей: смотрите, мол, она живёт на Манхэттене, попивая латте в старбаксе, и о мигрантах в Бирюлёво печётся, ахаха… По себе мерят. Тупые, бездарные!"
   Дуня была категорична. Её добрая душа споткнулась о собственный ум. Нет, госпожа Сермягина – не дура, напротив – строй её мыслей говорит о начитанности и тяге к рассуждению; но, как часто бывает у рождённых на рубеже веков, она спутала вопросы "как?" и "зачем?". У пана автора не возникло вопроса "зачем?" – цель благая, заслуживающая уважения; у пана автора возник вопрос "как?" – есть ли спрос на предложение, а у плана – приложение. Но нет, недолго думая, – времени так мало, так быстро оно несётся! – Дуня приняла претензии к частному, как неприятие целого. А резкая реакция – примета века. Вам подобное, конечно, знакомо.
  
   Коллеги Дуни также тяготились её присутствием на рабочем месте. Среди них она слыла занудой и неряхой. Всё объяснялось её социальной позой: феминизм и бодипозитив, экоактивизм и антиконсьюмеризм. Много, много других слов, относимых начальником Дуни к орочьему наречию. Для него – этого мезогиниста и потенциального абьюзера – была не совсем ясна связь между небритыми подмышками и человеческим достоинством, а его собственная роль в загрязнении мира им даже не рассматривалась. "Такие люди, как я, – бывало, замечал Тихон Владиленович, – не отделяют себя от мира, а тем более не противопоставляются ему. Мы – народ!" Да, начальник Дуни, как часто бывает у заставших комсомол, не вдавался в частности новых общественных движений и течений мысли.
   Начальник относился к Дуне с жалостью. Вот что он писал в управленческом чате: "Девушка хороша собой, йододефицитом точно не страдает, в сравнении со сверстниками, надо признать, толкова; однако ж за собой не следит, глупости говорит, а порой и хамит. Как так-то?". Уклончивый его ответ на запрос Дуни о переводе в базовый отдел: "Это не девичье дело!", казался с колокольни Тихона Владиленовича лишь пожеланием общего блага. Но не могло так показаться молодой женщине, чьему самомнению и настроению мало подходила роль тупой исполнительницы в финансово-счётном отделе, не могло. В комментарии к схожей истории она писала: "В то время как носители семенников не сталкиваются с подобными предубеждениями (да что уж там, им даже не нужно брить ноги), мои сёстры из-за них ломают свою природу!".
   Предрассудки и живучие стереотипы о том, как должна выглядеть и вести себя настоящая леди и порядочная девушка, были отброшены Дуней вместе с карьерными перспективами в конторе. И что было причиной, а что следствием – неизвестно.
  
   Между тем производительность труда падала, и это стало проблемой. В начале рабочего дня начальник подошел к Дуне с планом работы на неделю. Тихон Владиленович начал без обиняков:
   – Пойми, Дуня, если мы выбьемся из графика, то это будет иметь негативные последствия для всего коллектива. И мне ничего не останется… – здесь он осёкся, его глаза загорелись, и менее озабоченным тоном он продолжил: – Работа и правда монотонная, скучная, но зато – простая. Просто представь, что у тебя есть раб. Да-да. Я видел лекцию одного профессора, он рассказывал о картезианском театре. Там много было всего интересного, но краткая суть такова: весь твой мир – это театральная постановка, где главный зритель – гомункул, сидящий в твоей голове, и смотрящий на действо через твои глаза…
   Дуня, как это случалось не раз, пыталась пропустить слова начальника мимо ушей, но сейчас он неожиданно дотронулся (не просто прикоснулся!) своей потной ладонью до её руки. Это подействовало, как сигнал тревоги. Дуня было возмутилась, но вместо этого почему-то прислушалась к речи внимательнее прежнего. Тихон Владиленович чеканил:
   – Этот гомункул, Авдотья, и есть ты, и ты управляешь этим интерактивным действом, как можешь.
   Тихон Владиленович смотрел выпученными глазами-углями (они черны были от расширенных зрачков) и, буквально, вдавливал в Дуню:
   – Авдотья! Глаза боятся, а руки делают!
   Дуне стало не по себе – в груди что-то сжалось. А начальник продолжил уже обычным тоном:
   – Многие вещи в этом мире делаются на автомате; сам рынок решает за нас, что нам делать, и как нам быть. Сие есть либерализм!
   Только Дуня хотела возмутится и тактильному контакту, и некорректному обращению, а также заявить о нежелательности упоминания феномена рабства в контексте своей работы, как начальник стремглав отправился к себе в кабинет.
   Рабство, насилие сильного над слабым, доминирование одного образа мыслей над другим – всё это увлекло Дуню в круговорот размышлений. Она любила это занятие, особенно во время прогулок. Одно суждение вытекает из другого, на место которого приходит третье, и вот она – новая Афина, и уже мировые цивилизации меняют ход своей истории…
   Вдруг заурчал живот. Дуня вышла из мечтательного состояния и ужаснулась: часы показывали время конца рабочего дня, а её руки самовольно выполняли работу. Она была в сознании, и даже отдавала отчёт в своих действиях, – понимая что к чему, – но не управляла ими. Только неимоверным усилием воли она заставила себя остановиться и пойти в дамскую комнату. Умывшись и отдышавшись в окошко, она вернулась на рабочее место и проверила несколько готовых документов – всё было идеально. Промечтав, если не проспав, весь день, она выполнила большую часть недельного плана. "Чёртов колдун! Что он такое наговорил мне!" – подумала Дуня о своем начальнике, но затем выбросила этот абсурд из головы.
  
   По дороге домой Дуня тщетно старалась вспомнить момент перехода в автоматический режим. Доступная под рукой информация показала, что так называемый картезианский театр – это не строгая научная концепция, а всего лишь шутка одного философа. Ну конечно, что может быть смешнее, чем назвать Я-сознание гомункулом.
   Вскоре улица отвлекла Дуню от размышлений о случившемся. Великое множество раз она проходила по этому маршруту – то туда, то сюда. Но теперь, сейчас, в конце дня, Дуня посмотрела на привычную городскую обстановку по-новому. Улица, запечатлённая её сознанием сотни раз, вдруг изменилась. Нет, здания остались на месте – изменилось их восприятие. Когда дом был уже совсем близко, завибрировал смартфон. Дуня не любила разговаривать на ходу, на людях. По привычке сбросив звонок, она уже было начала набирать извиняющее сообщение, но внезапно почувствовала тупую боль. Болело не тело, не какой-нибудь конкретный орган. Дуне казалось, что болит сама душа. Так бывало и прежде: в старших классах школы, и перед уходом из университета, да и после – не менее 20 раз. И, как прежде, Дуня решила, что ей остро необходимо пропить курс антидепрессантов. Для этого нужно во что бы то не стало сходить к знакомой психиаторке за новым рецептом "Фуксипутина".
  
  2.2. Penisvagina, или печальное зрелище
  
   К приходу возлюбленной Яша купил продукты, убрался в доме и приготовил ужин. Это был некрасивый, если не страшный, и начитанный, если не эрудированный, парень. Парень-профеминист. С тех пор как его уволили из концептуального арт-центра, Яша нигде не работал. "Я работаю на ноосферу!" – отвечал он, когда об этом спрашивали.
   Работой на ноосферу Яша считал ведение блогов. Будучи специалистом во многих областях знания и экспертом почти во всех сферах жизни, он решил стать перспективным лидером мнений. Пусть его аудитория была крайне мала, пусть ему никто не заказывал рекламу, пусть доход исчислялся 1000 рублей, – именно такой донат высылал ему дядя, нечаянно подписавшийся на ежемесячное списание, – пусть. Зато у него была цель: сделать мир лучше. На своих платформах Яша писал, говорил и показывал. И чем больше Дуня вкладывала в его студию, тем острее становились его посты и ролики на близкие ей темы: газлайтинг, буллинг, шейминг и геднерный супремасизм. У Яши даже был шанс получить большой грант от одной крупной неправительственной организации, но не свезло. "Государство удушило!" – подумал Яша. "Нет, ну даже по меркам муринской школы SJW – это как-то убого", – решили в организации.
   Для Дуни же Яша был просто находкой. Этот парень был одним из миллиона – Яша был человеком культуры! "Да, Яша тоже членомразь, – рассуждала Дуня, – но он особенный: в отличие от других спермобаков он не ставит во главу угла похоть. Яша не сексуализирует и не объективирует меня. Я для него не кусок мяса…"
   Культурность с лихвой компенсировала уродство Яши и его профессиональную несостоятельность. Но не знала Дуня (или не хотела знать), что женский бодипозитив был её партнеру неприятен; Яша мечтал о "бритой мжвячной ванильке", как бы ужасно это не звучало. Ему было невыносимо есть веганское; Яша мечтал о бастурме и пиве. Яша, определенно, был менее искренен, чем Дуня. Но – о, превратность судьбы! – именно Дуня работала для того, чтобы он работал на ноосферу.
  
   Дуня жадно поглощала приготовленные Яшей алу ки тикки. Яша остановился именно на кришнаитской диете. Предложенная было им диета толстовская была отвергнута с яростью; хоть продукты для неё были более привычными, но Дуню, выражаясь фигурально, тошнило от всего посконного. А от риса, сои и бананов только пучило.
   – Яша, сегодня был сумасшедший день… – ещё не прожевав, начала Дуня.
   – Дуняш… – Яша не дал ей договорить. – Я знаю, что тебе нужно…
   – Яша… – Дуня устало скривила рот. – Спасибо за заботу. Твоё внимание очень ценно для меня, правда. Но сегодня мне не до этого.
   – Ох, я не про это, – наигранно смутился Яша. – Конечно, мы обойдёмся без животных прелестей.
   Яша нечаянно сыграл на тонкой струне дуниной любви к животным. Дуне стало жалко Яшу. Точно такое чувство она испытала, когда впервые встретила его на благотворительной вечеринке Лиги ментальных реформ. И теперь перед ней сидела обиженная зверушка, обделённая вниманием жестокого мира.
   "Да и чем плох секс-то? – задалась про себя вопросом Дуня. – Половой акт у животных носит утилитарный характер, а удовлетворение физических потребностей – это и выброс необходимых веществ, и сброс накопленных нагрузок. С другой стороны, позиция активистки Рыбаковской, лидерки профсоюза вебкамщиц, что сексуальная активность женщин пропорциональна их влиянию на мужчин ("диктатура вагины"), тоже не в кассу: потребительское отношение к мужчинам унижает женщину. Вот тебе и противоречие, Дуняша: если ты стремишься к единению с природой, то будь добра, не ломай природу своих отношений. Ах, как было бы прекрасно, если бы и это дело устроилось, как сегодня на работе, – на автомате!"
   В этот момент Дуня, неожиданно для себя, и еще более неожиданно для Яши, начала вести себя как… позор женской нации. Она кривлялась и изгибалась словно порочная девка из дурной комедии про свадьбу.
   – Яшенька, отдери меня, – манерно протянула Дуня, а затем восторженно воскликнула: – Сегодня я буду рабыней!
   Сама не веря своему голосу, Дуня в автоматическом режиме начала раздевать себя, а затем – Яшу. То, что говорила Дуня, было ей совершенно незнакомо; то, что она делала, находилось за пределами её представлений. Откуда-то из загашников памяти всплывали поведенческие модели настолько далекие от мира Дуни, настолько и близкие, как оказалось, для мира Яши. Вне себя от счастья, не анализируя ситуацию, Яша принял чудо, сполна оплатив долгожданную покорность любимой девушки. Он вспомнил всё, чему его учили порносайты, и выпустил всё, что копил долгие школьные и университетские годы. Начался BDSM-спектакль.
  
На сцене Яша и Авдотья. Яша пытается. Авдотья томится. В темноте зрительного зала слышны голоса.
  
   Дуня. Какой кошмар! Какая мерзость! И с ним мне было так уютно жить? Животное… Хотя нет. Человек! А я какова?
   Пан автор. Дуня, ты отвлекаешь меня от спектакля.
   Дуня. Не сметь смотреть!
   Пан автор. Шучу-шучу. Ладно, хорошка моя, теперь у нас есть время, – чувствую, что его совсем немного, – чтобы поговорить. Итак, с чего ты взяла, что я членомразь?
   Дуня. У тебя мужской голос…
   Пан автор. Но это же голос в твоей голове. В твоей. Я же собирательный образ. Верно?
  
Действие на сцене ускоряется. Яшей пойман темп. Авдотья сосредотачивается.
  
   Дуня. Да! Образ автора моей грёбаной жизни. Это шиза?
   Пан автор. Нет, сначала это была метафора, но потом случилось нечто радикальное. Помнишь, как Тихон Владиленович дотронулся до твоей руки?
   Дуня. Да.
   Пан автор. Что-то мокрое контактировало с твоей кожей. Это было спецвещество из группы "Колпачок". В тот же момент твой начальник зачитал заклинание – словесную формулу. В итоге твоя душа попала на порог вечности, а сознанием завладел гомункул – Авдотья.
   Дуня. Бред какой!
  
Дуня отвлеклась и внимательно смотрит на сцену. На сцене происходит борьба. Яша продолжает. Авдотья стонет.
  
   Пан автор. Что тебя зацепило в этом?
   Дуня. Я вспомнила про "Крейцерову сонату" Льва Толстого.
   Пан автор. Как неожиданно!
   Дуня. Эту повесть я прочитала незадолго до первой менструации. Ах, школа-школа... "Читайте Толстого", – твердили они. Прочитала…
   Пан автор. Да, столь сильная вещь может изменить сознание. Толстой говорит с нами устами главного героя со всей силы своего гения.
   Лев Толстой. Разврат ведь не в чём-нибудь физическом, ведь никакое безобразие физическое не разврат; а разврат, истинный разврат именно в освобождении себя от нравственных отношений к женщине, с которой входишь в физическое общение.
   Дуня. Откуда он здесь?
   Пан автор. Толстой крепко отложился у тебя при чтении. Пубертат-с. Гормоны-с. Школа-с.
   Дуня. Да… И хоть Толстой уже вскоре был забыт, но отвращение к похоти, как к обратной стороне угнетения, так и не покинуло меня.
   Лев Толстой. Совершенно справедливо, что женщина доведена до самой низкой ступени унижения, с другой стороны – что она властвует.
   Пан автор. Ага! Pussy power Рыбаковской…
   Дуня. Нет в этом никакой справедливости! Это не власть, это – рынок, рыбный базар...
   Лев Толстой. Проститутки на короткий срок – обыкновенно презираемы, проститутка на долгие – уважаема.
   Пан автор. Крепко же засел этот текст в твоей памяти, Дуня. Вот это впечатлительность.
  
На сцене движение. Перемена ролей. Яша стонет. Авдотья сосредоточенно лупит партнёра.
  
   Лев Толстой. Она знает, что наш брат всё врёт о высоких чувствах – ему нужно только тело, и потому он простит все гадости… Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают все животные.
   Пан автор. Лев Николаич, обождите. У меня вопрос к Дуне. Ты сказала про отвращение к похоти. Хм… похоть. Что в слове этом?
   Дуня. Печаль, тоска по любви, отрицание морали.
   Пан автор. Почему отрицание чего-либо, а не принятие природы?
   Дуня. Потому что нет любви, а есть вина и тоска. И почему я всегда виновата?!
  
На сцене снова смена ролей. Яша с новой силой пытается. Авдотья сосредотачивается.
  
   Пан автор. Виновата? Дуня, ты о чём?
   Дуня. Оттого, что красива! Оттого, что у меня красивая полная грудь! Оттого, что линия талии и бедра будит в мужчинах желание! Оттого, что природа одарила меня красотой! Но перед кем я виновата?
   Лев Толстой. От этого эти джерси мерзкие, эти нашлёпки на зады, эти голые плечи, руки, почти груди.
   Дуня. Я не показываю всего этого!
   Пан автор. Может права активистка Рыбаковская?
   Дуня. Нет! Божечки, Яша! Что ты творишь?
  
На сцене Яша пытается реализовать сценарий из категории hardcore. Авдотья не выражает энтузиазма.
  
   Пан автор. Что? Ты сама ему разрешила.
   Дуня. Это не я! Это – гомункул.
   Авдотья. Да! И это – я! Это – моё тело!
   Яша. Да, детка… да…
   Авдотья. Заткнись.
   Дуня. И как мне дальше жить?
   Лев Толстой. Блудник может воздерживаться, бороться; но простого, ясного, чистого отношения к женщине, братского у него уже никогда не будет.
   Пан автор. Ах, оставьте уже, Лев Николаич. Дуня, Яша уверен, что это – ты.
   Дуня. Но посмотри…
   Пан автор. Смотрю.
   Дуня. Он дорвался до свободы действий – и что я вижу: он любит свой пенис сильнее, чем мою вагину. А значит, он любит свой пенис сильнее меня. Любит. Ха…
   Пан автор. Вспомни Фрейда. Ведь наш мальчик только к пяти годам понял, что его важная штучка есть не у всех. У девочек, например, её нет.
   Дуня. Иногда бывает!
   Пан автор. Давай не будем уходить в эту тему, а то можно провалиться в мир Роулинг.
   Дуня. Не нужно. Так что там с штучкой?
   Пан автор. Мальчик совсем несмышлёный…
   Зигмунд Фрейд. Представление, что член может отсутствовать, для него страшно и невыносимо, он принимает поэтому примиряющее решение: член есть и у девочек, но он ещё маленький, потом он ещё вырастет.
   Дуня. О! Здесь Фрейд. Но я никогда не читала Фрейда!
   Пан автор. Ты живёшь по нему.
   Дуня. Откуда в голове его цитата?
   Пан автор. Я читал. Послушай лучше. Продолжайте, доктор Фрейд.
   Зигмунд Фрейд. Если при дальнейшем наблюдении он видит, что это ожидание не исполняется, то ему представляется ещё другая возможность: член был у маленьких девочек, но он был отрезан, на его месте осталась рана. Этот шаг в теории использует уже собственный опыт мучительного характера; он слыхал за это время угрозу, что ему отрежут драгоценный орган, если он будет слишком много им интересоваться…
   Дуня. У Яши точно так и было…
   Зигмунд Фрейд. Под влиянием этой угрозы кастрации он перетолковывает свое понимание женских половых органов; с этого времени он дрожит за свой мужской пол и презирает при этом несчастных созданий, над которыми, по его понятиям, уже произведено ужасное наказание.
   Пан автор. Лучше автора никто не объяснит. Разумеется, всё со временем понимается, но впечатления раннего детства остаются с человеком навсегда. Безумно трудно их осознать…
   Лев Толстой. Природа сделала то, что это мерзко и стыдно.
  
На сцене затишье.
  
   Дуня. Какой же Яша жалкий…
   Пан автор. Скажи ему об этом.
   Дуня. Это его травмирует.
   Пан автор. Он давно травмирован.
   Дуня. Ой! Я чувствую себя!
  
   – Да что ты там! Всё? – закричала Авдотья.
   – Всё! Это с непривычки… – промямлил Яша.
   – Жалкий… – тут Дуня осеклась, теперь она могла говорить вслух и руководить своим телом.
   Дуня полностью пришла в себя, почувствовала боль, но одновременно и небывалую легкость. Погладила Яшу по голове: обида на партнёра была вытеснена из здесь и сейчас, а негодование сменилось равнодушием. Определенно, она что-то получила. С этим она отправилась в душ, и вместе со срамом смыла и последние мысли: "Завтра новый день. Очевидно. У меня появилась суперспособность. Так странно. Пан автор?". Никто не ответил. А про поход к психиаторке Дуня даже думать забыла.
   Изможденный Яша лежал на кровати, невразумительно бормоча благодарности и извинения. В его глазах читалось новое впечатление. Угнетатель проявился.
  
  2.3. Русская красавица
  
   Дуня ехала на работу автобусом, и, когда увидела рядом с собой корзину с котом, которого, по всей видимости, везли к ветеринару, тут же задумалась о Яше. Вдруг ей в голову пришло, что его следовало бы кастрировать за вчерашнее; вскоре она вытеснила эту идею из сознания, как слишком кровавую.
   В новый день Дуня твёрдо вознамерилась снова испытать автоматический режим. "Работать как робот, – рассуждала она, – это легко и полезно: мышление не забито примитивной чепухой, а взгляд со стороны даёт расширенную картину происходящего вокруг; внутренний диалог вместе с представлением внешнего мира, как представлением в театре, внесут новые оттенки в мои серые будни. Как глубоко. Трудно обдумать. Пан автор! Пан автор, а есть ли пределы, за которые можно уйти при просмотре спектакля?" Никто не ответил.
   Выходя на нужной остановке, Дуня увидела рекламный баннер охранного предприятия "Дружина". Три широких лица и надпись: "Безопасная новая реальность". "Какая пошлость", – подумала Дуня и поморщила нос. Она считала острейшее стремление цисгендерных и гетеропатриархальных мужчин всё обезопасить лишь подтверждением их острейшего стремления всё изнасиловать.
  
   Не испытывая привычного отвращения, Дуня пришла в контору для того, чтобы выполнить недельный план работы досрочно – за день. Её энтузиазм поутих, когда она поняла, что Авдотья – эта рабочая лошадка, эта сексуальная кобылка – не спешит пробуждаться. "Определённо, гомункул подавлен вчерашним опытом с Яшей, – подумала Дуня. – А может всё-таки у меня шиза? Какая глупость. Вольному воля! Начну сама, а там война план покажет, или как там…"
   Дуня начала. Монотонная и примитивная работа стала быстро тяготить тело и угнетать сознание. Недолго думая, Дуня мысленно воскликнула неожиданную формулу, нечаянно всплывшую в потоке сознания: "Работай, раб!". И всё опять повторилось.
   На этот раз ничего не ускользнуло от внимания Дуни. Она вновь смотрела на мир из глубины своей головы. Глаза уже ничего не боялись, а руки делали. Наблюдая за скучным представлением, – циферки туда-сюда, буковки сюда-туда, – Дуня заскучала; она уже несколько раз обращалась к пану автору, но ничего не услышала в ответ.
   Действо можно было сравнить с поездкой на пассажирском месте рядом с таксистом. Мы указываем конечный пункт, а сами пассивно наблюдаем за обстановкой вокруг, или занимаемся своими делами. Между получением заказа и прибытием в пункт назначения водитель ограничивает волю клиента к некоторым действиям. Но как часто мы осознаем свою несвободу, будучи пассажирами? Почти никогда, если только таксист не оказывается маниакальным лихачём либо лихим маньяком. Вот и Дуня отнеслась к открытию автоматического режима легкомысленно и безответственно.
   Авдотья за час разгребла завалы, на разбор которых раньше ушли бы дни и дни. Дуня заметила, как подходит Тихон Владиленович. Он улыбался. "Чего это?" – задалась вопросом Дуня. И тут же увидела в отражении дальнего зеркала своё лицо – такой искренне улыбающейся, такой благожелательной, какой она увидела себя сейчас, Дуня себя раньше не то что не видела, но и представить не могла. Только и резюмировала: "Ну ты и актриса, Авдотья. Верю!" Начальник заговорил:
   – Это фантастика, Авдотья! Я посмотрел по сетке. Такой работы, признаться, от тебя не ожидал…
   – Гран мерси. Я решила, что хватит тянуть кота за хвост. Чтобы рыбки поесть, надо в воду залезть! – сказала Авдотья, а Дуня мысленно закрыло лицо ладонью. Ей было стыдно. Она испытала кринж.
   – Взялся за гуж – не говори, что не гуж! Это радует. С возрастом к нам приходит понимание ценности трудовой деятельности, – начальник произносил эти слова бодро, с воодушевлением.
   На этом месте Дуня обязательно бы жёстко парировала эйджисткое и некорректное высказывание. Но вместо этого Авдотья максимально доброжелательно спросила:
   – Тихон Владиленович, можно уйти пораньше?
   – Конечно! Хорошее начало! Хорошего дня!
  
   Авдотья вышла с работы, даря всем улыбки. И когда Дуня собиралась дать себе пощёчину за подобострастие перед начальником, то натолкнулась на сопротивление: тело продолжало подчиняться гомункулу. Дуня планировала зайти в Фонд Саши Фассбиндер, но вместо этого направилась в салон красоты "Русская Красавица". Ноги сами понесли Дуню в это омерзительное для неё место, в "потредебильный" храм-фабрику, где девушек сортируют и оформляют, как сувенирную продукцию, как товар на продажу. Автоматический режим не собирался останавливаться – что только не предпринимала Дуня, как только не взывала к своей воле.
   При входе Дуня увидела себя в зеркале – перед ней стояла довольно улыбающаяся девушка. Внешний вид её сильно резонировал с тем, что происходило внутри. И Дуня вспомнила вчерашние слова начальника и пана автора о том, что главный зритель и режиссёр в картезианском театре – гомункул, который и владеет телом; что душа Дуни на пороге вечности. И понеслись мысли: "Как божий день ясно: театральная постановка продолжается, но ни о какой интерактивности не может идти и речи. Я – Дуня – здесь, и я остаюсь пассивным зрителем в театре Авдотьи. Пан автор! Что происходит?! Где ты?! Авдотья! Эй, перестань. Уйди, я сама!" Но, как не кричала Дуня, молчание тьмы зрительного зала было ей ответом. Всё шло не так, не по плану, продуманному утром.
   – Здравствуйте! Могу чем-то помочь? – косметологиня приветствовала Авдотью воодушевлённо, с чувством обретённого смысла жизни.
   – Да! – радостно отвечала Авдотья. – Я хочу полный набор: волосы, кожа, лицо, ногти…
   – Я вас понимаю… – косметологиня осмотрела Дуню с ног до головы, прикидывая что нужно сделать, и сколько клиентка сможет за это заплатить.
   Дуня одевалась чрезвычайно просто, но не бедно. Косметологиня, оценив платежеспособность Дуни, предложила следующие процедуры… полноте! Нет смысла их перечислять; достаточно сказать, что сумма получилась внушительной. Авдотья, как ни в чем не бывало, согласилась на всё.
   "Уже то, что меня превращают в барби, – катастрофа! Но как же некстати эти траты! – про себя возмущалась Дуня. – Я хотела сделать взнос Саше Фассбиндер. Оно обещало пригласить нас в комьюнити-ворк… Господи, куда я пошла теперь?!"
   После многочасовых процедур в салоне красоты Авдотья направилась в ближайший магазин модной одежды. Роскошная блондинка, как бы избито это ни звучало, с макияжем и частностями ухоженной красоты, притом одетая в просторную толстовку, длинную юбку и кроссовки, пробудила в консультанте вдохновение.
   – Это коктейльное платье из коллекции… – начал было консультант.
   – Беру! И пару деловых костюмов, – перебила консультанта Авдотья, а затем, деланно изображая смущение, продолжила: – но таких, чтобы были… ну, вы понимаете.
   – О, да! В меру волнующими, но не вульгарными, – блаженно проговорил консультант. – Для работы и карьеры.
   "Аааа! – кричала про себя Дуня. – Что ты творишь, Авдотья! Это же деньги на аренду квартиры и взнос по кредиту! У нас останутся деньги только на еду…"
   В этот момент Авдотья делает то, что заставляет Дуню испытать ужас и потрясённо замолчать. Она пишет сообщение отцу: "Пап, пришли деньги. Пожалуйста". Приходит ответ: "Привет. Яша снимает фильм?". Авдотья: "Нет, не хватает на одежду и обувь. Для офиса. Потратилась в салоне красоты". Ответ: "Конечно! Сколько нужно?".
   Дуня больше не старалась. Ни придти в себя, ни пробудить пана автора, ничего не получалось.
  
   Пока подгоняли платье под Авдотью, телевизор переключился с FashionTV на другой канал. Бородатый философ, подписанный как Вектор Сгибин, докладывал окружающим мужчинам и одной женщине следующее:
   – Обыватель не может быть одновременно – здесь и сейчас – и господином, и рабом! Но это и не означает, что рабство – в его порочных и неприемлемых для человеческого духа чертах – неизбывно. Да, восстание против природы человека, против насилия и подавления, всегда будет напрасно – уроборос иманентен. Мы хотим лишь увидеть позитивного уробороса – того, что своим оралом захватывает хвост…
   – Простите, – перебивает философа ведущий, – не могли бы мы вернуться к вопросу о рабстве…
   – Раб, – продолжил философ, – становясь клиентом, конечно же, всегда прав, но он не правит, вот в чём дело. Поймите, что афросаксонский принцип…
   В этот момент телевизор вновь переключился на FashionTV. Дуню заинтересовала беседа, но Авдотья не спешила взять пульт и переключить обратно. Прошло немного времени и телевизор сам переключился на другой канал.
   – Раб всегда побеждает господина, – продолжил философ. – Ибо он носитель инстинкта, ибо инстинкт сильнее идеи. Один шанс у нас: инстинкт в той среде – народной, рабской – должен быть созвучен нашей государственной идее. Мы должны ради государства создать такой порядок, такой резонанс, при котором молодые люди, поддающиеся природному инстинкту, становились бы при этом патриотами, зависимыми от государственной идеи! В этом наше отличие от афросаксонской парадигмы, в условиях которой примативность масс оборачивается примитивностью системы госуправления: когда не орал захватывает хвост, а анус поглощает голову. Это есть негативный уроборос.
   – Хотелось бы всё-таки вернуться к вопросу о рабстве…
   – Если вы хотите сервиса, то, как клиент, как свободный раб, можете его поискать в другой фирме. Выбор есть! Консервативная революция не отрицает животное начало человеческих масс. Противопоставление Духа душе и телу было ошибкой. Упирая на автоматический принцип, мы закладываем в натуру новые нравственные формы…
   – Что за шизоидный бред?! – не выдержала вдруг единственная женщина в студии.
   Не успела она продолжить, как консультант переключил обратно – на канал, где шёл показ мод. То ли от мутных речей из телевизора, то ли само собой, к Дуне пришло понимание, что она опрометчиво перепоручила гомункулу всю свою осмысленную деятельность – без остатка. С этим она вышла из магазина, не забыв помахать консультанту рукой.
  
На сцене стоит Авдотья с пакетами. Ожидая такси, она смотрит в пустоту.
  
   Авдотья (вяло). Ну чего?
   Дуня (ошарашенно). Что? Чего? Как?
   Авдотья. Постановка пошла не по программе? Да, Дуня, твои социальные роли: девушка, дочь, работница и прочие – перешли под контроль тела-гомункула. (Повышая голос.) Объясняю в максимально понятной для левацкой мрази понятиях. Как бытие определяет сознание, так и тело рулит судьбой. В борьбе противоположностей побеждает тот, кто сохраняет в руках средство производства; так венчается единство. Это – базис. Средство производства – тело с вагиной – в моих руках. Ты утратила контроль. Твои идеологически тараканы подавлены.
   Дуня (плача). Это догматическая интерпретация устаревших идей…
   Лев Толстой. Рабство женщины ведь только в том, что люди желают и считают очень хорошим пользоваться ею…
   Авдотья (Толстому). Прочь, мужлан! (Дуне.) Слышала? "люди желают". Высоко оценивает себя мразь. (Толстому.) Что, совсем трудно было показать, что главный герой – этот больной и мнительный истерик – убил совсем неповинную женщину? Нельзя было сделать это более ясно, более понятно? Надорвался бы от того, чтобы изобразить убитую им жену как жертву? Без десятка самооправданий. Урод…
   Лев Толстой. …когда женщина будет считать высшим положением положение девственицы…
   Дуня (Толстому). Да что уж там! Сразу в монастырь. (Авдотье.) Сам же он – членомразь, претендующая на понимание женской души. (Толстому.) Аха-ха, возомнил о себе, писатель! (Авдотье.) Ведь посредством прямой речи героя-убийцы говорит сам Толстой. Не с позиции автора, а с позиции угнетателя. И вся его личная жизнь тому пример.
   Лев Толстой (почти шёпотом). …как можно больше самцов…
   Авдотья (громко). Вон!
  
Гулкие шаги в темноте зала и громкий хлопок закрывающейся двери.
  
   Авдотья. Старый чудак из классической эпохи… Он и поведение отца толкнули тебя, то есть меня, к тараканам, к чуждым идеям – от противного, от боли. Измены отца и слепота матери – всё на твоих, Дуня, глазах…
   Дуня. Всё как у людей, Авдотья. Но причём тут моё тело?
   Авдотья (тихо). Моё, Дуня. Извини, мне пора.
   Дуня. Пан автор?!
  
Тишина.
  
   Яша сначала был вне себя от радости, когда увидел обновлённую Авдотью, но как только она отвергла его знаки внимания со словами: "Отвали. Не до тебя!", то сник и пошёл играть в Minecraft.
   Немного погодя Авдотья подошла к его столу и с вызовом спросила:
   – Яша, скажи мне, откуда у тебя столько спермы берётся? Целый завод… Яша, я же всё понимаю, но крем для рук уходит за неделю… Яша, всё стоит денег.
   Яша был поражён. Он не знал, что ответить. Так его в последний раз унижала только мать, когда он был ещё школьником. Яша ушёл в игру с головой. Яша не знал, что думать.
   "Этого не может быть! – плакала душа. – Какой ужас! Какой позор… Бедный мальчик. А я есть я. Я мыслю, следовательно, существую, – говорили на лекции по философии. Я мыслю, но почему же моё тело не слушается меня, а мой язык… Сама себя не чувствую… Это болезнь! О, боже… Я читала об эпидемии, когда люди делали обратное тому, что думали. Например: человек любит, а говорит, что ненавидит. Ох, надо было звонить психиаторке в тот же день!"
   За мыслями Дуня не заметила, что Авдотья заснула крепким, здоровым сном.
  
  2.4. Училище памяти
  
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
  
  Пан автор, ведущий.
  Монитор, представитель Администрации.
  Голова академика Павлова, старший консультант Администрации, префект ложи "Главы".
  Тело идиота, к которому привита голова академика Павлова. Врождённая голова в действии практически не участвует, реплик не произносит.
  Вектор Сгибин, философ, учёный секретарь Духовной комиссии МГБП (Министерства государственной безопасности прошлого), член ложи "Главы".
  Потебня старший, заведующий Лабораторией социальной химии МГББ (Министерства государственной безопасности будущего), член ложи "Главы".
  Потебня младший, перспективный социохимик.
  Тихон Владиленович, топ-менеджер ООО "Россиянка", агент МГББ, член ложи "Главы".
  Рыбаковская, фемактивистка, лидерка профсоюза вебкамщиц, двойная агентка МГББ и МГБП.
  Софья Супчик, представительница информационного пула Администрации, авторка интернет-журнала "Нож".
  Должностное лицо.
  
  Место действия – символическое пространство.
  
ДЕЙСТВИЕ
  
В центр сцены выходит пан автор. Он напоминает ведущего популярных исторических документалок. Пан автор указывает на вывеску над дверью в глубине сцены: "училище памяти". В его левой руке пульт. Правая рука свободна. Пан автор использует пульт как микрофон.
  
   Пан автор (водит пальцем по воздуху). Изначально здесь было написано: "Ремесленное училище памяти 1905 года". (Расхаживает из стороны в сторону, изредка бросая взгляд в зрительный зал.) Слово "ремесленное" убрали, когда решили повысить статус училища до художественного, но незадача: новый статус так и не дали, а старое слово уже выкинули. "1905 год" тоже вскоре потерял актуальность. Однако оставшуюся середину вывески убирать не стали ввиду её эстетической ценности. Со временем обновлённое название вошло в студенческо-преподавательский обиход; более того, в официальные документы. (Начинает говорить, придурковато улыбаясь и широко раскрыв глаза.) Дело в том, что хмельной методист, заполняя ежегодные отчёты, везде так и написал: "Училище памяти". В министерстве не то чтобы не обратили на это внимания, а даже решили, что так и надо, что так тому и быть. (Снова делает сумрачное лицо.) Случайно ли, нет, но студенты перестали конспектировать лекции и стали просто запоминать сложные – иногда даже очень – материалы по методике производства товаров широкого народного потребления. Долго ли, коротко, но в училище стали замечать, что учебный процесс постепенно отходит от освоения ремесленных умений и навыков, что вся работа сводится к тренировке памяти. (Останавливается в центре сцены, неотрывно смотрит в зал.) Преподавательский коллектив начал пополняться специалистами из областей науки, тесно связанных с проблемой сознания, с феноменом памяти. Начали реализовываться инновационные методики по запоминанию и воспроизводству информации. В итоге основной квалификацией для выпускников училища стало не умение делать табуреты, а навык запоминать и держать в памяти огромные объёмы информации без использования аналоговых и цифровых способов записи и обработки. (Вздыхает.) Такое учебное заведение не могло не попасть под ведомство МГБ.
  
Пан автор поворачивается к двери и демонстративно нажимает на кнопку на пульте. Диск сцены начинает крутиться. Ведущий идёт, оставаясь в центре сцены. Он едва успевает открыть дверь от себя, прежде чем дверной проём сам проходит сквозь него. К ведущему приближается длинный стол в тени. Читаются силуэты сидящих за столом. Пан автор снова нажимает на кнопку на пульте. Сцена замирает.
  
  Мы находимся на тайном заседании, посвящённом случаю госпожи Сермягиной… Что за тайное заседание? Начнём издалека. Дело в том, что выпускники не остановились на развитии памяти; они углубились в самую суть – и всё прояснилось. Этому обстоятельству поспособствовали эксперименты двух студентов. Безобидные лабораторные опыты с веществами и мемами обернулись оригинальной концепцией. (Возносит глаза вверх и говорит с расстановкой.) В памяти одного человека есть выход к памяти всего мира. Проникновение в туннели памяти всегда сопряжено с преодолением реальности. (Опускает глаза обратно и говорит со страстью.) О, нет смысла вдаваться в подробности! Что эти рекурсивные репликаторы фрактального подобия для действия, что разворачивается здесь и сейчас? Да, именно вопрос пространства и времени стал камнем преткновения. Да ещё каким! Таким камнем, что смог, в конце концов, расколоть МГБ на два ведомства: прошлого и будущего.
  
Пан автор указывает пальцем на бородатую тень, что сидит с правой стороны стола.
  
  Это Вектор Сгибин, философ. Он выступает за комбинацию техник и практик, меняющих и прошлое, и будущее – радикально и бесповоротно; он – сторонник объединения МГБП и МГББ.
  
Пан автор указывает пальцем на лысую тень, что сидит с левой стороны стола.
  
  Это Потебня старший, методолог. Он – сторонник сугубо прагматического подхода, основанного на достижениях социохимии и нейролингвистики; он критически настроен к изменению прошлого; в самой идее объединения ведомств он видит угрозу для равновесия системы.
  
Пан автор подходит к главе стола. Там сидит двуглавая тень.
  
  Для общего контроля над памятью мира на тайное заседание собрались некоторые члены ложи "Главы" и приглашённый персонал. You wanna play? Let's play!
  
Пан автор нажимает на кнопку на пульте – зажигается свет над столом. Во главе стола сидит двуглавое тело. Одна голова седая, бородатая, причёсанная, с умными активными глазами и подвижными усами. Видны швы – эта голова привита. Вторая голова – врождённая – имеет сильно неправильные черты лица, тупой взгляд и открытый рот. По бокам от двуглавого тела сидят по три человека. На другом конце стола стоит монитор спецсвязи, обращённый к зрительному залу тыльной стороной. Ведущий уходит в тень. Сцена приходит в действие.
  
   Голова академика Павлова (продолжает разговор с Тихоном Владиленовичем, сидящим рядом со старшим Потебнёй). …да, у этого мальчика была чистая голова, ни в коем случае не холодная; холодными были его руки – как у мертвеца. Да, чистая голова и холодные руки – такой чекист наоборот.
   Тихон Владиленович. Холодные от того, что он умер?
   Голова академика Павлова (раздражённо). Нет же, говорю – как у мертвеца. (Отвлекается от разговора, осматривает собравшихся за столом.) Итак, все в сборе. Коллеги! Открываем закрытый семинар. Представляю ещё раз нашего новичка. (Тихону Владиленовичу.) С повышением вас в градусе, голубчик! (К остальным.) Именно Тихон Владиленович геройски совершил ключевой поступок: нанёс препарат на наш объект, а после – зачитал заклинание. Теперь пришло время подвести некоторые итоги первой совместной, не побоюсь этого слова, операции структур МГБП и МГББ. (Монитору.) Слово предоставляется заведующему лабораторией социальной химии МГББ, что предоставил спецвещество и разработал заклинание.
  
Из щели в заднике сцены появляется лицо, оглядывается, широко раскрыв глаза, и исчезает. Все переглядываются и пожимают плечами.
  
   Потебня старший (читает по бумажке). Нас давно интересует конфликт поколений и угроза сноса системы. У разных поколений разное восприятие и представление реальности. У рождённых в 70-х сохраняется примат целого: для них характерно знание всего понемногу. У рожденных на рубеже веков напротив: заостренный интерес к частным моментам, склонность к экзистенциальному аутизму…
   Монитор. Я не понимаю…
   Голова академика Павлова. Мы подходим к сути эксперимента. К ответу на вопрос: "А причём тут эта девица?" Всё просто: мы движемся от частного к общему. Прежде чем работать с памятью мира, – а именно: с изменением реальности прошлого и будущего, – мы находим узлы. Своеобразным узлом значительной части популяции является Евдокия Сермягина…
   Тихон Владиленович. По паспорту – Авдотья. В обиходе – Дуня.
   Голова академика Павлова. Так вот, узел – это особый центр нарративной гравитации, к которому ведут все туннели памяти мира. Оперируя единицей, мы видим отклик множества.
   Тихон Владиленович (кивает в сторону зрительного зала). Простите, но почему их две…
   Потебня старший. Раздвоенность – побочное явление.
   Монитор. Так! Я не понимаю…
   Рыбаковская (поправляет бюстгальтер). Нас такому в школе милиции не учили…
  
Тело идиота неожиданно встаёт из-за стола, расстёгивает ширинку, частично оголяется и начинает манипуляцию порочного характера.
  
   Голова академика Павлова (мученически). Коллеги! Молю вас, не обращайте внимания! Да, рефлексы – не самый надёжный помощник в управлении машиной желания… Ах, какая жестокая ирония… Всю жизнь при своём теле посвятить исследованию рефлексов и инстинктов, – как волитель, как высшее существо, – и теперь при теле чужом быть безвольной счётно-мыслительной машинкой, пленённой животными страстями олигофрена… (Сокрушённо.) Да, методика трансплантации доктора Демихова так несовершенна…
   Потебня младший (сочувственно). Можно нескромный вопрос? Как вы себя чувствуете? Э… чувствуете ли?
   Голова академика Павлова. Что вы… Голубчик, разве вы не видите? Смотрите.
  
Привитая голова дует в ухо врождённой голове. Та поворачивается, внимательно и чутко смотрит в лицо головы академика Павлова. Тело идиота замирает. Привитая голова нарочито хмурится и скалится. Врождённая голова удивляется и улыбается. Тело идиота хлопает в ладоши и, заправляясь, садится обратно за стол.
  
  Ничего конкретного не получается, но я смог натренировать тело идиота на свою мимику. Видит-то постоянно меня… Любит, сердцем прикипел – слушается.
  
Левая рука двуглавого тела тянется погладить голову академика Павлова, но та снова хмурится и скалится. Врождённая голова недовольно опускает руки.
  
   Потебня младший. Обратитесь к нашим Трахтенбергу и Больнову. Мигом перенесут вас на агрегат!
   Голова академика Павлова Увольте! Боюсь, что пропаду в вашей лаборатории.
   Монитор. Ничего не понимаю!
   Голова академика Павлова. И правда, вернёмся к делу.
  
Из щели в заднике сцены вновь появляется лицо. Оглядывается, широко раскрыв глаза, и снова исчезает.
  
   Голова академика Павлова (тихо). Господа, предлагаю говорить тише. На всякий! Что-то лицо это уж больно должностное…
   Монитор. Нам нечего боятся. (Громко.) Повторюсь, я не понимаю…
  
Рыбаковская опять поправляет бюстгальтер. Тело идиота снова встаёт, частично оголяется, но на этот раз подходит к Рыбаковской и начинает её грязно лапать. Голова академика Павлова неистово дует в сторону врождённой головы. Тело идиота кулаком правой руки разбивает привитой голове нос. Голова академика Павлова понуро хлюпает, закрывает глаза полные слёз и читает молитву. Рыбаковская бежит за сцену. Тело идиота следует за ней. Оставшиеся за столом смеются.
  
   Вектор Сгибин (успокаиваясь). Кстати, я предлагаю добавить в прошлое нашей Сермягиной изнасилование…
   Потебня старший (нетерпеливо перебивает). Процесс запущен – изменения невозможны.
   Вектор Сгибин. Тогда закончим уже…
   Потебня старший (грозно). Закончим! Вектор Уранович, а тебе не кажется, что вчера по телевидению ты сказал лишнего? Про создание резонанса природного инстинкта и государственной идеи. Что же ты карты раскрываешь?
   Вектор Сгибин. Ну что ты! Зачем же ты? Мы провели только что совместный эксперимент! И как успешно. Пока ещё… Ещё чуть-чуть и можно запускать над городами самолёты с "Колпачком". Распылить его и…
   Монитор. Я не понимаю как это всё…
   Софья Супчик (взрывается). Какое ещё распыление! Сетка каналов уже настроена! Столько вложено в фемповестку в новых медиа! Сколько двойных и тройных контактов создано! Сколько запущенно кривых смыслов! Вам знакомы слова дискредитация и аберрация? Может займётесь своими старыми-новыми древними пророками? Может оставите формирование будущего и спецвещества нам?
   Потебня старший (ехидно улыбается). Право, Вектор Уранович, адресные операции эффективнее…
   Вектор Сгибин (не обращает внимания на слова Потебни старшего). Какая дурость! Вещества общие! (Монитору, указывая на Супчик). Это агент острова вырождения!
   Софья Супчик (визгливо). Как-как?
  
Безобразная сцена: Вектор Сгибин хватает за горло Софью Супчик, Потебня старший тащит Сгибина в сторону за бороду, Потебня младший снимает всё на камеру, Тихон Владиленович метит на освободившееся место во главе стола. За сценой охи и ахи.
  
   Монитор (возмущённо кричит). Я ничего не понимаю!
  
Пан автор выходит из тени. В темноте зрительного зала слышен женский крик. Раздаются звуки пощёчин. Крик обрывается. Быстрые шаги и хлопок двери.
  
   Пан автор (глядя прямо в зрительный зал). Дуня, а тебе просыпаться не стоит. Всё пошло по кривой дорожке.
  
Занавес
  
  2.5. Голем раздвинул ноги
  
   На рассвете над городом гудели заводские гудки. В переулках тащилась серая муть туманов… Шучу-шучу! В полдень за городом гудела пробка на шоссе, стояли праздничные дни; и поблизости хорошо было прогуливаться по большому торгово-развлекательному центру, по бывшему заводскому цеху советских годов. Иногда ведь бывает очень даже хорошо: когда у одного нет никаких дел, а у другого есть дело до всего; и бывает так не только в праздничные дни, бывает так и в будень, и в траурную пору, и при любой погоде. Происходит это систематически.
   Человек в торгово-развлекательном центре достаточно интересен и довольно скучен; он идёт то быстро, если это галерея-едальня, то медленно, если это лавки с эксклюзивными одеждами из вторсырья; он смотрит по верхам, если мыслит о большом, или зрит вглубь, мысля приземлённо; в его уникальных мыслях есть целые куски из памяти культуры, а сам синтаксис их склеен из осколков школьной программы. Немного лирики – и проза жизни бьёт ключом. И в чём, казалось бы, соль? Иногда ведь так хочется уловить наружную причину того, что переменно опускает и возвышает человека, и так не хочется верить в то, что настоящая причина всегда внутри. Человек в порядке.
   – Никакого порядка нет, и никогда не будет, – отрешённо сказал Марсель.
   – Что? – удивился Роман.
   – Вон написано, – Марсель указал на граффити.
   Рядом на стене были слова про порядок и портрет Сталина. И непонятно, кто это намалевал, – может администрация центра, а может – вандалы. Роман оглянулся вокруг, тряхнул головой и начал радостно:
   – Марсель, жить стало лучше, жить стало веселей! – он подмигнул Сталину в ответ и тут же набрёл взглядом на привлекательную женщину 35-45 лет. Еле уловимо указал на неё Марселю и страстно прошептал: – Посмотри хотя бы на эту мамочку!
   Женщина была одета так же, как её спутница, кажется, старшеклассница, по всей видимости, дочь. Роман на миг встретил взгляд женщины, улыбнулся, отвёл глаза в сторону, подождал смены картины и продолжил уже обычно:
   – Разве не девочка? Вспомни мамочек прошлых лет…
   – Меня другое настораживает, – ответил сухо Марсель. Он старался подстроить Романа под свой шаг, под ватную развалочку. Таким же образом и говорил: – Что это за мода пошла? Красавицы одеваются как бомжихи…
   И правда, вереницей тел из галереи в галерею проходили плащи застойных инженеров, безразмерные варёнки комсомольцев, растянутые и мятые кофты бичей. И трудно было отличить "старух" от "молодух". Приметишь грязно-розовое каре издали, оценишь гармонию форм и наряда сзади, обгонишь походя, заглянешь спереди… Другой случай: если лицо и молодо – то зелено. В прямом смысле. И волосы искусственно загрязнены, и грубы манеры…
   – Это шарм городского убожества! – воскликнул Роман. Он был доволен поднятой темой, он уловил суть. Его мысль скользила по льду, а не растекалась по древу. Роман говорил убеждённо: – Тренды задают сетевые инфлюенсерки. Да, феминативы я употребляю иронично. Короче, модели, диджейки, девушки рэперов и проч. Вроде Арины Онегиной – ты видел вчера в ленте её историю. Все 30 секунд. Так вот, в привычном для них – инфлюенсерок – ритме жизни, обусловленным систематическим принятием веществ, – того же мимидрона, – они не всегда успевают помыться, причесаться и одеться в постиранное и поглаженное. При этом у них остаётся постоянная потребность поделиться своим здесь-бытием с сетевым окружением; и они выставляют себя именно в таком виде: а-ля "светка из притона в порванном гуччи". А девицы – они та то и девицы – не понимают контекста и думают, что так надо… О, эта примативная способность к слепому подражанию, эта примитивная идентификация… Что говорить, так и задаются новые тренды в городской моде. Как тут не вспомнить слова академика Павлова:
  
"Русский человек не стремится понять то, что он видит…"
  
   Не успел Роман договорить, как злобный старик в ватнике, с перекошенной бородой, пробёг прямо, оттолкнув Марселя с пути. Тот, по счастью, не обратил на это должного внимания и продолжил свой путь всё той же ватной развалочкой. Таким же манером он говорил:
   – Это ужасно, Роман. Тебе легко, для тебя эти девочки-мамочки лишь повод разложить по полочкам, да привести пример. У меня же другой интерес! – Тут он приободрился, и изменившимся голосом сказал: – Смотри, какая фемина! Какое исключение из модных правил.
   Марсель имел в виду госпожу Сермягину. Авдотья прошла мимо, пересекла обширный зал и присела на пуфик, озабоченно уставясь в смартфон. Присаживаясь неподалёку, Марсель продолжил:
   – Какая редкая буржуазная милота. А? – помолчал, воскликнул: – Нет! Не мещанская… – помолчал, добавил: – Скромное обаяние при нескромных прочих. Да…
   Роман же не обращал внимания на Авдотью. Он развивал прежнюю мысль:
   – Кладовка памяти, хранилище впечатлений таит ещё и нечто большее…
   – Про кладовку, это из беседы Вани с психоаналитиком? – спросил как бы невзначай Марсель, а сам продолжил наблюдать за Авдотьей. И не дожидаясь ответа на первый вопрос, как будто зная ответ на него, задал следующий: – Как там Ваня, кстати?
   – Ваня в Таиланде. Клуб открылся у Вани. Но об этом в другой раз. Мне нужно добавить про кладовку…
   Марсель уже не слушал Романа; он удалился от коллеги, бросив ему напоследок:
   – Ну, будь, Роман!
   Марсель пошёл знакомиться с Авдотьей, твёрдо ступая шаг за шагом. Роман же про себя успел отметить: "Марсель, что делает с тобой лирика! Вот что значит лирический настрой. В обычный день ты бы не решился на такой поступок. Ах, какая драматургия! В ней вся соль…".
  
   Мысль Романа осталась позади Марселя. Впереди его ждали приключения с успешной девушкой. Удачной и удачливой. За тот короткий срок, что прошёл с момента обновления Авдотьи (или "обнуления", как едко пошутил Яша), она успела: получить повышение на работе, оборвать лишние связи, восстановить старые, устроить и наладить новые. Выросло положение Авдотьи Сермягиной; то, что раньше считалось ей непреодолимым, стало пустяковым, тяжелое – лёгким, необъятное – мелким, в скучное – занимательным. От прежней Дуни остались только вопросы: "Отчего раньше так пугала меня работа? Откуда бралась злость на мужчин? Почему притягивали всякого рода фрики? Когда Яша съедет с квартиры? Уж не из-за отсутствия ли мяса в рационе всё это происходило? А может из-за периоически-постоянного приёма фуксипутина?".
   Вопросы вопросами, а дела никто не отменял. Не успел Марсель подладиться под нечаянный разговор, как Авдотья огорошила его ещё одним:
   – Машина есть?
   – Есть, – недоуменно ответил Марсель. – Лада.
   – Главное, чтобы на ходу, – снисходительно продолжила Авдотья. – Мне нужно срочно отвезти 3D-принтер в клуб юных робототехников ДОСААФ. Слышал про такой?
   – 3Д? Клуб?
   – Этот клуб организовал мой оппонент на партийных праймериз – офицер и учёный, большой патриот. Он победил, кстати. Интересно?
   – Очень!
   – Его ребята конструируют ударные беспилотники с искусственным интеллектом. Учатся!
   – Ого!
   – Так получилось, что у меня есть 3D-принтер – и не абы какой! То, что нужно этим ребятам.
   – А тебе-то что?
   – А я оказываю спонсорскую помощь. Ну или, вернее, помогаю на партнёрских началах. У меня свой проект. Да и Игорь Владимирович пообещал, что поддержит мою кандидатуру на следующих праймериз.
   – Праймериз… Ого.
   – Да, я считаю, что если хочешь что-то изменить, то надо играть по правилам. Вопросы?
   У Марселя не было вопросов.
   Уже в машине Авдотья разоткровенничалась пуще прежнего:
   – Я бы попросила Елисея. Но тут такой случай – ты сам напросился! – Авдотья заглянула Марселю в лицо, улыбнулась и продолжила: – Я тебя совершенно не боюсь.
   – Что за Елисей?
   – Молодой человек. Красивый, умный. Возможно, я выйду за него замуж.
   – Как он отнесётся к тому, что я… хм… помогаю тебе…
   – Никак. У нас ничего нет. Но я знаю, что нравлюсь ему, и он догадывается, что нравится мне. Мы подходим друг другу. Но я не хочу форсировать. Я отложила начало отношений на пару месяцев.
   – Ничего себе. Ну, и такое бывает. А чего ты ждёшь?
   – Дело в моём прежнем… э… нынешнем парне. Его зовут Яша.
   – Боже…
   – У нас с ним уже всё, но я никак не могу поставить точку. Да и Яша не спешит уйти. Всё сложно.
  
   Марсель был на взводе. Эта девушка пробудила в нём не только лишь низменную страсть, а что-то ещё. Его по-настоящему заинтересовала её парадоксальность. Это юное создание производило впечатление зрелой (именно что) женщины, её прямолинейность запутывала; в путах этих хотелось пропасть. Ненадолго. Марсель решился нырнуть в прореху интимной жизни Авдотьи, – между прошлым с Яшей и будущим с Елисеем, – в зияющую пустоту, будто нарочно обозначенную ею самой во время поездки. Если бы Роман был рядом, то обязательно бы заметил: "Подумай только, Марсель, она 1999 года рождения. Она пошла в школу, когда начался бум широкополосного интернета и соцсетей, и контент-разнообразие заполонило массовое сознание. Ты пошёл в школу в 1992 году, когда единственным средством дальней коммуникации был стационарный телефон, а контент состоял из 3 каналов ТВ, и только к старшим классам появились журналы Cool и Игромания. Ах, ещё был лоток с пиратскими кассетами и дисками на рынке. Марсель, у вас разница не 13 лет, а 130. Она прямолинейна и откровенна с тобой, потому что разговаривает с пустотой!". Марсель не чувствовал разницы. Он ответил бы Роману: "О чём ты вообще, педрилло, пьетра-митра? Причём тут возраст? Ты гонишь!".
   Быстро разделавшись со всеми делами, – 3D-принтер был презентован почти торжественно, но быстро, – Марсель и Авдотья решили прогуляться по парку культуры и отдыха.
   Это была, поистине, странная пара: деловая барышня и куртуазный обрыган. Госпожу Сермягину привлекало то, что должно было отталкивать: и замутнённый красноватый взгляд сквозь полуприкрытые веки, и шрамы, переходящие в вены, и небрежность во всём, и пиджак Hugo Boss, прожжённый в двух местах, пахнущий истоптанной травой, и да – весьма слышимый концерт ароматов, в котором нотки духов, тоже, кажется, Hugo Boss, резонировали с запахом аптеки или травмпункта, и что-то ещё. Что-то ещё неуловимое заставляло Авдотью быть открытой и откровенной с Марселем.
   Марсель решил показать фокус. Он указал Авдотье на богомолку, что милосердно подкармливала несчастного клошара. И начал рассуждать:
   – Как обманчиво бывает первое впечатление. Вон бабушка в платочке совершает богоугодный поступок. Божий одуванчик! Но присмотрись, Дуня, одуванчику-то лет 45 с хвостиком; а старо выглядит она потому, что сама квасит; а в платочке потому, что вокруг церкви вращается для прокорма; а кормит его, чтобы в халупу свою затащить…
   И в этот момент "одуванчик" достала из кулька чекушку, переложила её в котомку, и направилась к выходу из парка. Клошар оживился и поплёлся за ней следом.
   – И правда! – удивилась Авдотья. – Ты такой проницательный, Марсель.
   Не таким уж проницательным был Марсель. И про молодую бабку эту знал со слов той старушки, у которой снимал комнату в коммуналке для своих тёмных дел.
  
   И вдруг со всей силы стало ясно Авдотье, что критика фаллоцентризма в работах сексологинь – это лишь высосанная из пальца ерунда, а то и идеологическая диверсия. "Да! Ни больше ни меньше, – рассуждала про себя Авдотья, пока беседовала с Марселем. – Как много я прежде читала о женской сексуальности, и только авторок притом – никаких мужчин. Но как это можно исключить фаллоцентризм, когда у всего должна быть своя ось? Что за слово?! Об ось тереться… Нанизываться… Такое простое ощущение… Вагиноцентризм…" Мысли Авдотьи путались и обрывались, а понятия растягивались. Не могло быть и речи о самовозражении. "Какая пошлость писать о сексе, – вновь посыпались мысли. – Им нужно заниматься… Теоретизация… Проклятые слова… Весь этот фемактивизм… Ох! Да это же плебейство! Звенящая пошлость. Покушение на порядок вещей, на природу порядка, на идею природы. А идея проста – любовь!" Авдотья распалялась, мысли сыпались и сыпались, но при этом она успевала ловить каждое слово Марселя, каждый взгляд и движение куцей брови. "Да, чёрт возьми! – мысли собирались в кучку. – Мужчины – наше всё… Моё всё. Люблю мужчин. Хочу-хочу! Фемки – мрази. Раздули истерию с харрасментом и прочим. На словах за женщин, а на деле – любая красивая и успешная девушка рассматривается нынче как давалка, насосавшая…"
   Это была страстная любовь: резонанс гормонов и впечатлений, торжество социальной химии. И забыла она про Елисея. Только Марсель. Здесь и сейчас. Госпожа Сермягина – раба любви.
  
   В тот же вечер Авдотья решилась реализовать сценарий из категории cuckold. Она привела домой Марселя. И неизвестно, видел ли Яша саму измену, или только слышал. А может и не слышал, так как последний месяц лишь изредка снимал свои игровые наушники. Известно только, что складывая брюки Марселя, – не мяться же им, – Яша нечаянно попал рукой в карман и нашёл там прозрачный пакетик; а внутри пакетика – крупицы, типа кристаллы, вроде осколки, чёрт-те что, но без запаха и цвета. Яша вдруг улыбнулся. Заговорщицки, несколько театрально (Яков смотрел на своё отражение в зеркале), он спрятал пакетик за плинтусом. В укромное местечко, о котором было известно только ему.
  
  2.6. Месть куколда
  
   А почему, собственно, театр? Не картезианский фильм, не картезианский сериал – театр!
   Аналогия сознания с театром по-настоящему глубока. Итак, спектакль – это живой поток. Действие нельзя поставить на паузу или перемотать. Антракт между действиями – часть представления, включающая обмен эмоциями и усвоение впечатлений. Любая попытка остановить живой поток ведёт к катастрофе.
   Постановка пьесы выше экранизации сценария. И тоньше. Каждый раз что-то может измениться. И меняется. Режиссёр убрал пару персонажей, актёр потерял вдохновение, на сцене образовалась яма, занавес порвался, зритель закашлялся – жизнь бьёт ключом! А фильм? Это бетонная плита. Раз и навсегда. Надумаешь переснять или перемонтировать – сделаешь только хуже.
   Зритель в театре – непосредственный участник постановки, частица потока посередине; его присутствие – даже незримое – чувствуется, пусть он и молчит, как мертвец. Во время спектакля между актёром и зрителем происходит химическая реакция; то, что ускользает от воли, – решение принять и полюбить, или оттолкнуть и возненавидеть, – то, что овладевает разумом.
   Химия оперирует чувствами. Волга впадает в Каспийское море.
  
   "Зрители здесь, они во внимании, они притихли, здесь и сейчас даётся представление, следовательно, я существую, – так рассуждает наш солист-картезианец. – Я – зритель, я – актёр, я – режиссёр, я могу переписать пьесу, я могу расширить сцену, я могу спалить всё к чертям… Я играю разные роли! Но какое впечатление это представление производит на других? В другие головы ведь не влезешь… Ха! Именно поэтому другие уже в моём зрительном зале. В моей голове!"
   Парадоксально, но он прав. Да, у других есть свои театры с представлениями. Однако солист может взять слепок с другого, с его основных качеств; сделает он это за счёт отражения на собственном субстрате. Создать слепок другого из видимого и ясного очень просто. И оттого каким получится слепок другого в зрительном зале картезианского театра, будет зависеть связь с другим в реальности.
   "Да, – соглашается солист. – Одной зрительнице нравился Фигаро – отыгрываю. Другому – Гамлет. Что ж. Но как много моих собственных черт в этих зрителях-слепках? Одних мы идеализируем, поднимая до собственных стремлений, других – беспощадно рядим в аморальный костюм из собственных пороков…"
   Что правда, то правда. Противоречивые слепки других заполняют зрительный зал. Без их присутствия ему трудно играть: мысль теряется, представление стопорится. Одни зрители кричат, постоянно напоминая о себе, – постановка сумбурна и непредсказуема. Другие сидят тихо – всё идёт своим чередом. Уже и других в его реальности почти не осталось (энергии для новых представлений тоже), но их слепки продолжают сидеть в картезианском театре нашего солиста – метлой не выгонишь.
   "В реальности же я их давно не видел, – сетует солист. – Но постановка продолжается. Другая и другой уже далеко – в пространстве и во времени. С ними нет никакого контакта, кроме этого театра. Осталась только память. Но они – непростые слепки-зрители. Они участвуют в моём спектакле одного актёра, в котором рассуждение превыше действия. Они – своеобразные суфлёры. Их вкусы, их мировосприятие – вот та оптика, через которую я представляю этот мир, сужу о нём. И поступки я совершаю тоже с оглядкой на этих суфлёров… Интересно, а как там мой слепок? Валяется под креслом в последнем ряду? А может хулиганит?"
   Кто знает.
  
   Читая интересного автора, я часто распалял воображение: представлял, что разговариваю с ним. Автор мне – по написанному, я – по надуманному. Однажды один автор пришёл ко мне собственной персоной. Кстати, знаете, чем персона отличается от персонажа? – Ничем! – Пан автор? – Просто – пан.
   Пан (потирает рога, постукивает копытцем). Можно поставить вопрос ребром? Представление госпожи Сермягиной – это трагедия или комедия? Как? В глазах смотрящего… Можно обойтись без игры в бисер? Не нужно цитат Фрейда, Павлова, Толстого и прочих. Что? Драма бессознательного… Хм… То есть то, что непризнанно, а потому всегда возвращается в… психозе. Да?
  
   Вечером Авдотья собиралась на свидание с Елисеем. Миг объяснения был близок. Опыт с Марселем казался недоразумением, оплошностью, минутной слабостью – тем, что лучше забыть и не вспоминать. Без смеха. Ох уж этот сын ошибок трудных. А Яша что? Он третий день собирал вещи. Точнее, собирался. Его исход был близок. Но сначала он подготовил выход.
   Когда Авдотья шла к выходу, Яша подбежал к ней с чашечкой на блюдечке.
   – Латте-каштан, как ты любишь, – Яша торжественно предложил Авдотье выпить кофе на дорожку.
   – Спасибо, Яша.
   Авдотью тронула попытка Яши подлизаться, ведь скоро он растворится, скоро его не будет. Иначе она бы выплеснула этот кофе ему в лицо, как уже бывало. "Хорошо то, что хорошо заканчивается!" – подумала Авдотья и выпила кофе.
   – М… переборщил с сиропом… Пока!
   Госпожа Сермягина и помыслить не могла, что Яша подмешает ей в напиток какую-нибудь гадость. Но наш работник ноосферы именно так и поступил: высыпал содержимое пакетика из кармана Марселя – всё! до крупицы! – в напиток для желанной.
   Дверь закрылась.
   Для Яши Авдотья стала одной из тех "шкур", что он многажды видел в порнороликах. "О, бремя дрочилы… – мысленно сокрушался Яша. – Сколько перевидел я этих милых мордашек, – кукольные личики с чуткими глазками, как из старых детских телесказок про Морозко и Чудо-юдо… Сотни, если не тысячи. И всё – от первого лица. И повсюду теперь обречён я видеть в добрых дочерях и сёстрах печать похоти… И задаёшься вопросом: и они тоже? Неужели… И ведь тех всего лишь тысячи, то есть тысячная доля процента от всех… Ах, остались ли в мире те, кто ни разу не видел порно?"
   Особенно Яшу потряс один из последних просмотренных им роликов под названием "Солевая отрывается". Любительская съёмка в плохо освещённой комнате с кроватью и журнальным столиком. Посередине стоит обнажённая девушка, идеально сложенная, с красивым лицом, едва скрытым кружевной маской. Девушка явно не в порядке. Видно, что она опьянена. Её окружает толпа мужчин в масках анонимуса. Постепенно… О, нет никакого смысла раскрывать детали. Всё предельно понятно.
   Ужас, подлинный ужас охватывает от осознания того, что этот позорный акт лишь кажется добровольным, но, по сути, им не является. Ведь там, где низкие чувства, нет места доброй воли. И разум спит. А в этом конкретном случае всё обостренно ещё и тем, что девушка раззадорена посторонней химией… Такая она – трагедия всей жизни.
   "Боже милосердный, что я натворил!" – вдруг мысленно воскликнул Яша и было побежал вслед за Авдотьей, чтобы спасти её. Но в ту же секунду он почувствовал тесноту в штанах, схватил с косметического столика крем для рук и бросился в ванную комнату.
  
   В представлении Яши, Авдотья должна была напороться на Елисея. Именно, что напороться. Опозориться. Потерять лицо. Понизить себе самооценку. А затем – вернуться к привычным отношениям с Яшей.
  
   Авдотья внезапно ощутила небывалый прилив сил. Тело стало лёгким, но одновременно и упругим, наполненным энергией. Энергией натянутой тетивы. Мысли охватывали, как казалось, всё, что попадало в поле внимания. Восприятие – причудливо, настроение – игриво. Решительность сделать всё так, как задумала, сменилась желанием поддаться течению. И в этот самый момент пришло сообщение от Елисея: "Извини, Дуня, я в полиции. Наберу, как будет возможность говорить". Авдотья не забеспокоилась и не расстроилась. Про себя добавила: "Всё складывается как нельзя лучше. Я живу в лучшем из миров!". И последовала за знаками – артефакты сознания были густо рассыпаны под ногами. Стрелки на тротуаре и обрывки фраз на вывесках ладно ложились на воспоминания, чтобы спонтанно порождать новые смыслы. Незатейливый квест оборвался в подворотне, плотно заставленной самокатами. Авдотья вышла в свет.
  
***
  
   В клубе "Машина" выступала группа СОЛИКАМСК. Техно-гараж-постпанк-рейв, что-то в этом роде. Сквозь феерию звука сочился тонкий хриплый голосок: "…в театре крепостном кормят только сном… ом оооооом…". Авдотья сначала стояла поодаль от толпы, что толкалась в такт ровно рваному драму, затем неожиданно нырнула в тёмный уголок. Здесь звуки были ярче; они складывались в сюиту, в которую включилось и тело Авдотьи. Это была дикая, варварская музыка, с возбуждённым ритмом, то подключающимся, то выпадающим из фазы, с калейдоскопом звуков. Нутро Авдотьи вибрировало, члены тела импульсивно двигались, рядом падали слова: "…играла как жила крестьянка молодая… порок, ступая на порог, сжигал все платья… Пан или пропал!". Здесь, в красном полумраке, в дымке, как будто от ладана, Авдотья почувствовала себя гитарой; и струны натянуты, и резонанс достигнут. Дуня пробудилась.
   Дуня (гундося). Это что-то новое…
   Лев Толстой (пытается перекричать музыку). Она, музыка, сразу непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился тот, кто писал музыку. Я сливаюсь с ним душою и вместе с ним переношусь из одного состояния в другое, но зачем я это делаю, я не знаю.
   Авдотья. Как хорошо! Я чувствую каждую клеточку…
  
В темноте сцены вырисовывается силуэт. Крупная фигура танцует рядом с Авдотьей. По всему видно, что это "подкат".
  
   Дуня. Какая горилла!
   Авдотья. Да, он прекрасен!
   Дуня (саркастично). Авдотья, ты превосходишь саму себя.
   Зигмунд Фрейд. В массе, в силу одного только факта своего множества, индивид испытывает чувство неодолимой мощи…
   Дуня. Ещё и эта музыка…
   Лев Толстой. И оттого музыка так страшно, так ужасно действует. В Китае музыка государственное дело…
   Дуня. Мощно, страшно, классно!
   Зигмунд Фрейд. У индивида в массе исчезает понятие невозможного.
   Авдотья (восторженно). Хочу оторваться!
   Дуня. Теперь наверняка.
  
Калейдоскоп звуков сменяется калейдоскопом картин. Пока не останавливается на полутёмной комнате с кроватью. Музыка приглушена. Авдотья обнаженна. Она вибрирует и глубоко дышит. Уголки рта подрагивают в улыбке. Глаза бегают по линии полуприкрытых век. Рядом – три голых атлета в масках анонимуса, что едва прикрывают широкие лица. На сцене вырастает чёрный квадрат, из-за которого видны только головы. Тяжёлое дыхание. Шлепки.
  
   Дуня (лениво). И как тебе?
   Авдотья (утробно). Хорошо! Да!
   Дружинник №1. Смотри какое чистое тело: без портаков, без порезов, без дырочек, без трасс. Кровь с молоком. А кожа – бархат!
   Дружинник №2. Помнишь ту бледную с тентаклями на сосках? Позавчера. Предъявила за порванные трусы!
   Дружинник №3. Не сравнить!
  
К квадрату подходит ещё один участник. Он тоже обнажён, но в отличие от дружинников худ и бледен. В его руках старая камера.
  
   Дружинник №2. Алёша снимай. Как скажу – мне камеру дашь…
   Авдотья (Алёше). Придуши меня…
   Дружинник №1. Девка прошаренная.
   Дружинник №2. Да… игры с асфиксией…
   Дружинник №3. Только, Алёша, смотри – не перестарайся. Давай камеру.
  
Алёша душит Авдотью.
  
Дуня вдруг видит Пана. Он протягивает ей бамбуковую удочку. Дуня берёт её, забрасывает крючок в темноту. Удочка клюёт. Из темноты она вытягивает золотую рыбку. Снимает её с крючка.
  
   Золотая рыбка (наиприятнейшим женским голосом). Съешь меня, Дуня! Любое твоё желание выполню.
  
Дуня кладёт рыбку рядом.
  
   Авдотья. Кхр.
  
Алёша отпускает шею.
  
   Дружинник №3. Дыши глубже!
  
Дуня смотрит на Пана. Пан улыбается и постукивает копытцем. Дуня оборачивается – а рыбки нет.
  
   Дуня (обиженно). Украли рыбку!
  
Авдотья поднимает опухшие, красные глаза на Алёшу и видит лицо отца.
  
   Дружинник №1. Кого она мне напоминает? Знакомое лицо…
   Дружинник №2. Не знаю, но где-то я её видел…
   Дружинник №3 (нервно). Игорь Владимирович звонит!
   Авдотья (Алёше). Удочку…
  
Чёрный квадрат расширяется во всю сцену. В поле внимания остаются только Дуня и Пан.
  
   Пан (нараспев). Вселенная, родная, не милый старый дом. Совсем не милый. Это, милая, кот. Свирепый кот! За пастью этого кота, в недрах тёмных мрачных лабиринтов, и блуждает извечно человеческая душа. Слишком человеческая. Душа в окружении зла. Не видит выхода она. Не видит выхода…
   Дуня. Слишком много противоречий. Гомункул – это центр Я-сознания, но он не господин, а если тело – это раб, тогда почему инстинкт правит и…
   Пан. Какие гомункулы? Дуня, ты просто сошла с ума. Складывается впечатление, что злая воля бросает тебя из крайности в крайность. И позёрка с подавленной сексуальностью, и вамп-патриотка…
   Дуня (перебивает Пана). Как сухо во рту…
   Пан. Добро пожаловать в пустыню реальности.
  
Дуня бежит на улицу.
  
   Дуня (восторженно). Я здесь! Смотрите… голая.
  
Прохожие смеются.
  
   Дуня (назидательно). Я была права. Они – членомрази. Я – Дуня.
  
Кто-то кричит: "Эй, Дунька! Замёрзнешь!"
  
   Дуня (озадаченно). Какой странный феминитив – Дунька. Дуня! – слово лёгкое и нежное, так и веет теплом столичных парков и либеральной повесткой площадей. Авдотья! – слышится вечный лай угнетателя и многовековой стон рабской твари…
  
Тишина.
  
  2.7. Пан
  
  
НИУ "УЧИЛИЩЕ ПАМЯТИ"
ЛАБОРАТОРИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ХИМИИ МГББ
ДУХОВНАЯ КОМИССИЯ МГБП

  
  
  
ПАН
курсовой проект на соискание градуса

  
  
  
   Соискатели:
  
   Арсений Потебня, заведующий ЛСХ МГББ
   Вектор Сгибин, научный секретарь ДК МГБП


   Нормоконтролёр:
  
   Сергей Лазаров
  
  
  

СОДЕРЖАНИЕ

  
  
   2.7.1. Введение
  
   2.7.2. Паника
  
   2.7.3. Сознание и сверхзадача Станиславского
  
   2.7.4. Внимание и проблема искусственного дефицита
  
   2.7.5. Родина нашего страха и комплекс кастрации
  
   2.7.6. Секс, наркотики, нооскоп
  
   2.7.7. Заключение
  
  2.7.1. Введение
  
   Дорогой читатель, мы тебе доверяем. Нет на свете ничего дороже тебя, как и нет на свете ничего дороже доверия. Потому-то читатель и доверие равнозначны, поистине они дорогого стоят – целой жизни. Бывает: потеряны в жизни все ценности – и материальные, и общечеловеческие, – но случается то, что одна цена кроет всё, абсолютно всё. И подобно тому, как телец покрыл всю первобытную культуру своей тенью на стене пещеры, эта самая цена покрывает все потери, – и ценности возвращаются в жизнь. Эта самая цена – жизнь. Да! Человек жизнь положил! И даже не умер. На что? На доверие! Хорошо, можно зайти с другой стороны. Бывает, что зарычит в твоей душе какой-нибудь Митя Карамазов: "Зачем живёт такой человек!". И возьмёшь ты керамический нож, чтоб рамка не зазвенела; хороший, острый, добрый нож; и будешь бить этим ножом по туше свиньи, по матрасу, по манекену с мишенью, – один удар должен решить всё; и придёт время, отвернётся пристав, и ты подойдёшь к крайней мере – вот в двух шагах от тебя бьётся сердце, пока ещё, – и увидишь вдруг перед собой отца и сына… О, Боже! И святого духа. Пусть же живут отцы и сыновья! И сироты и чайлдфри.
   Дорогая читательница, мы любим тебя. Нет на свете никого, кроме тебя. Твои мудрые глаза, твои чуткие руки, твой голос нежный, самоценный, – это всё наше. И наше всё. Без печати собственности, без истерик и хлопот, мы забираем тебя себе. Но тебе не о чем беспокоиться. Ведь нет никого на свете, кроме тебя, – ты чудотворная икона природы, на которую никто не молится. К чему молитвы, когда одно созерцание твоей красоты стоит не меньше десяти (!) всенощных бдений. Ты, читательница, спасаешь миры. Пусть же живут эти миры, и все твари их населяющие.
   Дорогое другое! Вокруг тебя тьма. Мы понимаем тебя. И принимаем в царство Большого Другого…
  
   Пан автор умолял нас окончить эту драму бессознательного. И мы поддались. Не превознося, подобно фрейдистам, эту драму, и не ужасаясь ей, мы своим автономным исследованием просто хотим показать вам Пана. Без автора. А что же автор? Он пресмыкался, как ужаленный гад, он противно выл, как побитая сука, как та собака Павлова, что выжила и заголосила. Собака эта, исполосованная вдоль и поперёк скальпелем правды, недоусыплённая инъекциями лжи, облизывала руки своего вивисектора. Вивисектор тоже выл – в раскуроченной суке он внезапно увидел себя… и отрубил себе руки гильотиной, и пнул их в сторону псины. Мы видели это своими глазами, мы можем это подтвердить.
   "Как же мне закончить? – причитал пан автор. – Я хотел показать смерть автора. Ну же, уехать в Мекку – это символ. Это вроде принять ислам… Ну же… А я? Убейте меня!"
   Так смущал нас. Дурак. Говорил ещё, что не может вынести диктат действительности, что не в силах мериться и мириться со своей реальностью. Действительно, занятия психосинтезом чреваты: в процессе поиска своего высшего Я можно нечаянно найти кого-то ещё… Например, ещё одного автора. Автора автора. О… Кто мы?
   Мы – беспризорники мысли. Мы то, что реальнее сегодняшнего попутчика в лифте или события в ленте новостей. Мы – явления вашей психической жизни. Нам здесь уютно и хорошо. Да, Вектор Сгибин? – Разумеется, Арсений Потебня. Мы примирились. Здесь и сейчас только текст.
  
  2.7.2. Паника
  
   Паническим атакам подвержены 6% людей. Но мы не верим этой цифре. Она сообщает лишь о самых острых проявлениях паники, что накладываются на предварительную расшатанность психики подверженных. Мы смеем утверждать: паническим атакам подвержены все люди, способные видеть и слышать. Благодаря методике Ильенкова, ко всем наконец могут присоединиться и слепоглухонемые.
   Паника – это состояние повышенного напряжения между психикой и политикой, что взаимно атакуют друг друга. (Слово политика имеет самый широкий смысл.) Чувства обостряются – мир предстаёт в пугающей полноте; одновременно подавляется разум – логическое мышление уступает потоку бреда; воля ослабевает – желание теряет цель, рассеиваясь в немочь. Подверженный становится глиной в руках политических агентов Пана – тех, кого мы называем истеблишментом.
   Именно в панике рождается то сознание, трудная проблема которого сломала не одну голову по обе стороны добра и зла. Но как противопоставлена психика и политика? Как связана паника с такими состояниями как эйфория и экстаз? Что таит в себе эмпатия? Кто ещё такой этот Большой Другой? Почему сексуализация и наркотизация феминизируют массовое сознание? Причём тут феминизм и антинатализм? Каковы границы человеческого тела? Сильнее ли мем гена? Как стать машиной? Кто виноват? Что делать? Как много интересных вопросов, не правда ли? Начнём по порядку. Со слова.
  
   Слово пан означает всё. В том смысле, что вообще всё. Это греческое слово часто используют как приставку к другим словам для придания им характера всеобщности. (Пансексуальный панславянин исповедует пантеизм – звучит. Озабоченный криптомонгол сношает всё, что движется, невзирая на пол, возраст и… вид, и оправдывает это божественным промыслом природы – значит.)
   Ещё словом Пан называют древнегреческого бога дикой природы, леса и… пастухов. Не будем углубляться в мифы. Заметим только: когда Пан просыпался, то всегда издавал протяжный вопль, настолько ужасающий местный мир, что лесные и полевые твари, его населяющие, цепенели и готовились заранее к употреблению. Так произошло слово паника. Но чего так пугался сам Пан, пугая попутно всех вокруг? – Своего мира он пугался – вот чего. Такой замкнутый круг. – Но какова же причина этого страха? что такого страшного в этом паническом мире, в этой реальности древнего бога? – Две крайности: уродство самого Пана и красота природы. Пан – это рога, бородавки, клочковатая бородка и ноги козла. Дисгармония. Представьте только: вы просыпаетесь и видите у себя вместо стоп копыта, хватаетесь за голову – а там рога. Ещё лучше: идёте попить воды к источнику в глубине таинственного леса, или собрать грибы, или нарвать цветов для венка; идёте, осторожно ступая, – вокруг красота первозданной натуры, гармония содержания и форм, – и тут нечаянно замечаете движение в тростнике. – Кто это может быть? милое животное или прекрасный человек? – Куда там!
   Сама схема тела Пана предполагает сценарий бодихоррора. Подобная автокаталитическая реакция, или, если угодно, ситуация чеховского ружья на стене в начале спектакля, присуща и современному человеку: заданные генами параметры тела не согласуются с настройками медиа. Нет. Медиа. С большой буквы. Шок и смятение, порождаемые Медиа, оказывают сильнейшее давление на тело обывателя, стремясь вытолкнуть его из привязанного к природе организма. Духовный верх давит на телесный низ.
   "С Великим Паном ладно, – скажите вы, – но как там дела обстоят с Великим Драконом?" "Не вспоминайте об этом! – в ужасе ответим мы, – только не здесь…"
   Существо с рогами и копытами – древний архетип. Ваал, Лукавый, черти, сатиры и другие – подобные персонажи встречаются в базовых текстах многих культур. Складывается впечатление, что явление Пана происходило вне зависимости от времени и пространства, как будто по наущению гена. Являлся Пан совершенно разным авторам, если и объединённым общим предком, то столь древним, что найти его следы можно только благодаря сеансу трансцендентальной медитации по реформаторской методике. Попробуем.
   (Некоторое время спустя.)
   Итак, этот общий предок пановидцев жил сорок две тысячи лет назад в местах, почитаемых за эдемские. Мы говорим о плато Тассилин-Аджер в южной части Сахары; плато, которое окончательно перестало быть "раем на земле" в четвёртом тысячелетии до новой эры. Тридцать шесть тысяч лет ген пановидца передавался из поколения в поколение, тысяча восемьсот раз (как минимум) проходили мучительные роды, тысяча восемьсот разных женщин становились матерями. Они step by step несли ген первого пановидца той самой, оставившей родное плато, скатывающееся в неизбывный упадок. И понесла она свой ген на восток, и распространился этот ген в народах, говорящих в основном на афразийских и индоевропейских языках, и покрыли эти народы почти весь мир. Ещё триста раз проходили роды, триста женщин становились матерями; триста мужчин убегали, убивали, выживали, насиловали, защищали, предавали, но успевали поучаствовать в передаче этого гена… Тебе не кажется, Вектор, что наши гены пересекались? – Кажется, Арсений. – Так что это за образ – козлоногий и рогатый бог? очередная проекция anima mundi, данная in delirium?
  
   День сливался с ночью. Комната солиста мерно обрастала тенью, пока всё видимое не смешалось в одну неразличимую рябь. Воздух налипал, любое движение отдавало громом. Его онемевшие ладони упёрлись в стену. Стена поддавалась рукам, она двигалась, по-хитрому оставаясь на месте; в прореху просачивалась новая, свежая тень. Тень была жидкой, в ней вязли колени. Лаяли собаки, каркали вороны, плакали младенцы, кричали женщины, рычали мужчины, молились старухи – внезапно стало слышно весь дом-пентагон. Высокий ровный гул вышел на первый план. Так сгущалась свежая тень. Сгущалась в самом центре поля видения, пока не превратилась в силуэт. Силуэт подсвечивался вспышками света в полсекунды каждые полминуты. Каждый раз бил колокол. С каждым разом силуэт утверждался, всё чётче и чётче становились видны рога и копыта. Силуэт всё никак не оживал. У солиста родилась первая за долгие дни здравая мысль: прокусить язык до крови, кровью плюнуть в силуэт. Подействовало! Где это видано? Пан, чинно стуча копытами, пробежал из угла в угол. "Разбудили зверя!" Мы видели это своими глазами, мы можем это подтвердить.
  
   Пан Акутагава как-то заметил:
  
  "Та часть, которую я не сознаю, Африка моего духа, простирается беспредельно. Я её боюсь… Там, во тьме, живут чудовища, каких на свете не бывает".
  
   Истина в парадоксе: что не видно на свете, то видно во тьме. Мы же почти не боимся чудовищ. Тьма – золотая нива пановидца. А наша тьма – это мозаика эмоций и чувств. Это витраж, подсвеченный вечностью. Должен же быть у этого витража автор. И мы берёмся персонофицировать стихию, волну, упорядоченный ощущением времени хаос. Страхом страх поборов, не удовлетворившись до конца сеансом трансцендентальной медитации, мы бежим вслед за Паном – в места, почитаемые за эдемские, во времена, называемые первобытными.
  
   – Э! Я сам автор собственной драмы.
   – Не верю!
  
  2.7.3.1. Сознание и сверхзадача Станиславского (I – Африка)
  
   Мы следовали за Паном сквозь мыльную дымку радужных оболочек великой памяти. Сотни мимолётных впечатлений проносились из ниоткуда в никуда. Когда рога Пана упёрлись в очередную оболочку, мы остановились и оглянулись. Как никогда мы ясно видели и тонко слышали; перед нами находилась небольшая пещера, около входа в которую горел костёр.
   Мы быстро нашлись; теперь со вниманием рассматриваем, с интересом слушаем, со знанием дела, с ума сойти. Мы видим, как у костра сидят две особы дикого вида; их головы венчают запутанные дреды, их глаза пугающе сверкают из-под выдающихся надбровных дуг; уплощённые носы и большие рты как-бы говорят: это самки гоминида; высокие лбы и острые подбородки уточняют: это самки homo sapiens. Да, это женщины. "Мы с вами одного вида, девочки!" – хочется крикнуть, но не можется. Это всё-таки односторонняя связь.
   (Хорошо, что с нами нет пана автора… Он обязательно бы добавил в ткань повествования похабную нитку: идею об оплодотворении первобытной женщины путешественником во времени из нашего века. Представьте себе его прямую речь: "Какова причина генной мутации, что вызвала чрезвычайное развитие зрительной зоны коры головного мозга? Да, той самой зоны, отвечающей за восприятие букв и слов. Всё очень просто: причина в пространственно-временном промискуитете…" Мы прогнали пана автора с кафедры. Мы против фантастического подхода к решению загадки происхождения семиотических структур и систем. Мы – реалисты!)
   Женщины похожи друг на друга; не заостряя особого внимания на их нагих телах, мы понимаем, что это мать и дочь. У дочери на руках малыш, он увлечён грудью. Ах, рядом кто-то ещё – маленький мальчик выглядывает из-за спины своей, получается, бабки, и… смотрит прямо на нас. Или на Пана. Пожалуй, только на Пана.
   Ах! Арсений, ещё один человек! ты видишь? – Вижу, Вектор.
   С другой стороны входа в пещеру, из-за камня, выглядывает лохматый бородач в очках. Это пан Маккена, гордый сын Калифорнии, антрополог и шаман. Он смотрит то на женщин, то на Пана; нас и мальчика он не замечает. Он испаряется. Как не бывало. И вот что в конце благословенных восьмидесятых напишет пан Маккена:
  
   "Наше отчуждение от природы и бессознательного закрепилось примерно две тысячи лет назад во время перехода от эпохи Великого Бога Пана к эпохе Рыб".
  
   Такие дела, но для нас "две тысячи лет назад" – это слишком свежо. А из того, что увидел и понял пан Маккена "сорок две тысячи лет назад", нас интересует только тот, кого он не увидел. А к тому, что он понял, мы обязательно вернёмся, когда будем ловить большую рыбу. (Простите за отступление, оно оправдано дальнейшим повествованием.)
   Тем временем дочь и мать мычат и свистят, помогая себе замысловатыми жестами, наследием ручного мышления. Эти звуки и движения есть то, что мы – с высоты сегодняшнего дня – называем прамировым языком, или проще – протоязыком. Так и прорывается из загашников памяти обрывком учебной программы концепция "пения" Леви-Стросса. Фантазёр. То, что мы слышим здесь, не похоже на пение. Это, скорее, лапидарный обмен сигналами. Женщины чем-то делятся друг с другом. Они делятся информацией.
   Мальчик смотрит то на Пана, то на женщин. Он слушает их внимательно, но взгляд его рассеян. Пан подпрыгивает; отбивая копытами синкопу, он проносится между костром и стеной, и скрывается в глубине пещеры. Но на стене остаётся его тень! Мальчик, как будто на автомате, подбирает у костра обугленную палочку. Мальчик с палочкой подходит к тени и начинает обводить её кончиком уголька. Получается рисунок. Женщины наконец видят, что создал их отпрыск; вернее, кого. Женщины в испуге кричат, младенец плачет, все вместе они бегут прочь. Это похоже на панику…
  
   Что ж… возвращаемся в наш день.
   Чтобы разобраться со всем увиденным, мы чудесным образом захватили с собой память этого мальчика – первого, как вы поняли, пановидца, общего предка всех пановидцев. Вместе с его воспоминаниями, мы получили представление о его будущем.
   Итак, в коммуникации этих женщин зарождался сложный язык. Они решали первые бытовые вопросы, пока мужчины охотились на слона. Протоязык женщин несколько отличался от протоязыка мужчин – простой сигнальной системы, призванной поддерживать эффективную сплочённость в коллективной загонной охоте.
   Первые homo sapiens обладали такой массой мозга и таким строением черепа и челюсти, что односложные сигналы, несущие в себе ограниченную информацию, смогли стать многосложными, хм… практически многослоговыми словами. О, все эти мутации, развитие коры, памяти, сотни тысяч лет эволюции к этому ведущие, – по сути дела, увлекательная игра природы. Правила этой игры написаны на химическом языке, который бессознателен, но глубинен; на языке, предельно понятном и эгоистам, и альтруистам; на языке обходящемся без знаков и символов; на языке, данном нам в ДНК. Нас же больше интересует язык жестов, изображений, знаков, символов и слов – тот абстрактный язык, сущность которого постиг мальчик. Опять мы забегаем вперёд…
   Повторимся, разговор женщин у костра – непростой обмен сигналами. Нечто большее: это описание вещей и событий, сдобренное эмоциональным откликом. В своей повседневной жизни они сталкивались с гораздо большим объёмом информации, чем мужчины. Женщины этого не осознавали, но в голове уже держали: что из собираемого в лесу и поле пригодно для пищи, а что нет; как разделать слона, и на что употребить его кожу; как помочь родить другой женщине; как… Да много всего – то, чем можно и нужно эмоционально поделиться. С помощью эмоций они усиливали сигнал, делали его более воспринимаемым. И вот мальчик их слушал, воспринимал и представлял; но не совсем так, как это могли делать другие. Что-то новое было прописано в нём на языке химии – это был аппарат абстракции. Мальчик-мутант осознавал свои представления, свою память, свои знания.
   Со знанием он слушал, как словом слон женщины заменяют слона. Словом любовь женщины, сами того не подозревая, научились заменять невыразимую доселе гамму чувств и эмоций, описать которые не хватило бы всего лексикона первобытного охотника. Мальчик не только всё понимал, но и обозначал это в своей памяти; он запоминал первые слова – комбинацию мычания и свиста; его память превосходила по вместимости и скорости оперативной реакции память всех вместе взятых в их "стаде"; он осознавал, что накопленные слова могут не только заменять реальные вещи, но и являть другим представления того, чего уже (или ещё) нет; что историю события можно повторять, и она – история – будет так же волновать, как само событие. Всего-то нужно было разложить звуки и жесты в удобоваримом порядке.
   Так появился иерархический синтаксис, запустивший самосознание мальчика. У мальчика появилось желание запоминать истории, изображать вещи, придавать всему этому смысл. Это желание было чем-то другим, что сильно отличалось от первичного желания: утолить голод. Зачастую другое желание становилось сильнее первичного. Так животная действительность стала человеческой реальностью.
   Тут мы не можем не обойтись без авторитета пана Кожева:
  
   "Человеческая реальность может возникнуть и существовать только как «признанная» реальность. Только в качестве «признанного» другим, другими, в конечном счёте всеми другими, человек действительно будет человеком, как в собственных, так и в чужих глазах".
  
   Мальчик-мутант делился своими представлениями с другими. Другие представляли, разумеется, не так, как маленький пановидец, но всё равно – представляли! Он как будто всех заразил представлениями, и зараза эта расползлась по всей планете, мистер Андерсон. Что, Арсений? – Пустое, Вектор. Так вот, в представлении других рождалось признание. Так у людей появились зачатки сознания, или, как модно сейчас говорить, картезианского театра. "Я – есть! Какой восторг…"
   А где есть Я – должно быть место и высшей силе.
   Однажды, когда мальчик стал зрелым мужчиной, он смотрел на то, как женщина, в малую пещеру которой он заронил своё семя, рожает в муках нового человека. Это произвело сильнейшее эмоциональное воздействие на него. Его память работала отменно – в ней всплыло то, как мать рожала младшего брата; он явственно представил, что так же бабушка рожала его мать; его аппарат абстракции развился настолько, что перед глазами, как живая, предстала бесконечная вереница-змея рождений и смертей. Но если конкретная жизнь имеет начало и конец, то, значит, и абстрактная цепочка тоже имеет начало и конец. А какое могло быть начало? Такое же, как начало отдельной человеческой реальности, только большего масштаба. Да! Великая первая мать – Богиня-прародительница, из огромной пещеры которой в начале начал появился весь белый свет; и в которую, в свою очередь, всё провалится в конце концов. Он вдруг ясно увидел всё это; и явилась змея, кусающая себя за хвост; и вновь пробежал Пан, разбрасывая по сторонам свою тень. И поделился пановидец этой новой идеей – про бытие Богини-прародительницы – с окружающими его Я. Идея прижилась в следующих поколениях, и в местах отделённых тысячами километров и тысячами лет будут теперь находить артефакты первоматери. Через сотни рождений и смертей появятся первые культы… Но это уже совсем другая история.
   Пан Лакан писал по какому-то схожему поводу:
  
   "Если слово «галлюцинация» обозначает что-либо, так это ощущение реальности".
  
   По прошествии десятков тысяч лет, мы до сих пор живём в галлюцинациях предков. Точнее, в порождённых этими галлюцинациями культурах. Везде и всегда проявлялись живучие архетипы: Пан (страх), Рыба (желание), Уроборос (цикл рождения и смерти), Пещера (источник бытия) и другие. Кто-то скажет, что гены не могут нести информацию об архетипах; кто-то возразит: the medium is the massage – дело не в заложенной в генах информации, а в конфигурации самого гена, что позволяет чувствам (а за ними и разуму) проникать в "тонкие миры", и видеть то, что другие, обделённые этим геном, не видят, но представляют. Что ж… Здесь мы на время попрощаемся с Паном. Мы ещё поговорим о сознании, о Другом, о символическом пространстве, о театре, конечно же. Мы сделаем это максимально близко. Однако вместо одного рогатого бога, нас будут сопровождать тысячи чертей. Если не миллионы!
  
  
  
   Продолжение следует
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Э.Моргот "Злодейский путь!.. [том 7-8]"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"