Леонов Дмитрий Николаевич: другие произведения.

Четверть века с отвёрткой в руках

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вроде бы рановато писать мемуары. Но время идёт, и события забываются. И меняется точка зрения на то, что помнится. А хотелось бы сохранить те впечатления. Итак - воспоминания технаря-компьютерщика с конца 70-х до начала нулевых. Все события и действующие лица реальные.


Четверть века с отвёрткой в руках.

  

ОГЛАВЛЕНИЕ:

      -- Предисловие.
      -- Первые воспоминания.
      -- Знакомство с электроникой.
      -- Первое прикосновение к работающей вычислительной технике.
      -- Программируемый микрокалькулятор "Электроника Б3-34".
      -- Практика в дисплейном классе на СМ-1.
      -- Задача - разломать "Наири-К".
      -- ЭВМ в промышленности - СМ-4.
      -- Снова в институте - СМ-1800.
      -- "Искра-226" - персоналка 80-х.
      -- Советское электронное производство - практика в Таллине, 87-й год.
      -- "Радио-86" - научный коммунизм побоку.
      -- "Забудьте все, чему вас учили в институте".
      -- Попытка конструкторской разработки на закате социализма.
      -- Пытка "Электроникой-60".
      -- Российско-немецкий компьютерный бизнес во времена раннего капитализма.
      -- Посещение НИЦЭВТ в поисках НМЛ.
      -- Как закончил свое существование НМЛ СМ5300.
      -- Проект "1-2-3".
      -- ЕС-1841 - последнее слово советского компьютеростроения.
      -- Послесловие.
  
  

1. Предисловие.

  
   Эти записки являются результатом неудержимой графомании, развившейся у меня на протяжении последних нескольких лет. Меня часто спрашивают - где надо учиться, чтобы работать по моей специальности? Обычно под этим подразумевается - в каком институте? Задумавшись над этим, я понял, что обучение в институте - это лишь малая часть профессиональной подготовки. Мало того, сложен сам выбор института. Но даже полученная профессия не совсем определяет дальнейший жизненный путь. Оказалось, что дать такой простой совет - где и как учиться, чтобы работать по такой специальности, как я, не так-то просто. Вообще-то моя специальность на момент написания этих строк - директор малого предприятия. Обычно таких людей называют "предприниматель" или "коммерсант", но я считаю себя инженером, так как мотивы предпринимателя - получение прибыли, мотивы же инженера - техническая целесообразность. Будучи от природы скромным человеком, я решил не поучать каждого, кто подвернётся под руку, а написать мемуары, таким образом оставив людям выбор: кому интересно - может почитать, кому неинтересно - может не читать.
   Хотя изначально это замышлялось в другом виде. Как-то летом я прочитал в новостях о проектировании очередного российского суперпроцессора. Такие сообщения время от времени появляются, причём чем дальше издание от компьютерной тематики, тем более пафосно и запутанно об этом пишут. Но тут это сообщение меня зацепило. Помимо крайне невнятного описания нового процессора в нём содержался стандартный гарнир для такого рода новостей - "уникальные разработки для ВПК", "продолжение славных традиций советской компьютерной школы", "ЭВМ БЭСМ-6, самая быстрая в Европе" и т.д. и т.п. Я подумал, что плохо знаю историю советской вычислительной техники, и стал заниматься этим вопросом. Сведения, которые я собрал всего за несколько месяцев, мягко выражаясь, не укладывались в рамки официальной версии этой истории. Я продолжил свои исследования, поставив перед собой два вопроса:
      -- Как и для чего создавалась советская вычислительная техника?
      -- Почему после распада СССР советские ЭВМ как-то моментально оказались морально устаревшими, а новых разработок, продолжающих старые, просто не стало?
   Я старался рассматривать только техническую сторону вопроса, по возможности избегая политики и даже экономики. Результаты моих изысканий меня озадачили, и у меня появился вопрос - почему всё делалось именно так? Книжек по истории советской вычислительной техники написано немного, в отличие, например, от авиации или космонавтики. Поэтому я подумал - если такой книжки нет, то придётся написать её самому. Но тогда у любого критика (а в их многочисленности я не сомневаюсь) возникнет законный вопрос - а откуда этот автор вылез и какое отношение к этой истории он имеет? Чтобы упредить этот вопрос, я решил описать свои столкновения с вычислительной техникой - отечественной и импортной.
   Выяснилось, что с вычислительной техникой я сталкиваюсь уже давно - года эдак с 1979-го. И основным инструментом в этих столкновениях была отвёртка (а когда её не было под рукой, пользовался монеткой). Так родилось название - "Четверть века с отвёрткой в руках". Сначала я хотел назвать свои записи как-нибудь более пафосно и абстрактно, например "Воспоминания и размышления", но потом вспомнил, что так называется книга маршала Жукова.
   Попутно я понял, что без описания политико-экономической обстановки на момент событий трактовка этих событий выглядит как-то неубедительно и по современным меркам даже нелепо. Поэтому некоторое внимание политическим и экономическим событиям в стране, а также описанию быта того времени всё же пришлось уделить.
   Несмотря на соответствие этих записей жанру мемуаров и полной достоверности описанных событий, всё же это не документальная книга. Многие события касались в основном меня лично, другие вещи я оцениваю со своих собственных позиций, кроме того, я не описываю всё подряд, а только интересные с моей точки эпизоды, и не всегда придерживаюсь хронологии. Короче, не претендую на объективность.
   Надеюсь, что читатель этих записок будет снисходителен к автору и у него не возникнет об авторе превратного мнения. Также надеюсь, что какие-то эпизоды покажутся читателю поучительными и в чём-то помогут ему, по крайней мере, такая цель ставилась.
  

2. Первые воспоминания.

  
   Дмитров 70-х годов сложно было назвать научным центром. Наука в основном была на загородной базе МВТУ в Орево и на Автополигоне в Ново-Синьково. База МВТУ была засекречена сильно, Автополигон не очень, но все равно сказать, что наука была рядом, как в Дубне или Жуковском, нельзя. Поэтому в Дмитрове главным островком чистой науки был вычислительный центр. Он занимал специально для него построенное в 1972 году двухэтажное здание среди пятиэтажек в микрорайоне Маркова. Много позднее, когда я уже стал работать в этом здании, я подробнее узнал историю Дмитровского ВЦ, и ближе познакомился с людьми, там работавшими, и продолжающими работать до сих пор. Тогда, в 70-е, горящие ночь напролет окна, таинственные синие шкафы и не менее таинственные люди в белых халатах производили сильное впечатление. Еще стояли в двухстах метрах бараки времен ДмитЛага, только-только закончились праздничные демонстрации, посвященные 50-летию СССР, а здесь, за круглосуточно освещенными окнами, проходил передний край науки и техники. Это рождало то чувство романтики, которое вряд ли понятно современным подросткам, когда они получают в подарок от родителей Pentium-4.
  
   В 70-е годы были популярны технические журналы - "Наука и жизнь", "Техника - молодёжи". По моему мнению, популярность была заслуженной - журналы были интересные. Своё познание окружающего мира я начинал со стандартных мальчишеских занятий - плавил свинец в жестяной банке на костре, подкладывал гвозди под электричку, учился ездить на велосипеде, который потом учился ремонтировать. Короче, двигался явно в техническую, а не гуманитарную сторону. Как-то постепенно мои интересы сместились в сторону химии. Этому немало способствовала "Химическая энциклопедия", которую я читал на манер художественной литературы, кроме того, там было много красивых цветных картинок. Видя мой интерес к химии, отец купил мне на 12-летие набор "Юный химик". Там был набор химической посуды, горелка и немного сухого спирта для неё, а также некоторое количество реактивов. К этому всему прилагалась книжечка с описанием несложных химических опытов. Короче, это был замечательный подарок. Я стал воспроизводить описанные опыты. Один из них заключался в получении этилового спирта, но я был сообразительным ребёнком и понял, что описанная в этом опыте установка - не что иное, как действующая модель самогонного аппарата. Но всё же я был в то время не слишком умным, и об этом опыте проболтался своим одноклассничкам. Это имело нехороший резонанс, отголоски которого через классную руководительницу дошли до моих родителей. Короче, после этого случая я изрядно охладел к органической химии.
  
   Примерно в то же время я увлёкся фотографией. Этому меня тоже научил мой отец, но свой "Зенит-3" он мне не доверил, и я пользовался "Сменой-8М". Поначалу отец мне показывал, как готовить растворы проявителя и закрепителя, как заправлять фотоплёнку в проявочный бачок, как печатать фотографии. Но вскоре я научился делать это самостоятельно. Естественно, меня заинтересовала химическая сторона процесса получения фотографий. Изучив этот вопрос по "Химической энциклопедии", я уяснил, что светочувствительный слой фотоплёнки и фотобумаги содержит серебро, которое в процессе проявки частично вымывается фотофиксажем. Поскольку в то время я занимался фотографией довольно интенсивно, я задался целью получить серебро из отработанного фиксажа. Простейший путь был очевиден - осадить серебро, заместив его в фиксаже на какой-то более активный металл, например медь. Сделать это очень просто - побросать в отработанный фиксаж кусочки медной проволоки, и вскоре они покрывались слоем серебра. Но как потом отделить серебро от меди? Нужен был аффинажный процесс, но как это сделать на практике, я не представлял. Поэтому я решил сохранять отработанный фиксаж до того времени, пока не овладею технологией выделения из него чистого серебра. Способ сохранения отработанного фиксажа я выбрал очень простой - выпаривал его до получения кристаллов, а затем складывал полученные кристаллы в стеклянные пузырёчки. Выращивать кристаллы из водного раствора вещества я уже умел - опыт по выращиванию кристаллов медного купороса описывался в руководстве к набору "Юного химика". Кристаллы медного купороса получались красивого синего цвета и всегда правильной ромбовидной формы. Так я получил представление о кристаллографии. Но кристаллы фиксажа не укладывались в правило, что определённое вещество кристаллизуется всегда в кристаллы одной и той же формы - фиксаж кристаллизовался в кристаллы двух разных форм. Я даже заподозрил, что форма кристалла зависит от температуры раствора, в котором идёт кристаллизация.
   Но уже в 9 классе я понял, что химия - это не моё. Этому немало способствовал Всесоюзный химический лагерь под Уфой, где я побывал летом 1981 года благодаря своей учительнице химии Тамаре Матвеевне Яворовской. До 8 класса я уверенно занимал первое место на районной химической олимпиаде, и казалось, что моя химическая судьба предрешена. Поэтому Тамара Матвеевна решила, так сказать, продвигать меня в профессиональное сообщество. Результат же получился прямо противоположный. Общение с самыми продвинутыми юными химиками Союза, а ребята там были одарённые не только в химии, но и в спорте, и в художественной самодеятельности, убедило меня, что в химии я если не полный ноль, то около того. Окончательно меня в этом убедил тест на профориентацию, который с нами в химическом лагере провели спецы из института повышения квалификации учителей. По этому тесту в рейтинге моих интересов химия была на третьем месте - после физики и математики. Поэтому после лагеря в 9 классе я к химии полностью охладел и в этом направлении двигался только по инерции. Всё своё время я стал уделять электрике - почему-то меня очень занимали люминесцентные лампы. Начало этому увлечению я положил ещё в химическом лагере - там я из низко висящего люминесцентного светильника вывинтил стартёр - маленький металлический цилиндрик с двумя контактами. К концу 9 класса я уже вполне разбирался в люминесцентных светильниках и в институте на лекциях по электротехнике выражение "косинус фи" не застало меня врасплох. В то время у меня было около 20 рабочих люминесцентных ламп, собранных на окрестных помойках.
  

3. Знакомство с электроникой.

  
   В 1978-м году мой брат Леонид работал на загородной базе МВТУ. База находится километрах в 10 от Дмитрова, в посёлке Орево. В то время там работало довольно много народу - только из Дмитрова по утрам ходило три служебных автобуса. На базе, помимо сугубо учебных занятий, велись и какие-то научные разработки - для которых не было условий в Москве, в основном оборонной направленности. Работы эти ведутся там и сейчас, поэтому подробнее писать не буду.
   В то время там проходила замена вычислительной техники. То есть, скорее всего, технику меняли постоянно, а старую выкидывали на свалку на территории базы. Препятствие в виде вахты на выходе с базы преодолевалось довольно легко, и вскоре Леонид, а, следовательно, и я стали счастливыми обладателями довольно большого количества кусков вычислительной техники. В основном это были блоки полупроводниковых "Уралов" производства конца 60-х годов, но попадались и интересные вещи типа ферритовых ячеек производства 60-61 года - круглая коробочка диаметром сантиметра 2, в центре транзистор типа П13, внутри коробочки - пара ферритовых колец диаметром миллиметра 3. Была у меня и ферритовая матрица - пластмассовая рамка размером примерно 10 на 10 см, внутри которой были натянуты медные проводки, а на их пересечении были ферритовые колечки диаметром меньше миллиметра. Это была очень красивая вещица, но очень хрупкая. В силу моего возраста меня в основном интересовали световые индикаторы - тогда это были неоновые лампочки и тиратроны МТХ-90. Была у меня и парочка семисегментных индикаторов на неоновых лампочках - серые вытянутые металлические прямоугольники размером примерно 2 на 4 на 12 см, с одного торца серое стекло, с другого - гибкие провода. Сами блоки я рассматривал как источник радиодеталей, в основном это были транзисторы МП42А и П416, и в совершенно немеряных количествах диоды Д220. Если транзисторы еще можно было использовать в радиолюбительской практике - в усилителях низкой частоты или радиоприемнике, то высокочастотные (по тем временам) диоды кроме как для цифровых устройств никуда не подходили. Я считал, что стал обладателем совершенно немеряного радиолюбительского богатства - радиодетали тогда продавались в магазинах, но в очень узком ассортименте и стоили довольно дорого. Что меня поражало в блоках, принесенных со свалки - это аккуратность изготовления, все платки были сделаны очень точно, пайка одинаковая, и всё покрыто лаком. Лак придавал всем платам особый шик, но очень мешал выпаивать детали. Очень завораживало большое количество одинаковых элементов, расположенных с математической точностью. Но больше всего поражало то, что все эти блоки 60-х годов, которые по технологическому уровню были выше бытовой техники конца 70-х, и явно стоившие в свое время огромных усилий и средств, были просто выброшены на свалку. Тогда я подумал: "А ведь эти все блоки наверняка делали какие-то полезные операции". Так я заинтересовался вычислительной техникой. Но поскольку в то время я ещё учился в школе, книжки по ЕС ЭВМ, которые я брал у брата, в то время поступившего в МИИТ, я читал просто как художественную литературу, пропуская неинтересные с моей точки зрения места.
   Ранней весной 1979 года я начал свои первые опыты с электроникой. Я решил собрать простейший радиоприёмник по схеме из радиолюбительской книжки. На металлический стержень я намотал немного провода, концы его примотал к какому-то конденсатору, а в качестве лампы взял тиратрон МТХ-90 - выводов-то три, вполне сойдёт за триод. Транзистор я использовать не стал, так как ещё не умел различать, где коллектор, а где эмиттер. В качестве источника питания я использовал квадратную батарейку напряжением 4,5В. Скрутив всё это проводками (паять я тогда ещё не умел), я долго и безрезультатно вслушивался в наушник.
   Спустя год я повторил свою попытку собрать радиоприёмник. Я хотел собрать именно радиоприёмник, так как в радиолюбительских книжках подчёркивалось, что все радиолюбители начинают своё творчество именно с радиоприёмников. На этот раз я поступил хитрее. В то время в радиомагазинах продавались наборы для детей, один из них и был набор для сборки радиоприёмника - набор деталей, текстолитовая плата, корпус, описание и схема. Задача казалась очень простой - согласно схеме впаять детали и настроить входной контур. Но справиться с ней я так и не смог - после двух недель усилий я кое-как припаял детали, но ни одной радиостанции поймать так и не удалось. Польза от этой затеи была разве что в том, что я примерно понял, как держать паяльник. Что самое странное, тогда у меня не возникало мысли пойти в радиокружок, хотя наверняка в городе такой был. Возможно, это было желание до всего дойти самому. Но, скорее всего, я просто не придавал этому большого значения, в то время я был увлечён химией и занимался выращиванием кристаллов из раствора фотографического фиксажа.
   Другое моё увлечение тех лет также имело непосредственное отношение к электронике. Точнее, это увлечение досталось мне по наследству. В 1967 году, когда мне только исполнился годик, мой отец купил магнитофон. Это был ламповый агрегат, изготовленный в Вильнюсе, и назывался он Aidas. Для своего времени это была довольно совершенная машина - скорость ленты в 19 см/сек обеспечивала приличное качество звука. Магнитофон был сделан на четырёх электронных лампах: трёх усилительных и одной индикаторной - 6Е1П, "магическом глазе", она показывала уровень сигнала при записи. К середине 70-х отец потерял к магнитофону интерес, и им заинтересовался мой брат Леонид. Уже в то время он был продвинутым меломаном, и он записал на магнитофон много модных записей с радио. Тогда это было сделать непросто, так как в основном транслировали революционные и патриотические песни, а эстрады, тем более западной, почти не передавали. Сначала я слушал музыку вместе с братом, но годам к 14 стал проявлять самостоятельность. Леониду это не нравилось, и когда он уходил, он прятал электрический провод. Но я довольно быстро выяснил, что к магнитофону подходит провод от приёмника. Году к 80-му я уже заявлял права на совместное владение магнитофоном. В то время в среде подростков магнитофон был примерно такой же культовой вещью, как после 2000 года стал компьютер. Как сейчас подростки обмениваются компакт-дисками, так тогда обменивались музыкальными записями, но, чтобы переписать музыку, нужно два магнитофона, и поэтому мне приходилось ходить к одноклассникам со своим магнитофоном (он весил 12 килограмм). Короче, к 15 годам магнитофон был моей любимой игрушкой, и во время сдачи экзаменов после 8-го класса я вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, возился с магнитофоном - протирал пассики одеколоном, смазывал подшипники подсолнечным маслом (то, что этого делать не стоит, я понял существенно позже). Со временем я занялся усовершенствованием древнего музыкального агрегата. Сначала я утыкал его по периметру неоновыми лампочками. Затем я решил приделать к магнитофону пиковый световой индикатор - тогда они как раз входили в моду. В качестве индикатора я взял длинную неоновую лампу, которая использовалась для индикации напряжения в бытовых автотрансформаторах. Короче, усовершенствования носили в основном декоративный характер.
   Уже к концу 9 класса мои интересы окончательно сместились к электронике. На этот раз меня заинтересовали телевизоры. Общие принципы электроники я тогда уже знал, так как после 8 класса прочитал замечательную книжку Рудольфа Свореня "Электроника шаг за шагом". Теперь меня интересовала практика. В качестве объекта своих новых опытов я избрал наш ламповый чёрно-белый телевизор "Рекорд", к сильному неудовольствию родителей. Тогда к каждому телевизору прилагалась принципиальная схема, что существенно упростило мне процесс изучения. После ряда не слишком удачных опытов с телевизором и возмущения родителей (телевизор был хоть и старый, но единственный, а новый стоил прилично - цветной стоил 750 рублей при средней зарплате 150), я решил набрать свою, так сказать, элементную базу - набор деталей, с которыми можно было бы экспериментировать. Покупать это всё мне и в голову не пришло - во-первых, детали телевизоров не продавались на каждом углу, а во-вторых, это стоило весьма приличных денег. Поэтому источник деталей был проверенный - окрестные помойки и свалки. В то время в Дмитрове шло довольно интенсивное жилищное строительство, и при этом сносили много старых частных домов. Они-то и стали объектами моего внимания - переезжая в новые квартиры, люди бросали старые вещи, в том числе и телевизоры. Это были ламповые аппараты 60-х годов, и доставались они мне в весьма плачевном состоянии. Но небьющиеся вещи - ламповые панельки, трансформаторы, резисторы - можно было использовать. Какой-то опыт у меня уже появился, и поэтому я пробовал чинить телевизоры посторонним людям. Когда я уже был на первом курсе института, моя бабушка попросила посмотреть телевизор у её соседки. Позвав для смелости своего одноклассника Лёшку Зубова и захватив тестер, который мне подарил мой дядя Сергей Васильевич, я отправился на первую в жизни халтуру. Телевизор был ламповый чёрно-белый, назывался "Весна". Экран не светился, хотя звук был. После часа безуспешных изысков Лёшка предложил осторожно покрутить все регулировки. Уже на втором подстроечном резисторе нас ждал успех - скорее всего, там просто окислился контакт, и лёгкое шевеление его восстановило. Счастливая старушка дала нам 3 рубля, на которые мы с Лёшкой купили 100-граммовую бутылочку коньяка и распили её в новогоднюю ночь с 1983 на 1984 год.
  

4. Первое прикосновение к работающей вычислительной технике.

  
   В 1983 году я поступил в МИИТ на факультет ЖАТС (железнодорожная автоматика, телемеханика и связь). На мой выбор именно МИИТа оказали влияние несколько моментов: во-первых, в МИИТе уже учился мой брат; во-вторых, до МИИТа было удобно добираться от Савёловского вокзала. Но были и менее прагматические соображения. В 10 классе я задумывался, куда податься, и решил побывать на днях открытых дверей институтов, чтобы своими глазами увидеть разные варианты. Первым моим выбором был МЭИ. С моим одноклассником Валерой Журавлёвым мы отправились на метро до станции "Авиамоторная", по очереди пугая друг друга "катастрофой на Авиамоторной" (за полгода до этого там произошла авария эскалатора, погибли люди). Но МЭИ не произвёл на нас впечатления, мы посидели минут 20 в актовом зале и отправились домой. Следующим нашим выбором был МИИТ. Собрание потенциальных абитуриентов проходило в актовом зале ДК. После краткого рассказа об институте начались вопросы из зала. Один мне запомнился - какой-то парень спросил: "А можно ли в вашем институте найти спутницу жизни?" Представитель института ответил на полном серьёзе: "По статистике, среди студентов МИИТа 45% юношей и 55% девушек, так что найти спутницу жизни нетрудно". Время показало, что представитель МИИТа не обманул - со своей женой Леной я познакомился на 5 курсе в институтском общежитии.
   В то время уже считалось, что каждый инженер должен иметь представление о программировании. Поэтому, начиная с первого курса, нас стали пичкать программированием. Надо сказать, что мне это показалось гораздо более скучным занятием, чем распаивать старые блоки от ЭВМ. Но, по счастью, ещё в школе мне попался старый учебник по алгебре для 8-го класса, издания начала 70-х годов. Там в середине была вставка для факультативных занятий по программированию, где описывался АЛГОЛ-60, и рассказывалось, что такое блок-схема алгоритма программы. Тот учебник, по которому учился я, был издания 1980 года и один в один повторял старый, но этой вставки не было. Поэтому я достаточно подробно эту вставку и изучил, и программирование на первом курсе не застало меня врасплох. Надо сказать, что большинство наших студентов пришли от программирования в полный ужас и считали, что нормальному человеку понять это не по силам. Но у нас было несколько ребят-москвичей, для которых это не представляло труда. Причина их познаний в сфере программирования была не только и не столько в математической школе, которую они закончили, а в том, что их родители имели непосредственное отношение к работе на ЭВМ.
   К концу первого семестра нас пустили проверить, как наши программы будут работать на ЕС ЭВМ. Каждый должен был написать программу на Фортране объемом примерно на страницу, вбить ее с терминала и запустить на выполнение. Как я понял много позднее, нам доверили самую передовую технологию, так как мы вводили программу с терминала и сохраняли где-то в недрах ЕС на жёстких дисках, а не возились с перфокартами, как это было в то время принято. Все это происходило на ЕС-1033, а дисплейный зал находился на первом этаже 3-го корпуса. Терминалы управлялись новейшей в то время операционной системой PRIMUS, разработанной, кажется, в МВТУ. Надо сказать, что нас учили чистому Фортрану, ничего не рассказывая ни о ЕС ЭВМ, ни об её операционной системе, ни об управлении заданиями. Сказали только, что в начале программы должны быть управляющие строки, как сейчас помню: "CONT PROGLIB ####" (четыре крокодила). Поэтому наша обычная студенческая бестолковость была усугублена полным непониманием происходящего. Всё это навсегда оставило у меня впечатление о ЕС ЭВМ в целом и о системе PRIMUS в частности как о чем-то безумно сложном и запутанном. Скорее всего, это впечатление неверно, но наших преподавателей это тогда совершенно не заботило. Кстати, в 1986 году Валера Журавлёв, тогда студент МВТУ, провёл меня по своему студенческому к себе в МВТУ и продемонстрировал, как работает у них этот самый PRIMUS. Он не только мог запустить свою задачу и получить результат, но и просмотреть выполнение других задач, и чуть ли не менять им приоритет.
   В дверях машинного зала на втором этаже, где стояла ЕС-1033, было окошечко, куда надо было сдавать колоды перфокарт, а на следующий день сменный инженер выдавал старосте группы длинную распечатку на всю группу, и студенты сидели на подоконниках и делили ее на свои задания. В основном это были приматы (студенты со специальности "Прикладная математика"). Я бывал в предбаннике машинного зала (в машинный зал студентов не пускали), и видел перфораторы для подготовки перфокарт размером с небольшой сервант. Мне с перфокартами поработать не пришлось, и я подозреваю, что когда я говорил потом об этом людям, заставшим ЕС ЭВМ, это сильно роняло меня в их глазах. Про эту ЕС-1033 говорили, что когда её только устанавливали, то есть краном затаскивали стойки на второй этаж, то уронили процессорную стойку, и за годы эксплуатации она своими сбоями так замучила инженеров, что когда её демонтировали, все вздохнули с облегчением. Остатки этой ЕС-ки я застал на свалке за 3-м корпусом уже весной 1988 года, но взять там было нечего, только один металл стоек.
   Говорили, что где-то на первом этаже 3-го корпуса стояла ЕС-1060. Студентов на нее не пускали, и вообще говорили об этом таким таинственным тоном, каким, наверное, в МИФИ говорили о том, где находится ядерный реактор. Как бы то ни было, в туалете на первом этаже 3-го корпуса в качестве туалетной бумаги всегда использовали ЕС-совские распечатки.
   Надо сказать, что в то время в МИИТе работало много известных людей, имеющих непосредственное отношение к развитию отечественной вычислительной техники. Кафедрой ЭВМ заведовал Борис Моисеевич Каган - автор довольно известного учебника по ЭВМ, он работал во ВНИИЭМ на советской ЭВМ М-3 ещё в 1957 году. Он справлял своё 85-летие в 2003 году.
   Кафедрой электроники заведовал Владимир Алексеевич Шилейко - в начале 50-х он работал в СКБ-245, где в то время создавали одну из первых советских ЭВМ - "Стрелу". При этом он учился в Энергетическом институте, причём по воспоминаниям сокурсников, учился на "отлично", хотя на лекции почти не ходил, и вообще был человеком незаурядным. Я застал его уже немолодым, высоким, чуть сутуловатым, он ходил в больших очках. Кто сдавал у него экзамены, рассказывали, что на экзамене он разрешал пользоваться любой литературой.
   На кафедре ТОЭ преподавал профессор Д.В.Свечарник. Ещё в 30-е годы он занимался средствами автоматики во Всесоюзном электротехническом институте под началом С.А.Лебедева - создателя БЭСМ. По причине студенческой бесцеремонности мы за глаза звали Свечарника Дэвидом. Это был крупный коренастый мужчина, совершенно лысый, очень весёлый и остроумный. В то время ему было уже сильно за 50. Про него ходило много легенд. Согласно одной, волос у него не было, потому что когда-то он попал под высокочастотное излучение. По другой легенде, он был женат третий раз, причём последняя жена - его студентка, красавица, моложе его лет на 30, и души в нём не чает.
   В МИИТе было две кафедры высшей математики. Нам читали лекции преподаватели с кафедры ВМ-2, а на кафедре ВМ-1 работала Елена Сергеевна Вентцель. Она была довольно известным математиком, специалистом по теории вероятности, её учебники, например "Исследование операций", были очень популярны. А её художественные книги "Кафедра" и "На испытаниях", написанные под псевдонимом И.Грекова ("Игрекова" - сразу чувствуется математик), тоже в своё время наделали шума.
  

5. Программируемый микрокалькулятор "Электроника Б3-34".

  
   В 1984 году я узнал о существовании программируемых калькуляторов. Простые калькуляторы не были чем-то особенным, хотя стоили довольно дорого, особенно инженерные, которые могли вычислять синусы, логарифмы, возводить числа в степень. У меня уже был такой - "Электроника Б3-36". Но когда я узнал, что есть калькулятор, в котором можно задавать целую последовательность вычислений, осуществлять ветвления в зависимости от результатов вычисления, я потерял покой. Калькулятор назывался "Электроника Б3-34", продавался в специализированном магазине на Кузнецком Мосту и стоил 85 рублей (стипендия была 40 рублей). Накопление денег заняло у меня всю весну, в течение которой я периодически приезжал в магазин и рассматривал на витрине предмет моей мечты. Никаких подробных описаний найти было невозможно, и поэтому догадаться о технологии программирования и о возможностях калькулятора можно было только по надписям на кнопках. И вот в мае 1984 года я наконец-то купил его! Калькулятор был довольно массивным, в основном за счёт четырёх аккумуляторов, и весил грамм триста. По размеру он был, наверное, даже побольше современных Palm'ов. К нему прилагался блок питания от сети, чуть покрупнее современных зарядных устройств к сотовому телефону, и толстая книжечка небольшого формата с довольно подробным описанием, списком команд и примерами написания простейших программ. Фактически это был обычный инженерный калькулятор с так называемой польской нотацией. То есть на нём в принципе не было кнопки "=", и чтобы выполнить, например, сложение, надо было ввести первое число, затем нажать кнопку, на которой была изображена стрелка вверх, затем второе число, и потом знак "+", и получался результат. Но его можно было и перевести в режим программирования. В нем была память для программы на 98 операций. Программа в памяти могла находиться только одна (или никакой). После выключения питания программа не сохранялась. Можно было войти в режим ввода и редактирования программы - на обычном 12-разрядном семисегментном индикаторе показывалось четыре пары символов: номер текущей команды, сама текущая команда и две последующие (или предыдущие, не помню). Команды задавались мнемокодами из двух символов, при этом максимально использовались возможности семисегментного индикатора. Сами операнды, то есть числа, находились в нескольких регистрах, операции выполнялись над числом в регистре Х, и его содержимое выводилось на индикатор после завершения программы, чтобы просмотреть содержимое других регистров, надо было специальной кнопкой менять их содержимое с регистром Х. В памяти команд находились только команды - выполнение тех математических функций, которые умел выполнять калькулятор, а также чисто программистские действия: переслать числа из регистра в регистр, проверить условие, осуществить переход по программе. Все это было подчинено стройной логике структуры калькулятора, и поняв эту логику, составлять программы для него было довольно просто. Главная сложность была в экономии шагов программы, так как их не могло быть более 98, и в оперировании регистрами. Другая проблема была в том, что после выключения питания все содержимое памяти пропадало, и после включения программу надо было снова вводить руками. После запуска программы индикатор начинал невнятно мигать, на нем проскакивали результаты выполнения шагов программы, и имея навык, можно было догадаться, какие шаги в данный момент выполняются. Если выполнялась недопустимая операция, то на индикатор выводилось слово "ERROR", составленное из сегментов цифрового индикатора. Все это требовало определенного навыка, напоминало решение головоломки, и было интересно уже само по себе. Поэтому я игрался "Электроникой Б3-34" почти год, хотя серьезных задач по вычислениям у меня не было, меня занимал сам процесс программирования. Впоследствии, когда я узнал структуру процессора К580 (i8080), я нашел, что она сильно напоминает структуру "Электроники Б3-34" - те же регистры, операции производятся только над данными в регистре-аккумуляторе, те же двузначные мнемокоды команд. Опыт работы на программируемом калькуляторе сильно помог мне в освоении "Радио-86" и PC/AT, хотя на персоналке такие подробности знать совсем необязательно.
   Надо сказать, что в середине 80-х в СССР программируемые микрокалькуляторы рассматривались как серьезный вычислительный ресурс. Издавались даже книжки "Инженерные расчеты на программируемых микрокалькуляторах", автор, кажется, Дьяконов. Там было много текстов программ в мнемокодах для многих стандартных инженерных расчетов по механике, сопромату, электротехнике с подробными описаниями. Но на мой взгляд, потребность в таких расчетах была преувеличена.
   О том, что были зарубежные программируемые калькуляторы, в частности, Hewlett-Packard, я узнал только в конце 90-х.
  

6. Практика в дисплейном классе на СМ-1.

  
   Летом 1984 года у нас была практика по работе на вычислительной технике. Заключалась она в том, что надо было написать и отладить несколько программ на BASICе. Задачи были типа: "Тремя точками в пространстве задана плоскость, и дан массив точек. Проверить, какие из точек попадают на плоскость". Занятия проходили в дисплейном классе, где было примерно 20 дисплеев рядами, управлялись они машиной СМ-1, которая стояла за загородкой, в рост человека состоящей из фанеры, а выше до потолка - из стекла. Там дежурил инженер, и там же стояло АЦПУ. В самом дисплейном классе еще было устройство вывода на перфоленту (кажется, ПЛ-150) и фотоввод с перфоленты. Машина работала в режиме разделения времени, то есть по очереди обрабатывала задачу с каждого терминала фиксированный отрезок времени (возможно, объясняю не совсем правильно). Когда машина была загружена, достаточно было включить терминал, и сразу попадал в интерпретатор Бейсика. Программу можно было вывести на перфоленту, или загрузить с фотоввода. Доступ к перфоратору и фотовводу у всех терминалов был равноправный, то есть кто быстрее нажмёт кнопки, у того выведется или введётся. Вывод происходил с характерным треском пробиваемой бумаги, и был довольно медленным - пока выводилась программа из ста строк, можно было дойти от дисплея до перфоратора. Программа занимала метра два перфоленты. Ввод с перфоленты в компьютер происходил гораздо быстрее - два метра перфоленты проскакивало за несколько секунд, и главное было, чтобы перфолента не спуталась, не смялась и не порвалась. Поэтому вводили вдвоем - один заправлял конец перфоленты в фотоввод и держал рулончик ленты на пальце или карандаше, чтобы не спуталась и не порвалась, а другой в это время нажимал кнопки на терминале. Работала вся эта система вполне надежно, СМ-1 висла один раз в несколько дней, и иногда происходила ошибка при вводе с перфоленты, приходилось повторять ввод. Для работы требовалось только знание Бейсика, то, что при этом происходило с машиной, нас совершенно не касалось. По сравнению с системой PRIMUS работать в этом дисплейном классе было одно удовольствие.
   После первого курса я уже довольно сносно ориентировался в институте, что было непросто, так как МИИТ занимает почти целый городской квартал. В частности, я выяснил, что во дворе 4-го корпуса стоит несколько мусорных контейнеров, рядом с которыми время от времени бросают разные электронные штуки - печатные платы, модули и даже почти целые осциллографы. С тех пор я бывал там не раз, и находил там много интересных вещей, имевших отношение к вычислительной технике. С точки зрения изучения элементной базы ЭВМ свалка во дворе 4-го корпуса была самой лучшей кафедрой в МИИТе.
   В то время из радиодеталей меня больше всего интересовали радиолампы. В начале 80-х ламповые телевизоры были ещё довольно распространённым явлением, так что возможность разжиться радиолампами на помойке 4-го корпуса имела практические перспективы. Тем более что лампы на свалку выкидывали существенно более свежие, чем я находил на развалинах дмитровских бараков. А вот с ассортиментом полупроводников на институтской помойке дело обстояло существенно хуже, поэтому в своих опытах я ориентировался на электронные лампы. Анодно-накальные трансформаторы у меня были ещё со времён увлечения телевизорами, а паять я к тому времени уже научился. В первую очередь я экспериментировал с индикаторной лампой - "магическим глазом", она называлась 6Е5, больше всего в ней меня восхищала дата изготовления - май 1941 года. К идее построения радиоприемника я больше не возвращался, а вот звуковой усилитель сделать попробовал, правда, он был однокаскадный, но работал вполне сносно. Но в основном меня интересовала цифровая техника - свои первые мультивибратор и триггер я сделал на лампах 6Н1П. Шедевром моего творчества того времени была световая панель - картонка из-под яиц, в каждую из ячеек которой я вклеил по неоновой лампочке. Управлялось это дело ламповым мультивибратором и триггерами, и можно было сделать световой эффект навроде "бегущей волны". Всё это было в виде макетов, то есть без всяких намёков на корпус.
   К тому времени - началу 80-х - электронные лампы как элементная база для разработки новых устройств считались безнадёжно устаревшими, все схемы в радиолюбительских изданиях шли на полупроводниках, и мне приходилось пользоваться книжками 60-х годов. Разумеется, в институте нам о лампах не говорили не слова. Так что до всего мне приходилось доходить только с помощью старых книжек. Почему-то они мне казались более понятными, чем современные. Вряд ли транзисторная техника более сложная, чем ламповая, наверное, просто авторы 60-х были более добросовестные и талантливые, чем 80-х, впрочем, это моё субъективное мнение. Короче, это были опыты ради опытов, но факт остался фактом - первые мои работающие электронные модели были на лампах.
  

7. Задача - разломать "Наири-К".

  
   После второго курса, в течении лета 1985 года, я какое-то время ещё бывал в институте. Как-то я встретил Рому Адамовского, он учился с нами в параллельной группе. Как выяснилось, он на лето умудрился устроиться на ставку лаборанта. Но главное было не это, а то, чем он занимался - в компании с еще двумя студентами он демонтировал ЭВМ "Наири-К". Естественно, мимо такого источника халявных радиодеталей я пройти не мог, да и возможность покопаться внутри настоящей ЭВМ меня необычайно привлекла. И я ненавязчиво набился к ним в бесплатные помощники.
   Здесь надо поподробнее рассказать о МИИТе, чтобы было понятно отношение нашего института к вычислительной технике. МИИТ (Московский институт инженеров транспорта) был в системе МПС, а не министерства образования, и считался ведомственным институтом. По всей стране было много железнодорожных институтов - в Ленинграде, Харькове, Иркутске и ещё где-то, но МИИТ, естественно, был первым в этом списке. МПС всегда было небедным ведомством, и на закупку вычислительной техники для подготовки специалистов не скупилось. Поэтому в МИИТе вычислительных машин было много, и постоянно приобретались новые. Конечно, до Бауманского или Энергетического нам было далеко, но такие нищие институты, как педагогический, смотрели на нас с завистью.
  
   Те "Наири-К", которые нам предстояло разломать, стояли в 4-м корпусе, и относились к кафедре ТОЭ (теоретические основы электротехники). На них студентов учили машинным расчетам электрических цепей. Но к середине 80-х годов эта техника уже изрядно устарела, и расчеты по ТОЭ делались на ЕС. Поэтому "Наири" решили списать. Но тогда списанные ЭВМ, да и любую другую технику нельзя было просто так выбросить, так как там содержались драгоценные металлы, и акт списания подписывался только после сдачи содержащих драг.металлы деталей на соответствующее предприятие по переработке. В каждом тех.паспорте был отдельный раздел: "Содержание драгоценных металлов". Кстати, в описании на калькулятор "Электроника Б3-34" тоже были строки: "Содержание золота", "Содержание серебра", "Содержание платины" и цифры с точностью до тысячных грамма. В "Наири", судя по её габаритам, драг.металлов было поболее, чем в калькуляторе, и поэтому нам предстояло разобрать её на части, и содержащие драг.металлы детали сложить в пакеты, а остальное выкинуть.
   "Наири-К" представляла из себя железную тумбу размером примерно 3 на 1.5 на 1 метр. На верхней чуть скошенной поверхности этой тумбы было много-много патронов с неоновыми лампочками, а на центральной части тумбы стояла электрическая пишущая машинка "Консул-254". Ещё было несколько тумбочек - блок питания ЭВМ, подставка (или блок управления) перфоратором для перфоленты и фотовводом - металлическими коробками голубого цвета. На перфораторе была большая пластмассовая подающая катушка для перфоленты, что делало его похожим на древний кинопроектор. Но перфораторы нас не интересовали, так как в них не содержалось драг.металлов, согласно тем указаниям, которые мы получили. На подоконнике лежали образцы ТЭЗов, в которых были транзисторы и диоды, которые надо было извлекать. Кажется, нужны были транзисторы П213 и диоды Д242. Это были довольно массивные детали - сантиметра 1.5 в диаметре, и они были прикручены к платам гайками и болтами. У ребят был определенный план выработки, и им приходилось торопиться, так как был уже июль месяц, а в помещении было штуки три ЭВМ, и всё надо было закончить к середине августа. А я, поскольку был не на окладе, вел себя совершенно свободно. Первое, что я сделал, - это навывинчивал из пульта машины побольше неоновых лампочек. Потом подумал, что к лампочкам нужны и патроны, и стал вывинчивать патроны. Потом надоело и это, потому что лампочек в каждой машине было больше сотни. Тогда я стал помогать вывинчивать ТЭЗы из стоек. Надо сказать, что весь корпус ЭВМ - 1 на 1.5 на 3 метра - был забит ТЭЗами довольно плотно. ТЭЗы представляли из себя текстолитовые платы размером примерно 8 на 15 см, печатный монтаж односторонний. Детали - конденсаторы, резисторы, диоды и транзисторы типа П13. Судя по маркировке, машина была сделана в первой половине 70-х годов. Монтаж был не очень плотный, на каждом ТЭЗе было от силы десяток транзисторов. С одного длинного края ТЭЗа выходил ряд жестких контактов, которые были впаяны в большую объединительную плату. Я вспомнил блоки от полупроводниковых "Уралов", которые потрошил в детстве, и подумал, что "Уралы" были посолиднее, хотя и 60-х годов. И текстолит там был двухсторонний, и монтаж более плотный, да и сделано все поаккуратнее, ещё и лаком покрыто. Впрочем, загородная база МВТУ, откуда ко мне и попадали куски "Уралов", была секретным объектом, и "Уралы" были, скорее всего, военной приемки. А несчастные "Наири", которые мы потрошили, были рассчитаны на наш штатский МИИТ.
   Мои коллеги посмотрели, как я отвёрточкой аккуратно вывинчиваю болтики, и сказали, что я не умею обращаться с ЭВМ. Для извлечения ТЭЗов они пользовались более серьёзным инструментом - чем-то типа фомки, и каждый болтик не отвинчивали. Я такого варварства пережить не мог, и занялся изучением ЭВМ. Печатная машинка "Консул" была наполовину разобрана, а то, что осталось, было погнуто и покорёжено молотком. В то время так поступали со списанными печатными машинками, чтобы они не попали в руки диссидентов, и те не стали бы на них печатать антисоветские листовки. В углу были свалены методички по работе с ЭВМ, и из них я примерно уяснил, как с этим чудом надо было обращаться. Общаться с "Наири" надо было через пишущую машинку - ты ей печатаешь команду, а она тебе печатает в ответ, что получилось. Дисплеев в то время не было. Впрочем, с таким способом управления ЭВМ я столкнулся и много позднее - один мой знакомый - Олег Борисович Оржевский - рассказывал, что в первой половине 90-х ему срочно надо было что-то сделать на персоналке, а монитор, как назло, сгорел. Тогда он на ощупь загрузил DOS, на ощупь переназначил вывод с монитора на принтер, благо матричный принтер у него был, и общался с персоналкой через принтер. Но в "Наири" это был единственный путь. Одна из тех методичек у меня осталась до сих пор, и поэтому просто немного процитирую:
   "Кафедры теоретических основ электротехники и электронных вычислительных машин и математического обеспечения.
   В.Н.Мелешкин, А.И.Самохвалов, М.А.Маричев
   Методические указания к выполнению типовых заданий (на ЭВМ "Наири" с использованием процедурного языка).
   Москва-1984.
   ...Для решения электротехнических задач на ЭВМ "Наири" разработан специальный язык, названный языком матричных процедур (ЯМП), или процедурным языком. ...в печатающем устройстве ЭВМ "Наири" используются лишь строчные буквы алфавита ... Наряду с латинской символикой, применяемой в электротехнических формулах, язык ЯМП позволяет использовать в программе и наименования электротехнических величин непосредственно в русском произношении: ток, напр[яжение] и т.п. ...
   Порядок работы.
   Для реализации программы на языке ЯМП следует ввести в ЭВМ "Наири" транслятор, который записан на перфоленте и хранится в студенческом ВЦ. Достоверность ввода и работоспособность транслятора проверяются набором команды "886и". При этом на режимной панели ЭВМ должны быть нажаты клавиши "Вывод на печать" и "Команда вывода". Символ *, напечатанный ЭВМ в ответ, свидетельствует о неработоспособности транслятора (причиной может быть сбой в процессе ввода, дефект перфоленты и т.п.). Если же ЭВМ напечатала слово "все", то это означает, что транслятор воспринят ею правильно и можно приступать к вводу текста программы.
   Текст программы вводится либо с перфоленты, либо прямо с клавиатуры печатающего устройства "Консул"... Ошибка, допущенная программистом в процессе ввода программы, фиксируется ЭВМ в виде символа * который сопровождается поясняющими репликами (например, "нет скобки", "нет пробела", "нет ключевого слова" и т.п.) Подобная ошибка может быть тут же исправлена повторным набором соответствующего оператора (начиная с его порядкового номера). Таким же образом при вводе с "Консула" можно корректировать исходную программу, заменяя прежние операторы новыми. Следует однако иметь в виду, что ЭВМ будет выполнять операторы не в порядке их ввода, а только в соответствии с их порядковыми номерами. Если же среди введенных операторов два или более имеют одинаковые порядковые номера, то ЭВМ примет к исполнению лишь тот из них, который был введен последним.
   Реализация программы начинается после набора ее завершающего оператора "счет"...
  
   Читать все это, глядя на останки "Наири", было довольно грустно. Термин "моральное старение вычислительной техники" обрёл конкретное выражение. Неотъемлемая часть научно-технического прогресса - процедура смерти старой техники выглядела довольно буднично. Наши пакеты постепенно наполнялись покореженными диодами и транзисторами, содержащими драг.металл, а корпус машины постепенно пустел.
  

8. ЭВМ в промышленности - СМ-4.

  
   Летом 1986 года у нас была очередная летняя практика. Я проходил ее на опытном заводе ВНИИЖТа (Всесоюзного НИИ железнодорожного транспорта). ВНИИЖТ занимает целый квартал в районе метро "Алексеевская" (тогда "Щербаковская") рядом с платформой "Москва-3" Ярославского направления. Сам ВНИИЖТ вёл почти все научно-технические разработки для МПС, а опытный завод обеспечивал изготовление опытных образцов и мелкосерийное производство. Мы попали в тот отдел завода, который занимался изготовлением электроники (разработкой занимались отделы ВНИИЖТа). Часть наших студентов отправили в цех сборки паять платы, а я и ещё несколько человек попали в отдел АСУ (не помню точного названия), который занимался разработкой и изготовлением печатных плат. Точнее, задачей отдела являлась автоматизация процесса подготовки фотошаблонов для изготовления печатных плат и автоматизация сверления отверстий в уже протравленных платах. Народу в отделе было немного, но люди были молодые, дружные, и естественно, выпускники МИИТа. Начальником отдела был Михаил - парень лет 30-35. Он же занимался обслуживанием и ремонтом вычислительной техники - ЭВМ СМ-4, графопостроителя, планшетов для графического ввода разводки печатных плат и кое-какого другого оборудования. Время от времени приходили из других подразделений завода с просьбой починить что-то электронное. Когда нам предложили на выбор - паять или быть при ЭВМ, я захотел быть при ЭВМ: менее формальная работа, больше свободы, да и вообще интереснее.
   Технологический маршрут изготовления фотошаблонов был примерно следующий: разводка печатной платы поступала из ВНИИЖТа в виде миллиметровки в масштабе 1:2 или 1:4. Она превращалась в электронный вид на планшетах для графического ввода - электронная доска типа чертежной размером примерно метр на метр. На ней крепилась миллиметровка с разводкой, и данные о разводке скалывались - то есть специальным карандашом с проводком надо было ткнуть в контактную площадку, при этом вводились ее координаты, потом надо было задать один из фиксированных типов площадки - размер и форму, затем надо было тыкаться карандашом во все точки изгиба дорожки, при этом вводились их координаты, по которым можно было бы затем построить это дорожку. И так надо было ввести всю печатную плату. Данные выводились на перфоленту, которая потом вводилась в СМ-4. Сама СМ-4 была укомплектована накопителями на ленте СМ-5300, на сменных магнитных дисках на 27МБайт, и перфоратором для вывода на перфоленту. Кажется, было еще АЦПУ, но им практически не пользовались, так как при печати шум был такой, что в комнате разговаривать было невозможно. Сколотые с планшета данные СМ-ка превращала в управляющую информацию для координатографа - устройства в виде стола или скорее двуспальной кровати размером примерно 3 на 4 метра, который управлялся стойкой с фотосчитывателем перфоленты. Управляющая программа состояла из кадров - набора последовательных операций для координатографа. Один кадр - простейшая операция: провести линию от точки до точки, задать ширину дорожки, задать форму площадки. Координатограф мог рисовать на бумаге цветными чернилами, а мог выводить рисунок печатной платы в реальном масштабе на фоточувствительную пленку при помощи специальной фотоголовки. Сначала готовили перфоленту с управляющей командой на СМ-4, и делали пробный вывод на бумагу. Потом проверяли, правильно ли была сколота информация, правильно ли всё выводится, и вносили коррективы. Что-то серьёзное правили на СМ-ке, а небольшие изменения вносили прямо в управляющую перфоленту - находили нужный кадр, который выполнял неверную операцию, и изменяли его прямо на ленте: пробивали недостающее отверстие или заклеивали лишнее. Отверстие пробивали специальным ручным перфоратором - это небольшая стальная пластинка с зажимом, куда зажималась перфолента. В пластинке были просверлены отверстия, и глядя на просвет, можно было видеть, где пробиты отверстия в ленте, а где нет. Недостающее отверстие пробивалось специальным стальным стерженьком. Лишние отверстия заклеивали бумажными кружочками, которые брали из перфоратора, их приклеивали скотчем. Ручной перфоратор лежал на стойке управления координатографом и считался очень ценным прибором, брать его без спросу не разрешалось. После того, как правильность управляющей программы проверялась на выведенной на бумагу разводке, и убеждались, что всё в порядке, начинался вывод на светочувствительную плёнку. В координатограф заряжали плёнку, ставили фотоголовку, и закрывали координатограф специальным непрозрачным чехлом чёрного цвета. Вывод схемы на плёнку мог продолжаться несколько часов. Потом плёнку несли проявлять, и уже где-то в другом месте с неё изображение переносили на фольгированный текстолит, а затем травили его. Если печатная плата была двусторонней, то делали две плёнки - на каждую сторону. Потом на СМ-ке готовилась программа для сверлильного станка, который автоматически сверлил отверстия в уже протравленных печатных платах. Сверлильный станок был американским, по-моему, это было единственное импортное оборудование на всём заводе. В принципе, были и отечественные сверлильные станки, но они были ненадежными и неточными, поэтому правдами и неправдами добыли американский. Остальное оборудование работало вполне удовлетворительно, и в месяц отдел изготавливал фотошаблоны более чем для десятка плат, точное число зависело от размеров и сложности самих плат.
  
   В принципе на СМ-ке была программа для автоматической трассировки печатных плат, но, насколько я понял, ей не пользовались. Этому было несколько причин. Во-первых, платы заказывал один из отделов ВНИИЖТа, а делать за них разводку никто не горел желанием. Во-вторых, многие платы были довольно простыми, и развести их вручную было быстрее, чем на ЭВМ. И в-третьих, для автоматической разводки пришлось бы плотно общаться с программистом при СМ-ке (не помню, как его звали). Это был себе на уме малый неформальной внешности и ещё более неформального поведения. Слушался он только Михаила, начальника отдела, а к остальным относился снисходительно. С нами, студентами, он вообще не находил нужным общаться. При нас с этим программистом произошёл один случай, который дал нам повод позлорадствовать. Однажды на всем заводе вырубилось электричество. Естественно, встала и СМ-ка. Но когда электричество включили, выяснилось, что накопитель на сменных жёстких дисках не работает. Михаил с программистом сидели полдня, и вроде разобрались. А дело было вот в чём. СМ-овский накопитель на сменных жестких дисках монтировался в стойке СМ. Пакет сменных дисков представлял из себя несколько магнитных дисков диаметром сантиметров 40, высота пакета сантиметров 8. Пакет хранится в белой пластиковой банке, из которой в нужный момент извлекается и помещается в накопитель. Накопитель для этого выдвигается из стойки по специальным направляющим. После того, как пакет сменных дисков помещен в накопитель, и накопитель задвинут в стойку, диски начинают раскручиваться, и когда они достигнут определенной скорости, то сбоку на специальных коромыслах выдвигаются магнитные головки. Головки парят над магнитными дисками за счёт воздушного потока, создаваемого вращением. Такой же принцип используется и в современных жестких дисках, только тогда размеры были побольше и герметичность не требовалась. Для смены пакета головки отводились в сторону и диски останавливались. Скорость вращения была большой - несколько тысяч оборотов в минуту, и поэтому шум от накопителя был сильный. Если диски останавливались, когда головки не были убраны, то воздушный поток прекращался, и головки падали на магнитные диски, что было аварийным случаем. Именно это и произошло на СМ-ке, когда отключилось электричество. Разумеется, это было предусмотрено конструктивно, и в накопителе стояли могучие электролитические конденсаторы на несколько тысяч микрофарад, их заряда должно было хватить на то, чтобы отвести головки в зону парковки при внезапном пропадании электричества. Сами диски при этом какое-то время вращались бы за счет инерции. Так вот, этот наш программист эти самые конденсаторы отключил, когда однажды копался в накопителе, и поэтому, когда пропало напряжение, головки не отвелись, и когда скорость вращения дисков снизилась, головки упали на поверхность дисков, пропилили там борозды в магнитном слое, и за счёт разогрева от трения прилипли к поверхности дисков. Мало того, что испортился пакет жёстких дисков на 27 МБайт со всей информацией, так его ещё нельзя было вытащить из накопителя - головки были между дисков, а пакет надо за специальную пластмассовую ручку поднять вверх. Михаилу с программистом пришлось целый день разбирать накопитель, чтобы выковырить пакет дисков. Головки, кажется, не пострадали. Уж не знаю, что Михаил сказал программисту, но тот несколько дней ходил скромный и вежливый, и даже успел нам что-то рассказать о машине.
   Поскольку было лето, и операторы планшетных вводов были в отпусках, наших девчонок поставили скалывать миллиметровки, сложного в этом ничего не было, и они освоили этот процесс за пару дней. А меня, как человека, склонного к тому, чтобы покопаться в аппаратуре, Михаил оставил при себе на всякий случай. Случай представился в ближайший понедельник с утра - пришел рабочий, оператор электроэрозионного станка из цеха на первом этаже, и попросил посмотреть станок. Электроэрозионный станок позволяет делать отверстия и выемки сложного профиля за счет электрической эрозии металла в масляной ванне. Рабочий инструмент опускается в масляную ванну, где находится заготовка, между инструментом и заготовкой остаётся небольшой зазор, к заготовке и инструменту прикладывается переменное напряжение вольт на 50 высокой частоты (несколько сот килогерц). Между инструментом и заготовкой начинают проскакивать голубые искорки, и вскоре в заготовке образуется углубление, полностью повторяющее форму инструмента. Так вот, этот станок перестал делать искорки, а делал электрическую дугу вроде электросварки. Поскольку высокочастотное напряжение делалось электронным блоком, то из цеха пришли к Михаилу, как к человеку, понимающему в электронике. В принципе Михаил мог послать их подальше, так как станки были не по его части, но ему тоже иногда приходилось обращаться в цех, чтобы сделать что-то для отдела, и он согласился посмотреть. Выяснив, что я знаю, что такое электроэрозионный станок (я совершенно случайно когда-то прочитал об этом в каком-то учебнике для техникума), Михаил прихватил тестер, инструменты и меня, и отправился в цех. Надо сказать, что размеры блока электроники и обилие масла на всём, чём только можно, меня сильно смутили, но уважительные взгляды рабочих внушили мне уверенность в своих силах. Надо сказать, что это было опытное производство, и тамошние рабочие могли сделать почти всё, что только можно сделать из металла. Когда такие люди смотрят на тебя уважительно, это обязывает. Станок был отечественный, и довольно новый, к нему была документация с электрической схемой и осциллограммами. Мы с Михаилом сходили за осциллографом, и стали мерить контрольные точки. В принципе в институте нас учили пользоваться осциллографом, но уделяли этому не очень много внимания, поэтому если не знать это заранее, то научиться было нельзя. Я читал радиолюбительские книжки, и поэтому примерно представлял, как снимать осциллограммы. Провозившись до обеда, Михаил к этой затее сильно охладел, кроме того, у него же были и свои дела. Увидев, что я умею пользоваться осциллографом и отвёрткой (отверткой я научился пользоваться во дворе 4-го корпуса МИИТа, когда потрошил выброшенную аппаратуру, а когда отвертки не было, отворачивал болтики копейкой), и сильно не наврежу, Михаил предупредил рабочих, что после обеда станок починять будет студент, а у него дела. После обеда я в одиночку под скептические взгляды рабочих стал щупом тыкать в электронные схемы. Блок электроники представлял из себя железный ящик, где в направляющих стояло шесть плат размером примерно 30 на 30 см - плата задающего генератора, и пять одинаковых силовых плат, работающих в параллель, чтобы обеспечить большой ток. На каждой силовой плате было по шесть силовых транзисторов типа КТ805 на радиаторах. С платой задающего генератора было всё в порядке, а на силовых платах осциллограммы даже отдалённо не напоминали то, что было нарисовано в документации. Когда я проверял тестером каждую плату в отдельности, с ними было всё в порядке, когда вставлял их все в блок и включал станок - опять получалась электрическая дуга. Начал я в понедельник, а к среде рабочие окончательно потеряли ко мне интерес, только с утра зашли к Михаилу и спросили, как дела. Тот спросил у меня, я пожал плечами, и Михаил ответил рабочим, что, мол, в процессе, ждите. В четверг к обеду я понял, что от осциллографа толку нет, и надо от приборов переходить к здравому смыслу. После обеда и применил метод, который раньше обычно меня не подводил - метод научного тыка. Я вытащил все силовые платы, кроме одной, и включил станок - все заработало как надо, вокруг инструмента появились голубые искорки. Через пять минут я выяснил, что неисправна только одна силовая плата, еще через пять - что пробило четыре силовые транзистора из шести. Я схватил неисправную плату и побежал наверх к Михаилу. Вбежав в комнату, я сказал, что всё, нашёл, в чем дело. Наверное, я говорил очень громко и возбуждённо, потому что все заулыбались. Короче, через час станок работал как надо. Всю эту эпопею я рассказал для того, чтобы объяснить, каким образом я заслужил право ремонтировать компьютеры. Только после этого Михаил пускал меня с осциллографом внутрь стоек. От работоспособности аппаратуры зависела работа (и зарплата) отдела, поэтому студентам тренироваться на ней не дали бы, но я заслужил.
   Следующей работой, которую мне поручил Михаил, был ремонт накопителя на магнитной ленте СМ-5300. Накопитель стоял в СМ-ской стойке, две катушки - слева подающая, справа приемная - располагались горизонтально и закрывались крышкой из затемнённого оргстекла. Сверху, над крышкой, располагались прямоугольные подпружиненные кнопки, в частности "Загрузка" и "Разгрузка". Чтобы заправить ленту, надо было отмотать с подающей катушки примерно метр ленты, заправить ее в щель перед головкой, надев при этом на несколько рычагов, стабилизирующих натяжение, и закрепить на приемной катушке, намотав на нее несколько витков. Схема заправки ленты на стабилизирующие рычаги была нарисована на крышке. После заправки ленты надо было нажать клавишу "Загрузка", лента начинала мотаться вперед до маркера начала. Этот маркер представлял из себя кусочек фольги на ленте, который определялся фотоэлементом, расположенным рядом с головкой. Как только определялся маркер начала ленты, перемотка прекращалась и загоралась лампочка "Готово", стабилизирующие рычаги становились в среднее положение и обеспечивали постоянное натяжение ленты. При считывании скорость ленты была примерно 60 см в секунду, и если не обеспечить постоянное натяжение, то получались бы рывки и лента бы порвалась. Неисправность нашего накопителя заключалась в том, что когда после нажатия клавиши "Загрузка" начиналась перемотка, один из стабилизирующих рычагов сразу же уходил в крайнее положение, срабатывала защита, перемотка прекращалась, и незаправленная лента сползала с приемной катушки на пол. К накопителю было подробное описание и принципиальная схема. Сам накопитель был изготовлен в Болгарии, на известной (в то время) фирме "ИЗОТ". Конструкция накопителя была довольно удобная для проведения ремонта - шасси накопителя просто открывалось на петлях как дверь, а на шасси уже была смонтирована электроника и три мотора весьма могучих размеров (один - подающая катушка, второй - приемная, третий - ведущий вал, который тянул ленту при считывании). В открытом состоянии был полный доступ ко всей электронике, и можно было измерять сигналы прямо при работе. Несмотря на то, что накопитель был сделан в Болгарии, большая часть микросхем была советской - 155-я серия.
   Так как я уже к тому времени освоил метод научного тыка, с накопителем я справился довольно быстро. Оказывается, положение стабилизирующего рычага определялось с помощью ёмкостного датчика - к рычагу внутри корпуса накопителя была приделана пластина, которая при повороте рычага входила в обкладки конденсатора и изменяла его емкость. Там то ли отошли контакты, то ли ещё чего, но после пропайки всё заработало.
   Как я уже писал, всё это происходило летом 1986 года. Тогда в журнале "Радио" публиковали описание и схемы радиолюбительского компьютера "Радио-86", и во время практики я как раз получил номер с принципиальной схемой (я выписывал журнал). Схема была не очень сложная - всего 29 микросхем на двухсторонней печатной плате размером примерно 20 на 30 см. Туда входила вся 580-я серия, а также ПЗУ, ОЗУ и несколько микросхем 555-й серии. Достать такие микросхемы в то время было сложно, а для человека, не вхожего в электронные сферы - практически невозможно. Сейчас это напоминает слова доктора Брауна из "Назад в будущее-2": "Может, в 80-е годы плутоний будет продаваться в аптеках, а у нас, в 50-е, его достать сложно". В то время не было Митинского радиорынка, а сомнительных мужичков у магазина "Электрон" гоняла милиция - боролась со спекуляцией и нетрудовыми доходами. Сейчас невозможно понять, что какие-то детальки нельзя купить, а тогда вариант был один - похитить ("взять") на рабочем месте. До конца практики оставалась неделя, а надеяться, что в течении учебного года я на помойке 4-го корпуса насобираю 580-й серии, было наивно. Поэтому вариант был один - ненавязчиво заглянуть в большой железный шкаф, где Михаил хранил все мелкие радиодетали. На следующий день я торопился на практику так, как будто на экзамен. Первое, что я увидел, войдя в нашу комнату - журнал "Радио" на столе у Михаила. Открыт он был, естественно, на схеме "Радио-86". Второе, что я увидел - замок на дверях железного шкафа с микросхемами. Я понял, что халявы не будет. Все мои попытки подобраться к заветному шкафу кончились тем, что меня сослали в соседнюю комнату приглядывать за американским сверлильным станком, который сверлил отверстия в печатных платах. Михаил не зря оканчивал МИИТ, и он знал, как студенты-радиолюбители достают детали, тем более что после практики их больше здесь никто не увидит. Сам Михаил, похоже, тоже серьёзно задумался над сборкой "Радио-86". В следующем номере журнала была опубликована разводка печатной платы "Радио-86", и я думаю, что Михаил задействовал мощности родного отдела для её изготовления. Свой "Радио-86" я собрал только в начале 1988 года, но тогда сама идея иметь собственный (!!!) компьютер запала в душу.
  
  

9. Снова в институте - СМ-1800.

  
   Начало четвёртого курса для меня ознаменовалось моим очередным радиолюбительским успехом. Хотя правильнее было бы назвать это первым успехом, да и то не полностью моим. Ещё в конце 3-го курса, весной 1986 года я увидел в магазине очередной радиолюбительский конструктор - электронные часы на одной микросхеме (не надо смеяться - это сейчас такие часы продаются за копейки на каждом углу, а тогда это была редкость, к тому же недешёвая). Конструктор включал всё - микросхему К1901ИК1, катодолюминесцентный индикатор, готовую текстолитовую плату, блок питания, прочие детальки, а также схему и описание. Не было только корпуса. Стоила эта радость, кажется, 24 рубля (аналогичные часы заводского изготовления на микросхемах 176-й серии стоили рублей 60). Я сильно запал на эту штуку, но подошёл к этому делу основательно. Сначала я купил паяльник с регулируемым нагревом (пользуюсь им до сих пор). Потом привязал к наручным часам длинный проводок и закрепил его батарее отопления - типа заземления, так как я слышал, что микросхемы боятся статического электричества. Потом приступил непосредственно к сборке конструктора, что заняло всего пару дней. И часы заработали! Потом целую неделю я игрался с ними так и эдак, и выяснил, что кроме чисто часов их можно использовать как таймер и будильник. В описании об этом не было не слова. Я был счастлив - обнаружил недокументированные возможности! Правда, спустя два месяца все эти возможности были подробно расписаны в журнале "Радио", но это не омрачило моего открытия. Часы лежали у меня на столе, накрытые газеткой от пыли. Но я уже готов был двигаться дальше и решил сделать для них корпус. В качестве материала я выбрал листовое оргстекло, которое я насобирал во дворе 4-го корпуса. Моя конструкторская деятельность продолжалась недели две - уточнение размеров; раскрой оргстекла; изготовление блока кнопок, чтобы можно было использовать все обнаруженные возможности; клейка корпуса. В результате получился полупрозрачный параллелепипед со скошенной передней стенкой, закрытой зелёным оргстеклом, кнопки располагались сверху. Это было первое изготовленное мною устройство, которое можно было смело доверить постороннему человеку, не опасаясь, что он поцарапается или его ударит током. Это своё творение я закончил в последних числах августа, а в сентябре началась учёба на четвёртом курсе - нас отправили в колхоз убирать картошку.
  
   На четвертом курсе нам стали читать лекции по микропроцессорному набору К580. Надо сказать, что нас знакомили с 580-й серией, наверное, предметах на трех. Тогда, в середине 80-х, это был один из самых популярных советских микропроцессорных наборов. То, что он полностью повторяет процессор Intel 8080 разработки 1974 года, и всех прилагающихся к нему микросхем (контроллер прямого доступа к памяти, контроллер прерываний, порты ввода-вывода и др.), тогда особо не афишировалось, но сильно и не скрывалось. Были и другие микропроцессорые наборы - К588, К589, К1801, новейший К1810 (аналог 16-битного i8086 разработки 1979 года), но К580 был особенно известен и популярен. Может, это связано с определенной элегантностью и законченностью этой серии, ведь её микросхемы использовались даже в PC/XT в конце 80-х. Может, просто потому, что по ней было много литературы. Насколько я знаю, в СССР процессор копировали все-таки без лицензии ("пиратски", как сказали бы сейчас), но инженеры из Министерства электронной промышленности дали нашим микросхемам имена, схожие с именами их прародителей, например сам процессор назывался К580ИК80 (i8080), параллельные порты ввода-вывода - К580ВВ55 (i8255), К580ВИ53 - i8253 и т. д. Это упрощало работу с переводной литературой. Над этим посмеивались, ходила даже байка, что в СССР i8080 был скопирован с подачи ЦРУ в качестве спланированной диверсии, и даже какие-то чины из ЦРУ получили за это награды и повышения. Собственно, почти все микропроцессорные наборы были так или иначе скопированы с западных, но в силу их малой популярности их "зарубежные аналоги" не были на слуху. Конечно, особую популярность К580 дал компьютер "Радио-86", но и промышленность тогда выпускала на нём "настоящие" ЭВМ, в отличие от "радиолюбительских".
   Поскольку я тогда уже загорелся идеей сборки "Радио-86", то всё, что относилось к К580, я изучал добросовестно и с личным интересом. Где-то в середине 4-го курса, наверное, осенью 1986 года, на одном из предметов, по которому нам читали К580, нас решили ознакомить с реальной ЭВМ на этом процессоре. Повторюсь, "Радио-86" считался радиолюбительской поделкой, а настоящими ЭВМ считались те, которые выпускала промышленность, в первую очередь ЕС и СМ. С одной такой ЭВМ - СМ-1800, нас и решили ознакомить. Нас привели в лабораторию, где была установлена одна машина. Надо сказать, что её СМ-ское происхождение чувствовалось сразу - она была выполнена в стандартной СМ-ской стойке размером примерно 500 на 600 на 1900 мм, то есть в виде средних размеров стального шкафа в рост человека. Поскольку я уже имел представление, какие размеры может иметь ЭВМ на К580 ("Радио-86"), меня такая гигантомания слегка удивила. В стойке было два дисковода на 8-дюймовые дискеты, располагавшиеся вертикально. Кажется, ещё было подключено стандартное СМ-вское АЦПУ. Оператор с ЭВМ общался через дисплей, что было по тем временам уже рядовым явлением. Но больше всего меня восхитил небольшой пультик над дисплеем, соединенный с ЭВМ кабелем. На пультике были ряды красных светодиодов, которые показывали состояние каждой шины ЭВМ - 16 разрядов адреса, 8 разрядов данных, и ещё, кажется, прерывания. Они очень весело мигали в процессе выполнения программы, и их мигание замедлялось, когда ЭВМ ожидала команды оператора. К тому времени я уже знал, что "Радио-86" работает на частоте примерно 1.5 МГц, то есть сигналы на шинах адреса и данных меняются с сопоставимой частотой. Поэтому меня очень озадачило, что же должны показывать эти светодиоды. Но под диодами располагались жёлтые и белые клавиши, которым я не мог придумать другого назначения, кроме как вручную задавать значения данных и адреса. Всё это напоминало осовремененную пародию на первые ЭВМ.
   Нам загрузили с дискеты операционную систему, кажется, CP/M, и транслятор Фортрана. Надо сказать, что Фортран я не любил с первого курса, когда пытался запустить программу на нем на ЕС ЭВМ. Фортран отвечал мне взаимной нелюбовью, и я в жизни не написал ни одной работающей программы на Фортране. Поэтому я спихнул написание программы на Геннадьича, нашего старосту, который понимал в программировании больше других студентов нашей группы (возможно даже, вместе взятых, потому что сейчас он работает в Канаде системным программистом). Вообще, по моим понятиям, на современных машинах должен был использоваться более современный язык программирования, а Фортран больше подходил к ЕС ЭВМ (сейчас знаю, что неправ). Одним словом, СМ-1800 произвела на меня странное впечатление и укрепила меня в распространенном тогда мнении об ущербности советских ЭВМ. Основы этого мнения у меня заложил Геннадьич, он в то время подрабатывал по ночам сменным инженером на каком-то ВЦ, и с восторгом рассказывал о ЕС-1040 производства ГДР. Особенно мне запомнились его рассказы о том, что дверцы накопителей у ЕС-1040 закрывались не вручную, а пневматикой, это рассматривалось как несомненное достоинство ГДР-вского компьютеростроения по сравнению с советским. У СМ-1800 8-дюймовые дисководы закрывались вручную, впрочем, нам, студентам, вставлять дискеты в дисковод тогда не доверяли, для этого при ЭВМ был инженер.
  

10. "Искра-226" - персоналка 80-х.

  
   Курсе на четвертом не помню уже на каком предмете у нас были занятия на другой советской мини-ЭВМ - "Искре-226". Тогда это называлось - "дали машинное время". Суть занятий была в программировании на Бейсике, тогда считалось, что каждый инженер должен уметь писать программы, но Фортран слишком сложен для нормальных инженеров (не профессиональных программистов), и вполне достаточно Бейсика. Поэтому нам ничего не объясняли про операционные системы и прочие подробности, а просто загружали интерпретатор, и всё. Естественно, такой роскоши, что на каждого студента приходится по отдельной "Искре", не было, это не дисплейный класс на СМ-1 с разделением времени. Группу разбивали на бригады из 3-4 студентов, и каждая бригада работала на отдельной машине. То есть за экраном сидел один человек, который больше всего понимал, второй, который понимал поменьше, диктовал ему текст программы, подавал ручку, бумагу и вообще был на подхвате. Остальные члены бригады на всё это смотрели или занимались своими делами. Программы за всех делал тот, кто больше понимал. Это давало возможность тем, кто интересовался, посидеть за экраном всласть, а тем, кто не интересовался, позволяло не ломать лишний раз голову.
   "Искра-226" по своим габаритам уже приближалась к персональному компьютеру в современном понимании и вполне помещалась на письменном столе. Это был единый блок, в который был вделан черно-белый экран приятного свечения диагональю примерно 25 см (10 дюймов по-современному). Клавиатура была сделана отдельно, и присоединялась к самой ЭВМ кабелем. Из всех характеристик "Искры-226" больше всего мне запомнилась одна - вес 50 кг. Были "Искры", которые в качестве внешнего носителя использовали обычную бытовую аудиокассету типа МК-60, для этого справа от экрана на передней стенке был вделан кассетный магнитофон. Но мы им не пользовались, а работали на "Искрах" с внешними накопителями на 8-дюймовых дискетах. Накопитель стоял рядом, соединялся с ЭВМ кабелем и выглядел как большой ящик (или небольшая тумбочка), был он на две дискеты, которые засовывались горизонтально. С системной дискеты можно было загрузить Бейсик, на обычную записать текст программы. У большинства студентов дискет не было, и вообще купить их было невозможно. Обладание 8-дюймовой дискетой было такой же крутизной, как сейчас, наверное, обладание ноутбуком. У меня такая дискета фирмы "ИЗОТ" появилась только к концу 5-го курса, на преддипломной практике. Уже в середине 90-х, когда 5-дюймовые дискеты считались старьём, а новые компьютеры шли только с 3-дюймовыми дисководами, я случайно нашёл у себя в письменном столе ту дискету "ИЗОТ". Меня пробил совершенно жуткий ржач, так как 8-дюймовая дискета по форме была очень похожа на 5-дюймовую, но раза в два больше; тогда это уже было похоже на изощрённую компьютерную шутку.
   Крутизна в обладании дискетой заключалась в том, что на неё можно было сохранить, а потом загрузить текст программы, а у кого дискеты не было, тому на следующем занятии приходилось заново вбивать текст программы с распечатки. Понятия килобайтов в отношении дискет тогда не существовало, а информация на дискету выводилась блоками. Один файл мог занимать несколько блоков, которые на дискете должны были идти подряд. Можно было просмотреть содержимое дискеты, что-то типа команды DIR, и удалить ненужный файл. В результате получалось свободное место, на которое можно было записать файл такого же размера (в блоках) или меньшего. Файл большего размера туда не помещался, его можно было писать только в конец. Эдакий вариант магнитной ленты на дискете. Когда позднее я познакомился с MS-DOS, я был в восторге от системы записи файлов - надо только знать объём свободного места, а распределением блоков по диску занимается сама операционка.
   В качестве печатающего устройства использовались принтеры "Роботрон". Причем его так и называли "принтер", а не АЦПУ, потому что он был сделан очень аккуратно (по тем представлениям) и умещался на столе. Печатал он не иглами, как современный матричный, а специальной круглой головкой, на которой были литеры - по тем временам очень передовая технология. Запомнился мне этот принтер из-за одной истории. На одной машине принтер был "с приветом" - при распечатке в строке менял буквы местами, причём не пропускал, не добавлял, а именно менял местами. Тогда в начале программы в комментариях принято было писать фамилию студента и номер группы - чтобы потом не спутать распечатки, и преподаватель сразу видел, где чьё. Так вот, у нас на потоке был парень, его звали Лёня Беленький. При распечатке первые две буквы фамилии поменялись местами. Кличка прижилась, но широко пользоваться ей стеснялись по понятным причинам.
   Уже на преддипломной практике у нас сложилась ситуация, что можно было работать на "Искре-226" по одному и довольно длительное время - по несколько часов подряд. Вообще к концу пятого курса мы стали ощущать себя белыми людьми, на третьекурсников смотрели свысока, а само обращение "студент" уже немного обижало. Однажды, придя на машину, я обнаружил, что в дисководе кто-то забыл дискету. Позаимствовать ее я постеснялся (понятия "приватизация" тогда ещё не было), тем более что у меня уже была своя дискета, но содержимое просмотрел. На ней оказалось много программ на Бейсике, в том числе программы, которые печатали картинки. Ничего сложного в них не было, просто командами PRINT на печать выводились чёрточки, нолики и крестики, из которых, если смотреть издали, складывалась картинка. Самой модной тогда была Мона Лиза. Естественно, я переписал это себе на дискету, сколько влезло, а Мону Лизу распечатал. Кажется, чуть позже я подарил эту распечатку своей будущей жене, чем поимел дешёвый авторитет. Короче, я начинал ощущать себя полноценным советским инженером. Этому немало способствовало то, что после четвертого курса мы прошли офицерские сборы, и на нас уже был подписан приказ министра обороны на присвоение звания лейтенантов.
   Совсем недавно узнал, что "Искра-226" была скопирована с компьютера Vang. В любом случае машина была неплохая, наверное, даже самая совершенная из того, что я видел в середине 80-х.
  

11. Советское электронное производство - практика в Таллине, 87-й год.

  
   После четвертого курса, летом 87-го года мы на месяц отправились на офицерские сборы в Горьковскую область, в Гороховецкие лагеря. Из благ цивилизации там была только баня раз в неделю и приказ командира части местному магазину: "Одеколон не продавать" (в часть пришел эшелон с "партизанами" после Чернобыля). Из вычислительной техники были автоматы АК-47 выпуска 1965 года, но зато у каждого. Поэтому производственная практика в Таллине сразу после этого производила очень сильное впечатление. Мои родственники говорили: "Поедешь за границу" (Как в воду глядели).
   Практику мы проходили на таллинском предприятии "Punane Ret". Оно состояло из двух частей - в центре города на Нарвском шоссе и на окраине, в районе аэропорта за микрорайоном Ласнамяэ. В центре производство было на старом месте, часть зданий были еще досоветскими, и было оно режимным и секретным (как я понял, делали измерительную аппаратуру с военной приёмкой). На окраине располагался цех БРА - бытовой радиоаппаратуры, там делали стереокомплексы "Эстония". Цех БРА был построен недавно, строили его финны и оснащен он был финским оборудованием. Тогда была такая практика (и соответствующее распоряжение правительства СССР), что каждый оборонный завод должен был на рубль оборонной продукции выпускать на рубль гражданской продукции. По-другому в те времена заставить выпускать гражданскую продукцию было невозможно. Стереокомплексы "Эстония" были высшего класса и стоили довольно дорого - стереопроигрыватель "Эстония" (без усилителя) стоил в магазинах 500 рублей. Но производство гражданской продукции шло не очень, и незадолго перед нашим приездом руководство цеха сменили на вновь прибывших людей из Тольятти. Местных это сильно обидело - во-первых, автомобилисты ничего не понимали в электронике, во-вторых, это имело национальную подоплёку. Среди рабочих было много эстонцев, но руководство было русским.
  
   Собственно, к советской вычислительной технике это всё не имеет никакого отношения, и пишу это я для того, чтобы было понятно, как тогда было устроено советское радиоэлектронное производство.
   В цехе бытовой радиоаппаратуры было организован весь цикл производства - пайка плат, сборка, тестирование, упаковка. При цехе было даже небольшое конструкторское бюро. Какие-то мелочи - шильдики, ручки, детали корпусов - цех получал со стороны. Кажется, в другом месте изготавливали печатные платы, но сборка и пайка шла в цехе. Для этого стояла машина пайки волной - платы с установленными радиодеталями на конвейере проходили через ванну с расплавленным припоем. Дальнейшая сборка проходила на конвейере, который занимал большую часть цеха. Собираемая аппаратура ехала по конвейеру на специальных поддонах. В поддонах была даже розетка, чтобы испытывать аппаратуру, не снимая с поддона. На этих поддонах аппараты не только собирались, но и проходили испытания на вибростенде и в камере термопрогона. Снимались готовые изделия с поддонов только на упаковочном участке. Конвейер был финским, как и почти всё остальное оборудование в цехе, и управляла конвейером финская же микро-ЭВМ на процессоре Z-80. Приглядывал за этим чудом техники Юра Злобин, местный программист, который держался с цеховым начальством удивительно независимо. У него было собственное помещение, где он и трудился. В его распоряжении находился лаптоп тех времен - Osborne-1, портативный компьютер с ручкой для переноски, 64К Байт ОЗУ и двумя 5-дюймовыми дисководами, причем Юра не скрывал уверенности, что этот компьютер перейдёт в его личную собственность. Такой техники я тогда не видел даже на картинках, это было время ЕС ЭВМ размером с несколько шкафов. Естественно, я изъявил желание быть поближе к такой технике, и Юра отнесся к этому снисходительно. Его обязанностью были приглядывать за микро-ЭВМ, управляющей работой конвейера, устранять неполадки и в случае необходимости вносить изменения в управляющую программу. Юра изучил управляющую микро-ЭВМ очень хорошо, и выполнение прямых служебных обязанностей занимало у него не очень много времени - по моим наблюдениям, не больше часа в день. Остальное время он совершенствовал свои навыки в программировании, паял простенькие устройства, или уходил к конструкторам. Одним словом, его свобода на производственном предприятии была невероятной даже для многих научных учреждений. Он и объяснил мне, как работает цех, а также причины своего привилегированного положения.
   Как и все советские предприятия, цех БРА работал на основе плана. Основным критерием был объём выпускаемой продукции за отчетный период, то есть количество упакованной аппаратуры на конец месяца. Конец месяца для цеха наступал в полночь последнего дня месяца. В принципе, при ритмичной работе цеха выполнить месячный план не составляло труда, но ритмичной работы как-то не получалось - то застопорится конвейер, то заболеет кто-то из рабочих на конвейере, то не подвезут комплектующие, то ещё что-то. Но невыполнение плана наказывалось, а выполнение и перевыполнение - наоборот, поощрялось. Впрочем, было не до перевыполнения - выполнить бы. Поэтому в конце месяца начинался аврал - все начинали суетиться, мастера бегали как посоленные и кричали: "Давай-давай!". Рабочий день удлинялся и в последний день месяца длился до полуночи. Чуть позднее и мне пришлось в этом поучаствовать, но я стоял на упаковке, и поэтому в общежитии был только в 4 утра 1-го августа. Естественно, за такую сверхурочную работу полагались отгулы, поэтому первую неделю месяца цех практически не работал. Это способствовало воспроизведению ситуации в конце месяца. Насколько я понял, это была нормальная производственная жизнь не только этого предприятия. Вообще-то я имел примерное представление о советском производстве на основе того, что читал в журнале "Крокодил". Тогда в нём любили печатать фельетоны и карикатуры про бракоделов, штурмовщину и прочие пороки. Но, как выяснилось, "Крокодил" не сгущал краски.
  
   Как рассказал мне Юра, когда только финны сдали цех, очень много проблем было с конвейером. Конвейер полностью управлялся микро-ЭВМ. Поддоны и исполнительные механизмы конвейера приводились в движение сжатым воздухом, а подачу воздуха регулировали электромагнитные клапаны, которыми и управляла микро-ЭВМ. Основные проблемы были из-за "сырой" управляющей программы. Она могла завернуть поддоны из камеры термопрогона назад на сборку, или же начинала сталкивать поддоны с аппаратурой со стеллажей камеры термопрогона, когда к ним ещё не подъехал лифт. Естественно, всё падало на пол и разбивалось. Несколько раз вызывали финнов, чтобы они всё исправили. Пока финны ехали, цех стоял. Финны приезжали, исправляли программу и уезжали. Спустя какое-то время проблемы появлялись в другом месте. Юра полгода разбирался в управляющей программе, в результате досконально всё изучил, а наиболее сомнительные места переписал. К моменту нашего приезда проблем с управляющей программой не было. После этого Юра справедливо решил, что работоспособность и благополучие цеха во многом зависят от него. Однажды, в один из предновогодних авралов, когда чуть ли не лично начальник цеха встал к конвейеру, пришли и за Юрой - мол, план горит, надо выручать и т.д. На что Юра сказал, что его аппаратура работает нормально, рабочий день кончился, спокойной ночи и с новым годом. Естественно, мастер от такого обалдел, сбегал за начальником цеха, и они напару прочли ему лекцию о плановой экономике вообще и о трудовой дисциплине в частности. На что Юра ответил, что в случае каких-то санкций по отношению к нему конвейер встанет надолго, и отвечать за всё будет, естественно, начальник цеха. Кончилось это тем, что на авралы Юру больше не звали, а начальство его тихо ненавидело, но сделать ничего не могло. Был у Юры предусмотрен и случай, если его увольняют под благовидным предлогом. Он мог заложить в программу логическую бомбу, которая сработала бы уже без него - например, программа отсчитывает 255 поддонов и начинает делать что-то нехорошее, например, сталкивает поддон со стеллажа мимо лифта. Формально Юру было бы не в чем упрекнуть, так как к этому моменту в цехе его давно бы не было. Кроме того, разобраться во всем этом в разумные сроки смог бы только он. Поэтому начальству приходилось с ним считаться. Надо сказать, что человек он был скромный и ничего сверх положенного не требовал. Таким образом, в споре программиста и планово-административной системы победа осталась за программистом.
   После аврального конца месяца последовала неделя полного производственного затишья. Мы грелись на солнышке во дворе или дремали на складе на мешках с упаковочным материалом. В эти дни ко мне подошел мастер и сказал, что головной конторе надо послать человека в командировку, а у них все в отпуске, и предложил поехать в командировку мне. Подробностей он не знал, сказал только, что лететь надо куда-то в Подмосковье. Возможность на халяву покататься на самолете меня сильно заинтересовала, и я поехал в центр Таллина на главное производство. Там меня направили в отдел, который занимался снабжением главного производства комплектующими. В задачу этого отдела входило заключение договоров на поставку радиодеталей, а затем отслеживание поставок. Для ритмичного получения деталей одних договоров было недостаточно, и нужны были "толкачи" - профессионалы-снабженцы. Но в летний период все были в отпуске, и поэтому на роль толкача позвали меня - студента-практиканта. То, что толку от меня в этом качестве не будет, было понятно даже мне самому, но то ли ситуация была не слишком горящей, то ли, наоборот, безвыходной. Короче, матёрый дядечка-снабженец поручил мне отправиться "в Подмосковье" - под Новомосковск Тульской области и привезти с конденсаторного завода несколько сотен конденсаторов, которые они должны были давно прислать, но почему-то не присылали, а без этих конденсаторов все основное производство могло остановиться. Был понедельник, и надо было решить, как я отправлюсь в Москву - на самолете или поездом. В то время достать билеты на этот же день было невозможно. Но "Пунане РЭТ" был не последний в Таллине завод, а в снабжении работали профессионалы, и к обеду дядечка отправил меня в центральные авиакассы, сказав, что мне уже заказан билет на вечерний самолет. Потом он объяснил мне дорогу - с Павелецкого вокзала доехать до Новомосковска, там устроиться в гостиницу, номер должен быть заказан, а с утра на автобусе отправиться в город Северозадонск километрах в 15 от Новомосковска, там найти конденсаторный завод, с вахты по местному телефону такому-то найти мастера такую-то, отдать ей требования, получить конденсаторы и привезти их в Таллин. В случае непредвиденных обстоятельств мне предписывалось слать телеграммы по адресу типа "Таллин, Марс, Шмакову". Все это напоминало инструктаж перед заброской в тыл врага.
   В 6 вечера я уже сидел в самолете, который направлялся в Шереметьево-1, а в 11 вечера подходил к своему дому. На следующий день я, как меня и инструктировали, выехал с Павелецкого вокзала в Новомосковск. Дорога заняла 6 часов. "Ничего себе Подмосковье, - думал я. - Им из Таллина и Липецк Подмосковьем покажется". Поезд прибыл в Новомосковск в 11 вечера. Город встретил меня слабо освещённой вокзальной площадью и моросящим дождём. По счастью, гостиница находилась через дорогу от вокзала, но вот номер мне заказан не был. И вообще свободных номеров не было, а у стойки толпились командированные, приехавшие со мной на одном поезде. Народу было много - в Новомосковске расположен крупный химический комбинат, а в то время там как раз пускали цех бытовой химии (сейчас там делают стиральный порошок "Миф") Вообще-то командированные говорили, что в городе есть ещё одна гостиница, но дежурная засомневалась, есть ли там свободные номера, да и искать её ночью в незнакомом городе мне не хотелось. В конце концов меня подселили в двухместный номер к пожилому армянину из Еревана, который приехал на хим.завод налаживать установку по производству азотной кислоты.
   Утром, в лучах солнца, Новомосковск выглядел более приветливым, чем дождливой ночью. Автобусы в Северозадонск отправлялись с другого конца вокзальной площади, на которой стояла наша гостиница. Я долго думал, как сказать кондуктору, до куда мне нужен билет - ведь конденсаторный завод, наверное, секретный, и местные жители могут не знать о его существовании. Поэтому я протянул кондукторше рубль и сказал нейтральным голосом: "До Северозадонска". "До конденсаторного завода, что ли? - так же буднично отозвалась кондукторша, отдавая сдачу и билет. - Я скажу, когда выходить". Примерно через полчаса автобус переехал через небольшой мостик, у которого стоял знак "река Дон", и слева от дороги потянулись частные одноэтажные домики в окружении садов. Вскоре автобус остановился на остановке в центре большой площади, на окраине которой уходили в даль приземистые цеха конденсаторного завода. У меня возникло подозрение, что большая часть производства расположена под землей. Естественно, никаких вывесок не было. Я зашел в проходную, и из обычной телефонной будки набрал внутренний номер. Вскоре появилась женщина, которая курировала наш завод. Она мельком глянула в требования и сказала: "Это есть, это есть, а этого до конца месяца не будет. Подходи завтра и забирай". Меня такая простота и приветливость поразила.
   На следующий день я снова звонил из телефонной будки на проходной. Но жизнь уже вошла в нормальную колею. Сначала никто не отвечал, но после получаса усилий удалось выяснить, что вчерашней женщины на месте нет, а будет позже. Я решил не торчать на проходной, а прогуляться по городу, тем более что проходная постепенно заполнялась моими коллегами - толкачами со всего Союза. Рядом с заводом стояли двухэтажные каменные дома, но в центре Северозадонска был целый микрорайон свежепостроенных пятиэтажек, между которыми были детские сады, школа и даже массивное здание с надписью "Плавательный бассейн". Похоже было, что конденсаторный завод - главное предприятие города.
   Когда я вернулся к проходной, на площади уже стояли десятка два крытых грузовиков с номерами разных областей и республик Союза. По телефону мне ответили, что конденсаторы можно забрать только после обеда. Предстояло ждать еще больше часа. Я решил не ехать в Новомосковск, а подождать на площади. Постепенно познакомился с коллегами - парнишкой из Тамбова, мужиками из Мурманска и Еревана. Они мне объяснили устройство конденсаторной промышленности СССР. Конденсаторные заводы были разбросаны по всей стране, но каждый завод выпускал только определённые типы конденсаторов, и список выпускаемой продукции заводов не пересекался, то есть конкретный вид конденсаторов выпускал только один завод в Союзе. В принципе весь выпуск конденсаторов был расписан среди предприятий-потребителей, но из-за неритмичности производства и прочих трудностей (тут я вспомнил производство в Таллине) на всех конденсаторов не хватало. То есть в конце года план все-таки выполнялся (а может, и не выполнялся - не уверен), но заводам-потребителям конденсаторы нужны были постоянно. Тогда в дело вступали толкачи, и конденсаторы доставались тем предприятиям, чьи толкачи были более пробивными. Я к таким явно не относился, потому что, как потом выяснилось, мне дали те конденсаторы, которых и так в Таллине было много, а которых не хватало, мне, наоборот, не дали. Но, выходя с завода, я был доволен, что вообще что-то получил, и поехал в Новомосковск отправлять телеграмму на завод. Накорябав на бланке телеграммы что-то типа "Позиции 1 и 2 получил, а позиции 3 нет", и адрес "Марс, Шмакову", я протянул бланк телеграфистке, ожидая, что меня пошлют с такой писулькой куда подальше. Но телеграфистка равнодушно спросила командировочное удостоверение и протянула мне квитанцию.
   Когда я принес коробки с конденсаторами в отдел снабжения, дядечка, отправлявший меня в командировку, воспринял результаты моей командировки спокойно, но тон его был "Другого я и не ожидал". Я подумал, что в институте нам всех тонкостей работы на производстве всё-таки не объясняют.
  

12. "Радио-86" - научный коммунизм побоку.

  
   Весь 1987 год я не оставлял мечту о "Радио-86". Определенный прогресс в этом направлении уже был - мой брат достал текстолитовую плату и часть деталей. Плата была изготовлена промышленным способом - двусторонний заранее облуженный текстолит, металлизированные отверстия. Разводка платы давалась в журнале "Радио". Наверное, платы для "Радио-86" изготавливались почти на каждом производстве, где была такая возможность, естественно, неофициально. Детали брались там же, и тоже неофициально. Самой дефицитной микросхемой был видеоконтроллер К580ВГ75. ОЗУ тоже было в дефиците. Опубликованная в журнале схема была рассчитана на микросхемы 565РУ3, что давало 16 Килобайт памяти, но нам удалось достать 565РУ5, что уже дало 32 Килобайта ОЗУ, правда, пришлось протянуть проводок для ещё одной адресной шины. Летом 1987 года мой одноклассник Володя Коноводов привёз мне из Ленинграда ЕС-совскую герконовую клавиатуру. Это была увесистая конструкция из 2-х миллиметровой стали, высота ее была примерно сантиметров 5-6, причём для простоты транспортировки металлический верх и низ были отдельно, а сами герконовые кнопки - отдельно в полиэтиленовом пакете. Заводская клавиатура избавила от необходимости изготавливать ее самостоятельно - например, был вариант, когда в качестве кнопок использовались небольшие круглые реле (не помню марку) со снятыми крышками, нажимать надо было на язычки, и контактные группы замыкались.
  
   Проблема были и с блоком питания - нужно было три напряжения: +5В, -5В, +12В, причём подаваться они должны были одновременно, или, в крайнем случае, в определённой последовательности. Эту проблему я решил, подавая все три напряжения через три реле, которые включались одновременно. Вообще всё, что можно было использовать в изготовлении "Радио-86", было в жутком дефиците, похоже, это был действительно массовый компьютер, причём изготовленный на кухне непрофессионалами. По-моему, можно говорить о десятках тысяч "Радио-86", собранных в кустарных условиях. Официально о "Радио-86" не упоминалось, даже презрительно "радиолюбительский компьютер", хотя в компьютеризации страны он сыграл решающую роль - сейчас многие профессиональные программисты и сборщики компьютеров вспоминают, что их первым компьютером был "Радио-86". Официально тогда постоянно говорили о компьютерной грамотности, а в школах вводили уроки информатики - это была кампания, начатая по инициативе академика Ершова.
   Таким образом, к осени 1987 года у нас было уже более половины деталей от "Радио-86". Уже удалось достать пару ПЗУ 573РФ2 с заклеенными кусочком изоленты кварцевыми окошками - с программой начальной загрузки и знакогенератором для видеоконтроллера. А вот самого 580ВГ75 достать никак не удавалось. Случилось это только перед самым Новым годом, 1988-м. Правда, мне пришлось прерваться на зимнюю сессию. Это была последняя сессия - я был на пятом курсе, а весной начиналась преддипломная практика. После сессии у нас был ещё один экзамен - государственный, "научный коммунизм". Надо сказать, что научный коммунизм в начале 1988 года уже доживал последние дни, и это чувствовали все, в том числе и наши преподаватели. Но приличия надо было соблюсти, и мы ходили на предэкзаменационные консультации. Правда, я садился на последний стол и читал "Чевенгур" Андрея Платонова - весьма антисоветскую книжку. Естественно, дома ни о каком коммунизме речи не шло - строительство "Радио-86" вступило в завершающую стадию. И вот вскоре после Нового года компьютер заработал! В качестве монитора использовался телевизор, тогда для бытовых компьютеров это было стандартно. Для подключения использовался НЧ-вход. Проблема заключалась в том, что тогда советские телевизоры не оборудовались НЧ-входами, так как подключать туда ещё было нечего, видеомагнитофоны только-только появлялись. Но у нас видеомагнитофон к тому времени уже был, и НЧ-вход к нашему "Горизонту" мы с братом уже приделали. Так что как только был запаян (точнее, вставлен в заранее запаянную "кроватку") видеоконтроллер, я сразу же потащил всю конструкцию (корпус я тогда еще не сделал) поближе к телевизору, и вскоре на экране, где только что шли новости про Горбачёва, появились цифирьки и буковки. Можно сказать, что это был один из самых счастливых моментов в моей жизни. Во-первых, немногие из моих радиолюбительских поделок заработали вообще, во-вторых, это был результат почти полуторагодовых усилий и мечтаний, а в-третьих, это был КОМПЬЮТЕР!!!
   Сейчас это выглядит крайне нелепо и непонятно, но тогда это было переворотом в сознании. Базовым постулатом социализма было отсутствие частной собственности на средства производства, то есть частный человек не мог иметь средство производства в собственном распоряжении, тем более информационного свойства. Ксероксы были спрятаны на предприятиях за стальными дверями, а владение пишущей машинкой было настолько подозрительно, что их надо было регистрировать в милиции (или в КГБ?), отдавая туда страницу отпечатанного текста, чтобы в случае появления антисоветских листовок компетентные товарищи могли, сравнив шрифт, определить, на какой машинке это было сделано. Так что владение средством производства при социализме - это либо предпринимательская деятельность (одна статья УК), либо антисоветская деятельность (другая статья УК). Компьютер был явно средством производства, и сделан он был по схемам, напечатанным в официальном журнале ("Радио", кажется, был журналом ДОСААФ). Это было крушение основ, и это за несколько дней до экзамена по научному коммунизму! Надо сказать, события следующих лет показали, что мы правильно понимали, куда всё идет. Конечно, вряд ли социализм рухнул из-за того, что тысячи радиолюбителей собрали по компьютеру, но, без сомнения, информатизация и компьютеризация были ещё одним ножом в спину социализма.
   После включения компьютера на экране телевизора появлялась невнятная черточка, рядом с которой мигал курсор. Кажется, перед этим на экране появлялась заставка "Радио-86", составленная из символов псевдографики, сейчас уже не вспомню. Черточка с мигающим курсором называлась "программа "Монитор", и как я спустя год выяснил, она была очень похожа на Debug из состава MS-DOS, но без многих возможностей. В частности, программу в "Мониторе" можно было писать только в шестнадцатеричных кодах, а не в мнемокодах Ассемблера, как в Debug'е. Еще можно было просмотреть содержимое ОЗУ по определенному адресу; заполнить заданное количество байт ОЗУ заданным символом; запустить программу, задав начальный адрес, по которому она расположена в памяти; а также такие полезные функции, как загрузка программы в ОЗУ с внешнего накопителя, начиная с заданного адреса, и вывод на внешний накопитель программы с заданного адреса ОЗУ и заданной в байтах длины. В качестве накопителя использовался бытовой кассетный аудио-магнитофон, хотя, наверное, можно было бы использовать и катушечный. Для преобразования сигнала с магнитофона в цифровой вид использовалась схемка на операционном усилителе, входящая в состав компьютера. На запайку этого операционника у меня ушло еще полдня, но, к счастью, всё заработало с первого раза.
   К тому времени у меня уже была кассета с программами, которую брат принес на время с работы. На слух программы звучали, как набор писков и завываний, которые начинались с однотонного сигнала продолжительностью секунд десять. Переписывать программы с кассеты на кассету, как обычные песни, было нельзя - в процессе перезаписи возникали какие-то искажения, и переписанная программа не могла загрузиться. А загружалась программа так - надо было набрать команду ввода в программе "Монитор", включить магнитофон, дождаться однотонного сигнала и быстро нажать "Ввод", после чего ждать, когда закончится воспроизведение программы на магнитофоне. После завершения ввода программы "Монитор" проверял контрольную сумму введенной программы, и если она не совпадала с подсчитанной при записи программы на ленту, давал ошибку - ввод надо было повторять. То есть всё было серьезно, как на больших машинах!
   На той кассете, которую нам дали на время, было несколько программ - Ассемблер, который позволял писать программы не в шестнадцатеричных кодах, а в мнемокодах ассемблера-8080; интерпретатор Бейсика; игра Питон; шахматы; и, разумеется, Тетрис. Ассемблер меня не заинтересовал вообще; на Бейсике я написал пару строчек, убедился, что всё работает, и успокоился; попробовал играть в шахматы - надо было говорить компьютеру свои ходы в шахматной нотации, а он отвечал своими ходами, для визуализации надо было пользоваться традиционной шахматной доской и деревянными фигурами. Играл компьютер вполне прилично, но уж очень медленно, и мне это быстро надоело. Самой любимой игрой у меня стал Тетрис. Я играл в него до часу ночи. На следующий день у меня был гос.экзамен по научному коммунизму.
   Перед экзаменом все мысли у меня были там, с моим новым детищем, отвергающим запрет на владение средством производства. Впрочем, не один я не боялся гос.экзамена. Большинство моих однокурсников были спокойны и невозмутимы. Когда кто-то в волнении спросил у нашего старосты: "а кто такой Каутский?" (имелась в виду одна из работ Ленина), Геннадьич ответил односложно: "Ренегат". (Работа называлась "Ренегат Каутский и чего-то там..."). Короче, я получил свои пять очков и поспешил домой - играть в Тетрис.
  
   Пользоваться компьютером, который состоял из отдельных частей, соединенных проводками, было неудобно, и я решил изготовить для своего детища корпус. Для этого мне очень пригодились детальки и болтики, которые я несколько лет собирал на помойке во дворе 4-го корпуса МИИТа. Но всё это надо было закрыть кожухом, изготовить который мне помог мой одноклассник Лёшка Зубов, работавший в то время токарем на Дмитровском экспериментально-механическом заводе. Не поняв по моему рисунку, что же мне нужно, он привёл меня к себе в цех. Там мы нарвались на главного инженера завода, который удивился, что по заводу шляются посторонние. Но нам всё же удалось из миллиметрового стального листа выгнуть подобие кожуха для моей конструкции. Изделие получилось в меру кривоватым, но заусенцы мы зачистили напильником. Получившееся изделие я покрасил голубой нитрокраской, и мой "Радио-86" по цвету стал напоминать ЕС ЭВМ (шкафы ЕС ЭВМ почему-то всегда были голубого цвета).
   Вскоре (месяца через полтора) мне надоело играть в Тетрис, и я решил попробовать с помощью компьютера управлять каким-либо оборудованием. Первое, что у меня получилось - "бегущая строка" из четырех светодиодов. По ряду из четырех светодиодов пробегал один светящийся. Сами светодиоды были подключены к свободному параллельному адаптеру К580ВВ55. Программу я писал в шестнадцатеричных кодах (HEX-кодах), так как изучить коды команд процессора К580 мне показалось проще, чем разбираться с программой Ассемблер. Следующей моей поделкой был программатор для записи ПЗУ с ультрафиолетовым стиранием типа 573РФ2. Содержимое ПЗУ сначала надо было стереть ультрафиолетовым излучением через кварцевое окно в корпусе микросхемы, а затем можно было записывать в него информацию. В качестве источника ультрафиолета я использовал внутренности лампы ДРЛ для уличного освещения, которую нашёл на помойке поблизости от Мосэнерго.
   Я всячески хвастался своим друзьям своей электронной поделкой, чем их немало достал. Почему-то они не очень любили играть в Тетрис. Зато они стали присылать ко мне своих знакомых, у которых тоже были "Радио-86". Я стал меняться с ними программами, в основном это были игры. В институте обладание самодельным компьютером также добавило мне авторитета. На курсе я был вторым обладателем личного компьютера. Первый - Фёдор Эйгин - владел компьютером фабричного изготовления БК-0010. Но одно дело - купить компьютер, а совсем другое - собрать самому. Я считал, что больше понимаю в компьютерах. Наверное, так оно и было - Федор был программистом и в "железо" не вникал, сейчас он, кажется, совладелец программистской фирмы в Израиле. Кроме того, у БК-0010 была DEC'овская система команд, а у "Радио-86" - INTEL'овская, так что общего языка мы с Федором не нашли.
   Когда мы были на преддипломной практике, на нашу кафедру "Автоматика и телемеханика" поступили фабричные бытовые компьютеры - "Микроша" производства Лианозовского электромеханического завода (ЛЭМЗ). Вообще-то ЛЭМЗ выпускал радиолокаторы, а "Микроши", похоже, проходили по графе "товары народного потребления". Предполагалось, что студенты на "Микрошах" будут делать лабораторные по цифровым расчетам задач по теории автоматического управления. Но нам для начала поставили задачу просто научиться с ними обращаться. Выяснилось, что "Микроша" почти не отличается от "Радио-86" - тот же процессор К580, та же функциональная схема, только штатное ОЗУ 32К Байт, в отличие от 16К в "Радио-86". Подключалась "Микроша" к обычному телевизору, и при включении загружалась такая же программа Монитор, как и на "Радио-86". Так что уже через пять минут я гордо демонстрировал однокурсникам, что можно делать с этим чудом советского компьютеростроения.
   Вообще к концу 80-х советская промышленность разродилась множеством бытовых компьютеров, сильно напоминающих "Радио-86". Все они были построены на К580 и рассчитаны на подключение к телевизору и к магнитофону в качестве накопителя, но все они немного отличались друг от друга - по распределению адресного пространства и другим особенностям, что делало их не до конца совместимыми. У меня до сих пор валяется бытовой компьютер "Сура", который мне подарил Олег Борисович Оржевский. Изготовлена "Сура" в Пензе на том заводе, где в конце 50-х осваивали выпуск ламповых "Уралов". На упаковке написана цена - 1066 рублей, и дата - 90-й год. Моя зарплата инженера в 90-м была 170 рублей в месяц. Но купить в свободной продаже бытовой компьютер было непросто, Олегу Борисовичу помогли старые знакомые с Пензенского завода.
   В опытах с "Радио-86" у меня прошла вся весна 88-го года, наступил май. Пора было начинать писать диплом, защита была назначена на июнь. Мой первый самодельный компьютер был у меня недолго - уже в июле я продал отлаженную плату за 100 рублей, у меня остался только корпус с клавиатурой и блоком питания. Так начался мой компьютерный бизнес. Я собирался жениться и почему-то считал, что в семейной жизни компьютеру нет места. Сейчас такое соображение кажется мне очень странным, тем более что с моей будущей женой Леной мы познакомились тоже на почве вычислительной техники.
  
   Это было так - в начале апреля 1988 года ко мне в гости приехал мой однокурсник Славка Титков со своей девушкой - Светой Васенёвой. Дело шло к окончанию института, мы уже были на преддипломной практике, занятия кончились, и пора было подумать об обустройстве семейной жизни. В застольных разговорах Света упомянула о своей соседке по общежитию, девчонке из их группы, которая была настолько сильна в программировании, что делала курсовики за полгруппы. Меня это сильно заинтересовало (в то время считалось, что женщины не могут быть программистами - склад ума не тот), и спустя неделю я зашёл в гости в общежитие. Там я познакомился с Леной - соседкой Светы, о которой она и рассказывала. Лена действительно оказалась сильным программистом - узнав, что у меня есть доступ к "Искре-226", она тут же достала листы с текстом программы и попросила прогнать её на машине. Естественно, я согласился - это был неплохой повод заявиться в гости ещё раз. Спустя несколько дней я снова зашёл в гости и неожиданно для себя пригласил Лену на концерт (вообще-то я шёл к другой девушке, но её комната была закрыта). Этот день - 21 апреля 1988 мы с Леной с тех пор считаем началом нашей совместной жизни.
  
   И вот почему-то мне показалось, что семейная жизнь и компьютеры несовместимы, я продал "Радио-86" и купил своей жене (тогда ещё будущей) джинсы. Но, как говорил мой однокурсник Шамиль Акзигитов: "Зарекалась старая ворона навоз не клевать". С тех пор моя деятельность связана с компьютерами. Спустя год я снова стал собирать "Радио-86" - нашёл плату, стал собирать детали. Но время бытовых компьютеров прошло. Уже появились кооперативы, торгующие персоналками. Летом 1990 года мой однокурсник Слава Титков предложил мне купить PC XT с цветным EGA монитором за 30 тысяч рублей. Предложение было сделано скорее в шутку, да и таких денег у меня не было, но собирать "Радио-86" было уже неинтересно. В один прекрасный день я собрал всё, что у меня было от "Радио-86", и вынес к мусорному контейнеру. Спустя 10 минут всё это исчезло - на свете появился ещё один поклонник "Радио-86".
  

13. "Забудьте всё, чему вас учили в институте".

  
   Диплом я защитил 20 июня 1988 года. Причем диплом я писал не на нашей кафедре "Автоматика и телемеханика", а на кафедре "Электроника", у Виктора Абрамовича Шилина, тогда он ещё не был профессором и зав.кафедрой, а был просто доцентом и писал докторскую диссертацию. Писать диплом на другой кафедре было круто - неперспективных студентов другие кафедры не брали, и это заранее гарантировало высокую оценку на защите. Так оно и получилось - я защитился на "отлично". Тогда все выпускники ВУЗов после окончания учебы распределялись на предприятия и должны были три года обязательно отработать по распределению. У нас распределение было ещё весной. Я считался иногородним, но хотел остаться в Москве, так как в противном случае пришлось бы ехать по распределению на одно из предприятий МПС на просторах Советского Союза. Среди заявок на распределение был НИИ Автоматики, расположенный на Ботанической улице. Мне туда было удобно добираться, и я решил попробовать туда распределиться. Тогда я совершенно не знал, что НИИ Автоматики - это супер-секретный институт, разрабатывающий аппаратуру правительственной связи, он довольно подробно описан у Солженицина "В круге первом". Я позвонил туда в отдел кадров, но там меня достаточно ловко отфутболили. С распределением мне помог Виктор Абрамович Шилин. Его знакомые работали в СКТБ "Прогресс", которое в то время арендовало помещения на заводе "Орбита" в Строгино, но к осени собиралось получить своё здание недалеко от платформы "Петровско-Разумовская". В плане распределения такой организации не было, но меня готовы были туда распределить, если от них будет письмо.
   Я поехал в Строгино на "Орбиту". Мой будущий начальник Владимир Павлович Ватагин вынес мне письмо в комиссию по распределению, подписанное директором СКТБ "Прогресс" академиком Баталовым. Письмо было напечатано очень необычным шрифтом - тогда я ещё ни разу не видел, как печатает матричный принтер. Комиссию по распределению шрифт письма не устроил. Я сказал, что это отпечатано на компьютере, но в канцелярии института мне ответили, что официальные бумаги должны печататься на пишущей машинке, а не на компьютере. Пришлось звонить Ватагину, и объяснять, что возникли проблемы. Владимир Павлович совершенно не удивился придиркам бюрократов и пообещал подвезти на распределение другое письмо, напечатанное программой, эмулирующей шрифт пишущей машинки. Я понял, что компьютерный шрифт не устраивал не только канцелярию МИИТа. Потом Ватагин приехал к нам в институт на комиссию по распределению. Его впечатления от МИИТа были сильными - он восхищённо сказал: "У вас тут столько красивых девушек!".
   Выпускникам института полагался месячный отпуск после защиты, а потом надо было выходить на работу. В то лето страна жила в ожидании XIX партийной конференции, не был исключением и мой будущий шеф. Все ждали перемен, и сам факт созыва парт.конференции был переменой - последняя конференция созывалась много-много лет назад, а так каждые пять лет были партийные съезды. Мой шеф возлагал на конференцию большие надежды, хотя я не мог его понять. Я собирался жениться, и политическая жизнь меня совершенно не интересовала. С моей будущей женой Леной мы уехали к ее родителям в Черкассы. С Ватагиным я договорился, что выйду на работу 15 августа. Где-то числа 16 августа я позвонил ему из Черкасс, и сказал, что с билетами напряжёнка и я выйду на работу не раньше сентября. Судя по интонации, его это не очень обрадовало.
   1 сентября 1988 года я вышел на работу в СКТБ "Прогресс". Мое место работы располагалось на проезде Черепановых, в четырёхэтажном здании архитектуры 30-х годов, рядом располагались жилые дома ненамного младше. Из окон открывался вид на товарную станцию Лихоборы. Позже мне рассказали легенду нашего здания. Его построили в 1938 году для какой-то организации. Принимать здание приехал Лазарь Моисеевич Каганович, в то время секретарь МК ВКП(б). Но местные жители из окрестных бараков пожаловались Кагановичу, что с жильем совсем плохо, и секретарь Московского комитета партии распорядился отдать здание под коммуналку. В 50-е годы коммуналку расселили, и в здание въехал НИИ средств автоматизации. И вот в 1988 году наш директор академик Баталов добился выделения этого здания СКТБ "Прогресс", а НИИСА перебрался куда-то на юг Москвы. Само СКТБ было сформировано примерно за год до этого в рамках Министерства Промышленности Средств Связи (МПСС), и его основной задачей была разработка полузаказных и заказных микросхем. Изготовлением разработанных микросхем должен был заниматься Зеленоград. Основу коллектива составляли люди, с которыми Баталов работал в НИИ Автоматики, куда я безуспешно пытался распределиться. При формировании СКТБ Баталов настоял на двух принципиальных вещах - во-первых, в "Прогрессе" не было военных (как рассказывали выходцы из НИИ Автоматики, там секторами командовали капитаны, а отделами - майоры и подполковники); во-вторых, в "Прогрессе" не было отечественной вычислительной техники, только импортная. Впрочем, из этих правил были исключения - первый отдел возглавлял полковник Санников, а в бухгалтерии были советские калькуляторы. Но всё равно всех сотрудников решительность директора радовала, хотя при этом осторожно замечали, что это возможно благодаря званию академика и поддержке Баталова на самом высоком уровне. Я ничего этого тогда не понимал, и только молча слушал старших товарищей.
   Первый рабочий день в СКТБ я провёл с лопатой в руках, разгребая кучу щебня во дворе. Следующая задача, которую поставили мне на новом рабочем месте - освоить IBM PC на уровне пользователя. Многого по началу не требовалось - скопировать файлы, распечатать текст из Word, тогда работали на версии 3.0 для ДОС. Через две недели мне пришлось держать экзамен - Владимир Павлович Ватагин прибежал, сунул мне дискету и пачку бумаги, попросил распечатать файл и убежал на совещание. Word 3.0 был не руссифицирован, а в матричном принтере Panasonic не было картриджа, приходилось печатать через копирку. Но с помощью Натальи Ивановны, старожила отдела, я экзамен выдержал.
   Примерно полгода я спокойно изучал устройство персоналки, ДОС и Паскаль. Ватагин ничего особенного от меня не требовал. Как-то во время традиционного ежедневного чаепития, в котором участвовали все сотрудники сектора, он высказал свое видение принципа оплаты труда - если сотрудник делает что-то полезное, то это должно поощряться премией, а если сотрудник просто ходит на работу, то за это он должен получать голый оклад. Вскоре после этого Ватагин решил, что мне пора заняться чем-то полезным. Он объяснил мне принцип организации работы в "Прогрессе" - каждый человек участвует в работе по какому-то направлению - "по такой-то теме". Тема бывает бюджетная - плановая, а бывает хозрасчетная - по договору с другой организацией. Обычно работы по теме длятся год, после чего надо "сдавать тему" - собирается комиссия из представителей заказчика, которая решает, выполнена ли работа по теме. От решения комиссии зависит, будет ли оплачена работа. Впрочем, каждая тема подразумевала текущее финансирование, то есть к моменту сдачи темы деньги уже потрачены, так что тему приходилось сдавать любой ценой. Обычно под этим подразумевался банкет для комиссии. Работать по хозрасчетной теме лучше - больше денег платят. Причём оклад оставался, а деньги по теме шли в виде премии.
   Так я стал работать по теме "Кристалл". Суть темы заключалась в создании установки по тестированию заказных сверхбольших микросхем (СБИС). Установка должна уметь подавать на входы СБИС последовательность логических сигналов, причем амплитуда, длительность, время нарастания фронтов должны меняться. Сигналы должны подаваться с частотой до 200 МГц. При этом установка должна измерять сигналы на выходах СБИС, причем определять не только логический "ноль" или "единицу", но и амплитуду, длительность, время нарастания и спала фронтов и другие параметры. Одновременно установка должна работать с несколькими десятками входов и выходов СБИС. Собственно, в "Прогрессе" такие тестеры были, так как надо же было где-то тестировать микросхемы собственной разработки, но это были импортные установки и характеристики их были послабее, чем замышлялись у "Кристалла". Вообще-то подобная установка была больше нужна МЭПу, да там и разрабатывали что-то подобное, но дела у них шли медленно, и МПСС, куда и входило СКТБ "Прогресс", решило разработать собственную установку. Не знаю как, но Баталов добился, чтобы разработку этой установки поручили "Прогрессу". Почему - я не понял, скорее всего, по той причине, что на тему выделялось щедрое финансирование. В "Прогрессе" умели разрабатывать только микросхемы, а опыта создания целых установок, насколько я понял, ни у кого не было. Была только голая идея - измерительная аппаратура на каждый контакт (Pin - по-английски) тестируемой микросхемы должна быть выполнена в виде заказной микросхемы, это позволит уложиться в разумные габариты и обеспечит работу на частоте в 200 МГц. Такую гипотетическую микросхему, которую еще предстояло разработать, назвали Pin-электроникой. Измерительная головка, куда ставили тестируемую микросхему, должна была размещаться на массивной гранитной плите, чтобы случайная вибрация не сбила контакты. В измерительной головке как можно ближе к щупам должна была размещаться Pin-электроника, минимизация расстояний требовалась из-за высокой частоты, на которой должны будут проводиться измерения.
   Судя по всему, тема "Кристалл" была довольно крупной, потому что именно под "Кристалл" отделы стали получать новую технику, а в штатном расписании отделов появились вакансии. В заполнении вакансий я тоже принял участие. В 60-й отдел я сосватал своего брата Леонида, который до этого работал в НИИТП в Отрадном, а своего одноклассника Валеру Журавлёва, который в то время оканчивал МВТУ, я порекомендовал в 50-й отдел, где он потом и работал.
   Несмотря на отсутствие опыта создания измерительных установок, все смело взялись за работу. За разработку pin-электроники взялись ребята из 40 отдела во главе с Кругловым; нашему, 10-му, отделу во главе с Хабаровым была поручена разработка программного обеспечения, а общую координацию работ поручили 60 отделу во главе с Ларцевым. Генеральным конструктором установки "Кристалл" был назначен директор СКТБ "Прогресс" Баталов. На совещании с ребятами из 60 отдела - Пашей Новосёловым и Колей Останьковичем - прошли к единодушному решению: установка должна управляться персональным компьютером. Дальше начались технические споры: как персоналку стыковать с "Кристаллом" - через стандартный интерфейс или же сделать собственную плату управления. Попутно встал вопрос, на что ориентироваться - на шину ISA в IBM PC или же MicroChannel в PS/2? В конце концов остановились на приборном интерфейсе IEEE-488.
   С не меньшими трудностями продвигалось и создание программного обеспечения. Хабаров поручил это нашему сектору. Ватагин, как начальник сектора, прикинул, что из всех его людей свободен только я. Правда, была ещё одна девушка - молодой специалист, но она собиралась в декрет. Так я оказался главным в разработке программного обеспечения "Кристалла". Отвечали за все, естественно, мои начальники - Ватагин и Хабаров, но разрабатывать должен был я. Такой почёт мне как молодому специалисту, как я понял, был оказан не потому, что я в этом что-то понимал, а потому, что другие просто не хотели заниматься проблемой, в которой ничего не понимают. А поскольку я в САПРе понимал не больше, чем в разработке комплекса программного обеспечения, то отказываться от предложенной работы не стал. Но сроки поджимали, и нужно было срочно продемонстрировать успехи в создании программного обеспечения. Тем более что я хотел оправдать оказанное мне доверие. Но увы! В институте нам давали сведения только об электронике, а о программах рассказывали только в плане азов программирования на Бейсике и Фортране. О программных комплексах, тем более управляющих оборудованием, нам не говорили не слова. Это не была вина института - просто специальность у нас была другая. Я приезжал домой и продолжал думать о том, как же должно быть устроено это дурацкое программное обеспечение. Как-то, стирая пелёнки (у нас тогда уже родился первый ребёнок), я поделился этой проблемой с женой. Лену это необыкновенно обрадовало - оказалось, им это читали в институте. Она тут же нашла лекции, благо окончила институт всего несколько месяцев назад, и выкинуть её институтские конспекты мы ещё не успели. Она велела взять мне чистой бумаги и сказала, что сейчас она составит мне структуру программного обеспечения.
  -- Что должна делать ваша эта штука, как её там? - спросила она.
  -- Эта штука будет называться "Кристалл", и она должна тестировать микросхемы. - ответил я.
  -- А как она будет их тестировать?
  -- Ну, Pin-электроника выдаёт тестовые сигналы, а потом измеряет, что получилось.
  -- А откуда берётся тестовая последовательность? Из каких блоков вообще будет состоять этот "Кристалл"?
   На этот вопрос я ответить не смог. Мне рассказывали только про Pin-электронику.
  -- Тогда возьми техническое задание на тему, там всё должно быть написано. - распорядилась Лена. - Вот у нас в лекциях написано, что в ТЗ должна быть функциональная схема устройства. А по функциональной схеме мы построим алгоритм работы "Кристалла", а по алгоритму - структуру программного обеспечения. Каждый программный модуль будет выполнять один шаг алгоритма тестирования. Кстати, что такое этот "Кристалл" - установка, прибор, система?
  -- Откуда я знаю! - возмутился я. - У нас все говорят просто - "Кристалл".
  -- Ну давай тогда назовём это - автоматизированная измерительная система "Кристалл", сокращённо - АИС. - предложила Лена.
   Всё это я как успел записал на маленьких листочках бумаги и частично на полях "Московского Комсомольца".
   На следующий день я продемонстрировал свои записи Ватагину, скромно умолчав, откуда всё это взялось. Шеф обрадовался, что есть хоть что-то, что можно продемонстрировать начальству, и пообещал достать техническое задание на "Кристалл". Через несколько дней Ватагин принёс пухлую папку. Там всё было как положено - патентные исследования, краткое описание существующих установок, будущие технические характеристики "Кристалла" - вольты, мегагерцы, наносекунды. И ни слова о том, как это всё должно работать. Те, кто писали техническое задание, были разработчиками микросхем, и поэтому в ТЗ в основном было описание, что должна делать pin-электроника, а работа установки в целом была описана крайне общими словами. Мои попытки выяснить это у Ватагина не увенчались успехом - он сам это не представлял, кроме того, у него было много других дел. Измерители, которые сидели на улице Декабристов, тоже не могли ничем помочь - имевшиеся у них установки не управлялись компьютером, да и вообще народ там не горел желанием помогать нам в нашей работе, тем более что мы не могли объяснить, что мы вообще хотим. Возглавлял измерителей Владимир Ильич Боев - невысокий мужчина с окладистой бородой. Все называли его исключительно по имени-отчеству и любили на него ссылаться - "Владимир Ильич сказал...", "Владимир Ильич считает...", а его подчиненные называли его просто "Ильич".
   Я понял, что это придётся выдумывать самому. Я распечатал Ватагину свои записки (точнее, то, что мне наговорила жена), и он понёс это наверх (наш отдел был на втором этаже, а кабинеты директора и главного инженера - на третьем). Вскоре дела завертелись. Директор издал приказ с целью ускорить работы по созданию АИС "Кристалл" (похоже, термин, который придумала моя жена, прижился). Мне выделили в полное распоряжение персоналку IBM PS/2-50 - 286-й процессор, 1 мегабайт памяти, диск аж 60 мегабайт и VGA-дисплей. Это была самая мощная машина в нашем секторе - у остальных диски были 20 мегабайт и дисплеи EGA. Я целыми днями сочинял на ней описание программного обеспечения АИС "Кристалл". Тексты пользовались успехом у начальства, но с программами дело не двигалось - все-таки я не был программистом, хотя пытался что-то изобразить на Паскале. Надо было срочно что-то предпринимать. Выход предложил Сергей Маслов - начальник соседнего сектора. Один его знакомый, Василий, трудился в каком-то кооперативе программистом. Сергей предложил заказать Василию написать программное обеспечение, заключив с его кооперативом хоз.договор. Такие вещи в то время практиковались, но нужно было согласие Ларцева и прочего начальства на выделение денег с темы. Как это делается, мне объяснил Ватагин - всё начальство вписывается в соисполнители работ, и фактически получают деньги за свои подписи. Позднее такая операция стала называться "чёрный откат", но тогда ничего чёрного в ней не было - заключались официальные трудовые договора, и деньги переводились на сберкнижку. Одна из главных ролей во всей этой операции отводилась мне - я должен был придумать, что должно делать и как выглядеть программное обеспечение, написать техническое задание и по ходу дела корректировать получающийся результат. На весь договор выделялось 40 тысяч рублей, из них половина предназначалась Василию, а половина - мне, Ватагину, Ларцеву и другим нашим сотрудникам. Эти деньги Ватагин разделил на доли: тем, кто вообще ничего не делал, доставалась одна доля; тем, кто хоть что-то делал, полагалась две доли; а непосредственные участники получали по три доли. Я оказался в числе последних, и в конце концов получил три с чем-то тысячи, а зарплата у меня тогда была 340 рублей. Василий оказался толковым программистом, к тому же привыкшим работать с заказчиками, которые сами не знают, чего хотят. В результате получилось весьма симпатичное программное обеспечение - оболочка, из которой можно запускать любые программы; справочная система и средства для её создания; графический редактор двоичных тестовых последовательностей.
   Сдача темы проходила в конце декабря 1990 года. Перед этим директор СКТБ Немудров (основатель "Прогресса" академик Баталов умер весной 1989 года) собрал совещание всех начальников отделов и секторов, кто работал по теме "Кристалл". Я был единственным рядовым инженером на этом совещании, которое проходило в последнюю субботу декабря. Совещание шло нормально, пока не взял слово Круглов - начальник сектора, который разрабатывал Pin-электронику. Надо сказать, тема пошла сектору Круглова впрок - количество народу у него в секторе удвоилось, и они получили новые компьютеры. Круглов стал рассказывать, что они сильно продвинулись, но надо кое-что доработать. Начальник 50-го отдела Аванесов спросил, по какой технологии изготавливается Pin-электроника. Кругов ответил, что они разрабатывают Pin-электронику на основе базового матричного кристалла 1515ХМ1. Аванесов удивлённо спросил: "Но ведь это же цифровой кристалл с питанием +5Вольт, как же вы на нём делаете измерительные схемы?". Тут до всех присутствующих стало доходить, что Pin-электроники нет. Поднялся шум. Круглов сказал: "Мне нужно ещё полтора миллиона рублей и девять месяцев, и Pin-электроника будет". Тут возмутился Костычев, который стал начальником 60-го отдела после Ларцева (Ларцев подался в депутаты горсовета Зеленограда) и отвечал за общие работы по "Кристаллу": "На тему уже потрачено 6 миллионов рублей, и ничего не сделано! Да я вам за полтора миллиона и за девять месяцев что угодно рожу. Надо признать, что тему надо закрывать". Совещание плавно свернулось. Я ничего толком не понял, но у меня были нехорошие предчувствия. Через несколько дней наступил новый, 1991 год.
   В новом году к "Кристаллу" все изрядно охладели. Я пользовался этим и занимался своими делами, уходя с работы под предлогом поездки "на другую территорию". Под этим звучным понятием подразумевались измерители, которые располагались на верхнем этаже типового здания АТС на улице Декабристов неподалёку от того места, где сейчас находится метро "Отрадное". Начальство в лице Ватагина относилось к этому спокойно, хотя наверняка догадывалось о моей хитрости. Также я отпрашивался на всяческие технические выставки. На одной такой выставке я познакомился с людьми из НИИ СИИС из Ростова на Дону. Я рассказал им о "Кристалле", и они настолько заинтересовались этим, что даже пообещали частичное финансирование, если при разработке будут учтены их пожелания, а потом они получат саму установку. Осталось организовать переговоры руководства на уровне директоров или главных инженеров наших организаций. На следующий день я пересказал это Ватагину, и мы пошли к главному инженеру НИИМА "Прогресс" Николаю Дмитриевичу Евтушенко. Он нас выслушал и коротко ответил: "Ну хорошо, пусть они мне позвонят". Меня такой ответ сильно озадачил, особенно учитывая то, что финансирование "Кристалла" на 1991 год было серьёзно урезано. Я понял, что руководство "Прогресса" поставило на "Кристалле" крест, и больше инициативы в этом направлении не проявлял.
   Примерно в то же время у наших САПРовцев и разработчиков начались контакты с немцами и французами. С немцами всё закончилось ознакомительной командировкой, а во Францию несколько разработчиков потом поехали на работу, но не сами по себе, а от "Прогресса". В командировке в Германии побывал наш начальник отдела Анатолий Николаевич Хабаров. На общеотдельском чаепитии он много об этом рассказывал. На третий день пребывания в Германии ему пришлось сказать речь о нашем отделе. Всех заинтересовало, на каком языке он это рассказывал. "Естественно, на английском" - ответил Анатолий Николаевич. Все поразились, какой у нас продвинутый начальник отдела - владеет разговорным английским. Но всё оказалось проще - перед командировкой для всех начальников отделов организовали месячные курсы английского. Другой его рассказ был о тамошних капиталистах, с которыми он встречался на банкете. Он рассказывал о каком-то руководителе фирмы из Юго-Восточной Азии, которая занимается поставками комплектующих. Мечтой этого фирмача было сколотить капитал и купить небольшой заводик. Наших сотрудников отдела это удивило - не всё ли равно, как зарабатывать деньги: торговлей или производством? "Нет - пояснил Хабаров. - У них производственники, даже если производство небольшое, считаются "белой костью", а торговцы - так себе. Поэтому все мечтают обзавестись хоть каким-то производством". Эта история мне запомнилась.
   У нас же в середине 1991 года, наоборот, всё двигалось от производства к торговле. Начальник 50-го отдела Аванесов организовал малое предприятие и занялся торговлей, в основном пиломатериалами. Дела у него шли неплохо. Начальник 60-го отдела Костычев тоже занялся коммерцией, но помельче - они привозили из Пензы велосипеды и кварцевые часы "Заритрон", а сотрудники отдела распихивали это добро по коммерческим магазинам, которые в то время возникали как грибы после дождя. Я тоже поучаствовал в торговле часами, на чём заработал немного денег. После августовского путча дела пошли ещё хуже - с "Кристаллом" было окончательно покончено. У меня отобрали мою IBM ps/2, к которой я уже успел привыкнуть. У меня был только один день, чтобы сохранить на дискеты то, что осталось от программного обеспечения "Кристалла". Я торопился, и не зря - на следующий день за машиной пришли измерители и увезли её к себе на улицу Декабристов. Первое, что они с ней сделали - отформатировали винчестер. А в конце декабря 1991 года к нам в отдел пришла женщина из отдела кадров, поздравила нас с Новым годом, и попросила меня расписаться в уведомлении о сокращении. Так окончилась моя карьера в советской науке. Впрочем, советская наука, как тогда казалось, тоже закончилась.
  

14. Попытка конструкторской разработки на закате социализма.

  
   Весной 1991 года перспективы моей деятельности в "Прогрессе" стали весьма туманными. И это несмотря на то, что зимой в нашем заведении был большой праздник - в самом конце 1990 года Министерство промышленности средств связи, к которому мы относились, преобразовало наше СКТБ "Прогресс" в НИИ Микроэлектронной аппаратуры "Прогресс". Собственно, внешне это выразилось только в замене вывески рядом с входной дверью, и, возможно, повышением окладов руководству, но статус НИИ в тогдашнем негласном табели о рангах был существенно выше статуса СКТБ, и этого события многие старые сотрудники дожидались давно. Я же не разделял общей радости - во-первых, я не был искушён в тонкостях статусных различий советских инженеров, а во-вторых, тема "Кристалл", по которой я работал, явно пришла в упадок и её закрытие было делом времени. Я же занимался только "Кристаллом" и не был ни разработчиком микросхем, ни САПРовцем, и получалось, что если "Кристалл" закроют, в "Прогрессе" мне делать нечего. Поэтому я искал направление для приложения своих усилий в рамках "Прогресса".
   Как-то в начале апреля 1991 года я встретился со своим однокурсником Славкой Титковым. После института его распределили в Подлипки, в НПО "Энергия". Но в то время в речах руководителей партии и государства уже звучало слово "конверсия", и перспективы работы в ракетно-космической отрасли были крайне туманными. Кроме того, Славке пришлось жить в общежитии, что его не слишком радовало. Короче, через год он распрощался с НПО "Энергия", несмотря на необходимость отработать три года по распределению, и устроился работать в научно-производственный кооператив в районе метро "Электрозаводская", откуда ему до дома было ехать всего час. В разговоре с ним речь зашла и о других наших однокурсниках. Славка упомянул Димку Савинова, который трудился в каком-то кооперативе по производству дозиметров. Память о Чернобыле тогда была ещё свежа, и дозиметры пользовались спросом. В основном это были простейшие приборы со стрелочным индикатором, по техническому уровню недалеко ушедшие от первых массовых дозиметров 50-х годов. Но стоили они, тем не менее, довольно дорого, и производство их приносило приличные деньги.
   Наличие ключевого слова "деньги" и потенциальная возможность что-нибудь поразрабатывать сразу же сложились у меня в готовую схему. На следующий день я подошёл к Ватагину и сказал: "А почему бы нам не разработать заказную микросхему для дозиметра?" Шеф немного ошалел от такого скачка мысли и стал объяснять мне, что дозиметры - это закрытая сфера, их надо сертифицировать, поверять в Минатоме, где-то брать счётчики Гейгера для них... Я ответил: "Нет, мы будем только разрабатывать микросхемы для дозиметров, а выпускать дозиметры будут другие, и проблемы по сертификации тоже будут не наши. Сейчас дозиметры делаются на примитивных стрелочных приборах или на простейших четырёхразрядных цифровых индикаторах и пяти микросхемах. А мы сделаем специализированную микросхему, которая существенно повысит функциональные возможности прибора, и будем поставлять её производителям дозиметров". Чтобы быть более убедительным, я произнёс ключевое слово "деньги". Шеф призадумался, и после обеда сказал мне: "Надо выяснить, какие заводы выпускают счётчики Гейгера, и через них выйти на производителей дозиметров. Сейчас на ВДНХ как раз проходит какая-то выставка на тему радиационной безопасности, съезди и посмотри". Как раз был конец апреля - пять лет со дня Чернобыльских событий. Не дожидаясь конца рабочего дня, я отправился на ВДНХ.
   Выставка, посвящённая пятилетию Чернобыля, проходила в пустынных залах. Дозиметров было представлено много, но информации об их производителях почти не было, в основном только технические характеристики. Я добросовестно переписал названия всех дозиметров и их параметры. После майских праздников я показал это Ватагину. Он тоже не терял времени даром и по своим каналам выяснил производителей счётчиков Гейгера для дозиметров. Оказалось, что во всём СССР их выпускают только два завода - Саранский электроламповый завод и Запрудненский эавод электровакуумных приборов. Московские номера телефонов Запрудненского завода не оставляли сомнений - это именно тот посёлок Запрудня, что расположен в 35 километрах к северу от Дмитрова. Ватагин узнал только фамилию директора - Остапюк Владимир Григорьевич, и телефон отдела кадров.
   После долгих обсуждений с Ватагиным нашей стратегии и тактики в переговорах я стал звонить на Запрудненский завод. Подъехать к ним удалось только в начале июля. Завод произвёл на меня сильное впечатление. Во-первых, это было явно градообразующее предприятие - огромная территория завода простиралась "до леса", одних высоченных заводских труб возвышалось не менее пяти штук, к заводу от ближайшей станции "Соревнование" шла отдельная железнодорожная ветка. Во-вторых, завод был режимным - чтобы попасть внутрь, надо было созвониться с проходной по внутреннему телефону с нужным человеком на заводе, он должен был заказать в бюро пропусков пропуск, затем нужно было пройти в бюро пропусков, показать паспорт, получить пропуск, и только после этого снова идти на проходную. Всё это напомнило мне конденсаторный завод в Северозадонске, разве что здесь всё производство явно располагалось на поверхности, а не под землёй. Основной продукцией Запрудненского завода были кинескопы - для телевизоров, для других электронных приборов вроде осциллографов, медицинской аппаратуры, радиолокаторов, но был и спец.цех, где, как я понял, и делались счётчики Гейгера. Я встретился с начальником заводского СКТБ Леонидом Иосифовичем Лернером и высказал ему наши предложения - совместно разработать дозиметр на базе их счётчика Гейгера и нашей специализированной микросхемы (которую ещё предстояло разработать). Лернер отвёл меня на первый этаж в НИО-3 - научно-исследовательский отдел, который разрабатывал опытные образцы электроники на основе заводской продукции. Начальником НИО-3 был Анатолий Николаевич Недзельский - худощавый мужчина лет пятидесяти. Под его началом несколько молодых ребят разрабатывали разные электронные штуки. Поскольку я приехал по поводу дозиметров, речь пошла о них. Мне показали выпускающийся на заводе счётчик Гейгера. Он сильно отличался от тех трубочек с электродами, о которых я читал в книжках. Запрудненский счётчик выглядел как металлическая тарелка (или блюдце) диаметром 45 миллиметров, закрытая слюдяной крышкой. Заполнен он был газом сложного состава, одним из компонентов которого был хлор, поэтому счётчик ещё назывался галогенным. Слюдяное окошко пропускало все виды излучения - альфа, бета и гамма, в отличие от классического счётчика Гейгера. В остальном принцип работы счётчика был тот же - на электроды подаётся высокое постоянное напряжение - порядка 400 вольт, и когда радиационное излучение действует на счётчик, газ в нём ионизируется, и через него проходит какой-то очень слабый ток. Сила тока, проходящего через счётчик, пропорциональна интенсивности ионизирующего излучения. Задача электронной части прибора - создать это высокое напряжение и показать силу тока на приборе, проградуированном в единицах излучения - рентгенах в час, или зивертах. Оказывается, идея сделать прибор на основе счётчика Гейгера прошла в голову не только мне (как странно, не правда ли?!), и на заводе уже был сделан опытный образец цифрового прибора, в будущем планируется массовое производство, но на другом заводе. Мне тут же продемонстрировали этот прибор, имевший странное название "Аргус" - красная коробочка размером 7 на 13 сантиметров с четырёхразрядным цифровым индикатором. Работал приборчик от батарейки типа "Крона", цифровые индикаторы запрудненцы получали из Фрязино, а преобразователь напряжения делали сами на основе индуктивной катушки, но собирались получать пьезоэлектрический преобразователь из Зеленограда. В то время прибор как раз проходил сертификацию в Минздраве. Сертификация проходила с проблемами - в частности, чиновники Минздрава категорически потребовали удалить из описания прибора все упоминания об альфа-излучении. Меня это удивило:
  -- Ведь хорошо, что прибор меряет и альфа-излучение.
  -- А вот и нет - ответил мне один из электронщиков, Коля Лапин. - Альфа-излучение - это поток ионизированных атомов гелия, а они поглощаются даже тонким слоем любого материала, например листком бумаги, в отличие от гамма-излучения. На испытаниях под Чернобылем случился казус - срывают клубнику с грядки, измеряют радиацию - всё в норме. Растирают ягодку в ступке - прибор зашкаливает. Потому что в период цветения растения набирают альфа-радиоактивной пыли, а потом вырастает ягода, и слой мякоти поглощает альфа-частицы. А если такую ягодку съесть, то всё окажется внутри организма. Так что наш прибор может испортить хорошую статистику.
   Короче, предварительные позиции для продолжения переговоров были обозначены. Я уезжал из Запрудни сильно озадаченный. Всё получалось, как в песне группы "Воскресенье":
   И казалось мне, без моих идей
   Мир не сможет прожить и дня.
   Оказалось, в мире полно людей,
   И все умнее меня.
   Впрочем, на следующий день, обсуждая с Ватагиным результаты поездки, мы пришли к выводу, что не всё так печально. Конечно, счётчик у Запрудни замечательный, и преобразователь напряжения тоже, а вот функциональные возможности прибора - так себе, в основном из-за того, что используются стандартные микросхемы средней степени интеграции (кажется, 176 серия). А вот если использовать заказную СБИС, то возможности прибора существенно расширятся. Опыт разработки таких микросхем у "Прогресса" был. Если руководство "Прогресса" откажется от разработки (а этого следовало ожидать), то можно задействовать разработчиков через кооператив, такой опыт у нас с Ватагиным был ещё по разработке программного обеспечения для "Кристалла". Осталось придумать, что будет делать наша микросхема для дозиметра, то есть фактически написать техническое задание. Для этого нужно было определить функции будущего прибора, наверное, даже с запасом, чтобы микросхема получилась универсальной. Мы стали строить планы, что разработанную микросхему можно будет продавать и другим производителям дозиметров. Ватагин сказал, что для начала микросхему можно сделать на базовом матричном кристалле 1515ХМ1 - это существенно ускорит и удешевит разработку, потому что у разработчиков в "Прогрессе" большой опыт разработок на нём, а потом, когда схема будет обкатана, сделать полностью заказную микросхему. Можно сделать её на кремнии, а можно на арсениде галлия - эта технология признана военными как радиационно-устойчивая, и тогда наши микросхемы подойдут и военным. Короче, будущее казалось радостным и безоблачным. Мы стали рисовать функциональные схемы, подумали, что в прибор можно встроить и часы - ведь цифровой индикатор есть, а можно ещё сделать логарифмическую шкалу для показания больших уровней радиации. Через некоторое время наша фантазия выдохлась, и мы пришли к выводу, что техническое задание всё же надо согласовать с Запрудненским заводом.
   Я стал звонить на Запрудненский завод с целью договориться о новой встрече, теперь уже в расширенном составе, так как Ватагин тоже изъявил желание поучаствовать в переговорном процессе. Я думаю, он тоже понимал, куда всё движется, и искал возможные варианты приложения своих сил. Но о поездке на завод договориться не удалось ни летом, ни в начале осени 1991 года - то Недзельский ушёл в отпуск, то в отпуске был его заместитель Мирошниченко, то у них были какие-то неотложные дела. Всё это создавало ощущение, что запрудненцы не слишком в нас заинтересованы, но и посылать сразу не хотят. В конце концов о поездке удалось договориться только на начало ноября. Сначала я съездил один, а поездка вместе с Ватагиным состоялась только в декабре. Переговоры прошли в конструктивном русле, хотя ни к чему определённому не пришли. Чтобы как-то заинтересовать запрудненцев, Ватагин предложил купить у них партию дозиметров. Но тут возникло сразу несколько проблем: готовых дозиметров на заводе было от силы два десятка, но продать они могли их только по безналичному расчёту организации. Ясно, что через НИИМА "Прогресс" такую операцию проделать не удалось бы - главным образом из-за того, что пришлось бы делиться всей информацией с руководством, чего делать ни Ватагин, ни я не хотели, так как боялись, что тогда просто станем лишними, и все дела будут делаться без нас. В то время все стремились сделать деньги на посредничестве, и поэтому сведения о партнёрах берегли как военную тайну. Мы с Ватагиным не были исключением.
   В конце концов Ватагин предложил купить дозиметры через малое предприятие "Инпросистем", возглавлял которое начальник 50-го отдела Аванесов. Вообще-то предприятие было учреждено НИИМА "Прогресс" и базировалось неподалёку - на ул.Черепанова, 22, в квартире, принадлежащей "Прогрессу" как общежитие для командированных. "Инпросистем" занималось тоже посреднической деятельностью, в народе это называется "купи-продай", дела у них шли хорошо, о чём косвенно говорил милиционер, охранявший вход в их помещение. В те времена было модно нанимать в качестве охранников милиционеров, и чем выше звание нанятого милиционера - тем круче. На дверях в "Инпросистем" стоял старший лейтенант.
   В Запрудне нам пообещали продать дозиметры после Нового года, в январе 1992-го. В конце декабря мне принесли уведомление об увольнении по сокращению штатов, но я мог работать в "Прогрессе" ещё два месяца, чем и занимался, делая свои дела - дважды уволить за нарушение трудовой дисциплины меня не могли. Я съездил в Запрудню и отвёз гарантийное письмо. Дозиметры тогда стоили 600 рублей, и Ватагин лично отнёс в "Инпросистем" счёт примерно на 10 приборов. Получать дозиметры я поехал уже в конце января. Сначала надо было подписать бумаги в отделе сбыта, который находился в здании бывшего детского сада на площади перед заводом. Пока начальник отдела сбыта изучал мои бумаги, в дверь заглянул растрёпанный мужик, по виду явно командированный. И действительно, выяснилось, что он из Мурманского телеателье, приехал за кинескопами. Начальник отдела сбыта сказал, что бумаги готовы, можно подгонять машину к складу. Мужик помахал объёмистым пакетом, который перед этим держал за спиной: "Рыбка тут наша, с Севера". Начальник отдела выдвинул нижний ящик стола (в нём перекатывалась бутылка коньяка), и показал на него глазами. Мужик аккуратно положил туда свой пакет, схватил свои бумаги, радостно крикнул "Спасибо!" и побежал к своему грузовику. Похоже, процедура сбыта готовой продукции на заводе была отработана до автоматизма. Я озадачился - я-то приехал с пустыми руками. Но всё оказалось не так страшно - начальник отдела сбыта позвонил на склад, долго выяснял, что это за штука такая - "Аргус", и действительно ли завод эту штуку выпускает, после чего подписал мне накладные. Получать приборы надо было на территории завода. Сам я ни за что бы не нашёл помещение склада, и Недзельский повёл меня. Сначала мы прошли через весь корпус, где располагался НИО-3, потом вышли на улицу и пошли по заснеженной территории между многочисленных производственных корпусов, периодически отпрыгивая в сугробы от проезжавших погрузчиков. Больше всего меня поразили многочисленные стеллажи с заготовками для кинескопов - стеклянными горловинами, стоявшие вдоль дороги и засыпанные снегом. Недзельский пояснил, что заготовки они получают с Московского завода. Но почему они хранились на улице под снегом, я так и не понял - то ли это был этап технологического процесса, то ли пример бесхозяйственности. В конце концов мы подошли к одному из корпусов, поднялись по металлической лестнице этаж на четвёртый и ещё минут пять разыскивали кладовщицу.
   На следующий день я привёз Ватагину сумку с дозиметрами. Оказалось, он уже провёл работу по сбыту среди сотрудников "Прогресса", и даже получил вперёд деньги за несколько приборов. Деньги надо было внести в кассу "Инпросистем". Вид денег вселил в нас оптимизм. Ватагин намекал, что он говорил с Аванесовым, и тот обещал финансирование разработки нового дозиметра. Теперь надо готовить техническое задание. Чтобы уточнить параметры будущего прибора, а также получить потенциальных заказчиков, Ватагин предложил съездить в Курчатовский институт, там у него были какие-то знакомые, и процесс организации переговоров он брал на себя. Ещё он предложил сделать для прибора заказной ЖК-индикатор, а чтобы с чего-то начать, взять за основу подложку от ЖК-индикаторов для карманной электронной игры "Ну, погоди!" (очень популярная электронная игрушка того времени, "Тетрис" появился позднее). Эти индикаторы делали в Зеленограде, где у Ватагина было много знакомых ещё с институтских времён. Сначала решили съездить в Курчатовский институт.
   Холодным февральским утром мы с Ватагиным встретились у метро "Октябрьское поле" и двинулись в сторону Курчатовского института. Я раньше в тех краях не бывал, и когда мы оказались у ничем не примечательного квартала кирпичных зданий архитектуры 50-х годов, я не сразу понял, что мы уже на месте. Нам уже были заказаны пропуска. На проходной я протянул вахтёру разовый пропуск и паспорт. Вахтёр сильно отличался от дедов-отставников из "Прогресса" - это был крепкий мужчина средних лет в униформе. Он молча взял у меня документы, долго изучал их, потом убрал куда-то в ящик, нажал на педаль вертушки и кивнул головой. Я вопросительно поглядел на Ватагина, который, похоже, бывал в местах и покруче. Тот сказал: "Паспорт отдадут на выходе, здесь так принято". Мы прошли по улице к одному из корпусов, который внешне выглядел как обычный пятиэтажный кирпичный дом. Внутри интерьер тоже несильно отличался от добротной коммуналки - длинный коридор, высокие потолки, белые матовые шары светильников. Обстановка напоминала 50-е годы, наверное, тогда это здание и построили. В лаборатории, где занимались дозиметрами, к нам отнеслись снисходительно - мне показалось, с нами так долго общались, потому что больше им заняться было нечем. У них уже был свой опытный образец прибора, сделанный то ли для военных, то ли для Минатома - во всяком случае, корпус прибора был массивный и явно не боялся ударов. Ватагин пытался их заинтересовать нашей гипотетической микросхемой для дозиметра. Они вежливо слушали, кивали, задавали уточняющие вопросы. Похоже, они считали нашу будущую микросхему детской игрушкой, но не хотели нас обижать. Мы же считали, что говорим с потенциальными заказчиками. Вообще атмосфера в лаборатории как-то неуловимо намекала: все эти дозиметры и микросхемы - ерунда. Собственно, такая атмосфера в то время была по всей стране.
   Следующий наш визит намечался в Зеленоград, по поводу изготовления ЖК-индикатора для нашего предполагаемого дозиметра. Ватагин предложил поехать на автобусе от метро "Речной вокзал". На остановке я увидел довольно длинную очередь, но Ватагин успокоил: "Очередь двигается быстро". Я послушно встал в конец очереди, и тут до меня дошло - эта очередь на посадку в автобус! Не толпа, как на обычной остановке, где каждый прокладывает себе дорогу локтями и сумкой, а именно аккуратная очередь. Это было необычно. Автобусы действительно подходили часто, и меньше чем через час мы уже выходили на площади Юности. Я раньше в Зеленограде никогда не был, в отличие от Ватагина, у которого здесь прошла студенческая юность. Владимир Павлович возбуждённо показывал по сторонам, рассказывая мне, какое здание построили сначала, а какое после. Похоже, с Зеленоградом были связаны его лучшие воспоминания. Потом мы поехали на городском автобусе куда-то на окраину, в сумерках я уже смутно ориентировался в пространстве. Конечная остановка автобуса была на площади, вокруг которой возвышались корпуса промышленных предприятий явно электронной направленности. Мы направились к одному из них. Там мы встретились с солидным мужчиной лет 50-и, я не помню его имени-отчества, но, кажется, это был один из заместителей директора этого заведения. Держался он довольно просто и доброжелательно, Ватагина он не знал лично, но у них было много общих знакомых. Ватагин сразу перешёл к делу. Наш собеседник оживился. Да, они делают индикаторы для игры "Ну, погоди!", да, на основе его сделать другой индикатор очень просто, надо только изменить шаблоны. Это если изменять размер стеклянной подложки, то работы было бы много, а так это займёт несколько дней. Ватагин стал спрашивать конкретные вещи - объём первой партии индикаторов, стоимость шаблонов, как это всё оформить на уровне договоров, форма оплаты. Тут наш собеседник немного стушевался и сказал: "Сейчас подойдёт товарищ, он занимается этими вопросами. Мы тут организуем электронную биржу, и он этим командует". Ватагин стал расспрашивать о каких-то общих знакомых, и минут через десять действительно подошёл товарищ биржевик. Это был молодой человек ненамного старше меня, но в строгом костюме с галстуком (я тогда постоянно ходил в свитере), держался он довольно важно, лицо его имело надменно-деловое выражение, которое тогда как раз входило в моду. Широким жестом он пригласил нас в кабинет, который, насколько я понял, принадлежал нашему предыдущему собеседнику. До этого мы сидели в фойе. Товарищ биржевик уселся на кресло за широким столом, а наш предыдущий собеседник устроился рядом на стуле и вкратце изложил наши предложения. Биржевик стал рассказывать, что вот сейчас они организуют биржу для торговли электронными компонентами, а вот когда они её организуют, а это будет вот-вот, то дела пойдут, заказов много и т.д. и т.п. Послушав немного о перспективах электронной биржи, Ватагин решил всё же вставить слово и рассказал о нашем предполагаемом дозиметре, который тоже можно было бы продавать на этой самой бирже. Хозяин кабинета, сидя в сторонке на стуле, смотрел на это всё молча и как-то печально. Биржевик как-то поскучнел, услышав о наших дозиметрах, видимо, его больше интересовала торговля на бирже вообще, чем продажа дозиметров, которые ещё предстоит сделать. Потом он немного подумал, порылся в шкафу у себя за спиной и достал какой-то пластмассовый блочок с цифровым индикатором на торце: "Мы тут тоже разработали устройство и собираемся налаживать его серийное производство. Это автоматический определитель номера для телефона, он подключается к телефонному аппарату". Очевидно, в этом месте мы должны были открыть рты на этот выдающийся образец приборостроения, но к тому времени я уже бывал на Тушинском радиорынке и телефоны с АОНами видал. Тогда изготовлением АОНов подрабатывали многие радиолюбители, это было очень популярное изделие, и изготовление АОНов уже переходило в индустриальную стадию - на радиорынке продавались готовые комплекты для сборки телефонов с АОНами. Все АОНы, которые я видел до этого, было встроены в телефонный аппарат. Здесь же нам демонстрировали поделку радиолюбительского уровня, преподнося это как достижение крупного научного учреждения. Я был в недоумении - нас держат за дураков или же этот биржевик думает, что это действительно круто? Биржевик тем временем опять вернулся к рассуждениям о перспективах их биржи. Я показал Ватагину на часы - уже был шестой час вечера. Из Зеленограда я поехал один на электричке, Ватагину было удобнее ехать на автобусе. Посещение советской "Силиконовой долины" оставило у меня противоречивые впечатления, и меня одолевали нехорошие предчувствия.
   Эти предчувствия сбылись спустя несколько дней, но неприятности пришли с неожиданной стороны. Я приехал в "Прогресс" и зашёл в наш кабинет. Мой стол стоял рядом со столом Ватагина, но до окончательного моего увольнения оставалось несколько дней, и все свои вещи я уже забрал. Ватагин был в комнате один. Он как-то нерешительно начал: "Я вчера был у Аванесова в "Инпросистем". Он не хочет связываться с дозиметром - говорит, что это смешные объёмы и неясные перспективы. Они сейчас торгуют лесом. Конечно, что такое разработка дозиметра по сравнению с составом брёвен? Короче, он денег на разработку не даст". Конечно, я думал, что так может произойти, но всё равно это было неожиданно. Ватагин уткнулся в свои бумаги. Я посидел немного за своим пустым столом и ушёл. Кажется, я слишком сильно закрыл за собой дверь.
   Дома я рассказал всё Лене. Она была полностью в курсе нашей затеи с дозиметром и даже рисовала эскизы внешнего вида нового прибора. Прекращение работы по дозиметру было ударом по нашему энтузиазму - всё же мы занимались этим с апреля 1991 года по февраль 1992 года. Конечно, это было не единственным нашим увлечением в то время, но мы возлагали на эту затею большие надежды. Наше мнение было единодушным - затея была перспективной и реализуемой, но всё разбилось о позицию "40-летних" (мы тогда были "20-летними"). Они хотели только делить деньги, сами при этом не вкладывая ничего. Да и вряд ли они смогли бы что-нибудь разработать. Чуть позже я разговаривал с Иосифом Кельманом - к 1994 году в 60-м отделе, разрабатывавшем в своё время "Кристалл", остался только он и начальник отдела Костычев. Тогда директор НИИМА "Прогресс" В.Г.Немудров преобразовал их в отдел маркетинга и поручил найти покупателей на ранее разработанные в "Прогрессе" микросхемы. Собрав всю информацию, Иосиф пришёл в ужас - из 100 проектов до опытных образцов было доведено 20, из них работал в соответствии с техническим заданием только один. Вскоре Иосиф уехал на ПМЖ в Нью-Йорк. Но ещё до этого наше с Леной мнение о советской науке было безнадёжно испорчено, и именно этой историей с дозиметром. Для себя я сделал вывод, что жизнеспособную структуру на основе советских научных учреждений сделать невозможно, в лучшем случае можно использовать только помещения и оборудование, а ещё лучше - сделать всё "с нуля".
   Некое продолжение история с дозиметром имела спустя год - в апреле 1993 года, возвращаясь с Митинского радиорынка, я в электричке встретил Колю Лапина - одного из электронщиков, работавших в НИО-3 в Запрудне, когда я там бывал. Теперь он оттуда уволился и зарабатывал на жизнь, ремонтируя частным образом телевизоры. Он рассказал, что линию по производству галогенных счётчиков демонтировали, и Запрудня их теперь не производит. Якобы это было сделано по приказу сверху под предлогом конверсии. Да и кинескопы завод тоже не делает - завод встал, народ разбегается, вот и он уволился. Почему-то меня это несильно удивило.
  

15. Пытка "Электроникой-60".

  
   После того, как я распрощался с НИИ Микроэлектронной аппаратуры "Прогресс", я недолго оставался на вольных хлебах. Уже в марте 1992 года я стал часто бывать в Дмитровском узле связи. Ещё летом 1991 года, пока я работал в "Прогрессе", я сделал макет телефонного справочника и весной 1992 года получил за это деньги. Эта операция прошла через московский кооператив, к которому имели отношение мои сослуживцы из "Прогресса". Но когда дело дошло до получения денег на руки, выяснилось, что Ельцин ввёл налог на добавленную стоимость (НДС), и денег я получил заметно меньше, чем рассчитывал. Посещая узел связи, я выяснил, что мой макет справочника уже несколько месяцев лежит без движения. Отчасти это было связано со сменой руководства - прежний начальник, Зернов, ушёл на пенсию, а исполняющим обязанности начальника стал главный инженер Сергей Вадимович Шабалин, с которым у нас сложились очень хорошие отношения. Но он всё никак не решался передать макет в типографию, да и найти типографию было сложно, время было смутное. Примерно в начале апреля 1992 года в узел связи пришёл новый начальник - В.Л.Петров. Я снова напомнил о справочнике. Собственно, деньги я уже получил, но хотелось бы довести работу до конца, тем более что предыдущий справочник в Дмитрове издавался в 1980 году. Выяснилось, что за несколько месяцев в названиях дмитровских предприятий произошло много изменений, и надо это учесть. Я готов был сделать это бесплатно, лишь бы увидеть справочник со своей фамилией в качестве составителя. На выверку данных у меня ушёл весь апрель. Я правил сразу файл в компьютере. Своего компьютера я меня тогда не было, и я делал это по вечерам на узловских ХТ-шках. Днём на них обсчитывали данные о междугородних переговорах. Тогда дмитровскому узлу связи только дали выход на автоматическую междугородную связь, а до этого все междугородние переговоры были через телефонисток. В связи с этим количество междугородних переговоров катастрофически выросло - с 3 тысяч в месяц до 35 тысяч. Тётеньки в расчётном отделе выписывали квитанции вручную, они и раньше с трудом справлялись, а когда пошёл автоматический межгород, заткнулись окончательно. Поэтому на обработку междугородних переговоров Шабалин поставил персоналки.
  
   Эту идею Шабалину подкинул ещё я, когда мы обсуждали подготовку телефонного справочника. Я предложил написать компьютерную программу и использовать для расчётов персональные компьютеры, которые в Дмитрове тогда были вновинку. Но пока я заканчивал свои дела в "Прогрессе", местные конкуренты меня обскакали. Некий Олег Иванович Богдалов, выходец с оревской базы МВТУ, с радостью ухватился за эту работу. Тем более, что, как я узнал позднее, он решил реализовать в Дмитровском районе партию PC XT в количестве штук 200. Тогда уже вовсю шли 286-е персоналки с VGA-мониторами, и PC XT с EGA-мониторами и матричными принтерами Robotron были весьма несвежим товаром, но благодаря дмитровской дремучести и своей напористости Богдалов смог эти машины распихать по организациям. Для узла же ему ещё пришлось писать программу расчётов с абонентами за междугородние переговоры. В качестве программиста он привлёк Евгения Морозова, выходца с автополигона НАМИ. В результате к апрелю 1992 года в узле уже были три ХТ-шки с принтерами Robotron, и девушки из расчётного отдела - Света и Лена - пытались печатать и рассылать извещения. Богдалов тогда деньги за компьютеры уже получил, и интерес к этой затее полностью потерял. Начальница расчётного отдела Галина Ивановна Бачурина боялась вычислительной техники как огня (по образованию она была повар), и расхлёбывать это приходилось девчонкам, а отвечал за всё Шабалин как главный инженер. Поэтому после того, как я закончил со справочником, Сергей Вадимович стал усиленно зазывать меня на работу на должность программиста. Я же не горел желанием идти работать в узел - переход из Москвы в Дмитров мне казался существенным ухудшением карьеры. Когда я позже говорил с другими людьми, перешедшими на дмитровские предприятия из Москвы, я понял, что такие чувства испытывал не только я. Но Сергей Вадимович был настойчив - до этого компьютеров в узле связи не было, и обращаться с ними никто не умел, так что человек был нужен. Тогда Сергей Вадимович стал уговаривать мою жену, которая в то время дохаживала беременность, чтобы она настроила меня на нужный лад. Короче, в начале мая 1992 года я пришёл на работу в Дмитровский узел связи на должность программиста.
   Формально я числился в расчётном отделе, но фактически подчинялся главному инженеру. В мои обязанности входила организация работы по распечатке извещений за автоматические междугородние переговоры. Для этого в красном уголке было установлено три PC XT с принтерами Robotron. Постоянного места под компьютеры ещё не нашли, и они стояли на столах у стены, противоположной столу президиума. Я пришёл в мае, в это время Лена со Светой только заканчивали печатать извещения за февраль. Сам процесс формирования извещений был довольно простым. Данные о междугородних разговорах фиксировались в Москве на междугородной АТС, за ними надо было ездить в начале месяца в район Киевского вокзала и забирать на дискетах. Данные поступали в виде текстового файла, одна строчка - один разговор, там были сведения о том, с какого номера звонили, куда звонили, время и дата звонка, продолжительность разговора и стоимость звонка. Разговоры были рассортированы по дате звонка. Надо было их рассортировать по номерам телефонов, с которых звонили, взять из базы абонентов сведения об абоненте - фамилию и адрес, и напечатать извещение, а потом проконтролировать его оплату. Простота задачи осложнялась многими моментами. Во-первых, разговоров было много - на первое время 30-40 тысяч в месяц, потом их количество только возрастало. Во-вторых, для работы была нужна база данных абонентов. Когда я пришёл, в основном она была введена, не хватало только примерно 10% абонентов. Но постоянно шло движение абонентов - одни телефоны снимались, другие ставились. К тому же в базе было полно опечаток - и в фамилиях абонентов, и в адресах. Не все телефоны стоят у частных лиц, часть стоит в организациях, а у организации может быть несколько телефонов.
   Всей связной специфики я совершенно не представлял, и поначалу мне пришлось о многом расспрашивать Лену и Свету. Также пришлось у них выспрашивать и многие технические подробности. Например, я долго мучился, пытаясь сменить красящую ленту в принтере Robotron, пока Лена не показала мне, что на конце ленты надо завязывать узелок, чтобы срабатывал механизм переключения направления движения ленты. Извещения печатались на рулонах телеграфной бумаги, и Robotron'ы были идеально приспособлены для этих рулонов. У Robotron'ов было ещё одно достоинство - в них можно было ставить картридж с закольцованной лентой, а можно было на специальный механизм ставить катушки обычной красящей ленты от пишущих машинок. С картриджами в 1992 году было плохо, и мы пользовались лентами от пишущих машинок, так что с расходными материалами проблем у нас не было. В остальном Robotron'ы были так себе - печатали они медленно, примерно 100 символов в минуту (у современных матричных Epson'ов скорость больше 400 символов в минуту), иголки у них толстые, и поэтому печать получалась не слишком отчётливая. Извещения формировались в виде текстовых файлов по 150 Кбайт. Сначала пробовали их делать в виде одного непрерывного файла, но скоро поняли, что печатать его нереально. 150 Кбайт на Robotron'е печаталось 45 минут, потом принтер должен был минут 10 остывать, за это время я не спеша сматывал в рулон отпечатанную бумажную ленту, которая перед этим просто сползала на пол. Всего из данных о разговорах за месяц получалось больше 20 файлов с извещениями, поэтому мы печатали их два-три дня. Компьютеры работали по DOS 3.30, и поэтому пока шла печать, делать на них больше ничего было нельзя. Чуть позже я поставил в один из компьютеров дополнительный параллельный порт и подключил к нему два принтера, и при помощи несложной программки печатал с него одновременно на два принтера.
   Где-то к июлю мы ликвидировали отставание в распечатке извещений и вошли в нормальный режим - извещения за предыдущий месяц распечатывались до 15 числа текущего месяца. Таким образом, эффективность вычислительной техники в междугородних расчётах была доказана, и вопрос о возврате на ручную систему выписки извещений, который вначале часто возникал, теперь полностью отпал. Компьютеры из эксперимента превращались в повседневность, и вместо красного уголка надо было подыскивать постоянное место. Шабалин предложил посмотреть помещение на третьем этаже, рядом со справочной службой. Он сказал, что там уже стоит один компьютер, но сейчас он не используется. Я был сильно удивлён известием, что в узле уже была вычислительная техника, так как уже проработал несколько месяцев и о других машинах ничего не слышал. Поэтому вслед за Шабалиным поспешил на третий этаж. Комнатка, которую он мне показал, была метров 20 площадью, из мебели там был стол и стул, но у левой стены действительно стояла ЭВМ. Насколько я понимал в советской вычислительной технике, это была "Электроника-60" в СМ-ской стойке высотой под два метра. В стойке ещё был накопитель на сменном жёстком диске, вроде тех, что я видел на практике во ВНИИЖТе. Дисплеев не было, а кабели от ЭВМ через дыру в стене шли в соседнее помещение, где была справочная служба. Шабалин пояснил, что эту машину ставили несколько лет назад для автоматизации справочной, но система не прижилась и ЭВМ сейчас не используется.
   Тут я вспомнил, как за год до этого, когда ещё работал в "Прогрессе", я делал дмитровский телефонный справочник. Тогда, когда я спросил у Шабалина данные о телефонах, он мне сказал, что данные уже заложены в ЭВМ, и их могут скинуть на магнитную ленту. Я подумал, что это лучше, чем набивать данные обо всех абонентах ручками, и попросил это сделать. Делалось это долго, потому что на той ЭВМ, где были эти данные, не было накопителя на магнитной ленте, и надо было либо принести накопитель, а это штука нелёгкая, или же снимать пакет жёстких дисков и нести его на машину, где есть накопитель на ленте. Но в конце концов тогда это сделали, и Шабалин дал мне ленту с данными об абонентах. Но делать справочник я собирался на персоналке, и встал вопрос - как перегнать данные с магнитной ленты шириной пол-дюйма, записанной на "Электронике-60", на персоналку? Тогда мне помог Сергей Баринов, он работал системщиком в "Прогрессе" и, несмотря на свой неформальный вид (а он был полный и обычно неряшливо одетый), был самым лучшим знатоком вычислительной техники. В "Прогрессе" была большая ЭВМ - VAX88, и системщики во главе с Бариновым сделали возможность перегонять данные с персоналок на большую машину и обратно. Сделано это было для САПРовцев - они готовили данные на персоналках, а расчёты делались на большой ЭВМ. VAX стоял на первом этаже "Прогресса" в специально для этого сделанном помещении за постоянно закрытыми на замок с шифром стеклянными дверями. VAX был оснащён накопителем на магнитной ленте (НМЛ), и Сергей Баринов сказал, что перегонит всё содержимое ленты в текстовый файл на персоналку. Я тут же протяну ему бобину с лентой. Сергей брезгливо посмотрел на надпись "Изот", высказался насчёт того, что он хуже BASF'а ничего не ставит, но взял бобину и сказал: "Ладно". Получившийся файл представлял из себя куски текста телефонного справочника, хаотично перемешанные - данные о предприятиях, данные о частных лицах, всё вперемешку. Но самое главное - текст был набрал ЛАТИНСКИМИ БУКВАМИ! Меня это несильно озадачило - текст есть, а уж обработать его я смогу. Я написал программу на Паскале, которая в тексте заменяла латинские буквы на русские: "S" - на "С", "L" - на "Л" и т.д. Наиболее сложные буквосочетания пришлось исправлять вручную. Вручную же я отсортировал фамилии частных абонентов по алфавиту. Заводить текст в базу данных и сортировать автоматически я научился позже.
   И вот наконец я увидел эту ЭВМ, данные с которой я обрабатывал за год до этого. По сравнению с ХТ-шками это был уже прошлый век, но в качестве шкафа она вполне годилась. В стенном шкафу лежало ещё несколько штук пакетов сменных жёстких дисков к ней, но мне они не мешали, и я их трогать не стал. Мы стали обживать помещение, принесли несколько столов и перенесли из красного уголка персоналки. "Электроника-60" мешалась, но Шабалин сказал, что трогать её пока не надо. Я складывал в стойку на корпус блока процессора рулоны телеграфной бумаги. Стены в нашей комнате были отделаны звукопоглощающими панелями с дырочками, в 80-е это было модно. Посетители на третий этаж узла связи не ходили, и у нас было тихо и спокойно. Но однажды, придя утром на работу и только поднявшись на третий этаж, я был встречен мощным ровным гулом, как если бы в одной из комнат прогревали небольшой реактивный двигатель. Подойдя к нашей комнате, я понял, что звук исходит оттуда, а дверь открыта. Я заглянул внутрь и увидел, что "Электроника-60" РАБОТАЕТ! И что звук, который я принял за реактивный двигатель, издают жёсткий диск и многочисленные вентиляторы этого чуда советского компьютеростроения. Я заглянул к соседям в справочную и спросил, что это всё значит. Женщины показали на невысокого мужчину за одним из чёрно-белых дисплеев от "Электроники". Он подошёл и представился: "Леоненков Александр Фёдорович". Выяснилось, что он работает в Дмитровском вычислительном центре, а у узла связи с ними до сих пор заключён договор об обслуживании и сопровождении этой ЭВМ. Причём женщинам в справочной эта система не понравилась, и они её не использовали, но договор подписывал ещё прежний начальник - Зернов, который ушёл ещё зимой, после него и.о. начальника стал Шабалин, а в апреле пришёл Петров. Всё это время бухгалтерия узла связи исправно перечисляла деньги вычислительному центру согласно договору. И вот в начале осени Петров, подписывая платёжные документы, поинтересовался - а за что они платят деньги? И отдал команду - раз деньги плачены, пусть отрабатывают! Поэтому Леоненкову пришлось взбодрить "Электронику" и изображать бурную деятельность, от которой все были не в восторге. Работницы справочной освободили Леоненкову стул перед монитором, который перед этим не включали почти год. Сам Леоненков тоже заметно страдал от бессмысленности происходящего. Но у них в справочной рёв "Электроники" хотя бы заглушала кирпичная стена и звукопоглощающая плитка. Мне же пришлось идти в свою комнату и остаться с ревущим чудом компьютеростроения наедине. По силе звук от ЭВМ был сопоставим с шумом прогревающихся "Жигулей" с открытым капотом. Делать что-либо было невозможно, я сидел на стуле и тупо глядел на изредка мигающие лампочки накопителя. Судя по ним, Леоненков добросовестно вносил изменения, накопившиеся за последние полгода, в справочную систему. Ближе к обеду у меня стали появляться нехорошие мысли - в какую бы щёлку засунуть металлическую скрепку, чтобы этот электронный монстр затих навсегда. Вернувшись с обеда, я услышал на этаже блаженную тишину. Но ненадолго - минут через пятнадцать вошёл Александр Фёдорович и двинулся к пускателю, включающему "Электронику". Я спросил - может достаточно изображать бурную деятельность? Но Александр Фёдорович виноватым голосом сказал: "Надо бы закончить, а то Петров акты не подпишет". Пытка продолжилась.
   Спустя несколько дней я пришёл в себя и зашёл в справочную, чтобы узнать, чем всё кончилось. Работницы справочной равнодушно махнули рукой: "Всё равно мы эту технику не используем". Я удивился: "Но ведь на компьютере искать информацию об абоненте быстрее?". "Ничего подобного" - возразила мне пожилая женщина и показала приспособление, которым они давным-давно пользуются. Это был горизонтально стоящий деревянный барабан, который можно было легко вращать. По окружности в нём были сделаны полочки, на которых стояли изрядно потрёпанные карточки. "Вот это наша ЭВМ. Называйте фамилию, чей телефон нужен". Я назвал свою фамилию и адрес. Женщина легко тронула барабан и почти на ощупь взяла с одной из полочек пачку карточек. Проведя по торцу пачки пальцами, она вынула одну карточку и тут же назвала мой телефон. Вся процедура заняла секунд 10. "А если бы на ЭВМ набирать, то мы только столько же времени кнопочки нажимали бы, а она ведь ещё думать будет. А большинство телефонов организаций мы, те, кто долго работает, вообще на память помним, город-то небольшой. Это может в Москве ЭВМ на справочной нужны, а нам так удобнее". Тогда я удивился ещё больше: "А зачем же всё это городили?". Работницы справочной пожали плечами: "Ну, мода была на ЭВМ, вот начальство и решило внедрить новую технику. Нас-то не спрашивали".
   Я призадумался над проблемой внедрения АСУ на предприятиях. Ведь я занимался тем же, только не в справке, а в расчётах с абонентами. У нас тоже была база данных абонентов и программа, позволявшая её редактировать. Там была возможность и быстрого поиска сведений об абонентах, это так и просилось в справочную службу. Но выяснилось, что там это не нужно, они вручную работают быстрее и эффективнее, чем с применением компьютера. Я вспомнил всё, что читал об автоматизации производства, и для себя сформулировал два подхода к автоматизации. Первый я назвал американским - когда автоматизируется всё и вся. Второй - японским, когда техника ставится только на те участки, где человек не справляется. Я стал сторонником японского подхода к автоматизации, хотя понимал, что рублю сук, на котором сижу - мне-то деньги платили именно за внедрение новой техники, а если новую технику не внедрять где попало, то зачем я нужен?
   В Дмитровском узле связи я не проработал и года. Уже в начале 1993 года я уволился и ушёл, можно сказать, на прежнее место работы. Мой бывший начальник отдела в "Прогрессе" Анатолий Николаевич Хабаров организовал малое предприятие, став его директором. Я перешёл к нему, оговорив себе место главного инженера. По тогдашнему законодательству предприятие создавалось как "малое государственное предприятие", учредителем со стороны государства был НИИМА "Прогресс", а в качестве учредителей - физических лиц выступал Хабаров (начальник нашего отдела), Фролов (заместитель начальника отдела), Ватагин (мой начальник сектора) и я. Договорённости с руководством "Прогресса" взял на себя Хабаров. Наше предприятие стало называться МГП "Прогресс-Инфо", чтобы подчеркнуть наше отношение к НИИМА "Прогресс". Руководство "Прогресса" разрешило нам занимать комнату на третьем этаже и сделало пропуска. Мои прежние начальники собирались заниматься торгово-посреднической деятельностью, я же хотел продолжить разрабатывать и внедрять систему расчётов с абонентами. Я понимал, что как программист эту задачу не потяну, и предложил заняться написанием программы Юре Яцкову, с которым мы ещё раньше работали в "Прогрессе" в одном отделе. На себя я брал общую постановку задачи и общение с заказчиками. Юра продолжал работать в десятом отделе "Прогресса", но обстановка там была такова, что всем было ясно, что сокращения продолжатся. Юра подумал несколько дней и согласился. Конечно, это была в некотором роде авантюра, но для тех времён это было совершенно нормальной затеей. Это сейчас я знаю, что системы расчётов с абонентами разрабатывал целый отдел Центрального НИИ Связи не один год, но тогда обстановка была такая, что всё казалось возможным и несложным. Тем более что потребность со стороны районных узлов связи на такую систему была большой - персоналки стали доступными, но программного обеспечения для расчётов не было. Районы Московской области получили выход на автоматическую междугороднюю связь как раз в начале 90-х, и с рыночной точки зрения моя затея имела перспективы.
  

16. Российско-немецкий компьютерный бизнес во времена раннего капитализма.

  
   Помимо работы над системой расчётов с абонентами мне пришлось заняться и обеспечением нашей деятельности вычислительной техникой. В октябре 1992 года при посредничестве Хабарова я купил в НИИМА "Прогресс" подержанный 286-й компьютер. Деньги на это - 25 тысяч рублей - я получил за создание дмитровского телефонного справочника. Юра работал на компьютере в комнате на 3-м этаже НИИМА "Прогресс", которую занимало МГП "Прогресс-Инфо". Хабаров там бывал редко, в это время он вёл международный бизнес сразу в двух направлениях - из Андижана он получал мешки с арахисовыми орехами, а из Германии - коробки с литровыми бутылками спирта "Na Zdorovie". Спирт по качеству был существенно лучше, чем популярный тогда "Royal", и вахтёры "Прогресса" под вечер частенько приходили за бутылкой, что вызывало недовольство их начальника полковника Санникова. Арахис вахтёры не брали, обходясь своей закуской. В связи с такой обстановкой Юра высказался в том смысле, что работать дома ему было бы удобнее. Тогда я продал свои семейные ваучеры и выкупил у "Прогресса" ещё одну списанную 286-ю машину, точнее то, что от неё осталось, более-менее привёл её в рабочее состояние и поставил Юре домой. Таким образом, мы стали технически самодостаточны.
   Восстановление компьютера для Юры Яцкова потребовало не только финансов, но и технических знаний. Именно тогда я стал разбираться в "железе", до этого я общался с персональными компьютерами как пользователь. Я стал часто бывать на Тушинском радиорынке, это позднее его перенесли в Митино, а тогда он был у метро "Тушино", на краю Тушинского аэродрома. Кроме чисто радиолюбительских вещей там уже продавались компьютерные комплектующие. Впрочем, встречались и экзотические вещи - как-то я видел, как продавали лётный шлем за 100$ (чувствовалось близость аэродрома). Для восстановления Юриного компьютера пришлось купить видеокарту и жёсткий диск. С видеокартой проблем не было, а вот с жёстким диском пришлось повозиться. Я купил самый дешёвый диск на 40 Мегабайт, но выяснилось, что для того, чтобы использовать всю его ёмкость, нужен специальный контроллер. В результате мне удалось использовать только 23 Мегабайта, но зато я подробно изучил устройство жёстких дисков и стал разбираться, чем отличается MFM-кодирование от Advanced RLL.
   Примерно в то время - весной 1993 года - я встретил своего одноклассника Сашку Корсакова. После школы он закончил военное училище, но к началу 90-х в военной службе разочаровался (он служил офицером в стройбате где-то в Сибири) и после серьёзных усилий демобилизовался. На гражданке он решил заняться бизнесом. Тогда это было повальное увлечение и обычно сводилось в торгово-посреднической деятельности. Сашка не был исключением и тоже пошёл по этому пути, тем более что он от природы общительный и пробивной человек. Дела у него шли в гору - он ездил на "Жигулях" 8-й модели и каждый вечер устраивал пышные застолья с обилием водки. В то время это были основные атрибуты преуспевающего бизнесмена. То, что всё это делалось на заёмные деньги, а дела и заработки у него были довольно сомнительны, я понял позднее - когда проходил свидетелем по его делу. Но тогда была какая-то эйфория - казалось, одна удачная сделка - и ты миллионер, останется только решить, в какой угол поставить мешок с деньгами. Я особо в его дела не лез, но в застольях иногда участвовал. Вскоре Сашке потребовались мои услуги как специалиста по компьютерам. Дело было так - какие-то его бывшие сослуживцы из Пензы попросили его достать им два компьютера. В качестве оплаты они пригнали рефрижератор картошки. Сашка картошку реализовал, а на полученные деньги купил компьютеры. Но поскольку он в компьютерах ничего не понимал, то позвал меня - поставить какие-нибудь игры. Компьютеры оказались новыми, но устаревшей модели - IBM PC/XT с EGA-мониторами, что в 1993 году было уже несвежим товаром. Сашка приуныл - оказывается, он обещал своим друзьям 386-е машины. "Давай что-нибудь сделаем, как-то их усилим, а то люди не поймут" - упрашивал он меня. - "Если нужны какие-то расходы - не вопрос". Последняя фраза всё решила - с деньгами у меня тогда было негусто. Я предложил переделать компьютеры из ХТ-шек в 286-е, имея в виду материнскую плату из своего домашнего компьютера. Сашку это устроило. Так я сделал первую в своей жизни модернизацию компьютера. В результате у меня получились какие-то деньги и материнская плата от IBM PC/XT. Буквально через несколько дней мне позвонил другой мой одноклассник - Димка Кузнецов, и сказал, что его знакомому нужны недорогие запчасти для сборки компьютера. Я предложил эту материнскую плату, и на следующий день сделка состоялась - ХТ-шная материнская плата ушла за 35$. Впервые в жизни я держал в руках доллары.
  
   Сашка отправил компьютеры своим партнёрам, и те вроде остались довольны. Доволен остался и Сашка. Он решил развивать компьютерное направление в бизнесе, о чём на очередном застолье завёл со мной разговор. Разомлевший после нескольких рюмок водки, я не придумал ничего лучшего, как предложить наладить ввоз подержанных компьютеров из Европы. "Там они не знают, куда их деть, а у нас пойдут на "ура", у нас сейчас всё что угодно купят" - уговаривал я Сашку заплетающимся языком. Сашка за идею моментально ухватился: "Да, надо работать, надо вылезать из дерьма. Это будет серьёзный бизнес. Есть у меня один кореш в Европе. Я с ним в Москве познакомился - как-то подвёз его, он на дороге голосовал. Он мне ещё визитку оставил. Вот она - фирма "Пронто". Да, это он - Ковалёнок Дмитрий". Я удивился - какое-то не немецкое имя. Сашка успокоил: "Да он наш человек - эмигрировал туда несколько лет назад из Караганды. Сейчас в шоу-бизнесе, типа импрессарио. Давай ему факс пошлём". Встал вопрос - а как послать факс? В то время факс-аппараты были большой редкостью. Пришлось это делать в "Прогрессе" через Хабарова, а для этого его пришлось вкратце ввести в курс дела. В то время большинство деловых людей пыталось сделать деньги на посредничестве, и поэтому информацией все делились неохотно, но делать было нечего - как по-другому послать факс, мы с Сашкой не придумали. Переписка продолжалась в течение мая, мы успели обменяться двумя-тремя факсами. Я писал примерные конфигурации компьютеров, которые бы нас заинтересовали, в ответ мы получали заверения в заинтересованности в дальнейшем сотрудничестве. Но к лету переписка затихла.
   Очередная активизация нашего российско-немецкого сотрудничества пришлась на начало сентября. Как-то днём Сашка позвонил мне и сказал, что Ковалёнок сейчас в Москве, звонил ему и назначил встречу сегодня в 6 вечера. Сашка сказал, что он занят и не сможет поехать (у меня сложилось ощущение, что он просто струхнул), и поручил вести переговоры мне самому, а своего знакомого попросил довезти меня до Москвы на машине. Времени до назначенной встречи оставалось мало, я уселся в "Жигули" Сашкиного знакомого, и мы рванули. На выезде из Дмитрова скорость была уже 120 километров в час, и мне казалось, что передние колёса "Жигулей" отрываются от дороги. Попутно мы обсуждали, как лучше проехать по Москве - офис Ковалёнка располагался в здании сразу за ГУМом, то есть почти на Красной Площади. Но меня это не смущало - к тому времени я уже имел представление о том, как делаются дела, и знал, что местоположение офиса - не самое главное. Предчувствия меня не обманули - все стены вокруг подъезда, у которого мы припарковались, были увешаны вывесками разнообразных фирм и фирмочек. Впрочем, названия фирмы Ковалёнка там не было, и нам пришлось заглядывать в комнаты и расспрашивать дорогу. Наконец нас отправили на третий этаж. Офис Ковалёнка был стандартным - стол, стулья, шкафы, отделка были на уровне средних офисов того времени, но уже западного уровня. Скорее всего, обстановка сдавалась вместе с помещением. Сам Ковалёнок, появившийся чуть позже, тоже вполне соответствовал обстановке - лет 30-и, в стандартном офисном костюме, со стандартной офисной прической, со стандартными методами ведения переговоров - ни да, ни нет, заинтересованы в сотрудничестве, желательна предоплата. Мои условия были другими - давайте начнём с одного компьютера, оплата с нашей стороны наличными долларами при получении, а дальше - как пойдёт. В результате не слишком продолжительных разговоров сошлись на моём варианте, следующую встречу наметили примерно через месяц. Вечером я рассказывал Сашке о ходе переговоров. Его немного смутили мои осторожные оценки, но, в общем, нас распирало от предстоящего международного размаха бизнеса.
   Следующее известие от Ковалёнка пришло утром 4 октября 1993 года. Я смотрел по телевизору CNN - как танки прямой наводкой бьют по Белому дому, других телепередач в тот день не было. В это время позвонил Сашка. В изрядном смятении он сообщил, что позвонил человек от Ковалёнка - тот привёз один компьютер, как мы и договаривались, а сам уехал дальше, по делам. Сейчас компьютер находится у этого человека, надо отдать за него 150$ и забрать, желательно побыстрее. Он назвал адрес - недалеко от метро "Парк Культуры": улица (сейчас не помню), дом, но почему-то не сказал номер квартиры. Я сказал: "Надо ехать". Сашка спросил: "Ты телевизор смотришь?" Я призадумался - судя по кадрам CNN, в Москве шли полномасштабные уличные бои, разве что без авиации. Правда, говорили, что Руцкой авиацию уже вызвал. На всякий случай я позвонил Юре Яцкову - он жил недалеко от Савёловского, до Краснопресненской набережной пешком идти минут 40. Он сказал, что ночью в той стороне была слышна автоматная стрельба и видно трассеры, а сейчас иногда слышны орудийные выстрелы, но больше ничего необычного не происходит - обычный московский понедельник. Я вкратце ввёл его в курс дела и попросил помочь мне перевезти этот компьютер. Потом я перезвонил Сашке и сказал: "Я еду". Сашка стал меня отговаривать, но я ответил: "Я звонил в Москву, мне сказали, что там всё нормально". Тогда встал вопрос о деньгах - у меня была только сотня, нужно было ещё 50$. Сашка нашёл выход в своём стиле - привлёк ещё одного компаньона, Володю Захарова. Вскоре Володя зашёл ко мне и протянул 50-долларовую бумажку. При этом он выразил сомнение - стоит ли ехать, в Москве стреляют, но не забыл уточнить - а стоящая ли затея с этим компьютером? Я заверил, что бизнес перспективный, и надо работать.
   Москва встретила меня обычной суетой и многолюдием. О событиях на Краснопресненской набережной говорили только более серьёзные, чем обычно, прохожие, более частые милицейские патрули и еле различимые через городской шум редкие танковые залпы. Мы встретились с Юрой на Савеловском и отправились на станцию "Парк Культуры". Выйдя из метро, мы сориентировались на местности и стали искать нужный дом. Минут через десять мы оказались на тихой улочке перед забором, за которым находился деревянный двухэтажный дом деревенского вида с многочисленными пристройками и сарайчиками вокруг. Знакомый Ковалёнка оказался художником-оформителем, его мастерская была на втором этаже. В просторном помещении всё свободное место было уставлено какими-то мольбертами, кусками вывесок, стульями и прочим хламом, ничего похожего на компьютер я на первый взгляд не заметил. Хозяин подвёл нас в угол, где на стуле находился привезённый для нас компьютер. Мы с Юрой уставились на ЭТО и на какое-то время потеряли дар речи. Это был большой настольный корпус со скошенной передней панелью, в которой были два пятидюймовых отсека полной высоты. В таких корпусах в начале 80-х собирались первые IBM PC. У нас в стране такие корпуса назывались "чемодан" за внушительные размеры и откидывающуюся на шарнирах верхнюю крышку, и к началу 90-х совершенно вышли из моды. Сверху на корпусе стоял на резиновых ножках монитор чёрного цвета и кубической формы. Это был действительно "бывший в употреблении" компьютер! Немного придя в себя от вида раритета, я предложил его включить. Хозяин равнодушно кивнул на розетки. Выяснилось, что эта штука ещё и работает! Монитор засветился приятным оранжевым цветом. Компьютер оказался IBM PC/XT с памятью 640 Килобайт и жёстким диском на 5 Мегабайт. Даже по тогдашним понятиям это был не старый, а очень старый компьютер - в то время вовсю шли 386-е машины, вот-вот ожидались 486-е, а жёсткие диски в 20 Мегабайт считались старьём. На компьютере тем временем загрузилась MS-DOS 2.00 на немецком языке, на диске были какие-то текстовые файлы и электронные таблицы, содержимое которых мы не могли прочитать из-за незнания немецкого языка. Судя по датам создания файлов, последний раз на этом компьютере работали больше года назад, примерно в конце 1991 года. Мы с Юрой переглянулись, и я заявил, что это уж очень б/у компьютер, и 150$ он не стоит. Хозяин помещения равнодушно ответил, что Ковалёнок попросил передать компьютер и забрать 150$. Сам Ковалёнок сейчас уехал в провинцию, связи с ним нет, будет он через несколько дней, когда точно - неизвестно. И вообще он заявил, что с Ковалёнком знаком постольку поскольку, так, встречались раза 3-4, просто больше в Москве Ковалёнку оставить компьютер было негде. Всё это начинало напоминать надувательство, но деваться было некуда - пришлось отдать деньги и волочь оказавшийся весьма тяжёлым компьютер к Юре домой.
   Более детальное вскрытие компьютера из Германии, проведённое у Юры дома, подтвердило первоначальный неутешительный диагноз. Компьютер когда-то был сделан как IBM PC, но затем его с немецкой аккуратностью переделали в IBM PC/XT - заменили материнскую плату, добавили какую-то самодельную платку с двумя микросхемками - наверное, для управления режимом Turbo, саму кнопку Turbo аккуратно вделали в железячку, закрывающую слот расширения. Жёсткий диск оказался действительно 5 Мегабайт, пятидюймовый полной высоты (толщиной как два современных CD-ROM), изготовлен во Франции в 1987 году. До этого самые маленькие по ёмкости жёсткие диски, которые я видел, были Seagate ST-225 на 20 Мегабайт, но они были половинной высоты. Сбоку этого достижения французского дискостроения выступала скоба, на которой внутри двигались магнитные головки. Полное время перемещения головок от первого до последнего цилиндра было около одной секунды (у современных на то время винчестеров это время было уже раз в десять меньше). Дисковод был даже не на 360 Килобайт, а, наверное, на 180. Но больше всего нас удивил монитор. Был он полностью в металлическом корпусе чёрного цвета, очень приятного оранжевого свечения, с очень хорошим антибликовым покрытием. Но самое главное - сигнальный вход у этого монитора был не компьютерный, а обычный композитный видеовход. Похоже, изначально этот монитор предназначался для системы видеонаблюдения. Для сопряжения с компьютером использовалась CGA видеокарта с TV-выходом (в то время были такие), но использовать эту видеокарту в российских условиях было невозможно, так как в её знакогенераторе не были прошиты русские буквы, и русский текст она показывала как набор закорючек. Короче, за 150$ приобрёлся набор отстоя, впрочем, весьма экзотического. Юра помог мне донести это добро до электички, и я отправился домой. Выстрелов со стороны Белого дома уже не было слышно, похоже, демократия уже победила, но на Савёловском вокзале дежурили усиленные милицейские патрули, которые на нас подозрительно покосились.
   Приехав домой, я сложил свежеприобретённый компьютер в угол и отправился к Сашке - "радовать" результатами сделки. У него я застал и Володю Захарова. Мой рассказ был неутешителен - в лучшем случае запчасти от компьютера, купленного за 150$, удастся продать за 80$. Скорее всего, Ковалёнок избавился от своего старого офисного компьютера, и больше мы его (Ковалёнка) никогда не увидим. Володя чрезвычайно расстроился. Чтобы как-то успокоить его, пришлось пообещать, что я отдам ему его 50$ независимо от результатов. Сашка тоже был расстроен и традиционную вечернюю бутылку водки пил в угрюмом настроении. Таким образом, я стал обладателем немецкого старья, взяв весь риск российско-германского бизнеса на себя. В конце концов, от большей части запчастей удалось избавиться на Митинском рынке, частично покрыв убытки от международной сделки. К монитору я подобрал видеокарту с прошитой в ПЗУ русской кодировкой, и он ещё долго служил мне, радуя своим отличным антибликовым покрытием, пока я не подарил его одному знакомому, который хотел приспособить его для системы видеонаблюдения.
   Немного позднее, читая компьютерные журналы, я понял, что сильно переоценил европейский рынок second-hand компьютеров. В то время, когда в России все уже полным ходом пользовались MS-DOS 6.22 (нелицензионной), в Европе всё ещё активно пользовались MS-DOS 2.00 (наверное, всё же лицензионной). Наверное, и в отношении аппаратного отношения европейцы проявляли такую же жмотность (а немцы в особенности!). Возможно, европейцы живут богаче нас, но, может быть, именно из-за того, что переделывали IBM PC в PC/XT в то время, когда у нас все покупали 386-е машины. Кроме того, после этой истории у меня сложилось очень осторожное отношение к выходцам из СССР, живущим за границей.
  

17. Посещение НИЦЭВТ в поисках НМЛ.

  
   Уже к лету 1993 года у нас с Юрой Яцковым была работающая версия программы расчётов с абонентами за междугородние переговоры. Мы стали внедрять её в Талдомском узле связи, в начале лета - в Серпухове, а осенью 1993 года завязались контакты с Домодедово, с Шаховской и с Ефремовым Тульской области. Систему надо было приводить в товарный вид, в первую очередь написать нормальное руководство пользователя. Это я попросил сделать мою жену Лену, которая успешно с этой задачей справилась. Она же предложила и название для нашего продукта - АСУ "Менеджер". А весной 1994 года мы стали самостоятельны и юридически - зарегистрировали в Дмитрове своё товарищество с ограниченной ответственностью (ТОО). Дело в том, что застать Хабарова стало всё сложнее, а дела наши требовали подписей и печатей на договорах. В мае 1994 года до меня дошли слухи, что Хабарова разыскивает налоговая полиция. Учредителями нашего ТОО стали я, Юра Яцков, моя жена Лена и мой брат Леонид, который стал бухгалтером. В нашем ТОО я стал директором, и проблемы с печатью и подписью отпали. Название мы оставили таким же - "Прогресс-Инфо", с одной стороны для преемственности: трое из нас - я, Юра и Леонид - работали в НИИМА "Прогресс", с другой стороны - из маркетинговых соображений, так как я успел уже разослать рекламу от МГП "Прогресс-Инфо". Я продолжил свои маркетинговые усилия, и летом 1994 года на выставке "Экспоком-94" я познакомился с представителями "Алкатель-Белл". Это было то ли СП, то ли чисто европейская фирма, называлась она "ЛенБеллТелефон" и собиралась на базе одного из ленинградских предприятий, кажется, "Светланы", выпускать телефонные станции S-12 разработки бельгийской Alcatel. В те волшебные времена всё перемешалось, и я общался напрямую с зам.директора по инжинирингу "системы-12". Сейчас представить, что один из топ-менеджеров представительства одной из крупнейших европейских телекоммуникационных фирм ведёт деловые переговоры с директором малого предприятия из 4 человек, конечно же, невозможно. Но тогда ещё никто не знал, как и с кем вести дела в новой России, и все были в некоторой степени равны. Представители "ЛенБеллТелефона" подумали, что если они будут комплектовать свои АТС нашей системой расчётов, то это улучшит продаваемость их АТС на российском рынке.
   В следующий раз представитель "ЛенБеллТелекома" (или "Алкатель-Белл", они были как-то тесно связаны) вышел на меня в октябре 1994 года. Речь в основном шла о продвижении их станций (и нашей АСУ "Менеджер") на дальневосточный рынок - Владивосток, Мирный, Якутск, Братск, Анадырь. Потом разговор свернул в другое направление - в прибалтийском Калининграде (тогда подмосковный ещё не переименовали в Королёв) российско-французское СП "ВестБалтТелеком" монтирует станцию S-12, и им нужна система расчётов. Но проблема в том, что станция сохраняет данные о разговорах на магнитную ленту шириной пол-дюйма, и надо эти данные с ленты считать в персоналку, то есть нужен накопитель на магнитной ленте, который можно было бы подключить к персоналке. Чтобы я мог поближе познакомиться с "системой-12" и с форматом данных, которые пишутся на ленту, мне дали телефон наладчиков "ЛенБеллТелефона", которые в это время монтировали S-12 в Московской Мэрии. В начале ноября я побывал в здании-"книжке" на Новом Арбате. Станция монтировалась в помещении на втором этаже, окна выходили на Белый Дом, к тому времени уже отремонтированный после событий октября 1993 года. Ёмкость станции была 4000 телефонов. Меня это поразило - ёмкость всей телефонной сети Талдомского района, где я тогда часто бывал, в то время была 4,5 тысячи телефонов, а здесь почти столько же телефонов всего в одном здании! Наладчики отнеслись ко мне доброжелательно, несмотря на то, что работы у них было много. Станция состояла из нескольких металлических шкафов выше роста человека и управлялась обычными персоналками через последовательный порт. Накопитель на ленте находился в одном из шкафов и был закрыт стеклянной дверцей, катушки располагались одна над другой. Похоже, что в станции был использован стандартный накопитель от большой ЭВМ. Наладчики сказали, что в принципе данные о разговорах можно скинуть сразу в персоналку через последовательный порт, но штатный режим - на магнитную ленту. Напоследок мне подарили две большие катушки ленты в прозрачных коробках с примерами данных о разговорах. О данных они могли сказать только то, что они записаны с плотностью 1600. Мне предстояло изучить формат этих данных и сделать возможность в нашей АСУ "Менеджер" принимать эти данные и рассчитывать стоимость разговора. Я стал думать, как бы мне перегнать эти данные с ленты в персоналку. Вспомнив, что в Дмитровском вычислительном центре есть НМЛ, я позвонил туда и поговорил с директором Виктором Андреевичем Репенковым. Но он ответил, что их накопитель поддерживает только плотность 800 и маленькие катушки. Тогда я вспомнил о Сергее Баринове из НИИМА "Прогресса" - он же смог перегнать с ленты на персоналку данные о дмитровских телефонах, когда я делал телефонный справочник.
   В "Прогрессе" меня ещё помнили, и Сергей за несколько минут справился с моей проблемой. Формат данных оказался несложным. Я позвонил в Калининград и сообщил "ВестБалтТелекому", что мы решили проблему с данными. Но выяснилось, что есть и ещё одна проблема - им нужен накопитель на ленте, с которого они могли считывать данные в персоналку. Я вспомнил, что данные можно скинуть сразу на управляющую персоналку, но мне возразили, что это нештатный режим, и предложили мне обеспечить вместе с поставкой нашей программы и поставку накопителя. Будь это российский заказчик, я бы ответил, что техника - это их забота, но перед французами было неудобно. Пришлось заняться поисками накопителя на магнитной ленте.
   Первое, что мне пришло в голову - это накопители для ЕС ЭВМ. Я вспомнил, что однажды читал о них в книжке по ЕС ЭВМ - вакуумная стабилизация натяжения ленты, скорость ленты 2 метра в секунду, вес 400 кг. 400 килограммов! Я представил, как эту штуку волочь в Калиниград, и мне стало дурно. Я даже не подумал - а можно ли эту штуку подключить к персоналке? Потом я подумал - а ведь есть ещё НМЛ для СМ-ок, они вроде покомпактнее. Ведь я во ВНИИЖТе в своё время починял такой накопитель, если его вытащить из стойки, то его сможет поднять один человек. Через знакомых я стал выяснять, можно ли подключить такой накопитель к персоналке. Вскоре мне подкинули несколько телефонов людей, которые занимаются подключением НМЛ к персоналкам. Я стал звонить и выяснил, что предлагаются накопители СМ-5300.01 за 150$ и плата сопряжения и драйвера к ней за отдельные деньги. Но технические характеристики мне не подходили: во-первых, на СМ-5300 можно было поставить только маленькие катушки, а у меня были большие; во-вторых, СМ-5300 поддерживал плотность записи только 32 бит/мм, а ленты у меня были записаны с плотностью 1600, а на катушке вообще было написано 6250 bpi. Тут я подумал - а вдруг советские накопители по плотности записи несовместимы с зарубежными? Но всё оказалось не так страшно - стандарты записи на ленту у нас и у них были одинаковыми, просто у нас плотность записи мерялась в битах на миллиметр, а у них - в битах на дюйм (bit per inch). Наши 32 бит/мм соответствуют их 800 bpi, 63 бит/мм - 1600 bpi, а их 6250 bpi - нашим 246 бит/мм, но сведений об отечественных накопителях, которые поддерживают такую плотность записи, я в то время не нашёл. Зато я выяснил, что требуемую мне плотность 1600 поддерживает накопитель СМ-5309. Также мне дали телефон и фамилию человека, у которого можно найти этот СМ-5309.
   Нужный мне человек оказался сотрудником Центральной геофизической экспедиции, которая находилась в районе метро "Октябрьское поле". Я поехал туда. Это оказалось довольно большим четырёхэтажным зданием, как мне показалось, битком набитым весьма мощной вычислительной техникой. Меня встретили на проходной и повели вглубь здания. Мы шли мимо комнат, где стояли большие ЭВМ типа ЕС. Но насколько я понял, геофизики уже перешли на персоналки, потому что мои сопровождающие обсуждали, какой бы тест им придумать, чтобы проверить, есть ли в их Pentium'ах ошибка в математическом сопроцессоре. Pentium'ы тогда только-только появились и стоили больших денег. Тогда же в компьютерной прессе появились сообщения об ошибке в сопроцессоре - при определённом сочетании команд (довольно экзотическом) процессор зависал. Говорили, что NASA из-за этого даже потеряла спутник. Похоже, геофизики использовали Pentium'ы на полную катушку, потому что эта проблема заботила их очень основательно. Наконец меня привели в большое помещение складского вида, где в углу на столе стояла персоналка. Один из моих сопровождающих чуть ли не ногами вытолкал из угла фанерный ящик высотой сантиметров 80. Он не слишком аккуратно распечатал его фомкой и сказал: "Вот!". Накопитель был совершенно новенький, передняя панель его очень напоминала накопитель, установленный в S-12 - катушки одна над другой, полупрозрачная дверца, рычаги стабилизации натяжения. Вот только кроме передней панели глядеть было не на что - накопитель явно был предназначен для монтажа в стойку, боковых стенок, верха и низа у него не было, только металлический каркас, внутри которого в паутине проводов торчали моторы и электронные платы. Геофизики вдвоём взгромоздили накопитель на стол рядом с персоналкой и довольно быстро подключили его - видимо, у них всё было заранее готово. Я достал свою ленту, один из геофизиков ловко заправил её на рычаги стабилизации натяжения и запустил программу чтения. Ленты промоталось совсем немного - файл был небольшой. Я озадаченно смотрел на каркас накопителя и прикидывал: французов вряд ли такая конструкция устроит, это для наших лишь бы читало, а французы ещё и красоты захотят. Геофизиков, наоборот, это не смущало: "Если в стойку вставлять не будете, то накройте чем-нибудь, чтобы не пылилось. Сам накопитель стоит 600$, адаптер с драйверами и библиотеками - 220$, программа сброса файла с магнитной ленты - 70$. Так что думайте. Накопитель новый, у нас их несколько штук осталось, мы всё равно на магнитооптику перешли".
   Я поблагодарил геофизиков и сказал, что если надумаю, то обязательно позвоню. Но про себя решил, что этот вариант - только на крайний случай, и продолжил поиски. Я подумал - если мне не подходит СМ-ский накопитель, то надо искать что-то в недрах советского ВПК. У бывших сослуживцев в "Прогрессе" я переписал базу данных предприятий ВПК, которые в 1994 году участвовали в выставке "Вооружение. Военная техника. Конверсия" на Нижегородской ярмарке. По ней я выяснил, что некий электромеханический завод из Сергиева Посада выпускает накопители на магнитных дисках. Сергиев Посад - бывший Загорск, это в 50 километрах от Дмитрова. Перепроверив адрес и телефон по Сергиево-Посадскому телефонному справочнику (так как мы работали с узлами связи, я начал коллекционировать телефонные справочники), я выяснил, что речь идёт о ЗЭМЗе - Загорском Электро-Механическом Заводе, а, насколько я знал, там в своё время выпускались "Эльбрусы-2" для советских систем ПРО - кто-то из знакомых проходил там практику и немного рассказывал. Я подумал - раз они делают НМД, то должны делать и НМЛ, ведь на больших ЭВМ используются и ленты. Я позвонил на завод и попросил дать мне кого-нибудь, кто занимается накопителями на магнитной ленте. Такое стало возможно только в начале 90-х - звонить на секретный завод и просить к телефону специалистов, занимающихся секретной техникой. Впрочем, в НМЛ вряд ли было что-то секретное, но режим есть режим. К моему удивлению, к моей просьбе отнеслись вполне обыденно. Подошедший к телефону назвался Пахомовым Валентином Николаевичем, директором СП "Звезда-Пертек". Он удивлённо спросил, откуда я узнал их телефон. Я скромно ответил - из телефонного справочника. Оказалось, они совсем недавно организовали совместное предприятие с американской фирмой "Пертек" именно для производства накопителей на магнитной ленте. Я попал в точку! Документацию на производство готовит НИЦЭВТ, накопители называются FS-1000 и FS-2000, технические характеристики следующие: любой интерфейс, в том числе и SCSI для IBM PC; плотность записи от 32 до 246 бит/мм; можно вставлять в СМ-скую стойку, а можно использовать как настольный вариант; вес 50 кг. Это было именно то, что нужно! Цена вполне приемлема - 4500$. Но проблема в том, что производства ещё нет, и "живые" НМЛ есть только в НИЦЭВТе. Пахомов дал мне телефоны НИЦЭВТа.
   Я созвонился и поехал на Варшавское шоссе. Раньше я слышал, что здание НИЦЭВТ (Научно - Исследовательского Центра Электронной Вычислительной Техники) - самое длинное в Москве, почти километр в длину, но одно дело слышать, а другое - видеть. Тёмно-серое здание архитектуры конца 70-х уходило вдаль Варшавского шоссе, и конца ему не было видно. На вахте мне был заказан пропуск. Внутри НИЦЭВТ выглядел не менее впечатляюще - огромный вестибюль, грузовые лифты, уходящие вдаль коридоры. Но было ясно, что НИЦЭВТ переживал не лучшие времена - вестибюль был почти безлюден, по пустынным тихим коридорам изредка понуро брели редкие сотрудники. Лишь через вахту иногда проходили хорошо одетые солидные люди, явно имеющие отношение к коммерческим структурам. Отдел, куда я пришёл, занимал просторное помещение с высокими потолками, на столах стояли какие-то приборы и персоналки не первой свежести, по виду 286-е. За столами сидело несколько женщин-лаборантов, работы у них явно не было. В комнате, где когда-то кипела инженерная мысль, чувствовалась атмосфера запустения и какой-то безнадёжности. Меня встретили два директора СП "Звезда-Пертек" (или на американский манер "Стар-Пертек"): директор по науке Козинцев Евгений Васильевич и директор по маркетингу Гринь Валерий Владимирович. Похоже, с директорами в СП было всё в порядке, в отличие от самих накопителей - они имелись в наличии в количестве полторы штуки: один полностью рабочий и подключённый к персоналке, а второй наполовину разобранный, видимо, предназначенный для детального изучения. Козинцеву было под шестьдесят, настроен он был пессимистически, было видно, что происходящие в стране и в НИЦЭВТе перемены его не радовали. Гринь был помоложе, пониже ростом и выглядел менее растерянным и более деловым. Он готов был хоть сейчас продать единственный имевшийся в их распоряжении работающий накопитель.
   Я достал катушку с лентой и предложил испытать накопитель. Меня подвели к работающему экземпляру. После СМ-5309 без корпуса американский накопитель выглядел очень стильно - в тёмном элегантном корпусе, с обычным сетевым шнуром, к персоналке но был подключён через SCSI-кабель. Но больше всего меня поразила процедура загрузки ленты - катушка с лентой засовывалась в щель на передней панели накопителя, и секунд через 20-30 загоралась лампочка "READY", накопитель был готов к работе. Чтобы подробнее показать мне процедуру загрузки, Козинцев откинул верхнюю крышку накопителя и повторил загрузку. Вот катушка вошла в накопитель и встала на подающий шпиндель. Вот подающий шпиндель чуть повернулся, смотав конец ленты с катушки, в это время в недрах накопителя включился компрессор, и воздушный поток погнал конец ленты по тракту. Приёмная катушка слегка завращалась, и конец ленты, подобравшись к ней, как-то сам к ней прилип, приёмная катушка медленно намотала на себя несколько витков ленты, затем скорость вращения резко возросла и вот уже маркер начала ленты - блестящий кусочек фольги - встал напротив окошечка фотоэлемента и на передней панели загорелась "READY". Козинцев показал, как устроен накопитель внутри - нажал стопорные защёлки и легко приподнял на шарнирах весь механизм накопителя. Внутри показались белые гофрированные трубки воздуховодов - регулировка натяжения ленты делалась пневматикой, а не рычагами, как на СМ-овских накопителях. Всё днище накопителя закрывала плата, усеянная микросхемами памяти - кэш-буфер накопителя был объёмом 2 Мегабайта (286-е персоналки в то время имели объём ОЗУ 1 Мегабайт). Директор по маркетингу Гринь при этом уговаривал меня, какая это замечательная машина, что другую такую в Москве не купить и что своих денег - 5000$ (цена немного выросла!) - она стоит. Местами мне казалось, что в глазах у него мелькают значки доллара, как в американских мультфильмах. Машина привела меня в восторг, ничего похожего я до сих пор не видел, а цена меня не смущала - за всё платили французы.
   Козинцев вспоминал, как когда-то они разрабатывали 100-мегабайтные накопители на жёстких дисках для ЕС ЭВМ. Чувствовалось, ему больше нравится разрабатывать свои устройства, чем продавать чужие. Он объяснил мне, как создалось их СП. Американская фирма "Пертек" долгие годы разрабатывала накопители, в том числе и на ленте, в чём достигла большого совершенства. Но к началу 90-х потребность в НМЛ на американском рынке упала настолько, что производство их потеряло смысл. Тогда "Пертек" решила создать с НИЦЭВТ совместное предприятие по производству в России их накопителей, закрыв производство у себя. Часть накопителей можно было бы продавать в Америке, а остальными оснащать ЕС и СМ ЭВМ в России и СНГ. В качестве учредительного взноса в СП американцы вносили документацию на производство НМЛ (не выкидывать же!), а российская сторона брала на себя всё остальное - производственные мощности, зарплату специалистов и прочее. Козинцев понимал перспективы развития ЕС ЭВМ и производства НМЛ, и поэтому в его взгляде была грусть и безысходность. Я подумал, что если наше сотрудничество с "Алкателем" продолжится, то, возможно, понадобятся ещё такие накопители, но, на мой взгляд, проще было бы перекачивать данные с АТС сразу в персоналку. Поэтому меня в тот момент интересовал только один накопитель, точнее - чтобы он подошёл французам из "ВестБалтТелекома".
   Я отзвонился в Калининград и порадовал их известием о накопителе и цене на него. Как я и ожидал, цена их совершенно не смутила. В феврале 1995 года из "ВестБалтТелекома" прилетел человек за НМЛ. Его звали Александр, он был что-то вроде начальника отдела АСУ. Мы встретились у НИЦЭВТа, забрали накопитель и уже вечером вылетели в Калининград. Во Внуково возникла проблема со сдачей НМЛ в багаж - грузчики сказали, что груз негабаритный, побьётся и прочее. Но Александр раньше работал в Калининградском аэропорту и разговаривать с грузчиками умел. Пара купюр решила все проблемы. Он объяснил мне, что французский финансовый директор в России давно и специфику понимает, поэтому выдал ему определённую сумму на непредвиденные расходы. В Калининграде проблем не возникло. Накопитель подключили без проблем, и все сбегались смотреть, как заправляется лента, приходилось даже повторять эту процедуру на "бис". Я закончил свои дела и улетел домой.
   Спустя примерно год я узнал, что "Алкатель" объявила штатным режим съёма данных о разговорах с АТС сразу на персоналку, а запись на ленту стала вспомогательной функцией. Потребность в накопителях на ленте отпала. Спустя несколько лет я нашёл статью о НИЦЭВТе, написанную его бывшим директором В.В.Пржиялковским, но о производстве накопителей "Пертек" ничего не было сказано. Я думаю, что всё окончилось проданным в Калининград американским накопителем. Как я понял, отдел НИЦЭВТа, где я был, - это отделение 15, разрабатывавшее накопители на дисках и лентах для ЕС ЭВМ. Как пишет В.В.Пржиялковский, в 80-е годы в отделении 15 был создан НМЛ ЕС-5027, лучший ленточный накопитель в истории ЕС ЭВМ. Он поддерживал плотность записи 246 бит/мм. Но когда я говорил с Козинцевым, об этом накопителе он не упоминал. У меня сложилось ощущение, что американский накопитель был принципиально лучше, чем НМЛ ЕС, и о ЕС-вских накопителях мне, как потенциальному покупателю, даже говорить не стали, чтобы не отпугнуть. Это укрепило у меня впечатление об отставании советского компьютеростроения от американского.
  

18. Как закончил своё существование НМЛ СМ5300.

  
   В институте нам говорили, что мы будущие командиры производства. Когда же я стал командовать предприятием (из четырёх человек, но печать-то настоящая!), выяснилось, что знаний по управлению предприятием не то что не хватает, а просто нет. Я с умилением вспоминал четвёртый курс и предмет ОПУП - "организация, планирование и управление производством". Наверное, это был один из самых полезных предметов, хотя учили там пустякам - нормированию рабочего времени на примере конвейера и прочее. А ведь на олимпиаде по этому предмету среди технических ВУЗов Москвы я занял 16 место из более чем двухсот возможных (и получил "пятёрку" по экзамену автоматом)! Как выяснилось, из нас готовили младших командиров - вроде сержантов производства, а вот становиться офицером производства приходилось самостоятельно. По счастью, к середине 90-х книжек по маркетингу было напечатано много, и я осваивал новые понятия - "вертикальный маркетинг", "горизонтальный маркетинг", "рыночная ниша".
   Собственно, на учёбу меня потянуло по простой причине - денег наше предприятие давало мало, зарплату каждый месяц выплачивать не получалось, да и вообще зарплата как-то не выходила. То есть договора были, в командировки я ездил, а вот денег не было. Надо было что-то делать. Как всегда, ответ подсказала жизнь. Летом 1995 года на имя нашего ТОО пришло письмо из районного управления статистики. Оказывается, мы не сдали какой-то статистический отчёт и теперь должны были заплатить штраф. Я пошёл выяснять отношения со статистиками. Они располагались в здании Дмитровского вычислительного центра, в окна которого я заглядывал в детстве. Надежда Петровна Куркина, начальница управления статистики, подтвердила правильность присланной мне бумаги. Но я ответил категорически: "Денег нет!" У нас тогда действительно не было денег на счету. Поняв, что в ближайшее время от нас денег не получишь (а речь шла о небольшой сумме), Надежда Петровна призадумалась, а потом предложила такую вещь - они аннулируют штраф, а мы в ответ на это заключаем с ними договор на обслуживание их вычислительной техники. То есть уже не мы платим им деньги, а они нам. Это меня вполне устраивало.
   Так началась наша работа на дмитровском рынке услуг по обслуживанию и ремонту вычислительной техники. Конечно, это была более примитивная работа, чем автоматизация междугородних расчётов (во всяком случае, так тогда мне казалось), но она давала хоть небольшие, но стабильные деньги. Попутно выяснилось, что обслуживание компьютеров требовало знания довольно неожиданных вещей. Например, я не сразу сообразил, как в сравнительно небольшой картридж от матричного принтера Epson засунуть красящую ленту длиной 16 метров (надо раскрыть картридж, вытряхнуть старую ленту, заправить в картридж кусочек новой ленты, а потом затягивать её, вращая ручку подачи ленты). Другой опыт работы по обслуживанию я получил почти в тот же день, когда начал обслуживать компьютеры в статистике. У них тогда стояла машина Robotron-1839 - ГДР-овский вариант IBM-совместимой персоналки. На ней стояла немецкая версия MS-DOS 3.20, которая время от времени радовала пользователей заявлениями типа: "Цурюк ту DOS" (забыл, как это пишется латинскими буквами). Я решил это дело усовершенствовать и установил MS-DOS 5.00. На следующий день с утра пораньше мне позвонили из статистики и пожаловались, что на Robotrone пропали русские буквы в их любимом Supercalce (электронные таблицы вроде Excel, но под ДОС), в котором они тогда делали не только таблицы, но и набирали тексты, и поэтому жить без него не могли. Пришлось идти разбираться. Выяснилось, что в других программах русские буквы есть, а вот в Supercalc нет, причём вообще - то есть вместо букв пустые места. Попутно я выяснил, что этот Robotron совместим с IBM только программно, аппаратно он ничего общего с IBM PC не имеет. После многочасовых безуспешных попыток вернуть русские буквы на место я заподозрил, что причина во вчерашних переустановках ДОС. По счастью, у Надежды Петровны в сейфе нашлись роботроновские дискеты с немецким ДОС, и после переустановки назад русские буквы появились - как выяснилось, программно она была совместима тоже не до конца. После этого случая я стал понимать смысл старой инженерной поговорки: "Если увидишь змею и рационализатора - сначала убей рационализатора!"
   Однажды, посещая в очередной раз управление статистики, я встретил Виктора Андреевича Репенкова - директора вычислительного центра, с которым был знаком раньше. Его кабинет, оказывается, был соседним с кабинетом начальницы управления статистики. Виктор Андреевич был в курсе, что я обслуживаю вычислительную технику у статистиков, и по этому поводу у него было деловое предложение. Предистория была такова: когда-то, в 70-е, когда ЭВМ были большими, всё это двухэтажное здание занимал Дмитровский районный ВЦ. Он был одним из тысяч районных вычислительных центров, входящих в систему Госкомстата. Именно в начале 70-х в системе Госкомстата стали широко внедряться ЭВМ, заменяя использовавшиеся до этого КВМ (клавишные вычислительные машины) и ПВМ (перфорационные вычислительные машины) - электромеханические вычислительные устройства. В Дмитрове должны были быть установлены именно такие устройства - на все районные машиносчётные станции тогда ЭВМ не хватало. Но Дмитровский ВЦ чудом получил ЕС-1020 - какая-то организация отказалась от получения машины, и руководство ВЦ проявило инициативу. А так получение ЭВМ Дмитровскому ВЦ светило нескоро - план по распределению вычислительной техники составлялся на пятилетку. В то время по всей Московской области в гражданских организациях все ЕС ЭВМ можно было пересчитать по пальцам одной руки. Поскольку получение ЕС произошло неожиданно, то встал вопрос подготовки кадров. Специалистов по эксплуатации машины искали среди местных радиолюбителей, а на работу программистов сманивали учителей математики. Мощности ЕС-1020 хватало не только на решение задач районного отдела статистики. ВЦ обсчитывало бухгалтерские задачи местных предприятий, выполняло хозрасчётные работы для предприятий из других городов и регионов, в том числе и по закрытой тематике. Штат состоял из восьмидесяти человек, а работа шла круглосуточно. К концу 80-х Репенков был директором ВЦ, а Куркина - зам.директора по статистике. ВЦ выполнял много хозрасчётной работы, в основном обсчитывал бухгалтерии местных предприятий. Но в начале 90-х обстановка изменилась - Госкомстат стал отказываться от больших зданий ВЦ, построенных в 70-е, и сокращать штаты. В результате Дмитровский ВЦ превратился в ГП "Сигма", директором которого стал Репенков, а статистика стала самостоятельной, и начальницей Дмитровского управления статистики стала Куркина. Здание осталось на балансе "Сигмы", и статистика арендовала у него помещение. Большинство сотрудников ВЦ оказались в "Сигме". Но дела "Сигмы" шли всё хуже и хуже - у предприятий не было денег, а у которых были, те накупили персоналок и свои бухгалтерские задачи стали обсчитывать сами. Свою лепту в этот процесс внёс Олег Иванович Богдалов, с которым я сталкивался в узле связи в 1991 году. Он распихал по окрестным предприятиям примерно 200 персоналок - PC/XT с EGA-мониторами и принтерами ROBOTRON, и уверял руководителей предприятий, что они будут самостоятельно на них вести бухучёт, не тратя деньги на услуги вычислительного центра. Многие тогда в это верили. Экземпляры этих XT-шек попадались мне на дмитровских предприятиях до конца 90-х. Сам Богдалов к тому времени занимался другим бизнесом - кажется, взял в аренду инкубатор и выращивал яйца. "Сигма" какое-то время существовала, сдавая помещения Дмитровскому филиалу биржы "Алиса", весьма известной в начале 90-х, но к 1996 году "Алиса" занимала всего одну комнату, а о былом величии напоминало гипсовое панно в фойе. В результате всех этих событий большинство сотрудников ВЦ уволилось и разошлось кто по дмитровским предприятиям, а кто подался в Москву. В первую очередь ушли инженеры-электронщики, обслуживавшие ЭВМ. Сами ЭВМ были проданы на драг.металлы.
  
   Предложение Виктора Андреевича было следующим - у "Сигмы" были с несколькими предприятиями заключены договора на обслуживание вычислительной техники, но специалисты из "Сигмы" ушли, и, чтобы не подводить организации и не терять деньги, "Сигме" нужен был человек по обслуживанию компьютеров. Поскольку я в это дело уже ввязался, то я согласился оформиться в "Сигму" по совместительству (отказываться от директорства в "Прогресс-Инфо" я, естественно, не собирался). В результате продвижению на рынок АСУ "Менеджер" я стал уделять всё меньше внимания. Меня изредка по этому поводу мучила совесть, но она заглушалась регулярной зарплатой. Кроме того, работа по обслуживанию была интересной с инженерной точки зрения, а общение с людьми в разных организациях давало массу новых впечатлений и информации.
   В течение 1996 года я всё глубже вникал в специфику обслуживания и ремонта компьютеров. Дело это показалось мне довольно денежным, и я решил развивать это направление, опираясь на оставшуюся известность Дмитровского вычислительного центра. С согласия Репенкова я дал объявление о ремонте и продаже компьютеров на его телефон, договорившись с ним, что когда позвонят, то я подойду в его кабинет. В то время вычислительная техника была ещё не очень распространена, и организации, имеющие компьютер, были редки, но уже шёл предкризисный подъём, и компьютеров у организаций и населения становилось больше, поэтому какие-то звонки были. Но случались и казусы. Однажды пожилая супружеская пара привезла довольно нелепый компьютер с целью взбодрить его и использовать для бухгалтерии. Он представлял из себя прямоугольный системный блок, сверху к которому на подставке наглухо был приделан монитор. Счастливые владельцы этого электронного чуда утверждали, что им эту штуку прислал их сын из Америки (!), где она стояла на корабле ВМС США (!!!). Глядя на монументальную клавиатуру и прочный металл корпуса, в это верилось. Но включить его не удавалось - вилка была американского стандарта и в нашу розетку не лезла. Меня это не смутило - я взял шнур с советской вилкой. Внимательно глянув на владельцев компьютера, я спросил: "Включаем?" и щёлкнул тумблером. Внутри могуче загудел разгоняющийся винчестер, завыли мощные вытяжные вентиляторы, на экране побежали зелёные буковки. Я стал осматривать заднюю часть монитора, чтобы настроить частоту кадровой развёртки, но в это время внутри американского компьютера что-то стало громко взрываться. Два вентилятора, расположенные по бокам системного блока, стали вытягивать две дымные струи, и компьютер стал похож на "Су-27" на взлёте. Я быстро выдернул шнур из розетки, но было уже поздно - комната наполнилась вонючим дымом. Причина такого поведения американской техники выяснилась быстро - на днище, куда я не догадался заглянуть сразу, было написано 110V/60Hz. Наши 220В буржуйская техника не пережила. Вскрытие показало, что взорвались электролитические конденсаторы в блоке питания. Попутно выяснилось, что машина была на процессоре Motorola 68010 и с IBM PC всё равно была несовместима. В конце концов, владельцев американского монстра устроила 386-я машина с чёрно-белым монитором за разумные деньги.
   К концу 1996 года такая временная схема работы уже стала неэффективна и обременительна для Репенкова, и он предложил просто снять помещение и отвечать на телефонные звонки лично. Свободное помещение у него было - комната в 15 квадратных метров на втором этаже, в которой в прежние времена располагался компрессор приточно-вытяжной вентиляции. Когда большие ЭВМ были выключены и демонтированы, вентиляция стала не нужна, и комнатка использовалась в качестве кладовки, постепенно превращаясь в помойку. Вдоль одной стены шли добротные металлические стеллажи, на которых лежали останки больших ЭВМ, накопившиеся за последние 20 лет. Почти всё свободное пространство комнаты занимали тумбы с выдвижными ящиками, в которых лежали старые микросхемы 155-й серии и железячки от АЦПУ, рядом стояли какие-то сломанные стулья и ещё добротные столы. Сверху на столах стояли старые знакомые - накопители на магнитной ленте СМ-5300 автономного исполнения, то есть закрытые кожухом и с ножками. Накопителей было четыре штуки, причём один из них - наполовину разукомплектованный.
   Перспектива иметь собственный служебный кабинет с телефоном меня чрезвычайно вдохновила, и даже обстановка предложенного помещения меня не смутила. Тем более я собирался заняться ремонтом компьютеров, а не гостей принимать. Но с хламом надо было всё же что-то делать, а то войти в комнатку было невозможно. Виктор Андреевич сказал, что всё можно выбрасывать, но накопители временно оставить, так как один такой рабочий накопитель стоит у них на подготовке данных, и из накопителей, хранящихся в этой комнате, он берёт запчасти, так как больше их теперь взять негде. Естественно, я захотел посмотреть на работающий накопитель. Идти далеко не пришлось - то, что осталось от Дмитровского вычислительного центра, а ныне ГП "Сигма", располагалось в двух смежных комнатах напротив. Остальные помещения были сданы коммерческим структурам - на первом этаже парикмахерская, на втором этаже в одной комнате офис фирмы, торгующая овощами, в другой комнате - офис фирмы, торгующей бензином, в других комнатах периодически возникали агентства недвижимости и мануальные терапевты, но надолго не задерживались.
   Техника "Сигмы" была по тем временам уже весьма древняя и поразила меня необычным сочетанием. Основной задачей работавших там женщин был ввод квитанций то ли Мосэнерго, то ли больницы, а затем их обработка и обсчёт. Квитанции вводились на многотерминальной установке подготовки данных ЕС-9004. Это были три терминала, подключённые к стойке с накопителем на ленте СМ-5300. Введённые на них данные записывались на магнитную ленту. Затем эту ленту ставили на другой накопитель, но уже автономного исполнения, не в стойке. Он был подключен к ХТ-шке с чёрно-оранжевым монитором через параллельный порт. Посредством специальной программы данные с ленты попадали на винчестер ХТ-шки. Затем на дискетах данные переносились на 286-й Compaq с цветным монитором, где и окончательно обрабатывались, так как 286-я машина работала гораздо быстрее ХТ-шки. Сразу к 286-й подключить накопитель на ленте было нельзя, так как через её параллельный порт он почему-то не работал. Обработанные данные превращались в ведомости, которые распечатывались на барабанном АЦПУ то ли ЕС-вского, то ли СМ-вского происхождения, точнее я определить не мог, так как АЦПУ не имело кожуха. Треск АЦПУ при печати разносился по всему этажу. Вся эта разномастная техника была получена в разное время, из разных мест, зачастую уже неновой и работала с грехом пополам. Уже на следующий день Виктор Андреевич зашёл с вопросом - есть ли у меня предохранитель на 20 Ампер? Я немного удивился величине тока и спросил - а для чего? Выяснилось, что сгорел предохранитель по питанию (!) стойки подготовки данных ЕС-9004, а напряжение питания там то ли 220, то ли 380В. Я прикинул - это сколько же эта штука жрёт электричества? Предохранитель найти не удалось, обошлись тем, что на старый намотали "жучок" из полумиллиметрового медного провода. Попутно выяснилось, что эта ЕС-9004 принадлежит не "Сигме", а Яхромскому вычислительному центру, расположенному в Ново-Синьково, в 12 км от Дмитрова. Я предложил Репенкову отдать его назад, заменив на бэушные 386-е или 286-е, которые окупятся за год только за счёт экономии электроэнергии. Впоследствии так и сделали, а настольный вариант СМ5300 мы с Репенковым вдвоём перенесли в комнату, куда мне предстояло "заселиться".
   Таким образом, все пять накопителей СМ5300, принадлежащие "Сигме", оказались в моей комнате. Репенков сказал, что ему они больше не нужны, и я могу делать с ними всё что угодно. Поначалу у меня мелькнула мысль подключить их к персоналке - тряхнуть, так сказать, стариной, но потом текущие дела отвлекли меня от этих нехороших намерений. Но накопители занимали много места, и надо было с ними что-то делать. Пару накопителей мы не спеша разобрали и выкинули по частям, оставив от них только болтики. На это ушло больше месяца, и надо было как-то ускорить процесс утилизации. Один накопитель, от которого оставалась только лентопротяжка и корпус, мы вдвоём с трудом донесли до местной помойки и аккуратно поставили рядом с мусорными контейнерами. Оставалось ещё два накопителя. Разбирать их было лень, волочь до помойки - и подавно, к тому же я опасался, что коммунальщики, вывозящие мусор, обидятся и устроят скандал, тем более что определить источник накопителей было бы несложно. И вот в один из погожих сентябрьских дней 1997 года мы подогнали нашу машину к дверям вычислительного центра и с помощью в то время работавшего у нас Александра Сумачёва я с трудом затолкал накопители в багажник. По счастью, они туда влезли, хотя зад машины сильно просел. Потом мы какое-то время колесили по окраинам Дмитрова, выбирая последнее место установки накопителей. В конце концов заехали под эстакаду через железную дорогу на южной окраине города. Я глянул на песочек на обочине и сказал: "Здесь". Первый накопитель выкидывали торжественно - с неспешным раскачиванием под "Раз, два". Но далеко закинуть его не удалось - массивный железный ящик тяжело плюхнулся на песок почти у наших ног и медленно пополз по насыпи вниз. Второй накопитель отправился в последний путь существенно менее торжественно - мы боялись отдавить себе пальцы и уронить тяжеленную железяку себе на ноги. Не успел он сползти по насыпи к своему собрату, как я скомандовал: "Поехали отсюда скорее, а то оштрафуют за несанкционированную свалку мусора". Так закончили своё существование последние накопители на магнитной ленте Дмитровского вычислительного центра.
   Остатки воздуховодов и компрессор, доставшиеся нам вместе с помещением, мы выкинули существенно позже - в 2000 году, а до этого они придавали нашей комнате специфический оттенок истинно производственного помещения. Телефонный номер, доставшийся нам вместе с помещением, тоже когда-то принадлежал Дмитровскому информационно-вычислительному центру, и числился за отделом эксплуатации вычислительных машин. В этом проявилась некая преемственность ЭВМщиков разных поколений.
  

19. Проект "1-2-3".

  
   Иногда какие-то затеи возникают из ничего, просто по случайному стечению обстоятельств. Именно так у меня появилась нетривиальная мысль продавать информационно-справочные системы для персональных компьютеров. Началось это поздней осенью 1993 года, когда мы ставили нашу АСУ "Менеджер" в Шаховской. Шаховская - это райцентр и станция по Рижской железной дороге, электричка туда идёт 3 часа, и ходят они туда тоже раз в три часа. Как-то утром я собирался ехать в Шаховскую, но опоздал на электричку - приехал на платформу Дмитровская на 5 минут позже, чем надо. Поездку пришлось отложить, но домой я вернуться тоже не мог - на Савёловской дороге начался перерыв, и ближайшая электричка до Дмитрова была тоже через три часа. Чтобы как-то убить время, я отправился на Ленинский проспект, в магазин "Электроника" - в институтские годы я любил туда ездить, посмотреть на новинки бытовой электроники. На этот раз в "Электронике" помимо бытовой техники появились уже и какие-то компьютерные вещи - дисководы, материнские платы, клавиатуры. В том числе там продавались дискеты с какими-то программами, сейчас уже не помню - какими именно. Времени у меня было много, я смотрел на дискеты и думал: "А ведь можно заняться тем же".
   Приехав домой, я заготовил несколько 5-дюймовых дискет на 360 Килобайт с простенькими игрушками и тренажёром клавиатуры и через несколько дней снёс их в один из дмитровских коммерческих магазинов. Тогда большинство промтоварных магазинов стали коммерческими, а поскольку товаропотоки нарождающегося капитализма ещё не наладились, они охотно брали на реализацию товары у частных лиц по принципу комиссионного магазина. Этим я и воспользовался. Главной проблемой было объяснить товароведу, что же за товар я предлагаю - компьютеры тогда были не очень распространены, и многие впервые видели компьютерные дискеты. Мой специфический товар пользовался относительным успехом - несколько штук купили. Это вызвало у меня прилив энтузиазма, и я решил продавать также и какие-то свои программы. Это были не угрызения совести по поводу пиратства, а скорее острый приступ жажды славы и самоутверждения. Деньги от продажи дискет получались чисто символические, их хватало только на разжигание этой самой жажды самоутверждения. Впрочем, тогда я не был озабочен проблемами экономической эффективности своих затей, меня интересовало - реализуемы ли они в принципе?
   Осталось придумать - какой программный продукт делать для свободной продажи? Сугубо технические программы типа нестандартного форматирования дискет явно не годились, кроме того, они бы занимали слишком мало места на дискете. Я считал, что мой программный продукт должен иметь объём, сопоставимый с ёмкостью дискеты - то есть порядка 360 Килобайт. Поскольку у меня были ещё свежи воспоминания о работе над дмитровским телефонным справочником, я подумал - надо сделать электронный вариант дмитровского телефонного справочника. Тем более что компьютерный вариант текста справочника у меня был. Программу тоже писать не пришлось - у меня осталось программное обеспечение от АИС "Кристалл", которую так и не сделали в НИИМА "Прогресс". А в этом программном обеспечении была замечательная справочная система - по типу гипертекстовой справки, к тому времени уже очень распространённой в серьёзных программных продуктах типа Turbo Pascal. Осталось только определённым образом структурировать данные о дмитровских предприятиях. На это у меня ушёл примерно месяц. В бумажном телефонном справочнике сведения о предприятиях располагались по алфавиту - заводы на букву "З", фабрики на букву "Ф". В электронном справочнике я структурировал предприятия по роду деятельности - административно-правовые, промышленные, здравоохранение и т.д.
   После продажи первых двух дискет со справочником моему энтузиазму не было границ. Я решил сделать глобальную справочную систему по всей Московской области. Для этого мне были нужны телефонные справочники и другие сведения по всем районам области. В 1995 году я начал охоту за телефонными справочниками. Я ездил по райцентрам, разыскивал там узлы связи и покупал там справочники. Поскольку в то время я ставил нашу АСУ "Менеджер" в Талдоме, Домодедово, Шаховской и Серпухове, то полный список адресов районных узлов связи у меня был. Проблема была в том, как их найти на местности - схем городов у меня не было. Пришлось осваивать навыки ориентирования в незнакомых городах - это оказалось очень увлекательным занятием. Потом я испытал свой навык в Борисполе Киевской области - в украиноязычном городе я нашёл узел связи и купил телефонный справочник через 10 минут после того, как вышел из автобуса на центральной площади. К началу 1996 года у меня было уже примерно 20 телефонных справочников городов Московской области, и это при том, что в некоторых городах справочники издавались очень давно, и мне их купить не удалось. В своих перемещениях по области я пользовался электричками - благо почти во все города можно добраться по железной дороге. На автобусе я ездил только в Троицк. В пылу своих изысков и побывал даже в Твери и Туле, разумеется, купив и там телефонные справочники. Электричка в Тулу уходила с Курского вокзала примерно в 7 утра, и, чтобы успеть на неё, мне пришлось выехать из Дмитрова на 4.50. Кстати, этот маршрут мне пригодился потом, когда мы ставили АСУ "Менеджер" в Узловой Тульской области.
   Частая езда на электричках навела меня на ещё одну мысль - сделать электронное расписание электричек всей Московской области. Мыслилось это так - я задаю станции отправления и прибытия и интервал времени, а программа выдаёт список всех электричек, отправляющихся в заданный интервал и останавливающихся на этих станциях. Этой идеей я заразил свою жену Лену, которая решила вспомнить свою институтскую молодость, когда она писала программы для управления базами данных на Ребусе. На себя я взял постановку задачи и добычу данных (расписаний), а Лена занималась разработкой структур баз данных и непосредственно программированием на FoxPro. По ходу дела выяснились дополнительные обстоятельства: помимо десяти железнодорожных направлений от Москвы - Белорусского, Горьковского, Казанского, Киевского, Курского, Ленинградского, Павелецкого, Рижского, Савёловского, Ярославского, было ещё одно - Большое Кольцо, по которому тоже ходят электрички; кроме того, электрички могут переходить с направления на направление, например, электричка выходит из Дмитрова, переходит на Белорусское направление и идёт до Усово. По сравнению с этими обстоятельствами такая вещь, что направления ветвятся, то есть, например, поезд от Савёловского вокзала может идти до Савёлова, а может до Дубны, казалась пустяком. Но Лена успешно справилась с этими хитростями, решив их в структуре баз данных и в алгоритме программы. Осталась главная задача - огромный объём информации, который предстояло ввести. Одних только остановок электричек в пределах прямого сообщения от Москвы оказалось 715. Решать задачу надо было только целиком, то есть вводить сведения о всех электричках по всем направлениям, неполные данные делали бы систему бессмысленной. Кроме того, без полных данных было бы трудно отладить программу. Сбыт получившейся вещи я представлял себе так - дистрибутив системы я продам на Митинском и Царицинском радиорынках "писателям", которые там торгуют дискетками с программами (компакт-диски тогда только появлялись, в основном программы на радиорынках тогда продавались на дискетах). Первая версия программы "Расписание электричек 95/96" была готова к концу марта 1996 года. Ввод данных и программирование заняли месяц упорного труда, но мы с Леной делали всё в едином порыве. Продавать программу "писателям" на рынке можно было только один день - на следующий день она бы разошлась уже без нашего участия и совершенно неконтролируемо. Для распространения я выбрал субботу - самый базарный день в Митино. Это было 30 марта 1996 года. За этот день мне удалось продать 11 дискет на 145 тысяч рублей (тогда ещё были тысячи, курс доллара был примерно 6000 рублей). На следующий день я отправился на Царицынский рынок. Он расположен между двумя железнодорожными путями у станции Царицыно и по площади существенно меньше Митинского. Там удалось продать ещё 5 дискет на 65 тысяч рублей. Деньги были небольшие (мягко сказано!), но результат был достигнут - нашу продукцию покупали!
   Следующее расписание я запланировал выпустить в конце июня. Расписание электричек каждый год меняется в последнее воскресенье мая, но нам нужно было время на ввод данных. Кроме того, в новую версию были внесены дополнения: во-первых, мы сделали возможность просмотреть схемы направлений, которые были сделаны в виде чёрно-белых картинок в формате BMP; во-вторых, можно было получить небольшую справку по каждой станции. В качестве важных сведений я ввёл информацию о ближайших населённых пунктах, о проходящих мимо автобусных маршрутах и о местонахождении привокзального туалета. Последнее по моему опыту путешествий за телефонными справочниками мне казалось довольно важным. Бывая в течение мая на Митинском рынке, я внимательно оглядывал лотки торговцев "софтом" и с радостью замечал там наше расписание. Некоторые даже меня узнавали и спрашивали, когда будет новое расписание. Слышать это было очень приятно. Ударными темпами мы с Леной подготовили новый вариант, и в субботу в середине июня я вновь отправился на Митинский рынок. На этот раз удалось продать десять дискет, но по более высокой цене - всего получилось 180 тысяч. Но мои планы развивались существенно быстрее финансовых результатов, я сформулировал их так: проект N 1 - расписание электричек Московской области; проект N 2 - телефонный справочник всех городов Московской области; проект N 3 - объединённая справочная система всей России, включающая расписание электричек, автобусов и телефонные справочники (во как!). Я даже стал думать, как организовать сбор информации и во сколько это обойдётся. О том, как это окупится и окупится ли вообще, я особо не задумывался.
   Осенью 1996 года я бродил по Митинскому рынку и рассматривал продающиеся на лотках компакт-диски. Тогда их стало появляться всё больше, а дискеты стали менее популярны. На одном сборнике информационных систем меня заинтересовала среди прочих одна строчка: "Расписание электричек". Я купил этот диск, и дома понял, что там записано именно то, о чём я подумал - наше "Расписание электричек 96/97". Наш продукт получил признание у "писателей", а компакт-диски наверняка делались тысячными тиражами, так что мы получили определённую известность.
   Эта известность принесла неожиданный результат - 9 декабря 1996 года на имя нашей организации пришёл факс с просьбой позвонить по такому-то телефону. В расписании в справке об авторах я указывал номер факса на переговорном пункте, на него-то факс и пришёл. Заинтригованный, я позвонил по указанному номеру. Собеседник назвался Олегом Борисовичем Оржевским. Ему попало в руки наше расписание, и у него есть много замечаний и предложений, он даже перерисовывает схемы. Он предложил когда-нибудь созвониться и встретиться. Созвонились мы уже в начале января. И вот 13 января 1997 года я поехал в Коньково, совершенно не представляя, куда и к кому. Квартира в шестнадцатиэтажке на окраине Москвы. Дверь открыл пожилой худощавый человек, один глаз его смотрел в сторону, другой - прямо на меня. Почему он предложил встретиться? Ему понравилась наша программа - "Расписание электричек", из неё он и взял номер нашего факса. Это было необычно - понравилась вещь, и захотел увидеть автора. Удивляло и другое - строгое обращение на "Вы" и по имени-отчеству, мягкость и деликатность в разговоре, жёсткость и даже безаппеляционность в суждениях, огромный кругозор и глобальность мышления. И главное - удивительной изящности инженерное мышление.
   Первая встреча закончилась простым: "Заезжайте!" Встречи стали регулярными, хотя и нечастыми - раз в несколько месяцев. Отчасти из-за неблизкой дороги, отчасти от того, что просто надо было прийти в себя. От новой информации, от необычности суждений, от стремительности мысли в постоянных спорах. Спорили обо всём - о нашей программе "Расписание электричек", о том, через какие города проходит железная дорога Воронеж-Москва, и, конечно же, о политике. Олег Борисович смотрел в будущее пессимистически и моего юношеского оптимизма не разделял. Политические темы вызывали наиболее сильные споры. В тот момент, когда разговор уже шёл на повышенных тонах, и казалось, дальше последует переход на личности, Олег Борисович вдруг совершенно спокойным голосом говорил: "А пойдёмте пить кофе?".
  
   Однажды я застал его на кухне с электрочайником в руках. Вопрос - "А как электрочайник выключается, когда вода закипает?" застал меня врасплох. Я высказал несколько предположений - биметаллическая пластина, давление пара - но сам же их опроверг и спросил: "Ну и как же?" "А я сам ещё не разобрался" - ответил Олег Борисович. Другой раз разговор зашёл об охлаждении процессора в персональном компьютере. Олег Борисович заявил: "Охлаждать процессор вентилятором - это некрасивое инженерное решение. Потребление электричества, шум, снашивающиеся подшипники. Гораздо лучше использовать радиатор. А чтобы повысить эффективность теплоотвода, радиатор можно сделать полым, и наполнить его насыщенным паром жидкости. В холодной части радиатора пар конденсируется, отдавая тепло. Жидкость стекает в горячую часть радиатора, где тепло процессора тратится на испарение жидкости. Никакого дополнительного расхода электричества, никаких движущихся частей, конструкция практически вечная, а эффективность теплоотвода за счёт фазового перехода жидкости гораздо выше, чем при обдуве вентилятором". Я тут же возразил, что трудно подобрать дешёвую и неядовитую рабочую жидкость, добиться надёжной герметичности, да и себестоимость такой конструкции будет высока. Олег Борисович согласился, но скорее из вежливости. Совсем недавно узнал, что именно такую конструкцию фирма Termaltake использовала для охлаждения мощных видеокарт.
   Однажды Олег Борисович рассказывал случай из своей работы: "У нас в институте стояли вакуумные насосы. Когда они работали, они сильно нагревались, и их охлаждали проточной водой, которая текла через водяную рубашку в корпусе насоса. Но в воде всегда содержатся соли, и в полостях водяной рубашки образовывалась накипь, которая забивала каналы. Насосы перегревались и вставали. Приходилось их разбирать и чистить каналы от накипи. Я долго думал, как с этим бороться, и выяснил, что добавление уротропина в воду предотвращает образование накипи. Уротропин действует как ингибитор. Уротропин обычно используется в медицине как мочегонное средство. Тогда я пошёл в медпункт и попросил у медсестры пару упаковок уротропина. Вы бы видели, как удивлённо она на меня смотрела!"
   Другое наблюдение из области практической химии Олег Борисович сделал в санатории: "У нас там давали чай. Я не знаю, из чего они его делали, но если он постоит в стакане, то на стенках оставался тёмный налёт, который нельзя было смыть, ни соль, ни сода не помогали. А на следующий день давали компот из сухофруктов. На вкус он был так себе, но этот налёт от чая смывал без остатка. Постоит несколько часов - и стакан чистый".
   Олег Борисович был страстным автолюбителем. Каждое лето он на своём "Москвиче-412" ездил в Воронеж, где у него от родителей остались полдома. Раньше на этом "Москвиче" он с супругой объездили полстраны, о чём он с удовольствием любил вспоминать. При этом добавлял: "Конечно, на машине совсем не то ощущение. Вот когда я был помоложе, я много ездил на тяжёлом мотоцикле". Тем не менее он свои традиционные поездки в Воронеж не оставил даже после сердечного приступа. Я с жалостью смотрел, как он с трудом справляется с одышкой, дойдя от комнаты до кухни, и недоверчиво спрашивал: "Как же вы поедете?" Олег Борисович невозмутимо отвечал: "Ну, в машине будет проще. Я ведь буду сидеть".
   До пенсии Олег Борисович работал в НИИ технического стекла Министерства авиационной промышленности. О работе он рассказывал немного, а я не расспрашивал - понимал, что не всё можно рассказывать. Но о некоторых вещах он вскользь упоминал - например, о том, что его лаборатория делала стёкла для мавзолея Ленина. Или жаловался на пилотов стратегических бомбардировщиков: "Мы им предложили вообще убрать остекление кабины, то есть не делать окошек в кабине пилотов. Потому что стёкла приходится металлизировать, чтобы подогревать их для предотвращения обледенения. А ведь металлизированное стекло - это фактически зеркало, существенно увеличивается отражение радиоволн, самолёт становится более заметен для локаторов. Собственно, в полёте смотреть нечего, обзор нужен только при взлёте и особенно при посадке. Мы предложили сделать монитор в кабине, который при посадке показывает абстрактный вид аэродрома, а видимую высоту, крен, скорость отображает фактическую - на основании данных приборов. Но лётчики упёрлись - вот дай им небо, хоть с ладошку, но чтобы настоящее. Так эту идею до конца и не довели". Как-то при обсуждении нашего областного справочника речь зашла о городе Жуковском. Олег Борисович сказал: "Был я там один раз, ездил на совещание по советскому "стелсу". Я заинтересовался: "А можно рассказать?" Олег Борисович махнул рукой: "Только одно совещание и было, больше я туда не ездил. Да ерунда этот "стелс", потому что отражение радиоволн - не главный демаскирующий фактор. Можно его снизить почти до нуля, а инфракрасное излучение от двигателя всё равно никуда не денешь". Об одной своей работе он вообще сказал необычно: "Была одна тема, довольно перспективная, можно было сделать удачную вещь. Но я отказался, не стал по ней работать, какой-то предлог придумал, и отказался". Я удивился - почему, ведь тема перспективная? Он ответил: "Тогда как раз началась война в Афганистане. А если бы эта вещь получилась, а она получилась бы, то это давало бы очень большие преимущества нападающей стороне. И я не стал этого делать".
   Уже третий выпуск "Расписания электричек" пошёл с рисунками Олега Борисовича. Всего мы сделали шесть выпусков расписания - 95/96; 96/97; 97/98; 98/99; 99/2000; 2000/2001. Интерфейс при этом совершенствовался слабо, основные усилия уходили на ввод данных. Но эта затея явно заходила в тупик. В Интернете появились похожие интерактивные расписания, сделанные по очень похожему на наш принципу. У меня возникло подозрение, что тот, кто его делал, явно видел нашу программу. Кроме того, "писатели" перешли с дискет на компакт-диски, наше расписание не могло занять весь объём диска, а искусственно увеличивать объём, например, вставлением бестолковых картинок, мне не хотелось. Короче, несмотря на полезность и оригинальность, коммерческая ценность создания новых выпусков "Расписания электричек" приблизилась к нулю.
   Надо было принимать волевое решение о закрытии проекта. Опыт по этой части у меня уже был - несколько лет назад после долгих мучений и сомнений я закрыл наш проект "Менеджер". Так что прекращение работ по расписанию далось мне проще. А вот Олег Борисович расстроился, по большей части из-за того, что я прекратил работы и по областному справочнику. Олег Борисович потратил немало усилий на подготовку рисунков схем районов. Но работа на расписанием и справочником отнимала много времени, а денежной отдачи не предвидилось. Короче, в конце концов от проекта "1-2-3" остался только электронный Дмитровский телефонный справочник, с которого всё и началось. Со временем мы добавили туда схемы районов города с домами, фотографии улиц, периодически уточняли телефоны и названия организаций. Денег это не приносит, но знакомым нравится, да и самим пользоваться удобно.
   Побочным следствием жизненного цикла проекта "1-2-3" для меня стал неожиданный вывод - трудно начинать новую затею, но гораздо труднее закончить старую. Не откладывать на потом, зная, что "потом" не будет, а чётко сказать себе и окружающим - всё, закончили. Как выяснилось, принятие такого решения, при всей его необходимости - вещь довольно неприятная. Но жизнь состоит не только из приятных вещей.
  
  

20. ЕС-1841 - последнее слово советского компьютеростроения.

  
   С обретением офиса наши дела пошли в гору. Это было начало 1997 года, курс доллара был стабилен, у российских денег отрезали три нуля, и тысячи вновь превратились в рубли. Организации и частные лица стали активно покупать вычислительную технику, и мы тоже поддались соблазну подзаработать на торговле компьютерами. Таскать на себе мониторы было тяжело, тем более что они становились всё больше - 14-дюймовые выходили из моды, всё больше покупали 15 и 17-дюймовые модели, и я решил купить автомобиль. Это событие по времени совпало с вселением в офис. Вся первая половина 1997 года ушла на выплату долгов, возникших при покупке автомобиля, и непосредственно к его эксплуатации вместе с хозяйкой (автомобиль был оформлен на мою жену Лену) мы приступили только в сентябре. Автомобиль назывался "Рено-21", и был он похож на "Москвич-2141", сходство усиливалось тем, что предыдущий владелец после аварии поставил фары от "Москвича-2141" (поворотники он поставить не удосужился, и в тёмных провалах рядом с фарами подслеповато мигали голые лампочки). Но несмотря на свой возраст - 1986 год выпуска, автомобиль выглядел гораздо солиднее, чем "Москвич", даже несмотря на вмятину в лобовом стекле, которая возникла у предыдущего владельца при аварии.
   Поздней осенью 1997 года мы начали регулярные поездки в Москву за комплектующими. Всю неделю я собирал заказы и деньги, а в субботу Лена садилась за руль, а я на правое сиденье, и мы отправлялись в столицу (прав у меня тогда не было, и мне отводилась роль штурмана). Опытным путём выяснилось, что в машине помещается три комплекта - три монитора, корпуса и принтера, и два человека - водитель и пассажир. По Москве мы особо не колесили, в основном ездили в офис "Ф-Центра" на Мантулинской, недалеко от метро "Улица 1905 года", а Савёловского радиорынка тогда ещё не было. В среднем за поездку накупалось комплектухи на $1000, я использовал термин "осваивалось $1000". Но когда в конце декабря 1997 года я подвёл итоги, выяснилось, что особой прибыли не получилось, едва-едва хватало на бензин. Тогда я пришёл к выводу, что торговля - это неправильное занятие, и надо заниматься обслуживанием и ремонтом. Как-то вечером мы курили с моим одноклассником Димкой Кузнецовым на лестнице перед его квартирой (то есть курил он, а я поддерживал разговор). Димка поделился своей мечтой - открыть такой магазин, где можно было бы купить аудио и видеокассеты, радиоаппаратуру, телевизоры, а также всякую мелочь к бытовой радиотехнике. В ответ я поделился своими планами - сделать компьютерную мастерскую на манер будки на Митинском радиорынке, где можно было бы починить и модернизировать компьютер, продать, купить или поменять компьютерные запчасти. С тех пор прошло семь лет. Димка Кузнецов стал совладельцем сети магазинов "Кино и музыка", а я ремонтирую компьютеры. Можно сказать, мечты одноклассников сбылись.
   К концу 1997 года выяснилась и ещё одна вещь - наша машина оказалась весьма своенравной, заводилась, и что самое обидное - глохла случайным образом. Чашу нашего терпения переполнил случай, когда машина заглохла на окраине города, когда мы везли новогоднюю ёлку. Надо было искать правильного автослесаря. И такой человек нашёлся - им оказался Евгений Васильевич Зайцев, которому я собирал компьютер осенью 1997 года. Созвонившись и встретившись с ним, я спросил - как бы ему показать машину? Он ответил: "Не вопрос, подъезжай. Сейчас я тебе нарисую, как ехать. Короче, едешь в сторону Загорска, проезжаешь Жестылёво, потом ещё 5 километров по трассе, потом заворачиваешь налево, и там ещё километров 10. Потом въезжаешь в деревню, а там к моему дому дорога накатана - мимо не проедешь". В пасмурный февральский день мы отправились в дорогу. В общем, как ехать, он описал правильно. Так началось наше знакомство. В силу разницы в возрасте, а Зайцев старше меня на 17 лет, я до сих пор называю его на "Вы", хотя он всем представляется по имени - "Женя". Надо сказать, что первое время его самоуверенность меня просто выводила из себя. Ну а как ещё можно реагировать на его безапелляционные заявления: "Эта деталь работать не будет", а ведь он её даже из моих рук не взял! При этом его высказывания были на редкость едкими. На мой взгляд, такое поведение никак не вязалось с его возрастом. Впрочем, мне он отвечал тем же. Побывав у меня на работе, он в своей манере заявил: "Как ты можешь ремонтировать компьютеры, у тебя ведь даже осциллографа нет. Я сам радиолюбитель. Да таким паяльником, как у тебя, даже кастрюли не запаяешь! Я вообще не понимаю, чем ты занимаешься!" Присматривались мы друг к другу, наверное, больше года. Я признавал его авторитет как-то постепенно, а он признал мой профессионализм за один раз. Как-то он подъехал со своим сыном Мишкой ко мне на работу за новой видеокартой себе домой. Я спросил: "Сами поставите?" "Да уж как-нибудь" - скептически глянув, ответил Зайцев. Мне надо было куда-то отойти, через час возвращаюсь - Зайцев с Мишкой стоят на лестнице у меня на работе: "Поехали. У нас ни новая, ни старая видеокарты не работают". "Ну поехали". Приехали, я сначала вставил старую видеокарту - всё работает, потом новую - всё в порядке. Зайцев поразился: "А у нас ничего не работало - мы и так, и эдак. Я гляжу, тебя компьютеры боятся так же, как меня машины". Короче, я завоевал его признание. А это дорогого стоило, как я понял позднее, когда говорил с людьми, знавшими Зайцева раньше. Многие называют его не иначе, как "Железный Бог", и считают, что он может починить всё. Также я имел не одну возможность убедиться, что в электронике он разбирается не хуже, чем в автомобилях. Правда, как я считаю, только в аналоговой - в телевизорах, магнитофонах. В компьютерах я его авторитет так и не признал. Как-то Зайцев заявил: "Вот будет у меня свободное время, я научусь программировать". Я спросил: "На чём?", имея в виду - на каком языке программирования. "Как на чём?" - удивился Зайцев - "На компьютере". "Понятно" - переглянулся я с Леной, которая присутствовала при этом. - "Рация на бронепоезде". Зайцев заметно обиделся. Это была моя маленькая месть за его многочисленные высказывания о "прокладке между рулём и сиденьем" и шутками надо мной, что меня жена возит (я получил водительские права почти на два года позже Лены).
   Рассказывая о своём стаже радиолюбителя, Зайцев любит вспоминать, как в 17 лет он на Загорском оптико-механическом заводе паял электронику для спутников "Молния". Когда мы стали работать вместе, я увидел запись в его трудовой книжке - он работал на ЗОМЗе с 1966 по 1968. Как-то я спросил его: "А для советской лунной программы Н-1 не вы электронику паяли? Её тоже делали на ЗОМЗе в те годы". "Нет" - ответил Зайцев - "Это другие делали, а я для "Молнии" паял". "А на Луну Н-1 так и не полетела" - сказал я. "Это не из-за меня" - быстро ответил Зайцев - "Я всё точно делал, а потом ещё ОТК и военная приёмка проверяли. Я тогда молодой был, не ошибался".
   Как-то летом, когда я заехал в деревню к Зайцеву, он озадачил меня заявлением: "Мне тут компьютер принесли, тебе не нужен?" Судя по тону, это была шутка, но в чём соль, я не понял. Зайцев подвёл меня к столу на веранде, где рядом с пучками лука лежали чёрные пятидюймовые дисководы и ещё какие-то блоки, явно вычислительного назначения, но не от персоналки. "Вот, военные из соседней части принесли. Говорят, может, тебе пригодится. А я отсюда только блок питания взял, а остальное всё цифровое, мне это не нужно. Ещё корпус есть, вон в телеге лежит" - Зайцев кивнул на тележку, куда он сваливал мусор, чтобы потом вывезти на свалку. Корпус был по размерам от персоналки, но по форме - вроде нет. Подойдя поближе, я прочитал на нём - "ЕС-1841". Теперь я понял суть шутки - военные списали старый компьютер и приволокли его Зайцеву как местному умельцу, у которого каждая вещь находит своё место, а он решил надо мной подшутить - мол, молодой ещё, такую технику не видел. Но я на шутку не повёлся, а сказал: "Дисководы мне не нужны, жёсткий диск такой на 5 Мегабайт, тоже советский, у меня есть, а вот платы я возьму". Тут уже Зайцев удивился: "На что тебе этот хлам? Разве что в вот этих маленьких конденсаторах драгметаллы есть, продать можно". Но я ответил: "Возьму для коллекции".
   Конечно же, Зайцеву удалось меня удивить - я думал, такую технику уже давно выбросили. В своё время я видел все три IBM-совместимых советских компьютера - ЕС-1840, Искру-1030 и Нейрон. Когда я в 1988 году писал диплом, кафедра "Электроника" в МИИТе получила пару ЕС-ок, правда, студентов к ним не подпускали, на них аспиранты играли в игрушки, и хотя мониторы были чёрно-белые, по сравнению с Тетрисом на "Электронике-60" это был невероятный прогресс. "Искру-1030" я видел в Ефремовском узле связи в 1993 году, когда ездил туда ставить наш "Менеджер". Тамошний главный инженер уже в то время ломал голову, как избавиться от этого хлама. А Нейрон я видел в "Прогрессе" - когда все ударились в бизнес, начальник 60-го отдела Костычев откуда-то его приволок, чтобы перепродать. В самом "Прогрессе" советских компьютеров не было. Костычев попросил нас поставить на него ДОС, но нам, насколько я помню, это так и не удалось - Нейрон не читал пятидюймовых дискет на 1,2 Мегабайта с наших отдельских персоналок - его дисководы были рассчитаны на ёмкость 360 Килобайт, а когда мы засунули в Нейрон дискету, которая к нему прилагалась, от неё отклеилась самоклеящаяся полоска, которая закрывала прорезь защиты от записи, и застряла в дисководе. В течение получаса мы стержнем от шариковой ручки выковыривали из дисковода эту зелёную полоску под аккомпанемент пожеланий Костычеву, что с этим Нейроном надо сделать (Костычев не присутствовал). Когда же наконец удалось выковырить эту полосочку, выяснилось, что это обычный кусочек зелёной изоленты, причём очень плохо клеящейся. Сам Нейрон состоял из двух железных ящиков, сквозь вентиляционные щёлки просматривалась плотно напиханная электроника - похоже, ни о какой аппаратной совместимости речи не шло.
   И вот я получил в своё распоряжение внутренности ЕС-1841 - самой массовой IBM-совместимой советской персоналки. Они представляли из себя пять плат одинакового размера - примерно 20 на 23 сантиметра. Платы соединялись вместе посредством объединительной платы - "корзины", на которой никакой электроники не было. Наверное, в такой конструкции был какой-то дальний расчёт, но она не имела ничего общего с родным IBM PC. Там всё устроено по-другому - основой является материнская плата, на которой находится процессор, ОЗУ, ПЗУ и разъёмы стандартной шины расширения - ISA, а уж в неё можно вставлять любые другие устройства - видеоадаптеры, контроллеры и прочее. Этот принцип устройства персоналок не изменился с 1981 года и по сей день, только шину ISA с частотой 14 Мегагерц и разрядностью 16 бит сменила PCI с частотой 32 Мегагерца и разрядностью 32 бита. Такое устройство персоналок позволяет легко менять конфигурацию и использовать платы расширения любых фирм, так как спецификация шины стандартизована и общедоступна. Мало того, изначально фирма IBM не патентовала спецификации шины ISA, а наоборот, раздавала их всем желающим, чтобы как можно больше фирм производило платы расширения для IBM PC. В воспоминаниях об этом написано, что причиной было то, что IBM не успевала сама разработать видеоадаптер и другие контроллеры, и поэтому рассчитывала на сотрудничество с другими фирмами, но это имело и другую сторону - другие фирмы получили свою часть рынка. Именно поэтому IBM PC стала самой распространённой персоналкой в отличие от Apple, который появился раньше и был более совершенен, но его структура была запатентована и другие фирмы не имели права её воспроизводить. Впоследствии IBM тоже наступила на эти грабли, запатентовав архитектуру MicroChannel для своих персоналок PS/2. В результате от PS/2 прижился только разъём клавиатуры PS/2.
   От ЕС-1840 и её менее распространённых собратьев по несчастью - Нейрона и "Искры-1030" - не прижилось ничего. Кстати, все три эти машины были похожи и имели одинаковые характеристики, но разрабатывались в разных ведомствах - ЕС-1840 в Минрадиопроме, Искра - в МЭПе, Нейрон - в Минприборостроении (если не ошибаюсь). Это к вопросу об отсутствии конкуренции при социализме. Почему ни одно из ведомств не повторило архитектуру IBM PC - я не понимаю. По многочисленным воспоминаниям, все советские разработчики вычислительной техники имели в своём распоряжении IBM PC, да и документацию наверняка можно было получить. Тем более что ЕС-1840 разрабатывал НИЦЭВТ, который в начале 70-х копировал IBM-360, возможно даже, этим занимались те же люди. В воспроизведении IBM PC технически не было ничего сложного - тот же двухслойный текстолит, те же микросхемы серии 74SN, которые у нас были повторены в серии К555, и микросхемы ещё от микропроцессорного набора i8080, которые в Советском Союзе выпускались под серией К580. Единственное отличие - в советских персоналках использовался процессор К1810ВМ86 - аналог i8086, а в IBM PC - i8088. У i8086 внешняя шина данных 16 бит, а у i8088 - 8 бит. Фактически i8088 - это упрощённый i8086. 8-битная шина данных и позволила использовать в IBM PC микросхемы от 8-битного набора i8080 - они к тому времени давно выпускались, были дёшевы и доступны. А нашим прошлось городить 16-битный огород, хотя всё равно использовались микросхемы 580-й серии - например, К580ВВ55 (двунаправленный параллельный контроллер, аналог i8255). Наверное, это объясняется тем, что советская промышленность к тому времени уже повторила i8086 (под названием К1810ВМ86), а i8088 повторять не стала. С другой стороны - а чего в этом сложного, i8088 даже чуть проще? В конце концов в ЕС-1840 и 1841 просто стали использовать импортные комплектующие, когда это стало возможно ( с 90-го года). В той начинке ЕС-1841, которая мне досталась, стоит родной i8086 (судя по маркировке, плата изготовлена в начале 1991 года). А вот архитектуру изменять было уже поздно. Кстати, IBM PC у нас всё-таки повторили, но, так сказать, частным образом. Мой одноклассник Димка Кузнецов рассказывал, что в начале 90-х он лично спаял материнскую плату - полный аналог IBM PC из советских деталей, причём печатная плата была заводского изготовления.
   Сейчас я думаю - а имею ли я право обсуждать (и осуждать) устройство ЕС-1841? Ведь она разрабатывалась исходя из технологических, экономических и политических реалий середины 80-х годов. Я всё же считаю, что да, как эксплуатационщик и ремонтник я имею право высказывать свою точку зрению по крайней мере по техническим вопросам. С технологической точки зрения - ну там качество пайки, разводка печатных плат и прочие подобные вещи - ЕС-1841 сделана хорошо, ну разве что за исключением качества разъёмов, но с ними в Советском Союзе всегда было плохо. Но с точки зрения идеологии, архитектуры ЕС-1841 (вся линейка ЕС-184х, а также Нейрон и Искра-1030) - это дорога в никуда. И то, что от них избавились, как только в начале 90-х появилась возможность брать дешёвые азиатские 286-е персоналки - естественное следствие их неудачной конструкции. Я думаю, если бы советские персоналки были бы аппаратно совместимы с IBM PC, от них бы не избавлялись так решительно, а использовали и модернизировали до середины 90-х, пока бы они морально не устарели. Проблема была не только в отставании в элементной базе (в конце концов, можно было бы использовать зарубежные комплектующие или изготавливать свои разработки у них по их технологиям), а в проектировании заведомо неудачных, ни с чем несовместимых вещей.
  

21. Послесловие.

  
   На этом я завершаю эти записки. Возможно, я упустил какие-то интересные события, а может, наоборот, написал о малозначительных. Об этом судить читателю.
   После долгих изысков я примерно понял, как и для чего делалась советская вычислительная техника, и куда она в конце концов девалась. Этому немало помогли рассказы Людмилы Васильевны Власовой, супруги Олега Борисовича. Она в конце 1956-го года приехала на Пензенский завод счётно-аналитических машин, где под началом Рамеева начиналось производство первой серийной советской ЭВМ - "Урал-1". Уже названия первых организаций, получивших "Урал-1", объяснили мне многое. Это московский НИИ-108 (директор А.И.Берг), три воинские части из Капустина Яра, военные из Кзыл-Ординской области. Для непосвящённых поясню - Берг возглавлял комитет по радиолокации; в Кап.Яре находились авиационный полигон Владимировка, полигон баллистических ракет и полигон зенитных ракет. В Кзыл-Ординской области тогда полным ходом шло строительство полигона, позднее названного Байконур.
   Более поздние образцы советской вычислительной техники тоже имели отношение к обороне - в первую очередь к противоракетным системам. К этой сфере я никакого отношения не имел, иначе написать об этом мне бы вряд ли удалось (по слухам, подписку о неразглашении в этих сферах давали на 50 лет). По отзывам в конференциях в Интернете, советские ЭВМ типа М-220 использовались в воинских частях уже в начале 2000-х годов.
   Но, как я понял, позднее советские конструкторы перестали изобретать отечественные велосипеды, а стали использовать в своих изделиях (типа зенитных комплексов С-300 и истребителей Су-27) западные микропроцессоры. Я думаю, в этом проявился здравый смысл отечественных инженеров - зачем выдумывать всё с нуля, если можно взять готовые и проверенные узлы, а разрабатывать только действительно уникальные вещи.
   Поворот к переходу на стандарты IBM наметился в Советском Союзе ещё в середине 60-х. Читая о том, как в Минске под руководством Виктора Владимировича Пржиялковского, главного инженера завода вычислительной техники, а позднее директора НИЦЭВТа (кстати, сокурсника Олега Борисовича Оржевского по Энергетическому институту), разрабатывался совместимый с IBM накопитель НМЛ-67, я был в полном недоумении. Откуда Пржиялковский в 1966 году мог знать, что через несколько лет магистральным направлением советского компьютерного производства станет копирование IBM-360 под маркой ЕС ЭВМ? А ведь споры были нешуточные. Например, Рамеев, конструктор "Уралов", предлагал сотрудничать с французами в противовес американцам. Но на высшем уровне было принято решение в пользу американской техники, и байт стал восьмибитным, а основным языком программистов - английский. Когда в 80-е произошло бурное развитие персональных компьютеров, в СССР уже были подготовлены сотни тысяч специалистов-компьютерщиков, с лёгкостью освоивших новую технику. А что было бы, если бы все инженеры учили французский? Или байт был 9-битным, как в "Уралах"? Я подумал, что советское руководство было далеко не таким глупым, как иногда пытаются представить. Какое-то время я даже думал, что в недрах Старой площади (где находился аппарат ЦК КПСС) стояла машина времени, и высшие функционеры иногда тайком заглядывали в будущее. Ведь как ловко получилось - только появились персоналки, а наши инженеры уже готовы: английский знают, к американской документации привычные. Даже нерасторопность советской промышленности по выпуску отечественных персоналок и косность чиновников не стали помехой - тысячи советских специалистов стали самостоятельно паять "Радио-86".
   У меня даже появилась своя теория на этот счёт: "Запад - технологический придаток России". Западные фирмы разрабатывают новые образцы вычислительной техники, в первую очередь микропроцессоры, а Россия пользуется уже отлаженными изделиями. Все многомиллиардные расходы на НИОКР, на строительство кремниевых фабрик, на издержки в случае неудачи несут западные фирмы, а мы покупаем уже готовые процессоры по розничным ценам и столько, сколько нам нужно. А уж куда мы их приспособим - в игровой автомат или в "Су-27" - это наше дело. Правда, серьёзные супер-ЭВМ типа "Эльбрус" для нужд противоракетной обороны приходилось разрабатывать самим. Но со временем отпала нужда и в них - разработали алгоритмы параллельных вычислений, объединили в кластер сотню персоналок - и готов высокопроизводительный вычислительный комплекс для научных расчётов. Именно по этому пути сейчас и идут наши и белорусские разработчики. Затраты на оборудование небольшие, главное - алгоритм работы и программное обеспечение.
   А что программное обеспечение наши люди делать умеют, я убедился, поговорив с Николаем Алексеевичем Жидяевым - программистом, работавшим в Дмитровском вычислительном центре. Его рассказы о применении методов оптимизации в решении экономических задач и описании системой диф.уравнений тепловых процессов (а эти программы Дмитровский ВЦ писал для Московского института теплотехники - разработчика твердотопливных баллистических ракет) раскрыли мне глаза на то, чем же занимаются настоящие программисты. Под этим впечатлением я сделал стен.газету об истории Дмитровского вычислительного центра, а в нашей комнате на работе в углу организовал музей вычислительной техники из двух витрин. Там я разложил лампы 6Н8С от "Урала-1" (нашёл на помойке в МИИТе), куски от полупроводникового "Урала-14" с базы МВТУ (остались у меня с детства) и другие интересные штуки. Посетителям больше всего нравится ферритовая матрица - ОЗУ образца 1966 года.
   Что же касается людей и организаций, упомянутых в моих записях, то что-то изменилось, что-то осталось прежним. По-прежнему существует НИИМА "Прогресс", даже вывеска осталась прежней. НИЦЭВТ продолжает свою научную деятельность, но не в тех масштабах, как в 70-е. Запрудненский завод выходит из запустения, цеха ремонтируются, уже нет выбитых окон, но кинескопов там больше не делают. Виктор Андреевич Репенков продолжает работать в "Сигме". Сергей Вадимович Шабалин так и не стал начальником узла связи, а остался зам.начальника. Олег Борисович Оржевский умер 28 апреля 2002 года. Слава и Света Титковы с дочерьми уехали в Канаду осенью 2005-го.
   Со временем я проникся уважением к "древним" людям, которые начинали работать на первых ЭВМ. Себя же я стал ощущать малой частью общей компьютерной истории, которая началась задолго до меня, и на мне не закончится. Возможно, я внесу в эту историю что-то своё (тешу себя надеждой), а может, так и останусь безвестным инженером. Короче, как сказал Майкл Науменко в "Песне простого человека":
  
   И если вы меня спросите: "Где здесь мораль?"
   Я направлю свой взгляд в туманную даль,
   Я скажу вам: "Как мне ни жаль,
   Но, ей-Богу, я не знаю, где здесь мораль".
   Вот так мы жили, так и живем,
   Так и будем жить, пока не умрем,
   И если мы живем вот так -
   Значит, так надо!
   Леонов Дмитрий 2002-2006 год.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   [Введите текст]
  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Э.Тарс "Мрачность +2" (ЛитРПГ) | | А.Крайн "Стальные люди. Отравленная пешка" (Научная фантастика) | | В.Кривонос "Магнитное цунами" (Научная фантастика) | | О.Бурцева "Лакуна" (Постапокалипсис) | | Е.Флат "Невеста на одну ночь" (Любовное фэнтези) | | Д.Хант "Вивьен. Тень дракона" (Любовное фэнтези) | | Д.Тихий "Миры Аргентум I. Мрак Иллюзий. ( моя первая книга )" (Боевик) | | Ф.Вудворт "Замуж второй раз, или Ещё посмотрим, кто из нас попал!" (Любовное фэнтези) | | М.Весенняя "Дикий. Охота на невесту" (Любовное фэнтези) | | Кин "Новый мир. Цель - Выжить!" (Боевое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"