# Разрушитель 11 - 20

Мерфи и Уоррен

11. Убей или вылечи, ноябрь 1988 г. 12. Сафари рабов, 1973 год. 13 Кислотный рок 1973 14 Судный день 1974 г. 15 Палата убийств 1974 16. Нефтяное пятно, август 1974 г. 17. Последний военный танец 1974 года 18. Веселые деньги, февраль 1975 г. 19 Священный террор 1975 20 Плей-офф « убийц», май 1989 г. 11 Kill or Cure Nov-1988 12 Slave Safari 1973 13 Acid Rock 1973 14 Judgment Day 1974 15 Murder Ward 1974 16 Oil Slick Aug-1974 17 Last War Dance 1974 18 Funny Money Feb-1975 19 Holy Terror 1975 20 Assassins Play-Off May-1989


***********************************************


* Название: #011 : УБИТЬ ИЛИ ВЫЛЕЧИТЬ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Джеймсу Буллингсворту в его жизни приходило в голову несколько оригинальных мыслей, но его последней было достаточно, чтобы вонзить ему в мозг нож для колки льда, отправить множество правительственных агентов бежать на неизвестные аванпосты и оставить президента Соединенных Штатов задыхаться: ‘Почему это всегда должно происходить со мной?’


Эта дурацкая идея пришла Джеймсу Буллингсворту однажды утром в конце весны, когда он работал волонтером в Лиге улучшения Большой Флориды, где он был волонтером с девяти до пяти, с понедельника по пятницу, в течение последних двух лет. Буллингсворт, как правило, не слишком углублялся в причины происходящего, вот почему он получил эту работу, и прежде чем он начал думать о чем-то новом, ему следовало вспомнить, как он вызвался добровольцем.


Церемония добровольного участия была короткой. Президент банка, где работал Буллингсворт, вызвал его в свой кабинет.


‘Буллингсворт, что вы думаете об улучшении управления в районе большого Майами?’ - спросил президент.


Буллингсворт считал улучшение хорошей идеей.


‘Буллингсворт, как бы ты отнесся к тому, чтобы пожертвовать свое время и усилия Лиге улучшения Большой Флориды?’


Буллингсворт хотел бы это сделать, но это может помешать его карьере в банке.


‘Буллингсворт, это твоя карьера в банке’.


Итак, Джеймс Буллингсворт, который, как известно, не лез не в свое дело, пошел работать на Лигу, пока получал зарплату в банке. Он должен был помнить о странности своего назначения тем весенним утром, когда он заметил, что компьютерная распечатка была неполной.


Он сказал своей секретарше, молодой кубинке с очень высокой грудью: ‘Мисс Карбонал, эта компьютерная распечатка неполная. В ней большие пробелы. Это просто набор случайных букв. Мы не можем отправить его в таком состоянии.’


Мисс Карбонал взяла зеленоватую распечатку и уставилась на нее. Буллингсворт уставился на ее левую грудь. На ней снова был прозрачный бюстгальтер.


‘Мы всегда отправляем это вот так", - сказала мисс Карбонал.


‘Что?’ - спросил Буллингсворт.


‘Мы рассылаем подобные распечатки уже два года. Когда мы отправляем почту в офис в Канзас-Сити, это всегда так. Я разговариваю с другими девушками в других офисах Лиги улучшения по всей стране, и они говорят то же самое. В Канзас-Сити, должно быть, какие-то сумасшедшие, да?’


‘Покажи мне эту грудь", - властно сказал Буллингсворт.


‘Что?’ - спросила мисс Карбонал.


"Распечатка", - сказал Буллингсворт, быстро прикрывая свой листок. ‘Дай мне взглянуть’. Он занялся случайными буквами с большими пробелами. ‘Хмммммм", - сказал Джеймс Буллингсворт, бывший помощник вице-президента одного из крупных банков в районе большого Майами. Идея родилась.


‘Мисс Карбонал, я хочу, чтобы вы достали мне все распечатки, отправленные из нашего офиса в Канзас-Сити’.


‘Зачем тебе это нужно?’


‘Мисс Карбонал, я дал вам инструкцию’.


‘У тебя будет много неприятностей, если ты будешь задавать вопросы. Хочешь взглянуть на эти распечатки, иди сам’.


‘Вы отказываетесь выполнять прямой приказ, мисс Карбонал?’


‘Еще бы, мистер Буллингсворт’.


‘Это все, что я хотел услышать", - угрожающе сказал Буллингсворт. ‘Ты можешь уйти’.


Мисс Карбонал невозмутимо удалилась. Полчаса спустя, когда Буллингсворт ушел на ланч, она окликнула его:


‘Мистер Буллингсворт, не раскачивайте лодку. У вас хорошие деньги, у меня хорошие деньги. Мы не задаем вопросов. Чего вы хотите?’


Буллингсворт подошел к ее столу с большой серьезностью.


‘Мисс Карбонал", - сказал он. ‘Есть способы делать вещи. Правильные, деловые, основательные способы делать вещи. Есть американские способы делать что-то, и это означает знать, что ты делаешь, а не просто тупо, как животное, отправлять искаженные распечатки в течение двух лет. Это означает, мисс Карбонал, понимание того, что вы делаете.’


‘Вы хороший человек, мистер Буллингсворт. Поверьте мне на слово. Не раскачивайте лодку. Хорошо?’


‘Нет", - сказал Буллингсворт.


‘Ты все равно не сможешь получить те другие распечатки. Генриетта Альварес - девушка, которая их делает. Она загружает их в компьютер, проверяет распечатку, чтобы убедиться, что она точная, а затем уничтожает ее. Это то, что ей сказали сделать. И ей сказали сообщать обо всех, кто задает вопросы о распечатках.’


‘Вы не понимаете отваги янки, мисс Карбонал’.


Джеймс Буллингсворт проявил отвагу Янки в ту ночь после того, как все остальные сотрудники Лиги покинули офис. Он взломал запертый стол Генриетты Альварес и, как он и подозревал, обнаружил внутри стопку светло-зеленых распечаток высотой в фут.


Удивленный опасениями своей секретарши, Буллингсворт отнес толстую стопку распечаток в свой кабинет для ознакомления. Его уверенность возросла, когда он прочитал первую строчку каждой распечатки.


Они, очевидно, были зашифрованы, и он, Джеймс Буллингсворт, взломал бы этот код для своего развлечения. Ему нужно было отвлечься на работе, которая занимала всего два часа каждого рабочего дня. Невероятно, что кто-то мог подумать, что такая вещь может долго оставаться незамеченной, подумал он. Они что, дураки в штаб-квартире Национальной лиги улучшения в Канзас-Сити?


Код оказался довольно простым, почти как кроссворд. Сложив распечатки за неделю, пробелы в строках были заполнены. Единственный вопрос заключался в том, в каком порядке буквы должны быть прочитаны.


‘Трагф пу", - нацарапал Буллингсворт и с этими словами снова переложил листы. ‘Фаргт ап’, - и он снова переставил их.


‘Привить", - написал Буллингсворт. Не переставляя компьютерные распечатки снова, он начал переписывать содержимое листов. Он работал всю ночь напролет. Когда он закончил, он скомкал листы и прочитал дело своих рук.


‘Господи Иисусе Христе", - присвистнул он. Он посмотрел через стеклянную дверь, соединяющую его офис с улицей, увидел мисс Карбонал, прибывшую на работу, и махнул ей, чтобы она заходила внутрь.


‘Carmen, Carmen. Посмотри на это. Посмотри, что я выяснил.’


Кармен Карбонал заткнула уши пальцами и выбежала из кабинета. ‘Ничего мне не говори", - завопила она.


Он последовал за ней к ее столу. ‘Эй, не бойся", - сказал он.


‘Ты, мой тупица", - сказала она. ‘Ты большой, глупый мужчина. Сожги это вещество. Сожги это вещество’.


‘Разве тебе не интересно, чем мы на самом деле занимаемся?’


‘Нет’, - закричала она, всхлипывая. ‘Я не хочу знать. И ты тоже не должен хотеть знать. Ты такой тупой. Тупой’.


‘О, Кармен", - сказал Буллингсворт, успокаивающе кладя руку на ее вздымающееся плечо. ‘Прости. Если тебе от этого станет лучше, я все сожгу’.


‘Слишком поздно’, - сказала она. ‘Слишком поздно’.


‘Еще не слишком поздно’, - сказал он. ‘Я сожгу это сейчас’.


‘Слишком поздно’.


С большой помпой Буллингсворт отнес все копии распечаток в отдельную ванную комнату в своем офисе и сжег их, образовав удушающий легкие дым.


‘Теперь ты счастлива?’ он спросил мисс Карбонал.


‘Слишком поздно", - сказала она, все еще плача.


‘Я сжег все", - улыбнулся он.


Но Буллингсворт сжег не все. Он сохранил свои записи, в которых, среди прочего, объяснялось, почему его банк был готов выплачивать ему зарплату за волонтерскую работу в Лиге улучшения Большой Флориды. Это также объяснило ему, почему так много чиновников Флориды внезапно были так успешно обвинены в откатах и вымогательстве. Это даже дало ему намек на то, как пройдут предстоящие местные выборы и почему.


Буллингсворт внезапно почувствовал огромную гордость за свою страну, уверенный в том, что Америка делает для борьбы с распадом нации больше, чем кажется на первый взгляд. Гораздо больше.


Только одна вещь в заметках беспокоила его. Это был раздел о предлагаемом повышении зарплаты для утверждения Фолкрофтом, кем бы Фолкрофт ни был.


Каждый на его уровне в Лиге получал прибавку в 14 процентов, а его повышение составляло 2,5 процента без учета инфляции. Он решил, что не позволит этому беспокоить его, потому что он все равно не должен был знать о несправедливости. Он выбросит это из головы. И если бы он сделал это так, как планировал, он был бы жив, чтобы получить неинфляционную прибавку к зарплате в 2,5 процента.


Но его решимость испарилась позже в тот же день, когда он встретился с президентом трастовой инвестиционной компании Большого Майами и поинтересовался, почему ему повысили зарплату всего на 2,5 процента. Президент, считавший себя экспертом в области производственных и человеческих отношений, сказал Буллингсворту, что ему жаль, но никто из тех, кто был отдан в аренду "Лиге улучшения", не получал более 2,5 процентов.


‘Вы уверены?’ - спросил Буллингсворт.


‘Я даю тебе слово банкира. Я когда-нибудь лгал тебе?’


Первое, что сделал Джеймс Буллингсворт, это выпил. Мартини. Двойной. Затем он выпил еще мартини. И еще после этого. А когда он вернулся домой, он сказал своей жене, что, если она упомянет, что он пил, он разобьет ей сердце, отметил, что она все это время была права насчет того, как банк использовал его, надел новый пиджак, аккуратно переложив записную книжку во внутренний карман, и вылетел из дома, крича, что он ‘собирается показать этим сукиным детям, кто такой Джеймс Буллингсворт’.


Сначала он поиграл с идеей разоблачения Лиги улучшения в Miami Dispatch. Но это могло привести к его увольнению. Затем он подумал о конфронтации с президентом банка. Это принесло бы ему больше денег, но где-то по пути президент банка заставил бы его страдать.


Правильный курс действий пришел к нему, когда он переключился на бурбон. Бурбон фокусировал разум, возвышал его до осознания человеческих отношений, которые невозможно понять в простом джине и вермуте.


Бурбон сказал ему, что каждый сам за себя. Это был закон джунглей. И он, Джеймс Буллингсворт, был дураком, думая, что живет в цивилизованном обществе. Дурак. Знал ли об этом бармен?


‘Мы увольняем вас, мистер", - сказал бармен.


‘Тогда ты дурак", - сказал Буллингсворт. ‘Остерегайся короля джунглей", - сказал он и, вспомнив чиновника из Майами-Бич, который однажды выступил на церковном пикнике и сказал, что рад видеть, как молодые люди, подобные Джеймсу Буллингсворту, занимаются общественными делами, позвонил этому чиновнику.


‘Почему бы нам не обсудить это утром, а, парень?’ - сказал чиновник.


‘Потому что, детка, утром тебя может не оказаться поблизости. Следующим они предъявят обвинение твоей заднице. Квитанции из парковочного счетчика’.


‘Может быть, нам лучше не говорить об этом по телефону. Где мы можем встретиться?’


‘Я хочу миллион долларов за то, что у меня есть. Крутой миллион, приятель, потому что это закон джунглей’.


‘Ты знаешь торговый центр в Майами-Бич, в конце торгового центра?’


‘Знаю ли я этот торговый центр? Знаете ли вы, что ваши люди планируют построить на Ки-Бискейн? Знаю ли я этот торговый центр?’


‘Посмотри, парень, в конце Торгового центра, на пляже возле отеля "Ритц". Ты можешь добраться туда за час?’


‘Я могу добраться туда за пятнадцать минут’.


‘Нет, не попадай ни в какие несчастные случаи. Я думаю, у тебя есть что-то очень ценное’.


‘Стоимостью в миллион долларов", - сказал Буллингсворт, пьяно выговаривая слова. ‘Миллион долларов’.


Он повесил трубку и, проходя мимо бара, сообщил бармену, что, возможно, вернется, купит бар и вышвырнет свою ирландскую задницу оттуда ко всем чертям. Он помахал блокнотом с каракулями перед лицом бармена.


‘Это все здесь, милая. Собираюсь уволить твою ирландскую задницу ко всем чертям отсюда. Собираюсь стать самой большой политической кошкой в политических джунглях. Ты подумаешь еще кое о чем, прежде чем отрезать Джеймса Буллингсворта. Где дверь?’


‘Ты полагаешься на это", - сказал бармен.


‘Хорошо", - сказал Буллингсворт и выплыл в душную ночь Майами. Воздух немного отрезвляюще подействовал на него, и к тому времени, как он добрался до пляжа, он был всего лишь пьян. Он пнул песок и вдохнул свежий соленый воздух. Может быть, он был немного опрометчив? Он посмотрел на часы. Ему не помешало бы еще выпить. Ему действительно не помешало бы еще выпить. Может быть, если бы он пошел к президенту банка, объяснил, что он сделал, возможно, все можно было бы уладить.


Он услышал звуки Бетт Мидлер из открытого окна гостиничного номера. Он услышал, как приближается небольшая моторная лодка. В этот час пляж должен был быть освещен. Все остальные отсеки действительно были хорошо освещены, но этот отсек был темным. Атлантический океан там был черным, с одиноким кораблем, мерцающим, как остров на плаву.


Затем послышался шепот.


‘Буллингсворт. Буллингсворт. Это ты?’


"Да. Это ты?’ - спросил Буллингсворт.


‘Да’.


‘Где ты?’


‘Неважно. Ты принес информацию?’


‘Да, у меня это есть’.


‘ Ты рассказал кому-нибудь еще?’


Слишком быстро протрезвев, Буллингсворт задумался над ответом. Если бы он сказал им, что кто-то еще знал об этом, тогда они могли бы подумать, что он шантажировал их. С другой стороны, именно это он и делал.


‘Послушай, не бери в голову", - сказал Буллингсворт. ‘Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Я не собираюсь никому больше рассказывать. Давай встретимся завтра’.


‘Что у тебя есть?’


‘Ничего. Я этого не приносил’.


‘Что это за блокнот?’


‘О, это. Боже. Просто чтобы делать заметки. Я всегда ношу его с собой’.


‘Дай мне посмотреть’.


‘Нет", - сказал Буллингсворт.


‘Ты же не хочешь, чтобы я это принял, не так ли?’


‘Просто заметки. Заметки у меня есть".


‘Принеси это сюда’.


‘Они ничто, на самом деле. Я имею в виду, ничто. Послушай, мои друзья заберут меня отсюда с минуты на минуту. Я увижу тебя. Завтра нормально", - сказал Буллингсворт. ‘В любом случае, мне действительно жаль, что я побеспокоил такого важного человека, как ты, сегодня вечером’.


‘Принеси блокнот сюда, Джеймс", - раздался голос, мягкий и зловещий, с оттенком, как впервые осознал Буллингсворт, европейского. ‘Ты пожалеешь, если мне придется пойти туда и забрать это’.


Голос был таким угрожающим, что Буллингсворт, как маленький мальчик, покорно вошел в темноту.


‘Просто заметки", - сказал он.


‘Расскажи мне о них’.


Буллингсворт почувствовал очень сильный запах сиреневого одеколона. Мужчина был ниже его ростом, примерно на дюйм, но шире, и в его тоне – в манере говорить — было что-то повелительное. Он был, конечно, не тем политиком, с которым Буллингсворт ожидал встретиться.


‘Это просто заметки", - сказал Буллингсворт. ‘Из компьютерной распечатки в "Лиге улучшения"".


‘Кто еще знает, что ты делал записи?’


‘Никто", - сказал Буллингсворт, зная, что спасает жизнь своей секретарше, точно так же, как знал, что его собственная жизнь скоро оборвется. Он как будто был зрителем этого события. Он знал, что произойдет, он ничего не мог поделать, и теперь он наблюдал, как его вот-вот убьют. Это совсем не казалось ужасным. Было что-то за пределами ужаса, вроде принятия этого.


‘Даже ваша секретарша, мисс Карбонал?’


‘Мисс Карбонал из тех, кто не слышит зла, не видит зла, с девяти до пяти, забирает чек и уходит домой. Ну, ты знаешь, кубинка’.


‘Да, я знаю. Эти распечатки. Что в них говорится?’


‘Они показывают, что Национальная лига улучшения - подделка. Секретная правительственная организация, которая занимается расследованием и внедрением в местные органы власти в городах по всей стране’.


‘ А как насчет Майами-Бич? - спросил я.


‘Лига улучшения Большой Флориды" тоже прикрытие. Она занимается расследованием политических преступлений в Майами-Бич. Вымогательство, азартные игры. Это было возбуждение дела против всех городских чиновников, подготовка доказательств для предъявления обвинений.’


‘ Понятно. Что-нибудь еще?’


‘Нет. Нет. в этом-то все и дело’.


‘Хотели бы вы работать на нас?’


‘Конечно", - сказал Буллингсворт, настолько трезвый, насколько он когда-либо делал трезвый вдох.


‘Хочешь получить свои деньги сейчас?’


‘Сейчас. В любое время’.


‘Я понимаю. Посмотри на ту лодку позади тебя. Там, в Атлантике. Посмотри’.


Буллингсворт увидел лодку, безмятежную и мерцающую в бескрайней темноте.


‘Я тебе не верю", - сказал мужчина с сильным запахом сиреневого одеколона и иностранным акцентом, а затем Буллингсворт почувствовал острую боль в правом ухе и больше ничего не увидел. Но в огромном ничто, которым является смерть, часто кроется бесконечная мудрость, и в своей последней мысли он знал, что его убийца столкнется с устрашающей силой, которая сотрет его и его соратников в порошок, силой, которая была в самом центре вселенной. Конечно, все это мало что значило для Джеймса Буллингсворта, бывшего помощника вице-президента трастовой инвестиционной компании Большого Майами. Он был мертв.


В ходе обычной утренней уборки пляжа было обнаружено тело Буллингсворта с чем-то похожим на деревянную ручку инструмента в ухе.


‘О, нет", - сказал уборщик и тут же решил, что не будет вести себя как какая-то истеричная женщина. Он спокойно дойдет до ближайшего телефона и позвонит в полицию, сообщив им точные детали и другую полезную информацию.


Этой решимости дисциплинировать хватило на три шага по песчаному пляжу, после чего она была отброшена в пользу альтернативного курса действий.


‘Помоги. Арггхх. Мертв. Справка. Тело. Справка. Кого-нибудь. Полиция. Помоги!’


Уборщик, возможно, остался бы на месте, крича до хрипоты, но пожилая отдыхающая заметила его и тело из окна своего отеля и позвонила в полицию.


‘Лучше вызови "скорую"", - сказала она. ‘Там внизу мужчина в истерике’.


Полиция вызвала нечто большее, чем скорую помощь. Они привезли фотографов, репортеров и телевизионщиков. Потому что ночью произошло нечто такое, что сделало смерть этого человека очень важным делом, достаточно важным, чтобы созвать пресс-конференцию, на которой была обнародована безумная идея Джеймса Буллингсворта — его вера в заговор федерального правительства с целью проникновения в местные органы власти и тюремного заключения ключевых чиновников.


Размахивая "Буллингсворт нотс" перед ярким светом телекамер, которым платили сверхурочно за предрассветную работу, местный политик незначительного ранга зловеще говорил о ’самом вероломном акте вмешательства правительства в истории нашей нации’.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он намеревался очень сильно вмешиваться в дела местных властей. Он намеревался заставить их выполнять свою работу.


Он уперся пальцами ног в кирпичные щели и, прижав почерневшие от угля руки к шершавому кирпичу, удержал равновесие за окном. Он чувствовал тяжелый запах бостонских испарений. Он мог чувствовать вибрацию движения внизу, на сырой ночной улице, сквозь стену здания, и ему хотелось оказаться в каком-нибудь теплом и солнечном месте, вроде Майами-Бич. Но его назначением был Бостон. Сначала о главном.


Прохожий четырнадцатью этажами ниже, перед отелем, никогда бы не увидел эту фигуру, вжатую в стену, потому что на нем были черные ботинки, черные брюки и черная рубашка, а его лицо и руки были вымазаны угольной пастой, которую дал ему человек, научивший его, что стена здания может быть лестницей, если разум знает, как использовать ее как таковую.


Голоса доносились из открытого окна рядом с его правой коленной чашечкой. Окно не должно было быть открыто, но тогда двое детективов и людей в штатском с самого начала не очень хорошо выполняли свою работу.


‘Вы уверены, что со мной здесь все в порядке, ребята?" - спросил мужчина грубым, рокочущим голосом.


Римо знал, что это был Винсент Томалино.


‘Конечно. Мы все время были с тобой", - сказал другой мужчина. Должно быть, один из копов, подумал Римо,


‘Хорошо", - сказал Томалино, но в его голосе не хватало убежденности.


‘Хочешь сыграть в карты?’ - спросил один из копов.


‘Нет", - сказал Томалино. "Ты уверен, что окно должно быть открыто?’


‘Конечно, конечно. Свежий воздух’.


‘Мы можем воспользоваться кондиционером’.


‘Послушай, ты, подопытный кролик, не указывай нам, чем мы занимаемся’. Римо показалось забавным, что офицеры, больше всех служившие мафии, всегда свободно использовали такие термины, как "гинея", ‘макаронник’ и ‘даго’.


Наверху, вероятно, был какой-то психологический отчет на этот счет. У них были отчеты обо всем, что казалось, от мошенничества с парковочным счетчиком в Майами-Бич до бывших мафиози, которых собирались уничтожить, потому что они планировали заговорить.


Томалино собирался заговорить.


На этот счет было несколько мнений. Окружной прокурор пообещал, что Томалино, вероятно, разгласит бумаги, но трое полицейских пообещали местному капо-мафиозо, что он этого не сделает. На самом деле эти мнения были всего лишь мнениями, потому что в офисе санатория Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, было решено, что Винсент "Взрыв" Томалино не только заговорит, но и расскажет все, что знает, от чистого сердца.


‘Я хочу проверить окно", - сказал Томалино.


‘Оставайтесь на месте", - сказал один из полицейских. ‘Вы двое держите его на кровати. Я собираюсь проверить крышу’.


Римо посмотрел на крышу. Сюрприз, сюрприз — вот оно. Веревка изогнулась дугой и ударилась о стену отеля. Он на мгновение замер, из-за него выглянула голова, и веревка опустилась прямо над коленом Римо. Он услышал, как открылась и закрылась дверь гостиничного номера, и предположил, что офицер поднялся на крышу, чтобы получить вознаграждение сразу после выполнения задания.


Крупное тело, кряхтя, перебралось через выступ и, используя руки и ноги, как неуклюжие бревна, спустилось по веревке. Римо чувствовал запах мяса, исходящий от человека, с расстояния пяти футов. К спине мужчины был прикреплен карабин, с которым можно было обращаться одной рукой. А на поясе у него было что-то металлическое. Что это было? Римо присмотрелся повнимательнее. Мужчина прикрепил к своей талии блок, чтобы не упасть.


Римо не мог выбросить из головы мысль о мясе. Он не ел стейк уже два года. О, для сочно-жирного хрустящего стейка, или сочного толстого гамбургера, или ломтика дрожащего ростбифа, сочащегося соком из восхитительной красной сердцевины. Даже хот-дог был бы великолепен. Или ломтик бекона, великолепный ломтик бекона.


Правая нога мясоеда коснулась верхней части окна, но он все еще не видел Римо. Он потянулся к карабину за спиной, и, поскольку у него, казалось, были проблемы, Римо помог ему.


‘ Он застрял, ’ сказал Римо, протягивая руку, но не к карабину.


Он схватил блок правой рукой, отломив его, и, поскольку не было необходимости в громких неприятностях, он перерезал горло мясоеду большим пальцем по пути вниз.


Подобно наполненному водой воздушному шару, вылетевшему из окна конференц-зала, мясоед рухнул — бесшумно размахивая руками и ногами — на тротуар внизу. Бетон и убийца соединились с приглушенным шлепком.


Римо взобрался по веревке, которая ему не была нужна, но которую он счел подходящей для приветствия на крыше.


‘Я ничего не слышал", - донесся голос с другой стороны карниза. Это был голос полицейского, который вышел из комнаты.


‘ Привет, ’ приветливо сказал Римо, поднимаясь с выступа. ‘ Я бы хотел одолжить твою голову на несколько минут.


Почерневшие руки двигались быстрее, чем зрение. На крыше раздался короткий, выворачивающий звук. Затем Римо вышел через дверь на крыше и побежал вниз по ступенькам, держа что-то в правой руке за спиной, с чего капало.


Когда он добрался до комнаты Томалино, он постучал.


Патрульный открыл дверь.


‘Чего ты хочешь?’ - спросил патрульный.


‘Я хочу внушить вам и вашим подопечным в зале, что нужно говорить от чистого сердца. Я думаю, вы согласитесь со мной после нескольких минут объяснения, что правда - это самое ценное, что у нас есть".


‘Убирайся отсюда. Нам не нужны религиозные психи’.


Дверь начала закрываться перед носом Римо, но что-то остановило ее. Патрульный снова открыл дверь, чтобы получше захлопнуть, но что-то снова остановило ее. На этот раз он посмотрел, чтобы увидеть, что это за препятствие. Религиозный псих в черном костюме с почерневшим лицом и почерневшими ногами держал на пути только один почерневший палец, поэтому патрульный решил сломать этот палец, хлопнув дверью со всей силы своего тела.


Дверь ударилась о его плечо, и религиозный псих толкнул ее, открыв, и закрыл за собой одной рукой. Что-то красное капнуло из-за спины псих.


Патрульный потянулся за своим пистолетом, и рука действительно потянулась к кобуре. К сожалению, соединение с запястьем в то время было довольно слабым, из-за треснувшей кости и поврежденного нерва. Другой патрульный, видя скорость движения рук, вытянул ладони вверх.


Винсент ‘Взрыв’ Томалино, коротышка с обрубком лица, умолял о пощаде.


‘Нет, нет’.


‘Я пришел сюда не для того, чтобы убивать вас", - сказал Римо. ‘Я пришел сюда, чтобы помочь вам говорить от чистого сердца. Все вы садитесь на кровать’.


Когда они это сделали, Римо прочитал им лекцию как школьный учитель — обсуждая долг, клятвы, данные во исполнение долга, и клятву, которая вскоре будет дана на суде, где Томалино будет свидетелем.


‘Чистота сердца важнее всего", - сказал Римо. ‘Детектив, которого здесь нет, поднялся на крышу, чтобы совершить плохое дело. Очень плохое дело. Плохому не хватало чистоты сердца.’


Трое мужчин смотрели на растущую красную лужу за спиной религиозного психа.


‘Что это было за плохое дело? Я расскажу тебе. Он собирался взять плату за то, чтобы кто-то убил тебя. Как и эти два других офицера’.


‘Ублюдки", - сказал Томалино.


‘Не судите, чтобы вас не осудили, мистер Томалино, поскольку вы вели переговоры со своим бывшим боссом о том, чтобы, возможно, говорить не с чистым сердцем’.


‘Нет, нет. Я клянусь. Никогда’.


‘Не лги", - ласково сказал Римо. ‘Потому что это то, что случается с людьми, которые говорят неправду и действуют не с чистым сердцем’.


С этими словами Римо взял то, что держал за спиной, и положил это Томалино на колени.


Челюсть Томалино отвисла, а глаза наполнились слезами, когда он впал в шоковое состояние. Одного из патрульных вырвало. Другой ахнул.


‘Теперь я должен попросить тебя сказать неправду. Ты никому не расскажешь об этом визите, и вы, двое полицейских, выполните свой долг, а вы, мистер Томалино, будете говорить с чистым сердцем.’


Три головы не могли кивнуть достаточно усердно. Четвертая не могла кивнуть, и, зная, что урок усвоен хорошо, Римо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.


В фойе отеля, тремя дверями дальше, Римо открыл дверь, которая, как он знал, была не заперта. Он пошел в ванну, которая, как он знал, была наполнена водой и специальным очищающим лосьоном, затем вымыл руки, лицо и ноги. Когда он мылся, кусочки пластика отклеились от его щек, изменив контур его лица, и теперь он был почти красив. Он сбросил черные брюки и рубашку в унитаз, где они растворились, соприкоснувшись с водой. Он услышал вой полицейских сирен четырнадцатью этажами ниже. Он спустил воду в одежде, вылил воду из ванны и подошел к шкафу, где висел когда-то поношенный костюм, слегка помятый, как будто он провел день в офисе. Он бросил его на кровать и открыл ящик комода, где был комплект нижнего белья его размера; носки его размера; бумажник с удостоверением личности и деньгами; и даже носовой платок. Он проверил, чисто ли там. Кто знал, до какой степени наверху постараются обеспечить секретность?


Римо открыл бумажник и проверил печати из вощеной бумаги. Если они были сломаны, он должен был отказаться от удостоверения личности и сказать — если его остановят для допроса, — что он потерял свой бумажник, направляя все запросы о нем в фирму в Такорне, штат Вашингтон. Если бы это было сделано, то в этой фирме была бы ссылка на то, что некий Римо Ван Слейтерс действительно работал в "Басби энд Беркли Тул энд Плаш".


Римо вскрыл печати большим пальцем. Он посмотрел на водительские права. Его звали Римо Хорват, и в его карточке было указано, что он работает в фирме по сбору средств "Джонс, Рэймонд, Винтер и Кляйн".


Он проверил, нет ли в шкафу его обуви. "Динг-донги" наверху снова выгрузили на него подержанные "кордованы".


Одеваясь, он размышлял над утренними заголовками.


ГЕРОЙ-ПОЛИЦЕЙСКИЙ ОТДАЕТ ЖИЗНЬ, чтобы СПАСТИ ИНФОРМАТОРА.


Или


МАНЬЯК С ТОПОРОМ НАПАДАЕТ на ГЕРОЯ-полицейского.


Или


КРОВАВЫЙ ПРОМАХ В ТОМАЛИНО.


Он вышел в фойе, которое теперь представляло собой беспорядочное скопление синих мундиров, многие из которых имели медные знаки отличия на плечах.


‘Что случилось, офицер? Что случилось?’


‘Оставайся в своей комнате. Никто не покидает здание’.


‘Я прошу у тебя прощения’.


Офицер со сломанным запястьем, прихрамывая, вышел из палаты Томалино. Почему хромой, Римо никогда бы не понял. Однако раненые, когда они знали, что за ними наблюдают, часто хромали.


‘Мы задерживаем людей для допроса", - сказал офицер более высокого ранга, который посмотрел на раненого патрульного. Патрульный покачал головой, что для Римо означало, что его не опознали как убийцу.


Но, тем не менее, был краткий допрос. Нет, Римо ничего не видел и не слышал, и какое право имела полиция допрашивать его?


‘Сегодня вечером чуть не убили свидетеля и одного офицера полиции", - сказал допрашивающий офицер. ‘Прямо рядом с вами’.


‘Боже милостивый", - сказал Римо, а затем, придя в ярость, потребовал объяснить, по какому праву полиция удерживает свидетелей в отелях, где останавливаются обычные граждане в надежде на безопасность. Что не так с тюрьмами?


Офицеру не терпелось покончить с непродуктивным допросом.


Римо покинул отель, жалуясь на насилие, преступность на улицах и безопасность для обычного гражданина. Однако он не мог пройти под окнами Томалино, поскольку это место было оцеплено полицейскими баррикадами. На забаррикадированной территории был большой холм. Он был накрыт простыней.


Одной меры предосторожности Римо не предпринял. Он не потрудился стереть свои отпечатки с предметов в комнате, которую использовал для переодевания. В этом не было необходимости. Полиция не смогла сверить его отпечатки пальцев, тем более с досье ФБР. Никто не делал перекрестных ссылок на отпечатки людей, которые были бесспорно мертвы.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Отвечая на вопросы вашингтонской прессы, пресс-секретарь президента выглядел серьезным, но не встревоженным. Конечно, обвинения были серьезными, и они будут тщательно рассмотрены Министерством юстиции. Нет, это был не очередной Уотергейт, сказал пресс-секретарь. Он сказал это с широкой улыбкой. Есть еще вопросы?


‘Да", - ответил один репортер, вставая. ‘Чиновники в Майами-Бич обвиняют ваше правительство в попытке подставить их’.


‘Это не было обвинением на национальном уровне", - сказал пресс-секретарь.


‘Вполне может стать таковым. Они говорят, что у них есть указания на то, что организация под названием Лига улучшения Большой Флориды была всего лишь прикрытием для секретных и незаконных правительственных расследований, включая прослушивание телефонных разговоров и прослушивание ’.


‘Министерство юстиции займется этим’.


Репортер отказался сесть. ‘Этим утром, когда офис местного шерифа ворвался в штаб-квартиру Лиги в Майами-Бич, они нашли записи, ведущие в офисы Национальной лиги улучшения в Канзас-Сити, штат Миссури. Оказывается, это заведение финансируется за счет образовательного гранта правительства США. Этот образовательный грант, похоже, не дает образования многим людям, но только в Майами-Бич в прошлом году на него удалось потратить более миллиона долларов. Итак, что это значит?’


‘Это значит, что это тоже будет рассмотрено’.


‘И еще кое-что. Существует вероятность того, что эта страна продолжает убивать своих граждан. Сотрудник Лиги улучшения жизни Большой Флориды, некто Джеймс Буллингсворт, был найден мертвым с ножом для колки льда в ухе. По словам чиновников Майами-Бич, ранее его видели с блокнотом, в котором говорилось, что он собирается стать политическим воротилой города. Что вы можете сказать по этому поводу?’


‘То же, что и со всем остальным. Мы, безусловно, собираемся разобраться в этом. То есть Министерство юстиции все раскроет’.


‘Согласно обвинениям администрации Майами-Бич, в этом замешано Министерство юстиции’.


‘Местное правительство небольшого города Флориды не является главной заботой Белого дома", - сказал секретарь, не в силах сдержать резкость в голосе.


‘И что это за секретная организация под названием Фолкрофт?’ - спросил репортер. ‘Очевидно, она стояла за всей схемой’.


‘Джентльмены, это ни к чему нас не приведет. Министерство юстиции ведет расследование. Вы знаете, где связаться с генеральным прокурором’.


‘Дело не в том, где достичь, а в том, кого достичь", - отрезал репортер, и пресс-корпус разразился смехом.


Пресс-секретарь слабо улыбнулся.


В Овальном зале Белого дома президент смотрел пресс-конференцию в прямом эфире по телевидению. Когда репортер упомянул слово ‘Фолкрофт’, лицо президента стало пепельным.


‘Есть ли у нас что-нибудь подобное, господин Президент?’ - спросил доверенный помощник.


‘Что?’ - спросил Президент,


‘Организация под названием Фолкрофт’.


‘Насколько я знаю, организации под названием "Фолкрофт" не существует", - сказал Президент. И, технически, он говорил правду.


В нескольких сотнях миль от нас, в проливе Лонг-Айленд, в санатории под названием Фолкрофт, один из социальных исследователей услышал название, упомянутое по радио, и вслух поинтересовался, имеем ли мы какое-либо отношение к тому беспорядку в Майами-Бич? Коллеги заверили его, что это невозможно, и они, должно быть, говорят о каком-то другом Фолкрофте, а не о санатории Фолкрофт, известном своими исследованиями по изменению социальных моделей и их психологического влияния на человека в условиях городского сельского хозяйства.


‘Но разве этот образовательный грант из Канзас-Сити не был одним из наших?’ он спросил.


‘Я не уверен", - сказал коллега. ‘Почему бы вам не спросить доктора Смита?’


И когда исследователь услышал имя директора санатория Фолкрофт и подумал об этом худом, скупом джентльмене, он был вынужден улыбнуться.


‘Нет", - признался он. ‘Мы не могли иметь никакого отношения к тому бардаку в Майами-Бич. Вы могли бы представить доктора Смита замешанным в чем-нибудь подобном?’ И все они рассмеялись, потому что было известно, что доктор Гарольд В. Смит не одобрял непристойных шуток или нецелевой траты ни пенни, не говоря уже о политическом шпионаже.


Доктор Смит в тот день не обедал в столовой санатория, и его йогурт, взбитый с черносливом и лимонной посыпкой, остался невостребованным никем из другого персонала. Обычно нетронутый йогурт выбрасывали в конце дня, но кухонному персоналу было поручено сохранить свою чашку, потому что доктор Смит съест ее на следующий день. Известно, что именно на кухне он читал свои самые суровые лекции о том, как не тратить и не нуждаться. Также на кухне, обычно после отказа в повышении зарплаты, кухонная прислуга готовила йогурт, взбитый с черносливом, щедро сбрызгивая его слюной.


Затем они бросали ликующие взгляды, когда Смит ел свой обед "Не трать, не хочу". Если бы они знали, какими силами командует этот надутый джентльмен, у них бы пересохла слюна во рту.


Доктор Смит не обедал. Дверь его кабинета была заперта с инструкциями секретарше, что он никого не будет принимать. Доктор Смит был занят ожиданием телефонного звонка. На этом этапе больше ничего не оставалось делать.


Он смотрел через односторонние стеклянные окна на пролив Лонг-Айленд. Он несколько раз плавал там на солнце. Судя по звуку, его окна были похожи на гигантские яркие отражатели. Друг спросил его, почему его окна так ярко светятся, и он ответил, что в Фолкрофте мы знаем, как их правильно чистить. Он поинтересовался, заменят ли их следующие жильцы двусторонним стеклом.


Смит вздохнул. Что пошло не так? В цепочке было так много разрывов, что никто не должен был суметь собрать их воедино, но вот эти дешевые политики в Майами-Бич объявляли о деятельности CURE, как о множестве прогнозов погоды.


Как это произошло? Майами-Бич был их прорывом. Более двух лет CURE собирала необработанные отчеты агентов ФБР; агентов ЦРУ; следователей сельскохозяйственных, почтовых служб, Налогового управления и SEC и загружала их в компьютер, запрограммированный на их сопоставление и интерпретацию, а затем отправляла свои выводы в Канзас-Сити в зашифрованном виде. Никто не должен был знать, но он понял, что произошло.


Смит проявил небрежность. Ему не удалось встроить в систему автоматическое уничтожение компьютерных распечаток, и кто-то подшил их, затем кто-то просмотрел их и взломал код.


Смит снова вздохнул. CURE потеряла что-то важное. Она сосредоточилась на Майами-Бич, потому что узнала, что он станет новыми воротами страны для импорта наркотиков. Планировалось позволить действующим лидерам победить на предстоящих муниципальных выборах, а затем стереть их всех с лица земли потоком обвинительных актов. В образовавшемся вакууме власти оно установило бы новое руководство по своему собственному выбору, которое могло бы перекрыть канал поставки наркотиков. Теперь эта возможность была упущена.


Но более важной была опасность того, что Кюре будет разоблачен. Это было бы большей потерей.


Вот уже более десяти лет КЮРЕ тайно помогала перегруженным работой прокурорам, следя за тем, чтобы подкупленные чиновники были разоблачены, тогда как обычно их коррупция означала бы для них пожизненный доход, а не пожизненное заключение. КЮРЕ позаботился о том, чтобы люди, которых не касается закон, внезапно стали затронуты очень сильно и очень тщательно.


И то, с чем нельзя было справиться по закону, КЮРЕ решало другими способами.


Таков был приказ давно умершего президента Смиту более десяти лет назад. Осажденный преступностью, внутренней коррупцией, угрозой революционной анархии, президент создал CURE, правительственное учреждение, которого не существовало, а поскольку оно не существовало, то не было связано конституционными гарантиями. Он сказал Смиту возглавить его и бороться с преступностью. В этом заключалась его миссия. Чтобы защитить страну, президент уточнил, что даже президент не может отдавать приказы о ЛЕЧЕНИИ. За одним исключением. Президент мог бы приказать ее расформировать.


Смит хорошо это продумал. Президент знал о существовании специальных фондов, иссякание которых привело бы к иссушению лечения. Это была лишь дополнительная мера предосторожности. Смит, конечно, сам распустил бы КЮРЕ в любой момент, когда ему прикажут. Фактически, несколько раз он был близок к тому, чтобы, даже без приказов, когда чувствовал, что организация столкнулась с разоблачением.


Потому что разоблачение было единственным большим недостатком во всей операции. И теперь, снова, ЛЕЧЕНИЕ столкнулось с разоблачением.


Доктор Смит посмотрел на звук, а затем снова на компьютерный терминал на своем столе.


На его столе зажужжал красный телефон. Это был звонок. Смит поднял трубку.


‘Да, сэр", - сказал он в трубку.


‘Это существо в Майами-Бич было твоими людьми?’ - послышался голос.


‘Да, господин президент’.


‘Ну, это близко. Ты собираешься закрывать магазин?’


‘Вы приказываете это, сэр?’


‘Ты знаешь, куда попадет яичный желток, не так ли? Прямо мне на лицо’.


‘На некоторое время, сэр, да. Вы хотите отдать приказ?’


‘Я не знаю. Вы, люди, нужны этой стране, но не как государственное учреждение. Что вы порекомендуете?’


‘Мы начали закрываться, что-то вроде самопроизвольного бездействия. Эта линия отключится к 7 часам вечера. Сеть грантов, которая поддерживает нас, уже отключается. К счастью, ни один из других офисов Лиги улучшения по всей стране не работал. Только в Майами-Бич. Компьютеры там стирают данные сами. Они делали это выборочно в течение последнего дня. Мы будем готовы исчезнуть в любой момент.’


‘И этот особенный человек?’


‘Я с ним еще не говорил’.


‘Вы могли бы перевести его на какую-нибудь правительственную операцию. Определенно, на военную операцию’.


‘Нет, сэр, извините. Я не могу этого сделать’.


‘ Что ты собираешься с ним делать?’


‘Я планировал устранить его в подобной ситуации. Ты же не хочешь, чтобы он бесконтрольно разгуливал по улицам’.


‘Планировал?’


Смит вздохнул. ‘Да, сэр. Когда это было возможно’.


‘Ты хочешь сказать, что его нельзя убить?’


‘Нет, сэр. Конечно, его можно убить, но Да поможет Бог любому или чему угодно, кто промахнется’.


Наступила тишина. Долгое молчание.


‘У вас есть неделя’, - сказал президент. ‘Уладьте это дело или распускайтесь. Завтра я уезжаю в Вену, и меня не будет неделю. Жар на самом деле не усилится, пока я не вернусь. Так что вы можете использовать эту неделю. Уладьте это или распускайтесь. Как я могу связаться с вами, когда эта линия отключится?’


‘Ты не можешь’.


‘Что мне делать с телефоном?’


‘Ничего. Положи это обратно в ящики своего бюро. После семи вечера сегодня вечером это будет твоя прямая линия с садовником Белого дома’.


‘Тогда как я узнаю?’ - спросил президент.


‘У нас есть неделя", - сказал Смит. ‘Если мы разберемся с этим, я свяжусь с вами. Если нет… что ж, для меня было честью служить с вами’.


На другом конце провода повисла пауза.


‘Прощай и удачи, Смит’.


‘Благодарю вас, сэр’.


Доктор Гарольд В. Смит, директор санатория Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, вернул трубку на рычаг.. Ему понадобится предложенная удача, потому что через неделю будет уничтожено самое важное из всех звеньев — он сам. Это пришло вместе с работой. Он был бы не первым, кто пролил бы свою кровь за свою страну, и не был бы последним.


Нервно зажужжал интерком. Смит набрал номер.


‘Я же сказал тебе, что не хочу, чтобы меня беспокоили", - сказал он.


‘Здесь двое сотрудников ФБР, доктор Смит. Они хотят поговорить с вами’.


‘Через минуту", - сказал Смит. "Скажи им, что я буду с ними через минуту’.


Что ж, расследование началось. Компромисс КЮРЕ шел полным ходом. Он снял трубку другого телефона и набрал по открытой линии номер горнолыжного курорта в Вермонте, закрытого в межсезонье.


Когда на другом конце провода ответили, Смит мрачно сказал: ‘Здравствуйте, тетя Милдред’.


‘Здесь нет Милдред’.


‘Мне жаль. Мне очень жаль. Должно быть, я сильно ошибся номером’.


‘Все в порядке’.


‘Да. Очень неправильный номер", - сказал Смит и хотел сказать больше, но у него больше не было никакой гарантии, что эта линия уже не прослушивается.


Для всех практических целей он сказал все это. Последняя надежда на ИЗЛЕЧЕНИЕ, этот особенный человек, теперь знал, что существует ‘красное состояние’.


То, что Смит хотел сказать, было: ‘Римо, ты наш единственный шанс. Если ты когда-либо проходил через это раньше, ты должен пройти через это сейчас ’. Возможно, в тоне его голоса слышалась мольба. С другой стороны, может быть, и нет, потому что Смит мог поклясться, что слышал смех на другом конце линии.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


‘Наконец-то свободен, наконец-то свободен. Слава Всемогущему Богу, наконец-то свободен’.


Римо Уильямс вернул телефон на место и, пританцовывая, вышел из своей комнаты в коттедже в пустое, устланное коврами фойе, которое несколько месяцев назад страдало от постоянного топота лыжных ботинок. Теперь она поддерживала босые, танцующие ноги одного очень счастливого человека.


‘Наконец-то свободен", - пел он, "Наконец-то свободен’. Он сбежал по ступенькам, пританцовывая, преодолевая их не по три или четыре за раз, а все сразу, одним прыжком, как кошка, и приземляясь, вращаясь.


Если бы не его толстые запястья, он казался очень средним мужчиной, где-то около шести футов, где-то около среднего веса, с глубокими карими глазами и высокими скулами — пластический хирург, случайно, вернул им почти то, как они выглядели десять лет назад, до всего этого.


Он сделал пируэт в гостиную лоджа, где хрупкий азиат сидел в золотистом кимоно, скрестив ноги в позе лотоса перед телевизором.


Лицо Азиата было безмолвным, как стекло, даже клочок бороды не шевельнулся, даже глаза не моргнули. Он тоже выглядел как обычный человек — старый, очень старый кореец.


Римо взглянул на съемочную площадку, чтобы убедиться, что идет реклама. Когда он увидел мыльную пену, наполняющую ванну, и женщину, которую коллеги поздравляют с тем, что она помылась чище, он пустился в пляс перед экраном телевизора.


‘Наконец-то свободен, - пел он, - наконец-то свободен’.


‘Только глупец свободен, - сказал азиат, - и он, только от мудрости’.


‘Свободен, маленький отец. Свободен’.


‘Когда глупец счастлив, мудрые люди содрогаются’.


‘Свободен. Ф.Р.Е. Е. Ииииииииииииии! Свободен’.


Заметив, что рекламный ролик переходит в сюжетную линию фильма "Как вращается планета", Римо быстро убрал себя с поля зрения Чиуна, последнего мастера синанджу. Ибо, когда на экране появлялись американские мыльные оперы, никому не разрешалось мешать его удовольствию.


Босиком Римо танцевал в весенней грязи сельской местности штата Вермонт, обезумев от радости. Это было ‘красное условие’, и его инструкции были выжжены в его голове десятилетним ожиданием, с тех пор как он получил свое самое первое задание


Тогда эти ублюдки только завербовали его, полицейского из Ньюарка, сироту, у которого не было близких друзей, которые скучали бы по нему. Они обвинили его в убийстве и отправили на электрический стул, который не сработал. Когда он очнулся, они сказали ему, что они были организацией, которой не существовало; что теперь он был их правоохранительным органом, которого тоже не существовало, потому что он только что умер на электрическом стуле. И на всякий случай, если он случайно столкнется с кем-то, кто знал его, когда, они изменили его лицо и продолжали периодически менять его.


‘Состояние красное, ’ сказал Смит перед тем, как Римо отправился на свое первое задание, - это самая важная инструкция, которую я тебе даю’.


Римо слушал спокойно. Он точно знал, что собирается делать, когда покидал Фолкрофт в тот первый раз. Он предпримет нерешительную попытку совершить убийство, а затем исчезнет. Так не получилось, но это было то, что он планировал.


‘Красное условие означает, - сказал Смит, - что ЛЕЧЕНИЕ было скомпрометировано. Это означает, что мы расформировываемся. Для вас красное условие означает, что вы должны устранить компромисс, если это возможно. Если нет, беги и не пытайся связаться с нами.’


‘Беги и не пытайся добраться до тебя", - сказал Римо, потакая мужчине.


‘Или устрани компромисс’.


‘ Или устранить компромисс, ’ послушно повторил Римо.


‘Теперь есть вероятность, что я не смогу общаться с тобой при таких условиях, по крайней мере, не безопасно. Итак, код красного состояния - это позвонить тебе, спросить тетю Милдред, а затем сказать, что я, должно быть, сильно ошибся номером. Ты понимаешь?’


‘ Тетя Милдред, ’ повторил Римо. ‘ Понял.’


‘Когда ты слышишь мой голос, спрашивающий о тете Милдред, ты становишься последней надеждой на излечение", - сказал Смит.


‘Верно’, - сказал Римо. ‘Последняя надежда’. Он хотел выбраться из Фолкрофта и исчезнуть. К черту Смита, к черту КЮРЕ, к черту всех.


Так никогда не получалось. Это превратилось в новую жизнь. Прошли годы, имена в списках, люди, которых он не знал, люди, которые думали, что оружие - это защита, и внезапно обнаружили это оружие у себя во рту. Годы тренировок под руководством Чиуна, мастера синанджу, который постепенно превратил тело, разум и нервную систему Римо в нечто большее, чем человек: человека, прожившего годы без завтра, потому что, когда ты достаточно часто меняешь свое имя, место жительства и даже свое лицо, ты перестаешь строить планы.


Итак, все было кончено, и Римо танцевал на солнышке. Воздух был приятным и чистым; на холме благоухали новые бутоны. Молодая девушка и ее собака стояли у бесшумного кресельного подъемника, который переводили на сезонный отдых. При том, что это была рабочая сила Вермонта, проект на два месяца отставал от графика.


Во всей трудолюбивой Новой Англии Вермонт каким-то образом избежал протестантской трудовой этики. Люди, покупающие дома и землю в этом прекрасном штате, считают практически невозможным нанять сантехника или электрика для быстрой работы. Земля ждет домов, а дома ждут обслуживания, и весь штат отрабатывает налоговую базу, которая позорила бы полинезийский остров.


Но это тоже не было проблемой Римо, как и секретность во многих других вещах.


‘Привет", - сказала маленькая девочка. ‘Мою собаку зовут Паффин, а меня - Нора, и у меня есть брат Джей Пи, и Тимми, и тетя Джери, а у тебя какая?’


‘Моя тетя?’


‘Нет, твое имя", - сказала Нора.


‘ Римо. Римо Уильямс, - сказал Римо, который был Римо Пелхэмом, и Римо Бэрри, и Римо Бедником, и Римо стольким другим, но теперь он снова был Римо Уильямсом, и это было его имя, и произносить его было приятно. ‘Римо Уильямс. Ты хочешь увидеть что-то удивительное, чего больше никто не может сделать во всем огромном мире, за исключением очень немногих людей из далекой страны?’


‘Возможно", - сказала Нора.


‘Я могу подняться на этот кресельный подъемник’.


‘Это глупо", - сказала Нора. ‘Я тоже могу. Любой может взбежать на холм’.


‘Нет. По линиям, прямо над стульями, вдоль той стальной ленты, которая идет от опоры к опоре’.


‘Ты не можешь. Никто не может этого сделать’.


‘ Я могу это сделать, ’ сказал Римо. ‘ Ты смотри.


И он подбежал к безмолвному пустому стулу, одним прыжком ухватился за него одной рукой и, не прерывая движения, подтянулся над ним и оказался на проволоке.


Нора засмеялась и захлопала в ладоши, а затем Римо побежал вверх, сохраняя равновесие своего тела, его босые ноги едва касались металла, нагретого поздним весенним солнцем.


Это не было тренировкой, не так, как Чиун назвал бы это тренировкой, потому что он не использовал свой разум, не концентрировал свои силы. Скорее, он выпендривался перед маленькой девочкой и просто бежал, бежал вверх, через небольшое углубление в земле, которое подняло его на 45 футов над землей, через кресло, прикрепленное к проволоке, на вершину горы, и когда он добрался туда, он остановился, обозревая теперь уже зеленые лыжные трассы, другие горы, поднимающиеся зеленым цветом в голубое небо. Он мог бы, если бы захотел, купить дом прямо там. Или даже целую гору. Или даже какой-нибудь остров и всю оставшуюся жизнь кидаться кокосовыми орехами.


Он был, как немногие люди, свободен. Что бы ни вызвало состояние рэд, это была проблема Смита, а не его. Так что Смитти, вероятно, покончил бы с собой. Ну и что? Смитти знал, на что он пошел добровольно. Он купил посылку. И в этом была разница. Римо никогда не был добровольцем. Может быть, он вернется в Ньюарк, который был закрыт для него, когда его затащили на борт корабля дураков КЮРЕ. Может быть, он увидит, на что похож Ньюарк. Столько лет.


Он снова подумал о Смите, а затем выбросил эту мысль из головы. Смитти вызвался добровольно, а Римо нет, и все. Он не собирался думать об этом еще раз. Ни одной.


Он думал о том, что не собирался думать об этом, всю дорогу вниз по проводу, мимо хлопающей маленькой девочки, которую он проигнорировал, и в сторожку. Он ждал, нервно покачивая ногой, пока "Вращающаяся планета" переходила к "доктору Лоуренсу Уолтерсу, психиатру на свободе" и различным другим дневным сериалам, где ничего не происходило, но все актеры обсуждали действие, Римо давным-давно отнес пристрастие Чиуна к мыльным операм к первому тревожному сигналу старческого маразма. На что Чиун ответил, что при всей грубости Америки она породила один великий вид искусства, и это оно, и что если бы Римо был корейцем, он мог бы оценить красоту, но поскольку Римо не мог оценить ничего, даже самое ценное обучение в истории человечества, как он мог оценить что-то столь прекрасное, как мыльная опера?


Итак, Римо кипел от злости, когда доктор Кэррингтон Блейк объяснял Уилле Дугластон, что ее сын Бертрам столкнулся с возможной проблемой с Quaalude. Бертрам, насколько Римо помнил по прошлым годам, столкнулся с проблемой сначала с марихуаной, затем с героином, а затем с кокаином, и теперь, когда появились Квалюды, это были Квалюды.


Во время одного рекламного ролика Чиун прокомментировал:


‘Посмотри на неблагодарного сына’.


Римо не ответил. То, что он хотел сказать, потребовало больше времени, чем простая реклама.


Когда должно было начаться последнее шоу и когда Чиун ушел со съемочной площадки, Римо взорвался.


‘ Меня меньше всего волнует, что случилось со Смитом или организацией, Папочка. Меня меньше всего волнует. Мне все равно, ’ завопил Римо. - Знаешь что? - крикнул я.


Чиун сидел молча.


‘Знаешь что, Папочка?’ Римо сердито завопил. ‘Знаешь что?’


Чиун кивнул.


‘Я счастлив’, - завопил Римо. ‘Счастлив, счастлив, счастлив’.


‘Я рад, что ты счастлив, Римо. Потому что, если ты счастлив сейчас, я бы больше всего боялся увидеть тебя несчастным’.


‘Теперь я свободен’.


‘ Что-то случилось? ’ спросил Чиун.


‘ Верно. Организация разваливается, ’ сказал Римо. Чиун, как он знал, имел смутное представление о КЮРЕ, в значительной степени смутное, потому что Кюре выполнял основное требование к услугам Чиуна, регулярно платя, и после этого для Чиуна мало что значило, чем КЮРЕ занимался на самом деле. Он называл это ‘император’, потому что такова была традиция Дома Синанджу служить императорам.


‘Тогда мы найдем другого императора, которому будем служить", - сказал Чиун. ‘Теперь убедись в моей мудрости. Поскольку мы верно служили одному, у нас всегда есть работа в будущем’.


‘Я не хочу работать ни на кого другого", - сказал Римо.


Изо рта Чиуна доносилось бормотание по-корейски, и Римо знал, что это не законченные предложения, а просто незначительные ругательства, некоторые из которых он узнал, такие как ‘Белый человек’, ‘голубиный помет’ и что-то, что можно было перевести на английский только как ‘гнилые желудки диких свиней’. Было, конечно, традиционное бросание драгоценных камней в грязь и неспособность даже мастера Синанджу превратить рисовую шелуху в праздничный стол.


‘И что из этого следует о твоем обучении?’ Спросил Чиун. "О годах, отпущенных тебе, которых никогда раньше не было у белых людей? Что из этого? Я должен признаться, что за все время твоего обучения ты начал адекватно. Да, я скажу это. Адекватно. Ты достиг адекватности… для новичка.’


‘Спасибо тебе, Папочка’, - сказал Римо. ‘Но ты никогда по-настоящему не понимал, почему я это делаю’.


‘Понял, да. Оценил, нет. Ты говоришь о патриотизме, любви к родине. Но кто открыл тебе секреты синанджу — Америка или Мастер синанджу?’


‘Америка заплатила за это’.


‘Они заплатили деньги, и за это я мог бы дать тебе мастера кунг-фу, айки и каратэ. Они бы не заметили разницы. Они бы подумали, как чудесно он может разбивать кирпичи своими руками и пинать предметы ногами. Это просто игры по сравнению с синанджу. Ты это хорошо знаешь.’


‘Да, я хочу, Маленький отец’.


‘Мы убийцы; эти люди - маленькие танцоры’.


‘Я это знаю’.


‘Доктор Смит был бы в восторге от танцовщицы, но я дал тебе синанджу, белому человеку я дал его честно, и превратил даже каменные стены в пыль на ветру под твоими шагами. Эти вещи — я, Мастер синанджу, дал тебе.’


‘Да, маленький отец’.


‘А теперь ты отбрасываешь их в сторону, как старую одежду’.


‘Я никогда не забуду, что у тебя есть ...’


‘Забудь. Как ты смеешь говорить, что не забудешь? Ты ничему не научился? Каждый день, когда тебе не удается вспомнить, ты забываешь. Знание - это не вопрос того, чтобы не забывать, это вопрос того, чтобы помнить своим телом, своим умом и всеми своими нервами. То, о чем не вспоминаешь каждое мгновение, теряется.’


‘Маленький папа, я больше не хочу никого убивать’.


Пораженный этим заявлением, Чиун на мгновение замолчал, и Римо понял, что может получить полное отношение к великодушному мастеру и неблагодарному ученику. Он узнал бы историю Синанджу, как эта бедная деревня, неспособная прокормить себя, сдавала своих убийц внаем императорам Китая, и как, если Мастер Синанджу потерпит неудачу, деревенские дети утонут, потому что утонуть лучше, чем умереть с голоду. Это называлось "отправить детей домой", и Римо слышал это бесчисленное количество раз. Все сводилось к тому, убьешь ли ты свои задания или невинных младенцев Синанджу.


Римо слышал все это, и когда Чиун закончил, он сказал:


'Мне не нравится убивать людей, Папочка. Не совсем, не всегда и не часто.’


‘Чушь собачья’, - сказал Чиун. ‘Кому нравится убивать? Нравится или не нравится хирургу печень? Нравится или не нравится кому-нибудь из ваших механиков мотор? Конечно, нет. И я бы с таким же успехом мог жить в мире со всем миром и дарить любовь всем, кто умер.’


‘В это трудно поверить, Чиун. Я имею в виду, учитывая то, что случается с любым, кто прерывает твои шоу и все такое, понимаешь, что я имею в виду’.


‘ Я не обсуждаю свои скудные удовольствия, ’ сердито сказал Чиун. Римо знал, что, когда Чиун воображал себя милым, нежным цветком, напоминать ему, что он самый смертоносный убийца в мире, было нарушением этикета.


‘Я тоже хотел бы никогда больше не поднимать руку’, - сказал Чиун. ‘Но этого не может быть, и поэтому я делаю то, что должен делать каждый мужчина. Свою работу так хорошо, как он может. Это то, что я делаю.’


‘Мы никогда не согласимся, Папочка. Не в этом’.


И вопрос казался решенным, пока поздно вечером в выпуске новостей Римо не увидел, почему состояние красное. Он наблюдал, как репортер допрашивал помощника президента, и когда прозвучало слово "Фолкрофт", Римо впал в истерику.


‘Хотел бы я видеть лицо Смитти, когда он это услышал", - смеясь, сказал Римо. Но смеялся он недолго, потому что увидел лицо доктора Гарольда В. Смита. Телевизионным камерам было отказано в доступе на территорию санатория Фолкрофт, но телеобъектив запечатлел доктора Смита, когда он шел, заложив руки за спину, к водам пролива Лонг-Айленд. Его лицо было обычной маской спокойствия, но Римо знал, что под ней скрывалась великая печаль. И, видя главу КЮРЕ таким слабым и беспомощным, Римо почувствовал ярость, о существовании которой он и не подозревал. Для него было нормально ненавидеть, возможно, даже словесно оскорблять Смита, но ему не нравилось видеть, как это делает кто-то другой, особенно страна, которая никогда не узнает о своем долге перед Смитом. Он смотрел телевизор, пока Смит не исчез за задней частью главного здания санатория.


Затем он позвал: ‘Чиун, я хочу с тобой кое о чем поговорить. У меня для тебя маленький сюрприз’.


‘Я уже собрал вещи’, - сказал Мастер синанджу. "Почему тебе потребовалось так много времени, чтобы передумать?’


ГЛАВА ПЯТАЯ


Выйти из самолета в аэропорту округа Дейд было все равно что окунуться в горячее полотенце.


‘ Ччччч, - сказал Римо, но Чиун не сказал ни слова. Он ясно дал понять, что до тех пор, пока Римо доставит его к телевизору к 11.30 утра, ему все равно, где они остановятся или как поедут. Он не любил разговаривать перед своими выступлениями.


Римо носил всю свою одежду в толстом кейсе. Чиуна им пришлось ждать у багажного колеса в аэропорту. Парашют извергал содержимое багажа каждого самолета на вращающуюся ленту, вокруг которой стояли пассажиры, ожидая, ища свои чемоданы, коробки и свертки.


В общей давке у багажного колеса Чиун пробился к краю вращающейся ленты, и хотя он выглядел как хрупкое перышко в стаде крупного рогатого скота, тем не менее ему удалось не оттолкнуть его в сторону и не проигнорировать.


‘Кто помогает этому бедному старику?’ - спросила дородная женщина с акцентом бронксца.


‘Все в порядке’, - сказал Чиун. ‘Я справлюсь’.


‘ Ему не нужна твоя помощь, леди, ’ сказал Римо. ‘ Не попадайся на эту удочку.


"Это мой сильный юный сын, который заставляет престарелого отца нести тяжелое бремя", - доверительно сообщил Чиун женщине.


‘Он не похож на тебя", - сказала женщина.


‘ Усыновлен, ’ прошептал Чиун.


Из желоба выдвинулся большой красный лакированный чемодан с блестящей латунной отделкой.


‘Это наше", - сказал Чиун женщине.


‘Эй, ты. Ты собираешься помочь своему отцу с багажом?’ - сердито выкрикнула женщина.


Римо покачал головой. ‘ Нет. Но ты это сделаешь.’ Он повернулся спиной к багажному колесу и побрел к газетному киоску, и именно здесь он понял, насколько он стал полагаться на Кюре в своих заданиях.


Его не ждали бы отчеты о том, кто где был или что делал, или кто был уязвим из-за чего-то в его прошлом. Не было бы нового имени с новыми кредитными карточками и охраняемым домом. Смит не собирался анализировать проблему, и, купив две местные газеты, он понял, насколько он на самом деле одинок.


Глаза и уши КЮРЕ были усыплены. Римо читал заголовки. Теперь это называлось ‘Дело Лиги’.


Из газет Римо почерпнул, что каким-то образом заметки о том, чем на самом деле занималась Лига улучшения Большой Флориды, попали в руки мелкого местного политика, функционера избирательного бюро. Он выдвигал все обвинения.


По словам местного политика, секретные заметки доказали, что секретная организация под названием Фолкрофт занималась политическим шпионажем в Майами-Бич. Шпионаж финансировался федеральным правительством, и его целью было предъявить обвинения мэру и нынешней городской администрации.


‘Хуже, чем Уотергейт", - сказал местный политик, который сказал, что у него есть доступ к секретным записям и он обнародует их в надлежащее время. Политика звали Уиллард Фарджер. Римо отложил бумаги. Все, что он знал, это то, что в газетах было напечатано, что многие люди говорили много чего.


Не было никакой шкалы проверки, никакой шкалы вероятности, ни одной из интенсивных проверок и контрпроверок, которые привели к знанию чего-либо. Что он действительно знал?


Что некий Уиллард Фарджер, который был политической когортой нынешней администрации, много чего наговорил и, вероятно, имел доступ к записям, компрометирующим Кюре. Римо пожал плечами. Это было достаточно хорошее начало.


Он снова взял газету. Был убит сотрудник Лиги. Шериф не отрицал, что это могли быть агенты Фолкрофта. Там была передовица. ‘Правительство убийц?’


Римо должен был показать это Чиуну, который однажды рассудил, что идеальная форма правления - это та, при которой правит самый искусный убийца. Римо улыбнулся. Мастер Синанджу в своей правительственной философии был похож на бизнесменов, которые верили, что правительством должны управлять бизнесмены, или социальных работников, которые верили, что правительствами должна управлять социальная программа, или генералов, которые думали, что из военных получаются лучшие президенты, или даже на философа Платона, который, описывая идеальную форму правления, сказал, что его лидером должен быть, сюрприз, сюрприз, ‘король-философ’.


"Уиллард Фарджер, - подумал Римо, - "если ты когда-нибудь говорил в своей политической карьере, ты поговоришь со мной". "Ты - хорошее начало", - Римо сложил бумаги подмышкой. Если бы лечение все еще работало, он мог бы получить журналистское удостоверение, если бы захотел.


‘Здравствуйте, мистер Фарджер, я хочу взять у вас интервью’. Бац. Бац.


Опознание в прессе. Римо обдумал эту мысль и сразу же отбросил свою первую идею о предрассветном подходе к спальне Фарджера. Сам Фарджер был бы наводнен репортерами. Он снова посмотрел на газету. На странице 7 была фотография. Семья Фарджер дома. И там была миссис Фарджер с пухлым лицом, втягивающая щеки и наклоняющаяся к камере, чтобы выглядеть стройнее, наклонившаяся вперед перед своим мужем. Перед ним, подумал Римо. Он понял, что путь к Уилларду Фарджеру лежит через миссис Фарджер.


Римо выбросил бумаги в корзину для мусора и посмотрел на багажное колесо. И действительно, пятеро отдыхающих потели и стонали под большими чемоданами, в которых лежали кимоно Чиуна; его телевизионная магнитола; его спальный коврик; фотография Рэда Рекса, звезды "Как вращается планета" с его автографом; его фирменный рис. Всего там было 157 кимоно и шесть кофров. Римо велел Чиуну брать с собой что-нибудь налегке.


Здоровенная женщина, обливаясь потом под одним из сундуков, сказала маленькому мальчику: ‘Это он. Это приемный сын старика. Даже не поможет старику после всего, что старик для него сделал.’


Она поставила сундук.


‘Животное", - заорала она на Римо. ‘Неблагодарное животное. Посмотрите на него все. Животное, которое заставило бы своего престарелого отца выполнять тяжелую работу. Давай подойди и посмотри на животное.’


Римо приятно улыбнулся всем и каждому.


‘Животное. Посмотри на него", - сказала женщина, указывая на Римо, Чиун стоял в стороне, не обращая внимания на суматоху, простой престарелый кореец, надеющийся насладиться золотыми годами своей жизни. Чиун мог бы, если бы захотел, забрать чемоданы и носильщиков-добровольцев в придачу и швырнуть их все обратно по багажной рампе. Но Чиун считал, что таскать вещи - это ‘работа китайца’, то есть работа, недостойная корейца. Это было для китайцев, белых или черных.


Однажды он пожаловался, что японцы не любят носить вещи из-за высокомерия. Когда Римо указал на то, что Чиуну, как известно, не нравится поднимать тяжести, Чиун ответил, что существует разница между корейским и японским отношениями.


‘Японцы высокомерны. Они думают, что работа ниже их достоинства. Корейцы не высокомерны. Мы знаем, что работа ниже нас’.


Теперь у Чиуна была толпа туристов, выполняющих китайскую работу.


‘Иди сюда, сынок, и помоги своему отцу", - крикнула женщина.


Римо покачал головой.


‘Давай, ленивый ублюдок", - присоединились другие носильщики-добровольцы.


Римо снова покачал головой.


‘Ты животное’.


При этих словах Чиун вышел в центр сцены чуть медленнее, чем обычно. Он поднял свои тонкие руки с длинными ногтями, направленными вверх, словно в молитве.


‘Вы хорошие люди’, - сказал он. ‘Такие хорошие, добросердечные и вдумчивые. Значит, ты не понимаешь, что не все такие хорошие, как ты, что их порядочность не так велика, что она никогда не сможет быть такой большой. Ты злишься, потому что мой приемный сын не разделяет твоей доброты. Но ты не понимаешь, что некоторым людям с рождения отказано в этой доброте. Я так старался научить его, но для того, чтобы цветок вырос из семени, это семя должно быть посажено в хорошую почву. Мне очень грустно, что мой сын - каменистая почва. Не кричи на него. Он неспособен на твою доброту.’


‘ Спасибо, Папочка, ’ сказал Римо.


‘Животное. Я так и знала. Он животное’, - прорычала женщина. Повернувшись к своему мужу, великану, рост которого, по оценке Римо, составлял шесть футов пять дюймов и 325 фунтов, женщина сказала: ‘Марвин, научи животное порядочности’.


‘Этель, ’ сказал гигант Марвин на удивление робким голосом, ‘ если он не хочет помогать своему старику, это его дело’.


‘Марвин. Как ты мог позволить этому животному уйти безнаказанным за то, что он делает с этим милым, старым, драгоценным, прекрасным меншем?’


Этель, охваченная теплом, бросилась к Чиуну и прижала его к своей чрезмерно пышной груди. ‘A mensch. Чистокровный менш. Марвин, научи животное некоторым манерам.’


‘Он вдвое меньше меня, Этель. Давай.’


‘Я не оставлю эту бедную душу с этим животным, Марвин. Какой неблагодарный сын’.


Марвин вздохнул, и Римо наблюдал, как он приближается. Он не стал бы сильно его бить. Может быть, просто выбил бы из него дух.


Римо посмотрел на Марвина. Марвин посмотрел на Римо сверху вниз.


‘Бей животное", - завопила Этель, прижимая к груди самого смертоносного убийцу в мире, в то время как ее муж столкнулся со вторым по смертоносности.


‘Послушай, приятель", - мягко сказал Марвин, залезая в карман. ‘Я не хочу лезть в ваши семейные дела, понимаешь, что я имею в виду?’


‘Ты собираешься ударить его или будешь говорить?’ - завопила Этель.


‘Ты такая чувствительная женщина", - сказал Чиун, который знал, что крупным людям нравится, когда их называют чувствительными, потому что их так называют очень редко.


‘Проломи ему голову, или это сделаю я", - завопила Этель, крепче прижимая к себе свой драгоценный сверток.


Марвин вытащил из кармана несколько купюр, что, вероятно, было самой удачной вещью, которую его рука когда-либо делала для себя.


‘Вот двадцать баксов. Помоги своему старику с чемоданами’.


‘Я не буду", - сказал Римо. ‘Ты его не знаешь, и ты не первый, кого он заставляет выполнять свою тяжелую работу. Так что убери свои деньги’.


‘Послушай, приятель, теперь это моя семейная проблема. Помоги ему с чемоданами, ладно?’


‘Если ты не прихлопнешь это животное прямо сейчас, Марвин, ты никогда больше не познаешь моей постели’.


Римо наблюдал, как лицо Марвина озарилось радостным удивлением.


‘Это обещание, Этель?’


Римо увидел в этом хорошую возможность отстраниться, но Чиун, как всегда галантный, сказал женщине: ‘Он недостоин тебя, драгоценный цветок’.


Драгоценный цветок всегда знала это и, опустив Чиуна на землю, бросилась на своего грубияна-мужа, ударив его по голове своей сумочкой.


Римо нырнул с дороги и оставил их препираться с толпой, собравшейся посмотреть на семейную ссору.


‘ Гордишься собой, Чиун? ’ спросил Римо.


‘Я принес счастье в ее жизнь’.


"В следующий раз возьми носильщика’.


‘Сразу никого нельзя было найти’.


‘Ты смотрел?’


‘Люди, которые выполняют китайскую работу, должны искать меня, а не я их’.


‘ Меня не будет сегодня вечером. У меня есть кое-какая работа. ’ сказал Римо.


‘Где наше жилище?’


Римо выглядел изумленным. ‘Я забыл об этом", - сказал он.


‘ А, ’ сказал Чиун. - Видишь, какой ценностью может быть император?


Чиун, конечно, был прав. Но чего он не понимал, так это того, что их ‘императору’ - КЮРЕ — грозило уничтожение, и только Римо мог спасти его. Если бы — и это было большое если бы — если бы он мог навести порядок в ‘Деле Лиги’.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Уиллард Фарсер, четвертый заместитель помощника комиссара по выборам, проснулся с первыми лучами солнца, отражавшимися от бассейна в его спальне, телефонная трубка жалобно завывала. Его забрали из колыбели, чтобы он мог выспаться ночью. Уилларда Фарджера больше не мог беспокоить обычный репортер.


Ему потребовался ровно час и пятнадцать минут, или примерно его третье интервью с прессой за несколько дней до этого, чтобы забыть, как раньше он изводил репортеров, требуя включить его имя в репортажи о пикниках, фестивалях бойскаутов и праздничных ужинах по сбору средств.


Затем он лично доставлял пресс-релизы из штаб-квартиры партии, пытался рассказывать анекдоты кому угодно в городских отделениях Miami Beach Dispatch и Miami Beach Journal и с волнением ждал следующего выпуска дома или в офисе.


Иногда, в неспешный новостной день, он получал: ‘Также присутствовал Уиллард Фарджер, четвертый заместитель помощника комиссара по выборам’. В те дни он спрашивал своих коллег в здании администрации округа, читали ли они газеты в тот день. Он поджидал в комнате для прессы, чтобы узнать, не хотят ли репортеры пригласить кого-нибудь перекусить сэндвичами, и он никогда не упускал случая угостить репортера выпивкой в баре.


Такие шансы выпадали не часто, поскольку репортеры считали его охотником за рекламой и помехой. Если Уиллард Фарджер, четвертый заместитель помощника комиссара по выборам, угощал тебя выпивкой, это означало, что тебе приходилось разговаривать с ним, пока ты ее выпивал, а возможно, и дольше.


После одной телевизионной пресс-конференции все изменилось. Уиллард Фарджер теперь выступил против правительства с ’доказательством самой коварной угрозы нашим свободам в истории нации’. Он был новостью, растущей национальной новостью, и только по настоянию своих политических боссов он начал общаться с репортерами из местных газет. В конце концов, разве он не попал на первую полосу "Нью-Йорк таймс"?


‘Ты не можешь игнорировать депешу и Дневник", - сказал ему шериф.


Втайне Фарджер подозревал, что шериф ревнует. "Вашингтон пост" когда-нибудь публиковала статью о простом шерифе округа Дейд?


‘Я тоже не могу локализовать свое изображение", - сказал Фарджер. ‘За один двухминутный выпуск новостей я достигаю двадцати одного процента всех избирателей в стране. Двадцать один процент. Что я получу из Депеши и Журнала, пятидесятую часть одного процента?’


‘Но ты живешь в Майами-Бич, Билл’.


‘И Авраам Линкольн жил в Спрингфилде. Ну и что?’


‘Билл, ты не президент Соединенных Штатов. Ты просто еще один парень, который пытается переизбрать Тима Картрайта мэром на следующей неделе. Так что, я думаю, тебе лучше поговорить с the Dispatch и the Journal.’


‘Я думаю, что это мое дело, а не ваше, шериф’, - сказал Уиллард Фарджер, который неделей ранее предложил подмести гараж шерифа и получил отказ, поскольку это могло быть истолковано как использование государственных служащих в личных целях.


Шериф Клайд Макэдоу вскинул руки, в последний раз предупредив, что, когда репортеры национальной газеты уйдут, "Диспатч" и "Джорнал" все еще будут в Майами-Бич, и все это совсем не дошло до Уилларда Фарджера.


Люди, которых показывали по национальному телевидению, не прислушивались к советам местных шерифов. Уиллард Фарджер держал телефон выключенным, чтобы местные репортеры не могли до него дозвониться. Ему придется достать незарегистрированный телефон, подумал он, вставая с кровати. Может быть, послать номер президентам CBS, NBC и ABC. Возможно, также Times и Newsweek. Он также не мог оставить без внимания "Нью-Йорк таймс" или "Вашингтон пост", хотя их тиражи по всей стране были не такими большими, как у журналов. Однако они важны в интеллектуальных сообществах.


Фарджер зевнул и поплелся в ванную. Он моргнул и потер лицо, несколько мясистое лицо с носом-луковицей и маленькими голубыми глазами, увенчанное хорошей копной седых волос, которые, по его мнению, производили впечатление силы, мудрости и достоинства.


В то утро он посмотрел в зеркало, и ему понравилось то, что он увидел.


‘Доброе утро, губернатор", - сказал он, и к тому времени, когда он закончил бриться, он — в своем воображении — проводил заседания кабинета министров в Белом доме.


‘Хорошего дня, господин президент", - сказал он, нанося жгучий лосьон после бритья.


Он принял ванну, затем горячо расчесал волосы, мысленно забавляясь идеей единого мира, свободного от войн и раздоров, где каждый человек мог бы сидеть под своей смоковницей и пребывать в мире.


В то утро он надел свою серую шерстяную рубашку телевизионного синего цвета, и когда он сел завтракать, его жена Лора, все еще в бигудях, положила ему на тарелку конверт вместо двухминутных яиц всмятку.


‘И это все?’ - спросил Фарджер.


‘Открой это", - сказала его жена.


‘Где мои яйцеклетки?’


‘Открой это’.


Итак, Уиллард Фарджер оторвал конец толстого конверта и увидел в нем плотно спрессованные банкноты. Он медленно вытащил их и был удивлен, увидев, что это были двадцатидолларовые банкноты. Их было тридцать.


‘Это шестьсот долларов, Лора’, - сказал он. ‘Шестьсот долларов. Это не взятка, не так ли? Я не могу позволить, чтобы моя карьера была разрушена из-за жалкой взятки в шестьсот долларов’.


Лора Фарджер, которая видела, как ее муж с благодарностью принял пять долларов за билет, презрительно подняла бровь.


‘Это не взятка. Это мое. Это было дано мне для интервью журналу’.


‘ Не посоветовавшись со мной? Ты не знаешь, как обращаться с репортерами, Лора, ты ничего не знаешь о хитросплетениях и ловушках средств массовой информации. За какие-то жалкие шестьсот долларов ты, возможно, подорвал мою карьеру. Что ты сказал журналу?’


‘Я сказал им, что ты был замечательным мужем, хорошим семьянином и что ты любил собак и детей’.


Фарджер на мгновение задумался над этим утверждением.


‘Хорошо. Все было в порядке. Ты сказал ему что-нибудь еще?’


‘Нет. Только то, что я хотел бы поговорить с тобой. Он хочет взять у тебя интервью’.


‘Какой журнал?’


‘Я забыл’.


‘Ты даешь интервью журналу и забываешь? Лора, как ты могла так поступить со мной? Как раз в тот момент, когда моя карьера на взлете. Дилетант, работающий со средствами массовой информации, - самая опасная вещь для политической карьеры. Политика, Лора, для профессионалов, а не для домохозяек.’


‘Он сказал, что заплатит 6000 долларов за интервью с тобой’.


‘ Наличными? ’ переспросил Уиллард Фарджер.


‘Наличными", - сказала Лора Фарджер, которая поняла по тому, как ее муж задал вопрос, что в этом году она может рассчитывать по крайней мере на поездку в Европу. Шесть тысяч долларов - это немало. ‘Парня, который брал у меня интервью, звали Римо как-то там. Я забыл его фамилию’.


‘Наличные", - задумчиво произнес Уиллард Фарджер.


На яхте, проплывающей мимо знаменитого горизонта Майами-Бич, мужчина, от которого сильно пахло одеколоном lilac, услышал жалобы от шерифа Клайда Макэдоу, Тима Картрайта, мэра Майами-Бич, и сити-менеджера Клайда Московица.


‘Фарджер становится невозможным’, - сказал Макэдоу. ‘Невозможно’.


‘Невозможно", - сказал мэр Картрайт.


‘Невероятно невозможно", - сказал сити-менеджер Московиц.


‘Идиоты обычно такие", - сказал мужчина, от которого сильно пахло сиреневым одеколоном. ‘И вы забываете, что если бы он не был идиотом, он бы не сделал того, чего мы хотели’.


‘Что было?’ Спросил Картрайт.


‘Чтобы сделать себя мишенью для людей, которые пытаются отправить вас в тюрьму, мэр’.


‘Да. Но что они могут сделать с ним сейчас? В свете всей этой рекламы?’


‘Джентльмены, сегодня будет долгий жаркий день, и я намерен хорошенько выспаться. Я бы посоветовал вам тоже немного поспать. Когда ты попросил моей помощи, ты сказал, что оставишь все в моих руках. Считай, что это оставлено. И не паникуй, если погибнет еще несколько идиотов.’


Три политика обменялись взглядами. Тюрьма после предъявления обвинения - это одно; убийство и само по себе умерщвление - это нечто совершенно другое.


‘Джентльмены, я вижу по вашим лицам, что вы чувствуете себя в какой-то степени преданными", - сказал мужчина с сиреневым одеколоном. Он был приземистым мужчиной с тяжелыми плечами и округлой талией, из-за которого он казался ниже своих шести футов двух дюймов. У его лица был гладкий, невозмутимый вид старого богатства; такой загар, ради которого не сидишь на пляже, а приобретаешь естественным образом, когда живешь в Палм-Бич, завтракаешь во внутреннем дворике и много катаешься на яхте.


Теперь он сидел с полотенцем, обернутым вокруг талии, развалившись в каюте своего судна с тремя нервными мужчинами в деловых костюмах.


‘Позволь мне задать тебе вопрос", - сказал мужчина. ‘Ты бледнеешь при виде убийств. Это оскорбляет тебя. Вас это настолько оскорбляет, мэр Картрайт, что вы возвращаете все взятки в миллионы, бриллианты в депозитных ячейках, акции и облигации Швейцарии?’ Он проигнорировал разинутый рот Картрайта и продолжил: ‘А вас, шериф, это настолько оскорбляет, что вы отказываетесь от 50-процентной доли вашей жены в строительной компании, которая получает большую часть строительных контрактов в городе?" И вернуть деньги, которые помогли купить автосалон, который вы указали на имя вашего шурина? А вас, мистер Московиц, насколько это оскорбляет? Достаточно, чтобы вернуть все деньги, которые вы забрали, добавив 10 процентов к каждой городской покупке за последние пять лет?’


Он пристально посмотрел на троих мужчин, одного за другим.


‘Ты удивлен, что я знаю эти вещи", - сказал он. ‘Но ты забываешь. У меня есть записная книжка, которую составил Буллингсворт, и только тот факт, что она у меня, а не у него, спасает вас троих от тюрьмы. Ценой, которую я заплатил, была его смерть; хотите, чтобы я вернул деньги?


‘Теперь простой факт заключается в том, что секретная организация федерального правительства в течение двух лет планировала посадить вас всех в тюрьму. Следуя моему совету, вы сорвали этот план. Публичное разоблачение правительства сделало невозможным для правительства действовать против тебя. Теперь эта секретная организация предпринимает свою последнюю попытку против тебя. И вместо того, чтобы позволить вам троим стать мишенями, я использую в качестве мишени бедного, простого Уилларда Фарджера. И внезапно вас охватывает раскаяние. Слишком поздно для приступов совести. Если ты хочешь остаться на своем посту и выйти из тюрьмы, ты должен сделать это по-моему. Потому что никакой другой способ не сработает.’


Мэр Картрайт и шериф Макэдоу молчали, не двигаясь, но городской управляющий Московиц энергично покачал головой из стороны в сторону.


‘Если они хотели добраться до нас, почему не несколько месяцев назад, перед кампанией по переизбранию Тима?’ он спросил.


‘По простой причине", - сказал грузный мужчина. ‘Если бы вам всем были предъявлены обвинения несколько месяцев назад, началась бы безумная борьба претендентов на ваши должности. План правительства был более умным, более коварным. Они собирались позволить вам переизбраться, мэр Картрайт, а затем предъявить обвинение вам и всей вашей администрации. В суматохе они собирались выбрать своего человека для управления городом.’


‘Но теперь они не могут меня тронуть", - сказал Картрайт. ‘Моя единственная оппозиция на выборах на следующей неделе - этот глупый олух Полани. И если они попытаются предъявить мне обвинение сейчас, это будет скандал. Это будет больше, чем Уотергейт. Мы загнали их в угол.’


‘Уотергейт был совершен любителями", - сказал коренастый мужчина.


‘Бывшие сотрудники ЦРУ и ФБР", - сказал Картрайт, защищаясь.


Мужчина покачал головой. ‘Когда они работали на свои прежние организации, они работали в условиях, которые делали их компетентными и профессиональными. Сами по себе они были спотыкающимися, неуклюжими людьми, идущими на риск, на который не следовало идти. Нет, джентльмены, вы недооцениваете своих противников. Вы раскрыли секретную организацию, которая, очевидно, эффективно действовала годами. Ты ожидаешь, что они не бросятся бежать? Поверь мне. То, что они делают сейчас, - это отступают на оборонительные позиции, пока разрабатывают новый план нападения на тебя. Фарджер должен стать громоотводом для этой атаки. Вот почему необходим идиот.’


Грузный мужчина поднялся с подушек и подошел к окну своей каюты. Он посмотрел на горизонт Майами-Бич, на деньги, поднимающиеся из песка. Города всегда были военными трофеями, от падения Трои до битвы за Москву. Взять город - это было достижением.


Позади него Московиц сказал: ‘Вы не говорили нам, что все будет именно так’.


‘ Я тоже не говорил вам, что солнце взойдет, но чего вы ожидали? Вечно находиться под покровом темноты?’ Он развернулся и сердито посмотрел на них. ‘Джентльмены, вы на войне’. Он оценил напряжение на их лицах. Хорошо, подумал он. Они теряют иллюзию безопасности. Всегда хорошо для зеленых войск.


‘Но не волнуйтесь, джентльмены. Вы на войне, но я ваш генерал. И первое, что я сделал, это использовал Фарджера в качестве приманки, чтобы посмотреть, что планируют наши противники’.


‘Но убивать?’ - сказал Московиц. ‘Мне не нравится убивать’.


‘Я не говорил, что его убьют. Я сказал, что он будет их первой целью. Теперь, я думаю, встреча закончена. Я распоряжусь, чтобы мой катер доставил вас обратно в мой город’.


‘Ваш город?’ - спросил мэр Картрайт, но коренастый мужчина с сильным запахом сиреневого одеколона его не услышал. Он пристально наблюдал за спиной Московица, когда тот выходил на покрытую лаком палубу. Московиц все еще качал головой.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Уиллард Фарсер хотел прояснить одну вещь до начала интервью.


‘Я не даю вашему журналу интервью только за шесть тысяч долларов. Я даю вам это интервью, чтобы более широкий круг американской общественности увидел, с каким предательством они сталкиваются. Я хочу вернуть Америку к принципам, которые сделали ее великой. Ты привез деньги?’


‘ После собеседования, ’ сказал Римо. Он заметил двух людей в штатском возле дома Фаргера, так что ему, возможно, придется уйти с Фаргером, если он не сможет выяснить, чего тот хотел на собеседовании.


‘Я буду с тобой предельно честен", - сказал Фарджер. ‘Эти деньги пойдут прямо в казну кампании мэра Картрайта. Я не собираюсь использовать из них ни цента сам. За избрание мэра, у которого хватит мужества противостоять коварному центральному правительству, придется заплатить. Так что я действительно беру деньги ради людей.’


‘ Другими словами, ты хочешь получить деньги вперед, ’ сказал Римо.


‘Я хочу, чтобы люди были уверены в своем праве американцев по рождению’.


‘Я дам тебе тысячу авансом, а остальное после собеседования’.


‘Римо, если я могу называть тебя Римо", - сказал Фарджер, - "это время кризиса в Америке, поляризации рас, богатых против бедных, труда против капитала. Хорошее правительство может привести нас в чувство, но избрание хорошего правительства стоит денег.’


‘ Две тысячи вперед, ’ сказал Римо.


‘Никаких проверок", - сказал Фарджер, и интервью началось.


Римо отметил, что Фарджер, должно быть, провел обширное исследование этого секретного правительственного агентства и этого Фолкрофта. Как Фарджер это сделал?


Фарджер ответил, что каждый американец должен знать о своем правительстве, чтобы помочь улучшить его. В этом и заключалась проблема с правительством сегодня.


Как Фарджер узнал, что Лига улучшения была прикрытием, и как к нему в руки попали заметки Буллингсворта?


Фарджер ответил, что он был продуктом американской семьи с американскими ценностями; порядочные, трудолюбивые родители научили его настойчивости.


Сохранились ли у Фарджера записи Буллингсворта, и если да, то где они у него были?


‘Любой человек, который хочет служить своему сообществу, должен оценить свои ресурсы и применять их самым разумным и дальновидным образом", - сказал Фарджер.


Кто еще, кроме Фарджера, знал о записках?


‘Позволь мне совершенно ясно прояснить одну вещь. Мораль - ключ ко всему. Маленькие люди Америки, этого города, где я родился и вырос, все они со мной, они встают и кричат в один громкий голос: Нечестно.’


Римо пожал плечами. Возможно, репортеры знали, как преодолеть этот барьер. Возможно, они знали особые ключевые вопросы, на которые не требовалось прямых ответов.


‘ Ты не отвечаешь на мои вопросы, ’ сказал Римо.


"На какой вопрос я не ответил?’ - невинно спросил Фарджер.


‘ Их всех, ’ сказал Римо.


‘Я никогда не отказываюсь ответить на вопрос", - сказал Фарджер. ‘Америку построили честные люди, которые честно отвечали на прямые вопросы. Я известен своей прямотой’.


"Ладно", - подумал Римо. "Если он хочет играть именно так, то мы будем играть именно так".


Римо изучал лицо Фарджера, пристально вглядываясь в его глаза, затем в его волосы. Он поднял руки, чтобы сделать кадр.


‘Нам нужны фотографии для статьи. Хороший снимок для обложки. Обложка журнала’.


Фарджер наклонил голову, чтобы Римо мог видеть его с лучшей стороны.


‘ Предыстория, ’ сказал Римо. ‘ Предыстория. Нам нужна хорошая предыстория.


‘С моей семьей?’


Римо покачал головой. ‘ В какое-нибудь важное место: чтобы подчеркнуть твою значимость, если ты понимаешь, что я имею в виду. В какое-нибудь место, которое наилучшим образом отражает твой дух.


"Я не собираюсь лететь в Белый дом только ради одной фотографии", - сердито сказал Фарджер.


‘Я думал о каком-нибудь местечке поближе к дому’.


‘ Немного поздновато для губернаторского особняка, не так ли?’


‘На природе", - сказал Римо. ‘Человек земли’.


‘Ты так думаешь?’ - напряженно спросил Фарджер. ‘Я думал о себе больше как о решении проблем наших городов’.


‘ Земля и город, ’ сказал Римо.


У Римо была идея для хорошего фона?


Он, безусловно, это сделал.


Люди в штатском следовали за парой на отдельной машине. Они проехали по Коллинз-авеню, главной улице Майами-Бич, свернули в несколько боковых улиц, затем вернулись на Коллинз-авеню. Детективы все еще следовали за ними.


‘Здесь?’ - спросил Фарджер.


‘Слишком богатая предыстория", - сказал Римо. ‘Если ты сам когда-нибудь будешь баллотироваться в президенты, твои оппоненты могут использовать эту фотографию и очернить тебя как кандидата от богача’.


‘Хорошая мысль", - сказал Фарджер.


‘ Какие-нибудь дороги ведут в сельскую местность?


‘Конечно, но мы этим не занимаемся’.


‘Сельская местность", - сказал Римо, и Фарджер развернул машину, в то время как детективы разворачивали свою машину.


‘ Останови машину, ’ сказал Римо.


‘Это не сельская местность’.


‘Я знаю, просто останови машину’. Фарджер сбавил скорость и припарковался у обочины. Полицейская машина без опознавательных знаков тоже остановилась.


Римо вышел из машины и целеустремленно направился к машине без опознавательных знаков. ‘ Кто вы? ’ требовательно спросил он.


‘Помощники шерифа. Запретил округу’.


‘Дай мне взглянуть на твое удостоверение личности’.


‘Покажи нам твою’.


В суматохе и перебирании бумажников змеиные быстрые руки Римо метнулись через руль к ключам от машины, выхватывая их так быстро, что они не успели зазвенеть.


‘Эй, что ты делаешь с ключами?’


‘ Ничего, - сказал Римо, когда его большой палец сдвинул пазы и зубцы ключа зажигания с места. - Просто хочу убедиться, что ты никуда не убежишь, пока я не увижу это удостоверение.


Детектив за рулем выхватил ключи. ‘Просто смотри под ноги, парень. Мы полицейские’.


‘Хорошо. На этот раз я оставлю все как есть", - сказал Римо своим лучшим голосом патрульного десятилетней давности.


Два заместителя шерифа в замешательстве посмотрели друг на друга. Они были еще более смущены, когда Фарджер и репортер, который разговаривал как коп, уехали, а их ключ зажигания не сработал.


‘Сукин сын подменил ключи’. Но при осмотре оказалось, что это не так. Они попробовали ключ снова, и он снова не сработал. Наконец, один из помощников шерифа поднес ключ к своему правому глазу и прицелился вдоль пазов. Он заметил, что они были изогнуты не по форме. Пока он пытался придавать ключу нужную форму рукояткой револьвера, машина Фарджера исчезла за холмом.


В нескольких милях впереди Римо заметил прекрасную грунтовую дорогу, переходящую в болота. Фарджер притормозил.


‘Ты видел, что случилось с помощниками шерифа?’


Римо пожал плечами. Он указал на дерево.


‘Вон там довольно мокро", - сказал Фарджер. ‘Ты думаешь, это хорошо?’


‘ Попробуй, ’ сказал Римо,


Итак, Уиллард Фарджер в своем лучшем стиле Дугласа Макартура, вышедшего на берег вброд, направился к дереву, и Римо направил машину прямо к нему, в мокрую кашу.


‘Что ты делаешь? Ты с ума сошел? Это моя машина", - заорал Фарджер. Он нырнул на водительское сиденье. Римо выхватил ключи зажигания, выскользнул из пассажирской двери и захлопнул ее, чтобы она не открывалась. Он перелез через крышу машины и спустился на другую сторону, где проделал ту же операцию по заклиниванию двери Фарджера.


‘Что ты делаешь, сумасшедший ублюдок?’ - завопил Фарджер.


‘Интервью’.


‘Открой чертову дверь’. Фарджер боролся с ручкой, но она отломилась. Машина погрузилась в темную жижу до середины колпаков. Римо запрыгнул на сухой участок мха возле пальмы. Он достал из кармана блокнот и стал ждать.


‘Вытащи меня отсюда", - заорал Фарджер.


‘Через минуту, сэр. Во-первых, я хочу услышать ваше мнение об экологии, городском кризисе, фермерском кризисе, энергетическом кризисе, ситуации в Индокитае и ценах на мясо’.


С внезапным звуком отрыжки передняя часть автомобиля опустилась почти до лобового стекла. Фарджер перелез через сиденье на заднее сиденье. Он поспешно открыл окно и попытался вылезти головой вперед. Римо покинул сухое место, чтобы затолкать Фарджера обратно внутрь.


‘Выпусти меня отсюда", - заорал Фарджер. ‘Я расскажу тебе все, что угодно’.


‘Где документы Буллингсворта?’


‘Я не знаю. Я никогда их не видел’.


‘Кто сказал тебе, что говорить, когда ты начал болтать о Фолкрофте?’


‘Московиц. Городской управляющий. Он сказал, что мэр Картрайт хотел, чтобы я это сделал’.


‘Московиц убил Буллингсворта?’


‘Нет. Насколько я знаю, нет. Люди Фолкрофта сделали это. Вы из Фолкрофта?’


‘ Не говори глупостей, ’ сказал Римо. ‘ Такой организации не существует.


‘Я этого не знал", - закричал Фарджер. ‘Ты должен выпустить меня отсюда’. Грязь просочилась в окно машины, и Фарджер поднял стекло прямо перед слизью.


‘Какой был смысл в том, что вы, ребята, разболтали о деле Фолкрофта?’


‘Это была идея мэра Картрайта. Он сказал, что если мы раскроем это, они не смогут обвинить кого-либо из его людей или его самого с помощью фальшивых, сфабрикованных обвинений’.


‘Понятно. Спасибо за замечательное интервью’.


‘Ты собираешься выпустить меня отсюда?’


‘Как журналист, я обязан сообщать факты, а не вмешиваться в них. Представитель Четвертой власти... ’ У Римо не было возможности закончить предложение, потому что машина Фарджера с резким чавканьем опустилась, и теперь виднелась только крыша седана. Оттуда доносились приглушенные стоны. Римо запрыгнул на крышу. Машина еще глубже просела под его весом, и болото начало захлестывать его маленькую платформу.


Как давным-давно учил его Чиун, Римо сосредоточил силу на правой руке и, соединив пальцы и ладонь в почти прямую линию, врезал по тонкому металлическому покрытию, оставив шрам длиной в три фута. Он сорвал тонкую начинку, и Фарджер пролез через дыру, его лицо покраснело от пота и слез.


‘Я просто хочу, чтобы ты знал, что я не валяю дурака", - сказал Римо. ‘Теперь отведи меня к Московицу’.


‘Конечно, конечно", - сказал Фарджер. ‘Я всегда считал прессу своим другом. Знаешь, ты проводишь чертовски интересные интервью’.


Когда Римо и Фарджер добрались автостопом до города, Римо сказал, что возместит Фарджеру стоимость машины.


‘Не беспокойся об этом’, - сказал Фарджер. ‘Это покроет страховка. Ты, безусловно, проводишь потрясающее интервью’.


В городе Фарджер позвонил Московицу. Городской менеджер только что приехал домой.


‘Один кит-репортер хочет тебя видеть, Клайд", - сказал Фарджер.


Но интервью так и не состоялось. Когда Римо добрался до дома сити-менеджера Клайда Московица, дверь была открыта, свет горел, а Московиц смотрел в телевизор с полуулыбкой на губах. Его глаза были затуманены. Из его правого уха торчала лакированная деревянная ручка ножа для колки льда. Римо стоял рядом с Московицем, глядя на нож для колки льда, ощущая странный цветочный запах, который, казалось, исходил от него.


И тогда он почувствовал себя очень беспомощным. Впервые Римо испугался, что искусства убийцы может оказаться недостаточно.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


‘Маршал Дворшански, ваш сиреневый одеколон, сэр’. Камердинер предложил тонкий серебряный флакон на серебряном подносе, когда яхта накренилась под усиливающимся ураганным ветром.


Маршал Дворшанский капнул семь капель зеленоватого одеколона себе на руку и растер их между раскрытыми ладонями. Затем он легонько похлопал себя по лицу и шее.


‘Мне попросить повара выбрать мясо, маршал?’


Дворшанский покачал головой. ‘Нет, Саша, важные вещи мужчина должен делать сам. К моей печали, я обнаружил, что доверить другим важную задачу - значит отдать свою жизнь в их руки.’


‘Очень хорошо, маршал. Капитан желает знать, когда возвращаться в порт’.


‘Скажи ему, чтобы оставался здесь. Давай переждем шторм, Саша, как моряки в старину. Как моя дочь переносит море?’


‘Как настоящий моряк, маршал’.


Дворшански усмехнулся. ‘Ах. Если бы она была мужчиной, Саша. Если бы она была мужчиной, она бы показала им пару вещей, а, Саша?’


‘Да, маршал Дворшанский’.


Двумя быстрыми движениями щетки Дворшански придал своим седеющим волосам аккуратный, презентабельный вид — не совсем короткая стрижка, но и не струящаяся. Он надел белую шелковую рубашку, белые хлопчатобумажные брюки и белые кроссовки. Опрятный, презентабельный и функциональный. Он посмотрел на себя в зеркало и похлопал себя по твердому животу. Ему было за шестьдесят, но он все еще был мускулистым и без жира.


Когда капитан нанимал новых, молодых членов экипажа, Дворшански предлагал им 100 долларов, если они могли сразиться с ним в рестлинговом поединке. Когда никто не достигал этого, он предлагал 200 долларов, если двое мужчин могли сделать это в команде. В противном случае он предлагал 300 долларов за троих и 400 долларов за четверых. Он останавливался на четырех, никогда не запыхиваясь и даже не краснея от усилий.


‘Пятеро из вас могли бы заставить меня работать до седьмого пота", - говорил он.


Теперь Дворшанский вошел в камбуз корабля, как генерал на инспекцию. ‘ Мясо, Дмитрий, ’ приказал он. - Должно быть, сегодня вечером оно особенное. Совершенно особенное.’


‘Ваша дочь, маршал?’


‘Да. И ее дочь, моя внучка’.


‘Хорошо снова служить всей своей семье, маршал’.


Дмитрий, невысокий широкоплечий мужчина с грубыми славянскими чертами лица и руками, похожими на суповые миски, водрузил тушу кабана на разделочный блок. С очевидной гордостью он ждал, пока маршал Дворшанский осмотрит припасы. Он не был разочарован.


‘Дмитрий, в пустыне ты мог бы найти ледяную воду, а в Сибири ты мог бы собирать теплые грибы, но в Америке ты еще более великолепен. Где ты когда-нибудь брал кусок настоящего мяса, твердого мяса без жирной мраморности? Расскажи мне, как ты это сделал, Дмитрий. Нет. Не говори мне, потому что тогда твоя магия была бы утрачена.’


Дмитрий опустился на одно колено и поцеловал руки маршала.


‘Вставай, вставай, Дмитрий. Ничего подобного’.


‘Я бы умер за тебя, маршал’.


‘Не смей", - сказал маршал Дворшанский, поднимая мужчину на ноги. ‘И оставишь меня голодать среди этих дикарей без моего любимого Дмитрия?’


‘Тебе подадут кабана в вине, которого не пробовал никто из предков твоих предков", - сказал Дмитрий и, несмотря на протесты, настоял на том, чтобы снова поцеловать маршалу руки.


В кают-компании маршал Дворшански увидел свою дочь и внучку, читающих журналы мод, мать выглядела едва ли старше своей дочери-выпускницы колледжа, обе с прекрасными высокими скулами Дворшански, обе с потрясающе ясными голубыми глазами, и обе излучали радость и свет его жизни.


‘Дорогие’, - позвал он, раскрывая объятия. Его внучка прыгнула в его объятия, как будто она все еще была малышкой, смеясь и осыпая поцелуями его щеки.


Его дочь подошла к нему более зрелыми шагами, но объятия были глубже и сильнее, любовь зрелой женщины к своему отцу.


‘Привет, папа", - сказала она, и это удивило бы многих людей на Манхэттене, которые знали ее как Дороти Уокер, президента Walker, Handleman and Daser, королеву холодных сук Мэдисон-авеню, женщину, которая сражалась с гигантами и победила.


Одной из причин успеха Дороти Уокер была, как многие поговаривали, не ее способность найти нужную кровать в нужное время, а ее превосходное деловое чутье и еще один факт, неизвестный никому за пределами этой спокойной каюты в неспокойном море. Ее маленькое рекламное агентство никогда не было маленьким. Оно открыло свои двери с активами более чем на 25 миллионов долларов - личным приданым, возвращенным ее мужем перед его исчезновением два десятилетия назад.


В отличие от других маленьких магазинов, которые начинаются с творческих талантов и надежд, Walker, Handleman и Daser начинали с того, что могли десять лет обходиться без клиента. Естественно, что агентство, не нуждаясь в бизнесе для выживания, обнаружило, что бизнес столпился у его входной двери.


‘Папа, ты был хорошим мальчиком?’ - спросила Дороти Уокер, похлопывая отца по плоскому животу.


‘Я не искал неприятностей’.


‘Мне не нравится, как это звучит", - сказала Дороти Уокер.


‘О, дедушка. Ты снова занимаешься захватывающими вещами?’


‘У Тери сложилось впечатление, что твоя жизнь была романтической, папа. Лучше бы ты никогда не рассказывал ей этих историй’.


‘Истории? Все они правдивы, моя дорогая’.


‘Что делает их хуже, папа. Сейчас, пожалуйста’.


‘О, мамочка. Ты такая не в себе. Дедушка такой классный, он с этим согласен, а ты продолжаешь унижать его. Правда, мамочка’.


‘Круто, и с этим я могу покупать за 25 000 долларов в год, выбирайте вес, размер и укладку волос на ваш выбор. Ваш дедушка слишком стар и слишком зрел, чтобы путешествовать по миру с приключениями’.


‘Хватит споров", - сказал маршал Дворшанский. "Расскажи мне о хороших вещах, которые с тобой происходят’.


У Тери была полная корзина хороших вещей, и она подробно рассказала о них, каждая из которых была связана с напряженным кризисом и имела огромное значение, от нового парня до профессора, который ее ненавидел.


‘Какой профессор?’ - спросил маршал Дворшанский.


‘Не бери в голову, папа, и Тери, не говори ему’.


‘Ах, моя дочь такая жестокая. Послушай свою мать’.


После того, как поздний ужин закончился и внучка отправилась спать, Дороти Уокер, урожденная Дворшански, серьезно поговорила со своим отцом.


‘Хорошо. Что на этот раз?’


‘Что есть что?’ - спросил маршал с величайшей невинностью.


‘Твое счастье’.


‘Я счастлив снова видеть своих близких’.


‘Папа, ты можешь вешать лапшу на уши премьер-министрам, губернаторам, генералам и нефтяным шейхам. Но ты не можешь вешать лапшу на уши мне. Теперь одно счастье видеть меня и Тери, а другое - когда ты участвовал в одной из своих уличных драк.’


Маршал Дворшанский напрягся. ‘Гражданская война в Испании не была уличной дракой. Вторая мировая война не была уличной дракой. Южная Америка не была уличной дракой, как и Йеменская кампания’.


‘Папа, это Дороти, с которой ты разговариваешь. Я знаю, как бы ты ни планировал все, ты всегда заканчиваешь тем, что делаешь грязную работу сам. И это делает тебя очень счастливым. Что случилось на этот раз? Что заставило тебя нарушить данное мне обещание?’


‘Я не нарушал своего обещания. Я не искал этого. Я честно занимался своими делами ", - сказал маршал Дворшански, а затем рассказал ей о том, как пил коктейли с мэром Картрайтом в Майами-Бич, когда получил плохие новости. И все, что сказал маршал Дворшанский, было просто: "Если бы я был на вашем месте, я бы не паниковал. Я бы...’


И, как и многие другие кампании, эта начиналась так. Немного хорошего совета, затем обещание награды от тех, кому он служил. Однако, в отличие от других солдат удачи, маршал Дворшанский не был нищим без гроша в кармане, который согласился бы на драгоценности или деньги. Как и его дочь, он всегда выбирал игру покрупнее. Не нуждаясь в деньгах, он потребовал и получил гораздо больше, чем деньги.


‘У меня никогда раньше не было города’, - сказал он. ‘И, кроме того, кампания закончена. Мэр Картрайт не может проиграть’.


‘И сколько ножей для колки льда ты оставил в скольких ушах?’


‘Некоторые вещи, как ты знаешь, необходимо делать, даже когда мы не получаем от них удовольствия. Но сейчас с этим должно быть покончено. Враг в тупике’.


И когда маршал Дворшанский обрисовал, кого он считал врагом, его дочь в гневе отвернулась от него.


‘Знаешь, папа, раньше меня возмущали эти польские шутки. Но теперь, услышав это, послушав, как ты так невероятно радуешься своему замечательному новому врагу, я начинаю задаваться вопросом, не выставили ли нас эти шутки чересчур умными.’


Дворшанскому стало любопытно. Он никогда не слышал о польском анекдоте.


‘Если бы ты покинул эту яхту не для того, чтобы сеять хаос или воткнуть нож для колки льда кому-нибудь в ухо, папа, ты бы узнал, что творится в мире’.


Заинтригованный, маршал потребовал послушать польские шутки и, несмотря на невольное хорошее настроение своей дочери, громко смеялся над каждой.


‘Я слышал их раньше", - сказал он, радостно хлопнув себя по колену. ‘Мы привыкли называть их украинскими шутками. Вы когда-нибудь слышали об украинце, который учился в колледже?’


Дороти покачала головой.


‘Как и никто другой", - сказал Дворшански и разразился раскатистым смехом, от которого его лицо покраснело и он становился почти беспомощным каждый раз, когда повторял: ‘Как и никто другой’.


‘Это ужасная шутка, папа", - засмеялась Дороти Уокер, не желая поощрять своего отца, но его смех был слишком заразителен, чтобы она могла сопротивляться.


Остаток ночи он рассказывал украинские анекдоты и не останавливался, даже когда радист его корабля прервал, чтобы сообщить ему, что мэр Картрайт отчаянно пытается с ним связаться.


‘Срочная проблема, маршал", - сказал радист. ‘Некто по имени Московиц мертв’.


"Дороти", - сказал маршал Дворшански, - "Ты когда-нибудь слышала об украинке, которая училась в колледже?’


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


В районе Майами-Бич прозвучали предупреждения об урагане, и дрожащий от страха шериф Макэдоу встретился с мэром Картрайтом в просторном одноэтажном доме на ранчо мэра, когда темный ветер трепал пальмы на лужайке.


Картрайт отвернулся от своего коротковолнового радиоприемника, его лицо раскраснелось. На нем были шорты-бермуды и белая футболка. На телевизоре стояла открытая бутылка бурбона.


Макэдоу с пепельно-серым лицом наклонился вперед.


‘ Ничего? Ничего?’


Картрайт покачал головой.


Макэдоу, в белой рубашке с сияющей звездой и светло-серых брюках с черной кожаной кобурой, поднялся со своего места и подошел к окну. Он покачал головой.


‘Твоя идея, Тим. Твоя идея’.


Картрайт налил себе полстакана бурбона и осушил его двумя глотками. ‘Хорошо. Я признаюсь. Моя идея. Подайте на меня в суд".


‘Господи, во что ты нас втянул, Тим? Во что ты нас втянул?’


‘Ты можешь расслабиться? Просто расслабься. Маршал говорит, что мы в хорошей форме’.


‘И он не ответит на твое радиосообщение’.


‘Он сказал, что мы должны сидеть тихо, и мы в хорошей форме. Теперь, черт возьми, пока мы не получим от него вестей или не доберемся до него, это то, что мы собираемся делать. Тим Картрайт снова наполнил стакан наполовину.


‘Мы в отличной форме. Отличная форма. Московиц мертв. Точно так же, как это получил Буллингсворт. Фарджер срет в штаны, потому что говорит, что встретил какого-то парня, который срывает крыши с машин, а мы сидим смирно с приказом ничего не предпринимать до дальнейших распоряжений. Отличная форма. Там Фарджер с мячом, и он рыхлый, как баранье дерьмо, а Московиц мертв.’


‘Я доверяю Дворшански’.


‘Так почему ты так много пьешь?’


‘Я праздную рано. Моя победа на следующей неделе в моей заявке на переизбрание. Мэр Тимоти Картрайт прошлой ночью одержал ошеломляющую победу в своих усилиях по переизбранию, обойдя одного сумасшедшего со счетом 99: 1.’


‘Ты так уверен? Только потому, что Дворшанский так сказал? Твой великий друг, военный, политический, организационный гений Дворшанский. Человек, на которого претендуют страны. Твой друг’.


‘Ты согласился", - сказал Картрайт.


‘Все произошло так чертовски быстро’.


‘Что-нибудь еще можно придумать чертовски быстро", - сказал мэр. ‘Ты чертовски быстро забыл, что федералы собирались засунуть твою задницу в тюрьму, а маневр Дворшански разнес все это к чертям’.


‘Я бы лучше отсидел в тюрьме, чем закончил с ножом для колки льда в ухе’.


‘Мы не знаем, сделал ли это Дворшански’.


‘И я не знаю, что он этого не сделал’.


‘И если бы он это сделал, ну и что? Он сказал нам, возможно, некоторым людям пришлось умереть. Мне это не нравится. Тебе это не нравится. Но что еще хуже, мне не нравится быть бедным и сидеть в тюрьме.’


Шериф Макэдоу отвернулся от окна. ‘Увидимся. Я возвращаюсь в управление. Линии будут гудеть как сумасшедшие в такую погоду’.


‘Сделай это, Клайд. Это то, для чего тебя избрали. Защищай людей’.


Когда шериф ушел, Тим Картрайт наполнил свой стакан до краев и выключил свет в комнате. Он наблюдал, как усиливается ураган, как теперь льет проливной дождь, как город готовится пережить природу.


Что пошло не так? Он баллотировался в президенты не для того, чтобы заработать. Он баллотировался, потому что хотел кем-то стать. Он вернулся домой со второй мировой войны, и правительство было обязано ему образованием в соответствии с законом о вооруженных силах и множеством мыслей о демократии и о том, что такой способ правления является наилучшим для жизни людей.


Так как же он оказался с большим банковским счетом в Швейцарии, замышляя избежать тюрьмы? Даже будучи членом городского совета, он не стал бы брать. Конечно, ему нужны были взносы на кампанию, и подрядчики, которые были полезны, получали немного больше внимания, но ничего необычного.


Был ли это первый раз, когда в казне кампании был избыток, и он забрал излишек себе? Или это было оказание услуг бесплатно, а затем удивление, почему он не оказал их за что-то?


Тим Картрайт не мог сделать первый шаг к активному поиску экстраординарной прибыли от своего офиса, но он знал последующие. И они могли отправить его в тюрьму.


И поэтому, чтобы не попасть в тюрьму, он доверил свое будущее человеку, который утверждал, что знает, как работает шпионаж. Сначала это казалось очень простым. Ну, не совсем просто, но в некотором роде дерзко-блестяще.


У шпионов ФРС были Картрайт, Макэдоу и Московиц. Они знали о банковских счетах, взяточничестве и вымогательствах. Поэтому вместо того, чтобы пытаться отрицать это и защищаться, им сказали: переходите в атаку. Сделайте невозможным использование правительством своей информации.


И это сработало. Расходный материал, Уиллард Фарджер, был отправлен с дурацким поручением — напасть на правительство - и это сработало, Картрайта собирались переизбрать на следующей неделе, и правительство побоялось бы выступить против него. И к тому времени, когда федералы пришли в себя, мэр Тим Картрайт, возможно, просто подал в отставку со своего поста и решил отправиться доживать свои последние годы в Швейцарию.


‘Я обещаю тебе долгую и счастливую жизнь без тюрьмы", - сказал маршал Дворшански.


И это была лишь небольшая цена. Отдай ему город. Все, что маршал хотел в большом Майами-Бич, Картрайт должен был предоставить. Картрайт надеялся, что Дворшански попросит о наркоторговле. Картрайт никогда не хотел участвовать в этом, но денег было слишком много, чтобы отказываться.


Защити людей. Тим Картрайт допил остатки стакана, и ему захотелось заплакать. В тот момент он отдал бы все, чтобы много лет назад не прибегать к этому небольшому перерасходу кампании.


В санатории Фолкрофт доктор Гарольд Смит казался сбитым с толку. Действительно ли люди из ФБР верили, что кто-то, получивший образовательный грант Фолкрофта, занимался каким-то политическим шпионажем?


"Да", - был ответ.


Что ж, книги и записи доктора Смита были полностью открыты для ФБР. Представьте, что кто-то делает что-то незаконное с образовательным грантом. К чему катился этот мир?


‘Ты либо наивен, либо гений", - сказал агент ФБР.


‘Боюсь, ни то, ни другое", - сказал доктор Смит. ‘Просто администратор’.


‘Только один вопрос. Почему в этих окнах одностороннее стекло?’


‘Они были такими, когда фонд купил поместье", - сказал Смит, который помнил, как более десяти лет назад была изменена дата на счете в рамках подготовки именно к такому расследованию. Вся организация была создана для работы именно таким образом, от компьютерных лент до выставления счетов на одностороннем стекле.


Секрет ИЗЛЕЧЕНИЯ держался. Если бы это могло продлиться еще немного, Римо, возможно, смог бы сотворить маленькое чудо. Каким-то образом найти способ обезвредить бомбу в Майами-Бич, которая сорвала покровы с КЮРЕ. Это был ничтожный шанс, но это был единственный шанс КЮРЕ. Просто подожди. Дождитесь разрешения от Римо.


В Майами-Бич ничего не было ясно. Ураган Меган позаботился об этом. Даже Чиун был беспомощен, поскольку его дневные сериалы прерывались помехами. Мастер Синанджу в гневе возвел глаза к небу, а затем, к удивлению Римо, выключил телевизор.


‘Я никогда не видел, чтобы ты делал это раньше, да еще в середине "Как вращается планета"".


‘Нельзя идти против сил Вселенной. Это для дураков. Нужно использовать эти силы и таким образом становиться сильнее’.


‘ Как ты можешь использовать ураган? ’ спросил Римо.


‘Если тебе нужно знать, ты узнаешь, когда будешь в мире с этими силами’.


‘Ну, мне нужно знать, Папочка, мне нужно кое-что знать’.


‘Тогда ты узнаешь это’.


‘ Я узнаю это. Я узнаю это, ’ сказал Римо, подражая высокому голосу. - Что я узнаю? - спросил я. Он подошел к большому дубовому столу посреди гостиной квартиры в кондоминиуме, которую он снял на имя Чиуна, используя последние деньги, которые у него были на лечение.


‘ Что я узнаю? ’ повторил он и положил правую руку на угол стола. ‘Чтобы сфокусировать силы моего разума", - сказал он, отламывая угол стола, как будто это был тонкий пластик. ‘Ура силам разума. Теперь у нас есть сломанный стол, и я все еще беспомощен.


‘Что я должен знать, Маленький отец? Чтобы сохранить центральное положение моего равновесия?’ И ноги Римо ударились о стену, затем взлетели к потолку, как будто их дернули за проволочные шнуры, а затем снова опустились на ковер, за который он зацепился шеей. Он перекатился прямо на ноги. Да здравствуют силы разума. Теперь у нас есть следы на потолке. Беспомощен. Я так же беспомощен, как и ты. Мы беспомощны. Неужели ты не понимаешь. Мы всего лишь два жалких, беспомощных убийцы.’


‘Просто", - сказал Чиун. ‘Просто. Просто. Просто. Ты не видишь. Ты не слышишь и не думаешь. Просто. Просто. Просто.’


‘Просто. Просто беспомощный", и Римо повторил, как он начал свою миссию по спасению Кюре. Он получил все, что мог сказать ему испуганный человек.


Хотя Чиун был глубоко оскорблен, он кивнул, соглашаясь с тем, что это было правильно.


‘И он дал мне имя другого человека’.


Чиун кивнул, что это тоже верно.


‘Но тот человек был мертв’.


Чиун снова кивнул, потому что альтернатива все еще оставалась.


‘Поэтому я ждал, когда они придут за мной’.


Чиун кивнул, потому что это тоже было верно. Такова была альтернатива.


‘И никто не пришел’.


Чиун глубоко задумался и поднял палец с длинным ногтем. ‘Это очень трудно, сын мой, когда твой враг не хочет тебе помогать. Должен признать, это редкость, поскольку в большинстве конфликтов выигрывают те, кто помогает своему врагу меньше всего. Этому я тебя научил. Есть ли еще кто-нибудь, кого ты знаешь, связанный с этим?’


Римо покачал головой. ‘Только один’, - сказал он. ‘Мэр. И если бы я напал на него, я бы уничтожил себя, потому что это означало бы, что все его истории о Кюре и Фолкрофте были правдой. Так что я ничего бы не выиграл.’


Чиун снова глубоко задумался, а затем улыбнулся.


‘У меня есть ответ. Это так же просто, как знать, кто ты такой’.


Римо испытал благоговейный трепет. Мастер Синанджу снова разобрался в сложной проблеме.


‘Мы проиграли, - сказал Чиун, - и зная это, зная, что наш нынешний император потерял свое королевство, мы будем искать нового императора, как делали мастера Синанджу с тех пор, как появился синанджу и были императоры’.


‘Это твой ответ?’


‘Конечно", - сказал Чиун. ‘Ты сам это сказал. Мы ассасины, и не просто ассасины. Любой человек с хорошим умом может стать врачом, и быть императором — это случайность рождения, или, в вашей стране, случайность избирателей, и быть спортсменом - это просто случайность тела в сочетании с усилием, но быть убийцей, мастером синанджу или учеником синанджу - о, это что-то. Это не для всех.’


‘Ты так же полезен, как похмелье, Чиун’.


‘В чем твоя проблема? В том, что ты такой, какой ты есть?’


Римо почувствовал, как разочарование перешло границу ярости.


‘Маленький отец. Если бы мир был хоть сколько-нибудь приличным местом для жизни, тогда я бы не делал этого ... этого’.


‘Так вот оно что. Ты хочешь изменить мир?’


‘Да’.


Чиун улыбнулся. ‘Лучше остановить ураган веревкой. Ты говоришь мне правду?’


‘Да. Именно этим занимается эта организация, которая платит нам зарплату’.


‘Я этого не знал", - изумленно сказал Чиун.


‘Меняющий мир. Тогда нам действительно повезло, что мы покидаем это королевство, потому что, несомненно, его император безумен’.


"Я не уйду. Я не подведу Смита. Ты можешь уйти, если хочешь’.


Чиун помахал пальцем, показывая, что не станет этого делать. ‘Я потратил десять лет на то, чтобы превратить никчемного, пожирающего мясо и потакающего своим желаниям слабака в нечто, почти приближающееся к компетентности. Я не оставлю свои инвестиции.’


‘ Тогда ладно, ’ сказал Римо. - У тебя есть какие-нибудь полезные предложения? - спросил я.


"Для человека, который хочет изменить мир, никакие предложения не годятся. Если, конечно, вы не хотите остановить ураган и превратить его в маленькие ручейки, которые питают рисовые поля’.


‘ Как? - Спросил Римо.


‘Если ты не можешь заставить своих врагов сражаться в твоей битве, тогда ты должен сражаться в их битве, даже если они должны победить. Потому что воистину написано, что несправедливый человек считает успех величайшей неудачей из всех’.


‘ Спасибо, ’ с отвращением сказал Римо. Он вышел из квартиры и спустился вниз, где пожилые жильцы обсуждали ураган и то, что подобных ураганов никогда не случалось в Бронксе, но Майами-Бич был намного приятнее, не так ли?


Большинство людей в здании были пенсионерами из Нью-Йорка. Римо сел на диван в вестибюле, чтобы подумать. Хорошо. Он заставил свой разум проясниться. Фарджер был связующим звеном, но он ничего не знал. Московиц, связующее звено после Фарджера, был разорван ножом для колки льда. Обычная тактика требовала, чтобы Римо пошел за Картрайтом, но поскольку Картрайт постоянно кричал, что правительство хочет его заполучить, нападение Римо только придало бы вес обвинению, и Кюре был бы мертв. Римо почувствовал, как кто-то ткнул его пальцем в руку. Это была пухленькая пожилая леди в ситцевом платье с теплой улыбкой. Римо попытался не обращать на нее внимания. Палец ткнул снова.


‘ Да, ’ сказал Римо.


‘У тебя такой прекрасный отец", - сказала женщина. ‘Такой милый, нежный и добрый. Не такой, как мой Моррис. Мой муж Моррис’.


‘Это мило", - сказал Римо. Как он мог заставить своих противников сражаться?


‘Ты не похож на корейца", - сказала женщина.


- Я не такой, ’ сказал Римо.


‘Я не хочу быть любопытным, но как этот милый человек может быть твоим отцом, если ты не кореец?’


‘ Что? ’ спросил Римо.


‘Ты не кореец’.


‘Нет. Конечно, я не кореец’.


‘Тебе следует быть повежливее со своим отцом. Он слишком мил, чтобы выразить это словами:’


‘Он настоящий милашка", - саркастически сказал Римо.


‘ Я улавливаю неодобрительный тон.’


‘Он замечательный. Замечательный", - сказал Римо. Мог ли Римо напасть на других чиновников в городском правительстве? На тех, кто не связан с документами Лиги? Нет. Это все равно было бы слишком близко.


‘Тебе следует больше слушать своего отца. Он знает лучше’.


‘Конечно", - сказал Римо. Что могло заставить политиков преследовать его?


‘Твой отец дал тебе так много. Мы все плакали, когда услышали, что ты с ним сделал’.


Римо внезапно настроился на женщину.


‘Я что-то сделал Чиуну?’ спросил он. ‘Ты говорил с Чиуном?’


‘О, все обращаются к Чиуну. Он такой милый. И подумать только, что его сын не продолжит традицию’.


‘Он сказал тебе, что это была за традиция?’


‘Что-то религиозное, чего мы не понимали. Ты помогаешь поддерживать голодающих детей или что-то в этом роде. Помощь за границей. Верно? Но ты же не хочешь этим зарабатывать на жизнь, верно? Ты должен слушать своего отца. Он такой хороший человек.’


‘ Пожалуйста, ’ сказал Римо. ‘ Я пытаюсь подумать.


‘Иди дальше и думай, и не позволяй мне беспокоить тебя. Я знаю, что ты не неблагодарный, как говорят все в этом здании’.


‘ Спасибо за доверие, ’ сказал Римо. ‘ Пожалуйста, оставь меня в покое.


‘Так не разговаривают с единственным человеком в этом здании, который не считает тебя неблагодарным’.


Римо посмотрел на свои руки. Они были бесполезны.


‘Ты должен дорожить своим отцом. Ты должен слушать его’.


Хорошо, леди. Хорошо. Я послушаю Чиуна. Что он сказал? Если ты не можешь заставить своих противников сражаться в твоем бою, тогда сражайся в их бою. Что, черт возьми, это может значить? Подождите! Просто предположим. Предположим, у Римо есть кандидат на пост мэра, и он может его избрать. Им пришлось бы либо прийти за Римо, либо потерять власть, за сохранение которой они боролись. Конечно, потому что, если бы Картрайт проиграл, он оказался бы в тюрьме. Оказавшись внутри, ты всегда можешь прижать к ногтю тех, кто недавно вышел.


Хорошо. Один для Чиуна. Но как? Мог ли Римо опереться на каждого избирателя? Абсурд. А как насчет кандидата? Кого угодно. Но деньги? Как насчет денег? У Римо больше не было доступа к финансам КЮРЕ. Все, что у него было, - это его руки. Его никчемные руки.


Впервые за десятилетие у него были проблемы с деньгами, их было много.


‘... оставить этого бедного милого старика одного наверху, несмотря на все происходящие ограбления’.


Римо снова включился в разговор. Красивые.


Вот и все. Он поднялся с дивана и поцеловал испуганную женщину в щеку.


‘Красиво’, - сказал он. ‘Абсолютно красиво’.


‘Привлекательный, может быть’, - сказала женщина, "но красивый - нет. Теперь у меня есть внучка, она красивая. Вы женаты?’


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Аэропорт округа Бейд был переполнен, и все рейсы в Пуэрто-Рико были забронированы из-за двухдневных задержек из-за погоды.


Римо улыбнулся служащей отдела бронирования, которая сказала, что попытается посадить его на рейс на следующий день, и она сказала: ‘Ты милый’.


‘Ты тоже", - сказал Римо. "Мы должны проверить эту штуку, когда я вернусь из Пуэрто-Рико. Но ты должен посадить меня на следующий рейс’.


‘Давайте проверим это сегодня вечером", - сказал клерк в синей униформе авиакомпании. ‘Вы не полетите в Пуэрто-Рико сегодня вечером’.


‘Даже нет резерва?’


‘На каждом сегодняшнем рейсе есть по меньшей мере полдюжины запасных. Ты никогда не вылетишь сегодня вечером’.


‘ Переведи меня в режим ожидания, ’ сказал Римо. ‘ Я чувствую себя счастливым.


‘Хорошо. Но тебе было бы лучше у меня дома. Это настоящая удача’.


‘ Еще бы, ’ сказал Римо, подмигивая. Кто знал, голосовала ли она в Майами-Бич или нет, и если бы он был со своим кандидатом, кем бы он ни был, и она увидела его, она просто могла бы проголосовать за этого кандидата. Теперь он знал, почему Чиун ненавидел политику. Нужно было быть приятным с людьми.


Она дала ему номер рейса, и Римо проверил зал ожидания. Там было полно народу. Хорошо. Он увидел двери на погрузочную платформу, где клерк в униформе стоял, принимая регистрации и билеты. Хорошо.


Римо развернулся и пошел обратно по проходу, пока не увидел ожидающие его ворота, которые не использовались. Он нырнул в них и направился к грузовой двери, которая была заперта. Он пробился сквозь нее так, как будто она была создана для того, чтобы ее мог взломать любой прохожий, а затем вышел под шум дождя, оставшийся после прошедшего урагана. Вдалеке замигали полевые огни, и он смог разглядеть цветные огоньки над диспетчерской вышкой. Какая ирония, подумал он. Если бы лечение все еще функционировало, ему нужно было бы только позвонить Смиту, и он мог бы получить самолет ВВС, если он хотел. И вот он пытался выбить одного из крестьян с места в специальном эконом-классе Сан-Хуана.


Он ждал под ночным дождем, промокнув до нитки, пока оперативный дежурный в белой униформе с пластиковыми наушниками и бейсболкой, натянутой на голову, не побежал рысцой к одному из ангаров.


Как ветер в полночь, Римо выскочил на скользкий асфальт и уложил мужчину коротким ударом по затылку, недостаточным для сотрясения мозга, но достаточным, чтобы тот отключился. Мужчина даже не начал рушиться, когда Римо развернул его спиной к воротам, через которые он проломился. Римо помог ему снять белый комбинезон, бейсболку и наушники. Римо откатил мужчину туда, где асфальт переходил в сайдинг, и втиснулся в комбинезон, натянув его поверх собственного пиджака и брюк. Затем он надел наушники и кепку и был готов.


Он двинулся вдоль здания, считая двери, пока не добрался до своего пуэрториканского рейса. Он стоял там, когда двери на взлетно-посадочную полосу открылись.


‘Этот рейс 825 для Хуана?’ он кричал на всю округу.


Несколько пассажиров, ожидавших, когда он уберется с их пути, чтобы они могли пройти к самолету, пробормотали "да". Кассир вышел из-за своей стойки и посмотрел на Римо с тем презрением, с которым люди в белых рубашках, зарабатывающие меньше, относятся к людям, работающим своими руками.


‘Это неприлично", - сказал клерк.


‘Неприлично, черт возьми. Этот рейс взлетает?’


‘Конечно, это так’.


Римо тихо присвистнул и покачал головой.


‘Они никогда не слушают. Они никогда не слушают. Хорошо, пусть они сэкономят две тысячи долларов на перелет. Пусть они сэкономят это’.


Клерк, скучный компендиум приличий с гладким лицом, поднял руки, чтобы утихомирить Римо.


‘ Конечно. Сообщи всем, кроме пассажиров, ’ сказал Римо.


‘Может, ты заткнешься?’ - сердито прошептал клерк.


‘ Это ничего не изменит, ’ громко сказал Римо. ‘ Этот реактивный самолет пролетит пятьсот футов, поблизости не будет никого, кто мог бы пожаловаться. Фух. Никого.


‘Как вас зовут?’ - потребовал клерк.


‘Просто парень, который пытался спасти жизни невинных людей. У нас были эти двигатели в мастерской и из нее, и нам повезло. Но в такую погоду никакая удача не повезет это дешевое оборудование ’.


Римо повернулся к пассажирам. Молодая мать баюкала на руках своего ребенка.


‘Смотри", - сказал Римо. ‘Маленький ребенок. За то, что сэкономил две тысячи на паршивом рейсе, маленький ребенок. И его мать. Вы ублюдки’.


С этими словами Римо втянул голову обратно, захлопнул за собой дверь и вернулся тем же путем, каким пришел. Он снял комбинезон и набросил его на все еще спящую фигуру сотрудника авиакомпании.


Когда Римо вернулся к кассе, он был приятно удивлен. Внезапно произошла череда отмен его рейса.


‘ Повезло, ’ сказал Римо.


‘Ты уверен, что это так", - сказала девушка. ‘Я этого не понимаю’.


‘Я живу в чистоте", - сказал Римо, щурясь от дождя с волос.


Несколько человек внимательно посмотрели на него, но никто из пассажиров ‘обреченного’ рейса в Сан-Хуан не узнал в нем стюардессу, из-за эмоциональной вспышки которой в самолете осталось с полдюжины пустых мест.


Когда самолет приземлился, Римо поймал такси до крупного упаковщика рыбы, специалиста по замороженному филе, который заверил его, что упаковывает рыбу для многих крупных американских брендов.


Но мог ли этот человек отправить товар при доставке? Был ли он надежным?


‘Абсолютно, сэр’.


Римо не был уверен. Он работал в гостиничном бизнесе и должен был быть уверен в доставке. Если бы этот человек мог гарантировать ему немедленную доставку по воздуху, Римо мог бы обратиться к нему за действительно крупными регулярными заказами.


‘Через двенадцать часов ты сможешь получить любой заказ, какой захочешь’.


Прекрасно, сказал Римо. Завтра утром будет прекрасно. Он выбрал рыбу, которую хотел, и настоял, чтобы коробки были помечены красным крестиком. Прямо сейчас. На всех пятидесяти коробках. Теперь Римо хотел, чтобы их отправили в картонных коробках с большим количеством сухого льда.


‘Мы знаем, как доставлять грузы, сеньор’.


Возможно, но Римо знал, чего он хотел. Он также хотел красные крестики на внешних коробках.


Упаковщик пожал плечами. Римо отдал мужчине последние деньги и сказал, что заплатит остальное утром.


‘ Наличными? ’ подозрительно спросил упаковщик.


‘Конечно", - сказал Римо. ‘У нас быстрый бизнес. Мы расплачиваемся с нашими постоянными поставщиками только чеками’. Римо понимал, что в этом нет никакого смысла, но он мог сказать, что упаковщик думал, что в бизнесе Римо может быть что-то немного незаконное, и упаковщику это нравилось. Ему это так понравилось, что он добавил немного заряда к отправке.


‘За скорейшую доставку, сеньор’.


Римо изобразил легкое возмущение, упаковщик изобразил легкую невинность, и сделка была заключена.


Когда он уходил от упаковщика, у Римо оставалось денег только на такси до нового отеля "Стрип" недалеко от Сан-Хуана. По какой-то странной причине он внезапно почувствовал голод, когда не смог купить еду. Он ни в чем не нуждался с тех пор, как его завербовали.


Римо почувствовал жаркое солнце Сан-Хуана и позволил голоду затихнуть. Это было приятно, потому что его научили контролировать свой голод так же, как он контролировал свои мышцы и нервы. Он наслаждался болями в животе, пока они не стали неприятными, а затем, как его много лет назад научил Мастер Синанджу, он принес расслабление вниз по груди и в живот.


Чиун сказал, что японские самураи притворялись, что они поели, и таким образом обманывали свой разум, чтобы обмануть свой желудок. Это был плохой способ справиться с голодом, потому что это была неправда, и тот, кто теряет истину в отношении самого себя, становится немного слепым, а быть слепым означало умереть.


В Синанджу мастера знали свое тело и не стали бы лгать ему. Голод - это тело, говорящее правду. Не отрицай боль, но прими ее и оставь. У тебя есть боль, но не как нечто, что тебя беспокоит.


Римо думал, что никогда не поймет и не научится, но его тело научилось без него, и однажды он просто делал то, чему его научил Чиун, хотя и не знал, как у него это получается.


Римо нашел нужную ему электростанцию и подождал, пока стемнеет после полуночи. Он проверил, что очень легкий пластиковый костюм, сложенный в карман куртки, и резиновая маска, сложенная в другой. Нет смысла идти вперед неподготовленным, подумал он.


Внутри электростанции Римо красноречиво объяснил главному инженеру, чего он хочет.


‘Покажи мне, как отключить питание на несколько часов, или я сломаю тебе вторую руку’.


Главный инженер, корчившийся на полу в агонии, подумал, что это предложение имеет исключительный смысл. Он пробормотал что-то, что Римо с трудом понял, о резервном копировании, токах и обо всем том, о чем должны знать главные инженеры. Все сводилось к тому, что нужно было одновременно нажать на рычаг в верхней части панели и на рычаг в нижней.


‘ Тот, у которого что-то вроде маленького кальмара? ’ спросил Римо.


‘Си", - со стоном сказал инженер.


‘ Спасибо, ’ сказал Римо и нажал на оба рычага одновременно. Он был в темноте. Гостиничная полоса Сан-Хуана, через шоссе от него, тоже была в темноте.


‘Я буду ждать здесь, и если ты только пошевелишься", - сказал Римо, - ‘я убью тебя’. А затем, бесшумно, как рысь на меховом одеяле, Римо вышел из электростанции вместе с инженером, все еще верящим, что монстр был с ним.


Отели "Эль Диабло" и "Колумбия" - самые большие на стрип, их разделяет только переулок. Их игорные залы открыты до 4 утра, но сейчас, в предрассветной темноте, азартные игры прекратились, и мужчины потянулись за свечами и фонариками. Римо был в "Эль Диабло" у входной двери, пока коридорные и менеджеры искали свет. Ночной менеджер отеля точно знал, что делать в случае отключения электричества. Когда погас свет, он захлопнул сейф в соответствии с нормативными мерами предосторожности.


Он стоял рядом с ним с пистолетом, в соответствии с нормативными мерами предосторожности.


Чего не было в правилах, так это невероятно сильной боли в основании его позвоночника. Ему сказали, как он может прекратить боль, и поскольку он хотел этого больше всего на свете, он сделал то, что ему сказали. Он открыл сейф при свете свечи, и когда он был открыт, и Римо увидел, где лежат пачки и мешочки с игорными деньгами, он задул свечу. Он достал из кармана куртки резиновую маску и набил лицо деньгами. Он заполнил грудную полость костюма деньгами и, просунув руку в пустой рукав цельнокроеного комбинезона, держал грудные деньги, которые поддерживали головные деньги, и для всех практических целей это выглядело так, как будто он держал манекен на конце руки.


За исключением темноты, это было похоже не на манекен, а на человека, который держался за Римо для поддержки. Римо двигался сквозь суматоху и беспорядочные мигалки, говоря: "Человек ранен. Человек ранен.’


Но никто не мог беспокоиться о раненом человеке. В конце концов, разве это не ночной менеджер кричал об ограблении?


‘Раненый", - крикнул Римо, пересекая переулок по направлению к отелю "Колумбия", но его проигнорировали, потому что на карту была поставлена мужская работа, а эта работа зависела от самого важного в казино. Деньги.


‘Раненый", - крикнул Римо, направляясь к офису менеджера "Колумбии".


‘Уберите этого сукина сына отсюда", - заорал менеджер "Колумбии", думая, что, если когда-нибудь будет возбуждено дело о халатности, он сможет опровергнуть свои слова в суде, и это будет его слово против слова двух гостей.


Тогда он больше не заботился о своем слове или чьем-либо другом слове. Его заботила только невероятная боль в животе. Ему тоже сказали, как он может остановить эту боль, и он это сделал, поэтому Римо усыпил его и дополнил оставшуюся часть костюма-манекена большим количеством денег.


В вестибюль вошел Римо, только теперь для полиции он был пьяницей с пьяным приятелем, пытающимся объяснить им, как делать свою работу.


‘Убирайся отсюда к чертовой матери, - приказал капитан полиции, - или ты арестован’.


Наказанные, двое пьяниц вышли из вестибюля в ночь. Римо почувствовал руку на своем плече и, обернувшись, увидел полицейского в островитянской шляпе с высоким козырьком и всем прочим.


‘Ладно, приятель, ’ сказал полицейский, ‘ я знаю твою игру. Происходит что-то важное, и ты хочешь, чтобы тебя арестовали, чтобы позже ты мог похвастаться тем, как тебя арестовали в ту важную ночь. Что ж, мы здесь не тупые гринго с материка. Так что шевелись.’


И грубо полицейский толкнул Римо и его друга мимо патрульных машин вниз по улице, и офицер подождал, пока двое пьяниц уйдут.


‘Проклятые гринго и их эмоциональные проблемы", - сказал офицер, который только что прослушал курс психологии для повышения, которое он надеялся когда-нибудь получить.


Упаковочный цех был закрыт, когда Римо взломал оконный замок, пробрался к морозильной камере, нашел коробки, помеченные красным крестиком, и заменил большую часть сухого льда деньгами. Он взял две пригоршни стодолларовых банкнот, а затем ушел через окно. Он выбросил костюм и маску в ближайший мусорный бак и стал ждать прибытия менеджера.


‘Пунктуальный", - сказал Римо, когда менеджер прибыл с первыми лучами рассвета. ‘Мне это нравится’. Римо оплатил оставшуюся часть расходов наличными и пообещал увеличить заказ в пять раз, если доставка действительно будет такой быстрой, как обещал менеджер. Он дал это обещание настолько искренне, насколько это было возможно, потому что он шел в политику, а в политике нужно быть искренним, когда говоришь ложь.


Менеджер лично отвез своего нового клиента в аэропорт. По дороге Римо упомянул несколько имен, которые он прочитал в отчете CURE, людей, чьи связи с мафией в Штатах были безупречны. Менеджер уловил суть разговора и заверил Римо в своей преданности.


‘Верность - очень полезная вещь", - сказал Римо.


Менеджер полностью понял.


Римо сделал ему маленький подарок для себя. Полдюйма денег.


‘Вы слишком щедры", - сказал менеджер, гадая, какие именно связи были у Римо в мафии.


‘Потратьте это с пользой для здоровья’, - сказал Римо. ‘Обязательно потратьте это с пользой для здоровья’.


В самолете Римо прочитал в газете Сан-Хуана сообщения об ограблении. Блестящее, хитрое, мастерски исполненное, хорошо спланированное. В газете сообщалось, что группа мужчин — один ранен — одновременно ограбила два крупнейших отеля. Денежный ущерб оценивался в 2,5 миллиона долларов.


Римо должен был сравнить это со своей рыбой, которая должна была прибыть в Майами через час после него. Он не думал, что получил так много. Вероятно, работники что-то стащили. Может быть, даже полицию. Такие вещи иногда случались во время крупных ограблений. Его злило, что в мире так много мошенников.


Он зашел в "Нью-Йорк таймс", чувствуя себя уверенным в своей правоте и самодовольным. Там ничего не говорилось об ограблении. Это произошло слишком поздно для ранних выпусков "Таймс", которые самолетом доставили на остров.


В последних разделах газеты была фотография потрясающей, сногсшибательной блондинки в вечернем платье. Подпись гласила, что она была гением с Мэдисон-авеню, Дороти Уокер из "Уокер, Хэндлмен и Бейсер". В сопроводительной статье говорилось, что ее фирма никогда не теряла ни одного аккаунта и никогда не терпела неудачу в продаже продукта клиента. Римо посмотрел на лицо, которое смотрело на него со страницы. Умная, культурная, профессиональная, и она выглядела так, как будто у нее были отличные сиськи в придачу.


Выполнено. Решено. Уокер, Хэндлман и Дейзер, которые никогда не проигрывали, будут вести кампанию за кандидата Римо на пост мэра. Все, что ему было нужно, - это кандидат в мэры, а это не составило бы проблемы для человека, который был, как говорилось в отчетах об ограблениях в Сан-Хуане, ‘блестящим, хитрым, мастерски спланированным’.


‘Блестяще", - пробормотал он себе под нос, снова перечитывая информацию об ограблении. Возможно, если бы он руководил "КЮРЕ" вместо Смита, в Майами-Бич никогда не было бы фальсификации и утечки информации. Что ж, он бы заделал утечки и вытащил Смита из его маленькой передряги, попытался бы дать ему несколько советов по надлежащей безопасности.


Чиун был неправ, когда советовал Римо знать, что он может делать, а чего не может. Он был неправ, ограничивая свое видение тем, что до него делал его отец. Таков был восточный склад ума. Римо был американцем. Перед ним открылись новые горизонты, особенно для блестящих и хитрых людей. Как Чиун боялся за людей, которые считали себя блестящими.


‘Когда ты думаешь, что ты гениален, сын мой, ’ сказал он, ‘ это начало глупости, потому что ты закрываешься от всех тех чувств, которые говорят тебе о твоих слабостях. И тот, кто не знает своих слабостей, не сможет накормить младенцев синанджу.’


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Ураган Меган прошел, и Майами-Бич снова купался в тропической спелости. Мастер Синанджу сидел на своем балконе, греясь на заходящем солнце, размышляя о катастрофе, в которой кто-то, обладающий навыками, навыками синанджу, опустился до политики. Это было не из приятных размышлений.


В его жизни было два ученика. Один, хотя и кореец, родственник и житель деревни Синанджу, был полной потерей. Другой оказался приятным сюрпризом - белый человек, белый американец, который с необычайной быстротой усвоил учение синанджу.


И Чиун научил его этому. Он взял белого человека и сделал его почти достойным принять на себя роль мастера синанджу. С японцем это было бы почти невозможно, но с белым человеком это было немыслимо, и все же Чиун сделал это, научив своего ученика познавать силы человека и природы и взять на себя ответственность за питание Синанджу, когда придет время его нынешнему мастеру вернуть свое тело в воды времени.


Теперь этому ученику предстояло стать продавцом людей. Эта мысль сделала Чиуна очень несчастным. Это было похоже на то, как если бы прекрасный лебедь попытался зарыться в грязь, как червяк. Он должен был бы сказать это Римо, но у Римо все еще была манера не слушать.


Звонок в дверь прервал размышления Мастера синанджу, и он покинул свой балкон, чтобы ответить на звонок. Это была Этель Хиршберг со своими друзьями. Они пришли составить ему компанию.


Чиуну нравились эти женщины, особенно миссис Хиршберг, которая пришла ему на помощь у багажной стойки в аэропорту. Они знали, как понять трагедию и скорбь. Они оценили, каково это - иметь детей, которые не ценят того, что их родители сделали для них. Они оценили великолепные дневные телевизионные драмы, лучшую форму искусства западного мира. И они играли в маджонг.


То, что женщина не знала, что они находятся в присутствии самого смертоносного убийцы-одиночки в мире, не было связано с недостатком восприятия. Люди понимают только то, что они уже знают, и, видя этого хрупкого старика с такими чувствительными чертами лица, слыша, как он говорит о младенцах Синанджу, они, естественно, верили, что он собирал деньги для младенцев, потому что они в своей жизни потратили много времени на сбор денег на подобные цели. Они не знали, что младенцы Синанджу питались смертями, совершаемыми за плату Мастером.


Их забота и привязанность к Чиуну были настолько велики, что, когда накануне вечером поступило сообщение о грабителе в здании, они все выбежали с кастрюлями и сковородками, чтобы спасти Чиуна, потому что знали, что в это время он совершал вечернюю прогулку. К счастью, грабителя нашли на лестничной клетке. Полиция предположила, что его ударили кувалдой в грудь, хотя никакой кувалды найдено не было, и хотя коронер в частном порядке указал, что для нанесения такого большого ущерба кувалду пришлось бы сбросить с высоты четырех миль. Но коронер ничего не сказал публично, поскольку грабитель есть грабитель есть грабитель, и то, как от него избавились, по его мнению, было благом для человечества.


По мнению женщин из многоквартирного дома, Чиуна пощадили благодаря тому, что добро шло к добру.


Теперь у них для него был сюрприз. Один из сыновей леди был сценаристом самого успешного приключенческого шоу сезона. И разве Чиун не был бы счастлив узнать, что речь идет об азиате?


‘Сейчас начнется", - взвизгнула миссис Хиршберг.


Чиун сидел на большом диване между миссис Хиршберг и миссис Леви. Он терпеливо смотрел начальные титры, пока герой сериала тащился по песку пустыни. Но он подвинулся вперед на диване, чтобы посмотреть вступительный флешбек, в котором герой заново переживает свое детство на Востоке и свое обучение искусству боя.


Он сидел так, качая головой, на протяжении всего шоу, и как только оно закончилось, он пожелал женщинам спокойной ночи, потому что устал.


Он все еще сидел на диване, когда Римо вернулся домой.


‘ Сегодня вечером по телевизору показывали очень злую вещь, - сказал он, когда Римо вошел в дверь,


‘О?’


‘Да, это зло’.


‘О. Позволено ли мне знать, что это было за зло?’


‘Программа рассказывала о шаолиньских священниках, как будто они были мудрыми и хорошими людьми’. Чиун произнес это голосом, в котором слышалось возмущение, затем посмотрел на Римо, словно ища утешения.


‘ И что? - Спросил Римо.


‘Шаолиньцы были похитителями цыплят, которые укрылись от полиции в монастыре. И поскольку им было лучше жить в монастыре, чем в сельской местности, воруя цыплят, им разрешалось жить там и маскироваться под священников.’


‘ Понимаю, ’ сказал Римо, хотя он вообще ничего не видел.


‘Ты совсем ничего не видишь", - сказал Чиун. ‘Это зло - обманывать людей, заставляя их хорошо думать о людях, о которых следует думать только плохо’.


‘Это всего лишь шоу, черт возьми", - сказал Римо.


‘Но подумай о людях, которых это может ввести в заблуждение’.


‘Ну, тогда напиши письмо продюсеру и пожалуйся’.


‘Ты думаешь, это принесет какую-нибудь пользу?’


‘ Нет, ’ сказал Римо, ‘ но тебе от этого станет лучше.


‘Тогда я не буду этого делать. Я сделаю что-нибудь другое’.


Римо принял душ. Когда он вышел, Чиун сидел за столом на кухне с карандашом в руке, перед ним лежала бумага.


Он посмотрел на Римо.


‘Как пишется Говард Козелл?’ - спросил он.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Конечно, Уиллард Фарджер помнил Римо. Как он мог забыть такого хорошего интервьюера? Нет, нет, нет, он не нервничал; он всегда потел в весеннюю жару округа Бейд. Конечно. Даже в его доме с кондиционером.


‘Это хорошо", - сказал Римо. ‘Немного пота полезно для человека, который собирается стать следующим мэром Майами-Бич’.


Фарджер пристально посмотрел на Римо, чтобы понять, не шутит ли он, затем обдумал это на целую десятую долю секунды и улыбнулся, потому что эта мысль доставила ему удовольствие, затем покачал головой в покорной печали. ‘Может быть, когда-нибудь, но не в этом году’.


‘ Почему бы и нет? - Спросил Римо.


‘Слишком поздно. Выборы на следующей неделе. В этом году нет возможности попасть в избирательный бюллетень’.


‘Никак?’


‘Ни за что", - сказал Фарджер. ‘Я сделал свой ход слишком поздно’. Он начал немного расслабляться, поскольку с каждой секундой в нем росла уверенность в том, что Римо в данный момент не собирается похоронить его в болоте или вонзить нож для колки льда ему в голову.


‘ Не могли бы вы заменить кандидата, если тот, скажем, умрет? Холодно спросил Римо, и Фарджер перестал расслабляться. Он выпрямился в своем кресле.


‘Нет. Я четвертый заместитель помощника комиссара по выборам. Я знаю закон. Это невозможно’.


Римо откинулся на спинку дивана в гостиной Фарджера и положил ноги на кофейный столик из пластиковой плитки.


‘Тогда ладно., Если ты не можешь быть мэром, из тебя получится отличный руководитель кампании. Кого мы поддерживаем?’


Фарджер глубоко вздохнул. Даже не задумываясь, он начал: ‘Вот где я подвожу черту, мистер Римо. Я поддерживал мэра Гартрайта с тех пор, как он впервые попытался занять государственную должность; сейчас я не намерен покидать его руководство, тем более что оно сейчас подвергается коварному вторжению федеральных ...’


‘ Хочешь присоединиться к своей машине? Перебил Римо.


Фарджер покачал головой.


‘Хорошо. Тогда ты руководитель кампании. Итак, кто наш кандидат? Кроме Картрайта.’


‘Но… Я потеряю свою работу’.


‘Есть вещи и похуже, которые можно потерять’.


‘И мои пенсионные права’.


‘Ты должен жить, чтобы потратить их’.


‘И моя семья. Как они будут жить?’


‘ Сколько ты зарабатываешь в год? - Спросил Римо.


‘Десять пять’. Сказал Фарджер.


Римо сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил две пачки банкнот. Он бросил их на кофейный столик. ‘ Здесь зарплата за два года. Итак, кого мы поддерживаем?’


Фарджер посмотрел на деньги, на Римо, затем снова на деньги, пока его мозг производил вычисления за прищуренными глазами. ‘Вы не можете поддержать Картрайта?’


‘Нет", - сказал Римо. "Любой, кто будет лгать о федеральном правительстве так, как он это сделал… кто обманом заставит солгать такого честного, порядочного человека, как вы, не может быть возвращен на свой пост. Кто еще убегает?’


‘В этом-то и проблема", - сказал Фарджер. ‘Никто не убегает’.


‘Давай", - сказал Римо. ‘Кто такой Картрайт, король или что-то в этом роде? Конечно, кто-то еще баллотируется’.


‘Ну, есть некоторые люди", - сказал Фарджер с оттенком отвращения, которое, если бы его записали, навсегда положило бы конец его мечтам о президентстве.


‘Кто такие?’


‘Одна из них - миссис Эртл МаКбаргл. Она возглавляет "Аборты сейчас". Затем есть Глэдис Твиди. Она из SPCA и хочет превратить город в приют для животных ’.


‘ Забудь о них, ’ перебил Римо. ‘ Никаких женщин.


Фарджер пожал плечами и вздохнул. ‘А еще есть Мак Полани’.


‘Да?’


‘Это 47-й раз, когда он баллотируется на государственную должность. В последний раз он баллотировался на пост президента. Когда он не победил, он сказал, что страна не была готова к нему. Он не слишком туго завернут.’


‘Что он делает?’


‘Ветеран-инвалид. Живет на пенсию. Он живет в плавучем доме вдоль залива’.


‘Сколько лет?’


Фарджер пожал плечами. ‘ За пятьдесят?’


‘Честно?’


‘Такой честный, что делает людей больными. Когда он вернулся со службы, все пытались что-то сделать для ветеранов, так что кому-то пришла в голову блестящая идея дать ему работу в округе. Фанфары, реклама в газетах и все такое.’


‘Что случилось?’


‘Он уволился с работы три недели спустя. Он сказал, что никто не давал ему никакой работы. Если я правильно помню, он сказал, что в этом нет ничего необычного, потому что никто, казалось, ничего не знал о работе, особенно о своей собственной. И в том же духе.’


‘Похоже, это наш человек", - сказал Римо. ‘Честный, награжденный герой войны с огромным политическим опытом’.


‘Разглагольствующий стихами болван, который не наберет и тысячи голосов’.


‘Сколько человек проголосует на следующей неделе?’


‘Сорок тысяч или около того’.


‘Тогда все, что нам нужно сделать, это получить еще 20 000 за ... как его зовут?’


‘Мак Полани’.


‘Да. Мак Полани, мэр Полани. Мэр Мак Полани. Выбор народа’.


‘Выбор мира ... кретин’.


‘Менеджер его предвыборной кампании так не разговаривает", - напомнил Римо Фарджеру. ‘Итак, каковы его особые проблемы? На каких лошадях мы собираемся ехать к победе на выборах?’ Однажды он слышал менеджера кампании, который говорил точно так же.


Фарджер позволил себе ехидно улыбнуться. ‘Минутку’, - сказал он. ‘Посмотри сам. У меня это прямо здесь’. Он протянул Римо экземпляр "Майами Бич Джорнэл", уже перевернутый на внутреннюю страницу.


Римо взял его и прочел:


КАНДИДАТ ПРИЗЫВАЕТ К ЗАКРЫТИЮ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАМПАНИИ


Это был небольшой заголовок, сопровождаемый небольшой историей, которая гласила:


Мак Полани, предпринимающий свою 48-ю попытку занять государственную должность в ходе предвыборной гонки на следующей неделе, сегодня призвал всех других кандидатов в мэры присоединиться к нему и прекратить всю предвыборную деятельность.


‘Погода стала хорошей, ’ сказал Полани в том, что, по его словам, станет единственным пресс-релизом его кампании, ‘ и это прекрасное время для рыбалки. Итак, я хотел бы пригласить других кандидатов присоединиться ко мне на моем плавучем доме для рыбалки в заливе. Таким образом, без болтовни политиков по городу, люди могут наслаждаться хорошей погодой. (Кандидаты-леди могут привести сопровождающих; мэр Гартрайт может привести своего сторожа.)


‘Солнечный свет в любом случае приятнее политиков, а рыбалка полезна для души. Итак, что скажете, мужчины и дамы, давайте забросим удочки в великие голубые воды Бога’.


Другие кандидаты отказались от комментариев.


Римо положил газету обратно на стол. ‘Идеальный человек для нас", - сказал он. ‘Первый политик, которого я когда-либо слышал, который держал руку на пульсе народа’.


‘Теперь подожди", - сказал Фарджер. ‘Это еще не все. На прошлой неделе он призвал к упразднению полицейского управления. Он сказал, что если бы все просто пообещали больше не совершать преступлений, нам не понадобилась бы полиция. И тогда мы могли бы снизить налоги.’


‘ Хорошая идея, ’ сказал Римо.


‘А перед этим, ’ сказал Фарджер с растущим отчаянием, - он сказал, что мы должны упразднить департамент уборки улиц. Если бы его избрали мэром, сказал он, он бы каждый день назначал другого члена городского совета собирать обертки от конфет.’


‘Очевидно, активист", - сказал Римо. ‘Готовый копать глубже и честно смотреть в лицо стоящим перед нами проблемам’.


‘Нет’, - закричал Фарджер, сам поражаясь своей громкости. Тихо он сказал: ‘Нет, нет, нет, нет, нет. Если я свяжусь с ним, моей политической карьере конец.’


‘А если ты этого не сделаешь, Уиллард, ты покойник. Теперь решайся’.


В гостиной повисла миллисекундная пауза, прежде чем Фарджер сказал:


‘Нам понадобится штаб кампании’.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Плавучий дом Мака Полани был привязан к старой шине, прибитой к шаткому причалу на берегу маленькой речушки, которая размыла себе путь вглубь от залива.


Следующий мэр Майами-Бич был одет в зеленые шорты в цветочек, красную майку в сеточку, черные кроссовки без носков и бейсболку цвета шартреза. Он сидел на складном шезлонге на палубе плавучего дома, нанизывая gut leader на рыболовные крючки, когда подъехал Римо, вышел из машины и направился к лодке.


‘ Мистер Полани? - Спросил Римо.


‘ Это не принесет тебе никакой пользы, сынок, - сказал Полани, не поднимая глаз. Римо прикинул, что ему было чуть за пятьдесят, но у него был сильный, мелодичный голос молодого человека.


‘Что не принесет мне никакой пользы?’


‘Я не назначу тебя министром обороны. Ни как, ни каким образом. Я даже не думаю, что Майами-Бич нужен министр обороны. Может быть, Лос-Анджелес. Я имею в виду, любой, кто знает Лос-Анджелес, знает, что они могут развязать войну. Но не Майами-Бич. Нет. Так что у тебя нет шансов, сынок. С тем же успехом можешь двигаться дальше.’


Словно для того, чтобы подчеркнуть это, его плечи наклонились вперед, и он с еще большим рвением принялся за свою работу по изготовлению крючков.


‘Но как мы собираемся бороться с кубинской ракетной угрозой?’ Спросил Римо. ‘Всего в девяноста милях отсюда, нацелены прямо нам в глотки’.


‘Видишь. Вот что я имею в виду", - сказал Полани, вставая и впервые глядя на Римо. Он был высоким худощавым мужчиной, загорелым до орехово-коричневого цвета, с морщинками от смеха вокруг глаз, которые угрожали зажмурить их. ‘Вы, милитаристы, все одинаковы. Одна бомба, две бомбы, четыре бомбы, восемь бомб… когда это закончится?’


‘Шестнадцать бомб?’ Предположил Римо.


‘Шестнадцать бомб, тридцать две бомбы, шестьдесят четыре бомбы, сто двадцать восемь бомб, двести пятьдесят шесть бомб, пятьсот двенадцать бомб… что после пятисот двенадцати?’


‘ Пятьсот тринадцатый?’


Полани усмехнулся. Его глаза закрылись. Затем он широко распахнул их. ‘Довольно хорошо’, - сказал он. ‘Как бы тебе понравилось быть городским казначеем?’


‘Что ж, я всей душой мечтал стать министром обороны. Но я соглашусь на это. При условии, что мне не придется делать ничего нечестного’.


‘Я бы никогда не попросил тебя об этом’, - сказал Полани. ‘Просто голосуй за меня. И улыбайся время от времени. Попомни мои слова, приятель, кубинская ракетная угроза устранится сама собой, если мы просто дадим ей шанс. Большинство угроз и кризисов устраняются. Единственное, что ты действительно можешь сделать, чтобы испортить их, - это попытаться решить их. Если ты просто оставишь все в покое, все наладится.’


‘ Ты довольно свободно раздаешь предложения о работе, ’ сказал Римо.


‘ Держу пари на свою милую, вечно любящую. Ты триста семьдесят первый человек, которому я предложил казначейство. ’ Он вытащил блокнот из-под ящика из-под кока-колы на палубе. ‘Как тебя зовут? Нужно это записать’.


‘Меня зовут Римо. Но как ты можешь это делать? Обещать всем одинаковую работу?’


‘Полегче, приятель. Я не собираюсь побеждать’.


‘Это не похоже на то, что говорит политик’.


‘Политик? Я? Черт возьми. Все, что я знаю о политике, это то, что я не могу победить’.


‘Почему бы и нет?’


‘Во-первых, у меня нет никакой поддержки. Никто не собирается голосовать ни за какого старого рыбака. Во-вторых, у меня нет денег. В-третьих, я не могу получить никаких денег, потому что я не буду заключать никаких сделок с людьми, у которых есть деньги. Так что я проигрываю. Q.E.D.’


‘Почему ты продолжаешь убегать?’


‘Я думаю, что долг мужчины - вносить свой вклад в правительственный процесс’.


‘Большинство людей делают это голосованием", - сказал Римо.


‘Это правда, приятель. Но я не голосую. По крайней мере, не в городе. Ни за кого из тех мошенников, которые заправляют. Итак, если я не могу голосовать, я должен сделать что-то еще. Поэтому я баллотируюсь. И проигрываю.’


Римо, пораженный величием логики, на мгновение остановился, прежде чем спросить: ‘Как бы ты хотел победить?’


‘Кого бы мне пришлось убить?’


‘Никого", - сказал Римо. ‘Это по моей части. Все, что от тебя потребуется, это быть честным. Не бери взятку. Не вытряхивай подрядчиков. Не заключай сделок с мафией.’


‘Черт возьми, сынок, это просто. Всю свою жизнь я этим не занимался’.


‘Тогда тебе просто нужно продолжать делать то, что приходит естественно. Тебе интересно?’


Полани снова сел в шезлонг. ‘Вам лучше подняться на борт и рассказать мне, что у вас на уме’.


Римо запрыгнул на перила палубы, а затем легко перепрыгнул через них. Он сел на ящик из-под кока-колы рядом с Полани.


‘Только это", - сказал он. "Я думаю, ты можешь победить. Я вложу деньги. Я найму менеджеров твоей кампании, твоих работников. Я займусь рекламой и роликами’.


‘И что мне делать?’ Спросил Полани.


‘Делай, что хочешь. Немного порыбачь. Может быть, если тебе захочется, проведешь небольшую кампанию’. Римо на мгновение задумался, затем быстро добавил: ‘А еще лучше. Мы привлекем профессионалов. Посмотри, что они говорят о том, стоит ли тебе проводить кампанию или нет.’


‘Хорошо, приятель. Твой момент сказать правду. Что ты с этого получаешь?’


"Осознание того, что я помог навести порядок в великом городе, назначив честного человека в мэрию’.


‘И это все?’


‘Это все’.


‘Никаких контрактов на канализацию?’


Римо покачал головой.


‘Вы же не хотите строить школы из разбавленного цемента?’


Римо покачал головой.


‘Вы не хотите назвать следующего комиссара полиции?’


‘ Даже следующего городского казначея нет, ’ сказал Римо.


‘Это все правильные ответы, мальчик. Потому что, если бы ты сказал "да" на любой из них, ты был бы похож на незапланированное купание в реке’.


‘ Я не умею плавать, ’ сказал Римо.


‘И я не играю в мяч’.


‘Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга’.


Полани отложил крюки, которые держал в своих узловатых, обтянутых кожей руках, и уставился на Римо своими бледно-голубыми глазами. ‘Если у тебя есть все эти деньги, о которых ты говоришь, почему Картрайт позволил тебе уйти? Он присматривает за богатыми рыбками вроде тебя’.


‘Я не мог поддержать Гартрайта", - сказал Римо. ‘Не после всей этой чепухи о документах Лиги и прочем. Не после этих дешевых нападок на федеральное правительство’.


Глаза Полани сузились, когда он посмотрел на Римо, затем вытер лоб тыльной стороной запястья. ‘Ты не похож на психа", - сказал он.


‘Я не такой. Просто тот, кто любит Америку’.


Полани вскочил на ноги и нахлобучил шляпу на сердце в гражданском приветствии. Затем Римо увидел маленький флаг магазина "никель-энд-дайм" на корме лодки. Он подумал, не стоит ли ему посмеяться. Полани протянул сильную руку и рывком поставил Римо на ноги: ‘Отдай честь, парень. Это полезно для души’.


Римо прижал руку к сердцу и встал бок о бок с Полани. Вот мы и здесь, подумал он, два самых больших сумасшедших в Западном полушарии. Один сумасшедший хочет стать мэром, а другой безумец хочет заставить первого сумасшедшего исполнить его желание.


Наконец, Полани хлопнул себя ладонью по боку, прежде чем надеть шляпу.


‘Я вверяю свою жизнь в твои руки’, - сказал Полани. ‘Что ты хочешь, чтобы я сделал?’


‘Сходи на рыбалку", - сказал Римо. ‘Посмотрим, сможешь ли ты приготовить что-нибудь не слишком жирное. Я не могу есть жирную рыбу. И я буду на связи’.


‘Сынок", - сказал Полани. ‘Ты ничтожество’.


‘Да. Разве это не правда. А теперь пойдем победим на выборах. И не забудь. Никакой жирной рыбы’.


‘Как насчет того, чтобы использовать это в качестве лозунга кампании?’


‘Я не думаю, что это достаточно привлекательно для публики", - сказал Римо. ‘В любом случае, у меня есть идея для рекламного агентства. Пусть они выберут слоган’.


Он спрыгнул на причал и направился обратно к своей машине. На полпути он обернулся. ‘ Эй, Мак, ’ позвал он. - С чего ты взял, что я хочу стать министром обороны? - Спросил он.


Полани уже вернулся к работе над своими крючками. Не поднимая глаз, он сказал: "Я видел, как ты выходил из машины. Ты похож на человека, который может развязать войну. ’ Он повернулся к Римо. ‘ Верно?


‘ Я бы предпочел прикончить одного, ’ сказал Римо.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


‘Ходячий, умелец и подлец’.


‘ Кто там главный? - Спросил Римо телефонный голос.


‘К чему это имеет отношение?’ - ответил женский голос с расстояния в 1500 миль между Флоридой и Нью-Йорком.


‘ Здесь упоминается о 100 000 долларах за неделю работы, ’ сказал Римо, надеясь, что девушка была впечатлена.


‘Минутку, сэр’. Она была.


То же самое произошло с мистером Хэндлманом, с которым Римо поговорил следующим. Не меньшее впечатление произвел мистер Дейзер, с которым Римо поговорил после этого. Они были настолько впечатлены, что собирались попытаться связаться с Дороти.


‘Дороти?’


‘Да. Ходок из Ходоков, Хэндлман и Дейзер’.


Римо кивнул сам себе, вспомнив блондинку из "Нью-Йорк Таймс". ‘Просто зайди к ней в офис и скажи, что у тебя попалась рыбка на удочку’.


‘Извините, мистер ... э-э-э… вы не назвали своего имени’.


‘Все верно, я не назвал своего имени’.


‘Она в отпуске’.


‘ Где? - Спросил Римо.


‘Она навещает своего отца в Майами-Бич’.


‘ Вот где я, ’ сказал Римо. ‘ Где я могу с ней связаться?


‘Я попрошу ее позвонить тебе", - сказал мистер Бейзер.


‘Постарайся сделать это быстро", - сказал Римо и дал Бейзеру номер, по которому с ним можно связаться. ‘Меня зовут Римо’, - сказал он.


Десять минут спустя телефон зазвонил снова.


‘Это Дороти Уокер", - произнес культурный манхэттенский голос.


Я бы хотел, чтобы ты провел для меня кампанию.’


‘О? Что это за кампания’.


‘Политическая кампания’.


‘Мне жаль. Мы не занимаемся политическими кампаниями’.


‘Послушай. Я говорю о 100 000 долларах за неделю работы’.


‘Мистер Римо, я бы хотел помочь, но мы не занимаемся политическими кампаниями’.


‘Вы можете продавать кондиционеры, которые не работают, и бумажные полотенца, впитывающие влагу, как наждачная бумага, и сигареты, сделанные из опилок, и вы не можете избрать мэра Майами-Бич?’


Последовала пауза. Затем: - Я не говорил, что мы не можем, мистер Римо. Я сказал, что мы не можем. Кстати, кто ваш кандидат?’


‘ Джентльмен по имени Мак Полани, ’ сказал Римо. Подумав о тощем рыбаке на его самодельном плавучем доме, Римо сказал: ‘Вежливый, культурный джентльмен. Награжденный ветеран Второй мировой войны, с репутацией честного человека, большим политическим опытом. Мечта пиарщика.’


‘В ваших устах это звучит очень заманчиво, мистер Римо, позвольте мне перезвонить вам. Но не тешьте себя надеждами. Мы не занимаемся политическими кампаниями’.


- С этим ты справишься, ’ уверенно сказал Римо, ‘ особенно если встретишь нашего кандидата. Встретиться с ним - значит полюбить его.


‘И он политик?’


‘Да’.


‘Звучит невероятно’.


‘Он невероятный человек", - сказал Римо.


‘Я начинаю думать, что ты тоже. Ты почти заинтересовал меня’.


‘ Перезвони мне в ближайшее время, ’ сказал Римо.


Римо повесил трубку и растянулся на диване в ожидании ответного звонка. Менее чем в двух милях от них Дороти Уокер повесила трубку, покинула свою роскошную каюту и направилась на нос корабля, где ее отец, маршал Дворшански, сидел на солнышке.


Он был очень заинтересован в ее звонке, как она и предполагала. ‘Он предложил вам сто тысяч долларов?’


‘Да. Но я остановил его’.


Маршал Дворшанский радостно хлопнул в ладоши. ‘Возьми это’, - сказал он. ‘Это человек, которого мы ждали, и теперь он отдает себя прямо в наши руки. Великолепно, ’ фыркнул он. ‘ Великолепно. Возьми это.


‘Но как я с этим справлюсь?’ спросила его дочь. ‘Одна неделя на проведение политической кампании?’


‘Моя дорогая, я знаю, ты веришь в силу рекламы и общественного мнения. Однако в данном случае имеет значение только мое мнение. Кампания окончена. Ничто не может помешать мэру Картрайту победить. Так что делай для этого мистера Римо все, что захочешь.’


‘Зачем беспокоиться, если он не представляет угрозы?’


‘Потому что он враг, а полезно знать, что планирует враг’.


Несколько минут спустя Дороти Уокер вернулась в свою каюту и позвонила Римо.


‘ Мы решили— ’ начала она.


‘Мы’?


‘Я решил, что Уолкеру, Хэндлману и Дейзеру самое время заняться политикой. Это будет отличная кампания, в ходе которой мы сможем применить на практике наши новые теории коммуникации. Идея максимальной передачи сообщений максимальному количеству людей в ...’


‘ С максимальной затратой, ’ перебил Римо. ‘ Послушай, мы с тобой прекрасно ладим, разговаривая по-английски. Давай продолжим в том же духе, хорошо? Просто делай то, что делаете вы, люди, и не рассказывай мне об этом.’


‘Как пожелаешь", - сказала Дороти Уокер, а затем, поскольку ее интересовал враг ее отца, добавила: "Возможно, мы могли бы обсудить финансовые вопросы сегодня вечером. За ужином?’


‘ Ладно, ’ сказал Римо. - Выбери какое-нибудь место, где у тебя есть кредит. Предполагается, что ты будешь угощать нас вином богатых эксцентричных клиентов, не так ли?


‘По правилам", - сказала она.


У Римо было достаточно опыта работы с газетными фотографиями, чтобы не ожидать слишком многого от Дороти Уокер вживую. Он не был бы шокирован, если бы она появилась, выглядя как Мария Успенская, только что сошедшая с цыганского фургона.


Но он не был готов к тому, что произошло в отеле "Ритц", где он ждал в огромном обеденном зале, потягивая воду.


Первой появилась Дороти Уокер, потрясающая блондинка с загаром, сорокалетняя красавица, которая выглядела на двадцать. И с ней была точная копия двадцатилетней блондинки, которая, казалось, выглядела так, словно в течение сорока лет дразнила мужчин. На них были одинаковые коктейльные платья цвета морской волны.


Звукометр мог бы зафиксировать их продвижение по проходу в столовой, потому что каждый столик по очереди замирал, когда они проходили мимо, следуя за хозяином, чье проявление внимания давало понять, что они действительно очень важные люди.


‘ Мистер Римо? ’ спросила пожилая женщина, подойдя к его столику.


Римо встал. - Мисс Уокер? - спросил я.


‘Миссис Уокер. А это моя дочь, Тери’.


Официант усадил их, и Дороти Уокер спросила: ‘Ну, и что вы хотите, чтобы мы сделали за все эти деньги?’


‘Если бы я сказал тебе, ты бы меня арестовал’.


‘Никогда не знаешь наверняка", - засмеялась она. ‘Никогда не знаешь наверняка’.


Они ели запеченных фаршированных моллюсков, обжаривающихся в растопленном масле, и пока Римо поигрывал кусочком сельдерея, они с миссис Уокер пришли к соглашению о сделке. Сто тысяч долларов за неделю работы, Римо оплатит все дополнительные расходы, включая газетную площадь, эфирное время и производственные издержки.


‘Должен ли я попросить моего адвоката составить контракт?’ - спросила миссис Уокер.


‘ Я имею дело с рукопожатиями, ’ сказал Римо. ‘ Я тебе доверяю.


‘Я тебе тоже доверяю, но, хотя мы никогда не проводили политических кампаний, я кое-что о них знаю’. - сказала Дороти Уокер. ‘Вся оплата должна быть авансом, потому что, не дай Бог, кандидат проиграет — они никогда не платят’.


‘ Это называется стимулом, чтобы убедиться, что твои кандидаты никогда не проиграют, ’ сказал Римо. Он потянулся рукой к внутреннему карману пиджака. ‘ Тебе нужны деньги сейчас?


‘Не спеши. Завтра все будет хорошо’.


Женщины ели салат эскароль с заправкой Рокфор, а Римо жевал редиску.


‘Тери проведет кампанию за тебя", - сказала Дороти Уокер. "Из-за моего положения я не могу заявить об этом публично. Но обладание Тери означает, что у тебя буду я. Ее глаза улыбнулись Римо. Он подумал, имела ли она в виду что-то большее, чем бизнес, произнося эту фразу. ‘Ты понимаешь?’


‘Конечно", - сказал Римо. ‘Ты хочешь иметь возможность поставить себе в заслугу нашу победу, но ты не хочешь, чтобы тебя лично причислили к проигравшим’.


Миссис Уокер рассмеялась. ‘Совершенно верно. Кстати, я тут навела справки. Твой мистер Мак Полани ни за что не сможет победить. Его считают типичным чокнутым в городе типичных чокнутых.’


‘На небесах и на земле происходит больше событий, чем может присниться на Мэдисон-авеню", - сказал Римо.


Женщины заказали телятину "кордон блю", а Римо - рис, который миссис Уокер притворилась, что не заметила, но который Тери Уокер нашла возбуждающим.


‘Почему только рис?’ - спросила она.


‘ Дзен, ’ сказал Римо.


‘Вау’.


‘Мы хотим полного художественного контроля", - сказала Дороти Уокер. ‘По-другому мы работать не будем’.


‘ Это значит, что ты выбираешь рекламные ролики, рекламу и лозунги? - Спросил Римо.


Она кивнула.


‘Ну, конечно", - сказал Римо. ‘Зачем бы мне нанимать тебя, если бы я хотел все делать сам?’


‘Вы были бы удивлены, узнав, сколько клиентов так не думают", - сказала Дороти Уокер.


Во время кофе миссис Уокер извинилась и вышла в дамскую комнату.


Римо внимательно наблюдал за Тери Уокер, пока она пила кофе, ее прекрасные, загорелые молодые мышцы плавно двигались, когда она слегка покачивалась в кресле.


Она засыпала его разговорами о его целях в городском управлении, характере Мака Полани и о чем-то, что она назвала ‘ручкой, которую мы должны использовать в этой кампании’.


‘ Твоя первая кампания? - Спросил Римо.


Она кивнула.


‘Мой тоже", - сказал он. ‘Мы будем учиться вместе’.


Она допила последний глоток кофе и спросила Римо: ‘Кстати, почему ты выбрал нас?’


‘Кто-то сказал мне, что у вас с твоей матерью были классные сиськи. Я подумал, что с таким же успехом мог бы насладиться просмотром предвыборного штаба’.


Тери Уокер рассмеялась, громко и во всю глотку.


‘Дедушка просто полюбит тебя", - сказала она.


Уиллард Фарджер снял люкс из шести смежных комнат в мотеле "Майя". Он назвал его штабом предвыборной кампании и укомплектовал его тремя девушками, которые выглядели так, словно в последний раз участвовали в предвыборной кампании в хоре Лас-Вегаса.


"Они секретарши", - настаивал Фарджер, обращаясь к Римо. ‘Кто-то же должен печатать, отвечать на звонки и все такое’.


‘Понятно", - сказал Римо. ‘Где телефоны, пишущие машинки и прочее?’


Фарджер щелкнул пальцами. ‘Я знал, что было что-то, что я забыл’.


Римо поманил Фарджера скрюченным пальцем и повел его в одну из задних комнат. Он запер за ними дверь. ‘ Садись, ’ прорычал он и швырнул Фаргера на стул. Римо сел на кровать лицом к нему.


‘Я не думаю, что мы понимаем друг друга", - сказал Римо. "Я участвую в этой кампании, чтобы победить. Не приближаться к победе. Не делать хорошей попытки. Но победить. И ты, кажется, подходишь к этому с идеей "возьми деньги и беги".’


Заявление было обвинением, и Фарджер ответил на него.


‘ Чего ты не понимаешь, ’ осторожно сказал он, нащупывая путь к раздражению Римо, ‘ так это того, что мы не можем победить.


‘Почему нет? Все продолжают говорить мне, что мы не можем победить. Кто-нибудь, пожалуйста, скажет мне, почему?’


‘Потому что у нас ничего не получается. Деньги, кандидат, поддержка. У нас ничего нет’.


‘Какие деньги вам нужны для недельной кампании?’


‘На печать, трюки, расходы в день выборов, звуковые машины, трюки нам понадобилось бы 100 000 долларов", - сказал Фарджер.


‘Хорошо", - сказал Римо. ‘У тебя есть 200 000 долларов. Наличными. И теперь я не хочу больше никакой чуши о том, что ты не смог этого сделать, или ты не мог себе этого позволить, или если бы у тебя было больше денег, все было бы по-другому. Решает ли это твою проблему?’


Фарджер моргнул. Он уже думал так, как его научила думать жизнь в политике: сколько из этих нецелевых денег на предвыборную кампанию он мог бы урвать для себя. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог снова сосредоточиться на главной проблеме.


‘Нам нужно разоблачение’, - сказал он. ‘Реклама, рекламные ролики, брошюры, вывески для телефонных столбов. Все это’.


‘У тебя получилось", - сказал Римо. ‘Я нанял лучшее рекламное агентство в мире. Их девушка будет здесь сегодня днем. Что еще?’


Фарджер вздохнул. Его врожденная доброта соперничала с его жадностью. В конце концов доброта победила, и он решил сказать правду, даже если Римо соберет свой кошелек и отменит всю кампанию.


‘Неважно, сколько вы тратите или что мы делаем, мы не сможем победить. В кампании важны три вещи: кандидат, кандидат и еще раз кандидат. А у нас его нет’.


‘Чушь собачья", - сказал Римо. ‘В каждой кампании, которую я когда-либо видел, были три важные вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. И у нас есть деньги, и я даю тебе незаполненный чек, чтобы ты мог их использовать. Просто используй их правильно.’


‘Но признание... респектабельность?’


‘Мы получаем это так, как всегда делают политики. Покупайте новости, ребята’.


‘Но у нас нет никакой поддержки", - запротестовал Фарджер. ‘А как насчет людей? Работников? Одобрения? У нас их нет. У нас есть ты, я и те три потаскушки, и если бы я не дал им по 300 баксов каждому вперед, их бы тоже там не было. Я даже не уверен, что у нас есть Мак Полани, потому что он такой неудачник, что вполне может сам проголосовать за кого-нибудь другого.’


‘Не беспокойся об этом", - сказал Римо. ‘Мак не голосует’.


Фарджер застонал.


‘Какие люди нам нужны?’ Римо спросил,


‘Лидеры. Люди из профсоюза. Политики’.


‘Дай мне список’.


‘ Разговор с ними не поможет. Все они с Картрайтом.’


‘Ты просто дай мне список. Я могу быть очень убедительным’.


Римо оставался в штаб-квартире достаточно долго, чтобы убедиться, что Фарджер теперь серьезно отслеживает телефоны, пишущие машинки и копировальное оборудование.


Час спустя, когда прибыла Тери Уокер, Фарджер передал Римо список имен, послал одну из девушек за Мак Полани и заперся с Тери, чтобы обсудить кампанию, которой теперь оставалось всего шесть дней.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Маршал Дворшански наблюдал, как кубики льда плавно перемещаются в его стакане, повторяя плавное покачивание его яхты на воде из стороны в сторону, и слушал нытье мэра Тима Картрайта.


‘Фарджер бросил нас", - только что сказал мэр. ‘Этот неблагодарный ублюдок. После всего, что я для него сделал’.


‘Что именно вы для него сделали?’ - спросил маршал, поднося бокал к губам, и его мощные плечи напряглись, превратившись в узлы мышц под шелковой рубашкой цвета лайма.


‘Что я сделал? Я не увольнял его тупую задницу. Годами я оставлял его там, в избирательном штабе, вместо того, чтобы вышвырнуть на улицу’.


‘И вы сделали это, конечно, по доброте душевной?’ Сказал Дворшански.


‘Чертовски близко", - сказал Картрайт. ‘Хотя он был верным разгильдяем. Идеальный парень, которому можно поручать дерьмовую работу’.


‘Ага", - сказал Дворшански. ‘Вы дали ему работу; он оказал вам поддержку. Я бы сказал, равная сделка. И теперь он аннулировал контракт. Возможно, он получил предложение получше.’


‘Да, но менеджер кампании Мака Полани? Что это за предложение?’ Он сделал паузу, затем усмехнулся про себя. ‘Он, вероятно, думает, что Полани собирается сделать его городским казначеем. Полани предлагает эту работу всем’. Он снова усмехнулся. ‘Мак Полани, баллотируется в мэры’. Он громко рассмеялся, как будто нашел эту мысль невыносимо забавной. ‘Мак Полани’.


‘Ты находишь его забавным?’ Спросил Дворшанский.


‘Маршал, в политике есть старое правило, которое гласит: ты не можешь победить кого-то никем. Мак Полани - никто’.


‘У него очень хорошее рекламное агентство", - тихо сказал маршал.


Картрайт еще немного посмеялся. ‘Какой нью-йоркский псих станет участвовать в кампании Полани?’ он хихикнул.


‘Рекламное агентство моей дочери’, - сказал Дворшански. ‘И они очень хороши. Возможно, лучшее в мире’.


Картрайт счел эту причину достаточной, чтобы перестать смеяться.


‘Тебе давно пора умерить свое веселье", - сказал Дворшански. ‘Потому что это очень серьезное дело’.


Он деликатно отхлебнул водки и, взглянув в окно каюты, начал говорить.


‘Мы уберегли тебя от тюрьмы с помощью дымовой завесы. Чтобы устроить это, нам пришлось избавиться от того дурака из банка, и, насколько я помню, ты тогда не смеялся.


‘Я предупреждал вас, что правительство не будет сидеть сложа руки и позволять этому происходить; что их тайная организация будет сопротивляться. Мы привязали Фарджера к столбу как жертвенного агнца, и вы тогда не смеялись. Они напугали Фарджера, как ранее напугали мистера Московица, которого было необходимо не-напугать.’


Дворшански сердитым глотком осушил свой стакан. ‘Сейчас Фарджер для меня ничего не значит, но он - первая щепка в нашей обороне. И если наши враги решат использовать этого мистера Полани в качестве инструмента своего возмездия, тогда я бы искренне посоветовал вам перестать смеяться над мистером Полани, потому что, возможно, пройдет совсем немного времени, прежде чем он будет танцевать на вашей могиле.’


Картрайт выглядел обиженным, и Дворшански поставил стакан, встал и похлопал мэра по плечу.


‘Приходите", - сказал он. ‘Не отчаивайтесь. Мы внедрились в их предвыборную организацию. Мы гарантируем, что мистер Полани не победит на выборах. И в основном мы будем просто сидеть и ждать, чтобы посмотреть, что сделают наши враги.’


Картрайт посмотрел на Дворшански и спрятался за своей маской политика. ‘Ты настоящий друг’, - сказал он. ‘Я не могу выразить словами, как я в тебя верю. Да, сэр, настоящий друг.’


‘Ну, это и многое другое", - сказал Дворшански. ‘Я настоящий партнер, в чем вы убедитесь после победы. Конечно, я знаю, что ты не забудешь этого, так же как ты не забудешь, что у меня теперь есть записная книжка Буллингсворта.’


Картрайт выглядел обиженным. ‘ Маршал, я не забуду вашей помощи. Правда!’


‘Я знаю, что ты этого не сделаешь", - сказал Дворшански. ‘Теперь, в то же время, я предлагаю тебе вести активную кампанию и оставить мистера Полани и этого его приятеля Римо мне. Но не стоит их недооценивать. В той стороне находится кладбище.’


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Черно-белая косатка плавала вокруг большого бассейна в форме почки, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее по мере того, как он набирал скорость, а затем, после четырех кругов бассейна, он выпрыгнул прямо, высоко из воды, даже его хвост шлепал только по воздуху, и своим усеянным зубами ртом сжал резиновый шарик на роге, подвешенном высоко над поверхностью воды.


Он просигналил. Звук на долю секунды повис в воздухе, а затем был заглушен оглушительным всплеском, когда тоннаж кита плашмя врезался в воду.


Когда он соскользнул обратно в глубину бассейна, дети засмеялись, а обожженная солнцем толпа зааплодировала. Чиун сел рядом с Римо в первом ряду и сказал: ‘Варвары’.


‘ И что теперь? - Спросил Римо.


‘Почему вы, белые мужчины, считаете каким-то очарованием брать животное, творение природы, надевать на него ленточку и заставлять его сигналить? Это мило?’


‘Кому это причинило боль?’ Сказал Римо. ‘Кит, кажется, даже не возражает’.


Чиун повернулся к нему, отвернувшись от бассейна, где хорошенькая блондинка теперь каталась на спине кита. ‘Ты, как обычно, неправ. Зрелище причиняет киту боль, потому что он больше не свободен. И это причиняет тебе боль, потому что — бессмысленно, без учета последствий — ты лишил это животное его свободы. Это делает тебя менее человеком, потому что ты больше не думаешь и не чувствуешь как мужчина.


‘И посмотри на этих детей. Чему они здесь учатся? Как они тоже могут однажды вырасти и посадить в тюрьму природных зверей? Варваров’.


‘В отличие от?’


‘В отличие от любого, кто не вмешивается в порядок вселенной. В отличие от любого, кто ценит достоинства свободной жизни’.


‘Странно слышать, как убийца поет дифирамбы жизни’.


Чиун взорвался взволнованным бормотанием по-корейски, затем сказал: ‘Смерть - это часть жизни. Так было всегда. Но для этого вам, белым мужчинам, пришлось открыть кое-что похуже смерти. Клетку’.


‘У вас в Синанджу нет зоопарков?’


‘ Да, ’ спокойно ответил Чиун. ‘ В них мы держим китайцев и белых мужчин.


‘ Ладно, - сказал Римо, - забудь об этом. Я просто подумал, что тебе захочется посмотреть аквариум. Он самый знаменитый в мире.


‘Можем ли мы после обеда посетить Черную дыру Калькутты?’


‘Улучшит ли это твой характер?’


‘Мастер Синанджу распространяет свет, куда бы он ни пошел’.


‘Правильно, Чиун, правильно’. Римо был удивлен проявлением плохого настроения Чиуна. С тех пор как они прибыли в Майами-Бич, старик был в отличном расположении духа. Он беседовал с богатыми старыми еврейскими дамами о проступках их детей. У миссис Голдберг, как он, затаив дыхание, сообщил Римо, был сын, который не навещал ее три года. А сын миссис Хиршберг даже не позвонил. У миссис Кантровиц было три сына, все врачи, и когда ее кошка простудилась, ни один из них не взялся за это дело, хотя она настояла бы на том, чтобы заплатить, чтобы не быть обузой.


Миссис Милстайн была женщиной, чей сын был телевизионным сценаристом, и Чиун удивлялся, что она так мужественно выдержала позор сына, который писал китайские комедии. Она даже не признала позора, сказал Чиун, но шла с высоко поднятой головой. Безупречная женщина, сказал он.


Со своей стороны, Чиун, должно быть, также говорил о своем сыне, который не хотел нести багаж и который смущал его на каждом шагу. О том, что он сказал, Римо мог догадываться только по тому факту, что, время от времени прогуливаясь по коридорам их квартиры, на него шипели пожилые дамы, входившие в свои собственные апартаменты. Чиун тоже говорил о своем желании вернуться на родину и увидеть деревню, где он родился. Он бы, по его словам, с радостью ушел на пенсию, но не чувствовал, что его сын все еще способен продолжать свою работу. Твой сын, мой сын, ее сын, их сын. Чиун и дамы поговорили. Если у кого-то из них когда-либо и была дочь, об этом не упоминалось.


Всего за несколько дней Чиун, казалось, познакомился с половиной еврейского населения Майами-Бич. Он также казался счастливым, и Римо ожидал, что он будет рад возможности увидеть аквариум. Он не ожидал жестокого обращения.


Римо пожал плечами, достал из кармана рубашки листок желтой разлинованной бумаги и снова просмотрел его.


‘Давай, Чиун", - сказал он. ‘Наш человек работает в shark run’.


Акулий проход представлял собой овал мелководья длиной в полмили. В полудюжине мест узкий канал расширялся, превращаясь в глубокие заводи и зазубренные скальные бухты. Вся трасса была огорожена стальным забором, через который зрители могли перегнуться и посмотреть на проплывающих мимо акул. На дистанции были сотни акул всех размеров, форм и типов. С маниакальной целеустремленностью смертоносцев они игнорировали широкие участки трассы, они игнорировали глубокие лужи. Вместо этого они просто непрерывно плавали вокруг, овал за овалом, миля за милей, в непрерывном поиске чего-нибудь, что можно убить.


Единственным перерывом в их распорядке было время кормления, когда рыба и красное мясо, брошенные в воду, приводили их в неистовство, отчего вода становилась белой и пузырящейся, когда они боролись за еду не челюстями и зубами, а, как баскетболисты, борющиеся за отскок, своими телами и хитростью.


Первым именем в списке Римо был Дамиано Меола, глава профсоюза государственных служащих округа. Меола и две тысячи сотрудников профсоюза уже поддержали переизбрание мэра Картрайта.


Чиун и Римо нашли его в укромном, затененном месте на задворках "акульего прогона", небольшой секции, отгороженной от публики запертыми воротами. Меола был крупным мужчиной, его могучее тело натягивало швы светло-голубой рабочей униформы. Он стоял у ограждения акульего прохода, у его ног стояли большие ведра с мертвой рыбой, он бросал их по одному в воду и смеялся, когда вода прямо под ним превращалась в пену.


Он разговаривал сам с собой, пока кормил своих подопечных. ‘Иди и возьми это. Правильно, милая. Забери это у него. Следи за Мако. Осторожно. Не дай этой матери это получить. Осторожно. Ах, в чем дело? Голоден? Умри с голоду, злобный ублюдок!’


Он наклонился, чтобы поднять другую рыбу, и затем остановился, увидев позади себя ноги Римо и Чиуна. Он быстро обернулся, на его широком лице с плоскими чертами появилось сердитое выражение. ‘Эй, вотсаматта, ведьма, эта часть закрыта для публики. Гван, проваливай’.


‘Мистер Меола?’ Вежливо спросил Римо.


‘Да. Чего ты хочешь?’


‘Мы пришли поговорить с тобой’.


‘Да?’


‘Мы представляем мистера МакаПолани’.


‘Да?’


‘И мы хотим, чтобы ты поддержал его’.


Меола рассмеялся им в лицо. ‘Мак Полани!’ - сказал он, брызгая слюной. ‘Ха. Вот это смех’.


Римо спокойно подождал, пока он перестанет смеяться. Чиун стоял, спрятав руки в рукава своей тонкой желтой мантии, его глаза были устремлены к небу.


Наконец, когда Меола успокоился, Римо сказал: ‘Мы не шутим’.


‘Ну, для людей, которые не шутят, ты, конечно, рассказываешь забавные истории. Мак Полани. Давай убираться отсюда’. Он отвернулся, поднял мертвую рыбу за хвост и поднял ее над водой.


Римо встал по одну сторону от него, а Чиун - по другую.


‘ Не могли бы вы сказать мне, почему вы против Полани? - Спросил Римо.


‘Потому что мои участники поддержали Картрайта’.


‘ Но ваши члены делают то, что вы им говорите. Почему не Полани? - Спросил Римо.


‘Потому что он чокнутый, вот почему’.


‘ Две тысячи долларов, ’ сказал Римо.


Меола остановился и покачал головой. Он бросил рыбу в воду, и акулы напали.


‘ Пять тысяч долларов, ’ сказал Римо.


Меола снова покачал головой.


‘ Назови цену, ’ сказал Римо.


Меола, думая о своем шурине, который был биржевым маклером, распоряжался всеми активами пенсионного фонда работника и делил свой заработок с Меолой, сказал: ‘Никакой цены, никогда, ничего. А теперь убирайся отсюда, потому что ты начинаешь меня раздражать.’


‘ Ты когда-нибудь видел, чтобы человека укусила акула? - Спросил Римо.


‘Посмотри на это’, - сказал Меола. ‘Это сводит их с ума’. Он взял рыбу из ведра и ножом, который носил в ножнах на боку, вспорол ей брюхо. Он бросил выпотрошенную тушу в воду. Мгновенный взрыв, когда акулы пришли в неистовство.


‘Должно быть, из-за запаха или чего-то еще’, - сказал Меола. ‘Но выпотроши рыбу, и она взбесится’.


‘Как ты думаешь, как долго человек может там продержаться?’ Меола бросил еще одну рыбину.


‘ Человека с выпотрошенной рыбой в карманах и манжетах? - Спросил Римо.


‘Эй. Ты мне угрожаешь? Потому что, если это так, я вызову полицию. Потому что ты мне не нравишься. Ты и твой дружок динко’.


Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но не смог вымолвить ни слова, потому что Чиун глубоко засунул ему в рот рыбу. Меола подавился и попытался сплюнуть, но Чиун воткнул рыбу поглубже. Меола протянул руку, чтобы вытащить ее, и Римо ущипнул его за оба запястья. Меола обнаружил, что не может поднять руки.


‘ Пришло время проверить твою теорию, Меола, ’ сказал Римо. Он вытащил нож из ножен Меолы и начал разрезать глотки рыбе из ведра. Одну он сунул в правый карман брюк Меолы, а другую - в левый. Третью он засунул под рубашку Меолы, а еще две - в манжеты Меолы.


Меола застонал сквозь рыбий кляп. Он мотал головой из стороны в сторону, его глаза расширились от страха. Затем он попытался убежать, но двое мужчин остановили его. Каким-то образом они остановили его всего одним пальцем каждый.


И тут Меола обнаружил, что его поднимают за воротник рубашки и протягивают над глубоким бассейном. Он посмотрел вниз и между своими подвешенными ногами увидел гладкие коричневые и серые тела акул, бесшумно скользящих взад и вперед по воде в поисках.


Он слышал, как говорил белый человек. ‘Мак Полани - награжденный ветеран. У него большой политический опыт. Он неподкупен. Он как раз тот человек, который нужен нашему городу, чтобы провести его через эти опасные времена. Ты согласен?’


Меола не смог кивнуть.


Он почувствовал, как его тело провалилось, а затем вода проскользнула в его ботинки, прежде чем его снова дернули вверх, на фут над водой.


‘Все, чего хотят наши местные правительственные служащие, - это достойное правительство, шанс честно выполнять дневную работу за честную дневную плату. Разве это не так?’


Меола кивнул и в награду почувствовал, как его подняло на несколько дюймов выше.


‘После повторного рассмотрения, как президент профсоюза работников, вы чувствуете, что избрание Мака Полани станет большим шагом вперед для жителей Майами-Бич. Я правильно вас цитирую?’


Меола отчаянно закивал. Как долго этот парень мог продержать его над водой, прежде чем его рука устанет и Меола упадет?


Меола кивнул. Снова и снова.


Он почувствовал, как его без усилий подняли, перекинули через перила и опустили обратно на землю.


Белый человек вытащил рыбу у него изо рта.


‘Я рад, что ты посмотрел на это по-нашему’, - сказал он. ‘Мак Полани будет рад видеть тебя на борту’.


Римо полез в карман и достал стопку бумаг, подготовленных Фарджером. Он пролистал их, нашел нужную и положил остальные на место.


Римо просмотрел его, затем кивнул сам себе: ‘Подпиши здесь", - сказал он. ‘Это одобрение. Хочешь прочитать?’


Меола покачал головой. К нему вернулся голос, но горло все еще болело. ‘Нет, нет’, - сказал он. "Все, что ты захочешь’.


‘Хорошо", - сказал Римо. Он взял ручку Меолы, щелкнул ею и протянул ему. ‘Подпиши’.


Меола попытался дотянуться до ручки, но его руки не двигались. ‘Мои руки", - сказал он.


‘О", - сказал Римо. Он протянул вперед правую руку и сжал запястья Меолы, сначала правое, затем левое. Меола немедленно почувствовал, как контроль и сила возвращаются в его руки.


‘ Теперь подпиши, ’ сказал Римо, протягивая бумагу и карандаш.


Меола подписал и вернул их. Римо проверил подпись, сложил бумагу и положил ее в карман. Он положил ручку обратно в нагрудный карман синей рабочей рубашки Меолы.


Римо встретился с ним взглядом. ‘ Хорошо, - сказал он, - теперь я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что, как только мы уйдем, ты вызовешь полицию. Иначе ты откажешься от поддержки и назовешь это мистификацией. Это то, о чем ты думаешь. Но это не то, что ты собираешься делать. Потому что, если ты это сделаешь, мы вернемся и скормим тебя твоим товарищам по играм. Рассчитывай на это. Это чистое золото. Чиун.’


Римо кивнул Чиуну, и старик наклонился вперед и взял одну рыбину из ведра. На глазах у Меолы изящный азиат подбросил рыбу длиной в фут в воздух. Когда рыба опускалась, его руки мелькали в воздухе, сверкая на солнце, как золотые лезвия ножей. Когда рыба упала на землю, руки Чиуна разрезали ее на три части.


Меола посмотрел на рыбу, затем на старика, который снова спрятал руки в рукава своей мантии.


‘Мы расчленим тебя, как ту рыбу", - сказал Римо. ‘Кусок за куском, а потом скормим эти куски акулам’.


Он положил руку на плечо Меолы, и впервые Меола заметил, какие толстые у этого человека запястья. ‘ Ты боишься? - Спросил Римо.


Меола кивнул.


‘ Хорошо, ’ сказал Римо. ‘ Лучше бы ты перепугался до смерти.


Он убрал руку с плеча Меолы, достал из кармана рубашки листок желтой бумаги и взглянул на него. ‘Давай, Чиун, - сказал он, - нам нужно нанести еще несколько визитов’.


Они повернулись, чтобы уйти, но Римо остановился и снова повернулся к Меоле. ‘Я рад, что ты воспринял это по-нашему. Будь спокоен. Ты делаешь лучшее для города. Перейди нам дорогу, и от тебя ничего не останется, чтобы вонзить в тебя крючок.’


Римо повернулся, обнял Чиуна за плечи и пошел прочь. Меола услышала, как он сказал: ‘Видишь, Чиун. Разумные умы всегда могут прийти к политическому компромиссу’.


Меола посмотрел на них, затем вниз на рыбу, которую летящие руки азиата разрезали на куски.


Почему не Мака Полани? подумал он. В конце концов, он был награжденным ветераном с большим политическим опытом; он был неподкупен; и у него было что-то вроде добровольцев кампании.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Lt. Честер Грабник, глава Ассоциации офицеров в форме, был честным полицейским.


За семнадцать лет работы полицейским он не брал денег у игроков, он не защищал наркоторговцев, он не предавался наглой жестокости.


Произошла всего лишь одна крошечная ошибка.


‘Когда ты был патрульным-новичком, ты крал отчеты из детективного бюро и передавал их адвокату защиты’.


Мужчине, который принес ему эту новость, было за тридцать, и у него было жесткое лицо. Теперь он попытался придать лицу мягкость, когда сказал: ‘Было бы позором разрушить хорошую карьеру из-за такого рода юношеской неосторожности’.


Грабник молчал, размышляя.


Наконец, он сказал: ‘Вы взяли не того парня’.


‘Нет, я этого не делал", - сказал его посетитель. ‘У меня есть письменное показание от адвоката’.


Честер Грабник, который был лучшим другом адвоката и играл с ним в боулинг каждую среду вечером, сказал: ‘Ты правда? Как ты мог заполучить такую вещь?’


‘Это было легко", - сказал мужчина. ‘Я сломал ему руку’.


Без долгих обсуждений лейтенант Честер Грабник решил, что избрание Мака Полани было бы лучшим, что могло когда-либо случиться с Майами-Бич и его верными, самоотверженными людьми в синем.


‘Твое членство сохранится?’ спросил его посетитель.


‘Они согласятся", - сказал Грабник, уверенный в себе. Его успех был построен на репутации ‘Честного Чета’. До тех пор, пока не происходило ничего, что могло бы повредить этой репутации, он мог заставить офицеров в форме поддержать любого, кого он хотел.


‘Хорошо", - сказал его посетитель. ‘Обязательно сделай это’.


В машине у дома Грабника Римо скользнул за руль и сказал Чиуну: ‘Все в порядке. Мы поймали его. Это два. Хороший день работы’.


‘Я не понимаю", - сказал Чиун. "Будут ли люди голосовать за твоего кандидата, потому что так велит этот полицейский?’


‘Такова теория", - сказал Римо. ‘Заставь лидеров и крестьян подчиниться’.


‘Но никогда нельзя рассказывать о крестьянах’, - сказал Чиун. ‘Вот почему они крестьяне. Я помню однажды...’


Римо вздохнул. Еще один урок истории.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


‘Вот твои первые два", - сказал Римо, бросая листовки с одобрением на стол Фарджера в штаб-квартире кампании.


Фарджер взял бумаги, быстро прочитал их, дважды проверил подписи, затем посмотрел на Римо с новым уважением.


‘Как ты это сделал?’ - спросил он.


‘Мы рассуждали вместе. Тери все еще здесь?’


‘Внутри", - сказал Фарджер, ткнув большим пальцем через плечо. "Занят, как бобр’.


Тери Уокер сидела за большим металлическим столом, столешница которого была завалена блокнотами, карандашами, бумагой, набросками. На ней были большие очки в совиной темной оправе, сдвинутые на макушку, и она улыбнулась Римо, когда он вошел в дверь.


‘Я встретила кандидата", - сказала она. ‘Ты знаешь, что мы победим?’


‘Вся эта уверенность после одной встречи с кандидатом? Что он сказал?’


‘Он сказал, что у меня красивые уши’.


‘Уши?’


‘Уши. И он сказал, что если бы я сбежала с ним на его плавучем доме, он ушел бы из общественной жизни и провел остаток своих дней, поливая мои ноги сомом.’


‘Это действительно трогательно", - сказал Римо. ‘И это доказывает, что мы победим на выборах?’


‘Разве ты не видишь, Римо, я поверил ему. Это то, что мы имеем с нашим кандидатом. Правдоподобие. И он ... ну, милым - единственное подходящее слово для этого. Так что вся наша реклама будет посвящена этому — хорошему, милому парню, которому ты можешь верить. Исследования показывают, что в политике избиратель, взятый как группа в целом, а не разделенный на ее второстепенные этнические или социально-экономические компоненты, ну, что средний избиратель хочет ...’


‘Конечно", - сказал Римо. ‘Когда мы начнем наши рекламные ролики, нашу рекламу?’


‘Ну, у нас нет времени ни на то, ни на другое делать что-то по-настоящему модное. Но мама увольняет двух сотрудников. Мы собираемся снять только один рекламный ролик на всю кампанию. Это начинается завтра. Абсолютное насыщение. Реклама в газетах появится на следующий день. Кстати, сколько нам придется потратить?’


Римо сказал: ‘Я вышлю пару сотен тысяч. Когда это будет сделано, попроси еще’.


Она посмотрела на него насмешливо, но одобрительно. ‘Когда ты уходишь, ты уходишь", - сказала она.


‘ Все, что угодно, ради честного правительства, ’ сказал Римо.


‘Это твои деньги?’ — спросила она - чуть слишком небрежно, отметил Римо.


‘Конечно", - сказал Римо. "Кто бы дал мне денег, чтобы я потратил их на Мака Полани? Только такой чокнутый, как сам Мак, и такие чокнутые люди небогаты, а если и богаты, то все их деньги направлены в больницы для бездомных кошек.’


‘Здесь есть логическая непоследовательность, но я не могу ее понять", - сказала она.


‘Не пытайся. Если бы я был логичен, как ты думаешь, я бы финансировал кампанию Мака? Кстати, где следующий мэр?’


‘О, он вернулся к своей лодке. Он ремонтирует несколько удочек для ежегодного соревнования по ловле сома на следующей неделе’.


‘На следующей неделе? Это ведь не в день выборов, не так ли?’


‘Я так не думаю. Почему?’


‘Если это так, Мак может даже не получить свой собственный голос", - сказал Римо.


Она улыбнулась, слегка покровительственно, как будто могла прочесть глубины души Мака Полани, которые ускользали от такого грубого зверя, как Римо, и вернулась к работе. Римо понаблюдал за ней некоторое время, ему стало скучно, и он ушел.


Фарджер все еще сидел за стойкой регистрации, но у него было несчастное выражение лица. Римо не знал, было ли это из-за того, что трое так называемых секретарей ушли на весь день, или из-за того, что на кампанию обрушилась трагедия. Поэтому он спросил.


‘У нас проблемы", - сказал Фарджер. ‘Газета не будет использовать эти одобрения’.


‘Почему бы и нет?’


Фарджер сложил пальцы вместе, показывая деньги. ‘По той же причине, по которой газета использовала только одну строчку о том, что я стал менеджером кампании Полани. Я ... который на первых полосах новостей по всей стране. Это политический репортер. Том Бернс. Он в квартире Картрайта. Его жена - неявившийся на пересечение пограничный наряд, а он - неявившийся офицер-прогульщик.’


‘Не явился?’


‘Да. Он получает зарплату, но не появляется на работе. В любом случае, маленький ублюдок сказал мне, что одобрение не было новостью. Он забывает, что на прошлой неделе, когда те же люди поддержали Картрайта, они попали на первую полосу новостей’. Он стукнул карандашом по столу. ‘Если мы не сможем заручиться поддержкой, как мы собираемся создать какое-либо движение?’


‘ Мы их впустим, ’ сказал Римо.


Он нашел Тома Бернса в коктейль-баре за углом от редакции Miami Beach Dispatch, крупнейшей и наиболее влиятельной газеты города.


Бернс был маленьким мужчиной с седеющими волосами, которые он подкрашивал, чтобы они оставались черными. Очки в толстой роговой оправе скрывали его расплывчатые глаза. На нем были брюки с манжетами и куртка с потертыми рукавами. Хотя бар был переполнен, он сидел один, а Римо знал достаточно о репортерах, чтобы понимать, что если бы Бернс был хотя бы сносным, вокруг него собралась бы толпа искателей известности, особенно в разгар избирательной кампании.


Вот и все для личности Бернса.


Он пил Harvey's Bristol Cream со льдом. Он тоже не мог пить.


Римо скользнул на стул слева от него и вежливо спросил: ‘Мистер Бернс?’


‘Да", - сказал Бернс холодно, отстраненно.


‘Меня зовут Гарольд Смит. Я из специального Сенатского комитета, расследующего принуждение к свободной прессе. У вас есть минутка?’


‘Полагаю, да", - лаконично ответил Бернс, пытаясь скрыть свое удовольствие от того, что у него спросили его мнение о посягательстве на сбор новостей, праве репортера скрывать свои источники, необходимости защиты Первой поправки. Но как он мог сказать все это за минуту?


Оказалось, что у него было больше минуты, а он вообще ничего не говорил. Он только слушал. Он слушал, как мужчина объяснял, что Сенат интересуют случаи, когда политики пытались "купить" представителей прессы, чтобы обеспечить благоприятное освещение событий в новостях. ‘Знаете ли вы, мистер Бернс, что есть газетчики, которые не только сами, но и их родственники находятся на государственной службе, получая зарплату, не выполняя свою работу?’ Этот Гарольд Смит, казалось, пришел в ужас от такой мысли. Бернс узнал, что мистер Гарольд Смит выслеживал как раз такого репортера в районе Майами-Бич, и мистер Гарольд Смит собирался вызвать того репортера повесткой для дачи показаний на публичных слушаниях в Сенате в Вашингтоне, округ Колумбия, и, возможно, даже предъявить ему обвинение. Нет, мистер Бернс, найти его было бы нетрудно, потому что все, что нужно было сделать мистеру Гарольду Смиту, это почитать местную прессу и выяснить, какой репортер недобросовестно освещает оппонентов действующего президента. Это был бы правильный репортер.


О, мистеру Бернсу пришлось уйти? О, ему пришлось написать несколько историй о новых спонсорах мистера Мака Полани? О, рассказать все как есть, всегда было его девизом?


Что ж, это действительно замечательно, мистер Бернс. Больше репортеров должно быть такими, как вы. Таково было чувство мистера Гарольда Смита. Он с нетерпением ждал возможности прочитать замечательный репортаж мистера Бернса о мистере Маке Полани до конца кампании.


Бернс ушел, не оставив чаевых бармену. Римо бросил на стойку пятидолларовую купюру. Это было самое дешевое, что он отделался за все время своей кампании.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Газета на следующее утро озаглавила "дезертирство из лагеря Картрайта к МакуПолани". Под заголовком Бернса в статье говорилось, что то, что, казалось, было просто церемонией коронации действующего мэра, теперь может перерасти в скачки.


В другой статье цитировался Гартрайт в очередном нападении на федеральное правительство за попытку вмешаться в муниципальные выборы. Картрайт сказал, что ‘огромные суммы’ денег были отправлены из Вашингтона для использования его противниками в попытке победить его, потому что он не хотел быть подхалимом Вашингтона. С самого начала, сказал Картрайт, с печально известными документами Лиги было очевидно, что Вашингтон пытался диктовать Майами-Бич свой выбор мэра.


Другая история на первой странице была датирована Вашингтоном. В нем цитировались слова пресс-секретаря президента о том, что ведется полное расследование документов Лиги и что отчет должен быть на столе президента, когда он вернется со своей встречи на высшем уровне на следующей неделе. Эта история подбодрила Римо; это означало, что у него было еще несколько дней, чтобы выручить КЬЮРИ.


Римо отложил газету и усмехнулся Чиуну: ‘Мы собираемся выиграть это дело’.


Чиун сидел в своем синем одеянии для медитации и медленно и вопросительно посмотрел на Римо.


‘Это твое мнение?’ он спросил.


‘Так и есть’.


‘Тогда да помогут нам небеса, потому что дураки захватили сумасшедший дом’.


‘Итак, что тебя гложет?’


‘Что ты знаешь о политике, сын мой, что ты можешь сказать "сейчас мы сделаем это" или "сейчас мы сделаем то"? Почему ты не понимаешь простой мудрости поиска нового императора? Это как если бы ты был одним из тех китайских священников в той ужасной телевизионной сказке, посвятившим себя социальной работе.’


‘Ты очень хорошо знаешь, Чиун, я участвую в этом, чтобы попытаться спасти Смита и организацию, которая оплачивает перевозку для тебя и меня’.


‘Я наблюдал за тобой сейчас. У тебя есть этот мистер Фарджер, самый несовершенный человек, какого только можно найти. У тебя есть эта мисс Уокер, которая практикует за твой счет. Итак, я говорю тебе, если ты должен это сделать, почему бы тебе не позвать эксперта?’


‘ Потому что, Чиун, в этой стране никто ничего не смыслит в политике. Эксперты меньше всего. Вот почему американская мечта все еще существует. Потому что вся система настолько чокнутая, что у каждого чокнутого есть шанс победить. Даже у Мака Полани. Даже когда я руковожу делами вместо него.’


Чиун отвернулся. ‘ Позови доктора Смита, ’ сказал он.


‘Как бы ты хотел, чтобы я его назвал?’


‘Не бойся, сын мой, что ты когда-нибудь захлебнешься в своем высокомерии. Ибо, несомненно, прежде чем наступит этот день, ты захлебнешься в своем невежестве’.


‘Ты останешься со мной, Чиун’, - сказал Римо. ‘Как бы тебе понравилось быть городским казначеем?’


Но замечания Чиуна раздражали. Римо занялся политикой, чтобы заставить людей Картрайта прийти за ним, поскольку он не мог напасть на Картрайта в лоб. И все же ничего не произошло. Никто не двигался, и это заставило его задуматься, против его воли, участвует ли он вообще в игре с мячом. Он подумал, что не выдержит еще многих подач, прежде чем начать размахиваться.


Громким именем в списке Римо на этот день был Ник Баззани, который был лидером северного отделения Майами-Бич. Римо и Чиун нашли его в приходском клубе, уютно устроившемся на боковой улочке под большой красно-белой вывеской, гласившей: ‘Картрайта в мэры. Гражданская ассоциация Северного округа, Ник Баззани, знаменосец.’


‘ Что такое знаменосец? Римо спросил Чиуна.


‘ Он несет флаг на ежегодном параде оборванцев, ’ сказал Чиун, с отвращением оглядывая главный зал клуба, где мужчины в футболках сидели на деревянных стульях, пили пиво и разговаривали.


‘Что я могу для тебя сделать?’ - спросил Римо один из мужчин, с любопытством глядя на Чиуна.


‘Ник Баззани. Я хочу его видеть’.


‘Он сейчас занят. Запишитесь на прием", - сказал мужчина, ткнув большим пальцем в сторону двери, которая, очевидно, вела в заднюю комнату.


‘ Он нас увидит, ’ сказал Римо, протискиваясь мимо мужчины и ведя Чиуна через дверь в заднюю комнату.


Комната представляла собой небольшой офис с письменным столом, дополнительными стульями и маленьким столиком, на котором стоял портативный цветной телевизор.


В комнате было трое мужчин. Баззани, по-видимому, был тем, кто сидел за столом. Он был толстым и рыжеволосым; у него был тот туповатый взгляд, которым в полной мере способны владеть только рыжеволосые итальянцы. Римо назвал свой возраст около тридцати. Двое других мужчин в комнате были моложе, темноволосые, на которых произвела большое впечатление близость с Баззани, который, вероятно, был самым замечательным, величественным человеком, которого они когда-либо надеялись встретить.


‘Эй, это частный кабинет", - сказал один из мужчин.


‘Это хорошо", - сказал Римо. ‘Мое дело личное’. Он повернулся к человеку за столом. ‘Баззани?’


‘Ш-ш-ш", - сказал мужчина. ‘Сейчас начнется’.


Он уставился в телевизор. Римо и Чиун повернулись, чтобы посмотреть. Ведущий игрового шоу сказал: ‘Мы вернемся буквально через минуту’.


‘А теперь все тихо", - сказал Баззани.


Показывали рекламу мыла.


‘Это следующий", - сказал Баззани.


Реклама мыла прекратилась, на мгновение наступила пустота, а затем на экране появился большой подсолнух с дырой в центре. На несколько секунд экран заполнился ярким цветом, а затем в отверстие в центре просунулась голова МакаПолани.


Римо поморщился.


Полани, казалось, застыл на мгновение, затем открыл рот и начал петь под аккомпанемент банджо:


‘Солнечный свет приятнее.


Цветы слаще.


Нам нужен человек, чтобы навести порядок в городе.’


Это продолжалось и продолжалось и закончилось:


‘Голосуй за Полани.


Рано и часто.’


Баззани захихикал, когда подсолнух впервые появился на экране. Он громко рассмеялся, когда увидел лицо Полани. В конце джингла он уже ревел. Слезы текли по его щекам. Он изо всех сил пытался отдышаться.


Песня закончилась, и над подсолнухом и лицом Полани появилась напечатанная легенда:


‘Солнечный свет приятнее.


Голосуй за Полани.’


Затем реклама исчезла, и снова включилось игровое шоу. Баззани все еще был в конвульсиях. Сквозь слезы и судорожные вздохи ему удалось спеть:


‘Голосуйте за Полани,


Он хулиган.’


Затем снова разражается смехом, требуя от всех в комнате: ‘Вы это видели? Вы это видели?’


Римо и Чиун молча стояли посреди зала, ожидая.


Прошло целых шестьдесят секунд, прежде чем Баззани смог отдышаться и немного восстановить самообладание. Наконец, он поднял глаза на Римо и Чиуна и вытер слезы веселья, которые блестели на его толстом мясистом лице.


‘Могу я вам помочь?’ - спросил он.


‘ Да, ’ сказал Римо. ‘ Мы из штаб-квартиры мистера Полани и пришли попросить вашей поддержки.


Баззани усмехнулся, словно партнер по шутке.


Римо ничего не сказал. Баззани посмотрел на него, ожидая, что он скажет еще. Но когда Римо ничего не сказал, он, наконец, удивленно спросил: ‘Чья штаб-квартира?’


‘ Мак Полани, ’ сказал Римо. ‘ Следующий мэр Майами-Бич.


Это заявление послужило поводом для еще тридцати секунд всеобщего веселья, на этот раз разделенного двумя компаньонами Баззани.


‘Почему они смеются?’ Чиун спросил Римо. ‘Мистер Полани прав. Солнечный свет приятнее’.


‘Я знаю, ’ сказал Римо, ‘ Но у некоторых людей нет никакого чувства истины и красоты’.


Базанни не проявлял никаких признаков того, что когда-либо сдастся. Каждый раз, когда он прекращал смеяться, чтобы перевести дыхание, он шипел ‘Мак Полани’, после чего он и двое его копьеносцев снова отправлялись в путь.


Возможно, если бы Римо привлек его внимание. Он шагнул вперед к столу, на котором не было ничего, кроме газеты, раскрытой на результатах скачек, телефона и металлического бюста Роберта Э. Ли.


Римо поднял статуэтку левой рукой, а правую положил ей на макушку. Он вывернул руки и оторвал бронзовую голову. Баззани перестал смеяться и наблюдал. Римо отбросил остальную часть бюста и приложил обе руки к верхней части черепа правой рукой. Он крутился и выворачивался, двигая руками взад и вперед в незнакомых направлениях, его пальцы двигались по отдельности, как будто нажимали на разные клавиши. Затем он разжал руку и позволил бронзовой пыли и хлопьям, в которые он превратил статуэтку, просочиться между его пальцами на стол Баззани.


Баззани перестал смеяться. У него отвисла челюсть. Казалось, он не мог оторвать глаз от кучи бронзовой металлической пыли на промокашке своего стола.


‘А теперь, когда смехопадение закончилось, ’ сказал Римо, - мы собираемся поговорить о том, как вы поддерживаете Мака Полани’.


Эти слова привлекли внимание Баззани. ‘Альфред’, - сказал он. ‘Рокко. Убери отсюда этих двух психов’.


‘ Чиун, ’ тихо сказал Римо, по-прежнему повернувшись спиной к двум другим мужчинам.


Они двинулись к Римо. Позади себя он услышал два резких треска, как будто ломались доски, а затем два глухих удара, когда тела упали на пол.


‘ Теперь, когда нам никто не помешает, ’ сказал Римо, - скажи, почему ты поддерживал Картрайта?


‘Он глава города. Я всегда поддерживаю главу города", - сказал Баззани. Его голос по-прежнему был громким и неистовым, но теперь в нем появились новые нотки. Нотка страха.


‘То же самое сделали Меола и лейтенант Грабник", - сказал Римо. ‘Но они увидели свет. Сейчас они поддерживают Полани’.


‘Но я не могу", - заныл Баззани. ‘Мое членство...’


‘Но ты должен", - сказал Римо. ‘И забудь о своем членстве. Ты их лидер или нет?’


‘Да, но...’


‘Никаких "но", - сказал Римо. ‘Послушай, я тебе все разъясню. Поддержи Полани, и ты получишь 5000 долларов, и ты продолжишь дышать. Скажи мне "нет", и твоя голова будет выглядеть так, как будто там Роберт Э. Ли.’


Баззани снова посмотрел на кучу пыли, затем пробормотал: ‘Я никогда не слышал о таком. Политика так не делается’.


Политика всегда делается таким образом. Я только что исключил промежуточный этап хождения вокруг да около. Ну? Каков ответ? Ты хочешь быть с Полани или хочешь, чтобы тебе проломили череп?’


Баззани для первой мелодии заглянул Римо в глаза и не нашел там ничего, кроме правды. Трудно было поверить, что это происходит с ним, но, хоть убей, он не мог придумать, что делать. Он посмотрел мимо Римо на пол, где неподвижно лежали Рокко и Альберт.


‘ Они не мертвы, - сказал Римо, - но с таким же успехом могли бы ими стать. Ладно, время вышло. ’ Он сделал шаг к столу.


‘Что ты хочешь, чтобы я сделал?’ Сказал Баззани со вздохом.


Прежде чем Рокко и Альберт пришли в сознание, у Римо была подпись Баззани на индоссаменте, а у Баззани в кармане были пять тысяч долларов Римо.


‘ Честная сделка, - сказал Римо, - выгодна для всех. И последнее.


Баззани поднял глаза.


‘Как ты узнал, что будет показ рекламы Полани?’


‘У нас есть список всех случаев, когда они запускаются’.


‘От кого?’


‘Штаб-квартира Картрайта’.


‘Хорошо", - сказал Римо с легкой улыбкой. ‘Теперь не переходи мне дорогу. Мистер Полани счастлив, что ты на борту’.


Он повернулся, перешагнул через Рокко и Альфреда и повел Чиуна к выходу, через передние помещения клуба, на улицу.


Он был обеспокоен, но счастлив. У Баззани был список рекламных роликов, и они были от Картрайта. Это означало, что у Картрайта был канал связи с организацией кампании Полани, и это было поводом для беспокойства. Но это также радовало Римо, потому что это означало, что люди Картрайта двигались. Медленно — это верно, но они двигались ... к Римо.


Голос Чиуна нарушил его сосредоточенность. Он обернулся. Чиун тихо напевал себе под нос:


‘Солнечный свет приятнее.


‘Цветы слаще’.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


‘Ты видел эти рекламные ролики?’


Уиллард Фарджер казался огорченным. Он сидел за своим столом в главной комнате их штаб-квартиры, возглавляемой кампанией, наблюдая за тремя своими кроликами из Плейбоя, которые, казалось, наблюдали за тем, как растут их ногти.


‘Да", - сказал Римо. ‘Что ты думаешь?’


‘Я думал, они ужасны’, - сказал Фарджер. ‘Кто будет голосовать за парня с головой в подсолнухе?’


‘История полна выборов, на которых люди голосовали за парней с головой в заднице", - сказал Римо. ‘Не беспокойся об этом. На Мэдисон-авеню все было тщательно просчитано. И стали бы они нам лгать?’


И он, и Фарджер знали ответ на этот вопрос, поэтому не было необходимости отвечать на него. Вместо этого Римо сказал: ‘Кстати, я не хотел посвящать тебя в твои дела, но разве в штаб-квартире не должно быть больше людей, чем ты и твой гарем?" Я имею в виду, разве здесь не должно быть настоящих живых избирателей, которые готовы умереть, или обмануть, или ограбить, или убить за нашего кандидата?’


Фарджер пожал плечами. ‘Конечно, есть. Где я их возьму?’


‘Я думал, они появились после того, как мы получили одобрение от Меолы, Грабника и Ника Баззани", - сказал Римо.


‘Недостаточно", - сказал Фарджер. ‘Мы получаем людей, когда доказываем, что у нас есть кандидат, который может победить. Это как фермерство. У вас должны быть семена, прежде чем у вас появятся растения. Что ж, семена - это первые люди. И они должны быть у тебя, чтобы привлечь других людей, которые действительно работают на тебя.’


‘Растения?’


‘Верно", - сказал Фарджер.


‘Ну, а как ты получаешь этих первых людей? Семена?’


Обычно ты получаешь их от самого кандидата. Его друзей, его семьи. Они - начало его организации. У нашего парня нет даже этого. Что он собирается делать: укомплектовать штаб-квартиру сомом?’


‘В этом нет никакого смысла", - сказал Римо. "Мы не сможем победить, пока у нас не будет людей. И мы не сможем заполучить людей, пока не докажем, что можем победить. Где это начинается или заканчивается, если уж на то пошло? Как насчет рекламы? Помогут ли они?’


Фарджер покачал головой. ‘ Только не эти рекламные ролики.’


‘Газетные статьи и объявления?’


‘Может быть, немного. Но у нас нет времени создавать организацию по крупицам’.


‘Хорошо", - сказал Римо. ‘Решено’.


‘Что такое?’ Спросил Фарджер.


‘Люди. Они нам нужны. Мы собираемся нанять их’.


‘Найми их? Где ты собираешься нанимать людей для кампании?’


‘Я не знаю. Мы должны подумать об этом. Но это и есть ответ. Наймите их’.


‘Хммм", - задумчиво произнес Фарджер. Затем, наконец, ‘Это может сработать. Это просто может сработать’. Он сделал паузу, когда Тери Уокер вышла из своего кабинета, увидела Римо и улыбнулась ему, направляясь к столу Фарджера.


‘Ты видел рекламу?’ - спросила она.


‘Конечно, сделал’.


‘ И?’


‘Тот, который я видел, был настолько эффективен, что руководитель отделения Картрайт тут же сменился. Никогда не видел рекламного ролика I с большей притягательной силой, чем этот’.


‘Попомни мои слова", - сказала Тери. ‘Весь город узнает Мака Полани в ближайшие сорок восемь часов’.


‘ А что думает твоя мать? - Спросил Римо.


‘Я бы хотел присвоить себе заслуги, но именно она подала мне идею. Для декорации в виде подсолнуха’.


‘А песня?’


‘Это пришло прямо от кандидата. Он написал это сам. Он милый. Он действительно в это верит’.


‘Я тоже", - сказал Римо. ‘Солнечный свет приятнее. Мы только что говорили о наших кадровых проблемах. Мы думаем о найме работников избирательной кампании’.


‘Звучит как хорошая идея", - сказала она.


Фарджер сказал: ‘Нашей самой большой проблемой будет день выборов на избирательных участках. Если мы не соберем людей на каждом избирательном участке, люди Картрайта убьют нас. Они украдут наши голоса’.


Римо глубокомысленно кивнул, хотя понятия не имел, как можно украсть голос в наш век машин для голосования.


‘Сколько людей тебе понадобится?’ он спросил.


‘По меньшей мере двести’.


‘ Двести человек за 300 долларов в неделю. Шестьдесят тысяч, ’ сказал Римо.


‘Да. Много царапин’.


‘У нас все получится", - сказал Римо. ‘Не беспокойся об этом. Все, что нам нужно сделать, это придумать, где срочно взять двести человек’.


Он оставил эту проблему Фарджеру и присоединился к Тери Уокер в ее офисе, где она показала ему макеты газетных объявлений, которые должны были появиться на следующий день. Они показали голову Мака Полани внутри подсолнуха и простую легенду:


‘Солнечный свет приятнее.


‘Голосуй за Полани’.


‘ А как насчет проблем? - Спросил Римо. ‘ Налоги, загрязнение воздуха, преступность?


Она покачала головой, слегка отбросив свои длинные светлые волосы за обнаженные плечи. ‘Это не сработает’.


‘Почему?’


‘Вы слышали его позицию? Возьмем, к примеру, парковку. Я спросил его о парковке. Он сказал, что все это очень просто. Вырежьте парковочные счетчики и прикрепите пружины к их основаниям, затем раздайте их публике для использования в качестве пого-стиков. Видите ли, это остановило бы кражу денег из счетчиков, вандализм в отношении самих счетчиков и облегчило бы проблему дорожного движения, заставив людей выйти из своих машин и сесть на свои пого-стики. И потом, есть загрязнение воздуха. Вы знаете, каково его решение проблемы загрязнения воздуха?’


‘ Что? - неохотно спросил Римо.


‘Дыхание дзен. Он сказал, что загрязнение воздуха является проблемой только в том случае, если вы дышите. Но если вы практикуете дыхание дзен, вы можете сократить количество вдохов, которые вы делаете в минуту. Сократите их вдвое. Это сокращает проблему загрязнения воздуха вдвое, не затрачивая ни цента общественностью. А потом началась преступность. Вы действительно хотите услышать его позицию по поводу закона и порядка?’


‘Не совсем", - сказал Римо. ‘Придерживайся фразы "Солнечный свет приятнее".’


‘Это был совет моей матери и моего дедушки тоже. И они знают, что делают’.


Римо вежливо кивнул в ответ на оскорбление, но снова был мрачен, когда заходил в лифт, чтобы спуститься вниз. Но его настроение воспрянуло, когда он услышал, как лифтер напевает себе под нос мелодию ‘Солнечный свет приятнее’.


Чиун мог сказать, что Римо обеспокоен. ‘Ты обеспокоен?’ - спросил он.


‘Мне нужно двести человек для работы над кампанией Полани’.


‘И ты не знаешь двухсот человек?’


‘Нет’.


‘И ты не знаешь, где взять столько незнакомцев?’


‘Нет’.


‘Разве вы не можете разместить рекламу мелким шрифтом в своих газетах?’


Фарджер говорит, что я не могу. Признание того, что мы не смогли привлечь работников кампании, разрушило бы наш имидж.’


‘ Действительно проблема, ’ сказал Чиун.


‘ Действительно, ’ согласился Римо.


‘Но вы не позовете доктора Смита?’


‘Нет. Я собираюсь сделать это сам, Чиун. И это то, что Смитти будет мне должен’.


Чиун отвернулся, качая головой.


На следующее утро проблема приобрела академический характер.


В Miami Beach Dispatch была статья на первой странице, в которой мэр Картрайт атаковал таинственные силы, стоящие за его оппозицией, и обвинил его основных оппонентов в том, что они планировали ‘импортировать головорезов — профессиональных, оплачиваемых политических гессиан — в наш город, чтобы разрушить наш образ жизни’.


Римо скомкал бумагу и сердито швырнул ее на пол.


Вот оно снова, доказательство связи Картрайта с лагерем Полани. И на этот раз Римо знал, кто это был.


Фарджер просто не мог играть честно; у него не было средств, чтобы вырваться из своей старой организации, и поэтому он играл двойного агента, забирая деньги Римо и сообщая Картрайту о том, чем занимался Полани.


Что ж, этого было достаточно. Фарджер заплатит за это сейчас.


Так думал Римо. Но Фарджер должен был избежать наказания от его рук.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Доктор Гарольд В. Смит в сотый раз за это утро посмотрел на телефон, затем встал и направился к двери своего кабинета.


Не обращая внимания на своего доверенного секретаря, помощника по административным вопросам и вереницу других помощников по проекту, он прошел через их офисы, вышел через скопление больших открытых кабинетов и направился к боковой двери главного здания санатория. Некоторые работники за столами в больших офисах с недоверием смотрели на его удаляющуюся фигуру. Если не считать беглого взгляда за обедом, они видели его только за его столом. Утром, когда они приходили, он сидел за своим столом; как правило, он обедал там же; и он работал допоздна, на несколько часов позже времени ухода сотрудников государственной службы, которые сидели во внешних офисах, занимаясь бумажной работой по образовательным и медицинским исследовательским проектам, служившим Фолкрофту прикрытием. Некоторым никогда не приходила в голову мысль о том, что доктор Смит куда-то пойдет пешком; теперь видеть, как он передвигается, было настоящим шоком.


Были две основные причины, по которым Смит редко покидал свой рабочий стол. Во-первых, он был заядлым работником. Работа была его женой, его жизнью, его любовницей и его безумием. Во-вторых, его возмущало любое время, проведенное вдали от телефона, потому что по этому телефону он узнавал о проблемах, с которыми столкнулась КЮРЕ, и по этому же набору телефонов он мог привести в действие всемирную аппаратуру, которую КЮРЕ медленно наращивала на протяжении последнего десятилетия или больше.


Но сейчас он не ожидал, что зазвонит телефон. Президент был в Вене на саммите. Он не вернется еще несколько дней, и у Смита оставалось столько времени до того, как вступит в силу последний приказ президента ВЫЛЕЧИТЬ: расформировать. Не то чтобы Смиту нужно было слышать этот приказ вслух. В тот момент, когда он почувствовал, что КЮРЕ спасти невозможно; что его безопасность безвозвратно подорвана; что его дальнейшее существование сослужит стране плохую службу; в этот момент Смит начал действовать. То, что он не расценивал свою готовность сделать это как черту характера, было чертой его характера. Это было правильным поступком; следовательно, это было то, что должен делать мужчина.


Но теперь, когда день приближался, он обнаружил, что задает вопрос самому себе. Действительно ли он уничтожил бы КЮРЕ и покончил бы с собой в процессе? Он никогда не сомневался в этом раньше, но тогда это была просто академическая возможность. Теперь это приблизилось к реальности. Он задавался вопросом, действительно ли у него хватит смелости.


Тем не менее, этот вопрос мог быть задан не ему. Оставался еще Римо.


Он знал, что Римо не стал бы звонить. Он сопротивлялся звонкам по простым поручениям; на этот раз, когда Смит снял необходимость в регулярных отчетах, Римо не стал бы звонить вообще.


Он не был чрезмерно оптимистичен в отношении шансов Римо пресечь скандал с документами Лиги в зародыше. В тонких играх в кошки-мышки Римо был как ребенок. И теперь он был на самой сложной из всех арен — городской политике. Маска Кюре была сорвана из-за политики, из-за необходимости Картрайта блокировать расследование и обвинения своей администрации. Проблема требовала политического решения, и Смит мог сказать, читая флоридские газеты, что Римо вышел на политическую арену с человеком по имени Полани.


Это была правильная стратегия, но Римо был неправильным тактиком. Политика была игрой со слишком большим количеством тонкостей для бывшего полицейского.


И все же, что еще мог сделать Смит, кроме как ждать? Когда все было сказано и сделано, когда миллионы долларов и тысячи секретных сотрудников были подсчитаны, в CURE было два человека — Смит, глава, и Римо, рука. Больше ничего. Больше никого.


Смит подошел к берегу пролива, где земля мягко обрывалась и наклонялась к воде, обнажая камни, гладко отполированные ударами воды, которые теперь сверкали золотом и серебром в лучах утреннего солнца.


Волны мягко плескались о склон, и Смит посмотрел на ближайшую волну, затем на одну за ней, затем на одну дальше, пока, наконец, его взгляд не остановился на широком пространстве пролива Лонг-Айленд. Он смотрел на это годами: когда CURE было просто идеей, а когда реальностью; когда его миссии были простыми, а когда сложными. Вода дала ему ощущение постоянства в мире, построенном на скорую руку. Но теперь он понял, что постоянство воды принадлежало только воде. ЛЕКАРСТВО пришло и может уйти. доктор Гарольд В. Смит жил, а доктор Гарольд В. Смит умрет. Но волны будут накатывать, и все больше и больше камешков станут гладкими и круглыми, чтобы волны отполировали их золотом и серебром.


Если море никогда не менялось, стоило ли создавать лекарство? Стоило ли доктору Гарольду В. Смиту всю жизнь проработать на почетной государственной службе, чтобы возглавить миссию, потому что ныне покойный президент сказал ему, что он единственный человек, подходящий для этой работы?


Смит задавал себе этот вопрос, глядя сейчас на воду, но он знал свой ответ. Это был ответ, который поддерживал его годами, несмотря на все нажатия на кнопки, которые каким-то образом стоили жизни другим людям. Каждый человек делает то, что он может, и усилия каждого человека имеют значение. Не было смысла жить, если бы человек в это не верил.


Возможно, даже Римо знал это. Это могло объяснить, почему он отправился в Майами-Бич вместо того, чтобы сбежать, чего от него ожидал Смит. И если бы он пошел на задание… ну, тогда он мог бы просто позвонить.


Смит взобрался на камень у воды, затем повернулся и вернулся в дом, чтобы сесть за телефон.


Но у Римо на уме были другие вещи, помимо доктора Гарольда В. Смита. Во-первых, Уиллард Фарджер.


Фарджера не было в штаб-квартире кампании. Придя в себя достаточно надолго, чтобы говорить связно, одна из секретарш-зайчиков призналась Римо, что Фарджер пришел нехарактерно рано, получил сообщение по телефону и ушел.


‘Он ведь не опоздает с возвращением, правда?’ - спросила она, щелкая жвачкой во время разговора. ‘Я собиралась воспользоваться сегодняшним чеком, чтобы пройтись по магазинам в обеденный перерыв?’


‘Сегодняшний чек?’


Она кивнула. ‘Фарджер платит нам поденно. Он думает, что это единственный способ, которым мы могли бы появиться. Но я бы все равно появился, просто чтобы увидеть тебя. Ты симпатичный’.


‘Ты тоже симпатичный", - сказал Римо. ‘Ты знаешь, от кого было телефонное сообщение?’


Девушка посмотрела в блокнот на своем столе. ‘Вот он", - сказала она. ‘Эта компания позвонила рано утром и оставила номер. Когда Фарджер вошел, он позвонил по нему и ушел’.


Она дала Римо номер и отвернулась, напевая: ‘Солнечный свет приятнее’.


Римо подошел к столу Фарджера и набрал номер. ‘ Штаб-квартира мэра Картрайта, ’ ответил женский голос. Несмотря на ранний час, на заднем плане Римо слышал гул возбужденных голосов, стук пишущих машинок, звонки других телефонов. Римо на мгновение поднес телефон к уху, прислушиваясь и с грустью созерцая трех кроликов в клетке кампании МакаПолани. Затем он сердито повесил трубку.


Двойной агент Фарджер. Ушел, без сомнения, чтобы доложить Картрайту, как он забирал деньги умника с Востока и проваливал кампанию Полани.


Зачем он вообще ввязался в это? Римо задавался вопросом. Почему? Что он знал о политике? Самый тупой зеленый мальчишка из приходского клуба вел бы себя умнее, чем Римо. Его первый импульс был правильным. Прикончить Картрайта. Придерживаться того, что он знал. И то, что он знал, было смертью.


Во-первых, болезнь Фарджера.


Штаб-квартира Картрайта находилась в другом отеле на Майами-Бич-стрип, в пяти длинных кварталах отсюда.


‘Он был здесь раньше, ’ сказала Римо молоденькая девушка с ярким лицом, ‘ но он ушел’.


Офис превратился в водоворот активности, людей и шума,


‘ Думаешь, ты победишь? - Спросил Римо девушку.


‘Конечно", - сказала девушка. ‘Мэр Картрайт - прекрасный человек. Нужно быть одним, чтобы противостоять фашистским свиньям в Вашингтоне’.


Внезапно Римо осознал великую истину. Не было никаких реальных причин, по которым кто-либо поддерживал политического кандидата, во всяком случае, не логичных. Люди голосовали за свои глупости, а затем оправдывали их, видя в выбранном ими кандидате то, что они хотели видеть.


Как та девушка. Ненавистница правительства, она слепила Картрайта по этому образцу и сделала это самой важной частью его образа. Логика, очевидно, тут ни при чем, потому что если бы это было так, она бы наверняка поддержала Полани, чье избрание было гарантией мгновенной анархии.


Демократия была статистическим накоплением глупостей, которые сводили на нет друг друга, пока не породили общественную волю. Самым безумным из всего было то, что общественная воля, как правило, была лучшим выбором.


Римо улыбнулся девушке в ответ, и она с криком отвернулась. ‘ Чарли, ’ позвала она. ‘ Убери эти брошюры в грузовик.


‘Какой грузовик?’ - спросил молодой человек с густыми бакенбардами.


‘На боковой подъездной дорожке. Зеленая панель. Она развозит брошюры по другим нашим клубам по всему городу’.


‘ Хорошо, ’ сказал Чарли. Он направился к полудюжине объемистых коробок с брошюрами, которые стояли на четырехколесной тележке. Римо подошел, чтобы подать ему руку. Он помог Чарли подогнать машину к служебному лифту, затем спустился вместе с ним и помог Чарли погрузить брошюры в кузов зеленого грузовика. Они только что закончили, когда водитель вышел из салуна через переулок.


‘Ты знаешь, куда идет это вещество?’ Спросил его Чарли.


‘Вот список, парень", - сказал водитель, похлопывая по карману рубашки.


Чарли кивнул и пошел обратно к отелю.


‘ Я поеду с тобой, ’ сказал Римо водителю. ‘ Помоги разгрузить.


‘Поступай как знаешь’.


Водитель всю дорогу напевал ‘Солнечный свет приятнее’. Он включил радио, и в чистом, звучном голосе Полани они услышали ту же песню из рекламы.


Проехав две мили по стрипу, водитель свернул с Коллинз-авеню и направился к зданию клуба в самой северной части Майами-Бич. Через несколько кварталов поток машин сократился до редких.


‘ Ты за Картрайта? - Спросил Римо водителя, все еще напевая мелодию "Полани джингл".


‘Я голосовал за него в прошлый раз", - сказал водитель, и Римо понял, что это был отказ от ответа.


‘ Эй, подожди минутку, ’ сказал Римо. ‘ Остановись здесь.


‘В чем дело?’


‘Просто остановись. Я должен проверить груз’.


Водитель пожал плечами и остановил грузовик на обочине небольшого дорожного моста, пересекавшего узкую реку. Он остановился и повернулся, чтобы посмотреть на Римо, который вырубил его ударом кулака в шею.


Водитель рухнул вперед, навалившись на руль. Он будет без сознания несколько минут.


Римо спрыгнул с грузовика и открыл боковую дверь маленького грузовичка. Защищенный от шоссе кузовом грузовика, он начал вынимать коробки.


По очереди он погружал свои твердые, как сталь, пальцы в коробки с брошюрами, проделывая в них большие неровные отверстия. Затем, по одному, он перебрасывал их через перила в воду внизу. Отверстия пропускали воду внутрь и разрушали печать.


Римо сунул пятидесятидолларовую купюру в карман рубашки водителя, оставил его спящим, перешел дорогу и поймал попутку обратно в город.


Вот и все для политической контрразведки. Сегодня вечером, подумал он, он мог бы взять садовые грабли и пойти снести рекламные щиты Картрайта, которые начали расцветать по всему городу.


Но сначала был Фарджер.


Уиллард Фарджер, четвертый заместитель-помощник комиссара по выборам, наконец пришел к Римо. Он пришел в коробке, обратился просто ‘Римо’ и был доставлен в штаб-квартиру кампании Полани. Он пришел с ножом для колки льда, воткнутым в его правое ухо.


Римо посмотрел на тело Фарджера, запихнутое в картонную коробку. Слабый запах донесся до его ноздрей, и он наклонился вперед, приблизив лицо к коробке. Он уже чувствовал этот запах раньше. Он был цветочным. ДА. Тот же запах исходил от ножа для колки льда, который он видел воткнутым в правое ухо сити-менеджера Московица. Это была сирень. Нож для колки льда с ароматом сирени.


Римо просто с отвращением посмотрел на нож для колки льда. На его острие был насажен не только Фарджер, но и вся кампания Полани. Единственный человек во всей кампании, который вообще что-то знал, и он был мертв.


"Это было крайнее безумие", - подумал Римо. ЛЕКАРСТВО, которое было создано для использования насилия, чтобы помочь спасти нацию и ее политические процессы, теперь разрушалось самым основным из политических процессов — свободными выборами, — в которых его оппоненты могли свободно применять насилие, а Римо - нет.


И он просто не знал, что с этим делать.


На мгновение он подумал о телефоне. Смит был всего в одном телефонном звонке от него. Его рука потянулась к телефону, но затем он покачал головой и потащил коробку с телом Фарджера в одну из задних комнат.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


После того, как Римо избавился от тела, он рассказал о смерти Фарджера Тери Уокер, которая не выдержала и заплакала настоящими слезами.


‘Я не знала, что политика будет такой", - плакала она. ‘Этот бедняга’.


‘Ну, мы не собираемся говорить об этом ни слова", - сказал Римо. ‘Мы просто собираемся продолжить кампанию’.


Она кивнула и вытерла очень мокрые глаза. ‘Это верно. Мы должны идти дальше. Он бы этого хотел’.


‘Правильно", - сказал Римо. ‘Ты продолжай. Делай свою рекламу. Делай свое дело’.


‘А ты?’


‘Я собираюсь сделать свое’.


‘В понедельник вечером у нас специальный телевизионный выпуск’, - сказала она. ‘Это может принести нам победу’.


‘Хорошо", - сказал Римо. "Противник в любом случае узнает, что они дрались’.


Бедная Тери. Ее первая кампания, и она превращала изобилие в форму искусства. Но что бы она ни делала, победить было невозможно. Теперь Римо признал это. Там не было рабочих. И даже если бы там были рабочие, для них не было никакой работы. Фарджер держал все в своей голове. Без него Римо не смог бы найти типографию, брошюры, накладки на бампер, пуговицы, всю необходимую атрибутику политической кампании.


Он доверил это Чиуну еще в их гостиничном номере.


‘Я не понимаю", - сказал Чиун. ‘Вы имеете в виду, что люди голосуют за одного человека, а не за другого, потому что предпочитают его пуговицу?’


‘ Ну... вроде того, ’ сказал Римо.


‘Но ты говорил мне ранее, что люди будут голосовать так, как им сказал лейтенант полиции", - сказал Чиун.


‘Ну... некоторые люди так и сделают".


‘Как ты можешь отличить людей, которые следят за лейтенантом полиции, от людей, которые следят за кнопками?’ Чиун спросил;


‘ Ты не можешь, ’ сказал Римо.


Чиун забрызгал комнату корейским, из которого Римо смог разобрать пару фраз, в основном о глупости демократии и о том, что это, следовательно, единственная форма правления, которую заслуживают белые люди.


Наконец Чиун остановился. Он сказал по-английски: ‘Чем ты сейчас занимаешься?’


‘Мы не можем победить. Но я могу создать им неудобства’.


‘Но ты сказал мне, что не можешь убивать своих противников’.


‘Это верно. Я не могу. Но я могу немного помучить их, их и их кампанию’.


Чиун печально покачал головой. ‘ Убийца, которому не разрешено убивать, подобен человеку с незаряженным револьвером, который находит утешение в том факте, что у пистолета, по крайней мере, есть спусковой крючок. Риски очень велики.’


‘Но что еще я могу сделать? Ни рабочих, ни оборудования, ничего’, - сказал Римо. ‘Давай посмотрим правде в глаза, Чиун. Политическая кампания для нас закончена. Мы проиграли’.


‘ Понятно, - сказал Чиун и посмотрел, как Римо переодевается в темные брюки, рубашку и ботинки.


‘А теперь?’ Спросил Чиун.


‘Я собираюсь пролить небольшой дождь на жизни наших противников’.


‘Не дай себя поймать’, - сказал Чиун. "Потому что, если тебя поймают, я расскажу следователям все, что знаю. Я понимаю, что так принято в вашей стране’.


‘ Не стесняйся, ’ сказал Римо. ‘ Меня не поймают.


Римо добрался до гостиничной штаб-квартиры кампании мэра Тима Картрайта вскоре после полуночи. Он ушел незадолго до рассвета, его видел только один человек, и то лишь мимолетно, поскольку этот человек решил, что было бы неплохо поспать до полудня.


После себя Римо оставил послужной список достижений, на основании которого он был бы рад провести кампанию на второй срок в качестве взломщика кампании.


Он выдернул телефонные провода и перемонтировал распределительные коробки, пока они не превратились в запутанный лабиринт цветных кабелей. Сами телефонные приборы были аккуратно разобраны, их внутренности искорежены, а затем вставлены на место. Римо разобрал электрические пишущие машинки и перенастроил соединения таким образом, чтобы при нажатии на разные клавиши появлялись неправильные буквы. Для пущей убедительности он также погнул ролики пишущей машинки.


Он разорвал тысячи полосок на бамперах пополам. Тысячи экземпляров информационного бюллетеня кампании были сброшены в шахту мусоросжигателя, за ними последовали три ящика с пуговицами для лацканов. Он нарисовал усы и бороду на печатных фотографиях мэра Картрайта, и в качестве своего последнего действия бросил спичку в шахту мусоросжигательной печи и подождал, пока пламя с приглушенным шипением разгорелось.


Римо решил вернуться в свой отель пешком, остановился ранним теплым утром и искупался в океане. Он плавал сильно, мощно скользя по воде на манер синанджу, его мысли бурлили в разительном контрасте с плавными движениями его тела, и когда его гнев утих и он повернулся в воде, береговая линия исчезла из виду. Он проплыл много миль в море.


Он медленно вернулся на сушу, ступил на берег в одних трусах, затем сел на песок и натянул одежду под испуганным взглядом пляжного мальчика, который расставлял шезлонги для дневного нашествия веснушчатых, бледнокожих ньюйоркцев.


Он вернулся в свою квартиру к середине утра. Чиун, должно быть, встал, подумал он и просунул голову в комнату старика. Коврик из какао, на котором Чиун иногда спал, был свернут и аккуратно сложен в углу. Комната была пуста.


На кухонном столе Римо нашел записку.


‘Срочное дело привело меня в штаб-квартиру мистера Полани’.


Что теперь? Римо решил, что ему лучше пойти и посмотреть.


За пределами штаб-квартиры Полани шум в холле был оглушительным. Что, черт возьми, происходит внутри, подумал Римо. Возможно, у одной из крольчат Фарджера слетел лак с ногтей.


Он толкнул дверь, чтобы войти, затем остановился в изумлении.


Место было переполнено людьми. Женщины. Женщины среднего и пожилого возраста. Все движутся, все работают.


За столом Фарджера сидела миссис Этель Хиршберг. Она кричала в телефон.


‘Я ничего не смыслю в трудовых проблемах. Хочешь получать деньги, доставляй через час. В противном случае ты и твоя милая семья можете съесть бумагу, которую ты использовал.


‘Правильно. Один час или без наличных. Не говори мне о приготовлениях. Эта операция находится под новым руководством. Правильно. Один час. И не забудь, чтобы кто-нибудь отнес их наверх. У нас, леди, больные спины.’


Она повесила трубку и указала на Римо. ‘Твой отец внутри. Теперь не стой просто так. Зайди внутрь и посмотри, можешь ли ты чем-нибудь помочь, даже если ты ни на что особо не годишься.


‘Роза", - закричала она. ‘У тебя уже есть список добровольцев Северного прихода? Что ж, действуй. Запускай это шоу в турне’. Она снова повернулась к Римо. ‘Тяжело", - сказала она насмешливо. ‘После 40 лет в меховом бизнесе я буду учить тебя усердию. Усердно, как будто ты не знаешь, что такое усердие. Почему ты там стоишь? Доложи своему отцу и посмотри, что ты можешь сделать, чтобы помочь ему. Бедный старик. Тебе должно быть стыдно за себя, что ты доверил ему эту работу до последней минуты. И он так расстроен и все такое, из-за страха, что ты можешь пострадать. И милый мистер Полани, что он не должен оставаться с кем-то вроде тебя.’


Зазвонил ее телефон, и она сняла трубку до того, как закончился первый звонок. ‘Солнечный свет - лучшая штаб-квартира", - сказала она, послушала мгновение, затем рявкнула: ‘Меня не волнует, что ты обещал, эти звуковые машины будут здесь через час. Через час. Это верно. О, нет? Теперь послушайте. Вы знаете судью Мандельбаума? Да, что ж, ему было бы очень интересно узнать, что вы не готовы сдавать свои грузовики в аренду любому, кто позвонит. Знаете ли вы, что это нарушение федеральных законов о честных выборах?’ Она пожала плечами, глядя на Римо. "Да, это верно, и судья Мандельбаум знает это, он муж моей кузины Перл. И в любое время вам не следует думать, что кровь гуще ...’ Она прикрыла трубку рукой и снова покачала головой в сторону Римо. ‘Внутри’, - прошипела она. ‘Помоги своему отцу’. Затем она снова взяла трубку.


Римо изумленно покачал головой. В офисе работало пятьдесят женщин, и каждую минуту прибывали новые, которые проходили мимо Римо с бесцеремонным ‘Отопри дверь’, бросали на столы шляпы с цветастыми полями и, не дожидаясь указаний, садились за столы, чтобы начать работать над тем, что, по-видимому, было списками регистрации избирателей.


Миссис Хиршберг повесила трубку. ‘Я избавилась от трех твоих кроликов из "Плейбоя", - сказала она Римо. ‘Для предвыборной кампании они все равно что ноль. Может быть, после выборов мы найдем для них хорошее место в каком-нибудь массажном салоне.’


Римо наконец отошел от двери и направился в задний офис, где обычно работала Тери Уокер. Внутри за ее столом сидел Чиун. Он улыбнулся, когда поднял глаза и увидел Римо.


‘Сын мой", - сказал он в знак приветствия.


‘ Моего отца, ’ сказал Римо, почтительно кланяясь. ‘ Моего находчивого, удивительного, изворотливого, вечно беспокоящегося обо мне пронырливого отца.


‘ Просто чтобы ты не забывал, ’ сказал Чиун.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


К полудню триста женщин были на улицах города. Они ходили от двери к двери с литературой. Они нападали на торговые центры. В случайные моменты они заводили песни:


‘Солнечный свет приятнее.


‘Голосуй за Полани’.


Люди, которые отказывались от литературы или отпускали неприятные комментарии о Маке Полани, подвергались уговорам. Легкие оскорбления, с которыми они обращались друг с другом, были оставлены в штаб-квартире кампании. На улице, под руководством миссис Хиршберг, все было сахарно. ‘Итак, вам не повредит проголосовать за мистера Полани. Так что плохого в том, чтобы для разнообразия иметь хорошего парня на посту мэра. Послушай, я знаю, что ты чувствуешь, будучи сестрой мэра Картрайта и все такое, но почему бы не дать шанс честному человеку. Ты можешь доверять мистеру Полани.’


Это началось в полную силу в 12 часов дня. В 12:01 штаб-квартира Картрайта была осведомлена о происходящем. В 12:35 начались контрмеры.


Это было бы очень просто, объяснил маршал Дворшански Картрайту. Это добровольцы, которые, следовательно, не имеют реальной заинтересованности в выборах во вторник. Проведите наглядный урок с одним или двумя из них, и остальные быстро найдут очень веские причины вернуться к своим играм в Маджонг.


Впоследствии это было объяснено Теофилусу Педастеру и Гамбо Джексону, которым их друг поручил провести этот наглядный урок.


‘Женщины, вы говорите?’ - хихикая, переспросил Теофилус Педастер. ‘Молодые женщины или старухи?’


‘Старые женщины’.


Педастер выглядел разочарованным. Гамбо Джексон, однако, этого не сделал. Он был умнее из них двоих и уже взял четыреста долларов, предложенных за работу, и положил их в свой карман. ‘Молодые женщины, старые женщины, ’ сказал он, ‘ это не имеет значения. Просто небольшой урок’. И он ухмыльнулся, потому что ему все это было тщательно объяснено.


К сожалению, кто-то забыл почти так же тщательно объяснить это маленькому старому азиату в оранжевых одеждах, который сопровождал первую группу дам, с которыми столкнулись Педастер и Джексон.


‘Раздай нам все эти листовки", - сказал Педастер.


‘Вы получите по одному на каждого", - сказала женщина с большой грудью в синем платье, которая возглавляла группу.


‘Ах хочет их всех", - повторил Педастер.


‘Ты получишь его’.


Педастер вытащил нож из кармана. ‘Ты не понимаешь. Они все нужны Ах.’ Он посмотрел на Гамбо Джексона, который тоже вытащил нож.


‘Защити Чиуна", - завопила пышногрудая женщина, а затем взмахнула сумочкой над головой, опустив ее на череп Педастера. Три женщины присоединились к ней, размахивая тяжелыми кошельками. Это было плохо, чувак, и в конце концов Педастер решил, что ему лучше кого-нибудь порезать.


Но это тоже не сработало. В мешанине тел, рук и сумок он увидел, как мелькнула рука в оранжевом халате, и его нож исчез. Что еще хуже, его рука была отключена. Он повернулся к Гамбо как раз вовремя, чтобы увидеть оранжевую вспышку, глубоко вонзившуюся в живот Гамбо. Гамбо шлепнулся на тротуар, как свежее яйцо.


Педастер посмотрел на своего самого близкого друга на всю жизнь, лежащего без сознания на земле, на женщин, нависших над ним, и он сделал то, чему его учили с детства. Он сбежал.


Позади себя он услышал женский лепет: ‘С Чиуном все в порядке? Ты в порядке? Эти шварцы не причинили тебе вреда?’


Только когда Педастер отошел на три квартала, он понял, что четыре сотни у Гумбо. Ну что ж, пусть оставит их себе. Если он выживет, он это заслужил. Педастеру это было бы не нужно, поскольку он собирался навестить свою семью в Алабаме. Прямо сейчас.


К ночи в каждой руке в городе было по произведению Полани. На следующий день в каждом доме побывала команда женщин, которые объяснили, почему все порядочные, уважающие себя люди будут голосовать только за Полани. На улице было так много добровольцев Polaney, что работники Cartwright начали чувствовать себя угнетенными, крадучись переходя улицы, ныряя в бары, выбрасывая оставшуюся литературу в канализацию, чтобы не навлечь на себя гнев острых на язык женщин, которые каким-то образом оказались на стороне Полани.


И по всему городу разнесся шум звуковых грузовиков:


‘Солнечный свет приятнее.


‘Голосуй за Полани’.


В тавернах и гостиных, чьи кондиционеры заглушали шум грузовиков с улицы, сообщение лилось из телевизоров и радиоприемников, насыщая Майами-Бич.


Голосуй за Полани.


Сообщение даже попало на радиоприемник в каюте большой белой с серебром яхты, мягко покачивающейся в полумиле от берега города.


Маршал Дворшански сердито выключил радио и повернулся к своей дочери, безупречной и невозмутимой в белом льняном брючном костюме.


‘Я этого не ожидал", - сказал Дворшански, начиная расхаживать по комнате, его мускулистые руки выпирали из-под обтягивающей синей футболки.


‘Что?’


‘Что Полани сможет организовать такую кампанию. Я не ожидал, ’ сказал он с упреком, ’ что ваша работа на него будет настолько продуктивной’.


‘Я этого не понимаю", - сказала Дороти Уокер. ‘Я лично одобрила рекламные ролики и саму рекламу, потому что они были худшими, что я когда-либо видела. Лучший способ для них потратить свои деньги впустую’.


‘Тратить деньги впустую? Хах, ’ сказал старик, который в этот момент выглядел старым и подлым. ‘На эти деньги можно купить выборы. Мы должны найти что-то другое’.


Дороти Уокер встала и разгладила спереди свой пиджак от брючного костюма. ‘Отец, ’ сказала она, - я думаю, это то, что я должна сделать для тебя. Мы выясним, есть ли у этого Римо слабое место.’


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


‘Я хочу сотню в упаковке", - сказала миссис Этель Хиршберг Римо. ‘Не девяносто девять. Не сто один. Я хочу сто. Так что пересчитай их’.


‘ Ты пересчитай их, ’ сказал Римо. ‘ В этих упаковках сто штук.


‘Как их может быть сто, если ты их не считаешь? Просто протяни руку и возьми, вытащи что-нибудь и скажи мне, что их сто? Я не должен быть таким, как ты, в бизнесе, слава небесам’.


‘ Это сто, ’ упрямо сказал Римо. Этель Хиршберг уже больше часа заставляла его работать, разбирая огромные коробки с брошюрами на стопки по 100 штук для упаковки и раздачи волонтерам. Римо проделал это как карточный фокус, проведя пальцами по краю стопки, пока не убедился, что там 100 брошюр. ‘Это сотня’, - повторил он.


‘Но ты считаешься", - сказала Этель Хиршберг.


Чиун вышел из кабинета Тери Уокер. На нем была тяжелая черная парчовая мантия, и его спокойствие было подобно силе природы.


‘ Чиун! ’ крикнул Римо.


Чиун повернулся, посмотрел на Римо без всякого выражения, а затем улыбнулся, когда его лицо остановилось на миссис Хиршберг.


‘ Подойди сюда, будь добр, ’ сказал Римо.


Миссис Хиршберг покачала головой. ‘Твой отец. Все же твой отец, и ты так говоришь. Иди сюда. Никакого уважения к старшим. Или к тем, кто лучше тебя’.


Чиун подошел к ним.


Римо и Этель оба попытались сначала изложить свое собственное дело.


‘Я хочу стопки по сто...’


‘Это стопки по сто...’


‘Так что пересчитать их не помешает. Просто чтобы убедиться, что мы не потратим их впустую ...’


‘Мне не нужно их считать, если я знаю, что здесь их сотня’.


Чиун поднял руку на предсмертные слова Римо: ‘Сколько человек в этой куче, Чиун?’


Чиун посмотрел на стопку листовок перед Римо, взял ее в руку и повелительно произнес: "В этой стопке 102 брошюры’.


‘Смотри", - сказала Этель. ‘Считай их с этого момента’. Она ушла, а Римо сказал: "Чиун, почему ты это сказал?" Ты знаешь, что в этой куче всего сотня.’


‘Ты так уверен? Непогрешимый не может ошибиться?’


‘Нет, я могу ошибиться, но я этого не делал. Здесь сотня’.


‘Итак? В двух брошюрах вы спорите с добровольческим трудом? Выигрывает ли войну тот, кто проигрывает все сражения?’


‘Черт возьми, Чиун, я не могу позволить этой женщине больше запугивать меня. Я работаю здесь целую вечность. Сотня есть сотня. Зачем мне их считать, когда я могу взвесить их на пальцах?’


‘Потому что, если ты их не сосчитаешь, все наши дамы выйдут за дверь. Что тогда ты будешь делать? Вернешься к глупому детскому плану частичного насилия над врагом? План, который, скорее всего, уничтожит вас? И вашего мистера Полани? Неужели он просто спокойно возвращается к проигрышу?’


‘Чиун, мне больше нравилось, когда мы проигрывали’.


‘Проигравшим всегда больше нравится проигрывать. Акт победы требует не только дисциплины, но и морали’.


‘ Мораль утверждения, что сто - это на самом деле сто два? - Спросил Римо.


‘Мораль в том, чтобы сказать, что это двести четырнадцать, если это необходимо’.


‘Чиун, ты отвратителен’.


‘Ты неаккуратен, и это еще хуже. В то время как в этой пачке действительно сто штук, в той только девяносто девять’.


Он указал на другую стопку брошюр, в семи футах от него, на длинном столе.


‘ Ошибаешься, Чиун. Сто.’


‘ Девяносто девять.’


‘Вот увидишь", - сказал Римо. Он наклонился, схватил подозрительную стопку и начал громко пересчитывать их на столе. ‘Один. Два. Три’.


Пока он считал, Чиун отошел назад, к столу миссис Хиршберг.


‘Теперь он понимает", - мягко сказал Чиун. ‘Видишь, он не такой уж плохой. Просто ленивый’.


По комнате разнесся голос Римо.


‘Семнадцать.


Восемнадцать.


‘ Девятнадцать.’


‘Как и многие современные молодые люди", - сказала Этель Хиршберг, утешая Чиуна. ‘Мне никогда не приходило в голову спросить. Умеет ли он считать до ста?’


‘Ему нужно только достичь девяноста девяти с этой кучей", - сказал Чиун.


Двадцать пять.


Двадцатьшесть,


‘ Двадцать семь.’


От Дороти Уокер, казалось, повеяло прохладой, когда она вошла в дверь, свежая и подтянутая, в белом костюме, и остановилась у стола миссис Хиршберг.


‘ Римо дома? ’ спросила она.


Этель Хиршберг поднесла палец к губам. ‘Ш-ш-ш", - сказала она. ‘Он сейчас занят’.


Сороксемь.


Сорок восемь.


‘ Сорок девять.’


‘Он скоро закончит?’ Спросила Дороти Уокер, глядя на Римо, чья голова была опущена над столом в глубокой сосредоточенности.


‘Ему осталось досчитать всего пятьдесят’, - сказала миссис Хиршберг. ‘Для него еще пятнадцать минут?’


‘Я буду ждать’.


‘Пожалуйста, сделай’.


Шестьдесятчетыре.


Шестьдесятпять.


‘ Шестьдесят шесть.’


Пока Дороти Уокер ждала, ее глаза блуждали по штабу, тихо впечатленные эффективностью и организованностью, с которой более двух десятков добровольцев выполняли логистическую работу.


Девяностоседьмой.


Девяносто восьмой.


Девяностодевять.


‘ ДЕВЯНОСТОДЕВЯТЬ?’


Римо поднял глаза и увидел Дороти Уокер. Он улыбнулся ей и подошел.


‘Да?’ Сказал Кореш.


‘Да, что?’


‘Тебе нечего сказать?’


‘Что тут сказать?’


‘Сколько их было?’ Спросил Чиун.


‘ Я не знаю, ’ сказал Римо.


‘Ты не знаешь?’


‘Я не знаю. Я устал и перестал считать на девяносто девяти’.


Из следующих слов Римо узнал несколько. Он проигнорировал бы Чиуна. Римо, по крайней мере, не опустился бы до мелочных препирательств.


Дороти Уокер улыбнулась ему. ‘Я подумала, что посмотрю, как живет победитель", - сказала она.


‘ Ты так думаешь? - Спросил Римо.


‘Ты не можешь промахнуться’.


‘Только до тех пор, пока Альберт Эйнштейн здесь не подсчитает голоса", - перебила миссис Хиршберг.


‘Давай", - сказал Римо Дороти Уокер. "Эти типы из низшего эшелона не понимают нас, творческих людей’.


‘ Тери где-нибудь поблизости?


‘Она сказала, что все готово для завтрашних рекламных роликов. Она собиралась уехать из города, чтобы погостить у подруги, и сказала, что увидится с нами завтра вечером в телестудии", - сказал Римо.


Дороти Уокер кивнула. ‘Я поговорю с ней завтра", - сказала она.


Она позволила Римо увести ее. Ему это понравилось. Она хорошо выглядела и пахла еще приятнее — свежим, бодрящим цветочным ароматом.


Запах был еще сильнее в его ноздрях позже, в квартире Дороти Уокер, когда она взяла у него из рук стакан, который она туда поставила, прижалась к нему всем телом и прижалась губами к его губам.


Она оставалась запертой там долгое время, источая свой чистый аромат в ноздри Римо. Он наблюдал, как крошечный пульс на ее виске участился.


Она остановилась и вывела Римо за руку на балкон пентхауса. Там, наверху, над огнями стрип-стрип, ночь была черной. Она все еще держала руку Римо, когда другой рукой вытянулась далеко влево, а затем пронеслась мимо моря перед ними, затем дальше, пока ее рука не оказалась перед Римо и не легла ему на плечо. Она прислонила голову к его плечу.


‘Римо, это все могло бы стать нашим", - сказала она.


‘ Наших?’


‘Я решил, что моя фирма собирается открыть политическое подразделение, и я хочу, чтобы ты возглавил его’.


Римо, который знал, что у него очевидные политические способности, и был рад, что их признали, на мгновение замялся, затем сказал: ‘Извините. Это не моя реплика’.


‘Просто в чем заключается твоя линия?’


‘Мне нравится переезжать с места на место, творя добро везде, куда бы я ни пошел", - сказал он, на мгновение почувствовав, что это правда, и почувствовав удовлетворение, которое всегда доставляла Чиуну одна и та же ложь.


‘Давай не будем дурачить друг друга, Римо", - сказала она. ‘Я знаю, ты испытываешь ко мне то же влечение, что и я к тебе. Теперь, как мы можем быть вместе? Чтобы удовлетворить это влечение? Как, где и когда?’


На что Римо ответил: ‘Как насчет здесь и сейчас? Вот так’.


Он овладел ею там, на гладкой плитке балкона, запахи их собственных тел смешивались и усиливали прохладный цветочный запах Дороти Уокер. Для Римо это был прощальный подарок. Она станет политическим менеджером; Римо, он знал, вернется к тому, чем занимался, — станет вторым лучшим наемным убийцей в мире. С его стороны было бы бессердечно не дать ей возможности вспомнить о нем в те пустые годы, которые ей предстояли.


Так он отдавал себя, пока она не задрожала и не легла, все еще улыбаясь, под ним.


А позже она сказала: ‘Это грязный бизнес, эта политика, Римо. Давай забудем Полани. Давай уйдем сейчас’.


Римо смотрел, как звезды мигают в черноте над головой, и сказал: ‘Теперь слишком поздно. Пути назад нет’.


‘Просто выборы?’ - спросила она.


Он покачал головой. ‘Не просто выборы. Сначала я выбираю Полани. А затем я делаю то, зачем я действительно пришел’.


‘Это так важно?’ - спросила она. ‘То, что ты делаешь?’


‘Я не знаю, важно это или нет", - сказал он. ‘Но это то, что я делаю, и поэтому я это делаю. Я думаю, это важно’.


А потом он снова овладел ею.


Когда дверь за ним захлопнулась, Дороти Уокер встала и подошла к телефону. Ее номер быстро набрали.


‘Папа", - сказала она. ‘Этот Римо - человек вашего правительства, и я не думаю, что есть какой-либо способ заставить его отступить. Он верит в то, что делает’.


Затем: ‘Да, папа, я полагаю, что всегда есть такой способ. Это просто действительно позор. Он такой же человек, как ты, папа’.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


‘В моем следующем номере я хотела бы сыграть Нолу. Я также хотела бы сыграть Полет шмеля. Поскольку я не могу играть ни в одну из них, я попробую сыграть в моем старом доме в Кентукки.’


Мак Полани был одет в потертые шорты, кроссовки без носков, красную рубашку и бейсбольную кепку с надписью "Б", которая выглядела как старый выпуск журнала "Бруклин Доджер".


Он сел на деревянный табурет, прислонил свою длинную пилу для резки дерева к одной ноге и начал поглаживать ее скрипичным смычком. Издаваемый им звук "Плач рамина" был разумным копированием моего старого дома в Кентукки.


За кулисами Римо поморщился.


‘Это ужасно", - прошипел он Чиуну. ‘Где Тери?’


‘Ее местонахождение не входит в мои задачи кампании", - сказал Чиун. ‘Кроме того, я думаю, что он очень хорошо играет на своем странном инструменте. Это искусство, чуждое моей родине’.


‘ И за мою, ’ сказал Римо. ‘ Должно быть, мы теряем сотни голосов в минуту.


‘Никогда нельзя сказать наверняка", - сказал Чиун. ‘Возможно, Майами-Бич готов к появлению виртуоза пиления в мэрии. Возможно, это идея, время которой пришло’.


‘Спасибо тебе, Чиун, за то, что утешил меня’.


Римо и Чиун молча наблюдали, как Мак Полани выкручивался перед телекамерой. Но где была Тери Уокер? Она должна была быть там.


Возможно, ей удалось бы заставить Мака Полани немного рассказать о кампании. Особенно учитывая, чего стоила Римо эта трехчасовая феерия. И она, конечно, знала бы, как справиться с этой съемочной группой из другого города. Они сказали сотрудникам студии и Римо, что они из нью-йоркской телекомпании и снимают специальный выпуск о методах проведения выборов. После небольшого торга им разрешили установить камеру в противоположном крыле сцены, и теперь двое мужчин, обслуживавших ее, следили за тем, как Полани отсылает мили пленки. Они встревожили Римо, но он списал это на давнее ощущение, что бедствия будут храниться в семье, а не сниматься на видео для потомков.


Чиун что-то говорил ему.


‘ Ш-ш-ш, ’ сказал Римо. ‘ Я хочу посмотреть, дойдет ли он до высокой ноты.


Полани почти достиг этого. Чиун настаивал: "Есть и другие вибрации, которые вы могли бы рассмотреть’.


‘Например?’


‘Такие, как вон те два джентльмена с телевидения. Они не настоящие’.


‘Почему?’


‘Потому что последние пять минут их видеомашинка была нацелена на это пятно на потолке’.


Римо посмотрел. Конечно же, камера была направлена в сторону от Полани, пленка быстро удалялась. Два оператора стояли на коленях рядом со своим ящиком с оборудованием. На глазах у Римо и Чиуна они встали с пистолетами в руках, сосредоточившись на Полани.


Все люди там, в том, что Мак Полани назвал ‘телевизионной страной’, пропустили самую захватывающую часть его специальной кампании. Римо двинулся к бандитам, но Чиун уже был там. Зрители увидели только зеленый шелест, когда Чиун в мантии двинулся через сцену мимо Полани, а затем, когда Полани закончил свой номер последней предсмертной нотой, они услышали выстрелы, затем резкие удары, затем крики.


Оператор подчинился своему инстинкту и отвел камеру от Полани в сторону. Чиун проворно отпрыгнул за портьеры, и камера увидела только тела двух подставных операторов, лежащих на голом деревянном полу, неподвижных, мертвых.


Камера на мгновение застыла на этом месте, затем начала возвращаться к Полани. С ужасом Римо осознал, что стоит прямо между Полани и камерой, готовый представить свое лицо аудитории для потомков, и все, о чем он мог думать, это о том, как это возмутило бы доктора Смита. Римо повернулся спиной к камере и сказал в верхний микрофон:


‘Не пугайтесь, леди и джентльмены. Только что было совершено покушение на жизнь мистера Полани, но наши охранники держат ситуацию под контролем’.


Затем, по-прежнему не поворачиваясь, не показывая своего лица в камеру, Римо бочком покинул сцену, оставив в кадре в центре объектива камеры Мака Полани, держащего пилу за рукоятку и смотрящего в сторону сцены, где лежали мертвецы.


Наконец Полани повернулся обратно к камере.


Медленно он сказал:


‘Они пытались заставить меня замолчать. Но люди пытались заставить меня замолчать раньше, и все они потерпели неудачу. Потому что только смерть могла заставить меня замолчать’.


Он остановился. Оператор зааплодировал. В кабине управления инженер зааплодировал.


Полани подождал мгновение, затем сказал: ‘Я надеюсь, что вы все проголосуете за меня завтра. Спокойной ночи’.


И со своей пилой подмышкой он отошел за кулисы, за пределы камеры, туда, где стоял Римо, к которому теперь присоединился Чиун. Музыка ‘Sunshine is Nicer’ звучала все громче и громче.


‘ Это была быстрая мысль, ’ сказал Римо.


‘Быстро соображаешь? О чем?’ Спросил Полани.


‘Та часть о людях, пытающихся заставить тебя замолчать. Настоящая хорошая политика’.


‘Но это правда", - сказал Полани. ‘Каждый раз, когда я играю на пиле, кто-то пытается заставить меня замолчать’.


‘ Ты говорил о пиле? - спросил я.


‘Ну, конечно. Что еще?’


‘Где Тери?’ Римо заорал.


Тери Уокер не было в маленькой квартирке, которую она снимала в отеле, где размещался штаб предвыборной кампании Полани, но было что-то другое.


На ее столе Римо нашел записку. Она гласила: ‘Тери. Ни при каких обстоятельствах не ходи сегодня вечером в студию. Это важно. Мама’. Записка была свежей и ароматной, и Римо поднес ее к лицу. Она даже пахла Дороти Уокер. Она была такой чистой ... и тогда он понял это. Она пахла сиренью. Тот же запах, что был на ножах для колки льда, которые он обнаружил у Уилларда Фарджера и сити-менеджера Клайда Московица.


Дороти Уокер. Она была утечкой информации из кампании Полани, забрав деньги Римо и играя на обеих сторонах против середины. А предыдущей ночью она пыталась использовать его.


Римо подошел к ближайшему пентхаусу Дороти Уокер, взломал дверь, сел в мягкое коричневое кресло в гостиной и стал ждать. Он ждал всю ночь и пока солнце не поднялось высоко. Никакой Дороти Уокер. И, наконец, зазвонил телефон.


Римо поднял его.


‘Привет’.


‘ Привет, кто это? Римо? ’ спросила Тери Уокер.


‘Правильно’.


Она хихикнула. ‘Значит, моя мать наконец-то поймала тебя в ловушку. Я знала, что она это сделает’.


‘Боюсь, что нет, Тери. Твоей мамы здесь нет. Ее не было здесь всю ночь’.


‘О. Она, должно быть, на дедушкиной лодке. Наверное, говорит о кампании. Он очень заинтересован’.


‘ Какую лодку? - Спросил Римо.


‘Энколпий", - сказала она. ‘Он пришвартован в бухте’.


‘Спасибо", - сказал Римо. ‘Кстати, почему ты не появился в студии прошлой ночью?’


‘Мама оставила мне записку и сказала не делать этого. Когда я разговаривал с ней по телефону, она сказала, что существует вероятность насилия, и что ты сказал, что мне лучше держаться подальше. Итак, я снова остался в доме моего друга. Но я наблюдал. Я подумал, что это было замечательно.’


‘Если ты думаешь, что это было хорошо, посмотри, что будет дальше", - сказал Римо.


Он повесил трубку и вышел из жилого дома, направляясь к воде.


‘Ты проиграл, папа’, Дороти Уокер была одета в зеленое коктейльное платье в главной гостиной яхты, разговаривая с маршалом Дворшански.


‘Я знаю, моя дорогая. Я знаю. Но кто бы мог подумать, что наши мужчины будут скучать? И такие хорошие мужчины. Саша и Дмитрий. Они сделали бы для нас все’.


‘Да, но промахнулись они. И теперь не может быть, чтобы мистер Полани не победил на выборах. Вы не учли реакцию общественности, если бы ваши люди промахнулись’.


‘Это правда’. Дворшанский грустно улыбнулся. ‘Возможно, я просто старею. Слишком стар, чтобы иметь свой собственный город. Что ж. В море есть и другие рыбы’.


‘Может быть, теперь, папа, ты уйдешь на пенсию, как должен был сделать много лет назад. Ты всегда говорил мне, что проигрывать - это единственный грех’.


‘Я слышу нотку ликования? Возможно, ты тоже что-то потерял", - сказал он.


‘Нет, папа, я победил. Мэром будет Полани. Мы с Тери будем его ближайшими советниками. Через шесть месяцев город будет принадлежать мне. И тогда я отдам это тебе. Я обязан тебе этим подарком.’


Слушая Дворшански, он понял, что предложение Дороти Уокер о подарке было сделано не из любви, а в качестве полной оплаты досадного долга. Он посмотрел на нее и сказал: "Возможно, мы оба что-то потеряли’.


‘Правильно", - раздался голос. В дверях стоял Римо. ‘Вы оба проиграли’.


‘Кто ты?’ Требовательно спросил Дворшанский. ‘Кто этот человек?’


Дороти встала и улыбнулась Римо. ‘Это Римо, мой партнер по предвыборной кампании мистера Полани. Единственный человек, обладающий достаточным зрением, чтобы понять, что Мак Полани - это то, что нужно Майами-Бич.’


‘Прибереги это для своей следующей рекламы собачьего корма’, - сказал Римо. ‘Я наконец-то поумнел. Когда я узнал, почему Тери не было в студии. Ты сделал это только для того, чтобы захватить город?’


Дворшанский кивнул. ‘Почему нет?’ - сказал он. ‘Можете ли вы придумать причину получше?’ Он говорил легко, почти радостно.


‘Но зачем убивать Фарджера?’


‘Фарджер? О да. Это было просто для того, чтобы напомнить людям мэра Картрайта, что мы не по-доброму смотрим на дезертирство. Конечно, когда вы избавились от тела Фарджера и сохранили убийство в тайне, это исключило любую ценность, которую мы могли бы извлечь из этого.’


‘ А Московиц? - спросил я.


‘Московиц был слаб", - сказал Дворшански. ‘Я думаю, он предпочел бы сесть в тюрьму, чем играть в эту игру с высокими ставками. Мы не могли допустить, чтобы кто-то внутри раскололся’.


‘И вы втянули федеральное правительство и документы Лиги в кампанию, потому что...’


‘... Потому что это был единственный способ уберечь Картрайта и его воров от тюрьмы и добиться переизбрания Картрайта. Видите ли, я полагал, что правительство побоялось бы действовать против Картрайта, если бы оно само находилось под его огнем.’


‘Хороший план", - сказал Римо. ‘Он надолго связал мне руки, заставил бояться делать то, что следовало сделать с Картрайтом и с тобой. Жаль, что ты в конце концов проиграл’.


Дворшанский улыбнулся. Глубокая белозубая улыбка осветила его темно-загорелое лицо. ‘Нет, мой друг. Я не проиграл. Ты проиграл’.


Он потянулся к маленькой коробочке на пианино в гостиной и ответил на последний вопрос Римо.


Когда он вытащил нож для колки льда, Римо понял, что он, а не Картрайт, не Дороти Уокер, не кто-либо из наемных работников — этот мускулистый старик был убийцей. Он хотел прояснить это.


Римо ухмыльнулся.


Дворшанский бросился на него. Когда он приблизился к Римо, тот почувствовал сильный аромат одеколона "Сирень". Дворшанский не стал тратить время на прелюдии. Он нацелился наотмашь в висок Римо, надеясь вогнать нож для колки льда по самую рукоять. Римо скользнул назад, оказавшись вне досягаемости кирки, затем снова двинулся вперед, изо всех сил ударив левой рукой по правой руке Дворшански, заставляя кирку описывать гигантскую дугу, пока она не вонзилась глубоко в левую сторону горла Дворшански. Мужчина булькнул, посмотрел на Римо в шоке и удивлении, затем упал на пол.


Дороти Уокер встала. Она бросила лишь мимолетный взгляд на своего отца, затем сказала: ‘О, Римо. Мы можем это сделать. Ты и я. Сначала этот город, а затем штат’.


‘Даже ни одной слезинки, чтобы пролить по своему отцу?’


Она придвинулась ближе к Римо, прижимаясь своим телом к его телу. Она улыбнулась. ‘Ни одного’, - сказала она. ‘Я всегда была слишком занята жизнью ... и любовью ... чтобы плакать’.


‘Мы посмотрим, что мы можем сделать, чтобы исправить это", - сказал Римо. Прежде чем она смогла пошевелиться или отреагировать, ее крик застыл у нее в горле, когда Римо спокойно раздробил ей висок. Он мягко опустил ее на пол, рядом с ее отцом, и закрыл за собой дверь гостиной.


Римо обнаружил, что на яхте нет экипажа. Он отвел большую лодку к южной оконечности Майами-Бич и бросил якорь в двухстах ярдах от берега. Команда, которой Дворшански дал выходной на вторую половину дня, вряд ли могла наткнуться на это там. Римо заплыл на пляж. Следующей остановкой в его расписании был мэр Тим Картрайт.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ


Мэр Тимоти Картрайт открыл верхний правый ящик своего стола. Там, где на обычном столе было бы отверстие, здесь была металлическая горка. Картрайт снял с задней части пояса брелок и тонким стальным ключом отомкнул затвор.


Он достал из ящика стола пачки банкнот - двадцатки, пятидесятки, сотенные - и засунул их в свой портфель.


Сколько раз, подумал он, проигравшие кандидаты откладывали свое выступление перед своими сторонниками в штаб-квартире кампании? И сколько раз они были слишком заняты, чтобы говорить, потому что сначала им нужно было пойти в свои офисы, чтобы забрать деньги и избавиться от улик?


Что ж, это не имело значения. Он пришел честным и бедным; он уйдет нечестным и богатым. Деньги в депозитных ячейках по всей стране; драгоценности и облигации за границей. Ему никогда не пришлось бы беспокоиться о будущем. Город выбрал Мака Полани, так что это была их проблема. Пусть избиратели живут с этим. Он был бы далеко.


И когда полицейская защита развалилась, когда городские службы стали сначала незначительными, а затем вообще не существовали, когда город был открыт для хулиганов, бомжей и хиппи, а общественность требовала, чтобы Тим Картрайт вернулся и все уладил, они могли держать руки за задницами. Он был бы уже давно мертв.


Он представил себе свою штаб-квартиру сейчас, залитую слезами. Как странно. Одним яростным сторонником было пролито больше слез, чем всеми проигравшими должностными лицами в мировой истории. Затем он понял, что это совсем не странно. Проигравший действующий президент уже получил свое; о чем ему было плакать?


‘ Куда-то собираешься?’


Голос нарушил задумчивость Картрайта.


‘Как ты сюда попал?’ - спросил он, зная, что здание заперто, а шериф Клайд Макэдоу стоит на страже у заднего входа в муниципальное здание.


‘Шериф решил вздремнуть. Долгий сон. Теперь твоя очередь’.


‘ Ты тот самый Римо, не так ли? - Спросил Картрайт. Его рука незаметно потянулась к ящику стола.


‘Совершенно верно", - сказал Римо. ‘И если твоя рука дотянется до этого ящика, твоя рука оторвется’.


Картрайт замер, затем небрежно спросил: ‘Почему? Что ты имеешь против меня?’


‘ Несколько вещей. Фарджер. Московиц. Покушение на Полани?’


‘Ты знаешь, что все это было идеей маршала, не так ли?’ Сказал Картрайт. ‘Не моей. Его’.


‘Я знаю", - сказал Римо. ‘Все было его идеей. Документы Лиги. Убийство бедняги Буллингсворта. Нападение на Фолкрофт. Федеральное правительство’.


Картрайт пожал плечами и ухмыльнулся - такой ухмылкой лучше всего владеют ирландские политики, застигнутые с поличным в кассе.


‘Итак? Это было правдой, не так ли? Ты здесь’.


‘ Правильно, ’ сказал Римо. ‘ Мы оба здесь.


‘ И что теперь?’


‘Вот что. Ты садись за этот стол и пиши то, что я продиктую’.


Картрайт кивнул. ‘Хорошо. Это то, что ты получаешь от этого. Что я получаю от этого?’


‘Ты будешь жить. Это раз. Этот портфель с деньгами. Это два. Бесплатный выезд из страны. Это три’.


‘Вы не возражаете, если я позвоню маршалу?’


‘ Да, - сказал Римо, - я возражаю. Он сказал мне, что не примет твой звонок.’


Картрайт снова смерил Римо взглядом, затем, почти незаметно пожав плечами, сел за стол, достал канцелярские принадлежности мэрии из центрального ящика и ручку с эбенового стола, стоявшего перед ним. Он посмотрел на Римо.


‘ Адресуй это, ’ сказал Римо, ‘ жителям Майами-Бич.


Мак Полани поднял газету в своих руках.


Чтобы отпраздновать свое новообретенное возвышение в качестве избранного мэра Майами-Бич, он надел синие джинсы в полный рост. Его белые теннисные кроссовки уступили место кожаным сандалиям на ремешках с открытым носком. Вместо красной рубашки с вырезом лодочкой на нем была розовая шелковая рубашка с длинными рукавами и вышитой на спине командой по боулингу "Сом Корнерс".


‘Копии этого документа готовятся для вас, представителей прессы", - сказал он. ‘В нем мэр Картрайт рассказывает, как он пытался запутать граждан по поводу документов Лиги. По его словам, все это было мошенничеством. Единственной целью было отвлечь внимание от его вымогательства, в котором он свободно признается в письме.


‘Он приносит извинения жителям Майами-Бич, и как следующий мэр, я принимаю извинения за жителей Майами-Бич и сердечно приглашаю будущего бывшего мэра Картрайта на ежегодный фестиваль "Сом в июне", на котором вручается приз в сто долларов за вылов самого крупного сома, даже если я предупрежу его, чтобы он не думал о выигрыше денег, потому что я собираюсь участвовать и, вероятно, выиграю. Кроме того, согласно заявлению мэра Картрайта, которое я держу в руках, ему не нужна лишняя сотня долларов. У него достаточно денег.’


‘Где сейчас мэр?’ - спросил один репортер.


Мак Полани вытер лоб в жарком свете верхнего телевизионного освещения. ‘Ты смотришь на него, приятель’.


‘Чему ты приписываешь свою уверенную победу?’


‘За чистоту жизни и восемьсот международных единиц витамина Е каждый день’.


Римо отвернулся от телевизора. ‘ Ладно, пошли, ’ сказал он. Он вытолкал Картрайта из темного прибрежного бара и повел его в конец причала, где они сели на небольшую подвесную моторную лодку. Через две минуты Римо был на "Энколпиусе", следуя за Картрайтом по сходням на главную палубу. Картрайт все еще сжимал в руке свой атташе-кейс, набитый деньгами.


‘Где маршал?’ Спросил Картрайт.


‘ Прямо здесь, ’ сказал Римо, открывая дверь в главную гостиную. Картрайт прошел мимо Римо, увидел на полу тела Дворшански и его дочери и повернулся обратно к Римо. ‘Ты обещал", - сказал он.


‘Никогда не доверяй обещаниям политика", - сказал Римо за мгновение до того, как его твердая, как железный клин, рука обрушилась на череп Картрайта. Когда Картрайт упал, Римо сказал: ‘Ты достиг пика слишком рано’.


Римо прошел на нос лодки, запустил двигатели яхты и перевел автопилот на малую скорость, взяв курс строго на восток. Затем он спустился вниз, в машинное отделение, опорожнил один из дизельных баков и разлил его содержимое по всему машинному отделению. Вдобавок ко всему, для пущей убедительности, он вылил еще двадцатигаллоновую бочку обычного бензина, оставив за собой небольшой след из пропитанных тряпок и бумаг в коридоре.


Он бросил спичку в тряпки, которые с чирканьем загорелись, в то время как Римо взбежал по трапу на главную палубу и скатился по ступенькам в свою моторную лодку, которую тянула за собой мощная яхта. Он отвязал веревки, которыми был привязан к яхте, позволил лодке отойти на сотню ярдов, затем завел свой собственный мотор и направил маленький подвесной мотор обратно к берегу.


На полпути к берегу он услышал громкий удар позади себя. Он обернулся и увидел вспышку огня. Он заглушил мотор и наблюдал. Пламя ярко разгорелось, медленно превратилось в зарево, а затем взорвалось с оглушительным стуком, который эхом отдался в ушах Римо. Секундой позже море снова успокоилось.


Римо некоторое время смотрел на это место, затем переключил свое внимание и направил лодку обратно к берегу.


Позже тем же вечером Римо смотрел телевизионные новости.


Это был гобелен из запутанной истории за запутанной историей. Репортеры намекнули, что мэр Картрайт сбежал после того, как представил свое признание Полани. Они предположили, что Картрайт сам убил Буллингсворта и Московица, потому что они разоблачили его кражи, а затем убил шерифа Клайда Макэдоу, чье тело было найдено на парковке у мэрии, потому что Макэдоу пытался предотвратить его побег.


А потом, конечно, была ошеломляющая победа Мака Полани на выборах и телевизионный фильм с его пресс-конференцией, на которой он объявил о своем первом назначении, миссис Этель Хиршберг, городским казначеем.


Миссис Хиршберг выхватила у него микрофон и сказала: ‘Я клянусь следить за городскими деньгами, как за своими, не спускать глаз с мэра и относиться к нему как к собственному сыну, для чего у меня достаточно времени, поскольку мой сын мне даже не звонит’.


Римо больше не мог этого выносить. Он выключил телевизор и набрал код города 800.


Он зазвонил. Один раз. Дважды. Три раза. А затем трубку сняли.


‘Да?’ - произнес лимонный голос.


‘ Римо слушает.’


‘Да’, - сказал доктор Смит. ‘Я узнаю этот голос. Даже если прошло много времени’.


‘ Я вытащил твои железки из огня, ’ сказал Римо.


‘Да? Я не знал, что у меня есть какие-то железки в огне’.


‘Вы видели новости? Выборы Полани. Признание Картрайта в том, что все документы Лиги были фальшивкой’.


‘Да, я видел новости, интересно, кстати, куда подевался мэр Картрайт?’


‘ Он ушел в море, ’ сказал Римо.


‘Понятно", - сказал Смит. ‘Я передам ваш отчет первому. Вы знаете, он возвращается сегодня вечером’.


‘Я знаю", - сказал Римо. "Мы, политические деятели, держим руку на пульсе новостей’.


‘И это все?’ Спросил Смит.


‘Полагаю, да’.


‘До свидания’.


Смит повесил трубку, и Римо с отвращением положил ее на место. Он посмотрел на Чиуна.


‘ Можно ли ожидать благодарности от императора? - Спросил Чиун.


‘Я не ожидал, что мне будут целовать ноги, если ты это имеешь в виду. Но, может быть, просто поблагодарить тебя. Просто сказать, что это было бы нетрудно’.


‘Императоры не благодарят", - сказал Чиун. ‘Они платят и ожидают лучшего. Просто считай, что тебе повезло, что ты был почти городским казначеем Майами-Бич’.


***********************************************


* Название: #012 : САФАРИ на РАБОВ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


В то время как Европа была скопищем враждующих племен, а Рим - всего лишь еще одним городом-государством на Тибре, а народ Израиля был пастухом на иудейских холмах, маленькая девочка могла пронести мешок алмазов через империю Лони в Восточной Африке и не бояться, что у нее отнимут хотя бы один. Если у нее был поврежден глаз, то только здесь, во всем мире, были мужчины, которые могли бы его починить. В любой деревне она могла получить пергамент для своих драгоценностей, отнести его в любую другую деревню, затем собрать драгоценные камни точно такого же веса и чистоты. Воды из великой реки Бусати накапливались в искусственных озерах и направлялись на равнины во время сухого сезона, задолго до того, как германские и кельтские племена, которые позже стали голландцами, когда-либо слышали о дамбах или каналах. Только здесь, во всем мире, мужчина мог положить голову на подушку, не опасаясь нападения ночью или голода утром.


Историки не знают, когда лони перестали заботиться о своих каналах и дамбах, но ко времени арабских работорговцев лони были не более чем небольшим племенем, скрывавшимся в горах, чтобы избежать массовой резни. Равнины были смертельно сухими; река Бусати разливалась по желанию; и каждый десятый был слеп на всю жизнь. Землей управлял хаусат рибе, единственной государственной политикой которого было выслеживать и убивать оставшихся лони.


Некоторым из лони не удавалось успешно скрыться, но вместо того, чтобы быть убитыми, их часто отводили в место на реке и обменивали на еду и напиток под названием ром. Иногда человек, который их забирал, отправлялся тем же путем, что и его товар. Целые деревни исчезали в цепях, чтобы обслуживать плантации Карибских островов, Южной Америки и Соединенных Штатов. Лони действительно были очень ценны, потому что к этому времени начали писать, что мужчины были сильными, а женщины красивыми, и расе не хватало мужества сопротивляться.


В тысяча девятьсот пятьдесят втором году от рождения бога, которому поклонялись в Европе, Северной и Южной Америке и небольших частях Африки и Азии, колония под названием Лониленд стала независимой. На более сильной волне национализма в 1960-х годах колония стала называться Бусати, а на еще более сильной волне в 1970-х годах она изгнала азиатов, которые приехали с британцами открывать магазины, когда земли вдоль реки Бусати назывались Лониленд.


Когда азиаты бежали из-за политики, называемой "бусатинизация", последние люди, способные вылечить глаз, покинули страну лони. Маленькие девочки не осмеливались выходить на улицы. Никто не носил с собой ценностей из страха перед солдатами. А высоко в холмах прятались рассеянные остатки империи Лони, ожидая обещанного искупителя, который вернет им славу, которая когда-то принадлежала им.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Джеймс Форсайт Липпинкотт звал своего мальчика, который был где-то в отеле "Бусати", где все еще использовались полотенца с надписью "Отель Виктория" и все еще были украшены витиеватыми буквами V, выбитыми и нашитыми по всему холлу, занавескам, форме мальчиков-водителей автобусов и водопроводным кранам.


Горячей воды не было с тех пор, как ушли британцы, а теперь, когда последний самолет с азиатами вылетел из аэропорта Бусати накануне, не было и холодной воды.


"Мальчик", - завопил Липпинкотт, который в Балтиморе даже девятилетнего чернокожего ребенка не назвал бы "мальчиком". Здесь он звал своего носильщика. Согласно новой традиции Бусати, опубликованной накануне в последнем выпуске Busati Times, любой иностранец, особенно белый, который назвал бусатийца "мальчиком", может быть оштрафован на сумму до тысячи долларов, брошен в тюрьму на девяносто дней и избит палками.


Но если бы вы заранее заплатили свой штраф министру общественной безопасности и великому лидеру-завоевателю Дада "Большой Папочка" Ободе, который в то самое утро успешно защитил Бусати от воздушного вторжения Америки, Великобритании, Израиля, России и Южной Африки, используя — по сообщению Радио Бусати — самые современные атомные самолеты, вам не пришлось бы платить штраф в суде.


Этот процесс в Бусати назывался "предварительная оплата вины", революционная система правосудия.


В Балтиморе тот же процесс назывался взяточничеством.


"Мальчик, иди сюда", - крикнул Липпинкотт. "Здесь нет воды".


"Да, Бвана", - раздался голос из коридора, за которым последовал чернокожий, потный мужчина в просторной белой рубашке, свободных белых брюках и паре потрескавшихся пластиковых ботинок, что делало его одним из самых богатых людей в его деревне в десяти милях вверх по Бусати. "Уолла здесь, чтобы служить тебе, Бвана".


"Принеси мне немного гребаной воды, ниггер", - сказал Липпинкотт, швыряя полотенце в лицо Уолле.


"Да, Бвана", - сказал Валла, выбегая из комнаты.


Когда Липпинкотт приехал в Бусати, он был твердо намерен уважать гордые африканские традиции и искать старые, забытые. Но он быстро обнаружил, что эта вежливость вызвала у него только насмешки, и, кроме того, как сказал министр общественной безопасности:


"Ниггеров из буша нужно бить, мистер Липпинкотт. Не так, как нас с вами. Я знаю, что в наши дни белым запрещено бить чернокожего, но между такими цивилизованными людьми, как вы и я, единственный способ обращаться с местным жителем буша - это поколотить его. Они не похожи на нас, хауса. Они даже не лони, помоги им Бог. Просто бедные дворняги ".


Именно тогда Джеймс Форсайт Липпинкотт узнал о выплатах до признания вины, и, когда он передавал две стодолларовые банкноты министру общественной безопасности, ему пообещали: "Если кто-нибудь из этих парней доставит вам неприятности, просто дайте мне знать их имена. Ты их больше здесь не увидишь ".


В Балтиморе Джеймс Форсайт Липпинкотт был осторожен, называя горничных по их семейному титулу и фамилии, и продвигал чернокожих на руководящие должности в семейной компании, которой он управлял, но в Бусати он поступил как бусатианцы. Это был единственный способ добиться цели, сказал он себе, и он даже не подозревал, насколько ему действительно нравился этот метод избиений и жестокости, предпочитая его просвещенному балтиморскому способу, где каждая проблема решалась путем проведения очередного семинара по расовым отношениям.


Это был Бусати, и если он не следовал системе Бусати избиения негров из буша, что ж, тогда разве это не было бы утонченной формой расизма, считая, что его американский путь превосходит путь Бусати?


Джеймс Липпинкотт осмотрел свою щетину. Ему пришлось ее сбрить. Он не мог отпустить ее на другой день, иначе его могли принять за одного из хиппи, которые регулярно не возвращаются из Бусати. В Бусати чисто выбритый мужчина в костюме вызвал некоторое уважение. Те, кто ищет истину, красоту и единение с человеком и природой, просто больше не появлялись.


Валла ворвался в комнату с супницей с водой.


"Зачем ты это принес?" - спросил Липпинкотт.


"Больше никаких горшков, Бвана".


"Что случилось с горшками?"


"Вчера армия освободила их, бвана. Чтобы они не достались империалистическим агрессорам. Прилетели атомные самолеты, чтобы украсть наши горшки, но наш великий лидер-завоеватель уничтожил нападавших ".


"Верно", - сказал Липпинкотт. "Крупное нападение империалистических наций". Он окунул палец в супницу с водой и разозлился.


"Это холодно, Валла".


"Да, Бвана, горячей воды больше нет".


"Вчера ты принесла с кухни кипяток".


"Больше нет газа для плиты, Бвана".


"Ну, а как насчет дров? Они, конечно, умеют жечь дрова. Тебе ведь не нужны азиаты, чтобы показать тебе, как разводить огонь, не так ли?"


"Надо подняться вверх по реке за дровами, Бвана".


"Хорошо", - раздраженно сказал Липпинкотт. "Но за каждый порез, который я получаю от использования холодной воды, ты получаешь два пореза. Понял?"


"Да, Бвана", - сказал Валла.


Липпинкотт насчитал три пореза на своем лице, когда отвернулся от зеркала и вынул лезвие из своей безопасной бритвы.


"Это шесть для тебя, Валла".


"Бвана, у меня есть для тебя кое-что получше, чем резать".


"Шесть порезов", - сказал Липпинкотт, который намеренно нанес себе последние два в ожидании мести за свой дискомфорт на Уолле.


"Бвана, я знаю, где ты можешь достать женщину. Тебе нужна женщина, Бвана, не режь бедную Валлу".


"Я не хочу какую-то маленькую черную обезьяну, Уолла. Теперь тебя ждут порезы, и ты знаешь, что заслуживаешь их".


"Бвана, ты выглядишь. Ты хочешь женщину. Ты не хочешь Валлу".


Именно тогда Джеймс Форсайт Липпинкотт осознал, что его тело действительно взывает к женщине.


"Белые женщины, делайте, что хотите. Белые женщины, Бвана".


"В Бусати, Валла, нет свободных белых женщин. Это будет еще одно наказание за ложь".


"Белые женщины. О, да. Белые женщины. Я знаю".


"Почему я не слышал о них раньше?"


"Запрещено. Запрещено. Секрет. Белые женщины в большом доме с железными воротами".


"Публичный дом, Уолла?"


"Да, Бвана. Белые женщины в борделе. Не режь Уоллу. Ты можешь делать с ними все, что захочешь, если у тебя есть деньги. Все, что угодно. Ты можешь резать белых женщин, если у тебя достаточно денег ".


"Это возмутительно, Валла. Если ты лжешь, я дам тебе двадцать порезов. Ты меня слышишь?"


"Я слышу, Бвана".


Когда Липпинкотт подъехал к большому белому дому с железными воротами, он, к своему восторгу, увидел, что в окнах установлены кондиционеры. Железные решетки удерживали серые панели на месте. Если бы он присмотрелся повнимательнее, то увидел бы, что на окнах, где не было кондиционеров, также были решетки. Но он не присмотрелся повнимательнее и не задался вопросом, почему Валла не сопровождает его, хотя слуга знал, что его накажут за то, что он просто исчез таким образом.


Липпинкотт был приятно удивлен, увидев, что кнопка звонка на воротах работает. Он попробовал это сделать только после того, как обнаружил, что ворота не открываются под его нажатием.


"Назовите себя", - раздался голос из черного ящика над перламутровой кнопкой.


"Мне сказали, что я могу найти здесь развлечение".


"Назови себя".


"Я Джеймс Форсайт Липпинкотт, близкий друг министра общественной безопасности".


"Значит, он послал тебя?"


Если бы Липпинкотт прожил жизнь, которая подвергала его какой-либо опасности, он, возможно, обратил бы внимание на тот факт, что в стране, где регулярно крадут медные дверные ручки, никто не снимал маленький перламутровый звонок с входной двери. Но Джеймс Липпинкотт открывал себя, и в восторге от того, что ему действительно нравилось причинять боль, он не беспокоился и не предостерегал.


"Да, министр общественной безопасности послал меня и сказал, что все будет в порядке", - солгал Липпинкотт. Ну и что? Вместо выплаты до признания вины будет выплата после признания вины.


"Хорошо", - произнес голос из глухой скрипучей акустической системы. Липпинкотт не мог определить акцент, но он звучал слегка по-британски.


"Машина не может проехать через ворота", - сказал Липпинкотт. "Вы не пошлете мальчика присмотреть за ней?"


"Никто не тронет машину перед этими воротами", - раздался голос. Ворота со щелчком открылись, и предвкушение Липпинкотта было так велико, что он не задался вопросом, как можно защитить машину перед этим домом, когда обычные бусатианцы обчищают припаркованную машину, как пираньи трудятся над покалеченной коровой.


Дорожка к двери особняка была выложена камнем, а дверные ручки блестели латунью. Дубовая дверь была отполирована до блеска, а ручка звонка представляла собой искусно сделанную голову льва; не африканского льва, а британского. Липпинкотт постучал. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина в белой форме армии Бусати с сержантскими нашивками на рукавах.


"Немного рановато, что ли?" - сказал он с британским акцентом, который казался еще более холодным из-за его антрацитового цвета лица.


"Да. Рано", - сказал Липпинкотт, предполагая, что это то, что он должен был сказать.


Сержант провел его в гостиную с вычурной викторианской мебелью, стульями, набитыми до отказа, безделушками, заполняющими все щели, большими портретами африканских вождей в золотых рамах. Это были не британцы, но почти британцы. Не почти британцы Бусати, а почти британцы другой колонии. Липпинкотт не мог вспомнить, что это.


Сержант указал Липпинкотту на место и хлопнул в ладоши.


"Выпьешь?" спросил он, опускаясь на мягкий диван.


"Нет, нет, спасибо. Мы можем начать прямо сейчас", - сказал он.


"Сначала вы должны выпить и расслабиться", - сказал сержант, ухмыляясь. В комнату бесшумно вошла старая, высохшая чернокожая женщина.


"Мы возьмем два ваших фирменных мятных джулепа", - сказал сержант.


Мятный джулепс. Вот и все. Этот дом был обставлен в стиле Юга до Гражданской войны, американского Юга, подумал Липпинкотт. Похоже на бордель времен до гражданской войны, возможно, в Чарльстоне, Южная Каролина.


Липпинкотт демонстративно посмотрел на свои часы.


"Не торопись, девушки подождут", - сказал сержант. Этот человек был невыносим, подумал Липпинкотт.


"Скажи мне, Липпинкотт, что привело тебя в Бусати?"


Липпинкотта возмутило слишком фамильярное использование фамилии, но он ответил: "Я археолог-любитель. Я ищу причины распада великой империи лони и прихода к власти племени хауса. Смотрите. На самом деле я не испытываю жажды и хотел бы заняться, ну, текущими делами ".


"Прошу прощения за причиненные неудобства, - сказал сержант, - но вас нет в утвержденном списке на пользование этим домом, поэтому мне придется узнать о вас побольше, прежде чем вы сможете начать. Ужасно сожалею, старина."


"Хорошо, что ты хочешь знать?"


"Обязательно делать так, чтобы это выглядело как допрос, старина?" - сказал сержант. "Допросы такие грубые".


"Когда грубость быстрее, грубость приятнее".


"Хорошо, если ты, должно быть, ведешь себя как варвар, кто рассказал тебе об этом месте?"


"Министр общественной безопасности", - солгал Липпинкотт.


"Он рассказал тебе правила?"


"Нет".


"Правила таковы. Ты не спрашиваешь девушек, как их зовут. Ты никому не рассказываешь об этом доме. Никому. И, старина, ты не должен просто подъезжать к воротам. Вы звоните заранее. Договаривайтесь о встрече. Понятно?"


"Да. Да. Давай. Сколько?"


"Это зависит от того, что ты хочешь сделать".


Липпинкотту было неловко говорить об этом. Он никогда раньше этого не делал, не то, что хотел сделать, и до приезда в Бусати даже не подозревал, что у него есть такие желания. Он путался в словах, вступая в область своих желаний, затем огибая их, затем приближаясь к ним под другим углом.


"Вы имеете в виду кнуты и цепи", - уточнил сержант.


Липпинкотт молча кивнул.


"В этом нет ничего необычного. Двести долларов. Если вы убьете ее, это составит 12 000 долларов. Серьезный ущерб будет пропорциональным. Эти девушки ценны ".


"Хорошо, хорошо, куда мне идти?"


"Наличными вперед".


Липпинкотт заплатил, и после наглого пересчета денег сержант повел его наверх, в длинный широкий коридор. Они остановились перед полированной стальной дверью. Из высокого сундука рядом с дверью сержант достал картонную коробку и передал ее Липпинкотту.


"Ваши плети и цепи здесь. Крючки на стене. Если девушка доставит вам какие-либо неприятности, просто позвоните в звонок в комнате. Если она тебе в чем-нибудь откажет, пригрози позвонить в звонок. Впрочем, с ней не должно быть никаких проблем. Пробыла здесь три месяца. Проблемы доставляют только по-настоящему новенькие. Так сказать, не получили образования."


Сержант снял ключ с кольца на поясе и отпер дверь. Липпинкотт крепко зажал бумажную коробку подмышкой и вошел в комнату, как школьник, обнаруживший заброшенную кондитерскую.


Он захлопнул за собой дверь и, ворвавшись в комнату, чуть не споткнулся о широкую металлическую койку. На нем лежала обнаженная женщина, ее ноги были подтянуты к животу, руки прикрывали голову, ее рыжие волосы грязным клубком разметались по матрасу, который был испещрен засохшими пятнами крови.


В комнате пахло камфарой, и Липпинкотт предположил, что это, должно быть, из-за мази, которая блестела на боках девушки поверх свежих и аккуратно нанесенных следов от ресниц. Липпинкотт внезапно почувствовала сострадание к этому существу и испытала искушение покинуть комнату, возможно, даже купить ей свободу, когда она выглянула из-под скрещенных рук и, увидев мужчину с коробкой, медленно поднялась с койки. Когда он увидел ее юные груди, покрытые пятнами засохшей крови, когда она поднялась с койки, его охватила непреодолимая ярость, и когда она послушно подошла к грязной, забрызганной кровью стене и подняла руки над головой к железному кольцу, Липпинкотт задрожал. Он нащупал цепи на ее запястьях, затем набросился на кнут, как будто кто-то мог вырвать его у него.


Когда он готовился к удару, девушка спросила: "Ты хочешь кричать?" Она была американкой.


"Да, крики. Много криков. Если ты не будешь кричать, я буду хлестать все сильнее и сильнее".


Липпинкотт хлестал кнутом, и девушка кричала с каждым режущим ударом. Сзади раздался удар хлыста, затем вперед, щелчок, и полированный змееподобный шнур заблестел от крови, назад и вперед, назад и вперед, быстрее, пока крики, удар хлыста и треск не слились в единый мучительный звук, а затем все закончилось. Джеймс Форсайт Липпинкотт был измотан, и с внезапным утолением его странной и внезапной жажды его способность рассуждать взяла верх, и он внезапно испугался.


Теперь он понял, что девушка кричала почти из чувства долга, несмотря на сильную боль. Вероятно, ее накачали наркотиками. Ее спина была похожа на сырое мясо.


Что, если бы кто-то сфотографировал его? Он мог бы отрицать это. Это было бы его слово против слова какого-нибудь негра из Буша. Что, если министр общественной безопасности узнает, что он неправильно использовал свое имя? Ну, триста, может быть, четыреста долларов позаботятся об этом.


Что, если девушка умрет? Двенадцать тысяч долларов. Каждый год он жертвовал больше этой суммы Союзу Братства за человеческое достоинство.


Так чего же бояться?


"Ты закончил, Липпи?" глухо спросила рыжеволосая девушка, ее голос был тяжелым от наркотиков. "Если да, то ты должен снять цепи".


"Откуда ты знаешь мое имя? Это используется только в моем кругу общения".


"Липпи, это Бусати. Ты закончил?"


"Э-э, да", - сказал он, подходя к стене, чтобы лучше рассмотреть ее лицо в тускло освещенной комнате. Ей было около двадцати пяти, красивый тонкий нос был сломан несколько дней назад и теперь распух и посинел. На нижней губе была глубокая рана, по краям которой образовалась корка.


"Кто ты такой?"


"Не спрашивай. Просто дай мне умереть, Липпи. Мы все будем мертвы".


"Я знаю тебя, не так ли? Ты… ты, - и он увидел черты, теперь искаженные, которые когда-то украшали общество Чесапикского залива, - одна из девушек Форсайт, троюродная сестра.


"Что ты здесь делаешь, Синтия?" - спросил он, а затем в ужасе вспомнил и сказал: "Мы только что похоронили тебя в Балтиморе".


"Спасай себя, Липпи", - простонала она.


В панике Липпинкотт намеревался сделать именно это. Он представил, как Синтия Форсайт каким-то образом возвращается в Балтимор и раскрывает его ужасную тайну. Липпинкотт схватил конец хлыста и обернул его вокруг шеи девушки.


"Ты дурак, Липпи, ты всегда был таким", - сказала она, и Джеймс Форсайт Липпинкотт затянул хлыст сильнее и продолжал дергать за концы, пока на красном распухшем лице девушки не показался язык, а глаза не выпучились, и он продолжал дергать.


Сержант внизу понял, почему Джеймс Форсайт Липпинкотт не захотел выписывать личный чек, и да, он доверил бы ему вернуться в свой отель и договориться с Национальным банком Бусати о получении наличных. "Мы не беспокоимся", - сказал сержант. "Куда бы вы отправились?"


Липпинкотт кивнул, хотя и не был уверен, что сержант имел в виду. Он понял только, что ему позволят заплатить за то, что произошло наверху, и это было все, что он хотел услышать.


Когда Липпинкотт вернулся в свой отель, Уолла все еще отсутствовал. Он несколько раз звал его, а затем поклялся, что, когда он снова увидит Уоллу, помощник официанта получит такую взбучку, что будет носить ее на спине всю оставшуюся жизнь.


Вице-президент банка предложил предоставить Липпинкотту охрану, потому что разгуливать по Бусати с 12 000 долларами было не самым мудрым поступком. "Это не Нью-Йорк", - объяснил банкир извиняющимся тоном и неточно.


Липпинкотт отказался. Через три квартала он пожалел. Один из многочисленных военных патрулей остановил его, и когда он полез в карман, чтобы показать свое удостоверение личности и десятидолларовую купюру, он, должно быть, показал большую часть своих наличных, потому что офицер полез в карман и достал конверт со ста двадцатью стодолларовыми купюрами.


"Это принадлежит дому с железными воротами", - сказал Липпинкотт, надеясь, что власть, которой, казалось, обладал дом, распространится и на офицера. По-видимому, этого не произошло, потому что офицер просто перепроверил документы Липпинкотта, снова спросил его, действительно ли он Джеймс Форсайт Липпинкотт, затем затолкал его в "Лендровер" и лично увез транспортное средство.


Они выехали из столицы и поехали вдоль великой реки Бусати. На Бусати опустилась темнота, а они все еще ехали дальше, одни, остальным патрульным было приказано оставаться в городе. Они заехали так далеко, что, когда остановились, Липпинкотт поклялся, что звезды казались близкими, такими близкими и ясными, какими они, должно быть, были, когда человек впервые спустился с деревьев.


Офицер сказал Липпинкотту убираться.


"Послушайте, я могу дать вам вдвое больше денег. Вам не обязательно убивать меня", - сказал Липпинкотт


"Убирайся", - сказал офицер.


"Я личный друг министра общественной безопасности", - сказал Липпинкотт.


"Вы найдете его вон там, за тем широким деревом", - сказал офицер. "Идите".


Итак, Липпинкотт, найдя африканскую ночь прохладной, а свое сердце еще холоднее, отправился к широкому дереву, которое, подобно маленькой колючей горе, возвышалось над равниной Бусати.


"Алло?" сказал он, но никто не ответил. Его локоть задел что-то на дереве. Он огляделся. Это был ботинок. Нога была в сапоге, а поверх ноги лежало тело. Свисающие руки были черными. Тело не двигалось, и от него пахло последним выходом кишечника. Тело было в офицерской форме. Липпинкотт отступил назад, чтобы избавиться от запаха и попытаться получше рассмотреть лицо. Внезапно фонарик осветил черты тела. Это был министр общественной безопасности. Из его головы торчал большой шип. Он был прибит гвоздями к дереву.


"Привет, Липпи", - произнес голос американца.


"Что?" - ахнул Липпинкотт.


"Привет, Липпи. Присядь на корточки. Нет, не прикладывай задницу к земле. Присядь на корточки, как раб, ожидающий своего хозяина. Присядь на корточки. Это верно. Теперь, Липпи, прежде чем ты умрешь, если ты будешь очень мил, ты можешь задать мне вопрос ".


Фонарик погас, и теперь голос доносился из африканской темноты, и, как Липпинкотт ни старался, он не мог разглядеть говорившего.


"Послушай, - сказал он, - я не знаю, кто ты, но я могу сделать тебя богатым человеком. Поздравляю с тем, что ты успешно напугал меня до чертиков, теперь, сколько?"


"Я получил то, что хотел, Липпи".


"Кто ты такой?"


"Это твой единственный вопрос?"


"Нет, мой единственный вопрос - чего ты хочешь?"


"Хорошо, Липпи, я отвечу на это. Я хочу отомстить за свой народ. Я хочу, чтобы меня приняли в доме моего отца".


"Я куплю дом твоего отца. За сколько?"


"Ах, Липпи, Липпи, Липпи. Ты бедный дурачок".


"Смотри. Я хочу жить", - сказал Липпинкотт, напрягаясь, чтобы его зад не касался поднятых каблуков. "Я смиряю себя. Теперь, что я могу дать тебе за свою жизнь?"


"Ничего. И меня не волнует, что ты унижаешь себя. Я не какой-нибудь гарлемский светило, который называет себя Абдуллой Бюльбюль Амиром. Унижение никому не приносит пользы ".


"Ты белый? Я ничего не вижу".


"Я черный, Липпи. Африканки. Тебя это удивляет?"


"Нет. Некоторые из самых блестящих мужчин в мире чернокожие".


"Если у тебя и был хоть какой-то шанс, ты просто упустил его своей ложью", - сказал голос. "Я знаю лучше. Я знаю каждого из вас, Липпинкоттов и Форсайтов. Среди вас нет ни одного, кто не был бы расистом ".


"Чего ты хочешь?" - спросил Липпинкотт. "Чего ты хочешь?" Мужчина явно для чего-то поддерживал в нем жизнь. Наступила тишина. Вдалеке завыла гиена. Поблизости не было бы львов, если бы поблизости не было транспортных средств и людей.


"Я могу добиться для вас признания в Америке", - сказал Липпинкотт. "Моя семья может это сделать".


"Кто такая Америка, чтобы признавать или не признавать?"


"Чего ты хочешь?"


"Кое-какая информация".


"Если ты убьешь меня, ты этого не получишь".


"Сначала я получу это, а потом убью тебя. Есть много способов умереть, и некоторые из них не так уж плохи".


Липпинкотт поверил этому человеку и, как многие люди, которые считают смерть слишком сильной, чтобы смотреть ей в лицо, он сказал себе маленькую ложь. Он сказал себе, что его пощадят, если он скажет этому человеку правду.


"Министр общественной безопасности не рассказал вам об этом доме, не так ли?"


"Нет, он этого не делал", - сказал Липпинкотт, снова вспомнив ужасный труп, свисающий с дерева рядом с его головой. "Это сделал мой мальчик Уолла".


"Неважно, министр все равно должен был умереть", - сказал голос. "В отличие от большинства членов этого правительства, он смотрел на вещи не так, как я. Итак, вы провели исследование о кораблях с рабами и первоначальной работорговле в Штатах. Там была плантация Батлера, записи о которой у вас все еще есть, не так ли?"


"Да. Я могу показать их тебе. Они в моем поместье в Чесапикском заливе".


"В подвальном хранилище или в библиотеке?"


"Я забыл. Но я могу показать тебе".


"Неважно. Мы заберем их, теперь, когда мы знаем, в каком из ваших домов они находятся. Это все, что мне было нужно. Что я могу дать тебе, кроме твоей жизни?"


"Ничего", - сказал Липпинкотт в надежде, что если только его жизнь сгодится для одолжения, свою жизнь он может получить.


"Разве ты не хочешь узнать ответ на свое исследование о распаде великой империи Лони?"


"Я хочу свою жизнь".


Голос проигнорировал его. "Империя Лони, - сказал он, - распалась, потому что поверила в чужаков. Она нанимала людей делать то, что должна была делать сама. И они становились мягкими и слабыми, и, в конце концов, хауса просто столкнули их, как будто они были мягкими, толстыми детьми ".


Несмотря на свое затруднительное положение, Липпинкотт был заинтересован. "Это слишком просто", - сказал он. "Чтобы построить великую империю, нужен характер. У лони, должно быть, это было. Они не стали бы просто переворачиваться и притворяться мертвыми ".


"Нет, ты прав", - сказал голос. "Они бы боролись. Но что-то помешало. Проклятая работорговля твоей семьи. Итак, лучших из лони отправили выращивать хлопок для вас. Но я расскажу вам историю. Лони снова вернутся к власти. Надеюсь, вам от этого станет лучше ".


"Это не так, - сказал Липпинкотт, - но, предположим, вы скажете мне, как. Прямо сейчас все племя лони не смогло бы смастерить коробку из-под обуви".


"Все просто", - сказал голос. "Я собираюсь вернуть их к власти". Он сделал паузу. "Действительно ужасная вещь, которую ты сделал с той девушкой. Не то чтобы это имело значение, Липпи. Не то чтобы она имела значение или что ты имел значение. Тебе пришлось бы долго расплачиваться, прежде чем Липпинкотты и Форсайты расквитались. Это не имеет значения. Главное - в горах ".


Липпинкотт услышал звуки гиены и почувствовал запах смерти министра общественной безопасности и почувствовал внезапный сильный удар в спину, который вышел из груди, и он упал вперед на копье, пронзившее его тело. Когда его голова упала на равнину Бусати, он был мертв, еще один маленький кусочек оплодотворения, не более чем древний император Лони или древнее дитя Лони. Африка приняла его как своего, земля как никогда была единственным работодателем с по-настоящему равными возможностями в истории человечества.


Валла, будучи более умным, чем министр общественной безопасности или Липпинкотт, благополучно добрался до реки Бусати в своей деревне. У него было кое-что на продажу, гораздо более ценное, чем последние серебряные монеты с выгравированной староанглийской буквой "V" в отеле Бусати. У него была информация; информацию всегда можно было продать.


Разве клерк из Министерства юстиции не продал копию досье тайной полиции Бусати за золото — настоящие золотые монеты, которые можно покрутить в руках и купить пятьдесят жен с двадцатью коровами, или обувь, и плуги, и рубашки, и, может быть, даже радио для частного пользования, вместо того чтобы делиться им со всей деревней?


Итак, Валла сказал своим братьям, что покидает деревню и что его старший брат должен встретиться с ним через границу в Лагосе, Нигерия, через месяц.


"Ты продаешь сказки, Валла?" - спросил старший брат.


"Тебе лучше не знать, чем я занимаюсь", - мудро сказал Валла. "Правительства творят ужасные вещи с людьми, которые кое-что знают".


"Я часто задавался вопросом, почему у нас есть правительства. Вожди племен никогда не делали ужасных вещей с людьми, которые что-то знали".


"Это путь белого человека".


"Если белого человека здесь больше нет, и если, как говорит радио, мы избавляемся от всего белого, почему мы не можем избавиться от белых правительств?"


"Потому что хауса, живущие ниже по реке, - дураки", - сказал Валла. "Они хотят избавиться от белого человека, чтобы сами могли быть белыми людьми".


"Хауса всегда были дураками", - сказал старший брат.


Путешествие в Лагос на джипах с большим количеством припасов заняло бы у армейского патруля Бусати месяц. Валла, вооруженный ножом и без еды, проделал путь пешком за шестнадцать дней.


Валла нашел соседа из своей деревни и попросил его указать хорошее место для продажи информации.


"Не здесь", - сказал сосед, который был помощником садовника в российском посольстве. "В прошлом году они хорошо платили, но этот год ужасен. Американцы снова стали лучшими".


"Китайцы, они хорошие?" - спросил Валла.


"Иногда они хороши, но часто думают, что достаточно рассказывать вам забавные истории в обмен на вашу информацию".


Валла кивнул головой. Он слышал подобные вещи о желтых людях еще в Бусати, о том, как они отдавали пуговицу или книгу и думали об этом как об оплате, а затем удивлялись и сердились, когда им говорили, что этого и близко недостаточно.


"Американцы снова лучшие, - сказал садовник, - но берут только золото. Их бумага с каждым днем стоит все меньше".


"Я возьму золото и вернусь сюда, чтобы увидеть тебя. Твоя информация была ценной".


"Обратитесь к повару в американском посольстве. Он скажет вам, какую цену спросить".


Повар в американском посольстве быстро накормил Уоллу и выслушал его историю, задавая вопросы, чтобы Уолла был хорошо подготовлен к переговорам.


"Исчезновение этого Липпинкотта - хорошая вещь. Довольно ценная. Но природа дома, возможно, еще более ценна. Кто эти белые женщины?"


Валла пожал плечами. "Я не знаю".


"Кто часто бывает в этом доме?" спросила кухарка.


"Мне рассказал об этом солдат. Он сказал, что солдатам бусати, которые совершают добрые поступки, дают разрешение ходить по домам и делать ужасные вещи с женщинами".


"Президент Ободе управляет домом?" спросила кухарка.


"Я не знаю. Думаю, что нет. Мне сказали, что сержант, который находится в доме, - лони".


"Лони? Ты уверен, что он не хауса? Хауса занимаются подобными вещами".


"Я отличаю Хауса от лони", - сказал Валла. "Он лони".


"Лони, который является сержантом. Это очень важно", - сказал повар.


"Это стоит золота?" Спросил Валла.


Повар покачал головой. "Американцы не отличат лони от хауса, и им наплевать, что лони дослужился до сержантского звания в армии Бусати. У тебя есть что-нибудь на женщин в доме?"


"Они никогда не выходят оттуда живыми".


Повар пожал плечами - ну и что, пожал плечами.


"Я знаю имя. Мне его рассказал парень из нашей деревни, который работал в аэропорту. Я запомнил его, потому что оно было похоже на имя Липпинкотта ".


"Ее звали Липпинкотт?" - спросила кухарка.


"Нет. Форсайт. В имени Липпинкотта была фамилия Форсайт. Мой друг сказал, что видел, как ее сажали из самолета в машину. Она закричала, кто она такая, а затем ее затащили в машину. Она сказала, что она Синтия Форсайт из Балтимора".


"Как она выглядела?"


"Белый", - сказал Валла.


"Да, но какого вида белые? Не все белые похожи друг на друга".


"Я знаю это", - сказал Валла. "Наш друг сказал, что у нее были огненные волосы".


Повар подумал об этом и ответил не сразу. Вместо этого он начал нарезать овощи на ужин. Закончив шинковать длинные зеленые листья, он щелкнул пальцами.


"Восемнадцать тысяч долларов. Золото", - сказал он.


"Восемнадцать тысяч долларов?" - изумленно переспросил Валла.


Повар кивнул. "Это то, о чем мы просим. Мы довольствуемся пятнадцатью". И он сказал Уолле не называть имя девушки, пока он не получит деньги, но быстро упомянуть имя Липпинкотта, чтобы убедиться, что он получил деньги. Он объяснил, что человеком, с которым он познакомит Уоллу, был Дж. Гордон Далтон, который был своего рода шпионом. Он предлагал Уолле десять или двадцать долларов, после чего Уолла должен был встать, чтобы уйти, и тогда Далтон платил пятнадцать тысяч.


"Я знал человека, у которого однажды было сто долларов", - сказал Валла. "Очень богатый человек".


"Ты тоже будешь богат", - сказал повар.


"Мне придется быть. Я больше не могу вернуться в Бусати".


К ночи Уолла был самым богатым человеком в истории своей деревни, а Дж. Гордон Далтон лихорадочно отправлял шифровки в Вашингтон. Офицер высшего звена расшифровал сообщение:


ДЖЕЙМС ФОРСАЙТ ЛИППИНКОТТ, БАЛТИМОР, ПРОПАЛ без ВЕСТИ. СЧИТАЕТСЯ ПОГИБШИМ В БУШЕ БУСАТИ. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ НЕЧЕСТНАЯ ИГРА. СИНТИЯ ФОРСАЙТ, БАЛТИМОР, ВЗЯТА В ЗАЛОЖНИКИ. ЖДЕМ ИНСТРУКЦИЙ. РАССЛЕДУЕМ.


Поскольку Липпинкотт был частью знаменитой семьи Липпинкотт, в которую входили губернаторы, дипломаты, сенаторы и, что наиболее важно, банкиры, сообщение было отправлено нескольким руководителям департаментов в 4:00 утра. С сообщением Далтона была одна проблема. Синтия Форсайт не могла быть заложницей в Бусати. Она погибла в автомобильной аварии тремя месяцами ранее. Это попало в газеты, потому что она была родственницей Липпинкоттов.


Было тихо решено осмотреть тело мертвой девушки. К полудню по результатам стоматологической экспертизы и отпечатку большого пальца было установлено, что тело не является, определенно не является телом Синтии Форсайт.


"Тогда кто это?" - спросил представитель Госдепартамента.


"Кого это волнует?" сказал человек из ФБР. "Это не девушка Форсайт. Это означает, что она, вероятно, заложница в Бусати".


"Что ж, нам придется сообщить в Белый дом", - сказал Госдепартамент. "Да поможет Бог любому, кто поссорится с Липпинкоттами. Особенно банкирам".


В Белом доме было сделано пять отчетов по этому делу, четыре из которых были направлены в различные Липпинкотты. Пятое письмо было доставлено вручную в офис Министерства сельского хозяйства в Вашингтоне, где оно было закодировано и отправлено с помощью скремблера в то, что отправитель считал офисом в Канзас-Сити. Но очередь дошла до санатория в Рае, штат Нью-Йорк, и в этом санатории было принято решение, которое, само того не ведая, исполнило древнее предсказание, сделанное вскоре после того, как племя лони потеряло свою империю:


"Ужас с Востока соединится с ужасом с Запада, и горе поработителям Лони, когда разрушитель миров пройдет по Бусати".


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Его звали Римо, и его жизнь стала невыносимой из-за решения о телепрограмме.


"Из-за нашего освещения сенатского расследования Уотергейта, поскольку планета вращается, и доктора Лоуренса Уолтерса, психиатра на свободе, сегодня показывать не будут", - сказал диктор.


Когда Римо услышал это, он произнес свою первую молитву с детства. "Господи, помилуй всех нас".


Тонкая фигура азиата, который безмятежно сидел в своем золотистом кимоно перед цветным телевизором, издала звук, который Римо слышал от него всего один раз, и то только во сне.


"Яааак", - сказал Чиун, Мастер синанджу, его клочковатая белая борода недоверчиво затряслась. Это было, если бы кто—то нанес старику удар по телу - то есть, если бы на земле был человек, который мог это сделать, в чем Римо очень сомневался.


"Почему это? Почему это?" потребовал ответа Чиун.


"Не я, папочка. Не я. Я этого не делал".


"Это сделало ваше правительство".


"Нет, нет. Это сделали телевизионщики. Они думали, что больше людей захотят посмотреть расследование Сената, чем мыльные оперы ".


Чиун указал длинным костлявым пальцем на набор, казалось, что длинный ноготь дрожит.


"Кому захочется смотреть на этих уродливых белых мужчин, когда они могут увидеть красоту, ритм и изящество настоящей драмы?"


"Ну, у них есть опросы, Чиун. И они спрашивают людей о том, что им нравится и не нравится, и я думаю, они решили, что больше людей захотят посмотреть расследования, чем твои сериалы".


"Они не спрашивали меня", - сказал Чиун. "Меня никто не спрашивал. Кто спрашивал меня? Если бы они спросили меня, я бы сказал, пусть красота драмы останется. Красота встречается редко, но расследования вы проводите всегда. Где этот человек, который задает вопросы? Я бы поговорил с ним, потому что, несомненно, ему было бы интересно и мое мнение ".


"Ты же не собираешься убивать социолога, Папочка", - сказал Римо.


"Убить?" переспросил Чиун, как будто Римо затронул эту тему с монахиней-кармелиткой, а не с самым смертоносным убийцей в мире.


"Такие вещи, как правило, случаются, Чиун, когда кто-то мешает твоим дневным шоу. Или ты забываешь Вашингтон и этих людей из ФБР, или Нью-Йорк и всех этих мафиози? Ты помнишь. Они отключили твои программы. Чикаго и профсоюзные головорезы. Помнишь? Помнишь, кому пришлось избавляться от тел? Ты забыл эти мелочи, Папочка?"


"Я помню, как красоту прервали, и старик, который отдал лучшие годы всех своих навыков неблагодарному, получил выговор за попытку насладиться моментом красоты".


"У тебя очень избирательная память".


"В стране, которая не ценит красоту, память, которая забывает уродство, является необходимостью".


И это положило начало возобновлению личного надзора за тренировками Римо со стороны мастера синанджу. Римо больше не мог выполнять свои упражнения в одиночку. Лишенный своих дневных телешоу, Чиун должен был контролировать основы, а Римо ничего не мог сделать правильно.


Сидя на берегу озера Патусик в Массачусетском Беркшире, где они сняли коттедж на весну, Римо услышал, как Чиун сказал ему, что он дышит как борец. Во время движения в воде Чиун кричал, что Римо двигается как утка, а когда Римо выполнял сальто на живот — упражнение, в котором Римо ложился плашмя на живот, а затем использовал мышцы живота, чтобы перевернуться на спину, — Чиун сказал, что Римо двигался как ребенок. "У тебя должна быть сиделка, а не Мастер синанджу. Это было медленно и неуклюже".


Римо снова принял позу, весенняя трава у прохладного озера Беркшир щекотала его щеки, запах свежего илистого возрождения жизни проникал в ноздри, утреннее солнце ласкало его обнаженную спину, освещая, но не согревая. Он подождал, пока Чиун щелкнет пальцами, давая сигнал к перевороту. Это было простое упражнение, выработавшее его рефлексы более десяти лет назад, когда он начал тренироваться, превратив человека, которого, по мнению общественности, убили электрическим током, в убийцу секретной организации, созданной для борьбы с преступностью.


Римо ждал щелчка пальцев, но его не последовало. Чиун заставил его ждать. Лучше подождать, подумал он, чем искать место, куда поместить тело человека, который был ответственен за то, чтобы лишить планету эфира. Он почувствовал легкое давление на спину, вероятно, опадающий лист.


Он услышал щелчок пальцев Чиуна, и мышцы его живота ударились о землю, как выпущенные из рук пружины, но его тело не развернулось, как ожидал Римо. Мгновенное давление двух ног на его спину отбросило его тело плашмя во влажную весеннюю грязь. Римо выплюнул грязь изо рта. Он почувствовал, как ему на спину упал не лист, а Мастер Синанджу, невесомо приземлившийся на него. Римо услышал смешки над собой.


"Тебе нужна помощь, малышка?"


На нетренированный взгляд могло показаться, что тридцатилетний мужчина среднего телосложения с очень толстыми запястьями и темными волосами попытался отжаться и потерпел неудачу, потому что пожилой азиат стоял у него на спине. На самом деле, сила, затраченная обоими мужчинами, могла бы расколоть шифер.


За этим простым маленьким происшествием наблюдали трое мужчин, которые обошли коттедж с передней стороны и теперь стояли, наблюдая за парой — молодой белый мужчина лицом в грязь, пожилой азиат, хихикающий.


Трое мужчин были одеты в темные деловые костюмы. Самый низкорослый нес портфель, остальные - "Беретты" 25-го калибра, которые, по их мнению, были спрятаны под куртками.


"Я ищу Римо Мюллера", - сказал человек с портфелем. Римо поднял голову из грязи и почувствовал, как Чиун вылезает из-за его спины. Ему хотелось запустить острую, как бритва, руку в хихикающее лицо старика, но он знал, что режущий край руки превратится в желе еще до того, как коснется лица. Возможно, через десять лет его разум и тело сравнялись бы с телом Чиуна, и тогда, возможно, Чиун не использовал бы Римо в качестве боксерской груши для своих разочарований.


По тому, как стояли двое мужчин повыше, Римо понял, что у них было оружие. Существует реакция тела на оружие, которое оно носит, определенная тяжесть тела вокруг оружия. Двое мужчин тяжело поднялись.


"Римо Мюллер?" - спросил мужчина с портфелем.


"Да. Это я", - сказал Римо, выплевывая грязь. Ему дали фамилию Мюллер несколько недель назад. Это был первый раз, когда он слышал, чтобы кто-то использовал это слово, и он задумался, следует ли произносить Muell-er как "топливо" или Muell-er как "полностью". Этот человек произнес это как "полностью".


- Фамилия произносится Мюллер ... как "топливо", - сказал Римо, решив, что Чиуну сегодня не до извращений.


"Я хотел бы поговорить с вами о журнальной статье, которую вы написали для Национального форума человеческих отношений".


Статья в журнале. Статья в журнале, подумал Римо. Иногда наверху подкладывали статью под его подписью, когда хотели предоставить ему обложку в качестве журнального репортера, но он не помнил, чтобы ему сообщали о какой-либо статье наверху в последнее время. Ему сказали отдохнуть.


Римо непонимающе уставился на мужчину. Что он мог сказать? "Дай-ка посмотреть, статья, которую я должен был написать". Движение наверху было необычным с самого первого дня, когда бывший полицейский Ньюарка Римо Уильямс обнаружил, что наверху ответственны за подставу, в результате которой он оказался на электрическом стуле, и в равной степени ответственны за то, чтобы вытащить его живым, человека, которого не существовало для агентства, которого не существовало


Объяснение было простым, как и большинство объяснений наверху. Конституция больше не работала; страна больше не могла противостоять натиску преступности. Ответом была организация, которая функционировала вне рамок Конституции, делая все, что от нее требовалось, чтобы уравнять шансы.


"И я тот парень, который будет делать грязную работу?" - Спросил Римо.


"Ты избран", - сказали ему. Так началось десятилетие тренировок под руководством Чиуна, мастера синанджу, десятилетие, за которое Римо потерял счет количеству убитых им людей, просто помнил приемы.


"Не хотите ли поговорить внутри?" - Спросил Римо у троих мужчин.


Джентльмены сказали, что будут рады это сделать.


"Спроси их, знают ли они мерзких социологов из Вашингтона", - сказал Чиун.


"Я думаю, это бизнес", - сказал Римо, надеясь, что Чиун предпочтет затеряться. Только три человека знали о существовании секретной организации по борьбе с преступностью под названием КЮРЕ, и Чиун не был одним из них. Но как мастеру синанджу, ему нужно было знать о нанимателе только одну вещь. Платил ли он вовремя и доходили ли его платежи до Синанджу, маленькой корейской деревушки, которую Чиун и его предки поддерживали на протяжении веков, передавая в аренду свои смертоносные навыки убийцы? Получив утвердительный ответ на этот вопрос, Чиун не стал бы беспокоиться, если бы его работодателем были Девушки-скауты Америки.


"Бизнес, бизнес, бизнес", - сказал Чиун. "Вы - нация бизнесменов".


"Ваш слуга?" - спросил мужчина с портфелем.


"Не совсем", - сказал Римо.


"Вы, мужчины, знаете мерзких социологов из Вашингтона?" - спросил Чиун.


"Мы могли бы", - сказал человек с портфелем.


"Чиун, я думаю, это работа. Пожалуйста, - сказал Римо.


"Мы можем быть полезны во многих отношениях", - сказал человек с портфелем.


"Ему не нужна ваша помощь. Внутрь, пожалуйста", - сказал Римо, но Чиун, услышав, что, возможно, есть какой-то способ вернуть на экран его дневные мыльные оперы, последовал за собравшимися в коттедж. Он сидел, скрестив ноги, на полу, наблюдая за мужчинами на кушетках и стульях.


"Это конфиденциально", - сказал человек с портфелем. В нем чувствовалась спокойная властность человека, обладающего большим состоянием.


"Не обращай на него внимания", - сказал Римо о Чиуне.


"Статья в вашем журнале вызвала большой интерес у моего работодателя. Я заметил ваше удивление, когда я упомянул об этом. Я могу понять ваше недоумение, как мы увидели статью, когда она даже не будет опубликована до следующей недели ".


Римо кивнул, как будто знал, о чем была статья


"У меня к вам вопрос", - сказал мужчина. "Какие у вас контакты с Бусати?"


"Боюсь, что все мои источники конфиденциальны", - сказал Римо, который не знал, кто, что и где находится Бусати.


"Я восхищаюсь вашей честностью. Мистер Мюллер, позвольте мне быть откровенным. Вы можете нам для чего-то понадобиться".


"Например?" - спросил Римо, заметив край рукописи, торчащей из портфеля мужчины.


"Мы хотели бы нанять вас в качестве консультанта для наших офисов в Бусати".


"Это моя история у вас там?" - Спросил Римо.


"Да. Я хотел обсудить это с тобой".


Римо протянул руку за рукописью. "Просто хочу сам с ней ознакомиться", - сказал он.


Даже находясь под вымышленным именем, Римо чувствовал себя смущенным этой историей. Бусати, как он быстро догадался, был страной. Согласно тому, что он должен был написать, Бусати создавал новые формы социализма после того, как сбросил колониальные цепи, под руководством президента генерала Дада "Большого Папочки" Ободе. Любое сообщение о межплеменных трениях было выдумкой неоколониалистских фашистских империалистических держав, которые боялись просвещенного прогрессивного руководства Спасителя Бусати генерала Ободе, который провел электричество в деревни, покончил с преступностью в столице и предпринял первые крупные шаги по борьбе с бедностью в Бусати с тех пор, как белый человек впервые поработил маленькую нацию. Откуда этот капиталистический страх перед Ободе? Потому что его гениальность угрожала подорвать основы расистского деспотичного западного правительства, и все западные нации трепетали перед величием его гениальности.


Статья называлась "Непредвзятый взгляд на Бусати". Римо вернул рукопись


"Вы довольно интересный парень, мистер Мюллер", - сказал мужчина. "Мы изучили ваше прошлое и, честно говоря, вообще ничего не нашли. ничегошеньки. Даже отпечатков пальцев. Теперь у путешественника вашего положения должны быть отпечатки пальцев в чьем-то досье. Не могли бы вы сказать нам, почему нет ".


"Да", - сказал Римо. Он повернулся к Чиуну. "Что у нас на ужин?"


"Я еще не решил", - сказал Чиун.


"Конечно, ваше прошлое - это ваше дело", - сказал человек с портфелем. "Мы просто хотим нанять вас с большой выгодой для вас самих. Очень здорово".


- Утка была бы вкусной, - сказал Римо, - если ее правильно приготовить.


"Прошлой ночью мы ели утку", - сказал Чиун.


"Я здесь, чтобы сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться", - сказал человек с портфелем, улыбаясь широким рядом очень ровных белых зубов.


"Что?" - спросил Римо.


"Предложение, от которого ты не можешь отказаться".


"Я отказываюсь от этого", - сказал Римо.


"Можете ли вы отказаться от 2000 долларов в неделю?"


"Конечно", - сказал Римо.


"Вы готовы к тому, что все журналы страны отвергнут ваши статьи? Вам не составит труда приобрести репутацию ненадежного психа, и тогда кто будет печатать ваши истории?"


"Кого это волнует?" Сказал Римо. Он подумал о статье, которую должен был написать. Если это было здравомыслие, то ему стало интересно, какие журналы считают безумием.


"Ну же, мистер Мюллер. Я представляю Фонд Липпинкотта. Вы наверняка слышали о нас. Годовой контракт с нами на сто тысяч долларов мог бы привлечь такого амбициозного молодого человека, как вы. Семья Липпинкотт всегда была бы у тебя за спиной ".


Римо посмотрел на мужчину и на мгновение глубоко задумался.


"Так что плохого в том, чтобы два дня подряд есть утку?" он спросил Чиуна.


"В утке два дня подряд нет ничего плохого. Просто в ней нет ничего плохого два дня подряд", - сказал Чиун.


"Мистер Мюллер, я обращаюсь к вам".


"Я знаю", - сказал Римо. "Почему бы тебе не остановиться?"'


"Мистер Мюллер, если вы тот, кто вы есть, у нас есть жизненно важные интересы в Бусати. Мы хотим только познакомиться с руководством этой страны. Мы не можем использовать официальные дипломатические каналы, потому что все белые и азиаты были изгнаны из страны. Просто введение , это все, что мы хотим от вас. Это может занять у вас всего день или всего несколько часов. За это ты был бы богатым человеком. За то, что ты этого не сделаешь, ты будешь разоренным человеком. Итак, каков твой ответ?"


"Правильно или неправильно, дак", - сказал Римо.


"Мне жаль, что так получается, мистер Мюллер. Я выхожу на улицу. Я вернусь через пять минут или когда услышу слово "да", выкрикнутое во всю мощь ваших легких. Если у тебя все еще есть легкие."


Мужчина с портфелем мрачно поднялся и направился к входной двери. Он оставил ее открытой, и Римо мог видеть, как он закуривает сигарету во дворе. Двое мужчин со спрятанным оружием поднялись и подошли к Римо.


"Держись подальше от этого, старик, и тебе не причинят вреда", - сказал один Чиуну. Мастер Синанджу мило улыбнулся. "О, большое вам спасибо за то, что пощадили немощного старика".


Римо бросил на него злобный взгляд. Ему не понравилось вот так, не под наблюдением Чиуна. Позже будут безостановочные придирки по поводу техники Римо. Что ж, Римо был бы очень прост и придерживался основ. Он был не в настроении для разглагольствований.


"Мы бы предпочли быть с тобой помягче", - сказал мужчина, стоявший ближе всех к Римо. Он схватил Римо за запястье и слегка повернул. Это был прием то ли кунг-фу, то ли карате, но Римо не помнил. Чиуну нравилось перечислять эти глупости, но Римо не хотел, чтобы его беспокоили. Все они были незавершенными инструментами, даже на их самых продвинутых уровнях, когда они становились пригодными для реального использования. Этот человек был "цепляющейся лозой" или что-то в этом роде. Он извивался.


Римо видел, как Чиун следит за своим локтем. Черт. Ну и ладно. Римо отвел сжатую руку назад, увлекая мужчину за собой, и поймал грудную кость большим пальцем правой руки. Единственное рассчитанное движение, которое позволило ему перешагнуть через падающее бездыханное тело к человеку, стоящему лицом к Чиуну, который теперь понял, что делает Римо. Римо попытался поставить второго мужчину между собой и Чиуном, чтобы Чиун не стал свидетелем удара.


Мужчина, охранявший старого азиата, увидел его пергаментно-бородатое лицо, увидел, как он внезапно бросился на корточки и заглянул мужчине за талию. Мужчина посмотрел вниз, за его спину, но ничего не увидел. Внезапно все погрузилось во тьму.


"Твой удар пришелся на второго мужчину. Первого я не мог видеть из-за падающего тела", - сказал Чиун.


"Второго ты тоже не мог видеть, Папочка".


"Я видел это".


"Ты не можешь видеть сквозь плоть".


"Я видел удар твоей руки по пятке этой ноги", - сказал Чиун, указывая на человека на полу. "Это было сделано в спешке".


Один из мужчин дернулся.


"Что ж, удар сработал", - мрачно сказал Римо.


"Ребенок, играющий на пляже, строит замки, которые тоже работают, но их недостаточно для жизни и уж точно недостаточно для шторма. Вы должны строить дом для шторма, а не для солнечного дня. Твой удар пришелся на солнечный день ".


"У этих парней был солнечный день".


"Я не могу тебя урезонить", - сказал Чиун и перешел на поток корейской речи с такими узнаваемыми для Римо терминами, как неспособность даже мастера Синанджу приготовить пиршество из рисовой шелухи или бриллианты из грязи.


Мужчина с портфелем вернулся в коттедж с приказом: "Вы, двое, не причиняйте ему слишком много вреда. Он нам нужен", - сказал он, а затем увидел двух своих парней.


"О", - сказал он.


"Они падают, взрываются", - сказал Римо. "Теперь я хотел бы задать вам один-два вопроса со всей честностью".


Чтобы убедиться в справедливости и честности, Римо очень быстро положил руку мужчине на затылок, и поскольку он ущипнул нерв именно так, мужчина тоже почувствовал, что справедливость и честность - единственный способ ответить на вопросы.


Он работал в Фонде Липпинкотта. Его непосредственным начальником был Лоуренс Батлер Липпинкотт. Другой Липпинкотт, Джеймс Форсайт, исчез в кустах Бусати. Правительство работало над этим, но Лоуренс Батлер Липпинкотт думал, что может добиться большего. Римо Мюллер был объявлен в розыск, потому что он, очевидно, дружил с генералом Ободе. Липпинкотты собирались использовать его, чтобы добраться до Ободе, заручиться его помощью в поисках Джеймса Форсайта Липпинкотта. Сам Лоренс Липпинкотт приказал обратиться к Римо.


Римо ослабил хватку за нерв.


"Твои друзья придут в себя примерно через минуту", - сказал он. "Где я могу найти Лоуренса Батлера Лилипута?"


"Липпинкотт", - сказал мужчина. "Мистера Липпинкотта никто не находит. Вы видите его только по предварительной записи, если вам повезет".


Римо решил перефразировать вопрос, и, должно быть, что-то было в его тоне, потому что он получил немедленный ответ. Лоуренс Батлер Липпинкотт находился в штаб-квартире Международного банка Нью-Йорка, на 88 этаже, в люксе Липпинкотта.


Он появлялся без промедления каждое утро в 11:30 и работал до 16:30 без остановки. Римо отпустил шею мужчины.


Никто не отдает мистеру Липпинкотту приказов, - сказал человек с портфелем. "Может быть, вы остановили меня, но это будет еще не все. Никто не может противостоять огромным деньгам. Никто. Не правительства. Не ты. Никто. Все, что ты можешь делать, это служить и надеяться, что будешь вознагражден ".


"Вы лично увидите, как ваши огромные деньги превращаются в маленькие промокшие комочки", - сказал Римо.


"Ты ничему не научился?" взвизгнул Чиун. "Хвастовство? Хвастовство более губительно, чем быстрый удар. Хвастовство - это подарок врагу. Ты ничему не научился?"


"Посмотрим", - сказал Римо. "Хочешь пойти со мной?"


"Нет", - сказал Чиун. "Хвастовство само по себе плохо, но успешное хвастовство еще хуже, потому что оно поощряет другие хвастовства, и они, несомненно, будут иметь свою цену. Ничто в этом мире не остается без оплаты".


Оплата - хорошее слово, и Римо думал об этом, пока человек с портфелем вез его в Нью-Йорк. Время от времени двое телохранителей просыпались, и Римо снова усыплял их. Это продолжалось до Таконик Парквей, когда двое мужчин, наконец, поняли, что от них больше не ждут, что они смогут одолеть Римо.


У Лоуренса Батлера Липпинкотта не было своих офисов в огромной башне, которую финансировали его банки. Вместо этого они оказались в высоком алюминиевом здании, нависающем над Уолл-стрит, узкой боковой улочке, ставшей шире благодаря большому открытому входу с современной скульптурой, которая, как сказал Римо продавец портфеля, обошлась Липпинкоттам более чем в два миллиона потерянных офисных площадей. Большинство людей были поражены тем, что Липпинкотт потратил 70 000 долларов на скульптуру, но никогда не думали, что это стоило намного больше просто для того, чтобы дать ей место. Если бы Римо подумал о реальности, он бы тоже оценил, что значит работать на Липпинкотта. Римо не ценил реальность.


Он толкнул двух телохранителей и человека с портфелем перед собой и сумел втиснуть их всех во вращающуюся дверь, сломав только одну кость, левую руку человека с портфелем, которая не совсем подходила. Он кричал соответственно.


Им пришлось подняться на этаж Липпинкотта на двух лифтах. Первый поднялся только на 60-й этаж, где трое охранников и менеджер допросили Римо и его компанию.


Римо был вежлив и честен. Он сказал трем охранникам и управляющему, что собирается встретиться с мистером Липпинкоттом и будет рад, если они составят ему компанию. Это сделали трое из них со счастливыми сердцами. Они были счастливы, потому что не были четвертым мужчиной, который лежал на ковровом покрытии фойе шестидесятого этажа со сломанными ребрами и носом. Счастливая толпа в изобилии ворвалась на 88-й этаж, двое охранников прошли по великолепному столу из красного дерева личной секретарши Липпинкотта, превратив ее обратно в оригинал Пикассо. Офис был похож на художественную галерею, за исключением того, что немногие галереи могли позволить себе такую коллекцию Пикассо, матисса, ренуара и Шагала. Римо снял со стены синюю картину со множеством точек и повел свою группу к самому мистеру Липпинкотту. Охранник запротестовал, и Римо оставил его позади — с головой в книжном шкафу.


В офисе Лоуренса Батлера Липпинкотта не было двери. Римо понял, что в ней не было необходимости. Дверь действительно находилась внизу, на 60-м этаже.


Липпинкотт поднял глаза от машинописной страницы, которую читал. Это был седеющий пожилой мужчина с подтянутой кожей и спокойной уверенностью очень богатого человека на лице.


"Да?" сказал он, явно не обеспокоенный суматохой.


"Меня зовут Римо, и я говорю "нет"".


"Мистер Липпинкотт", - попытался объяснить человек с портфелем, цепляясь за раздробленную руку, но у него не было возможности закончить, потому что он пролетал над головой своего работодателя. Липпинкотт едва ли заметил.


"В самом деле, мистер Мюллер, вы должны? Мужчина ранен".


Итак, Римо швырнул управляющего шестидесятого этажа в Липпинкотта.


"Если что-то у тебя на уме, скажи это", - сказал Липпинкотт. "Не нужно причинять боль невинным людям".


Римо посадил одного из телохранителей на стол Липпинкотта, который на удивление выглядел самым обычным, вплоть до семейных фотографий. Римо вышиб из телохранителя дух. Липпинкотт просто вынул из-под себя лист с машинописным текстом.


Римо уложил второго телохранителя, который внезапно попытался прорваться к двери, поверх первого. У него тоже внезапно перехватило дыхание.


"Вы пытаетесь мне что-то сказать", - предположил Липпинкотт.


"Да", - сказал Римо.


"Ты пытаешься сказать мне, что все мои сотрудники и все мои деньги не принесут мне с тобой никакой пользы".


"Да", - сказал Римо.


"Вы также угрожаете мне физической расправой, если я попытаюсь отправить других?"


"Да", - сказал Римо.


"Звучит разумно", - сказал Липпинкотт. "Не хотите ли чего-нибудь выпить?"


"Нет, спасибо", - сказал Римо.


"Сигару?"


"Нет, спасибо", - сказал Римо.


"Пятнадцатая часть Венесуэлы?"


"Нет, спасибо", - сказал Римо.


"Есть ли что-нибудь, что я могу тебе дать?"


"Оставь меня в покое".


"Ты уверен, что мы не можем заключить какую-нибудь сделку?"


"Правильно".


"Это звучит невероятно", - сказал Липпинкотт. "Каждый чего-то хочет. Чего ты хочешь?"


"Не твое дело".


"Звучит разумно, хотя я этого не понимаю. Если тебе когда-нибудь что-нибудь от меня понадобится, пожалуйста, дай мне знать, потому что мне нужна твоя помощь, и я думаю, что каким-то образом найду способ ее получить ".


Римо услышал крик снаружи и увидел, как Липпинкотт включил интерком.


"Все в порядке, мисс Уоткинс. Нет причин для тревоги".


"В вашем офисе сумасшедший, мистер Липпинкотт".


"Все в порядке. Первый ясно говорящий мужчина, которого я встретила с тех пор, как умер дедушка".


"Я позову полицию".


"Ерунда. Позовите врача. У нас здесь раненые. Нам не нужна полиция". Он выключил интерком. "Приятно было познакомиться с вами, мистер Мюллер".


"Здесь то же самое", - сказал Римо.


"Если бы только эти клоуны знали, как разговаривать с людьми. В этом и проблема с таким количеством денег. Все думают, что знают, чего ты хочешь, и не утруждают себя выяснением того, чего ты на самом деле хочешь. Они делают всевозможные ужасные вещи от твоего имени. Я так понимаю, с тобой все в порядке."


"Я в порядке", - сказал Римо.


"Ты же не собирался уничтожать того Сера, не так ли?"


"Я был", - сказал Римо, возвращая картину с точками.


"Чтобы доказать, что деньги для тебя ничего не значат, я полагаю".


"Да", - сказал Римо.


"Я выкуплю его обратно".


"В этом нет необходимости", - сказал Римо. "Начнем с того, что это было не мое", - и он покинул офис Липпинкотта с чувством, что если бы только люди четко изложили свою позицию, половина проблем в мире могла бы быть решена разумными людьми, рассуждающими сообща.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Когда Римо вернулся к Беркширцам, наверху было оставлено сообщение. Чиун, который не следил за телефонными кодами, узнал слова "тетя Милдред".


"Что с тетей Милдред, Чиун?" спросил Римо.


"Тетя Милдред. Я не играю в ваши маленькие словесные игры. Если доктор Смит хочет вас видеть, почему бы ему просто не сказать: "Я хочу вас видеть"? Вместо этого тетя Милдред очень сожалеет, что не может прийти, или тетя Милдред приготовит ужин, или тетя Милдред заново обставит голубую комнату ".


"Ты помнишь, какое именно?"'


"Я не знаю", - властно сказал Чиун, как будто Римо перешел все границы, задав этот вопрос.


"Я спрашиваю только потому, что одна из упомянутых вами вещей означает, что мы должны спасаться бегством, а другая означает, что все отлично".


"Спасаться бегством - самый верный способ ее потерять".


"Дело не в этом, Чиун. Дело в том, что они означают разные вещи".


"Они ничего для меня не значат".


"Но они кое-что значат для меня".


"Тогда тебе следовало бы быть здесь, чтобы отвечать на телефонные звонки, а не заниматься бахвальством", - ответил Чиун, завершая разговор к своему удовлетворению.


Римо ждал до раннего рассвета, когда телефон зазвонит снова, но его не было, и он уже собирался задремать, когда услышал, как к подъездной дорожке подъехала машина. Просто по тому, как медленно, осторожно и аккуратненько он припарковался, по тому, как осторожно открылась дверь, чтобы не слишком износились петли, Римо понял, что это наверху, доктор Гарольд В. Смит, директор CURE. Сообщение, должно быть, было таким: тетя Милдред приготовит ужин. Это означало, что оставайтесь на месте. Свяжется лично.


"Я вижу, Чиун правильно передал сообщение", - сказал Смит, не потрудившись поблагодарить Римо за открытие двери или даже ответить на его приветствие. "Вам действительно не стоит жаловаться, что он не может передать коды. На этот раз он справился очень хорошо. Ты здесь ".


Смит был одет в темный костюм, белую рубашку и полосатый галстук. С четкостью почтового клерка он вышел на солнечную веранду. Солнце оставляло маленькие красные трещинки в сером небе раннего утра над озером Патусик.


"Я полагаю, у вас нет кофе", - спросил Смит.


"Верно. У нас нет кофе. Хочешь холодную утку?"


"Алкоголь в такую рань?"


"Никакого алкоголя. Оставшаяся от вчерашнего ужина утка".


"Звучит ужасно", - сказал Смит.


"На вкус еще хуже".


Римо окинул взглядом Смита и небольшую выпуклость в левом кармане его куртки, похожую на набитый конверт. Он задавался вопросом, сколько людей сыграли незначительную, ничего не подозревающую роль в сборе того, что вошло в этот конверт ... секретарша, которая получила дополнительный доход, добавив файл в редакцию журнала, в котором говорилось, что Римо Мюллер был писателем, на которого можно положиться при написании рассказов об Африке… банкир, который за месяц до этого тихо открыл банковский счет и кредитную линию для человека, которого он никогда не видел, но которого звали Римо Мюллер и которого очень рекомендовали друзья. В этом конверте было лекарство, сотни людей, выполняющих небольшую работу и не знающих общей картины.


"Я вижу, тебя заинтересовал конверт. Здесь твои билеты до Бусати и паспорта, а также статья под твоим письмом. Тебе следует прочитать ее. Ты это написал".


"Я прочитал это", - сказал Римо.


"Это еще не было опубликовано".


"Какой-то клоун, который работает на Липпинкотта, показал мне это. Они предложили нанять меня".


"Превосходно. Превзошел все мои самые заветные надежды. Идеальный. Мы планировали отправить тебя в Бусати в качестве журналиста, пусть вина ляжет на журнал. Но работать на Липпинкотта еще лучше. Впервые, Римо, я вижу, что операции проходят даже лучше, чем планировалось, что для тебя необычно."


"Я не буду работать на Липпинкотта", - сказал Римо. "Я вроде как объяснил ему, что не могу".


"Вы встречались с Лоуренсом Батлером Липпинкоттом?" - спросил Смит с оттенком благоговения в голосе, который возмутил Римо.


"Да. Я встретил Липпинкотта. Я натравил на него нескольких его сотрудников".


"Ты что?"


"Я сказал ему, что не хочу на него работать".


"Но из него вышло бы отличное прикрытие. Нам нужен кто-то, кто примет удар на себя, если вы устроите беспорядок в Бусати".


Римо пожал плечами.


"Тебя еще даже не привлекли к ответственности", - проворчал Смит, - "а ты уже устроил свой первый беспорядок".


"Так что не связывай меня", - сказал Римо и покинул солнечную веранду, направляясь к холодильнику, где взял тушу холодной утки и миску холодного риса и, вопреки предыдущим предупреждениям Чиуна, поел, хотя на душе у него было неспокойно. Смит последовал за ним на кухню.


Римо оторвал жирную куриную ножку и принялся жевать, превращая ее в жидкость. Проблема, объяснил Смит, заключалась не только в том, что Джеймс Форсайт Липпинкотт пропал в африканском буше. Такие вещи случались. КЮРЕ не стал бы вмешиваться в это, даже ради Липпинкотта. Нет, вырисовывалась опасная схема. Очень опасная.


Римо взял кончиками пальцев маленький рисовый шарик и отправил его в рот. Как бы ему понравился гамбургер, подумал он.


"Схема, которая может подорвать веру американского народа в способность его правительства защитить их", - сказал Смит.


Возможно, подумал Римо, если бы он смешал рис и утку во рту, это было бы вкуснее.


"Основой любого правительства является защита, которую оно предоставляет своим гражданам", - сказал Смит.


Римо попробовал смешать кусочек утки с несколькими зернами риса.


"У нас нет окончательных доказательств, но мы считаем, что кто-то совершает набеги на Америку в поисках рабов".


Возможно, если бы Римо запил утку и рис теплой водой. Возможно, это улучшило бы вкус.


"За последний год несколько богатых молодых девушек из ветвей семьи Липпинкотт умерли насильственной смертью. Или, по крайней мере, мы думали, что они умерли. Но теперь мы узнали, что девочки на самом деле не умерли. В их гробах были и другие тела. Мы считаем, что кто-то каким-то образом контрабандой вывозит этих девушек из страны в Африку в качестве рабынь. Что-то вроде обратного рабства ".


Римо повернул кран с горячей водой и наполнил стакан. Он сделал глоток, и это тоже не помогло.


"Обратное рабство?" спросил он.


"Да", - сказал Смит. "Черные забирают белых".


"По-моему, ничего противного не звучит", - сказал Римо. "Это рабство".


"Правильно", - сказал Смит. "Просто исторически белые забирали чернокожих".


"Только идиот живет в истории", - сказал Римо, повторяя то, что когда-то сказал ему Чиун и чего он никогда не понимал.


"Верно", - сказал Смит. "На самом деле это довольно простая операция. Отправляйтесь в Бусати, выясните, что случилось с пропавшим Липпинкоттом, освободите девушек и убирайтесь".


"Почему бы не сделать это через правительство?"


"Мы не можем", - сказал Смит. "Наши источники указывают, что генерал Ободе, президент Бусати, каким-то образом стоит за этим. Если мы попытаемся обратиться к нему напрямую, он просто убьет девушек. Нет. Сначала мы должны освободить их. Тогда наше правительство сможет разобраться с Ободе, и он не сможет лгать, чтобы выкрутиться ".


"Могу ли я убить Ободе?"


Смит покачал головой. "Слишком рискованно. Он псих, но он наш псих. Его убийство может вызвать у нас реальные проблемы в этой части мира".


"Вы говорите, ваши источники утверждают, что в этом замешан Ободе. Насколько хороши ваши источники?" Сказал Римо.


"Безупречно", - сказал Смит. "Источники типа ЦРУ".


"Ваши источники знают, где находятся девушки?"


"Нет. Все, что мы слышали, это то, что в столице Бусати есть белый дом с железными воротами".


"Но ты ведь не знаешь, верно?"


"Правильно".


"И ты не знаешь, как похищают девочек, верно?"


"Правильно".


"И ты пытался свести меня с Липпинкоттом, но ты не сказал мне, что делаешь это, верно?"


"Верно", - сказал Смит.


Римо вернул утку и рис в холодильник. Ничто не могло улучшить их вкус.


"Знаешь, Смитти, - сказал он, - в Америке больше ничего не работает правильно. Ничего".


ГЛАВА ПЯТАЯ


Генеральный президент Дада "Большой Папочка" Ободе в то утро никого не захотел видеть. Звезды были неправильными. Разве прошлой ночью шакал не пробрался на территорию дворца и не завыл три раза, но никто не видел шакала? Где был шакал? Этого он потребовал вслух на балконе своей гостиной, когда—то служившей гостиной бывшего британского губернатора, у которого Большой Папочка служил сержант-майором в кенийских стрелках Ее Величества.


"Где шакал?" он закричал. И разве слонов в армейском комплексе Бусати не видели бродящими еще до сухого сезона? Почему они бродили? Кого они искали? А что насчет министра общественной безопасности, которого нашли пригвожденным к дереву?


Генерал Ободе задавал эти вопросы самому себе и не получал ответа. Его мудрые люди не были мудрыми, его генералы не были смелыми, его советникам не хватало совета.


Он подошел к большому богато украшенному зеркалу и посмотрел на свою массивную фигуру и грубые смуглые черты лица. Он был хауса среди хауса.


"Папа, я прошу тебя честно и правдиво исследовать свое сердце", - сказал он своему отражению в зеркале. "Возможно ли, что ты сам являешься причиной своих проблем? Будь честен сейчас, потому что я не потерплю обмана, особенно от тебя, ты ... сержант-майор ".


Генерал Ободе нахмурил брови и задумался. Он думал очень долго. Он посмотрел на свои золотые часы. Пятнадцать секунд. Достаточно было подумать, что у него есть ответ.


"Это не ваша вина, генерал Ободе. Вы хороший лидер. Это вина ваших врагов. Уничтожьте своих врагов, и вы уничтожите того, кто был ответственен за шакала".


С этими словами он хлопнул в ладоши, требуя свою одежду, передумал и решил, что проведет утреннюю аудиенцию. На сегодня было полное расписание. Посол из Ливии — это было важно из-за денег; представитель Организации освобождения Третьего мира — это было неважно, потому что все, что они делали, это разговаривали, и там было много желтых мужчин. Он доверял желтым людям не больше, чем индейцам или белым людям, по крайней мере тем белым людям, которые не были английскими офицерами.


Ему нравились английские офицеры. Английские офицеры никогда никого не беспокоили, особенно во время операций, когда они знали, что могут все испортить, и поэтому передали дело в руки сержант-майора, который знал, как добиться своего. Он подумал еще десять секунд и решил, что арабы ему тоже не нравятся, хотя он был мусульманином с рождения.


"Кто вам нравится — честно, генерал Ободе?" спросил он себя.


"Ты мне нравишься, большой парень", - сказал он. "С тобой все в порядке". С этими словами он громко рассмеялся и хохотал, пока слуги надевали на него ботинки, белые форменные брюки и рубашку с медалями и генеральскими нашивками на плечах.


Когда он был готов к этому дню, он позвал полковника Уильяма Форсайта Батлера, который настаивал, чтобы генерал встретился с журнальным писателем по имени Римо Мюллер, потому что Римо Мюллер написал хороший рассказ о генерале Ободе, а хорошие истории в наши дни редкость.


"Хорошая история сегодня, плохая история завтра, черт с ним", - сказал генерал Ободе своему начальнику штаба американского происхождения, в жилах которого текли всевозможные примеси крови и который называл себя черным. Однако он был умен, этот полковник Уильям Форсайт Батлер. Хороший человек, которого приятно иметь рядом. Он не был хауса, поэтому не стал бы завидовать великолепию генерала Ободе; он не был лони, поэтому не стал бы ненавидеть генерала Ободе без всякой причины. Как он однажды объяснил, он был "всего лишь американским ниггером, но я работаю над этим".


Хороший человек. Генерал Ободе посмеялся бы над ним. Сегодня он попытался бы встретиться с этим ничтожным писателем со смешным именем Римо.


Полковник Уильям Форсайт Батлер вошел первым. Он казался худым, но генерал Ободе знал, что он самый сильный человек, единственный в Бусати, кто однажды днем заставил его сыграть вничью, после того как Ободе бросил двух генералов и трех сержантов одновременно под одобрительные крики своих войск. Он был футболистом, этот полковник Батлер, из штата Морган, а затем из "Нью-Йорк Мамонтс" — или это были "Нью-Йорк Джайентс"? Все эти имена, которые носили американцы, были своеобразными.


"Доброе утро, полковник", - сказал генерал Ободе, усаживаясь в богато украшенное кресло губернатора с высокой спинкой, которое теперь было креслом президента. "Вы слышали шакала прошлой ночью?"


"Я так и сделал, господин президент".


"А что бы вы подумали о шакале в Америке, если бы он завыл ночью? Три раза?"


"У нас в Америке нет шакалов".


"Ага", - сказал генерал Ободе, хлопая в ладоши. "И на территории дворца у нас тоже нет шакалов. Тогда что бы вы подумали о шакале в вашем Нью-Йорке?"


"Я бы счел это странным, господин президент".


"И я тоже. Я преподам тебе еще один урок управления, которому не научило тебя даже твое ЦРУ".


"Для меня было бы честью научиться, господин Президент".


Генерал Ободе хлопнул в ладоши, и вошли восемь человек в опрятных западных костюмах, опрятных западных рубашках и опрятных западных галстуках. Когда они разговаривали, они говорили с опрятным британским акцентом. Они были гражданским государственным советом Ободе, которому он вообще не давал никаких полномочий, предпочитая окружать себя на важных должностях военными. Шестерых членов гражданского совета звали хауса, двух других - Лони, неохотно назначенных Ободе по настоянию Батлера. Батлер сказал ему, что западный мир признал бы это актом величия, ассимилировав в свое правительство членов некогда ненавистного и преследуемого вражеского племени.


"Прошлой ночью трижды выл шакал", - объявил Ободе. "Теперь для вас, жителей Оксфорда и Кембриджа, это ничто. И я уверен, что это ничто в каком-нибудь модном офисе Организации Объединенных Наций, где все, что им нужно делать, это беспокоиться о том, чтобы кондиционер оставался включенным. Но вот этот американец, этот Батлер, который вернулся домой на свою законную землю, он думает, что это что-то значит, и раньше он был в ЦРУ. Теперь все вы слышали о Центральном разведывательном управлении. Это не Оксфорд. Это не Кембридж. Это не Организация Объединенных Наций".


"Это порочная, опасная организация, господин президент", - сказал председатель совета, который был хауса. "Она ни перед чем не остановится для достижения своих целей".


"Верно", - сказал генерал Ободе. "Поэтому мы можем относиться к этому с некоторым уважением. И этот бывший сотрудник ЦРУ говорит мне, что вой шакала по ночам - это что-то странное. Что вы думаете?"


Пока Ободе говорил, Дворецки смотрел в пол, его пальцы левой руки крутили кольцо, которое он носил на правой руке, кольцо, сделанное из миниатюрных золотых звеньев цепочки.


Совет единодушно согласился с тем, что воющий шакал определенно был странным. Самая странная вещь, о которой они когда-либо слышали.


"Не самая странная вещь", - сердито сказал генерал Ободе. "Странная вещь. Мы проведем расследование в стиле ЦРУ". Он распустил совет взмахом руки. Семеро из них, уходя, поймали взгляд полковника Батлера с заговорщическим выражением, каким смотрят на партнера, которому доверяют, когда на самом деле не о чем говорить. Ободе вызвал капитана дворцовой стражи, который был хауса, и чья ненависть к Батлеру изрядно выплеснулась наружу, когда он вошел в президентские апартаменты и увидел там американца. Капитан также слышал шакала прошлой ночью, и он арестовал лейтенанта за имитацию животного, просто чтобы запугать президента.


"От лони", - сказал капитан, глядя на Дворецки. "Этот лейтенант был лони, и он был шакалом".


"Давайте посмотрим на этого шакала", - сказал генерал Ободе. Когда капитан охраны ушел, Ободе объяснил Дворецки свою логику. Шакалы не жили во дворце. Солдаты жили. Следовательно, шакал был солдатом.


"Я так не думаю", - сказал полковник Батлер.


"Каков твой ранг, дворецкий?"


"Полковник, господин президент".


"И каков мой ранг?"


"Генерал, господин президент".


"Они учили вас дисциплине в вашем ЦРУ?"


"Они сделали".


"Тогда ты знаешь, что, когда полковник не согласен с генералом, генерал прав". Большой папа радостно хлопнул в ладоши.


"Нет, господин президент, они научили меня, что генерал добивается своего. Но любой человек может быть прав".


Ободе нахмурился глубокими темными морщинами. Он пальцем подозвал ухо Дворецки вперед.


"Когда мне понадобится логика, Баттер, я попрошу об этом", - сказал он.


"Хотя лейтенант невиновен", - прошептал Батлер, услышав, как капитан снова приближается к двери.


"Может быть, так и есть, а может быть, и нет. Он мог бы быть шакалом".


"Он не такой", - сказал Батлер. "Я шакал".


Ободе откинулся назад и уставился на Дворецки. "Вы хотите умереть, полковник?"


"Нет, господин президент, я хочу спасти вашу жизнь. Прошлой ночью я привел шакала во дворец, чтобы уничтожить ваших врагов. Если я отправлю туда шакала, тот, кто скажет, что нашел человека, который оказался шакалом, - лжец. Капитан вашей охраны - лжец. Он знает, что вы хотите ввести лони в правительство, и поэтому он пытается разрушить ваш план, обвинив лейтенанта лони в преступлении, которого он не совершал. Вы видите своего врага? Он так же далеко, как и капитан."


Ободе не поднял глаз на капитана, который теперь приближался к президентскому креслу. Интрига была в самом разгаре


Батлер посмотрел на капитана, который ответил ему взглядом с отвращением. Батлер подмигнул. Капитан был одним из немногих близких к Ободе людей, которые не соглашались с Батлером в том, что Ободе был сумасшедшим, чье дальнейшее правление сделает Бусати посмешищем для всего мира. Поскольку капитан не был согласен с Батлером, капитан был опасен для Батлера. Но как же он переиграл свои силы.


Капитан стоял перед Ободе, положив руку на плечо худощавого мужчины, одетого в изодранные остатки формы лейтенанта. Ноги и запястья мужчины были закованы в тяжелые серые кандалы. Его рот был в крови. Сквозь нижнюю губу торчал зуб.


"Он признался, что он шакал, генерал", - сказал капитан.


"Признание есть признание", - сказал Ободе. "Это логично, а стиль расследования ЦРУ логичен, поэтому этот человек виновен. Но я спрошу его сам".


Ободе поднял глаза на лейтенанта, которого капитану стражи приходилось постоянно приводить в вертикальное положение,


"Ты шакал?"


Капли темно-красной крови упали на чистый мраморный пол у ног мужчины, образовав лужу, разбрызгивая вокруг себя красные искорки при попадании каждой капли. Мужчина с почти закрытыми опухшими глазами кивнул, и лужа стала больше.


Дворецки покрутил золотую цепочку на правой руке.


"Виновен", - сказал Ободе. Капитан улыбнулся.


"Создайте расстрельную команду", - сказал Ободе. "Я лично буду вершить казни", - Он хлопнул в ладоши, мужчину увели, и слуги вбежали с тряпками и водой, чтобы смыть кровь с пола дворца.


Большой папочка разобрался с ливийским послом за три минуты. Он признался послу, что Израиль планирует рейд на равнину Бусати и ему нужны еще 85 миллионов долларов золотого запаса, чтобы отразить его. Когда ливийский посол проявил некоторые сомнения, Большой Папочка с тоской вспомнил прекрасную подготовку, которую он лично получил от израильских десантников, и как ему хотелось снова надеть крылья, которые он заработал такой высокой личной ценой. Он также напомнил послу, что он был единственным лидером нации, который публично заявил иностранной прессе, что Гитлер был прав. Это стоило по меньшей мере 85 миллионов долларов прямо там. Посол Ливии робко предположил, что Большому Папочке за это уже заплатили, но в конце концов согласился попросить средства у своего славного революционного лидера, полковника Квадаффи.


"Не спрашивай — рассказывай", - сказал Ободе, и это заставило Джука позаботиться о ливийском после.


"Мы получим 25 миллионов долларов", - сказал Ободе Батлеру, когда посол ушел. "Лучше, чем ничего. Я не могу дождаться, когда их масло высохнет. Они странно пахнут. Кто следующий?"


"Журналист, Римо Мюллер, из Америки. Тот, кто написал о вас благоприятную статью", - сказал Батлер.


"Я увижу его завтра".


"Ты говоришь это уже три дня".


"Я буду повторять это еще три дня. Мне предстоит провести казнь. Но сначала я хочу увидеть шакала, которого, по твоим словам, ты привел на территорию".


"Вы все еще будете казнить лейтенанта?"


"Я сказал, что будет казнь. Я не могу отказаться от своего слова", - сказал Ободе.


Приветствия охранников в коридорах были четкими и жесткими - совершенство дисциплины, которое мог навязать только лучший из британских сержант-майоров.


Когда они спускались по ступенькам в маленькую камеру под дворцом, Ободе спросил Батлера, как обстоят дела в белом доме с железными воротами.


"Просто замечательно, господин президент. Ваши солдаты, которые пользуются им, постоянно благословляют ваше имя. Вам самим следует посетить его".


Ободе усмехнулся и покачал головой.


"Вам не нравятся белые женщины, генерал?"


"Вам не нужно заковывать их в цепи, чтобы трахать. Я скажу вам, полковник, что до вашего прихода у меня были белые женщины. У меня были желтые женщины. У меня были женщины хауса и женщины лони. У меня были старые женщины и молодые женщины, толстые женщины и тощие женщины, женщины, от которых пахло духами, и женщины, от которых пахло навозом. Полковник Батлер, - сказал Ободе, останавливаясь перед железной дверью, ключ от которой был у Батлера, - между ними нет ни малейшей разницы. А ваши приключения с целью заполучить молодых богатых американских девушек обходятся слишком дорого и все еще могут доставить нам неприятности с вашим американским правительством ".


"Но, генерал, разве не подобает, чтобы лучшие солдаты великого лидера великой страны получали самое лучшее?"


"Лучшее из чего? Королева Елизавета или самая низкая шлюха племени буш. То же самое".


"У тебя была королева Елизавета?"


"Нет. Но если человек съедает сотню свиней, обязательно ли ему есть еще одну, чтобы узнать, какой она будет на вкус?"


"Извините, генерал, я думал, вы одобряете то, что я делаю для ваших людей". Дворецки покрутил золотое кольцо на правой руке.


Ободе пожал своими массивными плечами. "Ты хотел иметь свой дом и свои игры, поэтому я позволил тебе. Ты мне нравишься, Дворецки. Ты единственный человек в моем штате, который не испытывает преданности ни к одному племени, ни к другому, но предан только мне. Даже если ты мягок с лони. Итак, я оставляю тебе твой дом. А теперь покажи мне своего шакала".


Дворецки повернул ключ и открыл дверь в пустую камеру. Ободе вошел и понюхал воздух. Прежде чем ошеломленный Дворецкий смог пошевелиться, Ободе выхватил револьвер полковника из кобуры, словно разоружая непокорного рядового.


"Я сам поместил сюда шакала. Я привязал его прямо к этой стене. Я хотел показать вам, что в вашей охране были лжецы. Шакал был здесь, генерал. По какой причине я должен был бы лгать тебе?"


"Снаружи, дворецки", - сказал Ободе.


Во внутреннем дворе дворца было жарко под утренним африканским солнцем, припекая пылью саму траву. Капитан охраны широко ухмыльнулся, когда увидел, как американский полковник, любящий Лони, предстал перед генералом с поднятыми руками и пустой кобурой. Он широко подмигнул Дворецки, а затем повернулся и жестом приказал своей расстрельной команде опуститься на колени.


"К стене", - сказал генерал Ободе.


У стены Дворецки развернулся рядом с офицером Лони, который был прикован к стене в стоячем положении, но чье тело тяжело свисало с наручников на запястьях.


"Вы чертов идиот, генерал", - заорал Батлер.


"Когда ты стреляешь в меня, ты стреляешь в лучшего офицера, который у тебя есть. Я просто хочу, чтобы ты это знал, тупой ублюдок".


"Ты называешь меня тупым ублюдком, - крикнул в ответ Ободе, - но это ты прижал руки к стене".


Услышав это, Батлер рассмеялся.


"Ты прав, жирный ублюдок, но ты все еще стреляешь в лучшего офицера, который у тебя когда-либо был".


"Вот тут ты ошибаешься, тощий человечек. Я собираюсь пристрелить офицера, который солгал мне о шакале".


Капитан стражи улыбнулся. Расстрельная команда позади него ждала сигнала. Она его не получила. Раздался щелчок пистолета, и капитан дворцовой стражи больше не улыбался. На его лице было очень тупое выражение и очень широкая темно-красная дыра между глаз, хотя мало кто это видел, потому что голова была откинута назад силой выстрела. Тело последовало за ним. Оно с грохотом упало на выжженную траву и больше не двигалось.


"Вот и все для людей, которые лгут мне о шакалах. А теперь для тех, кто называет меня жирным ублюдком", - сказал генерал Ободе. Он вытянул пистолет на расстояние вытянутой руки и подошел к лицу полковника Батлера.


"Не делай этого снова", - сказал он Дворецки и крутанул пистолет в западном стиле, подставив его рукояткой вперед.


"Откуда ты знаешь, что я не выстрелю в тебя сейчас, ты?..." - сказал Батлер, останавливаясь, когда пистолет снова завертелся в руке Ободе, так что теперь Батлер снова смотрел в дуло.


"... славный лидер", - улыбнулся Дворецки, заканчивая предложение.


"Вы и вы", - крикнул Ободе двум солдатам, все еще стоявшим на коленях в ожидании приказа о казни. "Снимите этого человека со стены. И обращайтесь с ним осторожно. Он ваш новый капитан дворцовой стражи" . .


"Он лони", - сказал Батлер, забирая пистолет у Ободе и возвращая его в кобуру.


"Другой был хауса, и он солгал мне. Насколько хуже может быть лони?"


Когда они с Дворецки выходили со двора, Ободе сказал: "Ты выглядел забавно, когда эта камера была пуста. Ты выглядел забавно! Ты действительно думал, что кто-то может скрыть от меня запах шакала? Особенно когда обычай хауса гласит, что вождь должен защищать себя, когда ночью воет шакал?"


"У меня тоже есть нюх, генерал. В том разговоре я не почувствовал ничего, кроме запаха дезинфицирующего средства".


"Верно", - сказал Ободе. "И кто стал бы мыть камеру дезинфицирующим средством, если только он не пытался скрыть запах? Капитан, очевидно, нашел вашего шакала и избавился от него. Я говорю вам, если бы больше генералов были сержант-майорами, мир был бы лучше ". Он сделал паузу и сказал: "Интересно, был ли этот капитан ответственен за убийство министра общественной безопасности".


Дворецки пожал плечами. "Может быть", - сказал он. "А может быть, мы никогда не узнаем. В любом случае, теперь, когда мы знаем, что шакал не был волшебным, генерал, возможно, мы сможем перейти к другим вещам".


Ободе медленно покачал головой, повернулся и повел Дворецки по посыпанной гравием дорожке, ведущей на территорию дворца, поросшую густыми деревьями.


"Ты думаешь, из-за того, что одна вещь, во что я верю, опровергнута, я не должен верить ни во что, что я считаю правдой? Неправильно. Из-за того, что одна из американских ракет не работает, они прекращают строить ракеты? Нет. Потому что они знают, что большинство ракет хороши. В Бусати настали странные времена, Батлер. Мы не богаты и не продвинуты, как в Кении или Заире. Но есть вещи, которым не учат в университетах. Эти вещи я знаю ".


"Я не понимаю", - сказал Батлер. Он увидел ящерицу, шмыгнувшую под куст. То, что эта ящерица отважилась выйти на полуденное африканское солнце, означало, что поблизости должен быть хищник, возможно, какой-то грызун. Этому Дворецки научился у Ободе.


"Как ты думаешь, почему я изгнал всех азиатов?" Спросил Ободе. "Как ты думаешь, почему я изгнал всех белых?" Весь мир думает, что Большой папочка проявляет жестокость к белым и азиатам, которые нужны ему для его экономики. О, какой сумасшедший этот Дада Ободе. Вот что они думают. Я знаю это. Я не дурак. Как ты думаешь, почему я делал все это?"


"Я не знаю, генерал".


Большой папа остановился у большого раскидистого мангового дерева, похожего на то, к которому полковник Батлер пригвоздил министра общественной безопасности, похожего на то, под которым Батлер убил Джеймса Форсайта Липпинкотта, похожего на те, что стояли перед холмами, где прятались лони. Батлер рассеянно посмотрел на хищника, чтобы последовать за ящерицей в кусты. Но он не увидел хищника.


"Все это взаимосвязано, Дворецки. Все это. И для всего, что я делаю, есть причина".


Батлер кивнул, все еще недоумевая, где же хищник. Он увидел неподвижно торчащий из-под куста хвост ящерицы.


"Ты не знаешь лони", - сказал Ободе. "Сегодня они всего лишь слабое сборище бесхребетных горных банд, но когда-то они были могущественны. Когда-то они правили хауса, как мы сейчас правим ими. Но есть легенда, в которой говорится, что лони снова придут к власти. Легенда гласит, что когда Восток и Запад станут как отец и сын у реки Бусати, тогда сила, которую никто не сможет остановить, придет, чтобы пролить кровь в реке и в горах ".


Дворецки кивнул.


"Вы киваете, но я не думаю, что вы понимаете, полковник. Легенда гласит, что дети Лони вернутся домой. Здесь говорится, что человек с Востока очистит лони и снова сделает их достойными править. И там говорится, что человек с Запада, человек, который ходит в шкуре смерти, избавит лони от человека, который хотел бы поработить их ".


"И ты тот человек, который хотел поработить лони?" Спросил Батлер.


Ободе пожал плечами. "Кого еще могла означать эта легенда, как не человека из племени хауса, который является лидером страны? Вы удивляетесь, почему я послушался вас и ввел людей из племени лони в свое правительство? Я сделал это, потому что хочу освободиться от звания "человека, который хотел поработить их". Но все равно я боюсь. Я не думаю, что легенду можно перехитрить ".


"Понятно". Батлер наблюдал, как хвост ящерицы высунулся из куста. Когда генерал Ободе впадал в один из своих бредовых пророчеств, лучшее, что можно было сделать, это кивнуть.


"Возможно, ты начинаешь понимать", - сказал Ободе.


"Легенда гласит, что мужчина с Востока и мужчина с Запада. Желтый и белый. Чтобы служить лони. И если это произойдет, хауса закончат, а я умру. Вот почему я избавился от наших азиатов. Вот почему я избавился от наших белых. Я не хочу, чтобы желтые люди и белые мужчины объединялись, чтобы они не стали той силой, которая освободит лони. Ты видишь?"


Батлер, у которого были свои очень хорошие идеи о том, что означала легенда и как она вскоре должна была исполниться, просто кивнул на объяснение Ободе. Где был хищник? Почему хвост той ящерицы все еще торчал из того куста?


"Дворецки", - сказал Ободе. "Я думаю, бывают моменты, когда есть некоторые вещи, которые ты не только не в состоянии понять, но и отказываешься пытаться понять".


"Я всего лишь полковник", - сказал Батлер.


"Хорошо. Теперь ты генерал. Теперь ты должен все понять. Пойми это, генерал. Я не хочу рисковать легендой о Лони. Я не хочу, чтобы в Бусати были жители Запада. Мне не нужен этот Римо Мюллер. Мне больше не нужны ваши белые женщины из Америки ".


"Как один генерал другому, Большой папочка, позволь мне сказать, что мне нужен еще один".


"Купи один из Китая".


"Нет. Это должна быть Америка. Это должна быть определенная страна".


"Больше нет", - сказал Ободе.


"Это самое важное. Я должен заполучить ее. Если ты скажешь "нет", я уйду в отставку".


"Из-за белой женщины?"


"Особенное".


Ободе на несколько секунд глубоко задумался. Он подпер подбородок широкими, черными, как пещера, руками. "Хорошо. Но это последнее".


"После нее, генерал, я больше ничего не захочу. Она делает все это идеально".


"И вы говорите, что меня трудно понять", - сказал Ободе. "И последнее, генерал Батлер. Не думайте, что все легенды - ложь или что генерал Ободе дурак".


Он положил тяжелую руку на плечо Дворецки. "Пойдем, я покажу тебе кое-что, чего, как ты думаешь, я не знаю. Вы наблюдали за этим хвостом под кустом, вы думаете, что поблизости нет хищника, потому что вы его не видите. Вы думаете, что ящерица выбежала на солнце без причины, верно?"


"Ну, да, я думаю, это то, о чем я думал", - сказал Батлер, удивленный тем, что Ободе заметил его интерес к бушу.


"Хорошо. Рад показать тебе суть. Даже если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого не существует. Вокруг хищник ".


"Я не видел ни крыс, ни птиц. Я все еще вижу хвост".


Ободе улыбнулся. "Да, ты видишь хвост. Но приезжай быстрее, иначе ты его не увидишь".


Когда они добрались до куста, Ободе раздвинул зеленую листву. "Смотри", - сказал он, улыбаясь.


Батлер посмотрел. Он действительно видел хвост, но это было все, что осталось от ящерицы, торчащий из полной пасти очень жирной лягушки.


"Иногда, когда ты убегаешь от опасности, ты бежишь к ней", - сказал Ободе, но он очень быстро забыл урок в тот день, когда снова не только отказался встретиться с писателем Римо Мюллером, но и приказал выселить его из Бусати. Немедленно.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


В отеле Busati был кондиционер, который не работал, краны, из которых не текла вода, и элегантное ковровое покрытие с инкрустацией из старой еды. Комнаты были как печи, в коридорах пахло канализацией, и единственным остатком былого великолепия была чистая брошюра с перечеркнутым отелем Victoria и карандашом Busati Hotel.


"Просторный, элегантный отель Busati с кондиционером предлагает лучшие удобства и самое любезное обслуживание во всей Восточной Африке", - прочитал Римо.


Чиун сидел на полу, его белая мантия развевалась и неподвижно лежала у него за спиной. Римо сел на край кровати с высокими латунными плакатами.


"Я слышал о неправде в рекламе, - сказал Римо, - но это уже чересчур".


Чиун не ответил.


"Я сказал, что это немного чересчур".


Чиун оставался безмолвной статуей.


"Маленький отец, перед тобой нет телевизора. Ты не смотришь свои передачи. Так почему ты мне не отвечаешь?"


"Но я смотрю свои шоу", - сказал Чиун. "Я вспоминаю их".


Римо был удивлен, что немного разделяет тоску Чиуна по поводу того, что хозяин отказался от дневных мыльных опер. Они постоянно раздражали Римо на протяжении многих лет, но теперь, когда их не стало, ему стало жаль Мастера Синанджу.


"Эта история с Уотергейтом долго не продлится, Чиун. Все твои шоу вернутся".


"Я знаю это", - сказал Чиун.


"Так что тебе на самом деле не обязательно сидеть, уставившись в стену".


"Я не пялюсь в стену. Я вспоминаю. Тот, кто может помнить хорошие вещи так, как будто они присутствовали, может жить своим счастьем вечно".


"Что ж, дай мне знать, когда перестанешь вспоминать, чтобы мы могли поговорить".


Римо посмотрел на свои наручные часы. Дома мыльные оперы Чиуна начинались в 3:30. Он засекал время Чиуна и смотрел, насколько близко тот подошел к определению времени.


В 3:27 по часам Римо Чиун повернул его лицом к себе.


"Ты промахнулся, Чиун".


"Пропустил? Какую глупость ты совершаешь сейчас?"


"Шоу начинается в 3:30. А сейчас только 3:27, и ты закончил", - торжествующе сказал Римо. "Три минуты перерыва. У ребенка могло бы быть лучшее чувство времени, чем это. Три минуты - это долгий срок ".


"Три минуты - это не так уж много в жизни того, кто каждую минуту посвятил глупости", - сказал Чиун.


"Что этозначит?"


"Это значит, что ты забыл моменты продажи. Я их не смотрю. Я не пользуюсь мыльным порошком".


Огорченный тем, что он действительно забыл о трехминутной рекламе в конце дневных выпусков, Римо сказал: "Да, ну, в любом случае, я говорил о брошюре".


"Возможно, это не ложь", - сказал Чиун.


"Оглянись вокруг, это не ложь?"


"Я смотрю вокруг и вижу, что, возможно, когда-то это было правдой. Я вижу элегантность в упадке. Так что, если об этом дворце говорили такие вещи, когда они были правдой, тогда реклама правдива".


"Ты хочешь сказать мне, Папочка, что говорить, что это вонючая дыра, - это ложь?"


"Я говорю вам, что истина - это вопрос времени. Даже на этой самой земле есть люди, которые когда-то были великими, а теперь прячутся в горах, как испуганные телята".


"Ну, мне сейчас не нужна эта чушь, Чиун. Мне нужен совет. Предполагается, что я должен встретиться с первым человеком в этой стране, чтобы разузнать об этом белом доме, не давая ему понять, что я знаю. Но он не хочет меня видеть ".


Чиун кивнул. "Тогда мой тебе совет - забудь все свои тренировки и, как обезумевший пес, бросайся очертя голову туда, где, по твоему невежеству, все находится в центре внимания. Там мечись, как пьяный белый человек, а затем, в момент максимальной опасности, вспомни всего лишь краткую часть великолепного обучения синанджу и спаси свою никчемную жизнь. В конце этого позора ты, возможно, по счастливой случайности убил нужного человека. Тогда это совет Мастера синанджу ".


Римо моргнул. Он встал с кровати.


"Это совершенно глупо, Чиун".


"Я просто хотел на этот раз дать вам совет, которому, я уверен, вы бы последовали. Но поскольку я вложил в вас такое богатство знаний, я увеличу эти инвестиции. Вы думаете, что раз император кажется центром событий, то он и есть центр событий ".


"Это президент, а не император".


"Какое бы имя ты ни пожелал дать императору, это твое желание, сын мой, но императоры не меняются в государстве. И что я говорю вам, так это то, что вы должны знать суть этой штуки, прежде чем сможете напасть на нее. "Вы - не армия, которая слепо блуждает по зарослям и холмам и может одним численным перевесом случайно добиться того, чего хочет. Вы - умение, единственное умение, предназначенное для уничтожения одного очка, а не десяти тысяч. Следовательно, вы должны знать этот момент ".


"Как я могу найти эту точку, ожидающую здесь, в этом паршивом отеле?"


"Сидящий человек очень хорошо видит многие стороны. Бегущий человек видит только впереди".


"Я вижу много сторон, когда убегаю. Ты научил меня этому".


"Когда ты бежишь ногами", - сказал Чиун и замолчал. Римо вышел из комнаты, чтобы посмотреть, сможет ли он найти что-нибудь почитать, с кем-нибудь поговорить или хотя бы случайный ветерок, чтобы оказаться в центре внимания. Ему это не удалось. Но у величественных дверей отеля он увидел, как мимо него в отчаянии пробежал помощник официанта со страхом в глазах. Менеджер отеля спрятал книги. Швейцар вытянулся по стойке смирно.


И тут Римо увидел это. По главной улице столицы Бусати приближалась армейская колонна, джипы ощетинились пулеметами. Ведущим его был человек, который пригласил писателя Римо Мюллера встретиться с генералом Ободе.


Когда головной джип конвоя подъехал к дверям отеля Busati, он остановился, подняв клубы пыли с немощеной улицы. Солдаты выпрыгивали из своих джипов по всей линии, прежде чем их машины затормозили.


"А, Римо, рад тебя видеть", - сказал ныне генерал Уильям Форсайт Батлер, быстро поднимаясь по некогда белым ступенькам отеля. "У меня для тебя плохие новости. Дело в том, что сегодня днем ты возвращаешься в Америку. Но у меня есть и для тебя хорошие новости ".


Римо небрежно улыбнулся,


"Хорошая новость в том, что я поеду с вами и буду рад ответить на все ваши вопросы. На самом деле, Бусати считает, что обязана вам оказанием услуги, которое надеется отплатить".


"Выгоняя меня из страны?"


"У президента Ободе был очень разочаровывающий опыт общения с белыми журналистами".


"Тогда почему ты сказал, что я могу встретиться с ним?"


"Я думал, что смогу уговорить его, но не смог". Батлер пожал плечами, большими мускулистыми плечами. "Мы поговорим об этом еще немного по дороге в аэропорт".


Честно говоря, Батлер испытал облегчение от того, что этот Римо Мюллер покинет страну, поскольку чем меньше американцев будет совать нос в чужие дела, тем меньше шансов, что белый дом обнаружат. Это облегчение только возросло, когда он впервые увидел спутника Римо Мюллера по путешествию, пожилого азиата, который бесшумно вышел из отеля Busati вслед за Римо, ответил на теплое приветствие Батлера молчаливым взглядом и сидел как каменный на заднем сиденье джипа.


Что там сказал Ободе? "Когда Восток и Запад будут как отец и сын у реки Бусати, тогда сила, которую никто не сможет остановить, придет, чтобы пролить кровь в реке и в горах".


Восток и Запад. Пожилой азиат и молодой белый американец.


Батлер мог обойтись без Римо и азиата. У него были свои интерпретации легенды… интерпретация, которая, как он знал, приведет его в жилой дворец Бусатианп и даст власть над всеми людьми всех племен.


Он думал об этом в тишине, пока колонна джипов катила к аэропорту, а затем понял, что был плохим хозяином


Там, где дорога поворачивала вдоль реки Бусати, он повернулся к заднему сиденью, чтобы посмотреть, как дела у его пассажиров,


Они ушли.


"Что за черт?" сказал Батлер. "Остановите этот чертов конвой".


Он посмотрел на своего водителя, затем снова перевел взгляд на задние сиденья. Они действительно были пусты.


"Вы видели, как они выпрыгнули?" - спросил Батлер, почти как выговор.


"Нет, генерал", - сказал водитель. "Я не знал, что они уехали. Мы ехали со скоростью сорок пять миль в час, генерал".


Длинная колонна, сбившаяся в плотно набитые джипы, остановилась на первом и единственном маршруте Бусати, который пролегал от столицы до аэропорта. Батлер мог видеть на полмили в каждом направлении. Не было никаких признаков их присутствия.


"Их тела должны быть дальше по дороге, не более чем в ста метрах или около того, генерал".


Батлер встал в джипе, подавая сигнал автомобилю, тесно прижавшемуся к нему сзади.


"Сержант, вы видели наших пассажиров?"


"Сэр?" - позвал сержант


"Белый человек и азиат. Вы видели, как они выпрыгивали из джипа?"


Сержант отрывисто отдал британское приветствие, которое Батлер так ненавидел. Он использовал слово "сэр", чтобы подчеркнуть свой ответ.


"Сэр, нет, сэр. Никто из пассажиров не выходил из вашего автомобиля, сэр".


"Сформируйте поисковые группы и прочесывайте дорогу. Разойдитесь веером, найдите их. Они не знают этой земли".


"Сэр, очень хорошо, сэр", - сказал сержант.


Но Римо и Чиун не были найдены, хотя считалось, что по меньшей мере пятеро мужчин могли наткнуться на них или на что-то еще, потому что шеи пятерых были сломаны, и они мирно лежали в поисковом строю, сняв винтовки с предохранителей, а пальцы на легких, как перышко, спусковых крючках, как будто дуновение смерти мягко погрузило их в сон.


Пропали еще трое мужчин, один из них капитан, но генерал Батлер не стал бы ждать. Он не стал бы ждать, даже если бы перед ним открылись врата ада. Он собирался сесть на самолет в Америку, чтобы выплатить последний платеж по долгу трехсотлетней давности, и когда он будет собран, мир, возможно, увидит величие, которого не было уже тысячи лет.


В аэропорту Батлер приказал своему личному армейскому подразделению продолжать поиски азиата и американца и держать их под стражей до его возвращения. "Я вернусь через два дня", - сказал он и с этими словами быстро направился к погрузочной рампе самолета Air Busati 707 с британскими пилотами и штурманами.


Три года назад в рекламе Air Busati два Хауса позировали в форме пилотов для фотографий, и самолеты освободились от пассажиров менее чем за минуту, причем большинство пассажиров тоже были Хауса.


Батлер вспомнил это, когда входил в самолет, в котором он был единственным пассажиром, и направлялся в салон в задней части салона, чтобы сменить военную форму. Батлер хорошо помнил рекламу. Это не появилось ни в одной африканской газете из-за боязни потерять нескольких пассажиров "Эйр Бусати", но это вызвало настоящий резонанс в "Нью-Йорк Таймс", где несколько дней спустя один боевик призвал ВВС Бусати нанести немедленный удар по Южной Африке.


Боевик поднял рекламу, сказав: "Почему бы этим чернокожим пилотам не возглавить атаку на расистскую Южную Африку? Я скажу вам, почему. Потому что капитализм заставляет их летать на коммерческих авиалайнерах ".


Батлер чуть не заплакал, когда увидел новостной сюжет о боевике и когда подумал, что чернокожие мужчины действительно летают на истребителях — в Америке.


Когда самолет 707 резко поднялся в темнеющее небо Бусати для первого этапа своего полета в аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке, Уильям Форсайт Баттер откинулся на спинку откидывающегося сиденья, осознавая, что совершает свое последнее путешествие на запад, в страну, куда столетия назад были перевезены его предки, закованные в кандалы в трюмах судов, построенных для перевозки скота.


Эти поездки заняли месяцы. Многие погибли, а многие выбросились за борт, когда у них был шанс. Они происходили из многих племен — лорд, хауса, ашанти, дагомея — и они откажутся от этого наследия, чтобы стать новым народом под названием "ниггер". Немногие когда-либо найдут дорогу домой.


Уильям Форсайт Батлер нашел свой путь домой. В глубине своей горечи он нашел свой дом, свое племя и свой народ, а также любопытную легенду, которая подсказала ему, что он должен делать. Хотя, по правде говоря, он всегда был из тех мальчиков, а затем мужчин, которые, казалось, знали, что он будет делать и как он это будет делать.


Когда ему было одиннадцать лет в Патерсоне, штат Нью-Джерси, он внезапно осознал, что передвигается очень быстро, со скоростью ветра. Он читал, когда это осознание овладело им. Он сказал своей сестре,


"Убирайся отсюда, Билли, ты жирный чабкинс", - сказала она.


"Я знаю, сестренка, я знаю. Но я быстрый. Я имею в виду, во мне есть скорость".


"Я могу убежать от тебя, фатти", - сказала его сестра.


"Сегодня, да. Но не в следующем месяце. А через месяц ты меня даже не увидишь".


"Никто не уберет эту дряблость быстро, толстяк", - сказала его старшая сестра.


Но Билли Батлер знал. Все, что ему нужно было бы сделать, это найти в себе такую скорость. И он нашел. В футболе он стал чемпионом Америки в средней школе и сделал то же самое в Morgan State.


Его выступление там было достаточно хорошим, чтобы получить предложение от "Филадельфия Браунз", у которой в то время был интересный способ оценивать футбольные таланты. Они могли бы сделать это с помощью экспонометра. Если ты был чернокожим и быстрым и не учился в школе "Большой десятки", ты был корнербеком. А если тебя звали Уильям Форсайт Батлер, ты становился Вилли Батлером. Не Билл, не Билли, а Вилли.


"Я не хочу играть в защите", - сказал им Батлер. "Я хочу играть в нападении. Я знаю, что могу играть в нападении". Но у "Браунз" уже был один черный полузащитник. Батлер стал крайним защитником.


Он проглотил свою гордость и попытался смотреть прямо перед собой. Он читал о пробуждении чернокожих, которое, казалось, было сосредоточено вокруг детей, созывающих пресс-конференции, чтобы объявить о неминуемых восстаниях, на которых белая пресса превозносила всякого рода придурков в чернокожем сообществе как чернокожих лидеров; и в нем участвовало очень мало его соплеменников, людей, которым пришлось потеть, проливать кровь, слезы и боль, чтобы вырвать даже право собственности на дом у враждебной страны.


Так же, как в детстве он знал, что в нем есть скорость, теперь он знал, что произойдет на этой все еще враждебной земле Америки.


Он пытался объяснить это одному боевику, которого встретил в самолете.


"Послушайте, если вы собираетесь устроить чертову революцию, может быть, не стоит объявлять о своих планах в "Нью-Йорк таймс", - сказал он.


"Революция - это общение с массами", - сказал боевик. "Сначала они должны осознать, что власть исходит из дула пистолета".


"Тебе когда-нибудь приходило в голову, что большая часть оружия у белых?"


"Беленький мягонький. Он насквозь. Он мертв, чувак".


"Да поможет вам Бог, если вы когда-нибудь загоните его в угол", - сказал Батлер юноше, который ответил, что Батлер был дядей Томом мертвого поколения. Батлер снова увидел имя боевика месяц спустя, когда газеты сообщили, что молодой человек был арестован за ограбление аптеки.


Некоторые друзья Батлера сказали, что это признак того, что юноша действительно был арестован за свои политические убеждения.


"Чушь собачья", - сказал Батлер. "Если вы хоть что-нибудь знаете о том, как что-либо работает, этот парень - именно то, что вам нужно для врага. Он не причинял никакого вреда правительству. Он действительно помогал ему".


"Он повышал сознательность своего народа", - сказала сестра Батлера.


"Каждый раз, когда этот парень открывал рот, десять тысяч белых сдвигались вправо".


"Это извращенный образ мышления", - сказала его сестра. Не знаю, как ты, но я устала от томминга".


"И я устал проигрывать. Мы прекращаем всякую нашу поддержку на севере, а на юге, забудьте об этом".


"Мы захватили Третий мир. Нас больше, чем белых".


"Численность больше не имеет значения", - сказал Батлер. "Армия состоит из людей, которые могут работать вместе и, что самое важное, быть в нужном месте в нужное время. Если бы я руководил черной революцией в этой стране, я бы подарил детям часы, а не винтовки ".


"Они действительно ударили тебе в голову, не так ли, мистер корнербек, которому не разрешено носить мяч. И не надо мне болтовни Уайти о том, что его уничтожили. Нас уничтожали каждое столетие. И вот мы здесь ".


"Нет", - печально сказал Батлер, "Я не думаю, что нас уничтожат, потому что я не думаю, что мы можем устроить достаточно хорошую революцию прямо сейчас, чтобы нас уничтожили. Мы захлебнемся в собственной глупости".


Ответ его сестры заключался в том, что Батлер был слишком впечатлен Уайти. Ответ Батлера заключался в том, что Уайти сам по себе был не так уж хорош и довольно глуп, но по сравнению с его сестрой даже самый отъявленный белый сухарик выглядел интеллектуальным гигантом.


Отчаяние Батлера усугублялось почти каждой ежедневной газетной статьей о не подлежащих обсуждению требованиях, единстве Третьего мира и разговорах о пулях. Когда по всей стране появились факультеты африканских исследований, Уильям Форсайт Батлер был на грани слез. "Инженерные школы, вы тупые ублюдки", - кричал он в уединении своей квартиры. "Инженерные школы. Это выживание".


Естественно, мало кто из его друзей больше с ним разговаривал, поскольку он был бесстрашным дядей Томом. Батлер вынес это на решетчатую решетку. Он был корнербеком, жаждущим мести, и у него был план. Однажды все сработало, и у Батлера появилась новая команда "Нью-Йорк Джайентс" и обещание, что у него будет реальный шанс отыграться.


В день открытия он начал сезон в cornerback. Он закончил сезон там.


Именно тогда Уильям Форсайт Батлер начал задаваться вопросом, может быть, его сестра была не права.


Движение за сознание чернокожих теперь охватывало футбол, и Батлер стал его представителем. Он провел статистическое исследование лиги, которое показало, что больше чернокожих, чем белых, были смещены с позиций и переведены в команды обороны.


Он потребовал объяснить, почему чернокожим платят меньше за то, что они играют на той же позиции, что и белые. Он назвал это рабством двадцатого века. Он сказал, что расизм был причиной отсутствия чернокожего квотербека, и объявил, что в следующем году попробует себя на этой позиции в своей команде.


Это были те вещи, о которых говорил Вилли Батлер, но от организованного футбола ответов не поступало. Вскоре спортивные страницы вычеркнули его из списка, не желая делать ничего, что могло бы повредить всеамериканскому духу игры.


И вот однажды на последней странице "Нью-Йорк дейли Ньюс" появился заголовок, который вызвал у Батлера бурную реакцию и заставил его поклясться никогда не забывать рабство, которое привело в страну его предков. Заголовок гласил:


ВИЛЛИ БАТЛЕР ПРОДАН


Батлер впервые услышал об этом, читая газету, и вместо того, чтобы быть кем-либо проданным, он ушел из футбола.


Он был еще молодым человеком, поэтому попал в Корпус мира, откуда его отправили в Бусати, чтобы попытаться разработать ирригационный проект, который мог бы поднять небольшой участок национальной земли до уровня плодородия двухтысячелетней давности. Когда он работал там, счастливый оттого, что находится вдали от Америки, к нему обратился человек из ЦРУ, назначенный в Корпус мира Бусати. Сотрудник ЦРУ возвращался домой; он увидел Батлера за работой и понял, что тот настоящий американец; как бы ему понравилось работать на ЦРУ?


За дополнительные деньги Батлер сказал "конечно", решив испортить разведывательный аппарат, отправляя нелепые отчеты о несуществующих событиях и предсказания, граничащие с возвышенными.


В жару в Бусати все предсказания, казалось, сбылись. ЦРУ назначило Батлеру зарплату в размере 36 000 долларов, чтобы он помог тогдашнему полковнику Ободе, который в то время был настроен прозападно, захватить власть.


Примерно в то же время Уильям Форсайт Батлер совершил путешествие к горам Господним. Как только он вошел в первую деревню, он понял, что он дома.


И ему было стыдно за свой дом. Лони были разделены на небольшие группы, которые прятались в холмах; мужчины были робкими маленькими собирателями корнеплодов, которые проводили свою жизнь, оглядываясь через плечо в ожидании приближения хауса, или приближающихся слонов, или чего-нибудь крупнее ящерицы. Империя Лони, вероятно, из-за трусости ее мужчин, превратилась в матриархат, тремя основными стаями руководили три сестры-принцессы. Батлер встретил одну сестру и сказал ей, что знает, что он лони.


Откуда нам знать, что вы не выдумываете историю, спросили его.


И в своем расстройстве Батлер издал шипящий щелкающий звук в глубине рта, как он всегда делал с детства. Принцесса внезапно обняла Батлера и поприветствовала его дома.


Батлер был сбит с толку.


Принцесса объяснила, что мужчины-лони, когда злятся, всегда издают горлом этот шипящий звук. Она давно его не слышала.


Батлер забыл об Ободе и о своем задании в ЦРУ. Он провел две недели в деревне, где впервые услышал легенду о Лони. Он вырос в обществе, которое не верило в легенды, но даже он думал, что в легенде было достаточно того, что относилось к нему.


Дети Лони возвращаются домой. Ну, разве он не был ребенком Лони, который вернулся домой?


И человек с Запада, который был мертв, убивая человека, который хотел поработить лони. Ну, разве Батлер не был с Запада? И разве вы не могли бы назвать его в некотором смысле мертвым, потому что он отказался от своей прежней жизни, чтобы жить с лони? И человеком, который хотел поработить лони? Кто еще, как не Ободе?


Он ничего не понимал об азиате, который искупал Лони в ритуальном пламени, но кто сказал, что легенды должны быть точными дословно?


Это было достаточно близко к нему, чтобы считать. И чтобы показать свое братство во тьме народу Лони, отплатив тем, кто взял их в рабство, а также чтобы немного побаловать себя, Батлер решил кое-что добавить к легенде… человек, который собрал плату за многовековой грех.


Он открыл портфель на соседнем сиденье в самолете 707 и уставился на пергамент с коричневыми уголками - судовую декларацию, груз рабов из Восточной Африки. Другой старый пергамент был купчей. Там был пожелтевший фрагмент бумаги с плантации. На другом фрагменте было изображено генеалогическое древо. И сквозь все документы были вплетены имена Липпинкоттов, Батлеров, Форсайтов: трех американских семей, чьи состояния были сделаны на работорговле.


Из маленького конверта он достал пачку газетных вырезок. Последней была симпатичная заметка в "Норфолк Пилот" о помолвке Хиллари Батлер с Хардингом Демстером III. Он надеялся, что Хардинг Демстер III не будет расстроен ожиданием у алтаря.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


В аэропорту Бусати возникли проблемы. По данным армии. отряд, постоянно приписанный к Air Busati, в основном для предотвращения кражи шин и колесных дисков самолетов, из багажного терминала пропали семь больших лакированных чемоданов, и четырнадцать солдат пропали без вести.


Киоск с периодическими изданиями также подвергся обыску. Считалось, что в киоске произошел бунт из-за значительного ущерба, однако в аэропорту было недостаточно людей, чтобы вызвать такой бунт. На самом деле, единственными людьми, которые там не были бусатианцами, были белый американец и пожилой азиат, которые исчезли вместе с солдатами и лакированными сундуками.


"Вы думаете, это правда?" - спросил генерал Ободе своего личного камердинера, такого же хауса.


"О бунте?"


"Обо всем".


"Ты имеешь в виду Восток и Запад, отца и сына?"


"Да", - сказал Ободе.


Камердинер покачал головой. "Лони находятся в своих горах, и там они и останутся. Нам не следует бояться бессердечной горной банды. Особенно теперь, когда вы начали давать им должности в правительстве. Они больше не восстанут. Не бойтесь "


Генерал Ободе подумал минуту. "Возьмите еще 10 000 долларов у Министерства финансов и положите на мой счет в швейцарском банке", - сказал он.


Тем временем по равнинам Бусати караван тащился к горам. Семь сундуков на плечах четырнадцати солдат покачивались вдоль строя, солнце отражалось от их лакированных поверхностей.


Перед этой шеренгой маршировали Мастер синанджу и Римо. Римо был в ярости.


"Ты проклятый двуличный сукин сын", - сказал он.


"Контракт есть контракт", - сказал Чиун. "Предыдущий незаполненный контракт всегда имеет приоритет над более свежим. Это справедливо".


"Ты говоришь о контракте более чем двухтысячелетней давности. Дом Синанджу тогда даже не существовал, проклятый двуличный сукин сын".


"Обзывательство не более освобождает от контракта, чем несколько лет здесь или там".


"Эта штука появилась еще до Рождества Христова. Несколько лет назад. Несколько лет, Папочка?"


"Это вы решили датировать вещи времен Христа, а не Дома Синанджу. У нас есть неисполненный контракт, оплаченный, заметьте, оплаченный полностью. Это было в год барана. Или это был год крысы?"


"Вероятно, из года двуличного сукина сына".


"Неважно. Это было до того, как в ваших 1950-х или это были 1960-е, когда Дом Синанджу согласился обучить кого-то, кого притащили с улиц, в качестве временной меры вместо настоящего убийцы."


"Пусть будет сожжена фотография Рэда Рекса с твоим автографом", - сказал Римо.


Чиун оглянулся на сундуки и что-то сказал одному из солдат на диалекте, который, как объяснил Чиун, был диалектом лони. По тону голоса Римо понял, что Чиун напоминает солдатам, что в сундуках находятся ценные вещи, возможно, что в первом сундуке находится фотография Рэд Рекса, звезды "Как вращается планета", и в случае крайней необходимости ее следует спасти в первую очередь.


Римо был потрясен, когда впервые услышал, как Чиун говорит на языке лони. Он думал, что Мастер синанджу знает только мандаринский, китайский, японский, корейский и немного английский.


Но в аэропорту, куда они с Чиуном отправились пешком, оставив генерала Батлера в джипе, Чиун заставил его замолчать, когда направлялся к выходу из аэропорта. Когда они вышли из джипа Батлера, Римо хотел сразу вернуться в город, чтобы продолжить поиски белого дома за железными воротами. Но Чиун потребовал, чтобы они поехали в аэропорт и забрали багаж Чиуна. Он не хотел вести переговоры или идти на компромисс. Он сказал Римо, что ему нужен его багаж.


Они не знали этого, но они добрались до аэропорта всего через несколько минут после того, как самолет Батлера взлетел, и постоянная военная охрана аэропорта бездельничала в терминале, когда эти двое вошли.


"Я буду говорить с ними на языке империи Лони, - сказал Чиун, - чтобы узнать, где находится наш багаж".


"Лони? Это племя, Чиун".


"Нет, это великое королевство великой добродетели", - сказал Чиун, и Римо понял это так, что, нанимая убийц, они вовремя платили по счетам.


"Что ж, давай заберем твой багаж и вернемся в столицу. Мне нужно поработать".


Чиун поднял длинный костлявый палец. Ноготь отразил верхний свет, как осколок алмаза. Чиун окликнул одного из охранников на языке, который, как показалось Римо, был похож на суахили, основной язык бусати.


"Они не собираются разговаривать с тобой, Чиун. Мы иностранцы".


"Говори за себя, белый человек", - сказал Мастер синанджу.


Римо скрестил руки на груди и уверенно ждал, когда один из охранников наставит на Чиуна винтовку. Пусть сам прокладывает себе путь наружу, подумал Римо. Возможно, в инсульте даже был бы какой-то изъян. На это было бы приятно посмотреть, хотя Римо не собирался затаивать дыхание, ожидая увидеть это


Чиун сначала заговорил на диалекте лони, затем перевел для Римо.


"Я Мастер Синанджу, а это Римо, белый, но близкий мне человек. Я говорю им "близко", Римо, потому что они не поняли бы твоего естественного неуважения и отсутствия признательности. Я хотел бы встретиться с вашим королем, чтобы отдать долг, который я перед ним как мастер синанджу. Римо, они узнают об этом, потому что в их деревнях и храмах должны широко говорить о том, что у Мастера Синанджу есть долг."


Двое охранников оживленно беседовали между собой. Римо улыбнулся.


"Ты хочешь сказать мне, Папочка, что два африканских солдата будут помнить о многовековом контракте с иностранным наемным убийцей".


"Как бы ты ни старался, Римо, ты не поймешь природу синанджу. Лони умеют ценить услуги мастеров синанджу, не то что китайские императоры или мерзкие американцы."


Римо покачал головой. Когда Чиун начал рассказывать о славе синанджу, его было не переубедить. Возможно, пять человек во всем мире слышали о Доме Синанджу — четверо из них, должно быть, работают в разведывательных агентствах, а пятый - малоизвестный, покрытый пылью историк. Но, судя по рассказам Чиуна, синанджу был важнее Римской империи.


Чиун продолжал что-то лепетать, а солдаты выглядели сбитыми с толку. Они жестом приказали Римо и Чиуну следовать за ними.


"Ты увидишь, как истинно достойные люди обращаются с мастером синанджу", - гордо прошептал Чиун Римо. "В мире есть люди с достаточной культурой, чтобы видеть в настоящем убийце нечто большее, чем наемного убийцу, как вы его называете. Вы увидите".


"Чиун, ты даже не знаешь, являются ли эти солдаты господами. Они, вероятно, собираются поколотить нас".


"Ты их путаешь с американцами", - сказал Чиун.


Солдаты привели Чиуна и Римо к офицеру, где Чиун снова что-то объяснил, его руки двигались необычно быстро для простого рассказа истории. Римо попытался по лицу офицера понять, какова была реакция, но ночное лицо офицера было таким же неизменным, как космос.


Офицер указал на газетный киоск внутри аэропорта.


Чиун кивнул и подозвал Римо.


"Ты увидишь. Ты увидишь, что такое истинное уважение", - сказал он. "Следуй за мной".


Римо пожал плечами. Аэровокзал — немного меньше, чем в Дейтоне, штат Огайо, — был на пять тонн больше, чем нужно для пассажирского использования. Римо ждал с Чиуном у киоска периодических изданий, где были в основном издания на английском языке.


"Мы оставим твой багаж, Чиун, убедимся, что твоя фотография Рэд Рекса в безопасности, а вечером я проверю белый дом с железными воротами".


"Нет", - сказал Чиун. "Мы должны дождаться этого офицера. Уйти сейчас было бы неуважением к лони".


"Как получилось, Чиун, что эти лони пользуются твоим уважением?"


"Потому что, в отличие от некоторых людей, они это заслужили".


"Чиун, я не хочу ранить твои чувства, но действительно сейчас. Каждого мастера синанджу веками обучали диалекту лони, потому что ты все еще должен им контракт?"


"Правильно".


"Я вроде как думаю, что об этом маленьком долге, возможно, уже забыли. Сколько языков ты хорошо знаешь?"


"Действительно хорошо?"


"Да".


"Один. Мой собственный. Остальными я пользуюсь".


Римо заметил импортный экземпляр "Нью-Йорк таймс", который продавался за 2,50 доллара. Под загибом первой страницы была статья о том, как телевизионные сети скорректировали освещение событий Уотергейта, чтобы разрешить показ мыльных опер.


"As the Planet Revolves" снова выходит в эфир в штатах, - мягко сказал Римо.


"Что?" - потребовал ответа Чиун.


"Твои шоу. Они снова идут".


Рот Чиуна начал шевелиться, пока он пытался заговорить, но ничего не вышло. Наконец он сказал: "Я покинул Америку при условии, что оставляю пустоту. Америка солгала мне. Как они могли просто так вернуть программы после того, как просто так их удалили?"


"Я не знаю, папочка. Но я думаю, что теперь мы можем заняться нашими делами, чтобы быстрее вернуться в Штаты, верно? Ты можешь засвидетельствовать свое почтение Лони в другой раз. Если они ждали пару тысяч лет, они, безусловно, могут подождать еще одну или две ".


Впервые Римо увидел Чиуна в конфликте.


Как раз в этот момент к ним подошел армейский капитан, с которым они разговаривали, и сказал на английском с британским акцентом: "Мои люди и я были в восторге, сэр, от того, что вы рассказали эту глупую сказку о Лони. Чтобы показать наше удовольствие, мы будем рады забрать ваш багаж всего за сто американских долларов ".


Римо прикрыл рот рукой, чтобы подавить смех.


Чиун разрешил свои внутренние конфликты. Хрупкий азиат с жужжанием набросился на газеты, разрывая их в клочья. Подставка превратилась в настенный стеллаж, а настенный стеллаж - в продавца, который превратился в осветительные приборы вместе со стойкой, подставкой и маленькими обрывками белой бумаги, которые медленно, как мягкий снегопад, оседали на аэровокзале Бусати.


"Только для того, чтобы это вероломство не прошло спокойно", - сказал Чиун. Капитан, который пытался их утихомирить, начал отступать, когда Чиун остановил его одним словом.


На этот раз Чиун не переводил для Римо свой разговор с капитаном. Наконец, Чиун жестом пригласил Римо следовать за ним. Когда они шли позади капитана, Чиун тихо сказал Римо: "Они не лони, эти люди".


"Хорошо. Тогда давай отправимся в город и закончим то, ради чего пришли".


"Сначала я должен закончить то, зачем пришел", - сказал Чиун.


Несколько часов спустя, когда они тащились по равнине Бусати, Римо все еще доставал из карманов куртки обрывки газетной бумаги и ворчал на Чиуна за то, что тот обманул его, заставив думать, что они возвращаются в столицу.


"Я же говорил тебе", - сказал Чиун. "Более старый контракт имеет приоритет".


"Это не решает мою проблему, Папочка".


"Для дурака ничто не является ответом".


"Тебе и мне платит один и тот же работодатель. У нас есть работа, которую мы должны выполнять, и мы не обслуживаем его".


"Ты можешь уйти, если хочешь", - сказал Чиун.


"Как?" - спросил Римо, оглядывая равнину. "Я даже не знаю, где я".


"Когда ты это делал?" - спросил Чиун и радостно зашагал дальше, к горам вдалеке. Они шли целый день, и Римо жаловался на то, что задание пропущено, на Лони, который, несомненно, ограбит их, когда они доберутся до своей деревни, и на устрашающую сухость равнины, которую Чиун продолжал называть пышными садами перед горами, потому что когда-то, как он объяснил, это были самые красивые сады в мире.


- Лони, должно быть, неплохо заплатили твоим предкам, - сказал Римо.


"Они признали истинную ценность".


"Они набросятся на нас, как только мы доберемся до достаточного их количества".


"Лони честны и пристойны".


"Должно быть, они действительно заплатили", - сказал Римо. Он чувствовал себя липким, пыльным и чумазым, так как два дня не менял одежду. У Чиуна, естественно, было семь чемоданов, набитых мелочью.


Когда они поднимались в горы, ночь в своем устрашающем величии опустилась на старый континент. Римо сразу заметил, что это были не простые тропы, а лестницы, вырубленные в скале, истертые столетиями ног.


Они продолжали маршировать в ночи, продвигаясь вперед и вверх. Римо был поражен способностью солдат продолжать идти под бременем багажа Чейна.


За одним поворотом на высокой стене горел огонь.


Чиун сложил ладони рупором у лица и прокричал что-то на диалекте лони на суахили.


"Я сказал им, что я здесь", - сказал он Римо.'


"Теперь мы поняли", - сказал Римо, приготовившись прокладывать себе путь обратно вниз с горы.


Из арок в стене вышли люди с факелами и копьями, сначала всего несколько человек, которые держались позади и ждали, пока их число не увеличится, а затем двинулись вперед, их факелы освещали ночь огнем, как будто это были лампы дальнего света.


Их было слишком много и со слишком большим количеством копий, чтобы уйти невредимыми. Римо решил пройти через центр, подготовить свое тело к нанесению нескольких ран, а затем продолжить движение. Отступление было невозможно. Позади себя он услышал, как сундуки Чиуна ударились о землю, и шаркающие ноги солдат хауса, когда они повернулись и побежали вниз по склону горы.


Как ни странно, представители племени лони не преследовали их. Вместо этого, когда они оказались на расстоянии удара, они упали на колени, и из их глоток мощно вырвался крик хвалы в унисон.


"Синанджу. Синанджу. Синанджу".


Затем, высоко над их головами, на вершине горы, Римо увидел в свете пламени высокую чернокожую женщину в коротком белом платье. В руках она несла блестящую металлическую жаровню, в которой горел огонь. Римо и Чиун подошли ближе, и толпа, скандировавшая "Синанджу", остановилась по одному ее слову.


Она заговорила. Чиун перевел для Римо.


"Добро пожаловать, Мастер синанджу. Наши амбиции заключались в ожидании возвращения твоего устрашающего великолепия. О, Устрашающее Великолепие, Боги Лони приветствуют тебя в огне. Мы надеемся на славу твоего величественного присутствия. О, Устрашающее Великолепие, трон Лони снова будет в безопасности, потому что ты соизволил появиться среди нас ".


"Они действительно говорят о тебе такие вещи, Чиун?" спросил Римо уголком рта.


"Так цивилизованные люди приветствуют Мастера синанджу", - сказал Чиун, последний мастер синанджу.


"Дерьмо", - сказал Римо Уильямс, бывший полицейский из Ньюарка.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Генерал Уильям Форсайт Батлер взял напрокат автомобиль в аэропорту Вашингтона, округ Колумбия, когда его самолет приземлился там, и тихой ночью выехал в сторону Норфолка, штат Вирджиния.


Воздух был сладок от горячих запахов весны, и он ехал, включив кондиционер и открыв окна, прислушиваясь к пейзажам, ощущая их красоту вокруг себя.


Как давно эти первые рабы ступили на эту землю? Возможно, они путешествовали по этой же дороге? Конечно, тогда это была не более чем дорожка для телег. Возможно, богатая почва, попавшая им между пальцев ног, согрела и приветствовала их, и они подумали так, как когда-то думал Батлер: что земля богата и хороша. Возможно, после поездки, полной беспредельной жестокости, они почувствовали, что попали во что—то хорошее - растущую, плодородную землю, где они могли бы построить полноценную и приносящую удовлетворение жизнь. Принцы Лони думали бы именно так. И вместо счастья и самореализации они нашли только цепь и кнут и залитые солнцем дни изнурительного труда на полях, труда, не облегчаемого высвобождением юмора, семейным кругом; медленным, ленивым забвением счастья.


Когда-то лони были гордым народом. Сколько из них пытались изменить свою судьбу, сначала урезонив белоглазых скотов, затем сбежав, затем подняв восстание?


Батлер подумал о них, а затем о том, во что превратились порабощенные и избитые лони даже на своей родной земле.


Он сильнее надавил на педаль газа. В Норфолке он поехал на оживленную городскую набережную и припарковал свою машину на теперь уже неконтролируемой парковке возле небольшой развлекательной галереи. Еще до того, как он вышел из машины, все вокруг было пропитано водянистостью и запахом соли и древесины. Он чувствовал, как это проникает в мягкие шелковые волокна его светло-голубого костюма, когда он шел по прибрежной улице.


Он остановился возле причалов и оглядел улицу, мерцающую неоновыми огнями на полмили в каждую сторону. Его человек мог находиться в одном из трех мест.


В первом баре был холодный кондиционированный воздух, и он почувствовал, как пот на его теле высох почти сразу, как только он переступил порог. Это был бар для моряков. Бар для белых моряков. Таверна была заполнена моряками, их одежда, татуировки, обветренный, но еще не загорелый вид их лиц и рук выдавали их род занятий. Головы повернулись к нему, когда он стоял в дверях, понимая, что совершил ошибку и это был не тот бар, который он искал, но решив вести себя как свободный человек, сначала оглядывая бар, затем столики, изучая лица.


"Эй, ты", - позвал бармен. "Это частный бар".


"Да," сказал Дворецки. "Я кое-кого ищу, босс".


"Ну, здесь ты его не найдешь".


"Не на него, босс. На нее. Может быть, ты ее видишь? Крупная блондинка с большими сиськами. Одето в маленькое, короткое, красное платье, высоко облегающее красивую, изящную, теплую попку, - Он ухмыльнулся, показывая зубы.


Бармен зашипел.


Батлер сказал: "Не бери в голову, босс. Ее здесь нет. Но если она войдет, скажи ей, чтобы тащила свою белую задницу домой, потому что ее мужчина хорошенько отшлепает ее, если она этого не сделает. Ты скажи ей, что она не сразу доберется домой, и она больше не получит здесь ничего из этого хорошего, - сказал Батлер, поглаживая пах своих брюк.


Раздалось несколько приглушенных бормотаний. Губы бармена все еще шевелились, готовясь заговорить, но прежде чем он смог заговорить, Дворецки повернулся и вышел на улицу, позволив тяжелой двери из дерева и стекла захлопнуться за ним.


Он остановился здесь, на тротуаре, и рассмеялся, полным, раскатистым смехом, который, как могло определить только тренированное ухо лингвиста, был перемежен характерным для Лони гневным хрипом.


Затем Дворецки повернулся и пошел прочь вниз по кварталу. Больше не было так невыносимо жарко. Тепло приятно ощущалось на его коже.


Вторая таверна прошла без происшествий, но пустая, и он нашел своего человека в третьем салуне, в который вошел. Мужчина сидел сзади, его лицо цвета кофе с молоком выделялось на фоне темно-синей, сшитой на заказ габардиновой униформы. Несмотря на жару, на нем была его плетеная куртка и плетеная шапка с утиным козырьком, украшенная золотыми нитками по тулье и козырьку.


В баре было шумно от чернокожих моряков, и никто не поднял глаз, когда вошел Батлер, и не обратил особого внимания на чернокожего чувака в светло-синем костюме. Пока он шел вдоль бара, матросы дважды предлагали ему выпить, и он отказывался от них, как он надеялся, милостивым покачиванием головы, и, наконец, подошел к столику, за которым сидел корабельный офицер и пил в одиночестве, поставив перед ним бутылку скотча "Катти Сарк".


Офицер поднял глаза, когда Батлер опустился на сиденье.


"Здравствуйте, капитан", - сказал Батлер.


"Что ж, полковник Батлер", - сказал мужчина. "Как приятно вас видеть". Его язык немного распух во рту; он слишком много выпил, с отвращением понял Батлер. "Это было давно".


"Да, - сказал Батлер, - но теперь мне нужны ваши услуги".


Офицер корабля мягко улыбнулся, наполняя свой старомодный бокал до краев "Катти Сарк". Он понюхал дымчатый скотч, поднес его ко рту, а затем начал глотать его плавно, медленно.


Он остановился, когда стакан был наполовину пуст. "Ну конечно", - сказал он. "Та же договоренность?"


Дворецки кивнул.


Та же договоренность означала выплату 5000 долларов наличными капитану зарегистрированного в Либерии танкера. По крайней мере, такова была вежливая фикция, которую поддерживали Батлер и капитан судна. Полная правда заключалась в том, что "та же договоренность" означала, что жена капитана, мать и дети, которые жили в Бусати, продолжат жить там и не окажутся мертвыми в канаве. Этот вопрос был прояснен на первой встрече Батлера с капитаном десять месяцев назад; он больше никогда не поднимался, поскольку в этом не было необходимости. Капитан вспомнил.


"Однако, - добавил Дворецки, - на этот раз будет небольшая разница". Он оглядел комнату, чтобы убедиться, что никто не смотрит и не подслушивает. Маленький бар наполнился душераздирающим визгом музыкального автомата. Успокоенный, Дворецки сказал: "Две женщины".


"Двое?" - переспросил капитан.


Батлер улыбнулся. "Двое. Но один не завершит путешествие".


Капитан пригубил свой напиток, затем снова улыбнулся. "Понятно", - сказал он. "Понятно". Но он не понимал, почему он должен перевозить двух женщин за ту же цену, которую ему заплатили за перевозку одной. И все же он также не видел, как он мог поднять эту тему перед Батлером, не рискуя получить серьезные неприятности. И снова он сказал: "Я понимаю".


"Хорошо", - сказал Дворецки. "Когда вы отплываете?"


Капитан взглянул на часы. "Пять часов", - сказал он. "Как раз перед рассветом".


"Я буду там", - сказал Дворецки. Он встал из-за стола.


"Выпьете со мной, полковник?" спросил капитан.


"Извини, нет. Я никогда не пью".


"Очень жаль. Я должен был думать, что ты бы так и сделал. Это делает жизнь намного проще".


Батлер положил свою большую руку на стол и наклонился к офицеру. "Вы не понимаете, капитан. Ничто не может быть проще, чем моя жизнь сейчас. Или более приятным".


Капитан кивнул. Батлер на мгновение замолчал, почти ожидая комментария, но когда ничего не последовало, он оттолкнулся от стола, повернулся и ушел.


Следующей остановкой Батлера был мотель на окраине города, где он снял комнату под именем Ф. Б. Уильямса, предъявив удостоверение личности на это имя, заплатив наличными и отвергнув попытки клерка мотеля завязать с ним разговор.


Дворецкий проверил комнату. Дверные замки его удовлетворили. Он бросил свою маленькую дорожную сумку на кровать и вернулся к машине.


В течение часа он колесил по улицам Норфолка в поисках человека. Это должен был быть человек особого типа.


Наконец, он нашел ее. Она была высокой гибкой блондинкой с пепельными волосами. Она стояла на углу возле светофора в освященной веками манере шлюх всего мира — готовая перейти улицу, если появится полицейская машина, но готовая стоять там вечно, если не появится шумиха, или, по крайней мере, до тех пор, пока не появится подходящий мужчина на подходящей машине.


Батлер увидел ее, быстро объехал на арендованном "Бьюике" вокруг квартала, затем рассчитал время так, чтобы затормозить перед ней, когда на светофоре загорелся красный.


Девушка посмотрела на него через лобовое стекло, и Батлер нажал кнопку, открывающую двери автомобиля. Тяжелый щелкающий звук был еще одним универсальным сигналом. Девушка подошла, оперлась на дверцу и просунула голову в открытое окно, сначала осторожно заглянув на заднее сиденье. Она была примерно подходящего роста и возраста, предположил Дворецки. Окраска тоже выглядела примерно так, как надо.


"Хочешь повеселиться?" спросила она.


"Конечно", - сказал Батлер.


"Спустись за 15 долларов, сразу за 25 долларов".


"Вы уезжаете на всю ночь?" Спросил Батлер. Ему показалось странным, что слова и фразы, произнесенные на улице, вспомнились ему так легко, как будто они никогда не выходили у него из головы.


"Не-а", - сказала девушка. "Вся ночь - сплошные неприятности".


"Триста долларов сделают это приятнее?" Спросил Батлер, зная, что сумма возмутительная и на нее могли бы нанять лучших из любых трех девушек в квартале.


"У тебя есть три сотни?"


Дворецки кивнул.


"Давайте посмотрим на это".


"Садись, и я тебе покажу".


Девушка открыла дверцу и скользнула на переднее сиденье рядом с Батлером. Загорелся зеленый свет, он завернул за угол и притормозил возле круглосуточного книжного киоска.


Батлер достал из кармана бумажник и достал три стодолларовые купюры, убедившись, что девушка рассмотрела оставшуюся в кошельке толстую пачку банкнот. Он поднял все три перед девушкой.


"Оплата вперед", - осторожно сказала она.


"Двести сейчас", - сказал он. "Ты можешь припрятать это. Остальные сто позже".


"Почему тебе так не терпится?" спросила она.


"Послушай. Я не урод. Никаких плетей, ничего подобного. Мне просто нравятся белые женщины. Если ты будешь добр ко мне, в этом есть еще сотня вещей, о которых никто не должен знать ".


Она снова посмотрела на лицо Батлера, на этот раз сурово, очевидно пытаясь отнести его к одной из своих опасных категорий легавых, уродов и драчунов, но он не соответствовал. "Хорошо, - сказала она, - подожди здесь. Я собираюсь оставить двести долларов и сразу вернусь".


Дворецки кивнул. Он не доверил бы проститутке скрыться из виду ни по какой причине, кроме денег, поэтому он взял за правило показывать ей всю наличность в своем кошельке, и он знал, что ее маленький мозг уже работал сверхурочно, пытаясь придумать, как вытянуть из него больше, чем уже обещанные четыреста долларов. Она вернется, как только отдаст двести своему сутенеру.


Три минуты спустя она вернулась и, скользнув на переднее сиденье, схватила его.


"Меня зовут Тельма", - сказала она. "А у тебя какое?"


"Саймон", - сказал он. "У меня уже есть комната". Он защелкнул дверные замки и уехал.


Десять минут спустя они были в номере мотеля Батлер. Двадцать минут спустя она была связана, с кляпом во рту, накачанная наркотиками и лежала на полу за кроватью, невидимая из окна и вне досягаемости телефона. Последнее было ненужной предосторожностью, потому что она будет отсутствовать остаток ночи


Дворецки взглянул на нее еще раз, прежде чем покинуть комнату, и остался доволен. Размер был подходящим; цвет волос примерно соответствовал. Это было бы не идеально; это, конечно, не могло бы никого обмануть на слишком долгое время, но этого должно хватить. Это позволило бы выиграть достаточно времени.


Он насвистывал, выезжая через (жаркий город на холмы богатой Вирджинии, где охотятся на лис.


Он проехал по дороге три раза, прежде чем нашел поворот на длинную извилистую дорогу, которая вела к поместью Батлера. Потушив фары и немного посидев в темноте, он смог разглядеть главный дом высоко на холме, в двухстах ярдах от дороги. Он решил не подъезжать; вероятно, проезжая часть была подключена к сигнализации. Он медленно проехал по шоссе еще сотню ярдов, нашел глубокую обочину с дороги, прикрытую навесом деревьев, и въехал туда.


Он закрыл машину, проверил карманы, чтобы убедиться, что все необходимое на месте, а затем направился через подстриженные газоны поместья Батлеров к большому дому на холме, держась поближе к линии деревьев на северной оконечности поместья.


Пока он бежал вприпрыжку, он взглянул на светящийся циферблат своих наручных часов. Время поджимает, но все еще достаточно.


От травы исходила влажная прохлада, которая окутывала его при движении, и он представил себя в прежние времена, бредущим босиком по этим холмам, одетым, возможно, в костюм обезьяны, приносящим напитки Массе во внутренний дворик. Когда это случилось? Когда он начал так ненавидеть?


Он двигался ритмичной рысью, его гигантское атлетическое тело раскачивалось свободно и непринужденно, как раньше на покрытых травой футбольных полях, когда он выступал в большом вольере под открытым небом за "уайт", которым посчастливилось иметь друга, который мог помочь им приобрести абонементы на сезон.


Неважно, когда он начал ненавидеть. Он ненавидел. Этого было достаточно для ответа, но потом он вспомнил. Кинг-Конг был причиной его ненависти.


У Батлера был особенно ожесточенный спор со своей сестрой, он вышел в Нью-йоркскую ночь и каким-то образом оказался на бесплатной лекции о расизме ~ в Новой школе социальных исследований.


Лектор был одним из той бродячей группы преподавателей, не занимающихся преподаванием, которые делают заголовок с одним интересным, пусть и ошибочным утверждением, а затем выдаивают из него деньги за лекции в кампусах в течение следующих двадцати лет. Лектор начал говорить о расизме в фильмах, делая неподтвержденные выводы на основе неподтвержденных данных, под нарастающие аплодисменты двухсот человек, в основном белых, в аудитории.


Затем свет в доме потускнел, и на экране начали демонстрироваться фрагменты старого классического фильма "Кинг-Конг". В течение пяти минут гигантская обезьяна терроризировала Фэй Рэй в джунглях, затем взбиралась на Эмпайр Стейт Билдинг с ней в своей гигантской руке, затем стояла там на крыше здания, пока его не сбили истребители.


Спикер, казалось, хотел совместить темноту аудитории с отсутствием света в своем собственном анализе.


Кинг-Конг, по его словам, был всего лишь тонко завуалированной атакой создателей фильма "While" на сексуальность чернокожих, потворством страху деревенщины перед могущественным чернокожим мужчиной. Плотоядные выражения лица Кинг-Конга, когда он поднял белую девушку в своей гигантской черной руке; его бессмысленные, безудержные, непоколебимые поиски ее, которые олицетворяли мифическую похоть чернокожих мужчин к белым женщинам; и дешевый символический конец, когда Кинг-Конг был сбит, повиснув на фаллическом символе здания в виде башни, что означало, что чернокожий мужчина будет убит своим эрегированным фаллосом, — все это было приведено оратором в качестве доказательств.


Батлер обвел взглядом аудиторию, головы кивали вверх и вниз в знак согласия.


И это были либералы, подумал он, лучшая надежда чернокожих в Америке — и ни один из них ни на мгновение не усомнился в их собственной готовности приравнять гигантскую киношную обезьяну к черному человеку. Неужели в школах больше не преподают антропологию? Неужели они ничему не учат? Обезьяна была волосатой, а чернокожие - безволосыми. У чернокожих были толстые губы, но у обезьян их вообще не было. И все же эти психи могли поверить, что люди сочтут чернокожих и обезьян взаимозаменяемыми. Почему они могли верить в это о других, если на самом деле не знали этого о себе?


И предполагалось, что это лучшее, что могла предложить Америка.


Батлер покинул аудиторию, убежденный оратором только в одном: его сестра была права, а он ошибался. Потребуется конфронтация и, возможно, насилие, чтобы получить то, что чернокожий человек заслужил в Америке.


Батлер пытался. Затем последовал тот визит в деревню лордов, когда Уильям Форсайт Батлер понял, что вернулся домой. Он слышал легенду о лони и знал, что он — он один — может стать спасителем этой легенды, что он может использовать Лони, чтобы захватить власть в Бусати и показать, что черный человек может сделать с правительством, если дать ему хотя бы половину шанса.


Теперь он был в доме. Там было темно и тихо. Он был рад, что там не было собак. Вилли Батлер боялся собак.


Он остановился у стены дома, оглядываясь по сторонам и вспоминая план этажа, который ему обрисовал исследователь, который нашел его в Библиотеке Конгресса, в разделе "Исторические дома Вирджинии". Комната девушки должна была находиться на втором этаже справа по фасаду, Он посмотрел вверх. Решетка, скрытая виноградными лозами, покрывала фасад большого здания. Он надеялся, что тонкое дерево выдержит его вес.


Батлер проверил это, потянувшись вверх, схватив правой рукой кусок дерева и оторвав ноги от земли.


На мгновение он повис там, подвешенный за правую руку; дерево было прочным. Он тихо проворчал что-то себе под нос, а затем начал взбираться по решетке, как по лестнице. Окно в спальне на втором этаже было не заперто и слегка приоткрыто вверху. Внутри он мог слышать слабое жужжание центрального кондиционера, вдыхающего прохладу в комнату.


Ночь была черной, как железнодорожный туннель в полночь, и внутренняя часть спальни, казалось, была ярко освещена маленькой лампой, встроенной в выключатель возле двери.


В постели, под блестящей простыней, он мог разглядеть женскую фигуру. Это, должно быть, Хиллари Батлер.


Держась одной рукой за решетку, Дворецки медленно поднимал нижнее окно, пока оно полностью не открылось. Затем он осторожно вошел в комнату, его ботинки глубоко утопали в плюшевом бархатном ковре, покрывавшем пол. Он остановился, осторожно втягивая воздух через нос, стараясь не издавать ни звука, затем двинулся к кровати, к изножью, за бортик. Теперь он мог видеть лицо девушки. Это была Хиллари Батлер, спавшая мечтательным сном человека, умиротворенного миром. То, что она спала в этой комнате с кондиционером, под этой атласной простыней, потому что ее предки перевозили мужчин, женщин и младенцев через океан в трюме вонючего, кишащего крысами корабля, казалось, совсем не нарушало ее сон. Батлер ненавидел ее.


Он отступил назад и достал из кармана маленький пакет, завернутый в фольгу. Осторожно надавил на верхушку, чтобы сломать герметичную упаковку.


Характерный запах хлороформа поднимался из упаковки в его ноздри. Из пакета он вытащил плотный марлевый тампон, пропитанный наркотиком, и осторожно положил фольгу обратно в куртку.


Он быстро двинулся вперед. Он встал рядом с девушкой и переложил тампон с хлороформом в правую руку. Затем он наклонился и закрыл тампоном нос и рот девушки. Хиллари Батлер резко выпрямилась в постели, и крупный мужчина навалился на нее всем телом, чтобы удержать ее неподвижно. Несколько секунд она билась с широко открытыми и потрясенными глазами, пытаясь разглядеть нападавшего, но смогла увидеть только отблеск света, отражающийся от золотого кольца-цепочки на руке, закрывавшей ее лицо. Ее биение замедлилось. Наконец, она успокоилась.


Дворецки встал и посмотрел вниз на девушку без сознания. Он положил блокнот ей на лицо и методично начал обыскивать комнату.


Он тщательно осмотрел шкаф для одежды, который занимал всю стену, рассматривая платья и отвергая их, пока не нашел одно - бело-голубую трикотажную рубашку с этикеткой ручной работы от эксклюзивного нью-йоркского кутюрье. Прежде чем закрыть шкаф, он убедился, что остальная одежда аккуратно развешана. На туалетном столике он увидел шкатулку для украшений из полированного черного дерева. Он сунул руку внутрь и схватил горсть украшений, поднес их к маленькому ночнику в комнате и, осмотрев, достал золотой браслет с гравировкой и пару сережек с драгоценными камнями. Остальное он вернул в коробку.


Батлер закатал бело-голубое платье и засунул его за пояс брюк. Драгоценности перекочевали во внутренний карман пиджака.


У кровати он снял прокладку с хлороформом с лица девушки, положил ее обратно в карман, затем поднял девушку одной мускулистой рукой, неся ее подмышкой, как свернутый набор чертежей, и вернулся к окну.


С легкостью, которая удивила его самого, он понес девушку вниз. Все еще держа ее под мышкой, он направился к линии деревьев и направился обратно к проезжей части, где ждала его машина.


Он бросил маленькую богатую девочку на пол на заднем сиденье машины, накрыл ее одеялом и затем быстро уехал. Он не хотел, чтобы его остановили полицейские, интересующиеся, что чернокожий на арендованной машине делал в этой части округа почти в три часа ночи.


Припарковавшись на стоянке мотеля перед своим номером, Батлер приложил свежий тампон с хлороформом к лицу Хиллари Батлер, затем зашел в свой номер, где проститутка все еще была без сознания.


Он одел ее в бело-голубое платье Хиллари Батлер, затем надел украденные украшения. Браслет-оберег с гравировкой на обороте. "Хиллари Батлер от дяди Лори". Серьги. Они были сделаны для проколотых ушей. Уши шлюхи не были проколоты. Батлер выругался себе под нос. Черт возьми, совсем как у белой сучки, не иметь дырок там, где ты хотел, чтобы они были. Он проткнул кончиком одной серьги мясистую мочку бессознательной девушки, которая даже не пошевелилась, несмотря на то, что капли крови стекали по ее уху из маленькой дырочки. Он закрепил серьгу сзади с помощью небольшого фиксатора, затем таким же образом закрепил другую серьгу.


Батлер развязал веревки девушки и спрятал их в свой маленький чемодан. Из заднего отделения сумки он вытащил два тяжелых пластиковых пакета коричневого цвета, по форме похожих на армейские вещевые мешки.


Он запихнул проститутку в один из них. Сумка закрывалась сверху металлическими защелками, но в крышке было достаточно щели для проникновения воздуха. Генерал Уильям Форсайт Батлер отнес вторую сумку на парковку. Поблизости никого не было видно. На стоянке были припаркованы только три машины, и эти помещения были затемнены, их обитатели, вероятно, спали. Батлер открыл заднюю дверцу "Бьюика", сунул руку внутрь и начал перекладывать Хиллари Батлер в пакет. Он обращался с ней без нежности, порвав бретельку ее легкой нейлоновой ночной рубашки. Платье соскользнуло вниз, обнажив кремово-белую грудь хорошей формы. Батлер положил свою черную руку на ее грудь, ощущая ее тепло, глядя в тусклом свете на контраст между ее кожей и своей. Он злобно ущипнул кончик груди, и девушка вздрогнула в оцепенении. Он поморщился про себя, когда отпустил ее. Привыкай к этому, милая, подумал он. Там, откуда это пришло, будет еще больше. Твоей семье нужно оплатить счет трехсотлетней давности, и оплата придет прямо из твоей прекрасной белой шкуры.


Батлер закрыл сумку на защелки, затем, еще раз оглядев стоянку, проскользнул обратно в свою комнату, поднял сумку с уличной девушкой и отнес ее обратно к машине. Он швырнул ее на заднее сиденье, прямо на Хиллари Батлер.


Затем он вынес все из комнаты и ушел, очистив все дверные ручки от отпечатков пальцев и оставив ключ в двери комнаты.


Пятнадцать минут спустя его арендованная машина была припаркована на черной неосвещенной улице, всего в сотне ярдов от пирса, где либерийское грузовое судно сейчас оживало, готовясь к отплытию.


Батлер запер двери своей машины и отправился на поиски капитана. Он нашел его на мостике корабля и прошептал ему несколько слов.


Капитан подозвал к себе моряка и тихо с ним поговорил. "Ваши ключи", - спросил капитан у Батлера. Батлер отдал их моряку, который отвернулся.


Десять минут спустя он был на причале под кораблем с большим паровым сундуком на погрузчике.


"Отнеси этот сундук в мою каюту", - сказал капитан другому матросу, который сбежал по сходням и помог другому втащить тяжелый сундук на борт.


Батлер подождал несколько минут, затем отправился в капитанскую каюту.


Сундук аккуратно стоял посреди пола. Дворецки открыл его и грубо выдернул пластиковый пакет из сундука. Он открыл зажимы сверху, заглянул внутрь и увидел проститутку в бело-голубом платье Хиллари Батлер. Он осторожно потянул пластиковый пакет вниз, пока лицо и плечи девушки не оказались свободными.


Батлер оглядел каюту. На маленьком столике возле большой кровати капитана стояла бронзовая статуэтка длиной четырнадцать дюймов. Батлер взвесил ее в руке. Она была достаточно тяжелой.


Он вернулся и опустился на колени рядом с лежащей без сознания шлюхой. Какой умиротворенной она выглядела, подумал он, поднимая тяжелую статуэтку над головой и с силой молотка обрушивая ее на лицо девушки.


Батлер действовал тщательно. Он выбил ей зубы, сломал лицевые кости и для пущей убедительности сломал одну из костей ее левой руки.


Он встал, слегка отдуваясь от напряжения. Ковер на полу был забрызган кровью, и капитан, как мог, вытер его полотенцем из личной ванной комнаты, а затем начисто вымыл статуэтку. Он заметил что-то похожее на пятна крови, въевшиеся в узор звеньев его золотого кольца, и тщательно промыл его под струей воды.


Дворецки засунул мертвую девушку обратно в сумку, но оставил ее на ковре посреди пола. Прежде чем покинуть комнату, он проверил, жива ли Хиллари Батлер в ее пластиковой клетке, затем захлопнул крышку тяжелого багажника.


Вернувшись на мостик, Батлер отозвал капитана в сторону. Из внутреннего кармана пиджака он достал конверт, в котором было 5000 долларов сотнями.


"Вот", - сказал он. "Ваша плата".


Капитан положил его в карман, а затем снова посмотрел на Дворецки с мягким открытым лицом.


"Что мне сделать на этот раз, чтобы заслужить это?"


"На полу вашей каюты есть сумка", - сказал Батлер. "Когда ваше судно будет находиться в пути десять минут и все еще темно, выбросьте ее содержимое за борт. Было бы лучше, если бы вы сделали это сами. Ваша команда не должна знать ".


Капитан кивнул.


"И в твоей комнате есть сундук. Внутри есть еще одна сумка с другим набором содержимого. С этим ты выполнишь нашу обычную процедуру, передав сундук моему человеку, который встретит тебя в твоем следующем порту. Он доставит его самолетом в Бусати ".


"Понятно", - сказал капитан.


Дворецки полез в карман и достал полдюжины упаковок из фольги с прокладками из хлороформа. "Возьмите это", - сказал он. "Они могут помочь сохранить ваш груз… скажем, податливым".


Капитан сунул пакеты в карман "Спасибо. Кстати, - сказал он с легкой улыбкой в уголках рта, - Могу я воспользоваться этим грузом?"


Глава администрации Бусати на мгновение задумался, подумал о Хиллари Батлер, подумал о ее теплой белой груди, подумал о ее следующем доме в доме за перламутровой кнопкой на двери и покачал головой. "Не в этот раз, капитан", - сказал он. Хиллари Батлер была последней, и случайное изнасилование просто не годилось. В этом было просто недостаточно ужаса, по крайней мере, не для того, чьи предки дали его предкам рабское имя. Ничего, кроме группового изнасилования под его личным наблюдением, было бы достаточно. Для начала.


"Извини", - сказал он.


Капитан пожал плечами.


"Теперь не забудь со второй сумкой", - сказал Батлер. "Через десять минут в море выбросьте ее. Течение должно прибить ее к берегу где-то завтра".


"Все будет так, как вы говорите, полковник".


"О, кстати, теперь это общее занятие. Меня повысили".


"Я уверен, что ты достоин".


"Я стараюсь быть", - сказал Батлер.


Он взял ключи от машины, легкой рысцой спустился по трапу и вернулся к своей машине. Впервые с тех пор, как он прибыл в Америку, он включил кондиционер на полную мощность.


Два часа спустя он вернулся на самолете 707, направляясь домой в Бусати.


Последнее имя в его списке, подумал он. Легенда становилась явью.


На мгновение случайная мысль об американце Римо и пожилом азиате возникла у него в голове, но он отбросил ее. К настоящему времени они либо уже покинули Бусати, либо находятся под охраной войск, и в этом случае он позаботится о том, чтобы их выслали из страны навсегда. Воплощение легенды о Лони должно было принадлежать ему одному.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


"Когда-то мы жили во дворцах. Наши здания простирались до облаков. Наша земля была богатой, и мы жили в мире".


Девушка отвернулась от Римо, который лежал на спине на пригорке, жуя травинку. "И теперь это наш мир", - с горечью сказала она, обводя рукой поле своего зрения. "Земля соломенных хижин и нищеты, невежества и болезней. Земля, в которой хауса охотятся на нас, как на дичь. Мы - народ, из мужчин которого выросло мужество, подобно тому, как в корове вырабатывается способность давать молоко ".


Римо повернулся на левый бок, чтобы посмотреть на девушку. Она была высокой и гибкой, и ее силуэт на фоне белого дневного неба Африки казался чернее, чем была ее темная кожа. На ней было только короткое белое одеяние, похожее на греческую тогу, но его очертания тоже казались темными на фоне раскаленного белого неба. Она стояла спиной к Римо, а прямо перед ней, у подножия холма, он мог видеть маленький неряшливый лагерь, который теперь олицетворял некогда великую Империю.


"Могло быть и хуже", - сказал Римо.


"Как?" Девушка повернулась, подошла к Римо и плавным грациозным движением соскользнула на траву рядом с ним. "Разве это могло быть хуже для моего народа лони?"


"Поверьте мне на слово", - сказал Римо. "Вы жалуетесь, что цивилизация как бы прошла мимо вашего народа. Что ж, вы ничего не упустили. Я родом из того, что они называют цивилизацией, и мне здесь больше нравится. По крайней мере, если ты держишься подальше от хауса, у тебя есть хоть какой-то покой ".


Он потянулся вперед и взял ее левую руку в свою. Она невольно отпрянула от него, затем попыталась расслабиться, но Римо отпустил ее руку. Принцессы Империи Лони были девственницами до замужества; они не знали мужчин, и ни один мужчина не входил к ним, пока это не было предписано церемонией и обычаем. Вероятно, это была первая мужская рука, которая когда-либо коснулась прекрасной руки художника принцессы Саффы из империи Лони.


"Не отпускай меня", - сказала она. "Твоя рука согревает. И ты прав, здесь спокойно. Но покой подобен дождю. Это приятно, но постоянно испытывать давление на себя - совсем другое дело ".


Она взяла руку Римо в свою и на мгновение замолчала, словно шокированная собственной смелостью. "Ты, например", - сказала она. "Ты лежишь здесь сейчас, сосешь траву, как корова, и говоришь о том, как прекрасен мир, и ты знаешь, что, как только сможешь, ты вернешься в этот мир, который ненавидишь".


Римо ничего не сказал; она была права. Когда он найдет и освободит рабынь и узнает, что случилось с Джеймсом Форсайтом Липпинкоттом, он уедет.


"Мог бы я остаться, если бы захотел?" наконец он сказал.


"Я не знаю. Легенда умалчивает".


"О, да. Легенда".


С тех пор как они с Чиуном впервые прибыли сюда два дня назад, они почти ничего не слышали, кроме легенды. Чиун был установлен вместе с семью паровыми сундуками в самой лучшей хижине с соломенной крышей, которую мог предложить Лони. Принцесса Саффа, которая управляла этим лагерем, пока две ее младшие сестры-принцессы управляли двумя другими лагерями лони на близлежащих холмах, съехала, чтобы освободить место для Чиуна.


"Черт возьми, Чиун, это неправильно", - сказал тогда Римо. "Переезжай в какое-нибудь другое место вместо того, чтобы перевозить людей".


"Неправильно?" Спросил Чиун. "Что неправильно?" Что народ Лони не должен чтить человека, который преодолел тысячи миль по морям, чтобы вернуть долг многовековой давности и вернуть их к власти? Они не должны уступать хижину человеку, который подарит им дворцы?"


"Да, но перевозить их принцессу?"


"Принцесса? Внезапно ты стала роялисткой. Тогда запомни это. Принцессы, принцы, короли и королевы приходят и уходят. Но есть только один Мастер синанджу".


"Поговорим о том, что миру повезло", - саркастически заметил Римо.


"Да, миру повезло, что у него есть такой. Но еще больше повезло вам, кому было позволено погреться в тепле великолепия Хозяина".


И вот Чиун переехал в хижину принцессы Саффы.


Однако в знак тихого протеста Римо отказался. Он настоял на том, чтобы переехать в одну из хижин поменьше в деревне. В первую ночь ему было холодно. Во вторую ночь он промок. Утром третьего дня он вошел в хижину Чиуна со своим одеялом в руке.


"Я подумал, что тебе может быть одиноко", - сказал Римо, - "поэтому я решил переехать, чтобы составить тебе компанию".


"Я рад, что ты так много думаешь обо мне", - сказал Чиун. "Но, пожалуйста, я бы не хотел, чтобы ты делал что-то вопреки своим принципам".


"Нет, все в порядке, Чиун. Я принял решение. Я останусь".


"Нет", - сказал Чиун. "Я настаиваю".


"Извини, Чиун, я не ухожу. Я собираюсь остаться здесь и составить тебе компанию, нравится тебе это или нет".


"Ты уезжаешь сию же минуту", - сказал Чиун, а затем созвал всю деревню Лони, чтобы при необходимости силой увезти Римо. Когда Римо крался обратно в свою маленькую глинобитную хижину, он слышал, как Чиун объясняет у него за спиной: "Иногда ребенок забывается, и ему нужно напоминать о его месте. Но он молод и еще научится".


Римо поднялся на холм, и принцесса Саффа последовала за ним. Она пришла, чтобы утешить его.


"Да, легенда", - повторил Римо. "Послушай, ты умная девочка. Ты действительно веришь, что лони вернутся к власти, потому что Чиун здесь?"


"Не только Маленький отец", - сказала она. "Ты тоже здесь, и ты часть легенды". Она раскрыла его ладонь и притворилась, что изучает ее. "Скажи мне, когда ты умер?" Она засмеялась, почувствовав, как на мгновение напряглась рука Римо. "Видишь, - сказала она, смеясь. "Легенда говорит только правду".


"Тебе лучше рассказать мне об этой легенде", - попросил Римо. Он был счастлив, что она все еще держалась за его руку.


"Когда-то, - начала она, - много лет назад жил Хозяин из-за моря. И поскольку он был на стороне лони, лони были великим и справедливым народом. Они жили в мире; они никому не причиняли несправедливости. В древние времена, по вашему календарю, величайшие библиотеки мира, как говорили, находились в Александрии на земле Египетской. Но величайшее из всех было в Тимбукту, и это была библиотека Лони. Это правда, то, что я тебе говорю, Римо, ты мог бы посмотреть это. И именно Империя Лони подарила миру железо. Это тоже правда. У нас были люди, которые могли восстановить поврежденные глаза; у нас были врачи, которые могли исцелить тех, у кого был поврежден мозг; все это было у лони и они делали, и мы были великим народом, благословленным Богом.


"О Хозяине говорили, что лони отдали ему свою храбрость на хранение, в то время как они использовали свои головы для науки, а затем руки для искусства. А потом этот Хозяин из-за моря ушел, и лони, которые полагались на него, были побеждены низшим народом, и наша империя была потеряна. Наши лучшие мужчины и женщины были проданы в рабство. За нами охотились и выслеживали, как животных, пока мы не отступили, всего три небольшие группы, которые остались, в эти холмы, где вы сейчас нас находите и где мы прячемся от наших врагов.


"Но этот Хозяин послал весточку через годы, через моря и горы, что однажды он вернется. Он приведет с собой человека, который побывал в шкуре смерти, человека, чья предыдущая жизнь закончилась, и этот человек встретится в смертельной схватке со злым человеком, который будет держать лони в цепях. Это ты, Римо, и это правда, которую я тебе говорю ".


Римо поднял глаза и увидел, что темные глаза принцессы Саффах были полны печали.


- В легенде сказано, выиграю я бой или проиграю? - Спросил Римо.


"Нет", - сказала она. "Легенда умалчивает. Но в ней говорится о том, что должно произойти. Дети Лони должны вернуться домой. И если вы победите, лони снова будут править землей, и дети смогут ходить по улицам, и слепые снова смогут прозреть ".


"Звучит так, будто я делаю всю работу", - сказал Римо. "Что говорится в легенде о Чиуне? Он делает что-нибудь, кроме того, что лежит в твоей хижине внизу, как Генрих Восьмой?"


Принцесса Саффах рассмеялась, и улыбка вернула красоту ее точеному лицу. "Ты не должен плохо отзываться о Маленьком Отце. Столетия лишений изменили народ Лони. Там, где когда-то мы были добры, теперь мы мстительны. Там, где когда-то у нас было милосердие, теперь у нас есть злоба; там, где любовь, теперь ненависть; там, где храбрость, теперь трусость. Написано, что Мастер очистит народ лони в ритуале священного огня. В этом огне он вернет Лони добродетель, которая когда-то принадлежала им, чтобы они снова могли править этой землей. Маленький Отец может погибнуть при выполнении этого задания, вот почему мы его так почитаем ".


Римо перевернулся и заглянул в глубокие глаза Саффах. "Погибнуть?"


"Да. Так написано. Пламя может поглотить его. Он очень великий человек, раз вернулся к нам, зная, что здесь он может услышать, как часы пробьют час его смерти".


"Чиун знает об этом?"


"Конечно", - сказала Саффах. "Он Хозяин, не так ли? Разве ты не слышала его слов, когда он впервые прибыл? Нет, конечно, нет, вы бы не поняли, потому что он говорил на языке лони. Но он сказал: "Я проделал этот долгий путь из земли Синанджу, чтобы снова оказаться здесь со своими братьями, лони, и положить свое тело на священные угли, чтобы очистить их жизни своей жизнью".


"Он не сказал мне", - сказал Римо. "Он ничего не говорил ни о каком ритуальном огне".


"Он тебя очень любит", - сказала принцесса. "Он бы не стал тебя беспокоить".


"А как насчет тебя, Саффа? Ты веришь в легенду?"


"Я должен, Римо. Я первый в линии наследования короны империи Лони. Моя вера поддерживает веру моего народа. ДА. Я верю. Я всегда верил. Я верил в прошлое, когда к нам приходили другие, и мы думали, возможно, вот, возможно, это и есть искупитель из легенды. Но когда они потерпели неудачу, это была просто их неудача, а не провал легенды. Не так давно приехал другой, и мы поверили, что он может быть тем самым, но теперь, теперь, когда прибыли вы с Маленьким Отцом, мы знаем, что он не был тем самым. Это ты ".


"Мы, кто при смерти, приветствуем тебя", - сказал Римо.


Она наклонилась вперед и спросила, приблизив лицо к его лицу. "Ты веришь в грех, Римо?"


"Я не думаю, что между двумя орангутангами по взаимному согласию что-то не так".


"Я не понимаю". На ее лице появилось выражение недоумения, которое смягчилось, когда она увидела улыбку Римо. "Ты шутишь", - обвинила она. "Ты шутишь. Когда-нибудь ты должен рассказать мне о своей шутке и о том, что она означает ".


"Когда-нибудь я это сделаю", - сказал он. "Нет, я не слишком верю в грех. Я думаю, что грех - это неспособность выполнять свою работу. Больше ничего".


"Я рад, что ты это сказал, потому что, как говорят, для принцессы Лони грех познать мужчину до того, как она выйдет замуж. И все же, Римо, я хочу узнать тебя и хочу, чтобы ты вошел в меня."


"Лучшее предложение, которое я получил сегодня", - беспечно сказал Римо, - "но я думаю, тебе следует подумать об этом еще немного".


Принцесса Саффа наклонилась вперед, прижалась губами к губам Римо и крепко поцеловала его. Она торжествующе откинула голову назад. "Вот так", - сказала она. "Я уже совершила грех, прикоснувшись к мужчине. Теперь, когда придет твое время, у тебя не будет причин не брать меня".


"Когда я буду уверен, что ты готов, - сказал Римо, - никакая причина не смогла бы меня остановить. Но первый долг зовет".


Долг для Римо означал две вещи: освободить девушек в белом доме за железными воротами и выяснить, что случилось с Липпинкоттом


Но принцесса Саффа не смогла дать aim ответов ни на одну из этих проблем, хотя и предположила, что если здесь замешано зло, то, вероятно, это работа генерала Ободе.


"У нас есть друг, - сказала она, - в лагере Ободе. Возможно, он сможет тебе помочь".


"Как его зовут?" Спросил Римо.


"Он твой соотечественник", - сказала Саффа. "Его зовут Батлер".


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


В американских кругах, которые интересовались деятельностью "Четырехсот", было хорошо известно, что Форсайты и Батлеры разговаривали только со своими кузенами, Липпинкоттами, а Липпинкотты разговаривали только с Богом или с кем-либо еще, кто мог соответствовать Его полномочиям.


Итак, когда тело, избитое прибрежными камнями, выбросило на пляж в нескольких милях от Норфолка, штат Вирджиния, это стало большой сенсацией, потому что тело было идентифицировано как тело Хиллари Батлер. Идентификация была произведена по ее сине-белому платью и украшениям с гравировкой, которые были на трупе.


Семья Батлеров прикусила губу, как это обычно делают подобные семьи, и отказалась предаваться домыслам для прессы о том, как их дочь, которая вскоре должна была выйти замуж, умудрилась погибнуть и утонуть в океане.


Семья ненавидела саму идею, но частью рутины при таких случайных смертях было вскрытие.


В тот день окружной судмедэксперт вызвал Клайда Батлера.


"Мистер Батлер, я должен вас увидеть", - сказал доктор.


Батлер с негодованием согласился и назначил встречу с экзаменатором в своем частном медицинском кабинете, где


Прибытие Батлера не привлечет внимания, как это, безусловно, произошло бы в здании администрации округа.


Несмотря на не по сезону весеннюю жару, Батлер был одет в плотный темный костюм в тонкую полоску, когда сидел в кабинете врача лицом к нему через "выкрашенный в коричневый цвет металлический стол.


"Я полагаю, это о моей бедной дочери", - сказал Батлер. "В самом деле, разве мы не прошли через достаточно без ...?"


"В том-то и дело, сэр", - сказал доктор. "Это тело принадлежало не вашей дочери".


Батлер не мог говорить. Наконец, он сказал: "Повтори это".


"Конечно. Мертвая девушка, которую выбросило на берег, не была вашей дочерью".


"Ты уверен в этом?"


"Да, сэр. Проводя вскрытие, я обнаружил, что у девушки, чье тело было найдено, был сифилис. Я незаметно получил записи вашей семьи от вашего врача и дантиста. Это было очень сложно из-за увечий, но теперь я могу без тени сомнения сказать, что прямо сейчас на плите в морге лежит какая-то другая молодая женщина ".


Батлер поморщился от того, что он счел излишне эксплицитной формулировкой доктора.


Он на мгновение задумался, затем спросил: "Ты говорила кому-нибудь еще?"


"Вообще никто. Я хотел сначала поговорить с тобой. Честно говоря, я не знал, могла ли ваша дочь знать эту другую девушку, или исчезновение вашей дочери могло быть как-то связано со смертью этой девушки, или что именно. Справедливо будет сказать вам, что мертвая девушка не утонула. Она была мертва до того, как вошла в воду. Я подумал, что, прежде чем объявлять что-либо, я дам вам шанс объясниться ".


"Вы отлично справились, - сказал Батлер, - и я ценю вашу заботу. Я бы хотел, чтобы вы сделали для меня еще кое-что, если хотите".


"Если смогу".


"Дай мне час, а потом я вернусь сюда. Тогда мы сможем решить, что делать и что говорить".


"Конечно, мистер Батлер. Просто до тех пор, пока мы оба понимаем, что я должен выполнять требования своей должности".


"Естественно, я понимаю это, доктор. Всего на час".


Батлер вышел из кабинета врача. В середине следующего квартала находился банк, в котором семья Батлеров владела контрольным пакетом акций. Батлер вошел, коротко переговорил с президентом банка и через пять минут был устроен, как он и просил, в отдельном кабинете с отдельным телефоном и гарантией того, что его никто не побеспокоит.


Батлер понял, что это была щекотливая проблема. На первый взгляд, он сразу подумал бы о похищении и выкупе. Но зачем тогда похитителям было утруждать себя тем, чтобы одеть кого-то в одежду и украшения Хиллари и попытаться создать видимость того, что его дочь мертва? Нет. Похищение исключалось. Следовательно, следующим шагом может быть то, что сама Хиллари каким-то образом была вовлечена в это. Он понятия не имел, как обращаться с подобными вещами, ничего не знал о полицейских процедурах. И все это было связано с проблемой рекламы из-за отношений семьи Батлер с Липпинкоттами.


Дети с проблемой отправляются к своим отцам. Батлер отправился к главе семьи Липпинкотт и всех ее ветвей, Лоуренсу Батлеру Липпинкотту


Кратко и спокойно он рассказал Липпинкотту по телефону о том, что произошло. Липпинкотт без тени эмоций в голосе набрал номер Батлера и сказал ему оставаться на месте; он перезвонит ему.


От Лоуренса Батлера Липпинкотта поступил звонок в офисное здание Сената. Оттуда поступил звонок в Белый дом. Из Белого дома поступил специальный звонок в санаторий Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк. Обсуждались проблемы, рассматривались варианты, были приняты решения.


Затем звенья цепочки поменялись местами, и, наконец, в кондиционированном банковском офисе, где сидел Батлер, зазвонил телефон.


"Да", - сказал он.


"Это Лори. Пожалуйста, слушайте очень внимательно. Мы считаем, что ваша дочь жива, но ее больше нет в этой стране. Самые высокие органы нашего правительства сейчас пытаются спасти ее. Однако эта попытка спасения гарантированно провалится, если вовлеченные в нее люди заподозрят, что мы знаем что-то, кроме того, что они хотели, чтобы мы думали. Поэтому именно это мы и сделаем ".


Батлер слушал, как говорила Лори Липпинкотт. Наконец он спросил: "А как же Марта?" - думая о своей жене, которая была на грани обморока.


"Она уже перенесла худшие из своих страданий", - сказал Липпинкотт. "Ничего ей не говори".


"Ничего? Но она должна знать".


"Почему? Чтобы она волновалась? Впала в истерику? Возможно, обронит здесь или там слово, которое может означать смерть Хиллари? Пожалуйста. Самое лучшее - позволить ей думать, что Хиллари мертва. Если мы сможем вернуть Хиллари, Марта сможет радоваться. А если мы потерпим неудачу, что ж, горевать можно только один раз ".


"Каковы шансы, Лори?"


"Я не буду тебе лгать. Их меньше, чем пятьдесят на пятьдесят. Но мы останавливаемся на каждой остановке. На этом мы делаем все, что в наших силах".


"Мы? Ты имеешь в виду семью?"


"Нет. Я имею в виду Соединенные Штаты Америки", - сказал Липпинкотт.


Батлер вздохнул. "Хорошо, Лори. Как скажешь. Но я беспокоюсь о докторе. Он сопливый молодой ублюдок. Он может нанести мне удар".


Лоуренс Батлер Липпинкотт взял имя доктора, позволив себе при этом небольшой смешок. "С ним не должно быть слишком сложно", - сказал он. Нет, если его налоговая декларация такая же, как у большинства врачей ".


Итак, десять минут спустя Батлер вернулся в кабинет доктора, объясняя, что врач должен хранить молчание, должен разрешить похороны, как если бы мертвое тело действительно принадлежало Хиллари Батлер.


"Никогда", - сердито сказал доктор. "Я не знаю, что это за игра, но я в нее не играю".


Зазвонил его интерком. Доктор поднял трубку и резко сказал: "Я сказал, что меня не должно было быть ... о ... о, понятно. Да, конечно".


Он нажал мигающую светящуюся кнопку на телефонной трубке. Осторожно сказал: "Это он". Он больше ничего не говорил целых шестьдесят секунд. Наконец, он сказал: "Конечно, сенатор. ДА. Сенатор, я понимаю. Конечно. Без проблем. С удовольствием, сенатор. Да, я понимаю ". Когда он повесил трубку, на его лбу выступили капельки пота.


Он посмотрел на Дворецки и кивнул. "Я ничего не скажу", - сказал он.


"Хорошо", - сказал Батлер. "Когда-нибудь в ближайшем будущем я надеюсь, что смогу объяснить все это к вашему удовлетворению", - добавил он, задаваясь вопросом, не делает ли он слишком большую уступку социально неполноценному.


Доктор поднял руку. "В этом нет необходимости. Все, что вы хотите".


"Тогда, всего хорошего", - сказал Батлер. "Я должен пойти в похоронное бюро и утешить свою жену".


В Рае, штат Нью-Йорк, доктор Гарольд В. Смит просматривал стопку отчетов и старался не думать ни о девушке-дворецком, ни о Римо и Чиуне, которые находились в пяти тысячах миль отсюда, в Бусати.


Он сделал все, что мог, и выделил для проекта свое лучшее оружие. Он больше ничего не мог сделать, так что не было смысла беспокоиться.


Верно? Неправильно. Если вопрос не будет удовлетворительно прояснен, могут возникнуть существенные проблемы, исходящие со стороны семьи Липпинкотт. И если они склонятся к президенту, президент может просто свалиться на Смита, Римо, Чиуна и всю операцию по лечению.


И Липпинкоттам было наплевать на то, что Смит руководствовался наилучшими интересами Америки, когда говорил Римо, что не может убить генерала Ободе.


Если только Римо не действовал довольно быстро, весь этот беспорядок, возможно, не поддавался расшифровке.


Он хотел, чтобы позвонил Римо, но знал, что это маловероятно. Потребовалась целая вечность, чтобы источник Кюре в Бусати связался с ними по телефону, а он был высокопоставленным чиновником правительства. Смит подумал о связном с КЮРЕ, бывшем сотруднике ЦРУ Уильяме Форсайте Батлере. Возможно, если Римо не удастся быстро разобраться с этим, Смит мог бы обратиться к Батлеру за советом и помощью.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Мужчина, поднимающийся рысью на холм, был одет в безукоризненно белые габардины, скроенные в стиле британской униформы буша цвета хаки.


Войдя в деревню, он громко произнес несколько слов на гортанном языке лони. Сначала деревня казалась пустынной, но постепенно люди вышли из хижин и поприветствовали его.


Генерал Уильям Форсайт Батлер стоял в центральном дворе всех хижин, разговаривая с представителями племени лони, осматривая деревню в поисках принцессы Саффы.


Она вышла из-за угла, и его лицо просветлело, когда он увидел ее.


"О, Дворецки, - сказала она, - мы рады, что ты вернулся, чтобы навестить свой народ".


Он потянулся к ней, затем убрал руки. Он хотел рассказать ей о Хиллари Батлер, но сдержался. Возможно, она не разделила бы его мнение о том, что акт мести еще больше помог ему воплотить в жизнь образ искупителя лониса.


"Я рад быть здесь", - сказал он.


"У нас отличные новости". На его поднятую бровь она сказала: "Да. Легенда. Она исполняется".


Она знала, подумал Дворецки, но как она догадалась? Это не имело значения. Было достаточно того, что Саффа и остальные члены Лони знали, что легенда воплощается в его лице. Он улыбнулся ей теплой понимающей улыбкой, которой человек улыбается другому, с которым у него есть общий секрет


Он предпочел бы другой способ. Было бы лучше, если бы они с Саффой смогли сначала обсудить это, а затем объявить об этом лони надлежащим образом. Но если так и должно было быть, ну, кто он такой, чтобы спорить? Нужно ловить исторический момент; время не всегда опрятно.


Милосердие, вероятно, было бы правильным подходом, поэтому он улыбнулся Саффах, улыбкой принятия, которая говорила, что между ними всегда будут особые узы дружбы.


Она улыбнулась в ответ, улыбкой, которой учитель одаривает ученика, которого в этот день не вырвало на его парту, затем повернулась и протянула руку к хижине, которая, как знал Дворецки, принадлежала ей.


Вход в хижину был пуст, а затем в дверном проеме, одетый в желтую мантию, стоял маленький азиат из отеля и аэропорта.


Он благосклонно стоял там, скрестив руки перед собой.


"Синанджу", - закричали жители деревни словно в один голос.


"Синанджу".


Старик улыбнулся и поднял руки, призывая к тишине, со всей искренностью Джека Паара, пытающегося утихомирить вступительные аплодисменты.


Саффа повернулась к Батлеру. "Это Хозяин, которого мы ждали. Он преодолел столько миль по морям. Легенда становится явью".


"Но... но… но что с человеком, который отдал свою жизнь?" Спросил Батлер.


В этот момент Чиун отступил в сторону, и из хижины вышел Римо. Он увидел Дворецки, кивнул в знак приветствия, а затем щелкнул пальцами.


"Теперь я понял", - сказал он. "Вилли. Вилли Батлер. Однажды я видел тебя на стадионе против "Пэкерс". Я пытался вспомнить тебя с тех пор, как впервые встретил. Что ж, я буду… стариной Вилли Батлером." Он подошел к Батлеру, как будто для того, чтобы пожать ему руку, но генерал Уильям Форсайт Батлер развернулся на каблуках и ушел, пытаясь установить дистанцию между собой и памятью о Вилли Батлере, который когда-то был артистом для белых мужчин.


К обеду Дворецки восстановил самообладание и начал строить планы. Когда его люди сказали ему, что не нашли никаких следов американца и азиата, он подумал, что они покинули страну. Но теперь они были здесь, и поэтому нужно было разработать новый план. Легенды уже сбывались раньше, но они оказывались ложными. И так будет снова. Когда Римо и Чиун были мертвы, Лони поняли, что только в Батлере легенда ожила.


Батлер ел с Саффой, Чиуном и Римо в большой хижине, которую занял Чиун. Они сидели на тростниковых циновках вокруг стола из каменных плит, который отражал нехватку древесины в их бесплодной холмистой империи, и ели мясо птицы.


"Вы прибыли из Синанджу?" Спросил Батлер.


Чиун кивнул.


"Почему?"


"Потому что у меня есть долг перед народом Господа. Неоплаченный долг - это оскорбление для моих предков".


"Значит, ты вернешь Лони к власти? Как?"


"Как написано. В ритуалах очищения огнем". Чиун деликатно поел, затем вытер рот шелковой салфеткой из одного из своих сундуков с серпантином.


"А ты?" - Спросил Батлер у Римо.


"Я? Я тот человек, который сопровождал Чиуна в Лони-ленд. Всего лишь второй банан. Скажи мне, ты когда-нибудь слышал о белом доме за железными воротами?"


Батлер колебался. Конечно. Агент США, прибывший, чтобы раскрыть тайну девочек. "Почему?" он спросил.


"Потому что я понимаю, что там есть кое-что, что я должен увидеть".


"Такой дом есть", - сказал Батлер. "Но он находится под личной защитой генерала Ободе", - добавил он, повторяя ложь, которую он сказал своему контакту с КЮРЕ.


"Его дом?" Спросил Римо.


Батлер кивнул. "Он человек с необычными вкусами". В его голове начал формироваться план.


"Я хочу это увидеть", - сказал Римо.


"Я могу сказать вам, где это, но не могу отвезти вас туда", - сказал Батлер. "Если меня обнаружат, это положит конец моей карьере в Ободе, а мне нужна эта карьера, чтобы помочь моим людям из племени Лони".


"Ты Лони?" Спросил Римо. "Лони из штата Морган? Ты, наверное, единственный парень в племени, который когда-либо играл на позиции углового. Старина Вилли Батлер".


"Дом расположен в столице Бусати", - холодно сказал Батлер. "Из моих источников я знаю, что он охраняется. Это будет очень опасно".


Он дал Римо местоположение здания. "Мы будем осторожны", - сказал Римо.


Батлер кивнул. "На этой земле никогда нельзя быть слишком осторожным".


Было решено, что Римо и Чиун посетят дом до рассвета. Батлер покинул лагерь вскоре после ужина под предлогом того, что его возвращения в Бусати ждали важные дела.


Но единственным делом, которое было у него на уме, было предупреждение, которое он хотел передать генералу Ободе о двух американских агентах-империалистах, которые планировали убить его, но которые будут уязвимы сегодня вечером, потому что Батлер заманил их в свой дом многих удовольствий.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


В американском городе это было бы гетто, трущобы, последняя демонстрация того, что капитализм не мог бы работать, если бы он не позволял богатому барону-разбойнику свиней наступать бедняку на шею и втаптывать его лицо в грязь


Но в Бусати это была одна из лучших улиц. И публичный дом за железными воротами определенно был одним из лучших зданий.


Когда-то он принадлежал британскому генералу, который приехал в страну, планируя кое-чему научить дикарей-язычников, и у которого мгновенно развился пристрастие к чернокожим женщинам всех размеров и форм. Однажды ночью ему перерезала горло женщина, которая, как он думал, любила его за его явно превосходную душу.


Она взяла его бумажник и семьдесят три британские фунтовые банкноты, которые в нем были, и вернулась в свою родную деревню, где ее почитали так же, как Марджори Мериуэзер Пост.


Тем временем правительство Бусати конфисковало дом за неуплату ежегодного налога на недвижимость в размере четырех долларов. В то время Бусати столкнулся с собственным городским кризисом, необходимостью купить еще четыре метлы для бригады по уборке улиц, состоящей из одного человека, которому было поручено поддерживать город в безупречном состоянии.


С тех пор дом принадлежал правительству Бусати и оставался пустующим до тех пор, пока им не завладел генерал Уильям Форсайт Батлер, решивший использовать его в своих целях.


"Смотри. На дереве", - сказал Чиун. "Ты когда-нибудь видел подобную глупость?"


В темноте глаза Римо различили фигуру солдата с пистолетом, засевшего в развилке дерева через дорогу от белого дома.


"И в окне вон того здания", - тихо сказал Римо, указывая глазами на окно, где он только что видел отблеск света, который мог исходить только из ружейного ствола. "Похоже, что генерал Ободе ожидает гостей сегодня вечером".


Римо и Чиун стояли в тени, в полуквартале от большого белого дома за металлическими воротами.


"И посмотри, - сказал Чиун, - там еще двое ... нет, трое за тем автомобилем вон там".


"Думаю, никто не сказал им, что приедет Мастер синанджу", - сказал Римо. "Они не впечатлены должным образом".


"Мы должны сделать все возможное, чтобы напомнить им об их хороших манерах", - сказал старик.


Прежде чем Римо успел сказать хоть слово в ответ, Чиун оказался у большой каменной стены. Его пальцы ухватились за стену, и он плавно вскарабкался по ней, на мгновение задержался наверху, а затем исчез на территории за барьером высотой четырнадцать футов.


Римо придвинулся ближе к стене и услышал, как Чиун сказал: "Мне послать за тобой носильщика на носилках, сын мой?"


"Забирайся к себе, отец мой", - сказал Римо, но слишком тихо, чтобы Чиун услышал. Затем Римо тоже поднялся и перелез через каменную стену.


Он встал рядом с Чиуном. "Лучше будь осторожен", - сказал он. "Здесь, вероятно, еще солдаты".


"О, спасибо тебе, Римо", - сказал Чиун.


"Для чего?"


"За то, что предупредил меня об опасности. За то, что помог мне не заснуть и не попасть в руки этих ужасных опасных людей. О боже, о боже". Это была новая фраза Чиуна, которую он подхватил у Рэда Рекса в последней серии "Как вращается планета", которую он смотрел, единственной передаче, Римо клялся, за всю историю телевидения, в которой ничего не только никогда не происходило, но даже не угрожало произойти.


"Взбодрись, Чиун", - прошипел Римо. "Единственное, чего нам следует бояться, - это самого страха. Я защищу тебя".


"Мое сердце парит, как орел".


Они двинулись сквозь темноту к дому. - Ты уверен, - спросил Чиун, - что это именно то, что ты хочешь сделать?


"Это то, что я должен был делать до того, как ты обманом заставил меня играть прекрасного принца для той банды на горе", - сказал Римо.


"Пожалуйста, не ставь меня в неловкое положение", - сказал Чиун. "Лони могут услышать о любой твоей глупости, и это унизит меня в их глазах", - Чиун повел меня вверх по одной из каменных стен дома к открытому окну второго этажа. Комната, в которую они вошли, была пуста; они вышли в широкий тускло освещенный коридор, построенный наподобие балкона, с которого они могли видеть главную дверь дома внизу.


За дверью находилось с полдюжины солдат в белой форме бусати и с американскими армейскими смазочными пистолетами. Один из солдат был сержантом. Он посмотрел на часы.


"Теперь уже очень скоро", - сказал он. "Очень скоро у нас будет наша компания, и мы усыпим их".


"Хорошо", - сказал один из рядовых. "Надеюсь, они прибудут быстро, чтобы у нас было время попробовать товар".


"Во что бы то ни стало", - сказал сержант. "Этот товар следует пробовать как можно чаще, так энергично, как это необходимо. Mi casa est su casa."


"Что это значит?" - спросил первый солдат.


"Это значит, выкинь свои мозги", - сказал другой солдат. "Используй свою белую задницу".


"Я не могу дождаться", - сказал первый солдат. "Где все-таки эти ублюдки?"


"Прямо здесь", - сказал Римо. Он стоял на балконе, глядя вниз, на главный вход. Рядом с ним стоял крошечный Чиун, одетый не в свою обычную мантию, а в черный костюм ниндзя, который он надевал только ночью.


"Я сказал, прямо здесь, ты, тупой ублюдок-горилла", - сказал Римо, на этот раз громче.


Чиун покачал головой. "Всегда на виду", - сказал он. "Ты что, никогда ничему не учишься?"


"Я не знаю, Чиун. Что-то в нем там просто выводит меня из себя".


"Эй, ты, слезай оттуда". Заговорил сержант.


"Приезжайте и заберите нас", - сказал Римо. "Воспользуйтесь лестницей. Она работает в обе стороны".


"Спускайся оттуда, или, клянусь Богом, мы тебя заткнем".


"Вы все арестованы", - сказал Римо, представив себя Гэри Грантом в "храме головорезов".


Чиун прислонился к перилам, с отвращением качая головой.


Сержант направился к лестнице, за ним последовали остальные пятеро солдат. Они двигались медленно, и Римо удивился, почему.


"О, о", - сказал Римо. "Я просто подумал. Если они выстрелят из своего оружия, парни снаружи услышат это и войдут", - прошептал Римо Чиуну.


"Я сильно сомневаюсь, что ты "только что подумал" о чем-либо, - сказал Чиун, - поскольку ты, похоже, не способен думать. Но если это тебя беспокоит, не позволяй им стрелять из оружия, - сказал Чиун так, как будто это давало ответ на все вопросы.


"Конечно", - сказал Римо. "Почему я об этом не подумал? Не позволяйте этим шестерым мужчинам стрелять из пистолетов".


"Не шесть. Десять", - произнес голос за спиной Римо. Он обернулся. В открытом дверном проеме стоял еще один солдат в белой форме Бусати. У него был автоматический пистолет. Позади себя в полумраке Римо разглядел еще троих мужчин. Теперь он понял, почему сержант так медленно вел своих людей наверх: он ждал, когда захлопнется вторая половина ловушки.


"Я сдаюсь", - сказал Римо, поднимая руки.


"Мудрое решение, друг", - сказал солдат с автоматом. Он кивнул трем другим мужчинам, которые вышли из комнаты и присоединились к шестерым мужчинам, поднимавшимся по лестнице. Они убрали свои пистолеты, повесив их обратно на грудь, и окружили Римо и маленького корейца.


В конце концов, десять против двух не требовали оружия, не так ли?


Конечно, нет.


Сержант, который был привратником в доме, почти рассказал им, что перед этим он почувствовал, как маленький азиат поднял его, а затем развернул, как будто он был длинной палкой, и использовал в качестве тарана против других мужчин.


Солдат, стоявший в дверях, снова потянулся к своему автомату, чтобы вытащить его из кобуры. Но кобуры не было, ее сорвал с его бока молодой американец. "Это твое?" Сказал Римо. Солдат тупо кивнул. Римо вернул их. Кобура, пистолет и патроны прошли прямо через лицо солдата в его горло. Глубоко.


Позади себя Римо услышал стук, стук, стук - механическая периодичность, означавшая, что Чиун приступил к работе.


"Чиун, оставь одного из них в живых", - крикнул Римо, прежде чем двое солдат набросились на него. Затем он нарушил свой собственный запрет, тяжело опустив их на тело солдата, из лица которого торчал пистолет.


Затем звуков больше не было. Римо повернулся к Чиуну, который освобождал ноги сержанта, которого он использовал в качестве тарана. Солдат бесформенно рухнул на груду тел.


"Чиун, черт возьми, я сказал..."


Чиун поднял руку. "Этот дышит", - сказал он. "Поэтому преподнеси свои лекции тому, кто в них нуждается. Возможно, ты мог бы поговорить сам с собой".


Сержант застонал, и Римо, наклонившись, грубо рывком поставил его на ноги.


"Девочки", - сказал Римо. "Где они?"


Сержант потряс головой, чтобы прояснить ее. "И все это для женщин?"


"Где они?" - Спросил Римо.


"Комната в конце коридора".


"Покажи нам". .


Римо подтолкнул сержанта, который шел впереди по широкому коридору с дубовыми досками, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Из раны на голове на его белую форму капала кровь. Его правая рука безвольно повисла; разрыв плеча, подумал Римо. Он схватил правое запястье сержанта и дернул, затем заглушил крик сержанта, зажав рот солдата ладонью.


"Просто напоминаю, - прорычал Римо, - что мы не ваша дружелюбная соседская команда советников Организации Объединенных Наций. Никаких фокусов".


Сержант, его глаза расширились от страха и боли, быстро кивнул, почти отчаянно.


Он пошел быстрее, затем остановился перед большой дубовой дверью в конце коридора. "Туда", - сказал он.


"Ты первый".


Сержант отпер дверь ключом, висевшим на кольце у него на поясе, толкнул дверь и вошел внутрь.


Помещение только начинало освещаться первыми тусклыми лучами утреннего солнца. Римо заставил зрачки своих глаз расшириться, и в темноте он смог разглядеть четыре койки. Каждая была занята.


Четыре женщины в кроватях были обнажены. Они были связаны веревками, их руки были подняты над головами и привязаны к столбикам кроватей. Их ноги были широко разведены в стороны, а лодыжки привязаны к столбам в изножье кроватей. Во рту у них были матерчатые кляпы.


В слабых отблесках света из окна и из коридора их глаза сверкали, когда они наблюдали за Римо. Они были похожи на животных, выглядывающих из темного кольца вокруг походного костра.


В комнате пахло экскрементами и потом. Римо протиснулся мимо сержанта и вошел в комнату. Сержант огляделся, но Чиун стоял в дверном проеме позади него, преграждая путь к отступлению.


Римо вытащил кляп из руки девушки на ближайшей койке и при этом наклонился вперед достаточно близко, чтобы хорошо ее разглядеть. Ее лицо было в шрамах и переломах. Один глаз был деформирован из-за плохо заживших побоев. Во рту у нее не было зубов.


Следы от кнута покрывали ее обнаженную грудь от лица до лодыжек. Твердые черные язвы усеивали ее тело там, где его использовали как пепельницу.


Римо вытащил кляп и сказал: "Не волнуйся. Мы друзья. Теперь с тобой все будет в порядке".


"Все будет в порядке", - тупо повторила она. Внезапно она улыбнулась беззубой гримасой старой карги. Ее глаза заблестели. "Хорошо с вами обращаться, мистер. Тебе нравится пороть меня? Я делаю все, если ты меня пороешь. Жестко. Тебе нравится жестко? Мне нравится жестко. Пускай у меня течет кровь, я хорошо с тобой обращаюсь, мистер. Тебе нравится целовать меня?" Она поджала губы и послала Римо воображаемый поцелуй.


Он покачал головой и попятился от нее.


"Хи, хи, хи", - захихикало видение. "У меня есть деньги. Я обращаюсь с тобой правильно, если ты меня сильно выпорешь. Моя семья богата. Я плачу. Просто ударь меня, солдатик ".


Римо отвернулся. Он подошел к еще двум девушкам. Они были такими же. Хромые, скрюченные, безмозглые оболочки, которые когда-то были людьми. Никому из них не могло быть намного больше двадцати, но они говорили с мрачной грустью древних высохших женщин, которые сидят по углам и чьи глаза внезапно загораются, когда они вспоминают что-то приятное, что когда-то случилось с ними. Для этих девушек было приятно увидеть кнут, цепь, нож, потушенную сигарету.


"Четвертая девушка начала плакать, когда Римо вытащил из нее кляп. "Слава Богу", - сказала она. "Слава Богу, хоть за кого-то".


"Кто ты?" - Спросил Римо.


Сквозь слезы и рыдания она сказала: "Я Хиллари Батлер. Они похитили меня. Я здесь уже два дня".


"Грубовато, парень, да?"


"Пожалуйста", - сказала она. Римо начал освобождать ее.


Позади себя он услышал, как сержант начал что-то говорить. "Я не имею к этому никакого отношения, чувак", но его слова были прерваны, когда он зафыркал, Чиун положил твердую руку ему на спину.


"Кто эти другие?" Спросил Римо, развязывая узлы на веревках Хиллари Батлер.


"Я не знаю", - сказала она. "Американцы тоже, сказал сержант. Но от них почти ничего не осталось. Они на героине".


"Ты тоже?" - Спросил Римо.


"Всего дважды", - ответила девушка. "Прошлой ночью был первый раз, а потом этим утром".


"Тогда, возможно, с тобой все в порядке", - сказал Римо. "Это так не работает".


"Я знаю". Девушка встала, а затем внезапно обняла Римо голыми руками и начала тяжело рыдать. "Я знаю", - всхлипнула она. "Я молилась. И я знал, когда перестал молиться, что все это закончится. Я был бы таким же, как они ".


"Теперь все в порядке", - сказал Римо. "Мы прибыли вовремя. По крайней мере, для тебя". Он подвел ее к шкафу, где висели халаты, и накрыл одним из них ее необрезанное обнаженное тело. "Ты можешь идти?" спросил он.


"Просто ушибленный, но не сломанный", - сказала она.


Голос Римо стал жестким и холодным. - Чиун, отведи мисс Батлер вниз и подожди меня. Ты, - обратился он к сержанту. Иди сюда.


Сержант неохотно вошел в комнату. Римо закрыл за собой дверь, проследив, как Чиун ведет Хиллари Батлер по коридору.


- Как долго эти девушки здесь? - Спросил Римо.


"В разное время", - сказал сержант. "Три месяца. Семь месяцев".


"Ты даешь им наркотики?"


Сержант посмотрел в сторону закрытой двери. Он посмотрел в окно, где небо светлело от предрассветных лучей солнца.


"Отвечай мне", - сказал Римо.


"Да, босс. Я даю их. Теперь они умрут без них".


"Сюда приезжал человек по имени Липпинкотт. Где он?"


"Мертв. Он убил одну из девушек. Вероятно, она узнала его. Так что его тоже убили".


"Почему сегодня здесь столько солдат?"


"Генерал Ободе приставил сюда охрану. Он ожидал, что кто-то вломится, должно быть, имел в виду вас. Послушайте, у меня есть немного денег. Если вы меня отпустите, они ваши".


Римо покачал головой.


Глаза сержанта заблестели. "Вам нравятся девушки, мистер? Они хорошо заботятся о вас. Я хорошо обкрадываю их. Они делают все, что вы хотите." Его голос зазвучал быстрее. Это была мольба, хотя сами слова не были мольбой. Пока нет.


Римо покачал головой.


"Ты собираешься убить меня, чувак?"


"Да".


Сержант бросился на Римо. Римо ждал; он позволил сержанту схватить себя за руку; он позволил сержанту ударить его кулаком. Он хотел придать смысл тому, что собирался сделать, и лучшим способом было напомнить себе, что это мужчина. Позволить ему прикоснуться, позволить ему почувствовать, позволить ему понять, что грядет.


Римо подождал, затем ткнул кончиками пальцев левой руки вперед в отделенное правое плечо сержанта. Сержант остановился, как будто внезапно застыл на месте.


Римо снова ударил в то же место кончиками пальцев левой руки, затем правой, затем снова левой, нанося удар за ударом точно в то же место. Сержант потерял сознание и упал на пол. Римо склонился над ним, схватил за шею и вывернул. Сержант проснулся, его глаза смотрели на Римо с ужасом, внезапно осознал Римо, блестя, как глаза с кроватей, наблюдающих за происходящим.


"Теперь проснулся?" Сказал Римо. "Хорошо".


Он снова рванулся вперед, к поврежденному плечу. Под кончиками пальцев он почувствовал, как некогда сильные и жилистые мышцы и волокна превращаются в мягкую кашицу. Кончики его пальцев все еще колотились. Чем мягче становилась цель, тем сильнее Римо бил. Сержант был без сознания, его давно пора было привести в чувство. Римо хотел бы он придумать что-нибудь более болезненное. Ткань на плече сержанта была разорвана и превратилась в пыль. Римо продолжал наносить удары. Кровь, слизь и осколки кости выступали из-под его пальцев. Кожа уже давно поддалась.


Римо отступил назад и в последний раз шагнул вперед. Кончики пальцев его правой руки прошли сквозь то место, где когда-то были ткань, кожа, мускулы, плоть и кости. Кончики пальцев уперлись в деревянный пол.


Его гнев иссяк, Римо встал. Он пнул правую руку сержанта в сторону. Она неуклюже покатилась, как неровное бревно, и наконец остановилась под кроватью, которую освободила Хиллари Батлер. Затем Римо обеими ногами наступил сержанту на лицо, чувствуя, как оно хрустит под ним. Он стоял, глядя сверху вниз на сержанта, понимая, что вытянул из него предоплату за то, что Римо все еще должен сделать. Три женщины, все еще связанные в своих кроватях, молча смотрели на Римо.


Он подходил к ним одному за другим, присаживаясь на краешки их кроватей. Каждому он прошептал: "Мечтай счастливые сны", а затем так мягко и безболезненно, как только мог, он сделал то, что должен был сделать.


Наконец он закончил. Он развязал руки и ноги трем мертвым девушкам и накрыл их тела одеждами из шкафа. Затем он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.


Инструкции от Смита заключались в том, чтобы сохранить Ободе жизнь. Что ж, Смит мог воспользоваться его инструкциями и засунуть их подальше. Если Ободе встанет где-нибудь на пути Римо, если он попадет в поле его зрения, если он окажется где-нибудь в пределах досягаемости, Ободе познает такую боль, о существовании которой он даже не подозревал. Когда Римо закончит с ним, он сочтет сержанта в комнате для девочек благословенным.


Чиун ждал у подножия лестницы вместе с Хиллари Батлер. Она посмотрела на Римо. "Остальные?" спросила она.


Римо решительно покачал головой. "Поехали", - спокойно сказал он.


Смит уже приходил в бешенство, потому что Римо не освободил трех других девушек. Но Смита там не было, он их не видел. Римо освободил их, единственным способом, которым они могли освободиться. Это было его решение, и он его принял. Смиту нечего было сказать по этому поводу, так же как ему больше нечего было сказать о том, что Римо сделал бы с Ободе, если бы представился шанс.


Только два солдата охраняли заднюю часть здания, через которое вышли Чиун и Римо. "Я отведу их", - сказал Римо.


"Нет, сын мой", - ответил Чиун. "Твой гнев создает опасность для тебя. Защити ребенка".


Солнце почти взошло. Римо увидел Чиуна, а затем в мгновение ока перестал его видеть, потому что маленький человечек в черном костюме ночных дьяволов-ниндзя скользнул прочь, в то, что осталось от темноты.


Со своего места у задней двери дома Римо мог ясно видеть солдат, которые находились в двадцати пяти футах от него, у подножия дерева. Но он так и не увидел Чиуна. , Затем он увидел двух солдат, все еще там, но внезапно их тела оказались искореженными, бесполезными. Два трупа, Римо напряг зрение. По-прежнему никаких признаков Чиуна. Затем Чиун оказался перед ним. "Мы уходим".


В двух кварталах от дома у тротуара был припаркован армейский джип с солдатом за рулем. Римо подошел к нему сзади. "Такси", - сказал он. "Это не такси", - сказал солдат, разворачиваясь и сердито глядя на Римо.


Римо протянул окровавленные руки к солдату.


"Очень жаль, Чарли, потому что это был твой единственный шанс", - Римо оставил тело солдата лежать на улице и помог Хиллари Батлер забраться на заднее сиденье, где рядом с ней сел Чиун.


Римо завел мотор, почистил резину и, сгорая, помчался по изрытой выбоинами грунтовой улице, направляясь к холмам, над которыми сейчас поднималось солнце в своем ежедневном ритуале утверждения жизни.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


"Сколько погибших?" Вопрос Ободе прозвучал как слоновья труба.


"Тринадцать", - сказал генерал Уильям Форсайт Батлер.


"Ты сказал, что едут только двое мужчин".


"Это все, что там было".


"Они, должно быть, очень особенные люди", - сказал Ободе.


"Так и есть, господин президент. Один родом с Востока, другой - американец. Лони уже говорят, что они - воплощение легенды".


Ободе тяжело опустился в свое кресло с бархатной спинкой в большом президентском кабинете.


"Итак, они пришли, чтобы вернуть Господу власть, превратив в пыль человека зла".


"Так гласит легенда", - сказал Батлер.


"Я достаточно долго терпел лони и их легенду. Я был неправ, Батлер, когда послушал тебя, пытаясь ввести лони в правительство. Теперь папа собирается сделать то, что он должен был сделать раньше. Я собираюсь стереть с лица земли это проклятое племя ".


Батлер опустил глаза, чтобы Ободе не увидел ликования в них. Пусть он думает, что Батлер отвел взгляд, чтобы скрыть свое несогласие. Но теперь, когда проклятый азиат и американец избежали ловушки, это было лучше всего. Пусть Ободе преследует их; пусть Ободе убьет их; и тогда Батлер позаботится об Ободе. Верные ему люди теперь занимали влиятельные посты во всем правительстве; они будут стремиться к поддержке Батлера. Лони признали бы его человеком, воплотившим легенду, а объединив страну, Батлер смог бы вернуть Бусати могущество и достоинство, которыми он обладал столетия назад.


"Должен ли я мобилизовать армию?" Спросил Батлер.


"Армия? Для лони? И для двух мужчин?"


"Эти двое только что убили тринадцать человек", - запротестовал Батлер.


"Да. Но они не столкнулись с Большим папочкой. И они не столкнулись с тобой, Дворецки. Одна компания и мы. Этого будет достаточно, чтобы раз и навсегда позаботиться как о Лони, так и о легенде ".


"Ты уже пытался устранить лони", - напомнил ему Дворецки.


"Да. Еще до того, как ты приехал сюда. И всегда они суетились, как жуки перед жарой. А потом я остановился, потому что послушал тебя. Но на этот раз я не остановлюсь, и я не думаю, что лони побегут ". Он широко улыбнулся, полное веселья лицо. "В конце концов, разве среди них нет искупителей из легенды?"


Дворецки кивнул. "Так говорят".


"Что ж, посмотрим, дворецкий".


Батлер отдал честь, повернулся и направился к двери. Его рука была уже на ручке, когда его остановил голос Ободе.


"Генерал, в вашем отчете не хватало одного пункта".


Дворецки обернулся. "О?"


"Твои женщины. Что с ними случилось?"


"Мертвы", - сказал Дворецки. "Все они".


"Хорошо", - сказал Ободе. "Потому что, если бы они были живы, они могли бы заговорить. И если бы они заговорили, мне, возможно, было бы необходимо преподать тебе наглядный урок. Мы еще не готовы бросить вызов американскому правительству ".


Батлер знал, что он говорил серьезно, и именно поэтому он солгал в первую очередь. Достаточно скоро Кьюбоуд будет мертв, и в похищениях можно будет обвинить его.


"Мертвы", - Дворецки повторил ложь. "Все мертвы".


"Не принимай это так близко к сердцу", - сказал Ободе. "Когда мы покончим с этими проклятыми лони, я куплю тебе новый публичный дом".


Ободе улыбнулся, затем снова подумал о тринадцати солдатах, погибших от рук американца и азиата. "Еще лучше, Дворецки. Составьте две роты солдат".


Принцесса Саффах вышла из хижины, вытирая руки о маленькую тряпочку.


"Сейчас она спит", - сказала она Римо.


"Хорошо".


"С ней жестоко обращались. С ее телом плохо обращались".


"Я знаю".


"Кто?" Спросила Саффах.


"Генерал Ободе".


Саффа сплюнула на землю. "Свиньи Хауса. Я рада, что ты и Маленький папа здесь, потому что скоро мы освободимся от этого злого ига".


"Как?" Спросил Римо. "Мы сидим здесь, в горах. Он сидит там, в своей столице. Когда эти двое собираются встретиться?"


"Спроси Маленького Отца. Он несет в себе семя всех знаний". Она услышала легкий стон позади себя из хижины и, не сказав больше ни слова, повернулась и вошла внутрь, чтобы помочь своему пациенту.


Римо шел через деревню. Чиуна не было в его хижине, которая была построена под защитой большого каменного сооружения, но Римо нашел его на площади в центре лагеря.


Чиун был одет в синюю мантию, в которой Римо узнал церемониальную, и старик наблюдал, как члены племени лони складывают дрова и сучья в яму. Яма, вырытая тем утром, была двадцати футов в длину и пяти футов в ширину. Яма глубиной в один фут была до краев набита деревом, но между ветками Римо разглядел, что яма заполнена гладкими белыми камнями размером с гусиные яйца.


Пока он наблюдал, один из соплеменников поджег дрова в яме, и пламя быстро распространилось, пока вся яма не была охвачена пламенем


Чиун наблюдал несколько мгновений, затем сказал: "Адекватно. Но не забывай поддерживать огонь. Нельзя допускать, чтобы он угасал".


Он повернулся к Римо и подождал, пока тот заговорит.


"Чиун, мне нужно с тобой поговорить".


"Я пишу свои воспоминания? Я смотрю свои прекрасные истории? Говорите".


"Легенда о лони", - сказал Римо. - Там говорится, что я могу выстрелить в злодея?"


"Здесь говорится, что человек с Запада, который однажды умер, превратит в пыль человека, который хотел поработить лони. Это точный английский перевод того, что вы сказали?"


"Хорошо", - сказал Римо. "Я просто хотел прояснить между нами, что я получаю шанс на Ободе".


"Почему это так важно для тебя сейчас?" Сказал Чиун. "В конце концов, Дом Синанджу в долгу перед тобой. Не ты".


"Это важно для меня, потому что я хочу Ободе. Ты не видел, что он сделал с теми девушками. Он мой, Чиун. Я убью его".


"И что заставляет вас думать, что легенда имеет какое-то отношение к вашему генералу Ободе?" Спросил Чиун и медленно пошел прочь. Римо знал, что бесполезно следовать за ним и спрашивать, что именно он имел в виду под этим последним утверждением; Чиун заговорит только тогда, когда у него возникнет желание заговорить.


Римо оглянулся на яму с огнем. Сухое дерево уже миновало пик своего пламени, и теперь пламя угасало. Члены племени лони подбрасывали дрова в костер, и сквозь издаваемый ими звук Римо слышал, как камни в яме потрескивали и раскалывались от сильного жара. Случайный порыв ветра подул через яму в сторону Римо, и волна жара высосала воздух из его легких.


Его осмотр был прерван криком с холма, который нависал над маленькой деревней. Римо обернулся и посмотрел вверх.


"Тембо, тембо, тембо, тембо", - продолжал кричать охранник. Он кричал и указывал через усеянную деревьями равнину в направлении столицы Бусати.


Римо подошел к краю плато, запрыгнул на камень и посмотрел в том направлении, куда указывал охранник.


Примерно в десяти милях от него через равнину тянулся большой пылевой след. Он заставил свои глаза работать усерднее.


Затем он смог различить фигуры. Там были джипы с солдатами внутри, и за медленно движущимися машинами не отставали три слона с солдатами на спинах, двигавшиеся слоновьей походкой на негнущихся ногах.


Римо почувствовал, что рядом с ним кто-то есть. Он посмотрел вниз, увидел принцессу Саффах и протянул руку, чтобы помочь ей взобраться на камень. Охранник все еще кричал: "Тембо, тембо".


"Чего он так разнервничался?" Спросил Римо.


"Тембо" означает "слон". В религии лони они считаются животными дьявола".


"Не парься", - сказал Римо. "Съешь арахис или два и отпугни мышей".


"Лони давным-давно искали смысл добра и зла в мире", - сказала Саффа. "Поскольку это было так давно и у них еще не было науки, они думали, что животные воплощают в себе не только хорошее в мире, но и плохое. И поскольку там было так много плохого, они решили, что только тембо —слон — был достаточно большим, чтобы вместить все это зло. Он - страшный зверь среди лони. Я не верил, что Ободе был достаточно умен, чтобы самому додуматься привести слонов ".


"Это Ободе?" - спросил Римо, внезапно заинтересовавшись.


"Это не может быть никто другой. Время приближается. Маленький отец зажег огонь очищения".


"Ну, не ожидай слишком многого от Маленького Отца", - сказал Римо. "Ободе принадлежит мне".


"Все будет так, как пожелает Маленький папочка", - сказала Саффа. Она спрыгнула на землю и ушла, а за ее спиной Римо пробормотал себе под нос: "Как пожелает Маленький папочка. Нет, Папочка — Да, папочка — в твоей шляпе, папочка. Ободе мой ".


И тогда, подумал он, его работа будет закончена. Верните девушку в Америку; доложите Смиту о случившемся, о том, что пропавший Липпинкотт мертв; а затем забудьте всю эту Богом забытую страну.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Ободе и его солдаты разбили лагерь у подножия холмов, на которых располагался лагерь Лони, и в течение дня в маленькой горной деревушке нарастало напряжение.


Римо сидел с Чиуном в его хижине, пытаясь завязать разговор.


"У этих людей примерно столько же твердости характера, сколько у червяка", - сказал он.


Чиун что-то напевал, его взгляд был прикован к кострищу, от которого исходили жар и дым на другом конце деревенской площади.


"Мужчины описались в штаны только потому, что у Ободе есть пара слонов. Они все готовы убежать".


Чиун уставился на него и тихонько замурлыкал себе под нос, но ничего не сказал.


"Я не знаю, как Дом Синанджу вообще ввязался в такую дерьмовую сделку, заботясь об этих лони. Они того не стоят".


Чиун ничего не сказал, и раздраженный Римо сказал: "И еще одно, мне не нравится вся эта история с огненным ритуалом. Я не позволю тебе подвергаться каким-либо безумным рискам пострадать".


Чиун медленно повернулся лицом к Римо. "У лони есть пословица", - сказал он. "Джогу ликивика лизивике, кутакучтия".


"Что это значит?"


"Пропоет петух или нет, рассветет".


"Другими словами, нравится мне это или нет, ты собираешься сделать то, что собираешься сделать?"


"Как быстро ты учишься", - сказал Чиун и, улыбаясь, отвернулся, чтобы снова уставиться на огонь.


Римо вышел из хижины и побродил по деревне. Все, что он слышал, куда бы ни пошел, было "тембо, тембо, тембо". Все население было в ярости из-за пары слонов. Вместо этого беспокойся о солдатах Ободе и их оружии. Тьфу ты. Лони не стоили того, чтобы их спасать.


Он был раздражен и только позже понял, что, возможно, вымещал свой гнев на Ободе в раздражении против лони. Чем больше он думал об этом, тем увереннее становился, и поздно ночью, раздевшись догола, Римо проскользнул мимо охраны и покинул деревню. Когда он вернулся, было далеко за полночь. Он двигался бесшумно, незамеченный, мимо охранников, которые окружали близлежащие скалы, вошел в свою хижину и сразу почувствовал там чье-то присутствие.


Его глаза осмотрели пустую хижину, а затем увидели очертания фигуры на приподнятом травяном коврике, который служил ему постелью.


Он подошел ближе, и фигура повернулась. В слабом мерцании пламени в церемониальной яме он смог разглядеть принцессу Саффу.


"Ты был далеко", - сказала она.


"Я устал слышать, как все кричат "тембо". Я решил что-нибудь с этим сделать".


"Хорошо", - сказала она. "Ты храбрый человек". Она протянула к нему руки, и он почувствовал и увидел тепло ее улыбки. "Иди ко мне, Римо", - сказала она.


Римо лег рядом с ней на циновку, и она обняла его. "Завтра, когда солнце будет высоко, ты встретишь свой вызов", - сказала она. "Я хочу тебя сейчас".


"Почему сейчас? Почему не позже?"


"То, что есть между нами, Римо, может не пережить потом. У меня такое чувство, что послезавтра все может измениться".


"Ты думаешь, я могу проиграть?" Спросил Римо. По всей длине своего разгоряченного тела он ощущал черную прохладу ее эбеновой кожи.


"Проиграть можно всегда, Римо", - сказала она. "Поэтому нужно одерживать победы там, где это возможно. Сейчас это будет наша победа. И тогда, что бы ни случилось завтра, мы всегда будем помнить об этой победе ".


- За победу, - сказал Римо.


"За нас", - сказала Саффа и на удивление сильными руками переместила Римо на себя. "Я была зачата лордом и рождена принцессой. Теперь сделай меня женщиной".


Она положила руки Римо себе на груди. "Бог создал тебя женщиной", - сказал он.


"Нет. Бог создал меня женщиной. Только мужчина может сделать меня женщиной. Только ты, Римо. Только так".


И Римо действительно вошел в нее и действительно узнал ее, и можно действительно написать, что в тот час она действительно стала хорошо сложенной женщиной. И когда оба закончили, и первые лучи солнца начали окрашивать небо в розовый цвет, они спали бок о бок, мужчина и женщина, Божья команда, по Божьему замыслу.


И пока они спали, генерал Ободе встал.


Едва рассвело, когда он раздвинул полы своей зонтичной палатки и, почесывая живот, вышел в предрассветный туман, и ему это совсем не понравилось.


Глаза его старшего сержанта быстро осмотрели лагерь. Костер в лагере догорел. Охранников, которые были расставлены по углам небольшого лагеря, не было на своих постах. В лагере было слишком много тишины. Всякие вещи приводят к тишине, неправильные вещи. На дежурстве был сон, и это был один из видов тишины, но это был не тот вид. И там была смерть, и это была та самая тишина, которая тяжело повисла в воздухе, как туман.


Ободе шагнул вперед и носком ботинка разбросал пепел костра. Не осталось ни тлеющих угольков, ни даже огонька. Теперь, находясь дальше от своей палатки, он оглядел лагерь. Рядом с ним стояла палатка генерала Батлера, ее клапаны все еще были закрыты. По всей поляне лежали спальные мешки солдат, которые сопровождали их, но мешки были пусты.


Он услышал впереди какой-то звук и поднял голову. Слоны были прикованы цепями к низкорослым деревьям впереди, и они были скрыты от его взгляда кустарником. Несмотря на дурное предчувствие, Ободе улыбнулся. Слоны были хорошей идеей; страх лони перед ними был сильным и традиционным.


Они, должно быть, видели, как они маршировали с солдатами Ободе, и это, должно быть, напугало их. Сегодня Ободе и его солдаты возьмут штурмом главный лагерь лони, и лони воспримут последовавшую за этим резню как неизбежность, смирятся с ней как с историческим фактом. Это была хорошая идея. Великие завоеватели использовали слонов. Ганнибал и… Ну, во всяком случае, Ганнибал, подумал Ободе. Ганнибал и Ободе. Этого было достаточно, чтобы выдвинуть аргумент.


Непобедимый слон; знак завоевателя.


На мгновение он подумал, не разбудить ли Дворецки, но решил дать ему поспать. Это было военное дело для военного, а не футболиста, каким бы храбрым или верным он ни был. Он пробирался сквозь кусты. Впереди, в сорока ярдах, он увидел неясные серые очертания слонов, но и в этом было что-то неправильное. Их очертания казались какими-то грубыми и приглушенными. И что это было перед ними на земле? Теперь медленно, с опаской Ободе продвигался вперед сквозь редеющий кустарник. Прошло тридцать ярдов. Затем двадцать. И тогда он все ясно увидел, и его пальцы поднеслись к губам в мусульманской мольбе о пощаде.


Очертания слонов были смягчены, потому что у них отсутствовали бивни.


Подобно мотыльку, преследующему пламя, вопреки своему желанию, он подошел ближе. Бивни трех слонов были отрублены у тогдашних "оснований. Остались только обрубки слоновой кости, сломанные, зазубренные, похожие на памятные плохие зубы, которые требовали ухода за языком.


И ошметки на земле. Это были его люди, его солдаты, и ему не нужно было пристально вглядываться, чтобы убедиться, что они мертвы. Тела лежали там, скрюченные, с перекошенными конечностями, и в груди шестерых из них, пронзая их, пригвождая к земле, торчали шесть слоновьих бивней.


Ободе. в ужасе, придвинулся еще ближе, движимый каким-то инстинктом долга, какой-то забытой традицией, которая говорила сержант-майору, что он должен быть уверен в своих фактах, чтобы иметь возможность предоставить подробный отчет командиру.


На земле у ног одного из солдат он увидел листок бумаги. Он поднял его и посмотрел на него.


Это была записка, сделанная карандашом на обороте напечатанного военного приказа, который, должно быть, пришел от одного из солдат:


В записке говорилось:


"Ободе.


"Я жду тебя в деревне Лони".


Это было все. Без имени. Без подписи.


Ободе огляделся. Здесь было две роты солдат. Некоторые, должно быть, все еще где-то поблизости, потому что эти трупы определенно не стоили двух рот.


"Сержант", - проревел он. Звук его голоса прокатился по полям, по всей земле. Он почти слышал, как он слабеет по мере того, как он, оставшись без ответа, преодолевает мили равнины Бусати.


"Лейтенант!" - крикнул он. Это было так, как если бы он кричал в бездонный колодец, в котором звук отражался, но не отдавался эхом.


Не было слышно ни звука и никаких признаков присутствия его солдат.


Целых две компании?


Ободе снова посмотрел на записку в своей руке, глубоко задумался на целых десять секунд, бросил бумагу, повернулся и побежал. "Дворецки", - крикнул он, приближаясь к другой палатке. "Дворецки".


Генерал Уильям Форсайт Батлер вышел из палатки, сонный, протирая отяжелевшие глаза. "Да, господин Президент?"


"Давай, чувак, мы выбираемся отсюда".


Батлер покачал головой, пытаясь разобраться в утренних событиях. Ободе пролетел мимо него в собственную палатку Ободе. Батлер оглядел лагерь. Ничего действительно необычного там не было. За исключением ... за исключением того, что не было видно никаких солдат. Он последовал за Ободе в его палатку


Ободе натягивал свою белую рубашку.


"Что случилось, господин президент?" Спросил Батлер.


"Я скажу тебе, что не так. Мы покидаем это место".


"Где охрана?"


"Охранники мертвы или дезертировали. Все они, - сказал Ободе. "И слоны. Их слоновая кость была вывезена. Мы уходим. Мы уезжаем сейчас, потому что я не собираюсь иметь ничего общего ни с кем, кто может убивать моих солдат и калечить моих слонов ночью, без звука, без следа. Чувак, мы выбираемся отсюда ".


Ободе протиснулся мимо Батлера, прежде чем его подчиненный успел заговорить. Когда Батлер вернулся на улицу, солнце начинало подниматься в небо, а Ободе сидел за рулем одного из джипов. Он повернул ключ зажигания в исходное положение, но ничего не произошло. Он попробовал еще раз, затем с проклятием тяжело спрыгнул с джипа и направился к другому транспортному средству.


Это тоже не запустилось бы.


Батлер подошел к джипу и открыл капот. Внутренние стенки моторного отсека были разрушены. Аккумулятор был разломан пополам, провода были разорваны и вырваны, распределитель был раздавлен в порошок черного цвета и щепки.


Батлер осмотрел остальные четыре джипа на поляне. Все они были одинаковыми.


Он покачал головой, глядя на Ободе, безутешно сидящего на водительском сиденье одного из транспортных средств.


"Извините, генерал", - сказал Батлер, хотя он не был уверен, что вообще сожалеет. "Если мы куда-то идем, то пешком".


Ободе поднял глаза на Дворецки. "На этой земле у нас нет ни единого шанса. Даже лони могут перестрелять нас, как мух".


"Тогда что нам делать, господин президент?"


Ободе ударил кулаком размером с окорок по рулевому колесу джипа, сломав колесо и заставив автомобиль раскачиваться взад-вперед на своих колесах.


"Черт возьми, - заорал Ободе, - мы делаем то, что всегда должны делать армии. Мы атакуем".


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Пока Римо спал, принцесса Саффа выскользнула из его хижины и вернулась в хижину, где спала Хиллари Батлер.


Саффа не могла распознать чувство, охватившее ее в этот день. Всю свою жизнь она ждала, когда легенда станет явью; теперь люди из легенды были здесь; скоро люди племени лони вернутся к власти; и все же она испытывала смутное чувство беспокойства.


Легенды никогда не были простыми. Было много способов воплотить одну из них в жизнь. Разве они, например, не думали, что Батлер может быть Хозяином легенды? Он отказался от своей прежней жизни в Америке, чтобы стать другом Лони, так что его можно назвать мертвецом. И его возвращение к Лони может исполнить пророчество о возвращении детей Лони домой. Так она думала, но это было неправильно.


Не могли ли другие вещи быть неправильными? Ты ведешь себя глупо, дитя. Что с Ободе? Ты сомневаешься, что он злой человек из этой истории? И что Римо должен встретиться с ним сегодня? Да, да. А что с Маленьким Отцом? Ты сомневаешься, что он очистит Лони? Нет, нет, но как? Как?


Саффа нырнула в хижину, где спала молодая американка. Она плавно опустилась на пятки сбоку от маленькой приподнятой койки. Белая девушка дышала ровно, и в уголках ее рта заиграл слабый намек на улыбку. Саффа знала, что с ней все будет хорошо, ибо тот, кто может мечтать, может жить.


Она протянула свою эбонитовую руку и положила ее на бледно-белую руку Хиллари и посмотрела вниз на контраст, Хиллари не пошевелилась. Почему это было так важно, вся эта забота о цвете? Кожа была кожей, черной, белой или желтой, как у Маленького Отца. Имело значение только то, что было под кожей; дух, сердце, душа. Она посмотрела на Хиллари Батлер и подумала, не могло бы то же самое быть и с племенами? Могла бы ненависть между Лони и Хауса закончиться, если бы они могли рассматривать друг друга только как людей, хороших и плохих, но каждый из которых отличался?


Она нежно, ободряюще сжала руку Хиллари Батлер.


Приятель встал рано, и Римо нашел его у костровой ямы. Костер разожгли и дали ему тлеть всю ночь, а теперь в него бросали сухие сорняки и ветки.


По указанию Чиуна четверо представителей племени лони начали накрывать несгоревшие дрова в яме зелеными ветвями деревьев, с которых капала вода и которые шипели на раскаленных добела камнях в яме. Поднимался пар, и дым ленивыми кольцами выходил из-под углов ветвей, похожих на пьяных насытившихся змей.


"Мы собираемся устроить пикник?" Спросил Римо. "Тебе нужна утка? Я сбегаю в магазин за рулетиками для гамбургеров, если хочешь".


"Тебе нужно изо всех сил стараться казаться грубым?" Спросил Чиун. "Разумеется, тебе не нужна помощь, не больше, чем утке нужна помощь, чтобы крякнуть".


Их прервал рев позади них. По тропе, из-за угла хижин, на деревенскую площадь вышли Ободе и Батлер, Ободе шел впереди, ревя, как лось, которого преследуют мухи и мошки.


"Трусы и прачки племени Лордов, генерал Ободе здесь. Выходите, мухобойки и убийцы комаров".


Деревенская площадь была пустынна, так как несколько мужчин-лони, находившихся на ней, казалось, ускользнули. На одном конце площади, рядом с местом для костра, стояли Римо и Чиун; на другом конце, в семидесяти пяти футах от них, стояли Батлер и Ободе. Четверо мужчин стояли, глядя друг на друга.


Из хижины, расположенной на полпути между двумя парами, вышла принцесса Саффа. Она стояла черная и высокая, молчаливая и величественная, одетая в свое почти греческое короткое одеяние, повелительно глядя на Ободе, который продолжал вызывать мужчин Лони на бой, по одному или всех сразу.


"Заткни свой рот, ревущее животное", - наконец сказала Саффах.


"Кто ты?" - Крикнул Ободе после секундной паузы, во время которой, как увидел Римо, он был ошеломлен красотой Саффы.


"Я Саффа, первая принцесса империи Лони, и я приказываю вам молчать".


"Вы приказываете? Вы приказываете? Я генерал Дада Ободе, президент Бусати, командующий всей этой землей, и я тот, кто приказывает ".


"Возможно, в ваших борделях и в вашем столичном свинарнике, но здесь вы можете помолчать. Мы рады, что вы пришли, генерал".


"Когда я закончу, - сказал Ободе, - Возможно, ты не будешь так рад".


Саффа трижды резко хлопнула в ладоши. Медленно, явно неохотно, лони начали выходить из своих хижин, сначала женщины и дети, а затем мужчины.


"Тем не менее, мы рады, что вы пришли", - сказала она, улыбаясь, когда люди Лони подошли к Ободе и Батлеру. "А ты, Дворецки, - добавила она, - ты хорошо поработал, что привел это отвратительное животное в наш лагерь".


Батлер слегка поклонился, и голова Ободе дернулась в его сторону, словно на резинке. Внезапно так много вещей обрело смысл. Батлер был его предателем. Ободе взревел и обеими руками вцепился Дворецки в горло. Батлер был удивлен нападением и отступал перед весом Ободе, пока Ободе по сигналу Саффы не был оттащен и удерживался шестью членами племени лони.


Чиун и Римо медленно прошли вдоль площади к Ободе, который все еще свирепо смотрел на Дворецки. "Трус, предатель, собака Лони", - выплюнул Ободе. "Добро пожаловать к моему народу, жирная свинья", - сказал Дворецки. "У тебя нет даже храбрости убийцы", - сказал Ободе. "Потому что ты боялся лишить меня жизни в одиночку, как мог бы сделать много раз, потому что я доверял тебе. Вместо этого ты ждал, пока не сможешь передать меня в руки этого стада овец".


"Осмотрительность, генерал, осмотрительность".


"Трусость", - взревел Ободе. "Армии, которых я знал, пристрелили бы тебя, как собаку, которой ты и являешься".


В хаосе, перекрывая голоса, прозвучал приказ Чиуна: "Молчать. Мастер Синанджу говорит, чтобы вы прекратили свои женские разговоры".


Ободе повернулся к Чиуну, который теперь стоял прямо перед ним, и оглядел его с ног до головы, как будто только что заметил в первый раз. Президент Басути возвышался над пожилым корейцем на полтора фута. Его вес в три раза превышал вес Чиуна.


"И ты Хозяин легенды о Лони?"


Чиун кивнул.


Ободе рассмеялся, запрокинув голову, чтобы вознести свой смех к небу. "Комар, держись подальше от папы, пока я тебя не прихлопнул".


Чиун скрестил руки на груди и уставился на Ободе. Площадь за спиной Чиуна теперь была заполнена людьми, и они притихли, как будто прислушивались через тонкие стены к семейной ссоре по соседству.


Римо стоял рядом с Чиуном, холодно глядя на Ободе. Наконец, глаза президента встретились с его глазами.


Он презрительно спросил: "А ты? Еще одна из фей-предсказательниц?"


"Нет", - сказал Римо. "Я здесь главный дрессировщик слонов и мастер по ремонту джипов. Приятной прогулки?"


Ободе начал говорить, затем остановился, как будто впервые осознав, что он был пленником подавляющего числа врагов. Не как младший рекрут, не как британский сержант-майор, не как главнокомандующий бусати; но теперь, впервые за свою долгую карьеру, он осознал, что смерть может быть реальной возможностью.


"Убейте его", - сказал Дворецки. "Давайте убьем его и положим конец этому древнему проклятию на лони".


"Старик, - обратился Ободе к Чиуну, - поскольку это твоя вечеринка, я прошу, чтобы, когда ты убьешь меня, ты сделал это как мужчина".


"Заслуживаешь ли ты смерти мужчины?"


"Да", - сказал Ободе. "Потому что я всегда приговаривал человека к мужской смерти и старался быть справедливым. В свое время я сражался с полками, и ни один мужчина не боялся попытаться победить меня из-за моего ранга или положения."


"Борьба очень хороша для обучения смирению", - сказал Чиун. "Слабость вас, хауса, в том, что самый развитый мускул в вашем теле - это ваш язык. Приходите. Я научу тебя смирению".


Он вернулся в центр открытой площади, затем снова повернулся к Ободе. Римо подошел к Чиуну. "Чиун, он мой. Мы договорились".


"Молчать", - приказал Чиун. "Ты думаешь, я лишу тебя удовольствия? В легенде написано, что ты должен сделать. Ты сделаешь это; ты больше ничего не будешь делать".


Он воззвал к Господину, держащему Ободе:


"Освободи его".


Чиун был одет в свои белые брюки до колен и белую куртку, известную в Америке как форма для каратэ. Куртка была подпоясана белым поясом, что Римо расценил как акт смирения со стороны Чиуна. При вестернизации восточных боевых искусств белый пояс был самой низкой оценкой. Черные пояса были самыми высокими, и существовали различные их степени. И затем, помимо черного пояса, за пределами знаний простых экспертов, существовал красный пояс, которым награждалась горстка людей с большим мужеством, мудростью и отличиями. Мастер Синанджу, выдающийся среди мужчин мира, имел право носить такой пояс. Чиун вместо этого выбрал белую одежду новичка и, как и подобает новичку, носил ее, туго завязав вокруг талии.


Теперь он стоял в. перед ямой для костра, где постоянно намокающие листья и ветки все еще дымились и тлели, и поманил Ободе. "Подойди, один из великих уст". Внезапно высвободив руки, Ободе рванулся вперед, затем замедлил шаг и остановился. "Это неправильно", - сказал он Чиуну. "Я слишком большой. Как насчет твоего друга? Я борюсь с ним ".


"У него не больше смирения, чем у тебя. Хозяин должен научить тебя", - величественно сказал Чиун. "Приходи. Если сможешь".


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Ободе двигался вперед медленно, почти неохотно, его тяжелые ботинки поднимали маленькие клубы коричневой пыли, когда он приближался.


Он поднял руку перед собой, призывая Чиуна к миру. Чиун покачал головой. "Говорят, хауса храбры. Ты исключение из этого правила? Приходите. Я сделаю состязание более равномерным ".


Чиун вытащил из-за пояса квадрат белого шелка, не более восемнадцати ниш с каждой стороны. Он осторожно поставил его на землю перед собой и ступил на него, его тело было таким легким, что босые ноги, казалось, даже не помяли ткань. "Пойдем, громкий", - сказал он.


Ободе пожал плечами, сильно шевельнув массивными плечами, а затем расстегнул и снял свою белую форменную рубашку. Вид его мускулов на плечах, черных и гладких, почти фиолетовых под жарким африканским солнцем, вызвал ропот в толпе. А против него был только бедный, жалкий старый Чиун, восьмидесяти лет от роду, никогда не весивший и ста фунтов, но стоявший лицом к Ободе, бесстрастный, со скрещенными руками, его глаза, похожие на огненно-карие угли, впивались в лицо здоровяка.


Ободе бросил свою рубашку на землю, Римо поднял ее и прошел мимо Ободе в заднюю часть площади, где стоял генерал Уильям Форсайт Батлер. Ободе скинул ботинки; на нем не было носков.


Римо повернулся к Батлеру. "Два доллара на маленького парня, Вилли", - сказал он.


Дворецки отказался отвечать.


"Я буду с тобой помягче, старик".


Сказав это, Ободе бросилась к Чиуну, широко раскинув свои мощные руки. Чиун стоял неподвижно на своем шелковом одеянии и позволил Ободе поглотить себя черными кольцами мышц. Ободе сцепил руки за спиной Чиуна, затем выгнул свою собственную спину, чтобы оторвать Чиуна от земли, щелкнув пальцами, как если бы он поднимал тяжелое мусорное ведро. Но ноги Чиуна по-прежнему стояли на земле. Ободе снова покачнулся и чуть не упал навзничь, а Чиун остался как вкопанный.


Затем Чиун развел руки с изяществом, неторопливым величием. Он протянул вперед обе руки и коснулся двух мест на нижней стороне рук Ободе. Руки Ободе, словно подожженные электричеством, выпустили Чиуна и широко развелись в стороны.


Он потряс головой, чтобы избавиться от внезапной нервной боли, затем снова двинулся вперед к Чиуну, его левая рука рассекала воздух перед собой, пытаясь зафиксировать пальцы классическим борцом.


Чиун позволил руке Ободе коснуться своего плеча, и затем президент полетел по воздуху. Чиун, казалось, не двигался. Его руки не коснулись Ободе, но вес Ободе переместился поперек силовой линии Чиуна, и Ободе, сделав сальто в воздухе, с глухим стуком приземлился на спину позади Чиуна.


"Оооооф", - взорвался он.


Чиун медленно повернулся на шелковом каре, пока не оказался лицом к лицу с упавшим Ободе. Среди мужчин Лони, стоявших вокруг, прокатился смех, когда Ободе встал на колени,


"Молчать! Молчать!" Потребовал Чиун. "Если только среди вас не найдется тот, кто займет его место".


Шум утих. Римо прошептал Дворецки: "Вилли, ты сэкономил два доллара". В глубине души Римо был лишь слегка удивлен тем, как легко Чиун справился с Ободе. Не то чтобы Ободе представлял какую-то реальную опасность. Но Чиун был наемным убийцей, и как часто он говорил Римо, что наемный убийца, который по какой-то причине не может вступить в бой, готовый убить своего противника, еще более беззащитен, чем обычный "человек, потому что фокус его энергии рассеивается и часть ее приходится возвращать обратно на него самого. Тем не менее, Чиун, очевидно, поддерживал жизнь Ободе, и это, похоже, не представляло никакой особой опасности для Чиуна. Ну что ж, подумал Римо, вот почему есть только один Мастер синанджу.


Теперь Ободе был на ногах, он повернулся к Чиуну с вопросительным выражением на лице, а затем, пошатываясь, направился к нему. Старик стоял на месте, но когда Ободе приблизился к нему, Чиун бесшумно и быстро протянул руку. Он вонзился в ключицу Ободе, и Ободе упал, как будто он был мячом, скатившимся с края стола. За исключением того, что мяч отскакивает. Разве президент Бусати не лежал там покрытой пылью смятой кучей?


Чиун отступил назад, достал свой шелковый носовой платок, вытер с него пыль, аккуратно сложил и засунул обратно за пояс.


"Возьмите его", - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. "Привяжите его к этому столбу".


Четверо представителей племени лони бросили свои копья и вышли на арену. Они схватили Ободе за руки и ноги и потащили его, скользя по земле, мимо церемониального кострища, от которого все еще шел пар и дымился, к восьмифутовому столбу, воткнутому в землю в дальнем конце. Двое из них приподняли потерявшего сознание Ободе, в то время как еще двое высоко подняли его руки и привязали их веревкой к большому железному кольцу на вершине восьмифутового столба.


Ободе висел там, медленно приходя в сознание, подвешенный за запястья. Чиун тем временем отвернулся от него и посмотрел на Саффу.


С земли позади себя она подняла золотую жаровню в форме японского хибачи и поднесла ее за ручки к Чиуну. От чаши исходили волны тепла, и красное свечение горящих углей, которые в ней находились, создавало ауру вокруг золотого блюда. Она поставила его к ногам Чиуна.


Чиун опустил взгляд на горящие угли.


Тишину момента прервал звонок часового, размещенного на северной стороне холма над небольшим лагерем.


"Loni! Loni! Лони! - позвал он, очевидно, в сильном волнении. Римо повернулся и посмотрел на него. Он махал рукой в сторону холмов на севере.


Римо подошел к краю лагеря и посмотрел на север. По склонам холмов к лагерю поднимались другие туземцы, и Римо сразу узнал в них Лони. Мужчины были высокими, худощавыми и сильными на вид; женщины гибкими и красивыми ... Особенно две из них.


Длинная цепочка людей была теперь всего в сотне ярдов от лагеря, и две женщины вели группу мужчин, женщин и детей лони, как будто они были генералами, смотрящими парад. Они были высокими, черными как ночь, с бесстрастными лицами и крепкими костями, и Римо сразу понял, что это две младшие сестры Саффы, наследной принцессы Лони.


Римо оглянулся на Чиуна. Чиун сидел в центре маленькой площади, его ноги были согнуты в форме полного лотоса, кончики пальцев были сложены перед собой в молитвенной позе. Его глаза были закрыты, а лицо наклонено вперед, к жаровне с горячими углями, стоявшей на земле перед ним.


Римо пристально посмотрел на Чиуна, но невозможно было сказать, о чем он думал или делал. Все это сбило Римо с толку. Римо должен был убить злодея, но почему Чиун настоял на том, чтобы сначала поиграть с Ободе? Почему просто не отдать его Римо? И что это был за ритуал очищения огнем, который Чиун должен был совершить? И эта чушь о том, что Чиун, возможно, пожертвовал своей жизнью? Если бы это было что-то опасное, Римо не позволил бы ему этого сделать. На этом дело было закрыто. В нем тоже не было никакого дерьма.


А затем лони хлынули в деревню. Их были сотни, во главе с двумя красивыми чернокожими женщинами. Когда они пришли в лагерь, их невозмутимость растаяла, когда они увидели Саффу, и каждый побежал вперед, чтобы она его обняла.


Процессия закончилась через пятнадцать минут; площадь теперь была заполнена всеми тремя существующими бандами лони. Римо огляделся. От того, что когда-то было величайшей империей за всю историю Африки, осталось вот это. Пятьсот мужчин, женщин и детей. Едва ли достаточно, чтобы заполнить многоквартирный дом в Ньюарке, не говоря уже о создании новой империи.


А Чиун все сидел. Лони молча смотрели на него, столпившись вокруг деревенской площади, окружавшей яму с огнем и площадку размером с большой боксерский ринг.


Они загудели про себя, увидев генерала Ободе, привязанного к столбу в дальнем конце огненной ямы.


Теперь Ободе проснулся, явно недоумевая, что происходит. Его лицо металось из стороны в сторону, ища объяснения, ища дружелюбное выражение. Он увидел генерала Уильяма Форсайта Батлера на дальнем конце поля и злобно сплюнул на землю у его ног.


В хижине за пределами площади людей зашевелилась Хиллари Батлер. Было так много шума, и было так жарко, но это была приятная жара; такая жара, которая заставляет ваши мышцы работать, а кости раскачиваться свободно. Впервые с тех пор, как она вошла в деревню Лони, Хиллари Батлер решила, что встанет, выйдет наружу и посмотрит, в каком месте она находится.


Но сначала она вздремнет еще несколько минут. Саффа подошла к Чиуну и встала перед ним, глядя на него сверху вниз сквозь волны жара, поднимающиеся от жаровни с углями.


"Это великий момент, Маленький отец. Легенда началась. Дети Лони дома".


Чиун одним плавным движением поднялся на ноги и открыл глаза. Он повернулся и посмотрел на людей лони, которые продолжали поливать водой покрытые листвой ветки, прикрывавшие яму для костра, и кивнул. Они поставили свои емкости с водой, и почти мгновенно дым из ямы стал еще гуще.


Чиун повернулся и сложил руки перед собой.


"Легенда - это правда", - произнес он нараспев. "Дети Лони возвращаются домой.


"Но подождите! Являются ли лони домом? Являются ли лони, которых я вижу сегодня, теми лони, которым служил мой предок много лет назад? Неужели это лони, ненавидящие хауса, боящиеся слонов трусы, которые убегают, как дети, ночью от звуков, которых они не могут слышать? Неужели это те самые лони, самые храбрые души которых - их женщины?


"Это те самые лони, которые принесли свет, справедливость и знания в темный мир так много лет назад?"


Чиун остановился и медленно, молча обвел взглядом огромную толпу, казалось, останавливаясь на каждом лице, словно ища ответа.


Никто не произнес ни слова, и Чиун продолжил.


"Легенда гласит, что дети Лони вернутся домой. И тогда человек, который ходит в шкуре смерти, должен уничтожить человека, который хотел поработить лони. А затем Мастер синанджу должен очистить народ лони с помощью ритуалов огня.


"Но этот Хозяин смотрит и задается вопросом, можно ли выкупить этих Лони".


Римо и Батлер стояли бок о бок, наблюдая за Чиуном с одинаковой интенсивностью, думая о совершенно разных вещах. Он собирается отказаться, подумал Римо. Дом Синанджу возместил ущерб? Батлер исследовал глубины своего удовлетворения. Все прошло не совсем так, как он планировал, но это неважно. Казалось очевидным, что еще до окончания событий дня Ободе будет мертв. Лони поддержали бы руководство Батлера; так же как и большая часть кабинета Ободе и большинство армейских лидеров. Это был бы прекрасный день для Уильяма Форсайта Батлера, следующего президента Бусати.


"Где благородство, которое когда-то наполняло сердца народа лони?" Говорил Чиун.


"Исчезло, как исчезает огонь", - сказал Чиун, и, когда толпа ахнула, он запустил руки в золотую жаровню и достал две пригоршни углей. Медленно, казалось, даже не чувствуя жара, он разбросал угли по земле. "Вместе угли - это огонь, но поодиночке они всего лишь угли и скоро погаснут. Так бывает с людьми; их величие приходит потому, что каждый разделяет традицию их величия ". Он снова опустился на корточки и начал руками разбрасывать угли из жаровни.


Позади него листья и ветки все еще тлели, волны жара поднимались из ямы, как пар из решетки метро.


Внутри хижины Хиллари Батлер больше не могла спать. Она поднялась на ноги, счастливо удивленная тем, что на ней такой сверкающий чистотой голубой халат. Теперь она знала, что с ней все будет в порядке. Этот злой дом; мужчина на корабле; теперь все это было позади. Скоро она будет дома; она выйдет замуж, как и планировала; каким-то образом она знала, что все будет хорошо.


Она направилась ко входу в хижину слабыми и слегка шаткими шагами.


Выйдя из хижины, Римо встал рядом с генералом Батлером. - Вилли, - сказал Римо, заговорщически обнимая его за плечо, - ты был хорошим парнем. Но это была хорошая команда, за которую ты играл. Скажи мне то, что я всегда хотел знать. Вы, ребята, сбрили разброс очков? Я помню, вы, ребята, всегда были фаворитами на пять очков и всегда выигрывали с перевесом в три. Ты стоил мне кучу баксов, Вилли. Я никогда не мог понять, зачем вам, ребята, бриться. Я имею в виду, ты уже заработал большие деньги; просто, казалось бы, это не стоило риска. Знаешь, это не похоже на то, что ты был рабом или что-то в этом роде, Вилли ".


Хиллари Батлер вышла из хижины и зажмурилась от яркого солнечного света. Прямо перед собой она увидела Римо и улыбнулась. Он был таким милым. Его рука обнимала того чернокожего мужчину в белой униформе, и они разговаривали.


"Убирайся отсюда, ради Христа, ладно?" Обратился Уильям Форсайт Батлер к Римо. Он положил правую руку на плечо Римо и толкнул. Что-то на его руке блеснуло на солнце. Это было кольцо. Золотое кольцо. Золотое кольцо образовывалось из звеньев маленькой цепочки.


Хиллари Батлер видела это кольцо раньше. Только один раз, когда тяжелая черная рука, держащая подушечку с хлороформом, опустилась на ее лицо.


Хиллари Батлер закричала.


Римо обернулся, когда тишина опустилась на всю деревню. Белая девушка стояла у входа в хижину с открытым ртом, медленно поднимая палец, чтобы указать. Римо подошел к ней.


"О, Римо", - сказала она. "Он у тебя".


"Поймали его? Ах да, точно. Ободе, - сказал Римо. "Он связан там, внизу".


"Нет, нет, не Ободе. Вон тот", - сказала она, указывая на Батлера. "Он был тем, кто забрал меня из моего дома. Он похитил меня".


- Он? - Спросил Римо, указывая на Дворецки.


Она кивнула и вздрогнула.


"Старина Вилли?" - Спросил Римо.


"Вон тот", - сказала она, указывая.


Внезапно для Уильяма Форсайта Батлера все пошло прахом, но, возможно, шанс еще оставался. Он прорвался сквозь толпу, вытаскивая пистолет из кобуры, и побежал к Ободе. Он все еще может это устроить. Убей Ободе, а потом скажи, что он забрал девушку по приказу Ободе.


Он поднял пистолет, чтобы выстрелить. Затем пистолет выпал из его руки с тихим стуком, подняв небольшое облачко пыли там, где он упал на землю, и Чиун встал рядом с ним.


Дворецки остановился как вкопанный,


"Ты причинил зло народу лони", - сказал Чиун. "Надеялся ли ты когда-нибудь стать королем этой земли? Чтобы однажды поработить не только хауса, но и Лони?" Голос Чиуна повысился до тональности.


Дворецки медленно попятился от него. "Ты опозорил народ Лони. Ты не годен для жизни".


Дворецки повернулся, чтобы попытаться убежать, но толпа не смогла прорваться. Он повернулся. Затем Чиун повернулся к нему спиной и пошел прочь.


Римо вышел на поляну.


"Это был ты, Вилли?"


"Да", - прошипел Батлер, щелчок Лони в его горле выдавал его гнев. "Я бы отплатил тем же за то, что белые сделали со мной. Что они сделали с народом лони".


"Прости, Вилли", - сказал Римо, вспомнив девушек, которых он был вынужден убить. "Ты был хорошим защитником, но ты знаешь, как это бывает: с легендой не поспоришь".


Он двинулся к Дворецки, который выпрямился во весь рост. Он был крупнее Римо, тяжелее, возможно, сильнее. Белый ублюдок ни на минуту не мог забыть, что он был Вилли Батлером. Хорошо. Пусть будет так. Теперь он покажет ему, на что способен Вилли Батлер, если бы захотел поиграть в игру белого человека.


Он присел на корточки и из глубины своего горла прорычал Римо: "Твой мяч, хонки".


"Я собираюсь наводнить вашу зону приемниками", - сказал Римо. "Это всегда сбивало вас с толку, головорезы".


Римо побежал рысью к Дворецки, который, широко расставив ноги, принял атакующую стойку. Когда Римо оказался в пределах досягаемости, он прыгнул, отставив ноги, перекатившись на бок к Римо. Римо легко перепрыгнул через него, и Батлер быстро вскочил на ноги.


- Первая и десятая, - сказал Римо.


Он вернулся к Дворецки, который принял ту же позу, но на этот раз, когда Римо приблизился, Дворецки выпрямился, подпрыгнул в воздух и нанес удар ногой в лицо Римо. Римо поймал пятку стопы обеими руками и продолжил толкать ее вверх, опрокидывая Батлера обратно на спину.


"Неспортивное поведение, Вилли. Это будет стоить тебе пятнадцати ярдов".


Батлер снова поднялся и в ярости бросился на Римо, который увернулся. "Скажи мне, Вилли, что ты пытался доказать? Для чего тебе понадобились девочки?"


"Откуда ты мог знать? Эта проклятая семья… Батлеры, Форсайты, Липпинкотты… они купили мою семью в рабство. Я взыскивал долг ".


"И ты думаешь, что та бедная маленькая девочка вон там имеет к этому какое-то отношение?"


"Кровь из крови", - проворчал Дворецки, обнимая Римо за талию. "Дурное семя должно быть вырвано с корнем, каким бы большим оно ни выросло". Он соскользнул с Римо на землю, когда тот убежал.


"Именно такие люди, как ты, Вилли, создают расизму дурную славу".


Батлер обошел вокруг, медленно поворачиваясь лицом к Римо, двигаясь по кругу. Он постепенно расширял круг, пока не уперся спиной в шеренгу лордов, которые спокойно наблюдали за этим состязанием, столь непохожим ни на что, что они когда-либо видели.


Без предупреждения Дворецки потянулся за спину, выхватил копье у одного из людей Лорда и выскочил обратно на квадратную арену.


"Наконец-то проявилось твое истинное лицо", - сказал Римо. "Ты просто еще один грязный игрок".


Батлер двинулся к нему с копьем, держа его как дротик, положив руку на середину, перенеся вес копья на правое плечо, готовый к броску.


"Теперь ты скажи мне кое-что, белый человек. Легенда гласит, что мертвец приходит вместе с Хозяином. Почему ты мертвец?"


"Извини, Вилли, это правда. Я умер десять лет назад. Теперь ты можешь беспокоиться о легенде".


"Ну, смерть, похоже, не заняла много времени. Так что, я думаю, тебе следует попробовать еще раз".


Теперь Батлер был всего в шести футах от Римо, он отступил с копьем и пустил его в полет. Его острие нацелилось прямо в грудь Римо, и Римо рухнул назад, уклоняясь с его пути, и когда копье прошло над его головой, рука Римо взметнулась и переломила центр древка. Копье переломилось надвое, обе половинки со звоном покатились по земле к Чиуну, который спокойно стоял и наблюдал.


Римо медленно поднялся на ноги: "Извини, Вилли, ты только что потерял мяч на даунах".


А затем Римо одним прыжком двинулся к нему.


"Это для Джиппера", - сказал Римо.


Батлер нанес удар предплечьем в переносицу Римо, но рука задела только воздух, а затем Вилли Батлер почувствовал жгучую боль в груди, которая превратилась в огонь, и огонь вспыхнул красным и чистым, и он обжег сильнее, чем все пожары, которые он когда-либо видел, и в этой последней вспышке пламени он вспомнил, и его разум сказал: "Это я, сестренка, это Билли, я действительно могу быстро бегать, потому что я это знаю, и когда-нибудь я стану большим мужчиной", а его сестра говорила, что ни один черномазый с болот никогда ничего не добьется". , но сестренка, ты была неправа, я был неправ, ненавижу и насилие - это не выход, это просто не работает, но его сестра не ответила, и внезапно Вилли Батлеру стало все равно, потому что он был мертв.


Римо встал и перевернул Дворецки ногой, так что его лицо оказалось в пыли


"Таков бизнес, милая", - сказал он.


Лони все еще молча наблюдали. Чиун подошел к Римо, положил ладонь на его руку и громко сказал: "Теперь две части легенды завершены".


Он медленно обвел взглядом собравшихся вокруг Лони, смущенных и вытаращенных, затем посмотрел на Ободе, который восстановил свое достоинство и стоял прямо, высоко подняв руки над головой, полный решимости умереть как британский солдат.


"Зло в мире - это не всегда зло хауса", - сказал Чиун. "Проклятием лони были не хауса, а люди лони, у которых нет сердца. Мы должны вернуть тебе твое сердце ".


Чиун отпустил руку Римо и повернулся к кострищу. Почти как по сигналу, остатки воды испарились, и яма загорелась с обжигающим свистом, который, казалось, поглотил кислород на арене и который заставил Ободе отступить, слегка съежившись.


Чиун взял из чаши, стоявшей рядом с ямой, соль и начал посыпать ею край ямы, по-видимому, не обращая внимания на жар. Пока продолжался ритуал Чиуна, Саффа и две ее сестры двинулись вперед позади Чиуна.


Пламя быстро погасло, когда высохшие дрова едва не вспыхнули, и Чиун сделал знак двум мужчинам-лони, которые стояли у задних углов ямы. Используя длинные шесты, они начали разводить костер, вытряхивая сучья и тлеющие угли и подставляя под огонь гигантские камни размером со страусиное яйцо, которые теперь раскалились добела после двухдневного запекания.


Римо подошел к Чиуну бок о бок.


"Что, черт возьми, ты задумал?" требовательно спросил он.


"Никто не беспокоится о Хозяине. Человек только наблюдает и учится". Чиун посмотрел на Римо, казалось, понимая его беспокойство, и сказал: "Что бы ни случилось, ты должен пообещать не вмешиваться. Несмотря ни на что."


"Чиун, я не позволю тебе наделать глупостей".


"Ты сделаешь, как я скажу. Ты не будешь вмешиваться. Долг моего Дома перед Лони был позором семьи. Ты обесчестишь меня, если помешаешь мне выполнить этот долг. Ничего не делай ".


Римо поискал в глазах Чиуна какую-нибудь слабость, любой намек, но его не было.


"Мне это не нравится", - мрачно сказал Римо, даже когда начал отступать.


"Твои предпочтения мало интересуют моих предков. Им нравится то, что я делаю".


Теперь вся яма была разгребена, пока не превратилась в зловещую смесь раскаленных добела камней и раскаленных докрасна углей.


Чиун огляделся вокруг, на народ лони. "Лони должны снова научиться храбрости".


Он кивнул принцессе Саффах и ее сестрам, и они медленно двинулись вперед, выстроившись в одну линию, к яме. Римо стоял рядом и наблюдал за ними, процессией из трех гордых и красивых женщин. Он мог понять, почему когда-то на этой земле были великие короли и королевы. Саффа и ее сестры были королевскими особами в любой стране в любое время. Традиционная королевская власть была подарком правительств или случайным наследием, но настоящая королевская власть исходила от души. У сестер была душа.


Саффа ступила на ритуальное ложе из соли, приготовленное Чиуном, затем, скрестив руки, без колебаний поставила правую ногу на ложе из горячих углей и начала входить в огненную яму. Лони ахнул. Римо стоял ошеломленный. Ободе, казалось, был в состоянии шока.


Но Саффа, не обращавшая внимания на все их чувства, теперь шла, решительный шаг за решительным шагом, вдоль центральной линии ямы. Ее ступни выбивали маленькие облачка искр, и жар мерцал вокруг ее голых лодыжек. Когда она прошла половину пути, следующая сестра прошла через соляную яму и вышла на угли. И несколько мгновений спустя за ней последовала третья сестра.


Римо внимательно наблюдал за их лицами; на них не отразилось ни малейшего признака боли или беспокойства. Это был какой-то трюк. Старый дешевка Чиун немного повозился с огнем. Недостойно, решил Римо. Определенно недостойно мастера синанджу. Он должен был бы сказать ему.


Теперь три сестры стояли в ряд рядом с Ободе в дальнем конце кострища.


"Твои принцессы показали тебе, что лони все еще могут воспитывать мужество, - сказал Чиун, - но этого недостаточно, чтобы очистить тебя".


Чиун ступил босыми морщинистыми желтыми ступнями на небольшое соляное ложе, а затем тоже шагнул в поле пламени, пыла и жара.


Пока он шел, он тихо напевал про себя. "Kufa tutakufa wote." Римо никогда не слышал этого слова раньше, но узнал его как часть языка лони.


Осторожно, но решительно Чиун прошел прямо по всей длине очага.


И затем на середине он остановился.


Хороший трюк, подумал Римо. Настоящий шоу-стоппер,


Чиун стоял неподвижно, скрестив руки на груди, с бесстрастным, как всегда, лицом, продолжая одними губами повторять заклинание. "Kufa tuta-ufa wote."


"Что это значит?" - Спросил Римо у лони, стоявшего позади него.


"Что касается смерти, это значит, что мы все умрем".


Лони наблюдали за Чиуном, и их тихое жужжание сменилось тишиной, когда пошли секунды, а Чиун неподвижно стоял посреди огненной ямы, вокруг него поднимались волны жара, отчего казалось, что его тело мерцает и дрожит, хотя он и не двигался.


Затем по ноге Чиуна сбоку начала подниматься тонкая струйка дыма. Римо увидел, что белые брюки Чиуна, доходившие ему до голени, внизу обгорели. Маленькое пятнышко стало коричневым, затем черным, затем расширилось и теперь испускало тонкие струйки дыма. Оранжевая точка появилась на краю одной штанины, когда перегретая ткань приблизилась к точке воспламенения. Взметнулся крошечный язычок пламени.


Лони ахнул. Римо сделал шаг вперед, затем остановился в нерешительности, не зная, что делать.


И сквозь вздохи и шепот прогремел голос генерала Ободе.


"Неужели никто не поможет этому человеку?"


Рев был мучительным криком.


Тем не менее, никто не пошевелился.


"Помоги ему", - потребовал Ободе во весь голос.


По-прежнему никто не двигался.


Взревев от ярости, Ободе дернул восьмифутовый столб, к которому был привязан.


Сила его огромного тела сорвала железное кольцо с крепления, и его руки освободились, все еще связанные вместе кольцом, которое теперь висело на веревке, соединяющей его запястья.


Джи Чиуна вспыхнул пламенем на голенях, на талии.


Не колеблясь, Ободе пробежал два шага, отделявших его от ямы с огнем, казалось, на мгновение остановился, а затем босиком пробежал через яму к тому месту, где стоял Чиун. Каждый шаг, который он делал, он кричал. И все же он бежал дальше. Добравшись до Чиуна, он зачерпнул обеими руками и поднял Чиуна на своих гигантских руках, как младенца, затем пробежал короткое расстояние через яму к выходу сбоку. Он осторожно опустил Чиуна на землю и начал руками сбивать пламя с униформы Чиуна. Только когда они вышли, он перекатился на спину и начал пытаться смахнуть пылающие кусочки дерева и камня, которые все еще прилипали к его черным от ожогов ногам. Он все еще кричал от боли.


Лони спокойно наблюдали, как Чиун беззаботно сидел, а Ободе ухаживал за его ногами


А затем толпа зрителей разразилась громкими возгласами одобрения. В ладоши захлопали в необычной не ритмичной африканской манере. Женщины одобрительно закричали. Дети засвистели. Принцессы Лони покинули свои места и подбежали к Ободе и Чиуну. Саффа щелкнула пальцами и выкрикнула несколько слов. За кажущуюся долю секунды женщины вернулись с листьями и ведрами, которые, казалось, были наполнены грязью, и Саффах начала делать припарку для ног Ободе.


Подошел Римо и, встав перед Чиуном, с удивлением увидел, что на ступнях Чиуна нет никаких отметин, как и на его ногах и руках. Его униформа была опалена, местами превратилась в твердые кусочки черного угля, но Чиун не пострадал.


Пока Римо стоял там, Чиун поднялся на ноги и встал над фигурами трех принцесс, служивших генералу Ободе.


"Народ Господа, выслушайте меня сейчас, и выслушайте хорошенько, потому что я проехал много миль, чтобы донести до вас эти слова". Он махнул рукой в сторону Ободе, корчившегося на земле от боли.


"Сегодня благодаря этому человеку вы узнали, что хауса могут обладать храбростью. Это начало мудрости. Вы приветствовали его храбрость, и это начало самоуважения. Лони потеряли империю не из-за хауса. Они потеряли ее, потому что не были способны удержать ее. Сегодня ваш народ восстановил свою физическую форму. Легенда была оправдана. Долг Дома Синанджу был выплачен".


Из толпы донесся чей-то голос. "Но наше возвращение к власти. Что из этого?" Несколько голосов пробормотали в унисон с ним.


Чиун поднял руки, призывая к тишине. "Ни один мужчина не дарует власть, даже Мастер синанджу. Власть зарабатывается делами. Президент Хауса сегодня кое-чему научился. Он узнал, что лони больше не ненавидят его за то, что он хауса. Они ненавидели его за то, что он был несправедлив. Сегодня он собирается стать великим лидером, потому что теперь он приведет лони во дворцы правительства, чтобы снова построить великую страну. Лони не будут сержантами и слугами; они будут генералами и советниками. Чиун посмотрел вниз на Ободе, чьи глаза встретились с его. Они на мгновение сцепились , и Ободе кивнул в знак согласия, затем отвернулся, снова взглянув на голову принцессы Саффах, которая все еще ухаживала за его обожженными ногами, ее длинные черные шелковистые волосы рассыпались по его покрытым волдырями лодыжкам.


"Чтобы сохранить эту новую власть, лони должны быть достойными", - сказал Чиун. "И тогда вскоре на этой земле может появиться новая раса королей. С храбростью хауса, с красотой и мудростью лони".


Теперь он посмотрел на Саффу. Она посмотрела на него, а затем с нежностью на Ободе, затем кивнула Чиуну. Она улыбнулась, протянула руку и положила ее на плечо Ободе.


"Народ лони, с легендой покончено. Вы можете рассказать своим детям, что видели Хозяина. Вы также можете сказать им, что он вернется, если когда-либо рука человека будет несправедливо направлена против вас, людей, которых я защищаю ".


С этими словами Чиун опустил руки и направился к своей хижине. Он выбрал Хиллари Батлер из толпы, взял ее за руку и повел с собой внутрь.


Римо последовал за Чиуном и обнаружил его сидящим на молитвенном коврике. Хиллари Батлер сидела на полу рядом с ним, просто наблюдая.


Чиун поднял глаза, увидел Римо и спросил: "Где ты был, когда я нуждался в тебе?"


"Ты сказал мне не вмешиваться".


"Ах да, но разве достойный сын послушал бы? Нет. Он бы сказал: "Ах, это мой отец, он в опасности, ничто не должно помешать мне спасти его". Именно так сказал бы преданный сын. В этом разница между хорошим воспитанием и тем, чтобы быть кем-то, кого притащила кошка ".


"Ну, в любом случае, это не имело особого значения. Это был просто трюк. Никто не стоит на горячих углях".


"Пойдем", - предложил Чиун. "Мы выйдем и вместе пройдемся по огню. Так часто делают в цивилизованных частях света", имея в виду, как знал Римо, ту часть света, откуда родом Чиун. "Так делают японцы. Даже некоторые китайцы".


"Но как?" Спросил Римо.


"Потому что они в мире с самими собой", - торжествующе сказал Чиун. "Они думают о своих душах, а не о желудках. Конечно, для этого сначала нужно иметь душу".


"Препирайся, препирайся, препирайся", - сказал Римо. "Все равно это был трюк".


"Глупые никогда не учатся; слепые никогда не видят", - сказал Чиун и больше ничего не сказал.


Римо повернулся к Хиллари Батлер. "Мы поможем тебе отправиться домой сегодня вечером".


Она кивнула. "Я хочу… ну, я хочу поблагодарить тебя. Я действительно не понимаю всего этого, но, возможно… ну, в любом случае, спасибо тебе".


Римо поднял руку. "Не думай об этом".


Чиун сказал: "Ты можешь быть благодарен. Хозяин сделал то, что должен был сделать. Этот ... что ж, он сделал все, что мог".


Позже, когда они готовились к отъезду, Римо встал возле тлеющего костра и подобрал с земли небольшую щепку. Он бросил ее в яму с углями. Удар деревянной щепки, казалось, на долю секунды нарушил устойчивую картину тепловых волн, а затем вспыхнул пламенем.


Римо покачал головой. Он обернулся и увидел, что Чиун стоит там, ухмыляясь.


"У тебя еще есть время научиться ходить по огню".


"Попробуй меня на следующей неделе", - сказал Римо.


Римо, Чиун и Хиллари Батлер покинули лагерь Лордов той ночью в сопровождении сотни человек из эскорта лони, на четырнадцати из которых не было никакой другой обязанности, кроме как нести багаж Чама.


Саффа и Ободе попрощались с ними, затем Саффа отвела Римо в сторону.


"До свидания, Римо", - сказала она. Она начала говорить что-то еще, остановила себя, произнесла слово, которое показалось Римо похожим на "нина-упенда", и быстро отошла от него.


Спускаясь по склону горы, Чиун сказал скорее самому себе, чем Римо: "Я рад, что нам не пришлось убивать Ободе".


Римо подозрительно взглянул на него. "Почему?"


"Хммм?" Сказал Чиун. "О, для этого нет причин".


"Во всем, что ты говоришь, есть причина", - сказал Римо. "Почему ты рад, что нам не пришлось убивать Ободе?"


"Потому что вождь хауса должен быть защищен".


"Кто сказал? Почему?" Требовательно спросил Римо.


Чиун молчал.


"Двуличный сукин сын. Я собираюсь попросить Смита уговорить Washington pollsters снова снять мыльные оперы".


Чиун на мгновение задумался. "Тебе нет необходимости наказывать старика".


"Тогда говори. Почему Ободе нужно было защищать?"


"Потому что, когда мой предок много лет назад покинул лони и они были свергнуты..." Чиун сделал паузу.


"Продолжай в том же духе".


"Он ушел, чтобы пойти работать на хауса", - сказал Чиун. "За большими деньгами", - весело объяснил он.


"Хорошо, я буду. Поговорим о двурушниках", - сказал Римо. "Был ли когда-нибудь какой-нибудь Мастер, игравший честно?"


"Ты не знаешь значения таких слов", - ответил Чиун.


"Да? Что ж, попробуй это. Нина-упенда", - сказал он, повторяя слово Господа, которое сказала ему Саффа.


"Спасибо", - сказал Чиун, и Римо пришлось позже узнать у одного из их охранников, что это слово означало "Я люблю тебя".


Это заставило его чувствовать себя хорошо во всем.


Разрушитель. 13. Кислотный рок


ГЛАВА ПЕРВАЯ


За день до того, как его вертящееся тело столкнулось с тротуаром Денвера, разгоняясь со скоростью тридцать два фута в секунду за секунду, Уильям Блейк вышел из себя в штаб-квартире Федерального бюро расследований в Лос-Анджелесе.


Дело было не в том, что его окружной начальник в очередной раз дал ему задание, которое могло задержать его вдали от дома на несколько недель. Дело было не в том, что специальному агенту Блейку пришлось второй год подряд отменять семейный отпуск. Дело было в том, что супервайзер был таким ... таким ... ну, наблюдательным.


«Черт возьми, о чем беспокоится Вашингтон?"» спросил Блейк, имея в виду место, откуда исходила вся политика. «Я успешно справлялся с подобными ситуациями семь раз. В этом я, наверное, лучший во всем бюро ».


«Вот почему ты главный», - сказал окружной инспектор Уоткинс.


«Да. Я главный, но ты должен решить, где мы собираемся ее держать, кто будет дежурить с ней по ночам, что она будет есть и кто будет это готовить ».


«Я просто обсуждаю с тобой детали. Две головы лучше, чем одна».


«Нет, если другой твой».


«Я забуду, что ты это сказал, Блейк».


«Я хочу, чтобы ты запомнил это. Я хочу, чтобы ты включил это в свой отчет. Я хочу, чтобы ты записал, что даешь советы человеку, к которому обращается Вашингтон, по всем ситуациям, связанным с охраной. Я хочу, чтобы ты сказал им это ».


Блейк поправил галстук. Он чувствовал, как жар разливается по его шее. Возможно, это просто летняя тошнота одолевала его, тошнота, которую он надеялся вылечить двухнедельным походом. Возможно. Но почему Вашингтон поднял такой шум из-за простого заключения под стражу? Там была девушка девятнадцати лет. Девушка была дочерью богатого торговца товарами. Она ненавидела своего отца и собиралась давать показания о какой-то махинации с крупной сделкой по продаже российского зерна. Ну и что? Самая большая проблема, с которой они столкнулись, заключалась в том, что она могла передумать, а не в том, что кто-то собирался ее убить.


«Билл, я думаю, ты должен знать. Эта девушка - цель крупнейшего открытого контракта в истории.» Голос Уоткинса звучал приглушенно.


«Что?» - спросил Блейк, его ясные голубые глаза расширились, на лбу появились морщинки.


«Мы считаем, что она является целью крупнейшего открытого контракта в истории».


«Я думал, ты это сказал», - сказал Блейк. «Открытый контракт, ты сказал».


«Самый большой открытый ...»


«Я слышал это. Я слышал это. Я слышал это. На гладком лице сорокалетнего Блейка появились внезапные морщины, когда он расхохотался. «Открытый контракт.» Он покачал головой и еще немного посмеялся. «Со времен Дж. Эдгара ничего не получалось правильно. Что с тобой такое? Тебе следовало бы знать лучше».


«Это по-настоящему, Билл».


«Реальный, нереальный, тысяча долларов, сто тысяч долларов. Это открытый контракт. Дай ей билет на самолет, новое имя и дату, когда она должна появиться для дачи показаний, и отпусти меня в отпуск.»


«У нас есть основания полагать, что этот открытый контракт рассчитан на миллион долларов. Один миллион долларов».


«Почему не десять миллионов? Почему не сто миллионов?»


«Не будь шутником, Блейк».


«Я не такой. Открытый контракт примерно так же опасен, как насморк. Это миф, придуманный газетчиками. Когда вы когда-нибудь слышали о заполнении открытого контракта? Кто будет его наполнять?»


«Эта песня, как мне сказали из самых авторитетных источников, настоящая, и есть люди, которые пытаются заполнить ее прямо сейчас».


«Мистер Уоткинс, сэр. Определение открытого контракта заключается в том, что любой может совершить хит и получить деньги от человека, предлагающего деньги. Но в этом есть небольшой недостаток. Никто не собирается совершать убийство при условии, что кто-то, кого он никогда не встречал, сдержит обещание заплатить за убийство. Убийцы не убивают людей, пока они, по крайней мере, не встретят человека, который хочет, чтобы работа была выполнена. Я имею в виду, что они собираются делать, если им не заплатят? Вернуть жертву к жизни? Открытого контракта, сэр, если быть точным - и, надеюсь, окончательного - не существует ».


«Я полагаю, что Вилли Моретти из Нью-Джерси был убит по незакрытому контракту».


«Нет, сэр. Если вы помните, это был постоянный заказ от всех пяти мафиозных семей в районе Нью-Йорка. Так вот, Джо Валачи был бессрочным контрактом. Он пережил Дженовезе, который, как предполагалось, выпустил его, по-моему, за 100 000 долларов. Дженовезе должен был сделать это за миллион. Это не имело бы значения ».


Супервайзер Уоткинс посмотрел на агента Блейк, а затем снова на файл перед ним. В этом файле был приказ, и чувствовал ли он то же самое, что и Блейк, не имело значения. Блейк должен был быть назначен ответственным и получить максимальную кадровую и прочую поддержку. Некая Вики Стоунер, девятнадцати лет, белая женщина, должна была прибыть на слушания в Сенате по делу о мошенничестве с зерном, назначенные на две недели. И она должна была добраться до них живой.


«Тебе было бы легче, Блейк, если бы я сказал тебе, что контракт закрыт?»


«Да. Тогда я бы знал, что защищаюсь от реального противника».


«Тогда обращайся со своим подопечным таким же образом».


«Другими словами, сделай вид, что веришь».


«Если это позволит вам выполнять более эффективную работу, да».


«Это никогда не могло произойти при Дж. Эдгаре», - сказал Блейк. «Мы защищаем того, кто должен быть убит в кредит».


Супервайзер Уоткинс проигнорировал это замечание. Позже он проигнорировал заявленную Блейком причину, по которой он хотел назначить дежурного пятой ночи. В дополнение к тем, что были снаружи номера, на крыше, на лестничной клетке и в вестибюле отеля, этот должен был быть размещен в аэропорту.


«Почему аэропорт?» - спросил Уоткинс.


«Чтобы защитить ее от низко летающих ночных фей, сэр», - сказал Блейк, сдерживая улыбку.


«Четверо мужчин», - сказал Уоткинс.


«Очень хорошо, сэр», - сказал Блейк.


Уоткинс также проигнорировал предложение о еде.


«И мы позаботимся о том, чтобы не использовалась диетическая содовая.»


«Почему это?» - спросил теперь уже подозрительный Уоткинс.


«Цикламаты, сэр. Доказано, что если человек выпивает пятьдесят пять галлонов цикламата в час, у него может развиться рак ».


«Мы изменим рестораны, согласно обычной процедуре», - сказал Уоткинс.


«Очень хорошо, сэр», - сказал Блейк.


Мисс Стоунер сейчас в штаб-квартире Лос-Анджелеса, сказал Уоткинс. Хотел бы Блейк увидеть ее сейчас?


«Сначала я хотел бы сказать своему сыну, дочери и жене, что мы не собираемся в парк штата Вашингтон. Потом я возьму все на себя, если вы не против.»


Уоткинс согласился; это оказалось первой ошибкой Блейка. Он сказал, что вернется через два часа, и выбросил задание из головы.


Он подъехал к своему маленькому дому на ранчо с аккуратной лужайкой и велосипедом, валяющимся на подъездной дорожке. Он не ругал своего сына за заграждение на подъездной дорожке. Он позвал его в кабинет.


«Я хотел бы объяснить насчет велосипеда, пап. Я был на лужайке с Джимми Толливером и тележкой с мороженым ...»


«Все в порядке», - сказал Блейк своему сыну.


«Что-то не так, поп?»


«Да, в некотором смысле. Ты знаешь о том походе, который мы собирались совершить? Что ж, нам придется отложить его в этом году ».


Блейк был удивлен, увидев, что его сын просто пожал плечами.


«Мне жаль», - сказал Блейк.


«Все в порядке, Поп. Я действительно не с нетерпением ждал всех этих ночных жуков. Может быть, мы сможем как-нибудь съездить в Диснейленд, хорошо?»


«Но мы всегда ходим в Диснейленд. В этом году мы были там уже дважды».


«Да, но мне нравится Диснейленд».


«Я думал, ты всем сердцем привязан к парку штата Вашингтон».


«Это был ты, Поп. Я никогда так сильно не хотел уйти.»


Блейк тоже не узнал об этом от своей дочери, и это отчасти облегчило бремя рассказа его жене.


«Что на этот раз, Билл?» - спросила она, накрывая на стол и избегая его взгляда.


«Я не могу сказать. Меня некоторое время не будет в городе. Может быть, недели две».


«Понятно», - холодно сказала она.


«Мне жаль».


«Ты сожалел в прошлом году, ты пожалеешь в следующем. Полагаю, так принято в бюро, не так ли? Сожалеть? Сегодня вечером у нас сквош. Ты любишь сквош.»


«Если бы у меня был выбор, ты знаешь, я бы не разочаровал тебя снова».


«Это имеет значение? Мойся. Мы будем есть через минуту».


«Я не могу остаться».


Миссис Блейк схватила сервировку one place и побежала на кухню. Блейк последовал за своей женой. Она плакала.


«Уходи. Просто уходи», - рыдала она. «Я знаю, что ты должен уйти. Так что просто уходи».


«Я люблю тебя», - сказал он.


«Какая разница? Просто убирайся отсюда».


Он попытался поцеловать ее, но она отвернула голову. Она будет помнить всю оставшуюся жизнь, как отказала ему в том последнем поцелуе.


Когда Блейк вернулся в штаб-квартиру, он осознал свою ошибку. Два агента разговаривали в боковом кабинете,


«Это там», - сказал один из них, поднимая глаза к потолку. «На этот раз у нас настоящий победитель».


«Как долго она там пробыла? Она ужинала?»


«Она говорит, что ей не обязательно есть. Есть - это эгоистично».


«Ты проверяешь, как она?»


«Час назад. Она говорит, что не знает, почему ее должны держать в тюрьме, когда она не сделала ничего плохого. Если вы спросите меня, я бы хотел видеть еще больше места в разрыве поколений ».


«Ты должен быть с ней», - сказал Блейк и вошел в комнату, не оглядываясь. Было темно. Блейк включил свет.


«Черт», - сказал он.


Распущенные рыжие волосы каскадом спадали на подлокотник кресла. Две молодые белые ножки безумно торчали из-за его спинки. Грудная клетка не двигалась. Явного дыхания не было. Свободная футболка цвета галстука была неподвижна.


Блейк бросился к неподвижной фигуре и приложил ухо к сердцу. Это было биение? ДА. Крепкий. Сильно бьется.


«Давай потанцуем», - сказал слабый голос, и Блейк почувствовал вибрацию голоса на своей щеке. Он встал. В ее кристально-голубых глазах были зрачки размером с булавочные головки. Светло-розовые губы сложились в слабую, глупую усмешку.


«Давай оторвемся», - сказала она.


«Мисс Стоунер, что вы приняли?»


«Поездка в горы. Я на горе. Гора. Фуххх-выдохся. Фуххх Выдохся».


«У мисс Стоунер была сумочка, бумажник, что-нибудь?» Блейк позвонил другим агентам.


«Да, Билл. Что-то вроде маленького мешочка.»


«Обыщи это и отдай мне наркотики».


Блейк наблюдал, как девушка пытается сфокусировать взгляд.


«Здесь нет наркотиков», - сказал другой агент.


«Я собираюсь ее обыскать. Идите сюда», - сказал Блейк, которому нужен был свидетель и подтверждающие показания, если девушка позже заявит, что против нее было выдвинуто неправомерное обвинение.


Ее синие джинсы были выцветшими и узкими. Блейк похлопала по карманам и нащупала маленький флакон.


Когда он потянулся за ним, она сказала:


«Прелюдия. Хорошо. Мне нравятся предварительные ласки ».


Таблетки были похожи на маленькие желтые таблетки аспирина.


«Мескалин?» спросил Блейк.


«Нет, спасибо, я уже возбуждена», - сказала Вики Стоунер.


«Она вся ваша», - сказал агент.


«Она наша», - поправил Блейк. «Я хочу, чтобы с ней постоянно были двое мужчин. В любое время.» Блейк посмотрел на часы. Они могли опоздать на вечерний рейс в Вашингтон, округ Колумбия, он не собирался сажать ее в самолет в таком состоянии. Блейк и два агента сидели с ней всю ночь. Незадолго до рассвета она начала плакать, затем закрыла глаза и уснула. Когда она проснулась, она была зверски голодна. Она хотела три супербургера, двойную порцию картофеля фри, колу и молочный коктейль.


Они поехали в киоск с гамбургерами "драйв-ин", а когда уезжали, она потребовала, чтобы они остановились у табачного магазина. Она сказала, что хочет шоколадку и просто не может без нее жить. Блейк подумал, что она слишком долго пробыла в магазине, и направился за ней, но встретил ее в дверях. «Просто кое-что, что я должна была сделать», - объяснила она, но не сказала ему, что именно. Он заметил, что у нее в руке не было плитки шоколада.


Когда они подъехали к аэропорту, она включила радио и продолжала двигать диск, пока из динамиков не донесся звук, похожий на помехи в такт ритму. Эти слова свидетельствовали о сильной неудовлетворенности миром и потребности в ком-то, что Блейк расценил как сексуальное.


Вики Стоунер кивала головой в такт музыке, а когда пошли новости, она закрыла глаза.


Главная статья была о вчерашнем ночном рейсе из Лос-Анджелеса в Вашингтон. Самолет потерпел крушение над Скалистыми горами. Свидетели сообщили о том, что, по-видимому, было взрывом в хвостовом оперении. Погибло сто человек.


Блейк просигналил впереди идущей машине остановиться. Та, что сзади, тоже притормозила.


Десять мужчин в костюмах, галстуках и начищенных до блеска кордовах собрались на обочине дороги. Все они были в шляпах с короткими полями.


«Хорошо. Ты, ты, ты и ты», - сказал Блейк. «Надевай одежду для отдыха. Я не хочу видеть двух мужчин в стандартной одежде. Ты и ты, не брейтесь некоторое время. Ты и ты, вырежьте пряди из своих волос. С этой короткой стрижкой мы ничего не можем поделать, так что ты не снимай шляпу ».


«Как дела, Билл?»


«Наш рейс в Вашингтон разбомбили прошлой ночью. Я не знаю, имеет ли это какое-то отношение к нам, но мы должны были быть на том самолете, когда он взорвался над Скалистыми горами. Нам сказали, что жизнь мисс Стоунер в опасности. Я думаю, мы должны действовать соответственно. Это то, что мы собираемся сделать. Мы не летим в Вашингтон. Мы собираемся предположить, что за жизнью мисс Стоунер охотятся настоящие убийцы. Это означает, что нападение может произойти откуда угодно. Так что мы собираемся быть осторожными. Мы едем в Денвер, но не на трех похожих друг на друга правительственных машинах. Ты и ты, арендуйте самую джазовую машину, какую только сможете достать. Ты и ты, возьмите грузовик. Вы и ты, возьмите тяжелую четырехдверную машину, может быть, Кадиллак или Линкольн ».


«Взять напрокат?»


«Если только у тебя он не есть».


«Мы возьмем напрокат».


«Ладно. Ты, возвращайся к Уоткинсу. Скажи ему, что мы едем в Денвер. Мы собираемся снять номера в отеле с видом на Скалистые горы, так что нам не придется беспокоиться о том, что кто-нибудь будет стрелять из окна напротив. Мы свяжемся с супервайзером Уоткинсом, когда доберемся туда ».


«Если мы воспользуемся арендованными автомобилями, у нас не будет радиосвязи», - отметил один агент.


«Я пожертвую этим, чтобы меня не заметили», - сказал Блейк.


«Сэр, вы действительно думаете, что существует открытый контракт на жизнь мисс Стоунер? Я имею в виду, тот, который уже подписан?»


«Я думаю, нам повезло, что мы не полетели тем рейсом прошлой ночью, вот что я думаю. Я думаю, нам и дальше будет сопутствовать удача. Недалеко от Уоттса есть закусочная с парковкой. "Брубоуз". Все знают, где это находится?»


Было получено несколько одобрений и несколько нет. Блейк разделил тех, кто знал, на тех, кто не знал, и вернулся к своей правительственной машине.


«О'кей-о'кей», - сказал Блейк, улыбаясь.


«Что это значит?" спросила Вики Стоунер. «О'Кей, Доки?»


«Это значит, что мы в хорошей форме, мисс Стоунер».


«Тяжелый, чувак», - сказала Вики.


В отеле в Денвере Блейк организовал своих людей по ромбовидной схеме, которую, как он узнал в конце жизни, также использовали вьетконговцы, когда разбивали лагерь. Он научился этому у старого мастера, который сказал, что его отец научился этому у техасского рейнджера.


Один человек был выставлен на улице к северу от отеля, другой - к югу. Рядом с номером, на востоке и западе улицы, расположенной прямо под отелем, были другие мужчины. Это был внешний периметр.


Комнаты над и по бокам от "мисс Стоунер" также были арендованы агентами Блейка. И один человек плавал внутри алмаза, незаметно проверяя точки.


Блейк и два других агента делили номер с Вики Стоунер, которой, казалось, наскучило телевидение и она хотела записи Maggot и the Dead Meat Lice.


«Когда-нибудь я забью этого червяка», - сказала Вики, указывая на обложку альбома того, кто показался Блейку изгоем с синей краской под глазами и тремя ламповыми отбивными, свисающими с груди его белого атласного комбинезона. «Он самый крутой», - сказала Вики.


«Это негатив?» спросил Блейк.


«Это позитивно», - сказала Вики.


«Хочешь посмотреть что-нибудь очень крутое?» - спросил Блейк.


Вики улыбнулась его выражению. «Конечно», - сказала она.


Блейк не потрудился пристегнуть пистолет, потому что тогда, чтобы исключить любой шанс привлечь к себе внимание, ему пришлось бы надеть куртку, а они всего лишь выходили на балкон.


Он открыл стеклянные двери, и вот оно, глубоко на западе, солнце, садящееся за Скалистые горы.


«Да, тяжелый», - сказала Вики. «Тяжелый».


«Это Скалистые горы, самые красивые горы в мире, но также одни из самых коварных».


«Знаешь, как и жизнь», - сказала Вики. «Если он тяжелый, то может быть и облом, понимаешь, что я имею в виду?»


«Да», - сказал Блейк. «Там тоже пахнет лучше. Никакого загрязнения воздуха.»


«Подожди несколько лет, чувак, ты и там не сможешь дышать».


Блейк улыбнулся. «Немного пессимистично, не так ли?»


«То, что я вижу, - это то, что у нас есть».


«Ты поэтому собираешься давать показания?»


«Это и другие вещи. Я не думаю, что у свиней все должно быть по-своему все время. У моего отца достаточно денег. Это неправильно - вывозить пшеницу из этой страны и повышать цены на хлеб для бедных ».


«Я что, свинья?» Спросил Блейк.


Вики хихикнула. «Нет. Ты тяжелый. Дерьмово прямой, но тяжелый, чувак. Как конфетка».


«Ты совсем не самая крутая», - сказал Блейк и увидел, как она хихикает в ладоши, как хихикали молоденькие девушки в Канзас-Сити, когда он ходил в среднюю школу и самым дерзким кайфом было вино, а хорошие девочки не занимались этим, пока не были замужем. Это была меняющаяся страна, но насколько все могло быть плохо, насколько плохой могла быть эта контркультура, если такая девушка, как Вики, была готова свидетельствовать против своего отца только потому, что считала, что что-то не так? Разве не этому они нас учили?


«Они когда-нибудь перестают работать?» спросила Вики, указывая на крышу и направо.


Блейк поднял глаза. С крыши спускались строительные леса для маляров, их белое решетчатое дно приближалось к ним. Блейк мог видеть обувь и тела сквозь щели между рейками, похожие на черные пятна на фоне темнеющего неба.


Платформа бесшумно опустилась, и это, более чем за нечетный час, подсказало Блейку, что они определенно подверглись нападению. Строительные леса всегда скрипели, даже когда были новыми. Шкивы пришлось бы смазать уплотненной смазкой, чтобы обеспечить бесшумность, и ни один маляр, пескоструйщик или паровой распылитель не рискнул бы поскользнуться только ради бесшумности. Только убийца сделал бы это.


«Вики, зайди внутрь и скажи одному из агентов, чтобы принес мне мою наплечную кобуру, будь добра?» - сказал Блейк очень будничным тоном.


«Ты собираешься стрелять по мишеням с высоты двенадцатого этажа?»


«Нет. просто делай, как я говорю, хорошо, милая?»


«О'кей-о'кей», - сказала Вики, используя свое новое слово. Эшафот опускался прямо справа от балкона. Если бы Блейк привез радиоаппаратуру, он мог бы сначала занять комнату наверху, чтобы включить ее. Но радиоаппаратура и правительственные машины вернулись в Лос-Анджелес. И в этом был изъян в защите даймонда. Точки не были связаны.


Из-за спины Блейка раздался стук в дверь гостиничного номера.


«Обслуживание в номерах».


«Не отвечай», - заорал Блейк, и от его крика эшафот быстро опустился, и он услышал, как открылась дверь в комнату и закричала Вики. Один агент был убит выстрелом в живот, но другой открыл ответный огонь. В комнате открылись две боковые двери, и снова раздалась стрельба, и прямо над его головой Блейк увидел винтовку, свисающую с помоста. Он дернул и потащил светловолосого молодого человека вместе с винтовкой. Ударив мужчину локтем в челюсть, он отбросил его к перилам. Винтовка исчезла за перилами. Трое других мужчин спускались по эшафоту, и Блейк был безоружен. Он схватился за один из канатов, уперся ногами в перила и оттолкнулся. Один человек упал; двое оставшихся не смогли выстрелить.


Блейк снова оттолкнулся всем телом, как маньяк, раскачивающий качели на детской площадке. Помост отклонился далеко от стены отеля. Он почувствовал удар по спине, но снова повернулся к стене и оттолкнулся ногами. Затем сильно смазанный шкив соскользнул, и его конец лесов опустился вниз. Он мог бы удержаться руками, если бы ему в лицо и грудь не врезались двое скользящих мужчин. Его руки высвободились, как две слабые английские булавки, прикрепленные к охапке сена.


Блейк врезался в тротуар Денвера, ускоряясь, как и любой другой свободно падающий объект, со скоростью тридцать два фута в секунду за секунду. Тротуар оставался неподвижным. Они встретились. Блейк почувствовал трещину, а потом ничего. Он никогда больше не почувствует.


Последний человек, упавший с эшафота, ударил своего товарища, и его падение было смягчено ровно настолько, чтобы ему хватило прожить день. Прежде чем он умер от многочисленных травм, он рассказал людям из ФБР о незакрытом контракте, который он пытался выполнить. Вся банда была пляжными бродягами; они думали, что восемь из них справятся с этим. Это была своего рода забава, но если бы это сработало, они были бы богаты всю жизнь.


Убийство было холокостом. Четверо агентов убиты. Восемь нападавших мертвы. Никогда в этом столетии в федеральной перестрелке не погибало столько людей.


Но были признаки того, что за углом может быть еще хуже. На похоронах молодых людей каждому был вручен по одному большому венку. К ним был прикреплен ярко-золотой конверт с серебряной надписью. На каждом конверте была кисточка.


Когда за кисточки потянули, из каждого конверта высыпалось по 12 500 долларов двадцатидолларовыми купюрами и записка, составленная из букв, вырезанных из журналов и наклеенных на лист, почти как записка похитителя с требованием выкупа.


В записке говорилось:


«За почти оказанные услуги».


Кто-то был готов заплатить 100 000 долларов только за неудачную попытку. Открытый контракт был реальным.


Венки были конфискованы в качестве вещественных доказательств. Когда семьи двух погибших мужчин захотели узнать причину, им сказали только, что венки могут привести к людям, которые наняли покойного. Распорядители похорон были предупреждены об опасности разглашения содержимого конвертов кому бы то ни было. В прессу просочился слух, что перестрелка произошла из-за партии наркотиков. Но основной упор был сделан на то, чтобы помалкивать о деньгах. Проблем хватало и без того, чтобы помогать рекламировать открытый контракт.


Во время стрельбы в отеле Денвера исчезла Вики Стоунер. Возможно, она все еще где-то жива. Супервайзер Уоткинс признался специальному агенту, что, по его мнению, ситуация безнадежна, что девушка все равно что мертва. Позже, когда он попытался перезвонить тому же специальному агенту, чтобы упомянуть еще один факт, ему сказали, что такого агента не существует.


«Но ты дал ему добро», - пожаловался Уоткинс.


«Мы этого не делали», - сказал помощник директора в штаб-квартире.


В Вашингтоне, округ Колумбия, человек, выдававший себя за специального агента, закончил писать свой отчет, который, как он думал, предназначался для Агентства национальной безопасности. Он сделал много подобных отчетов. О двух убийствах Кеннеди, об убийстве Кинга и о многих других, незаметных смертях, которые не попали в заголовки газет. Официально он был уполномоченным по конкретным кадровым функциям, что означало, какая группа несла ответственность. В каждой нации был такой человек, как этот.


В его отчете был сделан вывод, что покушение на жизнь Вики Стоунер, очевидно, было спланировано кем-то с большим умом и очень небольшим опытом, что исключало какую-либо иностранную державу. Он был убежден, что люди, покушавшиеся на убийство, были также его организаторами. Конечно, в этой попытке не было ничего, что указывало бы на то, что это было за пределами возможностей пляжных бродяг.


Что представляло особый интерес, говорилось в его отчете, так это то, что это был открытый контракт, о котором он читал, но предполагал, что его не существует по причинам, очевидным для любого, кто знаком с этой областью. Этот открытый контракт был реальным и подлежащим оплате, и деньги в похоронных венках были доказательством.


Было неизбежно, что опытные профессионалы попытались бы теперь взыскать эту сумму, если бы Вики Стоунер все еще была жива - что было сомнительно. Супервайзер Уоткинс точно сформулировал случай: «безнадежно.» Но это не имело значения для АНБ, поскольку не было задействовано никакой иностранной державы.


Так заканчивалось его резюме, и директора АНБ даже не потрудились полностью прочитать его. «Ни одна иностранная держава» не вывела это из-под своей юрисдикции. На самом деле, они даже не заказывали отчет. Это сделал чиновник среднего звена. Он отправил ксерокопию этого отчета своему начальнику, который, как он предположил, был нанят каким-то надзорным агентством.


Прошло двенадцать часов с того момента, как супервайзер Уоткинс сказал «безнадежно», и до того момента, как ксерокопия отчета легла на стол в санатории Фолкрафт в Рае, штат Нью-Йорк.


В Folcraft отчет был внимательно прочитан; именно там возник заказ на него. Мужчина с лимонным лицом просмотрел слова, сделал несколько получитаемых заметок для себя, а затем поместил копию в круглый тубус, который разорвал ее на мелкие кусочки.


Он откинулся на спинку стула и посмотрел через одностороннее стекло на пролив Лонг-Айленд, уже темный в ожидании солнца.


Безнадежен? Может быть, нет. Здесь действовало интересное уравнение. Если бы мисс Стоунер была жива, то за ней пришли бы более компетентные убийцы. И если их остановить, то придут только более компетентные. Ускорение совершенствования, ведущее к самому лучшему, где бы и кем бы он или они ни были.


Доктор Гарольд Смит вгляделся в темноту. Где бы они ни были. Он знал, где они. Он собирался послать им телеграмму. Но Викки Стоунер не будет беспокоиться. Лучшие в мире были бы на ее стороне; ей нужно беспокоиться только о вторых лучших.


Доктор Смит сам набрал номер Western Union. Его секретарша давно ушла домой. Он назвал имя человека, которому хотел бы отправить телеграмму, а затем сообщение:


«Завтра в гости к тете Милдред. Она хочет зеленую комнату».


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и ему было все равно, когда приедет тетя Милдред и какую комнату она захочет, и почему "Вестерн Юнион" не вернулась к "поющей телеграмме", удивился он вслух.


Вместо того, чтобы положить трубку на рычаг, он положил большой и указательный пальцы на телефонный шнур и с легким щелчком выдернул его из стены. Было 4:30 утра.


В его номере в отеле Hyatt Regency в Атланте кондиционер поддерживал вполне сносную прохладу, лишь немного более приятную, чем удушающая жара, которая накапливалась в течение предстоящего дня. Во рту у него был привкус соли, но Чиун сказал, что это будет привкус соли. Он пошел в ванную и пустил воду, а когда она остыла, подставил рот к крану и наполнил его.


Ополоснув рот водой, он направился в затемненную гостиную гостиничного номера. На голом участке пола на циновке спала хрупкая фигуркав черном кимоно, доходившем от пальцев ног до прядей седых волос. Чиун, последний мастер синанджу.


Мастера Синанджу не разбудишь, особенно его ученика, хотя Римо никогда не был до конца уверен, когда Чиун спит или находится на одной из своих пятидесяти девяти стадий расслабления, причем сон длится пятьдесят секунд. Когда-нибудь, сказал Чиун, Римо достигнет тех же стадий, даже несмотря на то, что он поздно начал свое просветление и был всего лишь белым человеком.


Почему Римо так повезло, что он изучил все эти стадии, задавался вопросом Римо. Потому что Мастер Синанджу мог творить чудеса из ничего, и этим ничем был Римо.


«Спасибо за твое доверие, Папочка», - сказал Римо, а затем Чиун предупредил его о грядущей ночи соли. В ту ночь, сказал Чиун, Римо усомнится в себе и своих способностях и совершит какую-нибудь глупость, чтобы доказать самому себе, что его навыки и тренировка действительны. «Но в твоем случае возникнет проблема».


«В чем проблема, Папочка?»


«Как ты сможешь определить, когда ты делаешь что-то глупое, если это так похоже на все остальное, что ты делаешь», - сказал Чиун и подумал, что это удивительно забавно, настолько забавно, что он повторял это несколько дней и приписывал тот факт, что Римо не оценил остроту, типичному для белого человека отсутствию у Римо чувства юмора.


Синанджу был деревней в Северной Корее, бедняки и молодежь которой поддерживались трудами Мастера Синанджу, занимавшегося ремеслом профессионального убийцы. Чиун, несмотря на свои восемьдесят лет, был правящим мастером синанджу. Он сам пережил соляную ночь, когда ему было двенадцать лет, почти как обряд полового созревания. Это был еще один признак того, что тело становится чем-то другим, объяснил он.


«Что еще?» - Спросил Римо.


Но Чиун не ответил своему ученику, ибо, как он заметил, человеку, лишенному чувства юмора, наверняка не хватало и мудрости.


«Но тебе не кажется забавным, когда кто-то принимает тебя за китайца или японца, а не за корейца».


«Тот, кто не различает оскорбление и остроту, определенно не может понять более глубокие значения синанджу».


«Почему, когда ты оскорбляешь меня, это юмор, но когда кто-то отпускает безобидное замечание в твой адрес, это оскорбление?» - Спросил Римо.


«Возможно, ты никогда не достигнешь ночи соли», - сказал Чиун.


Но у Римо был, и вот он здесь, и хотя его рот все еще был полон воды, он почувствовал привкус соли, как будто кто-то вылил ее ему в рот из шейкера. Римо вернулся в ванную и выплюнул воду. Ему было за тридцать, и более десяти лет он менялся, сначала его разум, а затем и сама нервная система.


Итак, он стал тем, кем, по словам Чиуна, он станет. Убийца - это не то, что человек делает, а то, кем он был. Конечно, Чиун предупреждал, что время от времени неправильное обучение Римо в раннем возрасте будет проявляться подобно тому, как яды в крови превращаются в фурункулы на коже. Но с каждым фурункулом его тело будет очищаться.


«О таких вещах, как порядочность, верно?» Так сказал Римо.


Но почему Римо должно это волновать? Он все равно был покойником, судя по его отпечаткам пальцев, которые были изъяты в ночь, когда его казнили на электрическом стуле за убийство, которого он не совершал. Конечно, казнь на электрическом стуле не совсем сработала, и Римо оказался втянутым в работу в качестве сверхсекретного киллера в сверхсекретном правительственном агентстве, уполномоченном президентом бороться с преступностью вне закона. Предполагалось, что все это займет всего несколько лет, и теперь Римо было за тридцать, и у него не было ни дома, ни семьи, ни даже фамилии, и во рту у него была соль. Первый белый человек, достигший этой стадии. Римо сделал еще один глоток воды из все еще работающего крана и расплескал ее по округе. К черту все это. Он собирался выйти на улицу.


Он выплюнул воду на выключатель света в ванной, надеясь вызвать короткое замыкание, чтобы проверить, действительно ли он может создать такое давление, о котором говорил Чиун. Все, что он получил, это мокрый выключатель света. Он оставил дверь открытой, полагая, что, если команда грабителей забредет внутрь и нападет на восьмидесятилетнего Чиуна, пока он спит, это будет их вина, и они сами напросились.


Оживленный центр Атланты подозрительно походил на старый не оживленный центр Атланты. Тяжелый, гнетущий воздух и общее чувство дискомфорта. Римо пошел пешком к автобусной станции. Автобусные станции в каждом городе по всей Америке всегда были открыты.


Почему люди на автобусных остановках в этот час всегда казались безнадежными? Римо купил газету. "Атланта Иглз" начали летние тренировки, и новички готовились к репортажам. В этом году, по словам тренера, их урожай новичков был лучшим, и у них были хорошие шансы на титул чемпиона Национальной футбольной лиги, даже несмотря на то, что их график был более тяжелым, а некоторые звезды немного медленно набирали форму.


Внимание Римо привлекла колонка. Автор статьи ругал ежегодную открытую тренировку "Иглз", запланированную на сегодня, за рекламный фарс.


«У Иглз" будут камеры и репортеры, фанфары и болельщики, но у них не будет футболистов. Они охотятся за тайной фантазией многих американских мужчин, которые воображают, что они бегут за тачдауном перед тысячами орущих фанатов, когда суровый факт заключается в том, что профессиональных футболистов со средней школы воспитывают как профессиональных спортсменов ненормального роста и скорости, и если бы поиск был проведен по всей стране, вероятно, не нашлось бы ни одного человека, который мог бы попасть в команду такси Иглз. Сегодняшние открытые пробы - жестокий фарс, и этот репортер, например, не будет их освещать.


Если бы телевизионные станции и другие средства массовой информации, такие как моя собственная газета, сделали то же самое, мы бы увидели конец этой мистификации свободных агентов. Единственное, на чем "Иглз" действительно испытывают нашу доверчивость. Пока что они, кажется, добиваются успеха ».


Римо оглядел почти пустую автобусную станцию. Здесь пахло дезинфицирующим средством, как на всех автобусных станциях в предрассветные часы воняет дезинфицирующим средством. Он сунул газету в мусорное ведро. С его стороны было бы глупо ехать в тренировочный лагерь "Иглз" в Пелл-колледже, недалеко от городской черты. Во-первых, он должен был пойти на многое, чтобы избежать огласки, а во-вторых, что бы он доказал? Он занимался бизнесом, совершенно отличным от бизнеса профессиональных спортсменов. И, в-третьих, Смит должен был позвонить ему этим утром для встречи в Атланте. В этом и состоял смысл телеграммы о тете Милдред. И в-четвертых, Чиун неодобрительно относился к ненужным демонстрациям. Это были четыре отличные причины не заглядывать в тренировочный лагерь "Игл". Кроме того, он избавился от своих футбольных пристрастий в старших классах школы. Охранники среднего звена просто не весили меньше двухсот фунтов, даже в колледже. Римо подошел к кулеру с водой и снова набрал рот. Это были четыре отличные причины не ходить.


Проезд до колледжа Пелл стоил 7,35 доллара, и Римо дал таксисту десятку и сказал ему оставить сдачу себе. Было всего 6:30 утра, а у филдхауса уже начала образовываться очередь. При росте всего в шесть футов Римо был одним из самых низкорослых мужчин в очереди. Он также был одним из самых легких.


Римо встал в очередь за механиком гаража, который играл полупрофессионально, и сказал, что знает, что у него нет шансов, но он просто хотел пару раз поцокать лбами с настоящими профессионалами. Однажды в старших классах школы он играл против третьего основного полузащитника "Иглз" и однажды прошел мимо него. Конечно, ему нанесли такой сильный удар, что он еще четыре раза по ходу игры оступился.


С другой стороны от Римо был бросивший колледж парень ростом шесть футов семь дюймов и весом 280 фунтов, который никогда не играл в футбол, но думал, что может проявить достаточный талант, учитывая его габариты. Мужчины собирались, и очередь росла. Все мужчины, кроме одного, лелеяли фантазии, от которых большинство мужчин отказались в детстве. У того человека во рту был привкус соли, и он переживал изменение тела и разума, произошедшее сотни и сотни лет назад, трансформацию, которую никогда не испытывал никто за пределами маленькой корейской деревни Синанджу.


Помощники тренера избегали смотреть свободным агентам в глаза, когда разбивали их на группы. Единственное, что, казалось, волновало тренеров, - это формы выпуска. По семь на каждого человека, освобождая "Иглз" от ответственности за любые возможные травмы.


Подающих надежды игроков отвели на обочину игрового поля "Пелл" и велели ждать. "Иглз" закончили утреннюю тренировку. Они не обменялись ни словом с любителями. Когда прибыла телевизионная команда, со стороны были вызваны пять претендентов. Римо не был одним из них. По словам помощника тренера, он был слишком мал ростом.


«Они ставят их вместе с завсегдатаями», - сказал мужчина, сидящий рядом с Римо. «Я был здесь в прошлом году».


«Почему они не дают им шанс и не ставят их с новичками», - спросил Римо.


«Новички убили бы их. Новички бьют все, что движется, просто чтобы показать, что они могут бить. Новички опасны. Завсегдатаи будут относиться к нам полегче ».


Для каждой телевизионной команды и репортера была выделена еще одна группа свободных агентов. Римо прождал утреннюю тренировку, но его не позвали. На обед все они ели с Eagles, но за отдельными столиками. Время от времени одного из претендентов приглашали сесть рядом с Орлом. У одного фотографа Орел кормил претендента, держа вилку у рта и улыбаясь в камеру. Когда фотограф сказал «Понял», нападающий уронил вилку с капустным салатом на колени другому мужчине. Мужчина попытался отшутиться.


Один из репортеров попытался заставить Лерона Мэриона Бетти, известного как «Животное», позировать с головой заявителя в руках. Бетти отказался, сказав, что он не использует свои руки подобным образом без туалетной бумаги.


Римо сделал мысленную заметку, что такой человек, как Бетти, на самом деле не знает, что делать со своими руками, и поэтому они ему ни к чему.


Средний полузащитник "Иглз", который был известен как один из самых крутых игроков в бизнесе и чьи слова цитировались: «любой, кто не любит бить и быть сбитым, не должен играть в профессиональный бейсбол», подошел к столу претендентов и спросил, как им понравился обед. Он добровольно признался, что профессиональный футбол - это действительно тяжелая работа, и иногда ему хотелось бы зарабатывать на жизнь чем-то другим. Это сломало лед, и другие игроки подошли поболтать, но главный тренер прервал разговор, сказав, что игроки пришли по работе, а не для общения.


Лерон Мэрион Бетти, ростом шесть футов шесть дюймов, весом 267 фунтов и телосложением как корзина для белья, громко жаловалась, что игрокам никогда не следовало разговаривать с заявителями, потому что место заявителей - на трибунах, а не на игровом поле или в столовой для игроков.


К середине дня, когда все репортеры разошлись, Римо и еще один игрок все еще не играли. Помощник тренера сказал им вернуться в следующем году и что теперь они получат вымпел с орлом в качестве сувенира.


«Я пришел играть, и я собираюсь играть», - сказал Римо.


«День отбора окончен».


«Не для меня», - сказал Римо. «Я не уйду, пока не представится шанс.»


«Все кончено».


«Не для меня».


Помощник тренера подбежал к главному тренеру, который пожал плечами, пробормотал несколько слов и отослал помощника тренера обратно к Римо.


«Хорошо. Выходи на позицию углового. Мы проведем игру без подката, и ты сможешь выйти на поле. Не становись на пути бегуна, если он пройдет мимо Бетти, потому что тебе будет больно ».


«Я играю среднего защитника», - сказал Римо. «Я играл в нее в старших классах».


«Ты не можешь попасть в яму. Ты не выйдешь оттуда целым и невредимым.»


«Я хочу играть среднего защитника», - сказал Римо.


«Послушайте. Пока что никто по-настоящему не пострадал. Не портите наш альбом».


«Я играю в центре защиты», - сказал Римо и выбежал на линию схватки. Впервые в истории футбола на футбольном поле появился настоящий убийца. Если бы тренер знал, что на самом деле происходит в схватке, он бы запер свою команду в Форт-Ноксе, чтобы защитить их. Но все, что он увидел, было небольшой неприятностью, поэтому он махнул своему центру атаки и правому защитнику, чтобы они аккуратно врезали в нарушителя в следующей игре, чтобы все могли вернуться к работе.


Римо встал в четырехточечную стойку, которой научился в средней школе, но теперь это казалось неестественным для его тела. Это было неправильное расположение центральной части его существа, поэтому он встал. Его плечи едва доставали до приседающего центрового и защитника, которые находились всего в вытянутой руке от игровой поверхности.


Бутсы казались неестественными на жесткой летней траве, поэтому Римо сбросил их. Он чувствовал резкий запах пота лежащих перед ним тел и даже мяса в их дыхании. Квотербек, который выглядел таким маленьким по телевизору, был на добрых четыре дюйма выше Римо. Центровой перехватил мяч, квотербек втащил его в живот Бобби Джо Хукеру, чья масса метнулась в правый подкат. Центровой Рэймонд Вольщак и защитник Герман Доффман поднялись, чтобы аккуратно нанести удар по коротышке в носках, чтобы он не оказался между бегущим Хукером и защитником Бетти, и не попал в больницу. Или в морг.


Но когда они двинулись, маленького человечка там не было. Доффман почувствовал, как что-то задело его, и квотербек тоже. Хукер почувствовал, как мяч попал ему в живот, когда квотербек отдал пас, а затем почувствовал то, что он позже описал как удар кувалдой в живот, и каким-то образом злоумышленник небрежно направился к линии ворот с зажатым под мышкой футбольным мячом, нанося прямые удары воображаемым противникам. Римо Уильямс, защитник среднего звена средней школы Уикуахика, который никогда даже не выступал за весь Ньюарк,


«Он ударил меня», - выдохнул Хукер, указывая на квотербека, стоявшего на коленях. «Он ударил меня».


«Ладно. Ты с футбольным мячом», - крикнул главный тренер. «Верни его и получи свой вымпел».


«Это проба», - сказал Римо, возвращаясь к схватке. «Я не уйду, пока ты не докажешь мне, что я не попал в команду. Докажи это хотя бы раз», - сказал бывший участник Weequahic mediocre.


«О'кей», - сказал главный тренер, высокий мужчина, чье брюшко обтягивало белую спортивную рубашку. «Вольчак и Доффман, уже подвиньте малыша. Та же игра. Без подката. Проститутка, поднимись со своих чертовых колен ».


«Я не могу пошевелиться, тренер», - сказал Хукер.


«Ну, тогда, гони его, Шлюха», - крикнул тренер, и тренер с разносчиком воды помогли ему уйти с поля. «Ты там. Бетти. Что ты делаешь, выстраиваясь за средним защитником? Ты левый подкат, болван.»


С ворчанием и злобной улыбкой Лерон Мэрион Бетти отошел влево, но не спускал глаз с хрупкого, босого среднего защитника.


«Оставь его в покое», - прошептал полузащитник средней линии all-pro Бетти, и когда мяч был перехвачен, он заблокировал Бетти, своего товарища по команде по обороне, чтобы тот не размазал маленького парня без обуви в порошок.


Предостережение не понадобилось.


Любитель снова пробирался по полю, а защитник второй линии Булл Трок лежал ничком в трех ярдах за линией схватки. Доффман держался за плечо и морщился от боли, а центровой все еще искал его блокирующее назначение.


«Что с тобой такое?» - заорал главный тренер. На этот раз он потребовал удара справа, и Лерон Мэрион Бетти не мог дождаться, когда маленький человечек без обуви встанет у него на пути. Но все, что он увидел, это мелькание белых носков, и Вилли Джитер, суетившийся с правой стороны линии, был сброшен ровно в двух ярдах за линией схватки. Джитер действовал лучше, чем защитники. Он держал мяч.


К четвертой игре пятеро игроков получили травмы, а малыш в белых носках сделал четыре подката подряд, причем два из них отобрали мяч.


Главный тренер, известный своей проницательностью в оценке талантов, начал подозревать, что у него здесь что-то есть. Он тут же накричал на помощника тренера за то, что тот не заметил парня раньше.


«Ты», - заорал он на Римо. «Как тебя зовут?»


«Не имеет значения», - сказал Римо, во рту которого снова не было соли. «Сейчас я забираю свой вымпел и ухожу».


Римо направился к боковой линии, и тренер крикнул: «Остановите этого человека», - это было все, что пришлось услышать Лероне Мэрион Бетти. С потрясающей скоростью для своей подавляющей массы Бетти бросился через поле, чтобы подрезать малыша сзади. Но чего Бетти не понимал, так это того, что каждый мужчина, и особенно человек его комплекции, создает давление воздуха во время бега, и в то время как большинство людей, особенно тех, у кого есть зрение, не чувствительны к этому давлению, хрупкий маленький охранник был чувствителен даже к своим мышечным волокнам. Бетти врезалась в мужчину и продолжала врезаться в землю. Мужчина продолжал уходить. Правое предплечье Бетти, которое было боевым оружием в Национальной футбольной лиге, онемело. Оно оставалось таким в течение восемнадцати месяцев. Бетти лежал на земле парализованный. Через неделю он сможет двигать головой, а через месяц снова начнет ходить.


«Ты там, Бетти», - крикнул тренер. «Беги отсюда».


Он повернулся к одному из помощников тренера. «Ну, мы все равно подписали этого паренька».


«Все, что у нас есть, это освобождение от ответственности, тренер. Ты сказал, что мы не должны тратить другие формы на пробы.»


«Ты уволен», - сказал тренер. Он бросился через поле вслед за Римо. Он сказал, что молодой человек подавал надежды, и поскольку он понравился тренеру, и он казался настоящим командным игроком, и команда могла пройти весь путь в этом году, он предложил Римо шанс попасть на первый этаж. Минимальный контракт, который оставил ему все эти замечательные возможности для роста зарплаты.


Римо покачал головой. Он качал головой, надевая свою уличную одежду, на протяжении всего пути через три финальных предложения, последние два из которых, по заверению тренера, исключили его из Национальной футбольной лиги.


«Мы всегда можем драфтовать тебя, и тогда ты никуда не пойдешь».


«Разливай, » сказал Римо. «Ты даже не знаешь моего имени».


«Да, у нас есть», - сказал тренер, глядя на форму выпуска. «У нас есть ваша подпись, Абрахам, и вы наш. Вы действительно наш. А теперь будьте благоразумны, мистер Линкольн. Вы съели нашу еду, испачкали нашу форму, вы нам кое-что должны ».


Вернувшись в отель, Смит был в ярости. Когда вошел Римо, он сидел с каменным лицом. Чиун смотрел свой дневной сериал. Римо и Смит ушли в спальню, чтобы не беспокоить Мастера синанджу.


«Чиун, кажется, думает, что твое исчезновение, когда ты должен был быть здесь, является своего рода прогрессией», - сказал Смит. «Я считаю это ненадежным».


«Возьми вымпел с орлом», - сказал Римо.


«Я надеюсь, ты счастлив», - сказал Смит. «Потому что ты собираешься охранять кого-то, кто, мы даже не уверены, жив, чье местонахождение мы не знаем, и кого нужно охранять от неизвестных нам убийц».


«Ваша непревзойденная разведывательная служба на высоте, Смитти», - сказал Римо.


«У нас есть одна зацепка», - сказал Смит. «Одна возможность. Что вы знаете о кислотном роке?» «Он громкий», - сказал Римо.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


«Мне не нравится такая музыка», - сказал Вилли «Бомба» Бомбелла.


Моррис Эдельштейн убедился, что переговорное устройство, соединявшее его с секретаршей, выключено. Для окончательной безопасности он снова обошел стены своего офиса небольшим металлоискателем. Он запер свой телефон в верхнем ящике стола, который был обит свинцом, потому что, как всем известно, даже разряженная телефонная трубка могла стать проводом для "жучка".


«Что ты делаешь?» - спросил Вилли Бомба.


«Заткнись», - сказал Моррис Эдельштейн.


«Ты думаешь, что везде есть жучки. Можно подумать, что твоя собственная ванная была оборудована жучками, чтобы ловить твой пук, Мо», - сказал Вилли Бомба.


«Так случилось, что в прошлом году я нашел жука в корзине для мусора», - ответил Эдельштейн.


«Федералы?»


«Нет. Моя бывшая жена. Но это могло быть что угодно, кто угодно».


«Ты много волнуешься, Мо», - сказал Вилли Бомба и положил две свои гигантские руки на свой массивный живот, который натягивал до середины его шелковой рубашки восемнадцатого размера очень большого размера. Маленькая серая фетровая шляпа венчала грубое лицо, еще более грубое из-за шрама через нос, полученного, когда профсоюзный спор разрешался бейсбольными битами. Против лица Вилли Бомбы бита заняла второе место. Он сломался,


Вместе с левой рукой и спиной его владельца. Когда владельца биты выписали из больницы, он обнаружил кое-что очень странное в замке своей входной двери. Он делал забавную вещь, когда вы поворачивали ключ. Он снес фасад дома.


Полиция Сент-Луиса приписала это взрыву бомбы и подробно допросила Вилли Бомбеллу. Но Вилли ничего не сказал по совету своего адвоката Мо Эдельштейна, который в очередной раз одержал победу над несправедливым полицейским преследованием своего клиента, укрепив конституционные представления таких людей, как Джефферсон, Франклин и Гамильтон, и дав возможность по крайней мере трем гражданам Сент-Луиса в год получать сюрпризы, когда они заводят свои машины, открывают передние двери или заглядывают в неожиданные пакеты.


«Я хочу видеть своего адвоката, Мо Эдельштейна», - эти слова снова и снова использовал Вилли Бомба, у которого все шло хорошо, за исключением одного маленького недостатка. Именно по этому поводу Эдельштейн вызвал его в офис тем утром.


Эдельштейн запер металлоискатель в другой ящик и опустил шторы, закрыв то, что можно было бы мягко назвать горизонтом Сент-Луиса, но, точнее, уцелевшие остатки города, который прошел путь от пограничного поста до трущоб, едва прикоснувшись к цивилизации.


«Прежде всего, Вилли, я поднимаю эту тему не потому, что думаю, тебе нравится эйсид-рок».


«Мне это совсем не нравится, » сказал Вилли, « но у меня есть часть Vampire Records».


«Что не приносит тебе много денег, верно?»


«Это всего лишь маленький кусочек», - сказал Вилли.


«Я понимаю», - сказал Мо Эдельштейн. «Ты хороший клиент, Вилли».


«Спасибо тебе, Мо».


«И только одна вещь могла бы сделать тебя идеальным клиентом. Одна маленькая деталь, Вилли».


«В чем дело, Мо?»


«Не обижайся на это, Вилли. Пожалуйста. Но иногда, Вилли, ты предъявляешь не совсем полный счет».


«Я часто плачу», - сказал Вилли, наклоняясь вперед на своем сиденье.


«Ты платишь. Ты платишь, Вилли, ты платишь очень часто. Ты один из моих самых часто платящих клиентов, за исключением тех, кто платит постоянно ».


«Никто не совершенен», - сказал Вилли.


«Верно», - сказал Эдельштейн. «Даже люди, которые вам платят. Я не хочу порочить ваших работодателей или что-то в этом роде».


«Что такое клевета?»


«Нехорошая вещь, Вилли. Но ты должен быть богатым человеком».


«Я предан людям, на которых я работаю», - сказал Вилли, и его темно-карие глаза сузились.


«Я не предлагаю тебе предавать кого-либо из своих работодателей, Вилли», - сказал Эдельштейн, улыбаясь так широко, как только мог. Он вытер пот со лба. «Я предлагаю способ заработать много денег. Много-много денег. Больше денег, Вилли, чем ты когда-либо зарабатывал за всю свою жизнь».


«Потому что я бы никогда не предал людей, на которых я работаю».


«Я знаю, что ты бы этого не сделал, Вилли. Вот почему я даю тебе эту прекрасную возможность. Как бы ты хотел заработать почти миллион долларов? Ты знаешь, сколько это, Вилли?»


Вилли Бомба Бомбелла поднял глаза. Он очень напряженно думал. И то, что он подумал, было: Этот человек лжет мне.


«Это много», - сказал Вилли.


«Я говорю тебе правду, Вилли. Почти миллион долларов. Он ждет тебя и совсем немного меня. Это как раз то, что ты мне должен, Вилли. Сто двенадцать тысяч долларов».


Глаза Вилли открылись шире. Он кивнул. Если в нем было 112 000 долларов для Эдельштейна, возможно, этот человек не лгал ему. Когда у Эдельштейна было так много денег на что угодно, казалось, что все происходит само собой.


«Мои работодатели поступили со мной несправедливо, насколько я могу припомнить», - сказал Вилли.


«Нет, нет. Это не имеет к ним никакого отношения. У меня есть троюродный брат, который живет на Западном побережье ...»


«Нет ничего хуже, чем кровь, предающая кровь», - перебил Вилли.


«Нет, нет, Вилли. Послушай меня. Он директор похоронного бюро. Недавно он кого-то похоронил, и произошла странная вещь. В похоронном венке были деньги. Это были не его деньги, поэтому он не оставил их себе ».


Глаза Вилли сузились. Этот человек лжет мне, снова подумал он.


«Он сохранил его не потому, что боялся».


Вилли кивнул. Эдельштейн, возможно, говорит правду, подумал он.


«Но произошла странная вещь. Однажды вечером голос по телефону спросил его, дошли ли деньги семье убитого».


Вилли кивнул, и Эдельштейн продолжил.


«Мой двоюродный брат умен. Он выяснил, на что были потрачены деньги. Слово - открытый контракт».


Глаза Вилли сузились.


«Открытый контракт. Вы слышали о контракте на чью-то жизнь?» Эдельштейн сделал паузу и нервно рассмеялся. «Конечно, слышали. Ну, это такой контракт, где любой может его выполнить и получить деньги. Видишь?»


Этот человек лжет мне, или подставляет меня, или дурак. Нет, подумал Вилли, Эдельштейн не дурак.


«Ты имеешь в виду, что тебе платят после работы?»


«Верно».


«Что, если никто не захочет тебе платить?»


«Я не думаю, что это произойдет. На неудачи уже было выброшено более 100 000 долларов. Реальные деньги. Мой троюродный брат был не единственным человеком, с которым это случилось. С другими похоронными бюро происходило то же самое. Большинство из них не такие умные, как мой двоюродный брат. У него есть номер телефона ».


Вилли наблюдал, как Эдельштейн достал листок бумаги из центрального ящика стола.


«Вы получаете финансовые данные по этому номеру», - сказал Эдельштейн.


«Ты звонил по этому номеру, Мо?»


«Это не в моем вкусе, Вилли. Я должен остаться здесь, чтобы защитить тебя в случае каких-либо неприятностей. Я даже не должен говорить вам, что девушку зовут Вики Стоунер, ей девятнадцать, и она будет на кислотном рок-концерте в Массачусетсе через два дня, если она еще жива ».


Вилли моргнул. «Позвольте мне прояснить ситуацию. Предполагается, что я должен попытаться поработать над кем-то, кого, возможно, уже нет в живых, для кого-то, кого я никогда не видел, за деньги, которые я не получу, пока хит не станет хорошим. Ты это хочешь мне сказать, Мо?»


«Миллион долларов, Вилли. Миллион долларов. Ты можешь подумать о миллионе долларов?»


Вилли попытался представить себе миллион долларов. Он думал о нем в виде автомобилей, наличных денег, владения частями компаний, но не мог себе этого представить. Другая мысль вытесняла ее. Этот человек, возможно, сумасшедший.


«Я не сумасшедший, Вилли», - сказал Эдельштейн. «Если бы это не было так странно, зачем было бы предлагать так много? Миллион долларов, Вилли».


Вилли посмотрел на листок бумаги в руке Эдельштейна. «Как получилось, что там десять цифр?»


«Код города».


«Я не знаю кода этого города».


«Чикаго».


«Почему ты знаешь имя девушки?»


«Мой двоюродный брат».


«Дай мне свой телефон», - сказал Вилли, беря листок бумаги из рук Эдельштейна.


«Нет, Вилли. Не отсюда. Мы этого не хотим. Мы не хотим, чтобы наш адвокат защиты был связан, потому что он должен оставаться на свободе на случай, если что-то пойдет не так. Мы хотим иметь возможность сказать: "Мне нужен мой адвокат, Мо Эдельштейн", а не: "Охранник, у меня сообщение для заключенного 79312 ". Вот чего мы хотим, Вилли ».


«Мы хотим, чтобы ты поехал с нами», - сказал Вилли.


«Нет, нет. Это то, чего мы не хотим», - кричал Эдельштейн.


«Это то, чего мы хотим», - сказал Вилли. Когда они вышли из офиса, чтобы позвонить по уличному телефону, Мо Эдельштейн принял две таблетки "Маалокса" и Секонал. После телефонного разговора он принял нембутал. Он все еще нервничал, поэтому принял Либриум.


«Знаешь, Мо, если бы в таблетку добавили выпивку, ты был бы алкоголиком», - сказал Вилли Бомба.


Лицо Эдельштейна несколько смягчилось, когда он наблюдал, как Вилли заряжает бомбой свой Lincoln Continental. Любопытство Эдельштейна было возбуждено. Передо мной был человек с IQ, который, вероятно, никогда не видел высоких сторон отсталости, но когда дело доходило до изготовления и установки бомб, зная, что они будут делать и как они это сделают, Бомбелла был Микеланджело взрыва.


Бомбелла почувствовал это вновь обретенное уважение, и хотя он никогда раньше не объяснял, как он это делает, он сделал это для Эдельштейна. Он знал, что Эдельштейн никогда бы не воспользовался его коммерческими секретами. Вилли знал, что Эдельштейн с портфелем мог сделать больше, чем Аль Капоне с термоядерной боеголовкой.


Направляясь на восток и север от Сент-Луиса, Вилли объяснил, что ничего из того, что было у него в машине, не было незаконным, пока он не собрал это вместе.


«Из почти всего, что может гореть, можно сделать бомбу», - объяснил Вилли. «Бомба - это на самом деле очень быстрый огонь, в котором недостаточно места, чтобы гореть достаточно быстро».


«Это самое блестящее объяснение, которое я когда-либо слышал о бомбе», - сказал Эдельштейн. «Блестящее в своей простоте».


«Теперь есть два основных способа использовать его. Первый - использовать его, чтобы вложить что-то еще в удар, или другой - сделать удар частью этого очень быстро разгорающегося огня. Теперь возьмем, к примеру, автомобиль. Большинство этих парней заливают его в двигатель. Знаешь почему?»


«Нет», - сказал Эдельштейн.


«Потому что они знают только, как подключиться к зажиганию, и они не хотят, чтобы никто не видел провода. Они вставляют это прямо в двигатель, и иногда это работает, а иногда нет. Ты знаешь, почему этого не происходит. Это не потому, что между водителем и двигателем возникает чертова огненная стена, и все, что ты иногда получаешь, - это оторвать ноги какому-нибудь бедолаге ».


«Некомпетентен», - сказал Эдельштейн, который втайне презирал прокуроров, которые не дали ему хорошего профессионального боя.


«Да, это», - сказал Бомбелла, зная по тону голоса, что некомпетентность - это что-то неприятное. «Теперь самое подходящее место для бомбы - под сиденьем. Вы используете механическое устройство, которое работает при давлении, максимум, может быть, фунтов восемьдесят, не больше.»


«Но кто весит так мало?»


«Некоторые парни проскальзывают внутрь, и ты получаешь торс».


«Но некоторые торсы должны весить меньше, особенно женские», - сказал Эдельштейн.


«Это делает тормоз. Тормоз вдавливает тело в сиденье, так что вам гарантирован взрыв при первой остановке».


«Блестяще», - сказал Эдельштейн. «Но тогда почему вы использовали зажигание в мае прошлого года».


«Я не справился с этой работой в мае прошлого года», - сказал Бомбелла.


«Забавно», - сказал Эдельштейн. «Ты мне тогда тоже так сказал».


«Теперь для автомобиля я не люблю использовать такие материалы, как металлические осколки, гвозди или что-то вроде ручной гранаты. Мне нравится чистый взрыв. Особенно летом, когда окна открыты для кондиционирования воздуха. Весь автомобиль действует как кожух ».


«Блестяще», - сказал Эдельштейн.


«Создаваемое давление воздуха потрясающее. Оно может оторвать кого угодно, даже не разбив его. Просто от сотрясения».


«Блестяще», - сказал Эдельштейн.


«Я мог бы сделать бомбу из колоды карт», - сказал Бомбелла. «Видишь вон то дерево? Я мог бы снять его именно там, где ты хочешь, и посадить там, где ты хочешь. Ты мог бы поставить домашнюю тарелку где угодно рядом с этим деревом, и я бы устроил тебе страйк ».


«Ты можешь закинуть вираж?» - шутливо спросил Эдельштейн.


«Не-а. Я пока не могу этого сделать», - сказал Вилли, немного подумав. «Но если бы это был дождливый день с тяжелым воздухом, и если бы у нас был хороший ветер, может быть, от восемнадцати до двадцати трех миль в час, и это было бы дерево хорошей формы, вроде молодого клена, и вы позволили бы мне поставить тарелку там, где я хотел, я мог бы добиться удара на повороте».


«Ты прекрасен, Вилли».


Они ехали не спеша и полтора дня спустя подъехали к Питтсфилду, штат Массачусетс, главной площадке рок-фестиваля, где должна была выступить Вики Стоунер.


«Это правильный путь?» Edelstein said.


«Небольшой крюк, о котором мне сказали, когда я звонил по телефону», - сказал Бомбелла. За пределами Питсфилда Вилли остановил Continental возле большой вывески с надписью "Уайтвуд Коттеджес". Он подошел к почтовому ящику и достал пакет, похожий на свернутый журнал. Напечатанное компьютером имя на нем гласило «Эдельштейн».


«Я не должен был быть вовлечен в это подобным образом», - сказал Эдельштейн, когда Вилли вернулся к машине. «Что в посылке».


«Предполагается, что это будут деньги и записка».


«Я прочту тебе записку», - сказал Эдельштейн.


«Я умею читать», - сказал Вилли. И он мог. Эдельштейн наблюдал, как шевелятся губы, когда Вилли Бомба произносил слова. Эдельштейн попытался взглянуть на буквы, наклеенные на бумагу, но Вилли, защищаясь, прикрыл записку.


«Пересчитай деньги», - сказал Вилли, бросая пакет Эдельштейну и засовывая записку в карман.


«Пятьдесят тысяч», - сказал Эдельштейн.


«Много денег», - сказал Вилли. «Отдай их мне».


«Это половина того, что ты мне должен», - сказал Эдельштейн.


«Я отдам тебе все на музыкальном шоу. Там для нас будет немного денег».


«И тогда, возможно, я мог бы вроде как уйти, потому что я тебе на самом деле не нужен, верно, Вилли. Я бы только мешал».


«Верно», - мрачно сказал Вилли. «Ты хочешь увидеть что-то действительно замечательное в the way of bombs?»


«Что это?» - подозрительно спросил Эдельштейн.


Когда они проходили мимо загородного магазина, Вилли предложил Эдельштейну купить банку домашних маринованных огурцов "Проско", и, как он и подозревал, Эдельштейн не смог открыть бутылку. Они проехали через Питсфилд, Вилли отказался остановиться на ланч, а Эдельштейн уставился на лежащие между ними нераспечатанные маринованные огурцы.


«Я мог бы сорвать крышку с этой банки», - похвастался Вилли, когда они мчались по шоссе 8 в Норт-Адамс.


«Неужели?»


«Держу пари на свою задницу, что я мог бы. Я мог бы разнести его начисто, даже без трещины на стекле».


«Сделай это сейчас, Вилли. Я умираю с голоду».


Вилли съехал на гравийную обочину дороги, залез на заднее сиденье машины и достал из-под магазина бомбу, сделанную из игральных карт. К его боку он прижал устройство, похожее на ручку, и там, где оно выступало, он очень аккуратно свернул выпрямленную скрепку в рулон.


«Вылезай из машины», - сказал Вилли, и когда Эдельштейн вытянулся снаружи машины, Вилли протянул ему банку с маринованными огурцами. «Держи это в левой руке».


Эдельштейн взял его обеими руками.


«Левой рукой», - сказал Вилли, и Эдельштейн взял банку в левую руку.


Вилли на мгновение задумался, затем сказал: «Положи маринованные огурцы вон на тот камень».


Когда Эдельштейн закончил и вернулся к машине, Вилли передал ему бомбу.


«Теперь сделай это как следует», - сказал он. «Положи деталь со скрепкой на банку, затем возвращайся. Не жди. Это начнется, когда я заведу машину».


«Блестяще. Как это работает?»


«Просто сделай это», - сказал Вилли, и Эдельштейн побежал обратно к скале, его ботинки разбрызгивали гравий позади него.


Он осторожно бросил бомбу на банку и побежал обратно к машине.


«Хорошо. Начинай, гений. Я голоден».


«Ты не прижал зажим к крышке банки».


«Как ты мог видеть?»


«Я знаю. Смотреть. Я заведу машину, и ничего не случится», и Вилли включил зажигание, и, конечно же, банка с маринованными огурцами и бомба были на месте.


«Ну, я буду. Ты гений».


Эдельштейн вернулся к банке с маринованными огурцами, взял бомбу и, хотя она так не балансировала, прижал скрепку к металлической крышке банки.


И в одно мгновение его желудок наполнился кусочками маринованных огурцов, осколками стекла и металлической крышкой от банки. Как и то, что осталось от его лица.


Осколки стекла разлетаются, ударяясь о борт машины и даже оставляя зарубки на стеклах. Они не должны были.


«Маринованные огурцы в Проско», - сказал Вилли Бомба Бомбелла. «Они снова передают свои банки по субподряду этим дешевым производителям».


И он поехал по дороге в сторону рок-концерта, где надеялся сам заработать на открытом контракте на миллион долларов. 50 000 долларов в его кармане предназначались для подработки. Как говорилось в записке: «Убейте Эдельштейна. Он слишком много болтает.»


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Вики Стоунер была жива и читала рэп на обочине шоссе 8 недалеко от Питсфилда, когда она могла поклясться, что услышала взрыв дальше по дороге.


«Это революция», - прохрипел один из парней, долговязый блондин с волосами до плеч, туго обмотанными вокруг лба индийской лентой, в которой каким-то образом сочетались знаки ирокеза и арапахо, достижение, которое ускользнуло от истории, но не от Dibble manufacturing из Бойсе, штат Айдахо.


«Не сейчас. Мэггот в Норт-Адамсе», - сказала Вики. «Я собираюсь поиграть с Мэгготом».


«Стерва Мэггот», - сказала другая молодая девушка, закинув ноги на рюкзак. Они часами ждали под утренним солнцем Беркшира, пока мимо них проезжали процессии велосипедов, раскрашенных автобусов Volkswagen и обычных автомобилей. Некоторые девочки предположили, что от них отказались, потому что мальчики не нарисовали знаки с правильной кармой. Мальчики сказали, что это потому, что девочки не встали на обочине дороги и не сделали какую-нибудь работу.


«Например, что?» спросила Вики.


«Покажи грудь или что-нибудь в этом роде», - сказал один из парней.


«Ты показываешь грудь», - сказала одна из девушек, защищаясь.


«У меня его нет».


«Тогда покажи, на что ты способен».


«Меня бы арестовали, чувак».


«Ну, я не собираюсь лезть туда, как какой-то кусок мяса».


Итак, ближе к вечеру они ждали транспорт всего в двенадцати милях от конца своего путешествия - рок-фестиваля, известного как North Adams Experience. Город, возможно, объявил его своим. Промоутеры, возможно, и претендовали на прибыль. Но опыт принадлежал тем, кто был бы частью этого. Ты не ходил на него, как на какой-нибудь фильм, сидя в кресле и позволяя экрану показывать тебе все, что угодно. Ты был частью этого, и это было частью тебя, и ты сделал это тем, чем оно было, с помощью Dead Meat Lice, Локомотивов Гамильтона и Похищенных писем.


Это не начнется в восемь часов вечера, как говорилось в рекламе. Это уже началось. Приход к этому был частью этого. Колеса были частью этого. Сидеть на обочине дороги в ожидании попутки было частью этого. Таблетки, пакетики и маленькие конвертики были частью этого. Ты был частью этого. Это была твоя фишка, и никто другой не смог бы сказать тебе, что это такое, чувак, особенно если бы они попытались.


Вики Стоунер отказалась обсуждать, был ли громкий шум началом революции, мировой войны или аварией автомобиля. С нее хватит этого дерьма, чувак. Вплоть до этого момента и далее.


Все это было сплошным обломом, все проблемы с ее отцом, а теперь и весь беспорядок последних нескольких дней.


Все началось слишком просто. Простое, разумное, не подлежащее обсуждению требование. Все, чего она хотела, был Мэггот. У нее была Неллс Борсон из Cockamamies, вся Семерка Хинденбургов, и что ей было нужно, действительно нужно, все, что ей было нужно, - это Мэггот.


Но когда она рассказала отцу, он запер ее в их доме в Палм-Бич. Этот гроб с газонами. Эта тюрьма с дворецкими. Так что она сбежала, и ее вернули обратно. Она снова раскололась, и ее снова вернули.


Хорошо, папа хотел договориться. Она будет вести переговоры. Она достала эти бумаги и вырвала несколько записей, которые ее папа сделал со всеми своими телефонными разговорами, и она сказала:


«Ты хочешь заключить сделку? Давай заключим сделку. Что ты дашь мне за бумаги и пленки по сделке с зерном? Сколько я предлагаю? Я делаю ставку. Я делаю ставку. Я делаю ставку. Я слышу, что меня увольняют? Я слышу, что меня увольняют? Что я слышу? Мне предлагают. Мне предлагают.»


«Иди в свою комнату, Виктория», - было предложение, поэтому Вики Стоунер притворилась, что идет наверх, а затем сбежала. С кассетами и бумагами, которые она отнесла в офис прокурора США в Майами. И что это было за путешествие. Все папины друзья, все они, с адвокатами, нервными срывами и внезапными поездками по всему миру, говорили, как кто-то мог сделать что-то подобное. Это был кайф, все верно, но потом натуралы начали сваливать это на нее, и этот парень, Блейк, был в порядке, но он был занудой.


А потом Денвер и это дерьмо на балконе и в комнате, и плохие флюиды, чувак. Так что она просто снова сорвалась с места и вот она уже на обочине 8-го шоссе, ожидая последних нескольких миль трассы North Adams Experience. А дальше по дороге, возможно, это дерьмо начиналось снова.


«Это революция», - сказал парень с повязкой на голове индейца.


Но он сказал это прошлой ночью, когда бутылка шипучки упала и раскололась, и когда они увидели эскадрилью самолетов над головой, он сказал, что это фашистские свиньи собираются разбомбить "Фри Бедфорд Стайвесант".


«Просто продолжай двигать табличку», - сказала Вики и положила голову на свой рюкзак, надеясь, что ее отец не слишком беспокоится о ней. По крайней мере, когда она говорила с ним сейчас, он становился разумным.


Мимо них пронесся серый Lincoln Continental с настоящим натуралом за рулем, и Вики закрыла глаза. Внезапно раздался визг шин. Короткая тишина. Машина дала задний ход,


Вики открыла глаза. Он был уродливым натуралом, все верно, с большим шрамом через нос, и он смотрел на что-то сверху вниз, затем снова на Вики, и вниз на эту штуку, которую он затем положил в карман.


«Тебя подвезти?"» крикнул он через опущенное окно машины. Забавно выглядящая машина, все следы на правой стороне, как будто кто-то забил в нее пятьдесят гвоздей или что-то в этом роде.


«Отлично», - сказал парень с индейской повязкой на голове, и все они забрались в роскошную машину, причем Вики была последней.


«Вы из мафии, не так ли?» - сказал мальчик с повязкой на голове.


«Почему ты хочешь сказать что-то подобное?» спросил водитель, не сводя глаз с Викки в зеркале заднего вида. «Это нехорошо».


«Я полностью за мафию. Мафия представляет собой борьбу против истеблишмента. Это кульминация сотен лет борьбы против деспотичного правительства».


«Я не Мафия. Такого не бывает», - сказал Вилли Бомба, его глаза все еще были прикованы к Вики, теперь его мозг был убежден, что он нашел подходящую девушку. «Где вы, дети, собираетесь спать?»


«Мы не собираемся спать. Мы собираемся. На The North Adams Experience.» «На воздухе ты собираешься спать?»


«Под звездами, если правительство и это не облажалось».


«Вы, дети, мне нравитесь. Знаете, где лучше всего спать?»


«На сеновале?»


«Нет», - сказал Вилли Бомба Бомбелла. «Под кленом. Хороший, прямой клен. Он впитывает все плохое из воздуха. Это действительно так. Ты спишь под кленом, и ты никогда этого не забудешь. Правда. Богом клянусь».


ГЛАВА ПЯТАЯ


«Он кто-нибудь?» взвизгнула девушка с прыщавым лицом, чьи подпрыгивающие сиськи вызывали большой переполох под ее футболкой цвета галстука.


«Он никто», - сказал Римо, доставая ключ от своего номера в мотеле. Чиун сидел по другую сторону своих четырнадцати больших лакированных чемоданов. Его золотое утреннее кимоно мягко развевалось на запад вместе с ветерком, который дул через Норт-Адамс-Экспириенс, или то, что было северным сороковым фермера Тайруса, пока он внезапно не обнаружил, что его можно использовать для чего-то еще более ценного, чем не выращивание кукурузы.


«Он на кого-то похож».


«Он никто».


«Могу я взять кусочек той рубашки с выходным, которая на нем?»


«На твоем месте я бы к нему не прикасался», - сказал Римо.


«Он бы не возражал, если бы я взяла только маленький кусочек его дашики. О, он кто-то. Он кто-то».


«Я знаю это. Всем привет. Кто-нибудь. Кто-нибудь здесь».


Они выходили из машин и из кузовов грузовиков. Они выходили из-за камней и из-за деревьев. Сначала несколько, а затем, когда было замечено массовое движение с поля Тайруса, последовали другие. Кто-то был здесь. Кто-то был здесь. Кульминационный момент каждого рок-события. Кто-то, кого нужно увидеть.


Римо вошел в номер мотеля. У этой внезапной спешки было несколько возможных исходов, один из них заключался в вероятной необходимости избавиться от тел.


Но почему нет? Почему что-то должно идти правильно, начиная с этого момента? На брифинге со Смитом все началось плохо, что граничило с абсурдом. Сначала была девушка, Вики Стоунер. Ее фотография, сделанная на ее дебюте, ее детские фотографии, ее фотография в толпе, ее фотография с остекленевшими глазами.


Это была работа Римо - защищать ее от неизвестных убийц. То есть, если она все еще была жива. Возможно, она сейчас на дне какого-нибудь озера, или похоронена в пещере, или под домом, или разлагается в кислоте - разлагающего вида или другого.


Но если бы она была жива, где бы она была? Ну, никто не знал, меньше всего ее отец, но была довольно хорошая теория, что она должна была быть на каком-нибудь рок-фестивале, потому что она была фанаткой.


Какой рок-фестиваль? Были шансы, что она не пропустила бы концерт North Adams, если бы была жива. В конце концов, там играли Maggot и the Dead Meat Lice. Сколько людей там было бы? От четырехсот до ста тысяч.


Большое спасибо.


Затем Римо задал Смиту следующий вопрос: поскольку открытый контракт, очевидно, исходил от одного из людей, вовлеченных в сделку с российским зерном, возможно, даже от отца Вики, почему бы не позволить Римо делать то, что у него получается лучше всего? Пройдите по списку подозреваемых, найдите того, кто вкладывает деньги, и урезонивайте его.


Никуда не годится, объяснил Смит. Это заняло бы слишком много времени, и в нем было бы слишком много недостатков. Предположим, Римо напал не на того человека. Правильный мужчина мог заполучить Вики Стоунер. Нет. Защита ее была ответом.


Итак, это было так, и вот он здесь.


За дверью номера мотеля поднялась суматоха, а затем дверь открылась, и в комнату начали вносить плавки Чиуна, а кислотные уроды дергали их за ручки, стоная и напрягаясь, как будто они были в цепях. Римо услышал крики. Он подошел к окну. Очень толстый молодой человек, чей живот выпирал из-под синих джинсов, а на рубашке был изображен символ мира, замахивался на девушку, на футболке которой было написано "Любовь, а не война". Она царапала его яички.


«Я собираюсь понести его чемодан. Он сказал, что я могу», - завопила девушка.


«Он сказал, что я могу».


«Он сказал, что я могу».


«Нет, я. Ты жирное свиное дерьмо».


И так продолжалось во многих парах, пока Римо не заметил, что Чиун, возможно, начал беспокоиться о сохранности своих плавок. Чиун поднялся и встал над одним из стволов, вытянув руки так, что длинные ногти достали до небес. И он говорил с ними, с этими детьми, такими, какими их видел Римо. И он сказал, что их сердца должны быть в согласии с силами Вселенной, и они должны быть едины с тем, что было единым. Они все должны быть с тем, что есть все.


Они должны быть как одна рука, одна спина и одно тело. Стволы должны подниматься, как лебеди на позолоченных озерах. Сначала зеленый.


И так случилось в то утро, что сундуки, один за другим, отправились в комнату Мастера Синанджу. Сначала зеленый.


И когда все сундуки были в комнате, сложенные один на другой, зеленый - отдельно у окна, Мастер Синанджу попрощался со всеми ними. И когда они не захотели покидать такого прославленного человека, настаивая, чтобы он рассказал им, кем он был, он больше не разговаривал. Но начала происходить странная вещь. Золотые завитки кимоно зашуршали, и один, и другой, и еще один из этих последователей оказались вышвырнутыми вон, пока последний, он тоже, не оказался за дверью. С уродливым рубцом на щеке.


«Он - это кто-то», - взвизгнула девушка. «Только кто-то мог так себя вести. Я должна заполучить его. Я должна заполучить его. Я хочу его ».


Чиун открыл зеленый сундук. Римо знал, что в нем был специальный телевизор, который не только показывал один канал, но и записывал на пленку две другие сети одновременно, потому что, как часто говорил Чиун, все хорошие шоу шли одновременно, а хорошими шоу были мыльные оперы.


Еще одной особенностью набора было то, что все метки Sony были отшлифованы, отполированы или закрашены и заменены на Made in Korea. Чиун отказался использовать японский из-за того, что он назвал недавним предательским инцидентом, совершенным японцами против Дома Синанджу. Просматривая таблицу японских императоров, Римо пришел к выводу, что недавний инцидент произошел в 1282 году нашей эры .


По словам Чиуна, японский император, услышав о мудрости и чудесах Синанджу, отправил эмиссара к тогдашнему Мастеру Синанджу, прося совета в трудном деле. Мастер мало осознавал, с каким предательством, с каким вероломством он имел дело, потому что после оказания своей помощи он понял, что что-то было украдено. Агенты императора наблюдали за ним во время выполнения его заданий и скопировали его методы, таким образом похитив искусство Ниндзи, или бесшумной ночной атаки, у синанджу.


«Итак, они заплатили за хит и скопировали некоторые приемы», - сказал Римо.


«Они украли то, что служит дольше, чем рубины», - сказал Чиун. «Они украли мудрость, которую я пытаюсь тебе передать, а ты относишься к ней как к пустяку».


«Как ты это себе представляешь, Папочка?»


«Вы не цените вероломство японцев. Хорошо, что они не заполучили в свои руки этот телевизор, иначе они бы и его скопировали. Японцам нельзя доверять».


«Да, они могут обчистить всю великую корейскую электронную индустрию, если корейцы не будут осторожны».


Когда включили "As the Planet Revolves", Римо вышел на улицу, чтобы посмотреть, не сможет ли он найти рыжеволосую девятнадцатилетнюю девушку, которая могла быть жива, а могла и нет.


Когда Римо пробирался сквозь толпу за дверью, он услышал комментарии типа «Это никто, он на кого-то работает … эй, перестань давить … эй, следи за своими руками ... это никто ..., он никто ... Кто-то все еще внутри ».


Он бродил по полю фермера Тайруса среди распространяющегося запаха марихуаны и гашиша. Он перешагивал через пары и рюкзаки. На краю поля он избежал путаницы кабелей, ведущих к приподнятой сцене, где когда-то рос летний сквош. По бокам сцены стояли две высокие металлические башни. Армия электриков двигалась с дисциплинированной энергией, проверяя и устанавливая оборудование. Только их бороды и одежда казались повседневными.


Рядом со сценой Римо заметил ярко-рыжие волосы, ниспадающие на рюкзак. К нему была прижата голова с каштановыми волосами. Оба тела были накрыты одеялом и двигались.


Он обошел двух девушек, помогая третьей, которая приходила в себя после тяжелого ЛСД-трипа. Он подошел к движущемуся одеялу и стал ждать. И стал ждать. Он не мог разглядеть лица под рыжими волосами, поэтому подождал еще немного. Когда ему надоело ждать, он быстро наклонился и вибрирующими движениями двух указательных пальцев провел по основанию позвоночника самого верхнего тела. Он сделал это так быстро, что казалось, будто он срывает лист с одеяла.


«Ооооо», - застонало тело сверху в экстазе, как и ожидал Римо, но движение под одеялом не прекратилось.


Этого было достаточно. Он откинул в сторону короткие каштановые волосы, чтобы увидеть лицо, которое принадлежало длинным рыжим волосам. Это была не Вики Стоунер. Это была не Вики кто угодно. Она была им, а настоящая она была сверху, с короткими каштановыми волосами.


«Сделай это снова, как ты делал раньше», - сказала она. Римо пошел искать Вики Стоунер, если она все еще была жива. Он проверил поле и раскрашенные автобусы вдоль дороги. Время от времени он задавал вопрос:


«Я ищу свою женщину. Девятнадцать. Рыжие волосы. Веснушки. Зовут Вики».


Но ответа не последовало. Затем мимо него проехал серый Lincoln Continental. За рулем сидел мужчина со шрамом на лице. На заднем сиденье спала рыжеволосая девушка с россыпью веснушек. Это могло быть. Римо видел, как "Континенталь" нашел место для парковки в полумиле вниз по дороге. Четверо молодых людей и мужчина со шрамом вышли и прошли остаток пути до "Норт Адамс Экспириенс" пешком. Коренастый мужчина со шрамом казался очень дружелюбным, указывая на башню слева от эстрады. Он даже расчистил место для группы, грубо расталкивая других молодых людей с дороги. Римо последовал за ним.


«Я слышала, кто-то есть в мотеле», - взволнованно сказала рыжеволосая. Это была Вики Стоунер.


Теперь Римо удивился, как могли слухи дойти так быстро. Он слышал, что в кислотной культуре слухи распространяются быстрее света, и с удивительной точностью.


«Он кто-то, но мы не знаем кто», - сказал молодой блондин с индейской повязкой на голове. По тому, как он стоял, Римо заметил то, чего не заметил никто другой, потому что они могли распознать оружие только по его очертаниям, а не по реакции тела на его ношение. Римо знал, что молодой блондин с повязкой на голове был вооружен и наблюдал за Вики Стоунер.


Коренастый мужчина в серой фетровой шляпе разглядывал левую башню. Он не был вооружен. Но Римо чувствовал что-то странное в том, как этот человек смотрел на эту башню, как будто он изучал ее на предмет какого-то разрушительного использования.


Римо сел рядом с Вики Стоунер, даже не заговорив с ней. Он просто ждал. Поле Тайруса заполнилось. Послышалось эхо приветствий и звонков, время от времени доносился звон гитары.


Один громкий любительский голос разнесся над полем, и, наблюдая, как Викки Стоунер засыпает, Римо попытался разобрать слова, которые пел этот голос.


Широкий пирог, посасывающий облачную палочку.,


Кружись по длинной дороге,


Слезы счастья и пиво "до свидания".


Отбрось завтрашний день, как вчерашний трип-тик,


Пирог во весь рост, посасываю облачную палочку.


Разорви свой живот химической любовью.


Они ведут тебя вниз,


С распродажей Christ's rummage.


Широкий пирог. Она делает это так, как ей нравится.


Пирог во весь рост, посасываю облачную палочку".


Римо спросил светловолосого парня с повязкой на голове о значении текста песни.


«Это так, чувак. Что это такое, то это такое. Ты не можешь дать этому определение, диг?»


«Конечно», - сказал Римо.


«Это протест».


«Против чего?»


«Все, чувак, врубаешься? Это поганое окружение. Лицемерие. Угнетение».


«Тебе нравятся электрогитары?» - Спросил Римо.


«Самый крутой».


«Ты знаешь, откуда берется электричество?»


«Хорошая карма, чувак».


«Генераторы», - сказал Римо. «Генераторы. Загрязнение воздуха, высокая температура, генераторы».


«Я никогда не слышал этого, чувак».


«Который из них?»


«Текст песни. Это уродство, чувак. Стерва. Генераторы, загрязняющие воздух, высокая вибрация, генераторы. Круче всех ».


Так что Римо, неспособный говорить на этом языке, заткнись. Он наблюдал, как человек со шрамом возится вокруг одной опоры башни, затем другой, но так небрежно, что казалось, будто он просто бездельничает.


"Мертвые мясные вши" должны были начаться в семь вечера, в половине седьмого было объявлено по громкоговорителям, которые могли бы прорезать болото, что будет сорокапятиминутная задержка. В семь вечера было объявлено о часовой задержке. В половине девятого было объявлено, что это произойдет с минуты на минуту. В девять вечера, когда несколько ярких прожекторов осветили периферию площадки, отделяя ее от темноты за ее пределами, было объявлено: «Вот они идут».


Раздавались крики и стенания, но они закончились только в десять вечера, когда под большим прожектором на сцене была воздвигнута виселица. Из темноты позади площадки на веревке раскачивалось тело. Он подергивался, как будто его подвешивали, если повешение требовало тазовых действий, похожих на коитус. Затем веревка, казалось, оборвалась, и тело приземлилось на ноги, живое, в облегающем белом комбинезоне с широким V-образным вырезом до лобковых волос. С белого атласного костюма свисали куски мяса, и на блестящий материал уже просачивалась кровь.


Со сцены на человеческий рост поднялся микрофон, и Мэггот заговорил.


«Привет, животные. Вы грязь. Грязь ждет на поле», - крикнул он. Это было встречено одобрительными возгласами. Среди аплодисментов Римо заметил, как блондин с индейской повязкой на голове сделал свой ход. Оружием, которое он носил, был нож для колки льда с маленькой ручкой. Только Римо видел, как он двигался к Вики Стоунер, которая медленно приходила в себя рядом с Римо. Римо двинулся к медиатору. Он раздробил запястье водителя левой рукой и развернул мальчика. Глаза юноши расширились от удивления, сначала от онемения атакующей руки, а затем от того, что происходило в его сердце. Ничего не происходило. Это было не биение. Это было желе. Он рухнул, выплевывая внутреннюю кровь, а толпа, не обращая внимания, подбадривала его.


Мертвые мясные вши выползали и кувыркались на сцене. Там был барабанщик, который одновременно бил в гонг. В круглом ограждении справа от сцены возвышались пианино, орган и клавикорды, а посередине сидел еще один Мертвый мясной вошь. Хмурый мужчина с двумя духовыми инструментами поднялся на сцену. Толпа приветствовала прибытие всех трех Вшей.


Мэггот взмахнул рукой, и они запели. Они пели то, что, по мнению Римо, было:


«Бедред, мать-мучительница, черепаха, хампэнни, рах, рах, хампэнни, мать-мучительница, кровать, раклак».


«Сучка», - заорала Вики Стоунер в ухо Римо, и затем башня слева от них покачнулась с оглушительным хлопком, затем еще один хлопок, и с нее посыпались люди, и она рухнула, как кувалда, прямо там, где Вики Стоунер прыгала вверх-вниз, крича вместе со всеми остальными.


Толпа препятствовала свободному передвижению, поэтому Римо схватил Викки, как буханку хлеба, и проложил себе путь через тела туда, где, по его мнению, было самое безопасное место. Башня с грохотом обрушилась, ее вес составлял восемь тонн, раздавив людей шириной в десять ярдов с тяжелым, глухим шлепком.


Римо и Вики были в безопасности. Они были у основания башни, где ее фундамент снесло с высоты головы, как раз там, где крупный мужчина со шрамом на лице небрежно двигал руками.


«Бедред, мучающий мать, черепаший хампанни, рах, рах, рах, хампанни, раклюк на кровати».


«Они продолжаются», - взвизгнул кто-то. «Они продолжаются».


«Мертвечинные вши продолжаются и продолжаются. Правь вечно, Мертвечинные вши», - завопил Мэггот, и это было встречено одобрительными криками, заглушающими стоны жертв башни.


«Правь вечно, Мертвая мясная вошь», - вопила Вики Стоунер. Римо схватил ее за шею и выкатил с периферии поля за ворота, где люди больше не брали денег.


«Убери от меня лапы, свинья», - заорала Вики Стоунер, но Римо заставил ее двигаться.


«Отвали от меня», - завопила Вики. Она перестала кричать, когда увидела, куда ее везут. Она направлялась к двери мотеля, где был «кто-то».


«Он хочет меня, верно?» - выдохнула она. «Он послал за мной, верно? Кто-то послал за мной. Кто он? Ты не можешь сказать, верно? О, у тебя есть ключ. Ключ от его комнаты. У тебя есть ключ от его комнаты ».


Римо больше не нужно было держать ее за шею. Вики Стоунер взволнованно подпрыгивала вверх-вниз.


«Я думала, ты собираешься поработать надо мной», - сказала она. «Я не знала. У меня был Нельс Борсон. Ты знаешь Нельса Борсона? Он был у меня. Он был хорош у меня. И у меня были Гинденбурги. Прямо в аэропорту. Они ждали вылета. У меня были они все ».


Римо открыл дверь, и когда Викки Стоунер увидела, как на коврике сидит медитирующая азиатка имперского вида в темно-синем кимоно, она издала негромкий возбужденный стон.


Римо закрыл дверь.


«О, тяжелый, тяжелый, тяжелый. Властвуй над всеми. Правь вечно», - сказала она и опустилась на колени перед Чиуном. Чиун позволил себе властное признание того, что в его присутствии что-то есть. Ошеломленная медленным, надменным движением, Вики Стоунер прижалась лбом к мату.


«Тебе следует поучиться у молодежи твоей страны», - сказал Чиун Римо.


«Подожди, ты узнаешь, чего она хочет.»


«Ты самый крутой», - вздохнула Вики.


«Эта маленькая девочка уже знает больше, чем ты, Римо».


«Властвуй над всеми», - сказала Вики.


«И она понимает, что я на своем месте».


«Кто ты такой?»


«Мастер синанджу».


«Фух, воняй. Синанджу. Сучий Синанджу, чувак».


«Видишь, Римо?»


«Она не знает, о чем ты говоришь, Папочка. Она не слышала о синанджу. Может быть, полдюжины живущих людей знают синанджу, но они не говорят об этом».


«Бриллианты не стали более ценными оттого, что они есть у всех», - сказал Чиун.


«Спокойной ночи», - сказал Римо и пошел в ванную посмотреть, не сможет ли он найти немного ваты для ушей, зная, что это не поможет, потому что вибрации личинок и Дохлых мясных вшей проникали через стены и пол мотеля.


Снаружи Вилли Бомба Бомбелла сидел в своем "Континентале", разочарованный художник, ремесленник, который видит, как пагубная судьба разрушает его работу. Башня сработала правильно. Все прошло нормально. Все прошло прекрасно. Но затем вдоль края толпы прошла маленькая рыжеволосая девица с большим ртом и выглядевший педиком парень с толстыми запястьями. Она была жива. Миллион долларов от Вилли. Он украл его прямо из уст детей Вилли. Он украл его прямо из матраса Вилли дома. Как будто он вломился в дом Вилли или обыскал его карманы, он украл это.


Вилли должен был поквитаться, несмотря на то, что они находились в мотеле с таким убогим строением, что подпорные стены с трудом держались, а то, что скрепляло его, иногда было штукатуркой. Не было ничего по-настоящему хорошего, с чем можно было бы работать, например, с кирпичом или даже с деревом. Дерево было хорошим. От него летели щепки, как от ручной гранаты, если все делать правильно. Но что это был за мотель? Это было ничто. С таким же успехом можно было взорвать пустое поле. Это дало творческому гению Willie the Bomb Бомбелла все необходимое вдохновение.


Предположим, он обращался с мотелем как с пустым полем и рассматривал каждую комнату как гигантскую сусличью нору с сусликами в качестве своей цели? Возможно, сочетание сотрясающего эффекта и запущенных ракет. Вероятно, он мог бы заполучить и девушку. Все еще зарабатываю миллион.


Вилли подошел к багажнику своей машины и начал натягивать провода, смешивать химикаты и подгонять шаблоны к маленькому моторному устройству, которое он начал конструировать. Он насвистывал мелодию, которую слышал в фильме Уолта Диснея. Мелодия была «Свисти, пока работаешь».


Краем глаза он увидел, как открылась дверь комнаты вора. Это отбрасывало беловатый свет на парковку мотеля. Он видел, как вор, парень с толстыми запястьями, который спас рыжую, вышел. У парня хватило наглости даже подойти прямо к нему.


Вилли выпрямился. Он был почти на шесть дюймов выше маленького парня и превосходил его почти на сто фунтов.


«Чего ты хочешь?» спросил Вилли тоном, который у других обычно вызывал незапланированное опорожнение кишечника или мочевого пузыря.


«Чтобы сломать тебя», - мягко сказал Римо.


«О чем ты говоришь?»


«Я собираюсь разорвать тебя на мелкие кусочки, пока ты не будешь умолять меня убить тебя. Что ты делаешь?»


Поскольку Вилли не собирался отпускать этого наглеца, он решил рассказать ему.


«Я собираюсь выбросить тебя, эту маленькую шлюшку, и этого гука в мусор на следующей неделе».


«Правда?» спросил Римо, искренне заинтересованный. «Как ты собираешься это сделать?»


И Вилли рассказал о своих проблемах со строительством мотеля, о своей идее насчет открытого поля и о том, как он намеревался создать эффект сотрясения, чтобы все разрыхлилось, за которым последовали бы три последовательных взрыва, которые использовали бы обломки мотеля в процессе своего рода разрушения и захоронения.


«Это очень сложно», - сказал Римо. «Я надеюсь, что у вас есть устройства синхронизации, работающие с очень небольшим допуском.»


«В том-то и дело. Это не так. Ни одно устройство синхронизации не может быть уверенным в том, что сработает. Эти взрывы вызваны сотрясением от других взрывов, что-то вроде цепи ».


«Мило», - сказал Римо.


«Жаль, что ты ничего не почувствуешь, вор», - сказал Вилли и ударил правой рукой Римо по голове сбоку, или подумал, что ударил, но его правая рука была забавной. Ощущение было такое, словно его окунули в расплавленный свинец, и он обнаружил, что лежит на асфальте парковки с выхлопной трубой Continental над головой.


Он чувствовал вибрацию Дохлых мясных вшей у себя на груди, а в ноздрях был запах масла. Что-то похожее на горящий свинец поползло вверх по его правой руке. Боль заставила его закричать, и он услышал, как вор сказал ему, что он может остановить горение, если заговорит, поэтому Вилли сказал, что заговорит.


«С кем ты работал?»


«Никто.» Что-то, казалось, раскололо кончик локтя на мелкие кусочки, и Вилли снова закричал, хотя на самом деле с его локтем ничего не случилось. Его нервные окончания причиняли ему ужасную боль. При правильном обращении нервные окончания не могут отличить умелые пальцы, сломанные кости или расплавленный свинец.


«Клянусь, никто».


«А как насчет светловолосого парня?»


«Мне только сказали сделать работу над рыжей.»


«Значит, он не работал с тобой?»


«Нет. Должно быть, он был вольнонаемным.»


«Кто дал тебе эту работу?»


«Просто голос по телефону. Чикагский номер. Оу, прекрати это. Прекрати сжимать мой локоть. Я говорю. Боже, ты что, помешан на боли или что-то в этом роде? Я говорю. Этот голос сказал »иди к почтовому ящику"."


«И это все?»


«Нет, он сказал, что здесь будет Вики Стоунер, и миллион долларов был настоящим».


« А как насчет почтового ящика?» - Спросил Римо.


«Ну, это было проявлением доброй воли», - сказал Вилли. «Там было пятьдесят тысяч и еще одно задание для меня. Парень, с которым я был. Они заплатили мне, чтобы я с ним разделался. Наличными. Пятьдесят тысяч. Эй, останови это локтем.»


Вилли Бомба Бомбелла почувствовал, как боль обожгла его плечо, затем грудь. Он попытался ответить, как на самом деле работает бомба, но никто не понял, действительно понял. Чтобы остановить боль, он рассказал этому ублюдку, как устроить простой взрыв из материалов в его машине, и он сказал ему честно, потому что он сделал бы все, чтобы остановить боль, даже умер. Так было бы лучше. Он почувствовал, как его заталкивают в багажник, а затем наступила темнота, когда машина подпрыгнула вместе с бомбами, стучащими вокруг его ушей и висков. У его правой ноги был один, и простое прикосновение могло привести его в действие и избавить от этого вора, помешанного на боли. Итак, Вилли постучал по его ноге.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Пирог с начинкой. Она делает это так, как ей нравится. Пирог с начинкой, посасывая облачную палочку.


Бум!


Мертвые мясные вши правят всеми. Что за побег. Сначала башня, а затем этот далекий взрыв. Мертвые мясные вши правят всеми.


Некоторые взрывы разрывают тела, фактически раздавливая их о сопротивление воздуха. Но если тело может двигаться, преодолевая сопротивление воздуха, тогда оно становится ракетой, разрушение которой грозит не больше, чем пуле, - если она ни во что не попадет.


Когда машина взорвалась, Римо был осторожен, чтобы ни во что не врезаться. Он пропустил березовую рощицу и продолжал водить ногтем по кончикам пальцев, как спиннером, рулем, зная, что если что-то шириной с ладонь коснется поверхности, его размажет по трассе 8, как сыр пармезан. Этого не было, и он таким не был.


Но именно во время этого невероятно быстрого вращения Римо на несколько коротких мгновений понял, что значит сосать облачную палочку. Однако он забыл об этом, когда кровь вернулась к его голове.


На следующее утро в офис доктора Гарольда В. Смита поступили два сообщения. Одно, от Римо, гласило, что Викки Стоунер была помечена и ожидала доставки на слушания в Сенате. Другое пришло от клерка из Люцерна, Швейцария, который получал дополнительный доход, предоставляя информацию.


Он сообщил, что специальный банковский счет в миллион долларов был увеличен до 1,5 миллионов долларов. По поводу счета поступали звонки со всего мира, и в этом была большая тайна, но его обоснованное предположение заключалось в том, что деньги были на депозите в качестве оплаты за кого-то, кто мог выполнить определенную задачу. Да, он слышал о последнем звонке. Он поступил из Африки, от человека по имени Ласа Нильсон. Он надеялся, что информация может оказаться ценной.


Нильсон. Нильсон. Смит слышал это имя, но где? Он пропустил его через гигантский компьютерный комплекс в Фолкрофте, где сотни людей скармливали ему небольшие пакеты информации, на самом деле не зная, для чего они предназначены, и только одно издание выдавало информацию, и то только Смиту.


Ничего. В компьютере не было информации о Ласе Нильссоне. Но Смит все еще был уверен, что узнал это имя. В его памяти было два имени. Ласе Нильссон и Ганнер Нильссон. У него они определенно ассоциировались с опасностью. Но почему? Почему он должен был знать это, когда компьютер этого не знал? Смит наблюдал, как кетч-галс пересекает пролив Лонг-Айленд, и, небрежно наблюдая за парусами, этим старым видом морского транспорта, он внезапно вспомнил, где слышал о Нильсоне.


Он позвонил своей секретарше по внутренней связи.


Мисс Стефани Хэзлитт знала, что доктор Смит был несколько странным, но у всех ученых есть свои слабости, и чего можно ожидать от института социальных исследований. Но все же, это было немного чересчур. В середине утра мне сказали, что доктору Смиту нужен вышедший из печати приключенческий журнал, который мог бы быть в оккультном книжном магазине на Манхэттене. Он хотел его в тот день, и если она чувствовала, что не сможет найти его по телефону, ей следовало заручиться помощью министра городской среды. Что ж, это было многовато даже для доктора Смита. Слишком много.


Особенно когда она нашла по телефону магазин, в котором он был, и доктор Смит сказал ей взять такси в обе стороны.


«В Нью-Йорк и обратно, доктор Смит?»


«Да».


«Это будет стоить шестьдесят, семьдесят или, может быть, восемьдесят долларов».


«Возможно», - сказал доктор Смит. Когда она пришла в магазин, они хотели сто долларов за журнал, который первоначально был оценен в два цента. Конечно, в 1932 году он стоил два цента, и должна была быть некоторая наценка, но пять тысяч раз ... ну, это было слишком. И поездка обратно в Фолкрофт была слишком дорогой. И застрять в пробке на Вест-Сайдском шоссе было слишком тяжело, поэтому, чтобы отвлечься от всего этого, она прочитала журнал, который обошелся Фолкрофту почти в двести долларов, не считая ее дневной зарплаты. Это было ужасно. Отвратительно. Ужасно.


Первая статья была о гарроттах. В ней рассказывалось о том, что наиболее эффективные виды гарротт изготавливались из материалов, которые давали и что вопреки распространенному мнению, лучшими в этом были не индийские бандиты, а румыны.


Была еще одна статья о Гудини, в которой говорилось, что его трюки на самом деле не новы, а являются адаптацией японского ниндзя, скопированной с самых потрясающих ассасинов в древней истории, Мастеров синанджу.


Ну, кого это волновало?


А потом была статья о шведской семье. Возможно, это могло бы оказаться более интересным, но во всей статье не было ничего о сексе или даже приготовлении пищи.


Были только граф и полковник Нильссон. Историй о них было достаточно, чтобы вызвать тошноту. Самые знаменитые охотники на людей из ныне живущих, семья насчитывает шестьсот лет, когда Швеция была военной державой. Эта семья часто служила обеим сторонам на войне, продавая свои услуги тому, кто больше заплатит. Они убили польского принца, превратив его кровать в яму с мечами, и не думали ни о чем, за определенную цену, прояснить порядок наследования трона, устранив конкуренцию.


Бургундский герцог нанял их, чтобы убить новорожденного ребенка, который через два десятилетия мог претендовать на Бургундию, но отец ребенка также нанял их, чтобы повысить шансы своего новорожденного сына. Ребенок утонул в воде из ванны. Когда герцог услышал, что за его голову назначена аналогичная цена, он попытался откупиться от семьи Нильссон. Но отец погибшего ребенка был в такой ярости, что продолжал повышать свое предложение, пока герцог не смог соответствовать сумме. Зная жестокость Нильссонов, герцог повесился.


Конечно, говорилось в статье, это было давно, и сейчас ни Швеция, ни Нильссоны не были воинственными. В это было легко поверить, глядя на эту милую фотографию юных братьев Нильссон в белых рубашках и шортах, со светлыми волосами, улыбающихся со своих пони. Лхасе, девять лет, и Ганнеру, пятнадцать. Лхаса собирался стать певцом, а Ганнер планировал заняться медицинскими исследованиями.


Что ж, это была единственная приятная вещь во всем журнале.


«Вот ваш мусор», - сказала мисс Хэзлитт, отдавая журнал доктору Смиту.


«Вы знаете, мисс Хэзлитт, в компьютерах есть забавная особенность. Информация, которая поступает внутрь, называется мусором. А информация, которая выходит, называется мусором наружу. Но никто никогда не скармливает ей настоящий мусор ».


«Ну, этот журнал, безусловно, мусор, вот что я вам скажу».


«Это, безусловно, так, мисс Хэзлитт. Большое вам спасибо.»


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Водяной буйвол сильнее быка, но не это делает его более опасным. Водяной буйвол нападает, умирая, но не это делает его более опасным. Водяной буйвол нападает, когда он не находится в опасности и не голоден, но это не то, что делает его более опасным.


Что делает водяного буйвола более опасным, так это то, что ему нравится убивать. И в этом отношении он похож на многих мужчин.


Африканское болото разъело его одежду, но Лхаса Нильсон не возражал. Двое его носильщиков забились высоко в изгиб дерева, держа в руках единственные два ружья из его экспедиции, но Ласа Нильсон не возражал. Его левую ногу покалывало от начинающейся гнили в джунглях, но Лхаса Нильсон не возражал. Он видел своего водяного буйвола, с которого капали цветы изо рта, жующего богатую флору африканских экваториальных болот. Его массивные черные плечи и рога в сочетании с толстым черепом создавали телосложение, которое было насмешкой для всех, кроме самой мощной винтовки, и тогда винтовка должна была стрелять идеально, чтобы ранить это существо.


Нильсон снова приставил стрелу к щеке. Бизон был в сорока ярдах с подветренной стороны. Если бы Нильсон дал этому животному преимущество в обонянии, он был бы покойником. Но это был его гений, гений его семьи, который заставил преимущество казаться недостатком. Зачем стрелять в череп, когда было все тело?


Буйвол поднял голову, прислушиваясь. Нильсон выпустил стрелу с шипящим звуком. Удар, стрела вонзилась в бок буйвола. Он злобно фыркнул, разъяренный, но, по-видимому, невредимый.


Легкий укол. Бизон взревел. К ужасу оруженосцев на дереве, белый человек с желтыми волосами опустил лук и крикнул:


«Буффало, ха, ха, ха. Вот и я».


Большое черное тело, почти с высокомерной радостью, пробежало первые несколько шагов по болоту, раздавливая растения и саженцы. Затем копыта обрели устойчивость, и он ринулся в атаку, сотрясая то самое дерево, на котором съежились двое оруженосцев. Рога опустились и зацепились, но Ласа Нильсон стоял, смеясь, уперев руки в бедра. Он посмотрел на оруженосцев на дереве и сделал движение, как будто хотел встряхнуть его. Один из носильщиков закрыл глаза и заплакал.


Буйвол был в пределах пятнадцати шагов, когда у него изо рта выступила серая пена. Он взревел, когда его передние ноги напряглись, даже когда тело продолжало двигаться. Задние ноги взбрыкнули, когда зверь с грохотом врезался в болотистую местность, затем упал и затих.


Лхаса Нильсон подошел к умирающему буйволу. Он взял его голову в руки, оседлав потную черную шею, и поцеловал животное.


«Прекрасное, прелестное животное. В тебе я вижу себя, за исключением того, что я бы знал лучше, чем нападать, когда ранен отравленной стрелой. Именно кровообращение убивает тебя, когда ты отравлен. Мне жаль, что у меня никогда не было возможности научить тебя этому. Спокойной ночи, сладкое чудовище, пока мы все не встретимся в огнях восхода солнца ».


Ласа Нильсон хлопнул в ладоши, призывая носильщиков. Но они не хотели покидать дерево. Разве он не знал, что водяной буйвол может вскочить на ноги при последней вспышке жизни и убить их всех? Разве он не понимал водяного буйвола?


Нильсон снова хлопнул в ладоши. Но носильщики не пришли, поэтому он вернулся к своему луку и натянул тетиву. Посмотрев на дерево, он прицелился в набедренную повязку, которая, как он увидел, была мокрой от страха.


«Ты знаешь, что из этого я могу поразить цель размером с яичко?"» спросил он, и носильщики, цепляясь за оружие, спустились с дерева. Нильсон отдал первому носильщику лук и взял винтовку.


«Итак, - сказал он, - где находится деревня, у которой проблема с пантерой?»


До деревни был еще один день пути. Жарким летом она превратилась в кучку хижин в чаше пыли. У них было слишком много воды там, где она была не нужна, и слишком мало там, где она была нужна. Но это был признак цивилизации, которая переделывала окружающую среду в угоду человеку. Забавно, что путешественники приезжали в эти места в поисках мудрости. Здесь мудрость заключалась только в способности переносить последствия собственной лени, невежества и суеверий.


Лхаса Нильсон церемонно поприветствовал старосту.


«А как поживает твой любимый брат, друг?» - спросил главный мужчина, который был ростом по грудь Нильссону.


«Как обычно», - мрачно сказал Нильсон, а затем, как бы спохватившись, добавил: «творю добрые дела».


«Он очень хороший человек. Благословенный человек», - сказал главный.


«Где пантера?»


«Этого мы не знаем. Он гигант среди зверей, эта пантера. Такой же большой, как тигры. Но где он, мы не знаем. Он убил козу к северу от деревни и напал на мужчину к югу от нее, и к западу были замечены его следы, но к востоку он убил молодую женщину, и его видели много раз ».


«Понятно», - сказал Нильсон. «Я так понимаю, вы не знаете, где и когда его видели.»Он стоял, скрестив руки на груди, в пыльной маленькой деревушке, пока мужчины и женщины болтали без умолку, пытаясь правильно вспомнить, в какой день, что и где делала черная пантера.


Нильсон знал, что не получит логичного ответа. Он чувствовал, что, вероятно, единственным существом, стоящим чего-либо во всей этой долине, была пантера. Но Ганнер послал его сюда, и, в конце концов, Ганнер теперь был лидером семьи, даже если он вел себя не так. Лхаса не собирался нарушать семейную традицию. Кроме того, этим телефонным звонком в Швейцарию он все еще мог убедить Ганнера, что он нильссон, даже если остальные шведы забыли, что они норвежцы, которые взяли ирландцев в рабы и грабили мерзких англосаксов по своему желанию.


Итак, Лхаса Нильссон, которому было пятьдесят, но выглядел он на тридцать и который чувствовал в своем теле силу двадцатилетнего юноши, слушал маленького смуглого человечка с презрением, стараясь не показывать своих истинных чувств, чтобы Ганнер не узнал, что оскорбили одну из его драгоценных маленьких обезьянок.


«Большое вам спасибо», - сказал Лхаса, который получил очень мало полезной информации. «Вы были очень полезны».


Староста предложил Нильссону загонщиков, но Нильсон покачал головой. Он хотел поохотиться на леопарда. Нильсон не сказал старосте, что загонщики превратили гордого леопарда в еще одного большого испуганного кота. Он устал убивать больших испуганных кошек. Он хотел эту черную пантеру на своих условиях и на условиях пантеры. Кроме того. Носильщики должны были стать проблемой. Они могли бы рассказать Ганнеру о буйволах, и Ласе Нильссону пришлось бы убедиться, что они этого не сделают.


Итак, со своими двумя носильщиками он начал свою собственную охоту, обходя деревню все более широкими кругами. Он искал так, как научила его семья, не разглядывая отдельные сучья, а осматривая всю долину - видя, где есть хорошие ручьи для питья, где находится возвышенность, где черный леопард вполне мог бы хорошо поохотиться. Он заметил, что его носильщики нервничают, поэтому он заставил их идти впереди себя. Он пришел в деревню, где была убита женщина. Ее муж плакал, объясняя, как он отправился на ее поиски и нашел ее останки.


«Сколько дней назад?» - спросил Ганнер. Лхаса.


Но этот человек не знал. Он хныкал, что саншайн ушла из его жизни.


«Это очень плохо», - сказал Лхаса, который боролся с желанием блевать при виде этого жалкого существа.


На второй день Лхаса обнаружил свежие треки.


Носильщики-идиоты предположили, что это хорошее место, чтобы заглушить дерево и дождаться пантеры.


«Это то, где он был, а не то, куда он направляется», - сказал Лхаса.


«Но пантеры часто возвращаются по своим следам», - сказали носильщики.


«Это не то, к чему он клонит. Я знаю, к чему он клонит. Мы начинаем его раздражать, и я знаю, к чему он клонит. Через три минуты мы увидим еще более свежий трек».


Они двинулись дальше, и почти через три минуты один из них закричал, удивленно указывая на мокрый след. Вода все еще сочилась в отпечаток лапы.


Носильщики отказались продолжать.


«Значит, это то место, где ты хочешь остановиться?»


Они оба кивнули.


«Тогда я пойду дальше один.» Они последовали за ним, как он и предполагал. За теми, кто следовал, следили, он понял это по той особой почти тишине позади них, которая наступает, когда крадется хищник. Птицы поют по-другому, и наземные животные исчезают.


«Не хочешь ли ты сейчас залезть на свое дерево?"» спросил Лхаса. Носильщики, которые спотыкались друг о друга, не смогли договориться достаточно быстро. Лхаса сказал им дать ему оружие и длинные ножи для подрезания кустарника, чтобы они могли лучше лазать.


Первый обхватил ствол ногами и поднялся на несколько футов; за ним вплотную последовал второй. Лхаса схватил одно из ружей носильщика за ствол и, размахнувшись, как рукояткой топора, ударил им в коленную чашечку самого высокого человека. Затем с ловкой скоростью он занял позицию для второго мужчины, когда первый с криком рухнул на землю.


Туак и Ласа Нильссон достали еще одного человека, еще одну коленную чашечку.


Первый попытался отползти, но Нильссон попал в другую коленную чашечку и вдавил левое запястье в раздробленную кость. Второй лежал на земле лицом вперед, не в силах пошевелиться, из него вышибло дыхание. Жестоким ударом ноги Лхаса раздробил мужчине левое плечо.


Естественно, если бы мужчин нашли в таком состоянии, было бы очевидно, что они были избиты. Но Лхаса знал, что у него был сообщник. Мужчина со сломанным запястьем плакал и умолял Лхасу сохранить ему жизнь.


«Я не возьму его, - сказал Лхаса, - даже если ты будешь умолять меня, а ты будешь, маленькая вонючая обезьянка».


Лхаса закурил сигарету, отвратительно пахнущую местную марку, и отошел в джунгли примерно на тридцать ярдов. Пантера издала характерное шипение и рычание, и Лхаса услышал, как мужчина закричал, умоляя о быстром освобождении.


Что ж, он обещал, что не убьет его, и он не нарушит своего слова. Он услышал крики ужаса, рычание, а затем хруст костей. Он лениво размышлял, почему куриные кости опасны для домашних кошек, но человеческие кости, похоже, не опасны для более крупных кошек. Ласа Нильсон докурил сигарету. Он не хотел беспокоить пантеру до того, как работа будет закончена. Так не годилось. Он снова проверил винтовку, тихо передернув затвор. В патроннике лежала "красавица" с медным наконечником.


Тихо, шаг за шагом, он направился обратно к дереву. С внезапным ревом черная пантера, из открытой пасти которой все еще капала кровь, прыгнула на Нильсона. За долю секунды до выстрела Нильссон поразился размерам и силе зверя. Несомненно, самая большая пантера, которую он когда-либо видел. Затем раздался треск, глухой удар, и "красотка" с медным наконечником прошла сквозь пасть пантеры в мозг. Атакующее тело отбросило Лхасу назад, в переплетение лиан, но он сумел блокировать когти прикладом своей винтовки.


В целом, он был очень расслаблен, что было единственным способом выйти из такого положения живым.


Он выкатился из-под тяжелого, дергающегося тела леопарда. Изо рта у него воняло, как из канализации. Он почувствовал оцепенелую боль в левом плече. Да ведь этот ублюдок попал в цель. Его палец нащупал рану. Ничего страшного, и это было бы неплохо для Ганнера. Ганнеру бы это понравилось, особенно с учетом того, что носильщики были мертвы. Все из-за любви к его любимым маленьким обезьянкам.


У подножия дерева Лхаса увидел останки своих носильщиков. Превосходно. После такого избиения не останется и следа побоев. Мерзавец действительно был голоден. Хорошая вещь. Иногда пантеры не нападали. Не то что красивые водяные буйволы.


К тому времени, когда Лхаса добрался до больницы, расположенной в том месте, которое на картах обозначалось как город, история предшествовала ему. Все было именно так, как он рассказал в деревне, как раз в тот момент, когда жители деревни обнаружили останки.


Деревня сообщила ему, что в знак благодарности они пришлют шкуру пантеры и двух живых свиней. Щедрость Ласы Нильсона была такова, что он объявил местным жителям, что пожертвует шкуру вдовам носильщиков. «Пусть они продадут ее», - произнес он нараспев. «Я только хотел бы вернуть их мужей».


Он держал свиней для себя. Он любил свежую свинину.


Доктор Ганнер Нильссон лечил ребенка от колик и отчитывал мать, когда Лхаса вошел в кабинет. Ганнер был на полдюйма выше и на шесть лет старше, но выглядел по меньшей мере на семьдесят. Морщины пролегли глубоко на его прекрасном, загорелом лице, бледно-голубые глаза были печальны от многих лет, когда он говорил людям, что мало что может для них сделать. Его больница была больницей только по названию. Тогда не было операционных, а новые антибиотики предназначались для больших городов и богатых людей. Ганнер Нильссон мог дать только совет и несколько самодельных местных средств, которые, несмотря на их мифическую мощь, воздействовали больше на разум, чем на кровоток.


«Я занят. Возвращайся через несколько минут, пожалуйста», - сказал Ганнер.


«Я ранен», - сказал Лхаса. «Даже если я твой брат, я ранен».


«О, мне очень жаль. Я посмотрю на это сейчас.» Ганнер попросил женщину с ребенком вернуться через несколько минут. Он не хотел их обидеть, но у него здесь был раненый человек.


Доктор Нильсон прижег рану, потому что в больнице не было достаточно мощного антисептика, чтобы очистить ее. Он использовал нож, нагретый над углями. Лхаса не издал ни звука, но когда он был уверен, что ноздри его брата уловили запах его горящей плоти, он сказал:


«Теперь я понимаю, как вам, должно быть, трудно осознавать, что если бы у вас были надлежащие лекарства, вы могли бы лечить людей, а не просто смотреть, как они уходят умирать».


«То, что мы делаем здесь, Лхаса, лучше, чем ничего».


«Однако, кажется несправедливым предлагать меньше, чем мы можем. Кажется несправедливым, что из-за денег люди должны умирать».


«Что вызывает в тебе это внезапное чувство милосердия, Лхаса?» - спросил Ганнер, умело перевязывая плечо дешевым бинтом, так что грубая ткань позволяла ране дышать, но предотвращала попадание грязи.


«Возможно, это не благотворительность, брат. Возможно, это гордость, я знаю, на что ты способен, и видеть, как Нильссон терпит неудачу день за днем только из-за нехватки денег, оскорбляет меня».


«Если вы предлагаете нам вернуться к нашей традиционной семейной работе, найдите другое предложение, по крайней мере, такое, которое не было принято окончательно двадцать пять лет назад. Как ощущается рана?»


«Так же, как его может приготовить медицина шестнадцатого века».


«Я удивлен, что пантера подобрался к тебе так близко. У тебя никогда раньше не было таких проблем».


«Я старею».


«У тебя не должно быть подобных проблем, пока тебе не исполнится семьдесят, учитывая то, что ты знаешь и чему я тебя научил.»


«Вы видели рану. Вы видите все раны. Все инфекции, опухоли, вирусы, сломанные ноги и все то, чему вы не можете помочь, потому что у вас нет припасов. Интересно, какие материалы можно было бы купить за миллион американских долларов. Интересно, какую больницу на это можно было бы построить. Сколько местных жителей можно было бы обучить медицине за такие деньги ».


«За все эти большие деньги, Лхаса, о, жизни, которые мы могли бы спасти. Лекарства, врачи, медицинские техники. Я мог бы превратить миллион долларов в исцеление стоимостью в сто миллионов долларов ». Доктор Нильсон вернул нож в пламя, чтобы очистить его, потому что огонь был лучшим антисептиком, доступным в первобытных условиях.


«Сколько жизней ты мог бы спасти этим, брат?»


Доктор Ганнер Нильссон на мгновение задумался, затем покачал головой. «Я даже не хочу думать об этом. Мне от этого слишком грустно».


«Сотня? Тысяча?»


«Тысячи. Десятки тысяч», - сказал Ганнер. «Потому что деньги можно было бы использовать для создания систем, которые увековечили бы сами себя».


«Мне было интересно», - сказал Лхаса. «Стоит ли жизнь одного человека тысяч жизней местных жителей».


«Конечно, нет».


«Но она белая»,


«Ты знаешь, как я к этому отношусь. Слишком долго цвет кожи человека определял, как долго он проживет».


«Но она богатая и белая».


«Тем больше причин», - сказал Ганнер.


Лхаса поднялся со своего места и попытался растянуть мышцу прижженной раны. Она пульсировала, как будто у нее было собственное сердцебиение.


«В Соединенных Штатах есть богатая белая женщина, одно дыхание которой могло бы дать вам инструменты, чтобы помочь этой стране. Но мы больше не занимаемся этим бизнесом, так что я должен забыть об этом. Мы последние из Нильссонов. Вы решили это давным-давно ».


«О чем ты говоришь?» спросил Ганнер.


«Миллион долларов реален, брат. Я не выдвигал для тебя гипотезу. Я давал тебе план действий.»


«Мы не будем использовать семейные знания».


«Конечно», - сказал Лхаса, улыбаясь. «Я согласен с вами. И, честно говоря, я должен признаться, что считаю, что одна богатая белая жизнь стоит гораздо больше, чем все вонючие аборигены этих вонючих джунглей ».


«Что ты со мной делаешь?»


«Я позволяю тебе, дорогой брат, смотреть, как умирают твои пациенты, чтобы богатая белая американка могла жить. Конечно, даже это не спасет ей жизнь, потому что она все равно скоро умрет. Но наслаждайся своими идеалами, когда хоронишь своих маленьких черных друзей ».


«Убирайся отсюда», - сказал Ганнер. «Убирайся из моей больницы».


Но Лхаса покинул только офис. Он ждал в приемной вместе с женщиной, чьи десны были фиолетовыми от жевания ореха бетель или от инфекции. Лхаса не мог заметить разницы, да его это и не очень заботило.


Через две минуты Ганнер вышел из своего личного кабинета,


«Я здесь, брат», - сказал Лхаса, смеясь, и они вышли из больницы и отправились на очень долгую прогулку по деревне.


Была ли Лхаса уверена в деньгах?


ДА. Он услышал об этом четыре дня назад, когда был выше по реке. Он очень тщательно проверил это по телефону из дома британского штабного офицера. У него все еще были кое-какие контакты на континенте. И он, наконец, поговорил с человеком, который отвечал за выплату денег. Это было твердо. Полтора миллиона долларов. Этот человек слышал о семье Нильссон. Он был бы рад, если бы они согласились на это задание.


«Но когда я вернулся, ты даже не заговорил со мной, а приказал мне охотиться за этой пантерой», - сказал Лхаса.


«Я боюсь, брат, что тебе нравится убивать ради самого убийства», - сказал Ганнер.


«Я, брат?»


«Конечно, ты. Почему ты взял лук и стрелы, чтобы охотиться на пантеру?»


«Это я сделал?»


«Ты знаешь, что сделал. Ты снова охотился на бизона, животное, которое эти жители деревни приручают для пропитания?»


«Буйволу нравится убивать, брат», - сказал Лхаса.


«Особенно когда ты охотишься на него. Я скажу тебе, чего я боюсь. Я боюсь, что в этой штуке нет денег или их немного, и ты просто хочешь убивать ради удовольствия ».


«Позвони сам, дорогой брат.» «Мне пришлось бы научить тебя приемам, и я боюсь, что ты использовал бы их для собственного удовольствия».


«Ты научил меня охотиться на пантер. Я неправильно использовал это?» Спросил Лхаса.


Доктор Гуннер Нильссон остановился возле грязевой ямы на главной улице деревни. Маленький мальчик с искривленными от недостатка витаминов ногами ковылял по грунтовой дороге.


«И, брат, почему ты боишься дать мне знания, которые по праву принадлежат мне? Ты знаешь, это заканчивается на мне. Я не могу передать это сыну. И должен ли я пользоваться этими знаниями, занимаясь нашим семейным бизнесом, скольким я могу навредить по сравнению с тем, что творят здесь бедность и невежество?»


Двенадцать часов спустя Ласи Нильссон был выше по реке у телефона британского полевого агента. Он сообщил человеку в Швейцарии, что тот может перевести деньги на старый счет Нильсона. Он только что узнал об этом счете во время дневной напряженной дискуссии. Об этом счете и о многих других вещах. Он сказал банкиру, что не будет и речи о том, чтобы он забрал деньги. И, пожалуйста, уберите других людей с дороги. Любители только все путают.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Когда его спросили, почему одиннадцать человек были убиты и двадцать четыре ранены во время эксперимента в Норт-Адамсе, шериф округа ответил, что это было результатом тесного сотрудничества между всеми полицейскими управлениями,


«Слава Богу, это были не the Beatles», - сказал он, демонстрируя свое знание современной музыки. «У нас действительно был бы бардак, если бы они были здесь, хотя я думаю, что мы могли бы проделать ту же прекрасную работу».


Пресс-агенту Maggot и The Dead Meat Lice было не так просто найти ответ. Он столкнулся с проблемой. Должен ли он сказать, что Lice сожалеет о том, что произошло, или ему следует попытаться разрекламировать это? Газеты решили его проблему за него.


Редакционные статьи осуждали то, что они называли жестокой природой эйсид-рока. В статьях жертвы на этих концертах сравнивались с партизанскими войнами. И комментатор национального телевидения спросил от побережья до побережья в прайм-тайм: нужна ли Америке эта мерзость?


На стадионе "Ши" в Нью-Йорке распроданы билеты не только на концерт Dead Meat Lice, но и на альбом North Adams Experience, на котором можно было услышать the bombs, было продано 780 000 копий в течение девяноста шести часов после концерта, не считая контрабандных изданий, выпущенных в Мексике, Канаде и Байонне, штат Нью-Джерси.


Что поразило Римо, так это то, как быстро был спродюсирован альбом. Когда Вики Стоунер настояла на том, чтобы у нее был один, Римо спросил почему, поскольку она слышала большую часть альбома вживую.


«Чтобы прожить это снова, чувак».


«Ты почти не пережил это в первый раз», - сказал Римо.


«Ты пушистик или что-то в этом роде?"» спросила Вики.


«Нет».


«Тогда почему ты так давишь на мою задницу?»


«Потому что я хочу видеть тебя живым».


«Почему?»


«Потому что я люблю тебя, Вики», - сказал Римо, глядя на нее со сбалансированной силой, которой его учили и которая, как выяснилось, наиболее эффективна у женщин.


«Ладно, давайте зажигать», - сказала Вики. Ее футболка была снята через голову и разлетелась по гостиничному номеру к тому времени, как ее синие джинсы были расстегнуты и спадали до лодыжек. У нее были молодые вздымающиеся груди с идеально симметричными рубиновыми гребнями, крепкие гладкие ноги и легкая мягкость вокруг бедер.


Она запрыгнула спиной на кровать, вытянув ноги в виде буквы V, ее рыжие волосы разметались по подушке. "Уолдорф Астория" в Нью-Йорке, наверное, никогда за всю свою элегантную историю не видела такого быстрого раздевания, - подумал Римо.


«Чего ты ждешь?»


«Перестань изображать недотрогу», - сказал Римо. «Я имею в виду, если ты собираешься превратить это в испытание».


«Давай уже, я готова», - сказала Вики.


Римо подошел к кровати, задаваясь вопросом, смог бы ли он при всех своих силах снять брюки, теннисную рубашку и мокасины так же быстро, как его подопечный. Он сел рядом с ней и мягко положил руку ей на плечо. Он хотел поговорить с ней. Возникли проблемы, и ему пришлось объяснить, что Чиун не был таким милым гуру, каким она его считала, что никто не беспокоил Мастера Синанджу во время его телевизионных шоу и никто никогда, абсолютно никогда, не прикасался к его одежде или не пытался взять что-нибудь из его вещей в качестве сувенира.


Римо сжал ее плечо.


«Хватит прелюдий. Приступай к делу», - сказала Вики.


«Вики, я хочу поговорить с тобой», - сказал Римо. Его рука переместилась к ее груди.


«Когда будешь готова, дай мне знать», - сказала Вики. Она выбралась из кровати. «Я собираюсь трахнуть Мастера. Я ждала достаточно долго».


«Не сейчас. Он смотрит свои сериалы. Никто никогда не беспокоит Чиуна, когда он смотрит свои мыльные оперы».


«До сих пор».


«Пока никогда», - сказал Римо. Он взял ее за одно из ее запястий, которое замахало на него руками, вернул ее на кровать и, доводя ее тело до возбуждения, довел до мучительного удовлетворения. Он пытался избежать засыпания во время этого.


«Оооо. Вау. Что это было?» простонала Вики.


«Зажигает», - сказал Римо.


«Такого никогда не было, ни с кем, что у меня было. Где ты этому научилась? Вау. Какая стерва. Властвуй над всеми. Ты стерва. Тяжелая. Тяжелая».


И она мотала головой взад-вперед по подушке, слезы восторга струились из ее глаз по изяществу веснушек.


«Тяжелый, тяжелый».


Римо доводил ее до самореализации еще два раза, пока, обессиленная, она не легла, раскинув руки, с полузакрытыми глазами и глупой улыбкой на губах.


Этого должно хватить ей на вторую половину дня, подумал Римо и задался вопросом, что бы она сделала, если бы он действительно занимался с ней любовью. Это была старая истина, что люди, принимающие наркотики, только думали, что занимаются любовью лучше, как пьяные водители, чувствующие себя очень компетентными перед тем, как съехать в кювет. Однако заниматься любовью - занятие для крутых, вдумчивых и компетентных, Римо знал. Даже если это лишало всего удовольствия.


Еще семь дней до того, как она даст показания, подумал он, закрывая за собой дверь и отправляясь бродить по отелю, проверяя, не приближается ли кто-нибудь к ним и Вики.


Тем временем Вики размышляла. Если этот натурал мог выступать так хорошо, представь, на что способен этот старый чудак? В этом она была права. Итак, вопреки предупреждениям натурала с короткими волосами, который умел играть в мяч так, как никто из тех, кого у нее когда-либо было, она открыла дверь в соседнюю комнату, где кто-то смотрел телевизор. Она слышала, как один из актеров беспокоился о миссис Кэбот узнает, что ее дочь безнадежно подсела на ЛСД, который был отравлен газом, чувак, потому что, как знала Вики, наркоманом от ЛСД не становишься, и, кроме того, что может предложить телешоу по сравнению с ее свежим молодым телом.


Итак, между кем-то и телевизором она поместила свою промежность.


В тот день случилось так, что, пока Мастер Синанджу делал свою скудную передышку от мирских забот, наслаждаясь этой единственной изящной формой искусства, расцветающей из грубого хаоса, которым была белая цивилизация, откликаясь на истинную красоту тонкой струящейся драмы, перед ним появилось видение. В то время как миссис Кэбот исследовала милосердную скорбь, которая была истинно связана с материнством, раздетая девушка действительно выставляла себя напоказ перед Мастером Синанджу, как будто ее влагалище имело какую-то особую привлекательность в отличие от всех остальных.


Чиун убрал его. Римо услышал глухой стук в коридоре. Он побежал в комнату Чиуна и увидел Викки, скорчившуюся в углу, спиной к стене, ее розовая спортивная кофта торчала к потолку, голова была прижата к груди, груди прижаты к щекам.


«Ты убил ее», - заорал Римо. «Ты убил ее. Мы должны были сохранить ей жизнь, а ты убил ее».


Он быстро обошел Чиуна, стараясь не оказаться между ним и фотографией, и кончиками пальцев прислушался к сердцебиению Вики. Остановился. Она была мертва или в шоке. Он уложил ее на пол и помассировал сердце, как учил его Чиун. Ногтями он создавал быстрые движения в волосах, как учил его Чиун. Сердце зашевелилось под воздействием помощи Римо, он слегка разжал руки, и ее сердце забилось само по себе. Он нащупал сломанные кости, ребро, которое, возможно, попало в другой жизненно важный орган. Чиун учил, что ребро противника подобно копью рядом с его сердцем, печенью и селезенкой.


Ребра были в порядке. Кончики его пальцев скользнули к животу и спине, исследуя, как учили синанджу искать, познавать тело через руки. Затем вниз, к подошвам ног и пальцам ног. Он еще не до конца усвоил это, но Чиун учил, что в ступнях находятся все нервы. По манипуляциям с пальцами ног можно было определить, даже если подводило зрение. Все, что Римо узнал, это то, что Викки не мыла ноги.


«Тяжелый, чувак», - простонала Вики. Римо прижал руки к ее губам, чтобы она не перебивала его, пока Планета вращается.


И, таким образом, случилось так, что, когда


Мастер Сианаджу устранил препятствие своему скромному удовольствию, его ученик и дальше прерывал бьюти мелкими истериками по поводу инцидентов, которые могли произойти, а могли и не произойти. И все же, несмотря на это наступление на красоту, Мастер Синанджу выстоял, ибо на протяжении многих лет, независимо от того, насколько тщательно он пытался объяснить, его ученик так и не научился ценить единственную истинную красоту его грубой культуры. Было маловероятно, что он научится сейчас.


Чиун терпел звуки, доносившиеся с пола позади него. Он терпел, когда его прерывала девушка, которая сказала: «Тяжелый, чувак.» Он вынес все это, потому что его сердце было достаточно мягким и смиренным, чтобы вынести почти все.


И когда дневные драмы закончились, он услышал, как его неблагодарный ученик ругает его за жалкую попытку целый день без перерыва наслаждаться своим любимым искусством.


«Ты мог бы позвонить мне. Я бы убрал ее с твоего пути. Я бы убрал ее. Ты мог бы сделать то, что мы пытаемся предотвратить. Ты знал это?»


Чиун не ответил, ибо как можно общаться с бесчувственным? Он позволил бы своему ученику излить свою глупость, ибо мягкое сердце Чиуна могло вынести любое оскорбление. Такова была чистота духа Мастера Синанджу.


«Слава Богу, у нее не было сломано ни одной кости, но я не знаю как, Чиун. Она врезалась в стену, как катапульта».


Почему нет? Она вторглась как ... как … как белый человек. Но Чиун не хотел обсуждать это. Были некоторые вещи, которые можно было простить своему ученику. Однако была одна вещь, которую он не мог простить, и это была некомпетентность. Об этом он говорил.


«Если твоего подопечного, которого ты был здесь, чтобы защитить, не было с тобой, тогда почему ты злишься на меня? Твой гнев направлен не на меня, а на себя, потому что, если бы ты должным образом выполнял свои обязанности, ее никогда бы здесь не было ».


«Я расчищал границы, как ты учил меня, Маленький отец, создавая безопасность, выходя наружу вместо того, чтобы оставаться внутри.»


«Ты ничего не прояснил, если оставил ее одну, чтобы обнаружить неприятности. Где она сейчас?»


«Она была в состоянии ходить, и я перевел ее в другую комнату, чтобы она снова не столкнулась с тобой во время концертов».


«Значит, ты не с ней?»


«Очевидно».


«Тогда ты, очевидно, дурак. У этого ребенка есть некоторые хорошие качества, которых я раньше не находил в американцах. Она понимает уважение, подобающее мастеру синанджу. Тебе следовало рассказать ей о сокровищах американского телевидения.»


«У меня есть для тебя откровение, Папочка. Она не отличит синанджу от "Убийц Аравии", и она бы посмеялась над тобой, если бы ты попытался рассказать ей о мыльных операх».


«Ассасины были некачественными. Почему вы сравниваете Дом Синанджу с людьми, которые пили свое мужество? И смеетесь? С чего бы кому-то смеяться над Мастером синанджу?»


«Ты не понимаешь контркультуру в этой стране».


«Как можно противопоставить то, чего не существует? Поистине загадочно. Но что не вызывает недоумения, так это ваша некомпетентность. Я сказал тебе, что ты должен сделать, но ты этого не делаешь. Ты предпочитаешь спорить и терпеть неудачу, чем слушать и добиваться успеха. Такое случается со многими людьми, но никогда прежде с учеником Дома Синанджу».


Поэтому, едва сказав «да, папочка», Римо вышел в другую комнату, где Викки Стоунер не было. Он проверил ванную и коридор. Он вышел на лестничные клетки и прислушался. Он побежал в вестибюль. Но Вики Стоунер там не было. Просто небольшая суматоха у стойки регистрации. Швед с очень глубоким загаром, как будто он прожил на солнце тридцать лет, спорил с продавцом и тремя неграми в черных, красных и зеленых тюбетейках.


«Меня зовут Нильсон, и я специально заказал столик на сегодня. Он должен быть у вас. Лхаса Нильсон».


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Абдул Харим Баренга, он же Тайрон Джексон, не дал посыльному чаевых, потому что тот был прислужником империализма, дядей Томом и Орео. Таковы были настоящие причины.


Случайная причина заключалась в том, что эти белые парни на стойке регистрации внизу потребовали предоплату за номер, на что ушли последние деньги из Сент-Луиса.


«У нас кончился сок, детка?» - спросил Филандер Джонс, оглядывая номер в отеле "Уолдорф Астория", который, по его прикидкам, он мог бы вычистить и перепродать по меньшей мере за 1300 долларов, если бы смог пронести все мимо швейцара.


«Мы не выжаты», - сказал Баренга. «Мы начинаем извлекать выгоду из революции.»


«Нам следовало дождаться всеобщего благосостояния, прежде чем начинать революцию, потому что это двести долларов прямо здесь».


«Революции не нужно благосостояние. Ей нужна капитализация. И мы ее получаем».


«Двести есть двести».


«Ты думаешь как ниггер, ты всегда будешь ниггером, ниггер. Мы слушаем тебя, мы делаем эту работу за семь, может быть, за восемьсот. Ты думаешь с большой буквы и знаешь, что делает мужчина. Нужно думать как мужчина, чтобы победить мужчину ».


Филандеру Джонсу пришлось признать, что Баренга снова был прав. Когда того гвинейского мафиози похоронили в закрытом гробу, и деньги высыпались из венка, а потом этот кэндимен, Сладкий Гарольд, рассказал им обо всем этом хлебе по открытому контракту, Баренга сыграл очень круто, чувак. Пошел прямо в эту компанию white guinea trucking, сидел в главном офисе, как будто он здесь хозяин, и унижал этого человека, унижал и унижал.


«Мне не нужно, чтобы какой-то белый му-фу указывал мне, как делать работу му-фу», - сказал Баренга, сидя, закинув ноги прямо на стол этого гинея, и гинея ничего не сказал. Ничего.


«Сначала ты должен увидеть ее фотографию. Чтобы выбрать подходящую».


«Я здесь не потому, что люблю тебя, красавчик. Я здесь не потому, что считаю тебя кем угодно, кроме бледной дохлой копии оригинального человека. Капитал. Я здесь ради капитала. Моей армии нужен капитал. Хочешь заключить сделку, красавчик, заключай сделку с капиталом ».


«Сколько капитала?» - спросил вице-президент Scatucci Trucking.


«Двадцать тысяч больших.» «Это будет две тысячи долларов, верно?»


«В твоих ушах полно дерьма, красавчик. Я сказал по-крупному: двадцать тысяч долларов».


«Это большие деньги», - сказал вице-президент транспортной фирмы. «Вы заключаете выгодную сделку. Я дам вам четыреста сейчас, а остальное - когда работа будет выполнена».


«Ты имеешь дело не с крутым ниггером, милашка. А теперь налей себе немного того хорошего скотча, который ты держишь при себе для деловых сделок. И держи губы подальше от бутылки.»


Баренга и Филандер прикончили бутылку Johnny Walker Black в терминале для грузовиков, а затем отправились в "Хило", где заказали скотч и колу, скотч и Seven Up, скотч и Snow White, скотч и Kool Aid, все с верхней полки - Black Label, Chivas Regal, Cutty Sark. К утру "Чивас" и "Белоснежка" были лучшими, четыреста долларов авансом были израсходованы, и когда они вернулись на грузовой терминал за добавкой денег, "гудка" там не было, но Суит Гарольд подъехал на своем hog, "белом Эльдорадо", и сказал, что их задницы будут в Нью-Йорке к полудню или их задниц не будет вообще. Он показал им фотографию белой лисы с рыжими волосами и сказал, что она - хит, и им лучше хорошенько постараться, иначе Суит Гарольд разорвет их навсегда.


«Мы потратили капитал», - попытался объяснить Баренга. «Чувак, хороший хит стоит денег».


«Ты выпил его в "Хило», - сказал Милый Гарольд.


«Мы попробовали в HiLo», - сказал Баренга.'


«Ты покупал всех в "Хило", а потом спустил остаток на двух фоксах, Тайрон. Тебе не следовало этого делать, Тайрон. Это очень хороший способ быть убитым, ты слышишь меня, Ниггер Тайрон?»


«Мы не можем добраться до Нью-Йорка без хлеба, чувак. Даже если ты собираешься нас уничтожить».


«Ты испортил мою репутацию, Тайрон. Я сказал человеку, что ты хороший, а ты пропиваешь свои расходы на машину, как какой-нибудь полевой ниггер, Тайрон. Это нехорошо, не так ли, Тайрон?»


«Нет. Это не мило».


«Это так, Филандер?»


«Нет. Это не мило».


«Правда, Хрюша?»


«Нет. Это не мило».


«Так уж случилось, что деньги, которые ты потратил, были на моих лисиц, и так уж случилось, что я собираюсь одолжить тебе немного денег и три билета до Нью-Йорка. Теперь мне сообщили, что твой хит был замечен в Waldorf Astoria, так что ты зарегистрируешься там. Если ты не зарегистрируешься там сегодня до ужина, я хорошенько поохочусь за твоей задницей. Ты понимаешь, Тайрон?»


«Цифра, чувак».


«Хорошо, Баренга. Дай волю своей Черной армии освобождения.»


«Этот лис уже труп, брат», - сказал Баренга. «Ты отвезешь нас в аэропорт?»


«Если я увижу, что ты прикасаешься к одному из моих прекрасных кожаных сидений своей неряшливой задницей, ниггер, я сдеру кожу с твоей головы.»


Когда Баренга отправился домой к своей сестре, чтобы переодеться в что-нибудь подходящее для Нью-Йорка, было решено, что после революции они даже не будут пытаться превратить Милого Гарольда в нового человека. Он был бы потрачен впустую вместе с the honkeys.


Сестра Баренги подозрительно посмотрела на него. «Я слышала кое-что странное о вас троих. Вы заключаете контракт, к которому больше никто не притронется.»


Баренга сказал своей сестре, что Черная армия освобождения Свободной Африки не разглашает стратегию.


«Никто не прикоснется к этому контракту», - завопила его сестра. «Ты думаешь, если бы это было хоть сколько-нибудь хорошо, Свит Гарольд не сделал бы этого сам? Как ты думаешь, гинеи отдали бы его Милому Гарольду, если бы думали, что могут доставить его сами? Ты знаешь, что ты ничего не получаешь, а Сладкий Гарольд и гинеи получают хлеб? Все это знают, кроме тебя, Тайрон. Милый Гарольд получит пять тысяч долларов только за то, что доставит твою задницу этому человеку. Он получит четверть миллиона долларов, если вы сделаете хит, и что вы получите? Все смеются над вами тремя ».


Абдул Харим Баренга впечатал свою сестру в дверь. В самолете он объяснил Филандеру и Пигги, что ничто из сказанного его сестрой не было правдой. Это был просто страх черной женщины перед тем, что черный мужчина возьмет на себя роль короля, который добрался до нее. Он ударил ее, чтобы указать ей ее место.


«Это верно. Она становится наглой», - сказал Хрюша. И Филандер согласился, потому что Баренга точно приструнил того подопытного кролика на грузовом терминале. Они все посмеялись над этим и решили, что после революции, возможно, оставят в живых каких-нибудь зануд, вроде той стюардессы с красивой задницей.


Когда они добрались до "Уолдорфа", и тот иностранец с настоящими бело-желтыми волосами попытался встать перед ними, он даже не знал, как выстроиться в очередь, почему Баренга поставил весь этот джайв-отель на свое место. И это сработало. Его обслужили первым, в то время как этот иностранный красавчик просто отступил назад и взял его, улыбаясь.


«Это новый полевой штаб Черной армии освобождения», - объявил Баренга. «Мы собираемся спланировать нашу стратегию и тактику.»


«Как фельдмаршал, » сказал Филандер, « я предлагаю обеспечить войска продовольствием».


«Как генерал-майор, я согласен», - сказал Хрюша.


«Как ваш верховный главнокомандующий, я буду следовать воле своей армии», - сказал Абдул Харимб Баренга, позвонил в обслуживание номеров и заказал три больших стейка и три бутылки Chivas Regal, и что значит "Уолдорф", что в нем не было газировки "Белоснежка"? Ну, как насчет Кул-Эйда? Хорошо, любого фруктового напитка? Он хотел филе-миньон? Нет, он не хотел. Он хотел стейки. Большие. И лучше бы это было отборное мясо. Он не хотел кормить своих армейских хрящей.


Вскоре после того, как он сделал заказ, раздался стук в дверь.


«Когда человек видит Черную армию, он приходит в движение», - сказал Филандер.


Баренга усмехнулся, когда Хрюша открыл дверь. Иностранный красавчик с бело-желтыми волосами стоял в дверях, улыбаясь. На нем был фиолетовый пиджак для отдыха, мягкие серые брюки и тапочки.


«Надеюсь, я не помешал», - сказал он тем самым забавным голосом.


«Мне насрать, на что ты надеешься. Не беспокойся о нас», - сказал Баренга.


«Я невольно подслушал ваш разговор с продавцом», - сказал он.


«Ну, тогда ты просто затыкаешь уши, если ничем не можешь помочь», - сказал Баренга; Хрюша и Филандер рассмеялись.


«Когда вы спросили, в какой комнате находилась Вики Стоунер, я подумал, что это было довольно грубо. На самом деле, мне показалось невероятным, что кто-то был настолько глуп, чтобы публично спрашивать, где найти свою жертву. Невероятно глупый».


«Ты хочешь, чтобы тебе надрали задницу, красавчик?» - сказал Баренга.


«Я не знаю, сможет ли твой маленький обезьяний мозг воспринять это, но когда ты публично объявляешь, что на тебя идет охота, ты становишься объектом охоты».


«Ты чего прикалываешься, чувак? Вали отсюда».


Ласа Нильсон вздохнул. Он посмотрел по коридору направо, он посмотрел по коридору налево и, убедившись, что его никто не видит, достал маленький автоматический пистолет из кармана своего свободного пиджака и всадил пулю 25-го калибра с медным наконечником между левым и правым глазами чернокожему мужчине, чье прозвище, которое он так и не удосужился узнать, было Хрюша. Выстрел издал мягкий, едва заметный треск, как будто тарелка разбилась о диван. Голова Хрюши слегка дернулась, и он рухнул прямо там, где стоял.


Нильсон вошел в комнату и пинком захлопнул дверь.


«Затащи его под кровать», - приказал Нильсон.


Филандер и Баренга не могли понять, что произошло. Они тупо уставились на Хрюшу, который выглядел так, словно спал на полу, если не считать маленького фонтанчика крови, пузырящегося на переносице.


«Уберите его под кровать», - снова сказал Нильссон, и Баренга и Филандер внезапно поняли, что произошло. Они запихнули Хрюшу под кровать, избегая смотреть друг другу в глаза.


«Там пятно крови», - сказал Нильсон, кивая в сторону места, где упал Хрюша. «Убери это».


Филандер поднялся, чтобы взять тряпку, но Нильсон кивнул верховному командующему Чернокожей освободительной армией Свободной Африки. «Нет. Ты. Как тебя зовут?»


«Абдул Карим Баренга».


«Что это за название такое?»


«Афро-араб», - сказал Баренга.


«Это не африканский и не арабский. Плесни немного воды на салфетку. Теперь вот что ты собираешься сделать. Пока я ждал в холле, я слышал, как ты заказывал еду. Ты собираешься дать официанту очень хорошие чаевые. Ты собираешься дать ему на чай десять долларов, а затем будешь держать в руке еще сотню, пока говоришь, что ищешь белую девушку, которую ты опишешь. Ты не скажешь "Вики Стоунер", но ты опишешь рыжие волосы и веснушки и скажешь, что она - та, кто тебе нравится, и ты приехал в Нью-Йорк, чтобы найти ее. Ты не пускаешь официанта в зал, но ты … как тебя зовут?»


«Донжуан».


«Ты, Филандер, возьмешь поднос и придержишь дверь. Возьми поднос левой рукой, а правой придержи дверь открытой. Вы позволите официанту частично войти, но не дальше открытой двери. Я буду стоять за ним с этим маленьким оружием, которого более чем достаточно для вас обоих и официанта, если в этом возникнет необходимость. Вы понимаете?»


«Что, если официант не знает, где она?»


«Официанты, повара, ливрейщики, дворецкие, садовники, хранители зала, стражи ворот знают эти вещи. Они традиционно являются проломом в стенах каждого замка. Это наша старая семейная поговорка ... брешь в стене замка? Я вижу, ты не знаешь, что это такое. Ну, давным-давно люди защищали себя, живя в каменных домах, которые на самом деле были фортами. Форт - это место, спроектированное так, чтобы быть безопасным от нападения, в которое трудно попасть ».


«Как банк или те новые винные магазины», - сказал Филандер.


«Верно», - сказал Нильсон. «И мы давным-давно обнаружили, что слуги были проломом в этой стене, то есть отверстием. Как будто кто-то оставил дверь в винный магазин открытой на ночь».


«Копай, детка», - сказал Баренга. «Это стратегия. Как великий черный Ганнибал».


«Какой Ганнибал?»


«Ганнибал, черный. Он африканец. Величайший генерал, какой когда-либо был генералом».


«Я не знаю, почему я беспокоюсь», - сказал Нильсон. «Но у нас, очевидно, есть немного времени. Во-первых, Ганнибал был великим полководцем, но не величайшим. Он проиграл Сципиону Африканусу».


«Еще один африканец», - сказал Баренга, улыбаясь.


«Нет, он получил имя Африкан после победы над Ганнибалом в битве при Заме в Северной Африке. Сципион был римлянином».


«Гинеи достали его?» - изумленно спросил Баренга.


«Да. В некотором смысле».


«Они закончили в »черном Ганнибале"?"


«Он не был черным», - сказал Нильсон. «Он был карфагенянином. Сейчас это Северная Африка. Но карфагеняне были финикийцами. Они пришли из Финикии … то, что сейчас было бы Ливаном. Он был белым. Семит ».


«Эти семиты не черные?»


«Нет. Никогда не были. До сих пор не являются, за исключением тех, кто скрещивался с неграми».


«Но Ганнибал Блэк, настоящий блэк. Я видел это по телевизору. Реклама афро-блестящих волос. У Ганнибала даже были волосы кукурузными рядами. Теперь ни у одного белого мужчины нет волос кукурузными рядами ».


«То, что это показывают по телевизору, не делает это таковым».


«Я видел это. Я видел это своими глазами. Он получил золотой шлем босса с перьями и волосами цвета кукурузного гребня».


«Я сдаюсь», - сказал Нильсон. «У вас есть деньги на официанта?»


«Я не даю чаевых" … Баренга увидел мерзкий маленький ствол, нацеленный ему в голову. «У меня нет хлеба, чувак».


Левая рука Нильсона умело опустилась в карман, не мешая его концентрации на пистолете. Он бросил на кровать несколько новоамериканских купюр. «Запомни сейчас. Чаевые в десять долларов. Держи его по другую сторону двери. Тебе нравится эта рыжеволосая девушка с веснушками. Ты держишь сто долларов. И сними эту дурацкую шапочку. Никто не поверит, что ты выбросил бы сотню долларов, чтобы найти женщину, не с этой глупой штучкой на голове.»


«Это мои африканские цвета», - сказал Баренга.


«Убери это».


Раздалось три стука в дверь. «Обслуживание номеров».


Шапочка исчезла за спиной Баренги на кровати.


«Войдите», - сказал Баренга. Он нервно улыбнулся маленькому пистолету.


Филандер правой рукой открыл дверь, а левой вкатил в комнату двухслойную тележку из нержавеющей стали, накрытую белой тканью. Баренга поднялся с кровати и направился к двери.


Официант был круглым, мягким, как желе, человечком с розовым лицом херувима. Он выбрал либерализм и расовое сознание в тот момент, когда увидел десятидолларовую купюру в руке Баренги. Убирая его в карман, он сказал «Спасибо, сэр», хотя всего за три минуты до этого сказал капитану обслуживания номеров, что, вероятно, обернет подносы с едой вокруг голов этих ниггеров.


Баренга втолкнул поднос в комнату позади себя, но все еще стоял в открытой двери. Прежде чем официант смог повернуться, чтобы уйти, Баренга держал стодолларовую купюру в правой руке, медленно помахивая ею, как кто-то, дразнящий домашнюю кошку старой туфлей.


Официант увидел счет и остановился. Он мог видеть светло-зеленые и темно-зеленые чернила на бумаге кремового цвета. Он увидел дополнительные нули в углу счета. Он решил, что либерализм - слишком слабая позиция, чтобы занимать ее во второй трети двадцатого века. Он станет сторонником радикальной власти.


«Да, сэр», - сказал он, его водянисто-голубые глаза встретились с глазами Баренги. «Будет что-нибудь еще, сэр?» Он снова посмотрел на счет в руке Баренги.


Баренга задавался вопросом, как им с Филандером сохранить сотню. Это было бы хорошим началом для капитализации революции. Он увидел движение рукава Нильссона за дверью и решил, что революции придется подождать.


«Да, чувак», - сказал Баренга. «Ты знаешь людей в этом отеле?»


«Да, сэр. Я думаю, что да».


«Ну, я ищу кого-то особенного. Этот маленький рыжеволосый красавчик с веснушками».


«Девушка, сэр?» - спросил официант, говоря себе, что отвращение - недостойные эмоции для радикала только потому, что чернокожий мужчина спросил о белой женщине.


«Ну, из всех этих шуток», - сказал Баренга. «Да, девушка. Похоже, мне нравятся парни?» Он помахал стодолларовой купюрой официанту.


«Здесь есть такая молодая леди», - сказал официант.


«Ммм?»


Официант больше ничего не сказал, поэтому Баренга спросил: «Ну, и где она?»


Официант снова посмотрел на стодолларовую купюру и, не отрывая от нее глаз, сказал: «Она в номере 1821. Это на восемнадцатом этаже. Она с пожилым джентльменом восточного склада и другим молодым человеком ».


«Он тоже придурок?»


«Выпивка?»


«Ага. Чудак. Япончик».


«Нет, сэр. Он американец».


Баренга принял решение. Эти сто долларов были слишком большой платой за такую дерьмовую информацию. Он скомкал их обратно в руке и сунул в прорезной карман своей дашики.


«Спасибо, чувак», - сказал он, отступил и быстро закрыл дверь перед испуганным официантом.


Он повернулся к Нильссону с легкой счастливой улыбкой.


«Как дела?»


«Прекрасно, пока ты не украл ту сотню долларов у официанта», - сказал Ласи.


В коридоре официант уставился на закрытую дверь и пришел к тому же выводу. Сто долларов были большими деньгами. На это можно было бы купить 50 листов или, может быть, достаточно дров для 10 крестов, чтобы сжечь их на чьей-нибудь лужайке, или сотни футов толстой веревки для линчевания.


Баренга осторожно попятился, когда Лхаса вышел из-за двери. «Верни мне сотню», - сказал Нильсон. Пистолет все еще был направлен на Баренгу, его зловещая черная дыра, казалось, смотрела на него с черной ненавистью.


Лхаса улыбнулся.


Дверь за его спиной распахнулась. «Слушай сюда, ты, гребаная клякса», - крикнул официант, врываясь в зал. «Ты у меня в долгу».


Вращающаяся дверь ударила Ласу Нильссона в середину спины, и его отбросило на несколько шагов вперед, к кровати, на которой сидел Филандер. Он резко выпрямился, повернулся к официанту, который безмолвно замер в дверях, и нажал на спусковой крючок маленького револьвера 25-го калибра. В горле официанта открылась дыра, похожая на красный цветок, раскрывающийся навстречу солнечному свету. Глаза официанта расширились. Его рот шевелился, как будто он собирался заговорить, поделиться последней каплей мудрости. Затем он упал вперед на ковер.


Нильсон быстро шагнул вперед и пинком захлопнул дверь. «Затащи его под кровать», - прорычал он. Баренга быстро переместился, подняв пухлого официанта за подмышки. «Филандер, ты помогаешь мне», - сказал он, в его голосе звучала боль.


Филандер вскочил с кровати и схватил мертвого официанта за ноги.


«Чувак, ты не должен был этого делать», - пожаловался Филандер Ласе Нильссону.


«Заткнись», - сказал Нильсон. «Теперь нам нужно поторопиться. Официанта будет не хватать. Сними с него куртку, пока ты его не посадил».


Баренга начал расстегивать пуговицы.


«Скажи мне, » спросил Нильсон, « ты носишь какие-нибудь брюки под этой нелепой простыней, в которой ты расхаживаешь?»


Баренга покачал головой.


«Хорошо, тогда сними и с него штаны».


Баренга и Филандер раздели официанта, и, наконец, Баренга встал, перекинув куртку и брюки через руку. Филандер закатил тело официанта под кровать и расправил покрывало, чтобы оно снова было аккуратным и отбивало охоту у кого-либо случайно заглядывать под кровать.


«Кто из вас хочет сыграть официанта?» - спросил Нильсон.


Баренга посмотрел на Филандера. Филандер посмотрел на него. Никто не произнес ни слова. Быть официантом было так же плохо, как танцевать чечетку на арбузной корке.


«Один из вас должен отвезти эту тележку с едой в комнату 1821. Теперь кто из вас это сделает?»


Баренга посмотрел на Филандера. Филандер посмотрел на него.


Когда Баренга посмотрел на Филандера, он снова услышал этот ужасающий щелчок, и он застыл на месте. И затем шипящий хлопок выстрела, а затем первая струйка крови из левого виска Филандера, прежде чем Филандер упал на пол.


«Я думаю, он был слишком глуп, чтобы сойти за официанта», - сказал Нильссон, когда Баренга повернулся к нему. «Теперь ты надеваешь форму и делаешь это быстро. У нас не так много времени».


Баренга решил, что не будет тратить больше времени, чем было абсолютно необходимо, доказав тем самым Нильссону свою лояльность и абсолютную надежность. За двадцать две секунды он снял дашики и надел форменные куртку и брюки.


Нильсон закончил закатывать Филандера под переполненную кровать и повернулся, чтобы осмотреть Баренгу.


«Я полагаю, что большинство официантов носят рубашки», - сказал он. «Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь надевал куртку на голое тело».


«У меня нет рубашки», - сказал Баренга. «Но если хочешь, я поищу что-нибудь», - поспешно добавил он.


Нильсон покачал головой. «Неважно», - сказал он. «Вид куртки должен подействовать. Пошли».


Они поднялись в пустом служебном лифте. На восемнадцатом этаже Нильсон вышел и посмотрел по сторонам, прежде чем жестом приказать Баренге следовать за ним.


Баренга медленно вышел на покрытый ковром пол и начал катить машину по коридору, на почтительных трех шагах позади Нильссона. Он был хладнокровным мужланом, этот светловолосый, кудрявый красавчик. Баренга собирался присматривать за ним. Он вел себя неправильно. Он был слишком быстр, чтобы нажать на курок. Чувак, как будто он был предан делу. У него был такой взгляд, как у одного из тех социальных работников, чувак, которые всегда собирались все сделать, и все исправить, и сделать все правильно, чувак, потому что у них была вся эта любовь, понимаешь, обожание. Они были так чертовски уверены в себе, чувак, они были такими преданными, как священник абиссинской церкви, а потом, угрожая ножом, ты попросил у одного из них пенни, и внезапно они поняли, что все будет не так просто, как они думали. По крайней мере, умные научились этому. Глупые, которых было больше, так ничему и не научились. Но этот кот был забавным, потому что он знал много, но у него все еще был тот самый преданный взгляд.


Баренга перестал толкать тележку и шагнул вперед к Нильссону, который поманил его скрюченным пальцем. «Теперь ты постучи в дверь и, когда получишь ответ, скажи, что они обслуживают номера. Когда дверь откроется, я разберусь со всем остальным. Ты понял?» Баренга кивнул.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Всего в нескольких футах от него другой мужчина кивнул.


Отделенный от Нильссона и Баренги стеной квартиры, Чиун нажал кнопку, выключая последнее из своих любимых дневных телевизионных шоу. Он откинулся в позу полного лотоса и позволил своим глазам закрыться.


Римо, как он знал, отправился на поиски развратной девицы. Он, без сомнения, найдет ее; на то, что она могла исчезнуть, было действительно слишком, чтобы надеяться. Это было бы просто, а в Америке жизнь никогда не была простой.


Это была очень странная страна, размышлял он, когда его глаза мягко закрылись. Чиун работал на слишком многих императоров, чтобы верить в превосходство масс, но в Америке массы были правы. Каждый мог бы жить счастливо, если бы только люди уважали право всех остальных на то, чтобы их оставили в покое. Это было все, чего хотели массы в Америке, чтобы их оставили в покое. Это было единственное, чего они никогда не получали, размышлял он. Вместо этого они получили социальные манипуляции, а также напряженность и проблемы, вызванные этими манипуляциями.


Как непохоже на Синанджу, крошечную деревушку, из которой Чиун был родом, но которую не видел годами. Да, по американским стандартам она была бедной, но люди были богаты во многих отношениях. Каждый жил своей жизнью и не пытался жить чужой. А о бедных, престарелых, слабых и детях заботились. Для этого не требовались социальные программы, обещания политиков и длинные речи, просто доход от навыков мастера синанджу. Более тысячи лет деревня нанимала своего Хозяина в качестве наемного убийцы, и его труды поддерживали тех в деревне, кто не мог прокормить себя сам.


За это отвечал Чиун. Когда он сидел с закрытыми глазами, его разум был на грани сна, он думал, что это была справедливая, богатая и честная жизнь. Мастер Синанджу всегда выполнял свои миссии, и императоры, которым он служил, всегда платили. Теперь его «императором» был доктор Смит, глава КЮРЕ и работодатель Римо. Доктор Смит тоже платил.


Почему Америка не могла справиться со своими социальными проблемами таким же эффективным способом, каким она справлялась со своей потребностью в убийцах и их навыках? Но это было бы просто, а простота - не путь белого человека. Это была не их вина; просто они родились неполноценными.


Чиун услышал стук в дверь, но решил не отвечать. Если это был Римо, он мог войти. Любой другой искал бы Римо или девушку, и поскольку ни того, ни другого здесь не было, не было смысла открывать дверь, чтобы сказать это, когда закрытая дверь без ответа могла доставить то же самое сообщение.


Рэп! Рэп! Рэп! Теперь стук был громче. Чиун больше не обращал на него внимания, если это было возможно.


«Эй. Это обслуживание в номер», - проревел голос из коридора. Рэп! Рэп! Рэп!


Если человек колотил в дверь достаточно долго, он в конце концов устал бы, возможно, настолько, что для поддержания сил съел бы еду, которую принес с собой. Это было бы достаточным наказанием. Чиун задремал.


В коридоре Ласа Нильсон положил руку на дверную ручку и повернул ее. Дверь бесшумно открылась.


«Здесь никого нет», - сказал он. «Пригони тележку, и мы подождем.»


«Зачем тащить тележку?»


«Потому что это дает нам повод быть внутри. Принесите тележку».


Чиун услышал, как открылась дверь, услышал голоса, и когда Нильсон и Баренга вошли в квартиру, он встал и повернулся лицом к двум мужчинам.


Нильсон увидел, как последняя капля жидкости Чиуна поднялась с пола, и то, как он повернулся. Что-то, что он узнал в этом, заставило его поднести руку поближе к карману куртки, где он держал маленький револьвер.


«Эй, старина, почему ты не открываешь дверь?» Баренга зарычал.


«Тихо», - скомандовал Нильсон. Затем, обращаясь к Чиуну, он спросил: «Где она?»


«Она ушла», - сказал Чиун. «Может быть, присоединиться к цирку?» Он сложил руки на груди под своей светло-зеленой мантией.


Нильсон кивнул; он наблюдал за движениями рук Чиуна, медленно, без угрозы, осторожно.


«Проверь комнаты», - сказал он Баренге. «Посмотри под кроватями».


Баренга направился в первую спальню, в то время как Нильсон перевел взгляд на Чиуна.


«Конечно, мы знаем друг друга», - сказал Нильсон.


Чиун кивнул. «Я знаю о тебе», - сказал он. «Я не думаю, что ты знаешь меня».


«Но мы занимаемся одним и тем же ремеслом?» Спросил Нильсон.


«Профессия», - сказал Чиун. «Я не сапожник».


«Ладно, профессия», - сказал Нильсон с легкой улыбкой. «Ты здесь тоже для того, чтобы убить девушку?»


«Я здесь, чтобы спасти ее».


«Очень жаль», - сказал Нильсон. «Ты проиграл».


«Всему свое время под солнцем», - сказал Чиун.


Баренга вышел из спальни. «Эта пуста», - объявил он и пошел в следующую спальню.


«Хорошо, что у вас есть такие эффективные, умные помощники», - сказал Чиун. «Такой молодой дом, как ваш, нуждается в помощи.»


«Молодой дом?» Сказал Нильсон. «Имя Нильсонов известно уже шестьсот лет».


«То же самое было с Шарлеманем и другими промахами».


«И кто ты такой, чтобы быть таким назойливым?» Спросил Нильсон.


«К сожалению, ты, очевидно, самый младший в своей семье. Твоим старшим не нужно было бы спрашивать, кто такой Мастер синанджу».


«Синанджу? Ты?»


Чиун кивнул, и Нильсон рассмеялся.


«Я не могу понять твоего высокомерия», - сказал Нильсон. «Только не после того, что моя семья сделала с твоим домом в Исламабаде».


«Да, ты самый молодой», - сказал Чиун. «Потому что ты не извлек никаких уроков из истории».


«Я знаю достаточно истории, чтобы знать, что армия, которую мы поддерживали, победила армию, которую поддерживали вы», - сказал Нильсон. «И вы тоже это знаете».


«Мастера Синанджу - не пехотинцы», - сказал Чиун. «Мы были там не для того, чтобы выиграть войну. Скажи мне, что случилось с претендентом, которого ты посадил на трон?»


«Он был убит», - медленно произнес Нильсон.


«А его преемник?»


«Тоже убит».


«И на ваших уроках истории вы узнали, кто затем занял трон?»


Нильсон сделал паузу. «Человек, которого мы свергли».


«Это верно», - сказал Чиун. «И все же вы говорите, что Дом Синанджу был побежден? Выскочкой, которой всего шестьсот лет?"» Он громко рассмеялся высоким пронзительным хохотом. «Мы всегда должны так проигрывать. Мы должны были защищать императора и поддерживать его трон. Год спустя, когда мы ушли, он был все еще жив, его трон по-прежнему в безопасности. Двое его врагов встретили внезапную смерть. Чиун развел руки в стороны» как бы благословляя. «Гордость - это хорошо для дома, но она опасна для отдельных его членов. Они перестают думать и вместо этого живут гордыней, а тот, кто живет гордыней, долго не живет. Как вы узнаете ».


Нильсон улыбнулся. Его правая рука медленно вынула из кармана автоматический револьвер.


Баренга вернулся в комнату. «Все место пустое», - сказал он.


«Отлично», - сказал Нильсон, не сводя глаз с Чиуна. «Сядь и помолчи. Скажи мне, старик, откуда ты меня знаешь?»


«Дом Синанджу никогда не забывает тех, с кем сражался. Каждого мастера обучают их движениям, их особенностям. Например, вашу семью. Как это было с вашими предками, так и с вами. Прежде чем двигаться, вы сильно моргаете глазами. Прежде чем положить руку в карман, вы прочищаете горло ».


«Зачем этому учиться?"» Спросил Нильсон. «Какая тебе от этого польза?"» Теперь он целился из пистолета прямо в грудь Чиуну, через разделявшие их восемь футов ковра в гостиной.


«Ты это знаешь», Сказал Чиун. «Зачем спрашивать?»


«Хорошо. Это для того, чтобы узнать слабости своего врага. Но тогда зачем рассказывать врагу?»


Баренга сидел, прислонившись к стене, и наблюдал за разговором, вертя головой, как будто смотрел теннисный матч.


«Кто-то говорит врагу уничтожить его. Как и в случае с вами. Даже сейчас вы беспокоитесь о своей способности нажать на курок, не моргнув глазом. Это беспокойство уничтожит вас.»


«Ты очень уверен в себе, старина», - сказал Нильсон, и легкая улыбка заиграла на его лице. «Разве не такая гордость, как ты сказал, может уничтожить человека?»


Чиун выпрямился во весь рост. Он все еще был на голову ниже Ласы Нильсона. «Для кого-то другого, возможно, - сказал он, - но я Мастер синанджу. Не член семьи Нильссон.» Его презрение, четкое и безошибочное, вызвало ярость у Нильссона.


«В этом твоя трудность, старик», - сказал он. Его палец напрягся на спусковом крючке. Он попытался сосредоточиться на Чиуне, который все еще неподвижно стоял в центре зала. Но его глаза. Что бы сделали его глаза? Нильсон почувствовал, как первый укол сомнения закрадывается в его мозг. Он попытался блокировать это, но не смог. Поэтому он нажал на спусковой крючок, но в этот момент понял, что моргнул. Оба глаза были плотно закрыты - наследственное проклятие, передававшееся из поколения в поколение. Ему не нужно было видеть, чтобы понять, что его пуля промахнулась. Он слышал, как она отколола кусочек от штукатурки стены. Ему не нужно было говорить, что у него никогда не будет другого шанса выстрелить. Внезапно он почувствовал боль в животе и почувствовал, как его тело уплывает прочь. Все из-за мгновения. Если бы только он мог предупредить Ганнера.


Перед смертью Лхаса Нильсон выдохнул: «Тебе повезло, старик. Но придет кто-то другой. Кто-то лучше меня».


«Я поприветствую его с добротой и уважением», - сказал Чиун. Это были последние слова, которые Ласа Нильсон когда-либо слышал.


Это были последние слова, которые Абдул Карим Баренга когда-либо хотел услышать: «Ноги, шевелись», - крикнул он и, завывая, как флейта в полночь, подбежал к входной двери квартиры, распахнул ее и помчался по коридору.


Римо был обеспокоен. Он не нашел никаких следов Вики Стоунер. Никто ее не видел, ни таксист, ни коридорный, ни полицейский, никто. Они с Чиуном уже все испортили, и прямо сейчас он понятия не имел, где его искать. Девушка была так рассеянна, пока Римо был с ней, что он не мог вспомнить ничего из того, что она могла бы сказать, что дало бы ключ к тому, куда она могла пойти.


Потеря девушки разозлила его; незнание, где ее искать, разозлило его еще больше. Ни один из факторов на самом деле не имел никакого отношения к Абдулу Кариму Баренге, но Баренге не повезло стать тем несчастным судном, которое вызвало недовольство Римо.


Когда дверь лифта открылась на восемнадцатом этаже, Римо вышел, и его обогнал Баренга, который ворвался в лифт так, словно вел свою чернокожую освободительную армию Свободной Африки за бесплатными образцами в управление социального обеспечения.


«Успокойся», - сказал Римо. «К чему такая спешка?»


«Милашка, двигайся дальше», - сказал Баренга, который потратил все свое время в ожидании прибытия лифта, царапая когтями закрытую дверь лифта. «Мне нужно выбираться отсюда.» Он попытался вытолкнуть Римо из пустого лифта.


Окончательно разозлившись, Римо схватился за дверь лифта одной рукой и отказался двигаться. Баренга толкнул, но с таким же успехом он мог толкать основание Эмпайр Стейт Билдинг.


«Я спросил, к чему такая спешка?»


«Чувак, ты убирайся отсюда. Там сзади сумасшедший желтый человек, который собирается убить нас всех, если ты не будешь осторожен. Чувак, я должен позвать копа ».


«Почему?» - Спросил Римо, внезапно насторожившись, задаваясь вопросом, не задержались ли в этот день телешоу Чиуна.


«Потому что он только что убил человека. Ооооооо. Он просто перепрыгивает через комнату, двигает ногой, как по волшебству, и этот человек умирает. Он просто встает и умирает.


Болен


Ооооооооо. Сегодня убивают слишком много людей. Я должен найти себе полицейского ».


Его глаза дико закатились, и Римо увидел, что Баренга не согласится просто на полицейского. Полицейский, сотня полицейских, полиция штата, офис шерифа, прокурор США, ФБР и ЦРУ. Если бы они все пришли сейчас защищать Баренгу в полном боевом облачении и маршировали в сомкнутом строю, он все еще был бы в состоянии паники. Римо больше не нуждался в осложнениях в этот день. Ничто не решало осложнения быстрее, чем смерть.


«Ты сделаешь это», - сказал Римо. «Ты пойдешь за полицейским. Скажи им, что тебя послал Римо. Он отступил от дверного проема, и когда Баренга потянулся вперед, чтобы нажать на кнопку, Римо сильно ударил указательным пальцем правой руки чернокожего в ключицу. К тому времени, как Баренга упал на пол, Римо что-то напевал, деловито работая с панелью управления лифтом. Он нашел обрывы электрических кабелей и пальцами разорвал провода, чтобы в лифте ничего не работало, кроме силы тяжести. Он вылез задом из машины, просунул руку в открытую дверцу и соединил два провода вместе, затем отскочил назад. Лифт отперся сам и начал спускаться с усиливающимся свистом. Римо смотрел сквозь все еще открытую дверь вниз по шахте, пока лифт набирал скорость по пути в подвал.


Он чувствовал, как теплый воздух циркулирует вокруг задней части его шеи вслед за неуправляемым лифтом. Он продолжал наблюдать, пока не увидел и не почувствовал, что лифт рухнул на дно шахты. Его стены смялись, как будто были сделаны из печатной бумаги. Кабели соскользнули вниз и упали на крышу машины. Поднялись тяжелые облака жирной пыли.


Римо отступил назад, оживленно потирая руки. Теперь он чувствовал себя лучше. Ничто так не проясняет помутившийся разум, как небольшая борьба с интеллектуальной проблемой.


Ему было так хорошо, что он смог проигнорировать разглагольствования Чиуна о выскочке, отпрыске выскочившего дома, оскорбляющем мастера синанджу. Римо просто тихо засунул тело Ласы Нильссона в шкаф на хранение, пока не придумает способ пристыдить Чиуна и заставить его избавиться от него.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Биг Бэнг Бентон нажал кнопку, которая активировала записанную им музыкальную тему, дождался жеста звукорежиссера, означающего, что его микрофон разрядился и он выходит из эфира, затем встал и помахал двадцати пяти девушкам, которые наблюдали за его маленькой студией из-за защитного звуконепроницаемого стекла.


Он провел рукой по голове, стараясь не испортить дорогую плетеную прическу, роскошно потянулся, затем снова сделал жест. Девушки ответили радостными криками и тоже нетерпеливо замахали руками.


Бентон шагнул вперед, к стеклу, неуклюжий мужчина грушевидной формы, тяжело наступая на каблуки своих синих кубинских ботинок. Словно по сигналу, девочки, большинство из которых были подростками, побежали вперед. Они прижались лицами к стеклу, как голодные сорванцы в день благодарения, и Бентон услышал их визг, когда снова запустил пальцы в волосы. Он опустил почти черные дымчатые очки, которые носил, пока они не оказались на кончике носа, и наклонился лицом к стеклу, стараясь не прижиматься к нему всем телом, потому что это могло раздавить свернутые атласные цветы на его пурпурно-белой атласной рубашке.


Он одними губами произнес эти слова, прижавшись губами к стеклу.


«Кто хочет зайти и поговорить со старым хулиганом?»


Он услышал, как поднялся обычный визг, и откинулся назад, чтобы изучить реакцию. Двадцать пять девушек. Двадцать пять желающих. Подождите. Двадцать четыре.


Тот, кто не принимал, был рыжеволосым веснушчатым парнем с гладким, гибким телом и мужским лицом, которое было круче, чем обалденное.


Она должна была быть под кайфом, потому что выглядела скучающей, а молодым девушкам не было скучно в присутствии Big Bang Benton.


Биг Бэнг устремил на нее свой неизменный взгляд поверх темных очков, позволяя своим глазам петь ей песни о любви и разврате, поджидающих за углом.


Девушка зевнула. Она даже не потрудилась прикрыть рот рукой.


Это решило Большой взрыв. Он помахал молодому прыщавому билетеру, который стоял позади толпы девушек, а затем указал на рыжеволосую. Не говоря больше ни слова, он развернулся, вышел из студии и направился по коридору в свою гримерную. Гримерная была совершенно бесполезна для диск-жокея, который мог работать в нижнем белье. Но Биг Бэнг Бентон, который увлекся шоу-бизнесом с тех пор, как пятнадцать лет назад был Беннетом Раппелией из Батавии, штат Нью-Йорк, настоял на этом и получил его в своем новом контракте.


Тоже чертовски хорошая вещь, подумал он. Потому что, если бы радиостанция отказалась от этого, Биг Бэнг был готов уйти и привести своих последователей на любую из дюжины других радиостанций в городе, которые из кожи вон лезли, чтобы подписать с ним контракт. Когда свистел Бэнгер, станция танцевала, и для расстроенного конферансье в этом тоже была какая-то приятная музыка.


Вернувшись в студию, the teeny hoppers сочиняли музыку, которая была далеко не сладкой.


«Кем он себя возомнил, уходя вот так?"» требовательно спросил один.


«Но он улыбнулся нам. Может быть, он вернется», - сказал ее спутник.


Билетер подошел к рыжей.


«Большой Взрыв хочет тебя видеть», - сказал он, дотрагиваясь до руки девушки.


Она повернулась и посмотрела глубоко в его прыщи, ее глаза не совсем сфокусировались.


«Он действительно знает Мэггота?» спросила она сиплым голосом, как будто кончик ее языка прилип к задней части нижних зубов.


«Бандит знает всех, милая. Все они его друзья», - сказал билетер.


«Отлично», - сказала Вики Стоунер. «Надо загнать эту личинку».


Билетер наклонился вперед и прошептал ей на ухо. «Сначала ты должна отбить удар».


«Все в порядке. Сначала он. Надо загнать эту личинку».


К этому времени другие девушки поняли, что Вики была выбрана Big Bang девушкой дня, и они столпились вокруг нее, гадая, не была ли она какой-нибудь знаменитой поклонницей, которую они не узнали. Но ее лицо было им незнакомо, и после нескольких секунд осмотра они решили, что она им не ровня, что Биг Бэнгу Бентону по вкусу только его задница, и они отвернулись. Билетер взял Викки за руку и направился к двери в углу зала. У двери он обернулся и крикнул девушкам, которые были неподвижны в тот краткий застывший момент, прежде чем началась давка к выходу: «Подождите здесь, девочки. Я вернусь через несколько минут, чтобы рассказать вам несколько внутренних историй о Big Bang и других ваших любимых звездах.» Он улыбнулся, приоткрыв белесый прыщ в уголке рта, но девушки проигнорировали это и завизжали. Даже билетер на станции эйсид-рок был знаменитостью.


Билетер втолкнул Викки в дверь и повел ее по длинному, застеленному ковром коридору, украшенному инициалами станции. W-A-I-L. «Вопи с большим треском.» «В WAIL настало время большого треска.» В серии рекламных объявлений в рамках за стеклом на стенах идиотские лозунги свели гениальный поступок Маркони к наименьшему общему знаменателю. Рекламные объявления были очевидными намеками на секс, за которые с радостью ухватились подростки, желавшие смутить своих родителей, не подвергаясь сопутствующей опасности быть ответственными за сами лозунги.


Вики Стоунер позволила увлечь себя по коридору, не обращая внимания на ковер, вывески и даже прикосновения билетера, которому было трудно удержаться от ощущения дешевизны, но она сделала это из-за возможности возмездия со стороны Big Bang.


«Вот и все, милая», - сказал билетер, останавливаясь перед деревянной дверью с золотой звездой на ней. «Зажигалка внутри».


«Надо загнать эту личинку», - сказала Вики Стоунер.


Она открыла дверь и вошла внутрь. Гардеробная на самом деле представляла собой небольшую квартиру-студию с холодильником, плитой, обеденным уголком и кроватью. Биг Бэнг Бентон лежал в кровати, натянув простыню до подбородка, и смотрел на Вики поверх своих почти черных очков.


«Запри дверь, милая», - сказал он.


Вики Стоунер повернулась и нащупала кнопку блокировки, но не знала, или ей было все равно, заперта она или нет,


«Ты преданный поклонник The Old Banger, да?» - Спросил Бентон.


«Ты знаешь Мэггота?» - спросила она.


«Мэггот? Один из моих самых дорогих и близких друзей. Большой талант. Поистине звезда на небосводе музыкального мира. Да ведь буквально на днях он сказал мне, он сказал...»


«Где он?» Перебила Вики.


«Он в городе», - сказал Бентон. «Но зачем о нем беспокоиться. Мы говорим о тебе и обо мне, старом Бандите».


«Надо загнать эту личинку», - сказала Вики.


«Путь к его постели лежит через мою», - сказал Бентон.


Вики кивнула и начала снимать одежду. Почти в мгновение ока она была раздета и забралась под одеяло, где плюхнулась на раздутый, как у свиньи, живот Бентона.


После того, как все закончилось, Big Bang решили, что девушке было бы полезно узнать ее немного лучше. Возможно, проявите к ней немного интереса и дайте ей понять, что большие звезды, в конце концов, были просто людьми. Итак, он поговорил с ней о своих надеждах и потребностях, своих разочарованиях и чувстве выполненного долга за то, что привнес немного счастья в жизнь молодой Америки с помощью хороших чистых развлечений.


Прежде чем он смог обнаружить, что Викки храпит, зазвонил телефон рядом с кроватью.


Он поколебался, прежде чем протянуть руку к телефону. Но с облегчением узнал, что звонила не его букмекерская контора, а отдел рекламы радиостанции. Он должен был встретиться с Мэгготом позже сегодня в гостиничном номере Мэггота, чтобы подарить ему золотую пластинку с миллионными продажами


Последний и величайший хит Maggot «Mugga-Mugga Blink Blank».


«Мэггот сказал "да"?» - Спросил Биг Бэнг.


«С ним все решено», - сказал специалист по рекламе.


«Надо трахнуть эту личинку», - пробормотала Викки во сне, услышав волшебное имя.


«Хорошо», - сказал Бентон. «Когда и где?» Он повторил ответ. «Отель Карлтон". Пять тридцать. Понял».


Он повесил трубку и потянулся к Вики, когда телефон зазвонил снова.


Не было никаких сомнений в том, кто звонил на этот раз. Биг Бэнг тяжело вздохнул, поднял трубку и выпрямился в кровати, чтобы послушать, чтобы его неуважительная сутулость как-нибудь не проявилась по телефону.


«Да, Фрэнки, да. Я понимаю.» Он попробовал хихикнуть для размаха, чтобы разрядить напряжение. Он почувствовал, как Викки Стоунер зашевелилась, и протянул к ней руку, но она увернулась, встала с кровати и начала одеваться. Он махнул ей, чтобы она не уходила, пока слушал Фрэнки. Он подмигнул Вики. «Фрэнки, ты звонишь в самое неподходящее время. Я сейчас в ударе с этой милой маленькой рыжеволосой поклонницей по имени Вики и … Я не знаю. Подожди минутку, я спрошу. Привет, Вики. Как твоя фамилия?»


«Стоунер».


«Я знаю, что ты под кайфом. Как твоя фамилия?»


«Надо загнать эту личинку», - сказала Вики и открыла дверь.


Когда дверь за ней закрылась, Бентон сказал: «Я не знаю. Все, что она сказала, это то, что она была под кайфом.» Пауза. «Я не знаю. Может быть, она сказала »Под кайфом"".


Затем Биг Бэнг слушал, слушал то, что у него только что было в гримерке, слушал, чего она стоила, внимательно слушал о том, как некоторая информация о Вики Стоунер может не только погасить его карточные долги, но и обеспечить ему жизнь, слушал достаточно внимательно, чтобы, повесив трубку, выбежать голым в коридор, оглядываясь по сторонам, но Вики нигде не было видно. Только группа приезжих девочек-скаутов из Керни, штат Нью-Джерси, все они, казалось, были в восторге от вида обнаженного Биг Бэнг, но лидер скаутов которых посчитал это зрелище непристойным и отправился жаловаться руководству радиостанции.


К тому времени Вики была уже на улице. Что-то в ее сознании подсказывало ей, что Мэггот был в отеле Carlton, но она не знала, как узнала. Должно быть, это была очень хорошая таблетка. Секрет всех знаний. Лучше жить с помощью химии.


Пошатываясь, но решительно, она направилась в центр города, где, как она знала, находился "Карлтон".


Вернувшись в студию, Биг Бэнг вернулся в свою гримерную и поднял телефонную трубку. Он дал оператору коммутатора набрать номер, и когда раздался звонок и ему ответили, он сказал: «Это Бандит. Позвольте мне поговорить с Мэгготом».


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Кэлвин Кэдуолладер положил трубку с чувством раздражения, охватившим все его существо, да, его внутреннее существо, вплоть до самой глубины души. Это привело его в восторг. Он пообещал себе, что опишет своему психотерапевту в мельчайших подробностях гнев и раздражение, которые он испытывал, любопытная теория заключалась в том, что после раздражения, если выскажешься, раздражения на самом деле не существовало.


Но сейчас было раздражение. «Если ты увидишь рыжеволосую поклонницу по имени Вики Стоунер, забери ее. Это важно».


Подобные вещи могли быть важны для Big Bang Benton, но Кэлвин Кэдуолладер знал лучше.


Он прикоснулся пальцами к рукавам своего парчового халата, затем любовно провел пальцами по свежевымытым светлым волосам, снова вытер их о рукава и вернулся в столовую своего восьмикомнатного номера. "Уотт Стрит Джорнал" была открыта для котировок акций, и Кэлвин Кэдуолладер, прежде чем его прервали, проверял, как у него дела.


У него действительно все шло очень хорошо. Это был один аспект в пользу того, чтобы быть Мэгготом. Но, с другой стороны, были головные боли, давление и чувство потерянной идентичности. Это тоже было из-за того, что я был Личинкой.


Психиатр сказал ему, что это нормально для человека, ведущего двойную жизнь, и Кэлвин Кэдуолладер поверил ему, потому что он был единственным человеком во всем мире, который любил Кэлвина Кэдуолладера таким, какой он есть, и не только потому, что семь ночей в неделю и несколько дней Кэлвин Кэдуолладер надевал ужасную одежду и отвратительный макияж и украшал себя, как мясная лавка, чтобы появляться на публике в образе Мэггота, лидера "Мертвечинных вшей".


Мэггот надел свои белые хлопчатобумажные перчатки и затем снова начал водить пальцем по колонкам цен закрытия акций. Время от времени он записывал число в светло-зеленом блокноте рядом с собой, а затем погружался в поток высокоскоростных вычислений - предмет, в котором его научили преуспевать, когда он поступил в политехнический институт Ренсселера. Там же он впервые взял в руки гитару и заставил себя научиться играть на ней, надеясь, что это поможет ему преодолеть сокрушительную застенчивость, которая была с тех пор, как он впервые осознал, что его разъезжающие по миру родители ненавидят его и желают ему смерти.


Maggot и the Dead Meat Lice начинались как шутка, пародия, номер из одной песни в варьете RPI. Но кто-то в аудитории знал кого-то, кто знал кого-то еще, и прежде чем вы успели сказать «разбитая барабанная перепонка», Maggot и the Dead Meat Lice подписали контракт на запись.


Последовали слава, богатство и шизофрения. Теперь Кэлвин Кэдуолладер считал и Кэлвина Кэдуолладера, и Мэггота двумя отдельными личностями. Он больше всего предпочитал Кэлвина Кэдуолладера. И все же временами Мэггота было приятно иметь рядом, потому что его музыка сделала его очень богатым, и его не волновало, что Кэлвин Кэдуолладер делал с деньгами.


Кэдуолладер инвестировал их мудро и хорошо, специализируясь на нефтяных и минеральных акциях, но специально исключив ряд компаний, полностью или частично принадлежавших его отцу. Он надеялся, что все они разорились, и, хотя это стоило бы ему сотен тысяч, он часто писал письма в Конгресс, призывая отменить пособие на истощение запасов нефти, на котором было построено состояние его отца.


Закончив утренние вычисления, Мэггот встал из-за стола и подошел к небольшому холодильнику типа бара в углу комнаты. Он достал шесть баночек с таблетками, открыл их и начал пересчитывать на чистое блюдце, которое достал из шкафа.


Шесть витаминов Es, восемь Cs, два мультивитамина, четыре капсулы витамина B-12, набор таблеток из зародышей пшеницы и плодов шиповника, а также таблетки с высоким содержанием белка.


Он плотно закрыл бутылки и вернул их в холодильник. Затем он снял перчатки, чтобы ни одна ворсинка не попала на таблетки, и начал запивать их одну за другой, без воды, что является высшим признаком мастерства для выскребателя таблеток.


Его рост составлял пять футов одиннадцать дюймов, вес - 155 г., и он считал, что благодаря таблеткам частота пульса в состоянии покоя составила пятьдесят восемь. Он не курил и не пил; он никогда не употреблял наркотики; и он ходил в епископальную церковь каждое воскресенье, подвиг, упрощенный тем фактом, что без его Отвратительного грима и устрашающего парика, а также без бараньих отбивных, свисающих с груди, никто, вероятно, не узнал бы в этом высоком худом ОСЕ певца, которого журнал Time назвал «выгребной ямой декаданса".»


Мэггот направился к передней части номера, где трое Дохлых Мясных Вшей делили комнаты и, вероятно, играли в карты, когда в дверь робко позвонили один раз.


Он огляделся в поисках слуги, никого не увидел, и поскольку терпеть не мог звонить в дверь или по телефону, он взял свои белые перчатки, надел их обратно и открыл дверь.


Там стояла стройная рыжеволосая девушка. Она мечтательно посмотрела на него и тихо заговорила.


«Ты Мэггот, не так ли?»


«Да, но не трогай», - сказал Кэдуолладер, который превыше всего верил в правду.


«Я не хочу прикасаться», - сказала Вики Стоунер. «Давай потанцуем», - сказала она и упала, шлепнувшись на пол. Кэдуолладер, у которого едва был шанс отпрянуть и убраться с ее пути, чтобы ее падающее тело не коснулось его, начал кричать, чтобы пришли Вши и позаботились о ней.


«Помогите. Странная женщина. Справка. Приезжай скорее.» Мэггот снова прокричал те же слова, затем повернулся и побежал к холодильнику за таблетками кальция, которые, как его заверили, будут полезны для его нервов.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


"Лендровер" ехал всю ночь, весь бензин из запасного десятигаллонового бака в кузове был израсходован, и теперь, когда машина поднялась на холм и утреннее солнце резануло по глазам водителя, он понял, насколько устал.


Стрелок Нильссон съехал на обочину узкой, усыпанной камнями грунтовой дороги. Он выпрыгнул из открытого "ровера" и подошел к ближайшему дереву, где носовым платком стер утреннюю росу с низко свисающих листьев и тщательно вымыл лицо и глаза. Ощущение прохлады длилось всего несколько секунд, прежде чем платок стал влажным, горячим и вспотевшим, но Нильсон снова промокнул им лицо, а затем почувствовал себя лучше.


Лхасе потребовалось некоторое время, чтобы заинтересовать его проектом, но теперь Ганнер Нильссон был полностью привержен выполнению контракта на миллион долларов по "девушке". Миллион долларов. Это могло бы построить ему настоящую больницу. На это можно было бы купить ему настоящие медицинские принадлежности и хирургическое оборудование, вместо того, чем он сейчас пользуется. Миллион долларов мог придать смысл его жизни, а он был в том возрасте, когда смысл - это все, что осталось в его жизни.


Он и Лхаса были последними из Нильсонов. Больше их не будет. Никто не продолжит фамилию семьи или ее кислую традицию, но что может быть лучшим способом покончить с этим, чем финальный акт убийства, который был бы данью уважения жизни, человечности, исцелению?


Цель оправдывала средства, по крайней мере в этом случае, точно так же, как цель оправдывала средства двенадцать лет назад, когда он оперировал Лхасу по поводу аппендицита и, пока младший брат был в отключке, сделал ему вазэктомию, которая гарантировала исчезновение убийц Нильссона.


Как старший, Ганнер был хранителем традиции, и он решил, что традицию не стоит поддерживать. За исключением этого одного контракта. Несмотря на всю пользу, которую это могло принести.


Стрелок Нильссон забрался обратно в "ровер", больше не боясь заснуть за рулем, и проехал три мили по крутому склону горы до маленькой прибрежной деревушки, в которой было все необходимое для жизни, включая телефон в доме британского полевого офицера.


Лхаса должен был передать по телефону сообщение оперативному сотруднику, которое должно было прибыть к настоящему времени. Это имело значение - быть миллионером-медицинским миссионером или нищим сверхобразованным чудаком, пытающимся принести исцеление местным жителям, которые не были готовы к исцелению, не включающему маску, танец и песню.


Полевой лейтенант Пепперидж Барнс был дома, когда приехал доктор Ганнер Нильсон; он был откровенно рад видеть старика. Он часто беспокоился о добром, безобидном джентльмене, оставшемся наедине там, в горах, с этими безумными дикарями, и он собирался подъехать, чтобы повидаться с ним.


Нет, не было никакого сообщения для доктора Нильссона. Было ли это что-нибудь важное? О, просто сообщение от его брата в отпуске? Ну, конечно, не стесняйтесь пользоваться телефоном. Лейтенант Барнс собирался пойти в свой кабинет, чтобы посмотреть, какое зло умственно отсталые жители этой умственно отсталой страны совершили над Ее Величеством ночью. Возможно, когда доктор Нильсон завершит свой разговор и отдохнет, он заедет к лейтенанту. Кабинет Барнса, и они вдвоем сыграют партию в шахматы?


После ухода Барнса Ганнер Нильссон еще долго сидел, глядя на телефон, наполовину ожидая, что он зазвонит. Он не считал возможным, что "Лхаса" потерпел неудачу. В конце концов, он был нильссоном с инстинктами Нильссона, и Ганнер сказал ему, как это сделать, и Нильссоны не подвели. Тем не менее, он уже должен был позвонить.


Ганнер ждал, но по прошествии часа он начал трудоемкий процесс набора номера, о котором ему сказал Лхаса в Швейцарии.


Он просидел еще час с телефоном в руке, уставившись на свою руку, испытывая удовлетворение от осознания того, что она старая и загорелая и по собственной воле сложила оружие, которое на протяжении шестисот лет было наследием семьи Нильссон, от отца к сыну, из поколения в поколение, из века в век.


Больше никаких убийств. Только это у Лхасы, и больше ничего.


Он почувствовал, как телефон завибрировал в ее руке, и поднес его к уху.


«У нас есть ваш номер в Швейцарии», - сказал женский голос.


«Спасибо», - сказал он.


«Продолжай», - сказала она.


«Привет», - произнес мужской голос.


«Я звоню в связи с определенными денежными выплатами, причитающимися некоему мистеру Нильссону за выполнение определенной услуги», - сказал Ганнер.


Последовала пауза, затем голос спросил: «Кто это?»


«Меня зовут доктор Ганнер Нильссон. Я брат Ласы Нильссона».


«О, я понимаю. доктор Нильссон, мне жаль, что приходится вам это говорить. Оплата по этому контракту произведена не будет».


Рука стрелка Нильссона крепче сжала телефонную трубку. «Почему?»


«Контракт не был заключен.»


«Понятно», - медленно произнес Нильсон. «Ты что-нибудь слышал из Лхасы?»


«Еще раз прошу прощения, доктор. Я ничего о нем не слышал. Однако я слышал о нем. Боюсь, что вашего брата постигла безвременная кончина».


Нильсон сильно моргнул. Он поймал себя на том, что делает это, и отреагировал, широко открыв глаза.


«Понятно», - снова сказал он. «У вас есть какие-нибудь подробности по этому вопросу?»


«Да. Но я не в состоянии обсуждать их по телефону».


«Конечно, я понимаю», - сказал. Он откашлялся. «Я поговорю с тобой снова через несколько дней. Но сейчас есть кое-что, что ты должен сделать.» Он снова откашлялся.


«Что это такое?»


«Расторгни контракт. Я выполню его сам. Без вмешательства.»


«Ты уверен, что хочешь это сделать?»


«Закрываем контракт», - сказал Нильссон и повесил трубку, не попрощавшись. Его старая и загорелая рука легла на телефонную трубку. Он снова поднял трубку. Он плавно лег в его ладонь и был прохладным на ощупь, просто, как он понял, как рукоятка револьвера.


Он сидел там, ощущая тепло воображаемого револьвера в своей руке, думая обо всех детях, которые могли бы быть в Лхасе и которые могли бы получить плату от мира, убившего их отца. Но у Лхасы никогда не было таких детей. Ганнер позаботился об этом.


Так что же осталось?


Ганнер сжал телефонную трубку, медленно поднял ее и держал на расстоянии вытянутой руки, нацелив наушник в точку у дальней стены. Указательным пальцем он сжал. На мгновение ему захотелось моргнуть, но он подавил это. Как быстро вернулись старые привычки. Он прочистил горло, когда его палец сильно нажал на середину трубки. Он улыбнулся этому звуку.


Лхасе не понадобились бы дети, чтобы отомстить за него.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


«Это верно», - сказал Римо. «Мы потеряли девушку».


Он услышал, как Смит поперхнулся на другом конце провода.


«Надеюсь, ничего излечимого», - сказал Римо.


«Не беспокойся об этом», - сказал Смит. «У тебя есть какие-нибудь зацепки по поводу девушки?»


«Может быть», - сказал Римо. «Есть какая-то штука под названием Maggot, которая, по-видимому, является певицей. Она искала его. Думаю, я мог бы найти ее там».


«Крайне важно сохранить ей жизнь».


«Верно», - сказал Римо.


«И есть новые осложнения.»


«В отличие от старых осложнений?»


«Лхаса Нильсон, с которым ты столкнулся?»


«Да».


«Он делает это международным. Международный контракт».


«Не имеет значения», - сказал Римо.


«Может быть, так оно и есть», - сказал Смит. «Семья Нильссон - это нечто особенное».


«В каком смысле?»


«Они были в этом бизнесе шестьсот лет».


«Этот бизнес" убивает?»


«Их репутация говорит о том, что они никогда не терпели неудачу», - сказал Смит.


«У меня в запасе есть один стифф, который испортил их альбом», - сказал Римо.


«Вот что меня беспокоит», - сказал Смит. «Я просто не могу поверить, что на этом все закончится».


«А я говорил тебе, что это не имеет значения. Одна страна, сто стран. Один Нильсон, сто Нильсонов. Все равно. Если мы найдем девушку, она в безопасности».


«Ты действительно такой высокомерный?» - Спросил Смит.


«Послушай», - раздраженно сказал Римо. «Ты беспокоишься обо всех Нильсонах. Волнуйся о них сколько хочешь. Ты действительно веришь, что между ними и Домом Синанджу есть какое-то сравнение?»


«Они высоко ценятся».


«Иди посмотри в моем шкафу. Посмотри, что это даст для твоего высокого уважения».


«Я всего лишь предлагаю тебе быть реалистом и осторожным. Тебе противостоят очень хорошие люди, и ты говоришь как Чиун. Следующее, что я помню, это то, что ты несешь мне какую-то чушь о величии, ценности и чуде Дома Синанджу».


«Знаешь, - сказал Римо, - ты не заслуживаешь того, что получаешь. Ты заслуживаешь какого-нибудь деспотичного пуговичного агента, которому нужны два помощника, чтобы прочесть имя жертвы».


«Просто не будь таким, как Чиун».


«Я не буду. Но не ожидайте, что гора будет дрожать от дуновения ветра».


Он повесил трубку, чувствуя напряжение, испытывая отвращение к неуверенности Смита. Он поднял глаза и увидел, что Чиун смотрит на него с другого конца комнаты с легкой улыбкой на лице.


«Чему ты ухмыляешься?» - Спросил Римо.


«Ты знаешь, что бывают моменты, когда я действительно думаю, что ты еще можешь чего-то добиться?» - Спросил Чиун.


«Не увлекайся», - сказал Римо. «Пойдем, мы собираемся кое-кого навестить».


«Могу я спросить, кто?»


«Я надеялся, что ты придешь», - сказал Римо. «Мы собираемся посмотреть »Мэггот" и "Мертвые мясные вши".


«Только в Америке мне могло так повезти», - сказал Чиун.


Вики Стоунер высунула язык и долго лизала блестящий красный, полупрозрачный леденец на палочке. Его держала в правой руке Дохлая мясная вошь номер один, которая сидела на краю кровати Вики.


«Прямо как снова стать ребенком, чувак», - сказала она.


«Так даже лучше», - сказал он. «Это не просто леденцы».


«Нет?»


«Нет. Я покупаю их особенными.» Он наклонился вперед и прошептал: «Из Дома Небесного хэша».


«Это стервозно, чувак. Стервозно».


«Сладости для сладких.»


«Отлично, номер один. Ты это просто выдумал?»


«Не-а. Я читал это однажды в стихотворении».


«Круто», - сказала она. «Почему бы тебе не залезть сюда со мной?»


«Думал, ты никогда не спросишь».


Вошь номер один была одета только в дашики длиной до бедер, которые он быстро снял, прежде чем скользнуть под простыню к Вики. Он все еще держал леденец в правой руке.


«Знаешь, я собираюсь трахнуть эту личинку», - сказала она ему на ухо.


«Забудь об этом, Вики. Личинки не будут размножаться. Микробы или что-то в этом роде».


«У него получится. Я просто должен выяснить, как».


«Эй, помнишь меня? Я тот парень, который снова собрал вас вместе, когда ты забрел сюда с разбитой головой. Это я прогнал того толстозадого диск-жокея, сказав ему, что вы расстаетесь. Помнишь меня?»


«Я никогда не забываю об одолжении, номер один, но я должен загнать эту личинку. Эй, который час?»


Он протянул ей леденец и посмотрел на часы. «Шесть часов», - сказал он.


«Нет, не в тот раз. Время в день недели?»


«О, это как среда или что-то в этом роде».


«Ну, ты просто останься здесь и подожди меня минутку», - сказала она и положила леденец на черные вьющиеся волосы у него на груди. «Сначала я должна позвонить».


«Я доволен тем, что вы рассказали доктору Смиту», - сказал Чиун.


«Я не могу понять, как он расстраивается из-за кого-то, о ком никто никогда не слышал».


«Вы не должны игнорировать его тревоги. Иногда трудно иметь дело с новым домом. У них нет традиций, и поэтому они не связаны обычаями».


«Ну, я не собираюсь беспокоиться о них. О чем я беспокоюсь, так это о том, чтобы найти девушку. Знаешь, это странно. У людей, которые пытаются ее убить, похоже, никогда не возникает проблем с ее поиском ».


«Может быть, она настроена на звук», - сказал Чиун. «Я понимаю, что именно так ваша страна поступает с важными людьми».


«Как мы можем защитить ее, когда мы не знаем, где она?»


«Однажды это случилось с другим мастером синанджу, но все закончилось хорошо», - сказал Чиун.


«Как?» Подозрительно спросил Римо.


«Мастер был нанят, чтобы защищать кого-то. Он не знал о местонахождении этого кого-то, но убийца знал».


«Итак, что произошло?»


Чиун пожал плечами. «Чего и следовало ожидать. Убийца убил этого человека».


«Тогда как ты можешь говорить, что все получилось хорошо?»


«Это. произошло. Это была вина императора, который нанял Мастера. Никто не винил Дом Синанджу, и Мастеру все равно заплатили. Так что ты можешь успокоиться. Никто не будет винить нас, если с девушкой что-то случится. И нам заплатят ».


Римо удивленно покачал головой.


« Прежде чем мы уйдем, » сказал Чиун, « мы должны похоронить Ласу Нильссона надлежащим образом. Он член Дома.


«И что?»


Чиун взорвался, бормоча что-то по-корейски. «Итак?» - сказал он по-английски. «Итак, он член Дома, представитель нашей профессии. Он должен быть похоронен по ритуалу. Я понимаю, что у людей из этой части мира есть определенный способ избавляться от своих воинов ».


Римо задумался, вспомнил фильм «Красивый жест" и сказал: "Похороны у костра».


«Правильно», - сказал Чиун. «Пожалуйста, позаботься об этом».


«Как?» Спросил Римо. «Позвонить в наше дружелюбное похоронное бюро по соседству?»


«Я уверен, что для того, кто понимает секреты синанджу, это не составило бы труда. Пожалуйста, позаботься об этом», - сказал Чиун.


Он ушел, а Римо позади него бормотал: «Пожалуйста, позаботься об этом, пожалуйста, позаботься об этом», - себе под нос.


Он наблюдал, как Чиун прошел в спальню, где хранились его дорожные сундуки, затем подошел к шкафу и вытащил зеленый пластиковый пакет для мусора, в котором лежал Ласса Нильсон.


Он взвалил его на плечо и вынес в коридор, все время раздраженно бормоча что-то себе под нос. Это был Гэри Купер из "Beau Geste". Но кто был тем братом, у которого были похороны викингов? Ну, неважно. Это были похороны огнем? Но у него возникло подозрение, что было что-то еще.


Что это было?


Римо посмотрел в обе стороны коридора, затем повернул направо. Пройдя половину коридора, он нашел то, что искал, - большой мусоросжигательный желоб, используемый работниками отеля для сброса отходов.


Что это было? Что это сделал Гэри Купер? Это было больше, чем просто похороны на костре.


Римо левой рукой распахнул дверцу мусоропровода и движением правого плеча закинул сумку на дверцу. Он был готов столкнуть его в мусоропровод, когда свирепый тявкающий звук пронзил его уши, и он почувствовал уколы игл в правую лодыжку. Римо посмотрел вниз. Померанский шпиц в ошейнике, украшенном драгоценными камнями, огрызался на него. Вот и все, подумал он. Собака. Собака должна сопровождать труп на похоронах викингов.


Откуда-то из-за угла он услышал громовой женский голос, кричащий: «Бабблз. Где ты, Бабблз? Иди к маме».


Но тем временем Бабблз проделывал номер на правой лодыжке Римо.


Римо стащил мусорный пакет с Ласой Нильссоном в мусоропровод. Он услышал, как он зашипел, проскользнув через металлический цилиндр, затем со свистом выпал на свободу и, наконец, глухо ударился о подвал.


Журавль-кликун, который искал пузырьки, приближался. Римо мог это сказать, потому что ее голос изменился с рева на рев.


Он наклонился, схватил пушистый комочек меха за украшенный драгоценными камнями воротник и протянул руку к мусоропроводу.


«О, вот ты где», - раздался рев. Римо оглянулся и увидел великолепно одетую женщину в черном платье, топающую к нему.


Она выдернула пузырьки из его руки, повернулась и ушла, не поблагодарив, бормоча ласковые слова собаке.


Ну что ж, подумал Римо. Идея - это то, что в любом случае имеет значение. На самом деле Лхасе не нужна была собака, чтобы идти с ним.


Вернувшись в комнату, он столкнулся с Чиуном, выходящим из спальни, сменившим свою мантию с церемониально-синего на церемониально-зеленый.


«Все готово», - сказал Римо. «Похороны викингов закончены».


Чиун поднял бровь. «Будут ли довольны его предки?»


«Ага», - сказал Римо, наилучшим образом подражая Гэри Куперу.


«Хорошо», - сказал Чиун с улыбкой. «Нужно помнить традиции. Прах к праху. Пыль к пыли».


«И мусор к мусору», - пробормотал Римо, затем громко сказал: «Он на пути в Валгаллу».


«Валгалла»?"


«Да, это киоск с гамбургерами в Уайт-Плейнс. Пошли, нам нужно найти Вики Стоунер».


«Должны ли мы подойти к этому Червю, чтобы сделать это?» - Спросил Чиун.


«Конечно. Самое время вам увидеть полезную и насыщенную сторону американской жизни. Мы собираемся расширить ваши горизонты.»


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Таблетки, в которых лопаются личинки. Желтый С. Янтарный Е. Розовый В12.


«Она должна уйти», - сказал он. На нем был белый хлопковый халат и белые перчатки. Хирургическая маска свободно висела у него на шее, в ее использовании не было необходимости, пока Вошь номер один, Номер Два и номер Три держались от него на почтительном расстоянии, что они сейчас и делали, сидя по другую сторону обеденного стола.


«Но, Мэггот, с ней все в порядке», - сказала Вошь номер один.


«Одна поклонница такая же, как другая поклонница», - сказал Мэггот. «Чем она отличается, кроме того, что все свое время проводит на телефоне?»


«Во-первых, она умна. Во-вторых, она действительно не понимает по-нашему. В-третьих, если мы верим этой толстозадой восковой прядильщице, кто-то пытается ее убить ».


«Что ж, позволь им», - сказал Мэггот. «Я не хочу, чтобы меня случайно убили. Послушай, у нас два концерта за городом, а затем большой фестиваль в Дарлингтоне. Нам просто не нужна головная боль ».


«Я предлагаю проголосовать за это», - сказал Вошь номер один из мертвецов, который видел, как Вошь Два и Вошь Три крались из комнаты Вики в разных случаях.


«Отлично», - сказал Мэггот. «Обычные правила. Я голосую за то, чтобы она ушла.»


«И я голосую за то, чтобы она осталась», - сказал Вошь Один. Он посмотрел на Второго и Третьего. Они беспокойно заерзали на своих стульях под его взглядом и пронзительным взглядом Мэггота. Мэггот взял полоску моркови и сунул ее в рот. «Голосуйте», - скомандовал он.


«Она остается», - сказал Второй. «То же самое», - сказал Третий.


«Еще одна ничья, Мэггот», - сказал Вошь Один. «Мы против тебя. Она остается».


Мэггот сердито откусил еще кусочек моркови. «Хорошо», - сказал он. «Пока она остается. Но держи ее подальше от моего поля зрения. И подготовь ее, потому что нам сейчас нужно уезжать в Питтсбург ».


«Она уже собрала вещи», - сказал один.


Абдула Харима Баренгу поддерживали в живых трубки. Они были у него в носу, на руках, по всему телу, объяснил врач-ординатор больницы "Цветочная лужайка" консультирующему хирургу, который только что прибыл из Африки.


«Серьезные внутренние повреждения, доктор Нильссон», - сказал он. «Все, что мы можем сделать, это попытаться сохранить ему жизнь тем или иным способом. Лекарства уменьшают боль, но у него нет шансов. Он не прожил бы и пяти минут без здешних устройств жизнеобеспечения.» Он говорил, стоя у кровати Баренги, обращая на раненого не больше внимания, чем на еженощный отчет его жены о проступках сына в детском саду.


«Я понимаю», - сказал доктор Гуннер Нильссон. «Тем не менее, я был бы признателен за возможность осмотреть его наедине, если позволите».


«Конечно, доктор», - сказал главный врач. «Если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните в звонок над кроватью. Медсестра поможет вам.»


«Спасибо», - сказал Нильсон. Он снял пиджак от своего синего костюма и медленно закатал рукава рубашки, теряя время, пока другой врач заменял карту пациента, производил формальную проверку систем жизнеобеспечения, а затем, наконец, покинул палату.


Нильсон проводил его до двери, запер за ним дверь, затем вернулся к кровати Баренги и задвинул складную ширму, чтобы скрыть пациента от посторонних глаз через стеклянную дверь.


Баренга крепко спал, накачанный сильными успокоительными. Нильсон открыл свой врачебный саквояж, отодвинул в сторону лежавший в нем револьвер 38-го калибра и рылся в нем, пока не нашел ампулу, которую искал. Он открутил горлышко крошечного стеклянного флакона, перелил его содержимое в шприц для подкожных инъекций, вытащил трубку из руки Баренги и грубо воткнул шприц для подкожных инъекций в светло-коричневую кожу с внутренней стороны левого локтя Баренги.


В течение шестидесяти секунд Баренга начал шевелиться, поскольку надпочечники боролись с успокоительными за контроль над его телом и начали побеждать.


Он широко открыл глаза, в каком-то исступлении, когда незамкнутая боль сопровождала сознание. Его взгляд безумно блуждал по комнате, наконец, сосредоточившись, без узнавания или понимания, на Нильсоне.


Нильсон наклонился ближе к кровати. Его голос был резким гортанным шепотом.


«Что случилось с Ласой Нильссоном?» спросил он.


«Кто он?»


«Высокий мужчина со светлыми волосами. Он искал девушку».


«Старик. Его убил старина гук. Ужасно».


«Что такое чудак?»


«Гук. Желтый человек. Желтый».


«Как звали желтого человека?»


«Не знаю».


«Был ли там кто-нибудь еще?»


«Человек, который достал меня. Белый умник. Он друг гука».


«У тебя есть его имя?»


«Римо».


«Первый или последний?»


«Не знаю. Он просто сказал »Римо".


«Хммм. Римо. И пожилой азиат. Азиат убил Лхасу?»


«Да».


«С пистолетом?»


«Своей ногой, чувак. У Лхасы был пистолет».


«Где это произошло?»


«Комната 182 И.Уолдорф».


«Была ли там девушка? Вики Стоунер?»


«Когда мы добрались туда, ее уже не было. Гук защищал ее».


Голос Баренги звучал теперь медленнее и слабее, его тело слабело, в то время как внутри бушевала борьба между обезболивающими успокоительными и усиливающим боль адреналином.


«Спасибо», - сказал доктор Ганнер Нильссон. Он вставил трубку на место в руке Баренги. Из своей сумки он выудил еще две ампулы адреналина и снова наполнил шприц. Покончив с этим, он с силой воткнул иглу в кожистую подошву левой ноги Баренги и ввел смертельную передозировку в его организм.


«Это заставит тебя уснуть. Приятных сновидений».


Баренга дернулся, когда адреналин взял верх над успокоительным. Его глаза дико закатились; рот попытался шевельнуться; затем голова безвольно упала набок.


Нильсон отдернул занавеску, подошел к двери, отпер ее и вышел.


Комната 1821, Уолдорф. Что ж, этого было немного, но этого было бы достаточно. По крайней мере, для последнего из Нильссонов.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Винтовой самолет приземлился в аэропорту Питтсбурга под небольшим дождем, и стюардесса решила, что мужчина в кресле четвертого прохода слева просто груб. Но так часто бывало с иностранцами.


Он просто сидел там. Он проигнорировал ее, когда она спросила, не хочет ли он чего-нибудь. Он проигнорировал ее, когда она принесла поднос с напитками. Он проигнорировал ее, когда она спросила, может ли она принести ему журнал. Он просто сидел, прижимая к груди свой черный кожаный докторский саквояж, и пристально смотрел в окно.


И когда самолет приземлился, почему он только что проигнорировал знак, требующий, чтобы ремни безопасности оставались пристегнутыми, и он двигался к выходной двери, прежде чем самолет остановился. Она начала говорить ему, чтобы он возвращался на свое место, но он посмотрел на нее таким странным образом, что она решила ничего не говорить. И потом, она была слишком занята, удерживая других пассажиров на их местах, чтобы беспокоиться об этом.


Стрелок Нильссон был сбит первым. Он спустился по трапу самолета, как сам бог Тор, уверенный в том, куда он направляется, уверенный в том, что он делает, уверенный так, как он не был уверен в своей медицинской работе годами.


В течение тридцати пяти лет он мысленно был доктором Нильсоном. Но теперь он чувствовал себя всего лишь Ганнером Нильссоном, последним выжившим членом семьи Нильссонов, и это принесло ему новое чувство ответственности. Титулы приходят и уходят; жизненные позиции меняются к лучшему или к худшему; но традиция есть традиция. Это укоренено в крови, и хотя это может быть скрыто или даже подавлено, приходит день, и это проявляется сильнее, потому что он отдохнул. Он был дураком, думая о строительстве больниц. Как акт покаяния за что? За тот факт, что его семья на протяжении шестисот лет была лучшей в том, что они делали? Это не требовало ни от кого раскаяния. Теперь он был рад, что знал это. Это вывело убийство убийц из Лхасы из сферы мести и сделало его профессиональным, актом ритуальной церемонии.


Дождь лил сильнее, когда он остановил такси перед аэропортом и сказал водителю отвезти его в театр "Мечеть" в стареющем сердце старого города.


Он прижался лицом к освещенному стеклу, пока такси мчалось по улицам, дренажные системы которых, очевидно, были спроектированы так, чтобы отводить стоки от сильной весенней росы. Питтсбург был уродлив, но, размышлял он, такими же были и все американские города. Как утверждали радикалы, неправда, что Америка изобрела трущобы, но она подняла их до уровня формы искусства.


Из-за дождя было плохо видно, но даже стук поршней автомобиля, щелканье клапанов и урчание глушителя не смогли перекрыть шум, когда такси остановилось возле театра "Мечеть".


Тротуар и улица были почти заполнены девочками-подростками. Полицейские с мрачными лицами в темно-синей форме, желтых дождевиках и белых касках стояли перед театром, выполняя работу билетеров за счет налогоплательщиков, пытаясь удержать обезумевших подростков в очередях за билетами. Мокрая улица блестела в свете мигающих огней над головой от рекламного плаката: «СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. ТОЛЬКО НА ОДНУ НОЧЬ. ЛИЧИНКА И ВШИ ИЗ МЕРТВОГО МЯСА».


«Эй, это кто-то», - крикнула одна девушка, когда такси Нильссона остановилось на улице, прямо перед основной толпой подростков.


Головы повернулись в сторону его такси.


«Нет, это никто», - сказала другая девушка.


«Конечно, это так. У него есть такси, не так ли?»


«Любой может взять такси».


Нильсон вышел из такси, расплатившись с водителем и оставив ему двадцать центов на чай, что, по его мнению, было уместно. Его встретили две девушки. Он поднял воротник на шее.


«Ты прав», - сказала первая девушка. «Это никто.» Девушки с отвращением отвернулись, дождевая вода стекала по их блестящим ненакрашенным лицам.


Прежде чем двинуться с места, Нильсон быстро огляделся. Полиция была слишком занята, чтобы заметить его. Хорошо. Он повернулся спиной к театру и быстро зашагал прочь. Ему нужно было подумать. Он сунул докторскую сумку под мышку, чтобы защитить ее драгоценное содержимое рукой и плечом, и пошел по тротуару, его ботинки с рифленой подошвой хлюпали по редким ровным участкам потрескавшегося, изорванного тротуара. Он должен быть осторожен, чтобы не наступать в лужи. Воду с подошв его ботинок можно вытереть; вода внутри ботинок будет хлюпать, и он не сможет двигаться бесшумно, если придется.


Он обошел весь квартал, осторожно ставя ноги. Затем, приняв решение, он пересек улицу перед театром, обошел группы девушек и направился к аллее, ведущей к боковому входу в театр.


«Подожди, Мак. Куда ты идешь?» спросил полицейский.


«Я врач», - сказал Нильссон, намеренно усиливая свой иностранный акцент и протягивая свою медицинскую сумку для осмотра. «Кто-то позвонил мне. За кулисами кому-то плохо».


Полицейский подозрительно посмотрел на него.


«Пойдемте, офицер», - сказал Нильсон. «Я действительно похож на фаната »Мэггот и фрикадельки" или что там у них?"


Губы молодого полицейского под его густыми усами растянулись в усмешке. «Думаю, что нет, док. Продолжайте. Звоните, если вам что-нибудь понадобится».


«Спасибо, офицер», - сказал Нильсон.


Он проскользнул за кулисы и, как и ожидал, застал сцену полной неразберихи и бедлама, за исключением одного седого старого сторожа, который двинулся к нему.


«Могу я вам чем-нибудь помочь, мистер?» - спросил он.


«Я доктор Джонсон. Меня попросили быть рядом во время выступления на случай, если кто-то получит какие-либо травмы или заболеет».


«Будем надеяться, что нет», - сказал старик.


Нильсон подмигнул ему и наклонился вперед. Он чувствовал себя хорошо. Его носки были сухими. «Не волнуйся», - сказал он. «Мы еще не потеряли ни одного идиота».


Он откинулся назад и разделил с the watchman разницу в поколении.


«Хорошо, доктор. Если вам что-нибудь понадобится, крикните».


«Спасибо тебе.»


Рабочие сцены расставляли музыкальные инструменты по местам за занавесом, за которым Нильсон слышал хриплый ропот публики. Но он не увидел никаких признаков чего-либо, похожего на личинок или вшей. Затем через сцену, в противоположном крыле, он увидел рыжеволосую девушку. Она была высокой и симпатичной, но на ее лице была абсолютная пустота, в которой он распознал наркоз, вызванный либо передозировкой, либо постоянным употреблением наркотиков.


Снимая свой легкий плащ, он внимательно огляделся по сторонам. Не было никаких признаков американца, который мог бы походить на Римо. Никаких признаков старого азиата. Если они были телохранителями девушки, они должны были быть там.


Но кто-то наблюдал за девушкой. Она лениво стояла возле панели, с которой управлялось освещение сцены. Двое мужчин, стоявших в центре сцены, наблюдали за ней. Один из них был одет в невероятно вульгарную спортивную одежду, почти черные очки и черную прическу, которая выглядела на его голове не более естественно, чем комок дерна. Он что-то быстро говорил невысокому приземистому мужчине в шляпе с короткими полями. Приземистый мужчина выслушал, затем повернулся и посмотрел на рыжеволосого. Он снова повернулся и кивнул. Инстинктивно, возможно бессознательно, его правая рука поднялась и коснулась куртки возле левой подмышки. У него был пистолет.


Нильсон знал, что он только что видел контракт, оформленный на смерть девушки. И он, Нильсон, распорядился закрыть открытый контракт. Присутствие приземистого мужчины в шляпе было препятствием для семьи Нильссон, которого нельзя было допустить.


Нильсон открыл защелку на верхней части своего докторского саквояжа и сунул туда одну руку, проверяя свой револьвер, чтобы убедиться, что он полностью заряжен и снят с предохранителя. Удовлетворенный этим, он положил сумку на маленький столик и, закрыв ее от посторонних глаз из толпы за кулисами, прикрепил к ней глушитель. Затем он снова закрыл сумку и повернулся к девушке.


Как легко было бы сейчас, если бы его целью была она одна. Одна пуля. Контракт на миллион долларов был бы завершен. Но все было гораздо сложнее. Это было для миллиона, но для Ганнера были двое мужчин, которые убили Лхасу. Римо и пожилой азиат. Он снова оглядел толпу. По-прежнему никаких признаков их присутствия. Да будет так. Если бы было необходимо дождаться их появления, он бы подождал. И если бы для этого было необходимо сохранить девушке жизнь, то он бы сохранил девушке жизнь.


И если миру нужно было сообщение о том, что семья Нильссон не по-доброму относится к людям, вмешивающимся в заключенные ими контракты, что ж, тогда он отправил бы миру это сообщение.


Нильсон снова посмотрел на девушку. Ее глаза все еще не фокусировались, а тело прислонилось к панели освещения. Он небрежно прошелся по сцене. Когда он приблизился, он увидел, что губы девушки слегка шевелятся, произнося слова про себя: «Нужно вытрясти эту личинку. Нужно вытрясти эту личинку».


Стоя рядом с девушкой, Нильсон увидел, как мужчина в шляпе кивнул и отвернулся от сцены. Тело Нильсона инстинктивно напряглось. Мужчина подошел к нему, затем прошел мимо Нильссона, не заметив его, и направился к небольшой лестнице, которая, по-видимому, вела наверх, к ложам.


Нильссон подождал несколько секунд, затем последовал за ним. На верхней площадке лестницы, вдали от защитного приглушения тяжелого огнеупорного занавеса, шум публики был оглушительным. Мужчина занял небольшое место в ложе на одного человека с левой стороны сцены, откуда у него был беспрепятственный обзор в правое крыло за кулисами. В двери ложи была небольшая стеклянная панель, и Нильсон мог видеть, как мужчина садится, снимает шляпу, затем наклоняется вперед, опираясь на латунный поручень, как бы оценивая расстояние до девушки, которую Нильсон мог видеть через плечо мужчины.


Наблюдая за этим, Нильсон заметил волнение за кулисами, а затем, одетые в свои атласные костюмы, с которых свисали стейки, отбивные, говяжьи почки и ломтики печени, появились те, кто, очевидно, были Личинками и Мертвыми мясными вшами. Их костюмы были белыми, и жар огней за сценой уже смягчал куски мяса, и кровь начала стекать по передней части их костюмов.


Несмотря на то, что он был поглощен the man in the hat и Вики Стоунер, у Нильссона было время подумать про себя: Невероятно.


Затем прозвучали фанфары. Свет в доме потускнел, вспыхнул, снова потускнел. Передние занавески раздвинулись, и оттуда вышел толстый мужчина в парике, кричащей одежде и черных очках. Аудитория, теперь набившаяся более чем в тысячу человек, разразилась одобрительными возгласами.


«Привет, детишки. Это я, здесь Большой шишка», - сказал он в микрофон. «Вы все готовы к небольшой музыкальной встряске?»


Толпа разразилась одобрительными криками тысячи голосов, воплями и визгом. Человек у микрофона громко рассмеялся. «Что ж, вы пришли по адресу», - прокричал он с акцентом, который


Нильссон на мгновение задумался, затем определил как американский южный, не зная, что нью-йоркские диск-жокеи всегда говорят так, как будто у них южный акцент. Чем хуже музыка, тем сильнее акцент.


«Мы все собираемся получить удовольствие от сегодняшнего шоу», - сказал мужчина, а затем взглянул на место в ложе справа от него. Нильсон увидел, как голова толстяка на партере слегка кивнула прямо перед ним.


«Нам нужна Личинка», - завопил чей-то голос. «Где Вши?» - раздался другой.


«Они приятно разлагаются», - сказал Биг Бэнг Бентон. «Они просто разделывают между собой несколько маленьких кусочков мяса. Удачные маленькие кусочки мяса», - ухмыльнулся он.


Публика рассмеялась, девочки открыто, мальчики более смущенно. Big Bang Бентон, казалось, был доволен тем, что прекратил свистки и спрос на Maggot, но он не хотел мириться с этим снова. Это было унизительно для звезды его калибра. Он прочистил горло, официозно поднял руки над головой и сказал:


«Kiddioes. Настало то время. Давайте послушаем это для ... одного ... единственного ... величайшего с тех пор, как появился мир ... Maggot и the Dead Meat Lice».


Театр взорвался звуком. Свет потускнел еще больше, и гигантское пятно попало в центр театрального занавеса. Как и ожидал Нильсон, грузный мужчина в театральной ложе наклонился вперед. Через окно Нильсон увидел, как рука мужчины потянулась под пальто. Нильсон бесшумно открыл дверь в бокс и шагнул внутрь. Его ботинки были бесшумны, когда он спускался по покрытым ковром ступеням к мужчине. Биг Бэнг Бентон все еще стоял в рамке светового пятна; публика продолжала неистово аплодировать; главный занавес оставался закрытым. Слабые огни освещали кулисы сцены. Справа Нильсон мог видеть рыжеволосую девушку, Вики Стоунер, на том же месте. Теперь Нильсон увидел блеск металла в руке толстяка.


Нильсон полез в свой докторский саквояж и вытащил револьвер. Он посмотрел мимо толстяка и увидел, что Биг Бэнг смотрит на коробку. Толстяк начал поднимать пистолет. Нильсон шагнул за его кресло. Одним плавным движением он бросил свою медицинскую сумку и обхватил левой рукой шею толстяка. Он дернул его назад, подальше от поручня, так что, если пистолет упадет, он упадет на покрытый ковром пол театральной ложи. Мужчина сопротивлялся, пока Нильсон не приставил дуло револьвера 38-го калибра к основанию его шеи и не выстрелил вниз в торс. Пистолет с глушителем тихонько кашлянул; мужчина вздрогнул и осел, зажатый левой рукой Нильсона. Мертв. Пистолет мужчины бесшумно упал к его собственным ногам. Пуля Нильссона оставалась в теле мужчины до тех пор, пока полицейские хирурги не извлекли ее, но не было никаких шансов, что она выйдет и вонзится в зрителей.


Мужчина был мертв, но Нильсон держал руку на горле трупа, чувствуя силу, которую дало ему убийство. Сколько лет это было. Двадцать пять? Тридцать? Он не поднимал оружие в гневе. Он повернулся спиной к семейной истории, и что это ему дало? Знаменитая традиция, которую некому было продолжить, и мертвый брат. По мере того, как рука мужчины становилась все тяжелее, Ганнер Нильссон решил то, что он всегда чувствовал: он был величайшим убийцей в мире. И сейчас он делал, в отместку и в полную силу своего гения и мастерства, то, что Бог всегда предназначал ему делать. Кровь застучала у него в висках. Ярость викинга подступила к его горлу, и он почувствовал укол гнева, потому что кто-то посмел нарушить условия контракта.


И там, в центре сцены, в своем фиолетовом пиджаке и черных очках был идиот, который проигнорировал предупреждение Ганнера Нильссона всему миру: эта работа моя, держись подальше. Биг Бэнг, или как там его звали, тоже нуждался в уроке. Занавес начал открываться. На сцене в своих костюмах из склепа были Мэггот и Лайс. Публика обезумела. Музыканты просто стояли там. Девушки перепрыгивали через сиденья и начали карабкаться по проходам. Биг Бэнг Бентон неохотно начал смещаться с центрального места в сторону сцены, подальше от Вики Стоунер. Нильссон подождал, пока угол не стал идеальным, затем выстрелил из своего 38-го калибра, который пробил переднюю часть адамова яблока диск-жокея. Бентон схватился за горло и, пошатываясь, ушел со сцены. Никто его не заметил, и пуля, пройдя через его горло, тихо зарылась в мешок с песком у края занавеса.


Нильссон улыбнулся. Биг Бэнг больше не стал бы использовать свой голос, чтобы предложить кому-то контракт, который семья Нильссон закрыла.


Затем Мэггот взял аккорд на своей гитаре, один тяжелый седьмой аккорд, который повис в воздухе зала и эхо которого заглушило шум фанатов. На мгновение эхо сравнялось с неподвижностью аудитории, а затем в тишине был слышен жалобный, навязчивый крик рыжеволосой женщины за сценой:


«Надо загнать эту личинку».


Звук был заглушен, когда заиграла музыка. Нильсон снова поднял пистолет, посмотрел в дуло и приставил его острие к Вики


У Стоунера закрыто правое веко. Он подержал его там мгновение, затем улыбнулся и опустил пистолет. Миллион долларов придет позже. Сначала должны быть Римо и пожилой азиат.


Стрелок Нильссон вышел из театральной ложи, вернулся в коридор и направился к передней части театра. Сегодня вечером их здесь не будет, двух его главных целей. Он будет наблюдать и ждать. Он спустился по длинному пролету каменной лестницы в вестибюль кинотеатра, который, как и большинство кинотеатров, когда-то был элегантным, но теперь просто обветшал.


Красный ковер в вестибюле был изношен, и сквозь него просвечивали коричневые нити, когда Ганнер Нильссон шел в сухих ботинках к входной двери. Его мысли были далеко. Ему придется снова позвонить в Швейцарию и сказать им, что любой другой, кто откажется от контракта с Вики Стоунер, закончит так же, как человек в шляпе. Ему нужно было выяснить, где the Maggots, или как там их зовут, будут выступать дальше, потому что он должен был следовать за ними, пока не прибудут телохранители девушки. Когда он найдет их, он осуществит свою месть. И тогда... но только тогда... девушка.


Эти мысли проносились в его голове, когда он шел к парадным дверям театра, и его разум не был полностью сосредоточен на окружающей обстановке, и он не заметил молодого белого человека, входящего в дверь, пока не столкнулся с ним.


«Извините меня», - сказал Нильсон.


Белый человек хмыкнул.


Не заметил Ганнер Нильссон и пожилого азиата, стоявшего в стороне от вестибюля и рассматривавшего фотографии фильмов, которые выходили во вторник и среду в 1953 году.


Однако Азиат заметил стрелка Нильссона.


«Пошли», - сказал Римо Чиуну. «Мы должны приглядывать за Вики, если она здесь.» Он заметил, что Чиун следит глазами за человеком, который только что толкнул Римо. «На что ты уставился?» Спросил Римо.


«Тот человек», - сказал Чиун. «Что насчет него?»


«Он врезался в тебя, но и глазом не моргнул», Сказал Чиун.


«Ну и что?"» Сказал Римо. «Он тоже не рыгал».


«Да, но он должен был моргнуть.» «Может быть, у него сломался поворотник», - сказал Римо, все еще глядя в сторону улицы, где мужчина теперь скрылся под дождем. «Какое это имеет значение?»


«Для дурака ничто не имеет значения», - сказал Чиун. «Просто помни, тот человек и глазом не моргнул».


«Я пронесу это знание с собой до конца своих дней», - сказал Римо. «Пошли.» Он повернулся и быстро пошел к оркестровой секции театра. Но Чиун отставал, все еще глядя на улицу, все еще думая о человеке, который и глазом не моргнул.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


«До свидания, Римо».


Чиун и Римо проложили себе путь за кулисы. Полицейский, охранявший выходы на сцену в частных боковых проходах, был сбит с толку, когда двое мужчин приблизились. Пожилой азиат заговорил с двумя офицерами и обратил их внимание на него, и белый человек, который был с ним, исчез. Просто исчез. А когда они повернулись, чтобы поискать белого человека, его нигде не было видно. Они оглянулись на Азиата, чтобы расспросить его, но он тоже исчез.


По другую сторону двери Римо и Чиун огляделись. Римо почувствовал облегчение, когда увидел Викки Стоунер, склонившуюся над панелью управления освещением. Обдолбанная, но живая, подумал он.


Он начал двигаться к ней, но Чиун сдержался, с изумлением глядя на оживленную сцену за кулисами, на снующих людей, возможно, очевидно, для материально-технической поддержки существ, которые сейчас были на сцене, издавая нечеловеческие электрические звуки.


Именно тогда Чиун сказал: «До свидания, Римо».


«До свидания? Какое »До свидания"?"


«Мастер Синанджу не останавливается там, где люди поют мугга, мугга, мугга, мугга».


«Не слушай. Заблокируй свой разум», - посоветовал Римо.


«Тебе легко, поскольку твой разум всегда заблокирован. Я возвращаюсь в наш отель».


«Чиун, черт возьми. Кто знает, что здесь может случиться? Ты можешь мне понадобиться».


«Ты этого не сделаешь. Все, что должно произойти, уже произошло.»


«Ты это точно знаешь?»


«Я верю».


«Кто тебе сказал?»


«Человек, который и глазом не моргнул.» С этими словами Чиун повернулся и вышел обратно через дверь в коридор, вежливо сказав «извините» полицейским, которые почти убедили себя, что двое мужчин, которых они видели раньше, были просто привидениями, истерическими видениями, навеянными тяжелой музыкой Maggot и the Dead Meat Lice.


Римо наблюдал, как за Чиуном захлопнулась дверь; он пожал плечами и подошел к Вики Стоунер.


«Здорово, не правда ли?» - сказал он.


«Стерва, чувак. Стерва.» Она огляделась. «Привет, это ты. Мой единственный любовник.» Ее лицо выражало настоящую радость при виде Римо.


«Если ты так сильно любил меня, почему ты убежал?»


«Эй, у меня были дела, и я знаю, что ты бы мне не позволил. Кроме того, кто-то навешал на меня кучу дерьма по поводу его телевизионных шоу».


«С этого момента ты просто останешься со мной. Не становись между Чиуном и его телевизором, и все будет в порядке».


«Как скажешь, Римо.» Она положила руку ему на плечо. «Ты пропустил все самое интересное».


«В чем прикол?»


«Кто-то прострелил горло Биг Бэнг Бентону».


«Это весело?»


«Ты когда-нибудь слышал его радиошоу?» - Спросила Вики.


«Нет», - сказал Римо.


«С ним без глотки весело».


«С тобой что-нибудь случилось?» - спросил Римо, внезапно насторожившись и встав перед Вики, чтобы заслонить ее от мест в ложе наверху, откуда, как он заметил, был хороший обзор за кулисы.


«Нет. Я просто слушал свою личинку. Знаешь, мне нужно завалить эту личинку».


«Я знаю», - сказал Римо. «Я собираюсь свести вас с ним».


«Ты такой?»


«Конечно. Но ты должен подняться со мной сейчас, чтобы я мог осуществить свои планы ».


«Ну, чувак, я бы с удовольствием, но завтра Дарлингтонский фестиваль».


«Что это?»


«Просто самая большая рок-вечеринка в истории всего мира».


«Ты не мог пропустить это, не так ли?»


«Ни за что. Ни за что».


«Хорошо, мы пойдем туда завтра.» Римо начал говорить что-то еще, но понял, что больше не может слышать даже собственного голоса из-за внезапного рева звука из зала. Их голоса были постоянным фоновым гулом с тех пор, как он появился, но теперь раздался новый устойчивый, пронзительный крик в унисон. А затем за кулисами появился Мэггот в своем белом костюме с приколотыми к нему стейками и печенью, за ним последовали Три Лайса в таких же костюмах, но с меньшим количеством золотой тесьмы.


Викки убрала руку с плеча Римо и шагнула вперед, к Мэгготу.


«Эй, Личинка», - позвала она. Он посмотрел в ее сторону. «Иди сюда. Ты должна познакомиться с мужчиной».


Мэггот сделал один осторожный шаг к Вики и Римо. «Что случилось с Big Bang?» он спросил.


«О, не беспокойся о нем», - сказала она. «Ничего серьезного. Это Римо. Я хочу, чтобы ты с ним познакомился».


Мэггот посмотрел на Римо. Он не протянул руку. Римо тоже. Три Вши подошли вплотную к Мэгготу.


«С удовольствием, парень», - сказал Мэггот.


«Взаимно», - сказал Римо. «Кстати, на тебе классный прикид. Кто твой мясник?»


Мэггот неподвижно улыбнулся, ничего не сказав. Одна Вошь спросила: «Вики, этот парень твой друг?»


«Мой возлюбленный. Мой любимый возлюбленный», - сказала она.


«Он? Он какой-то древний, чувак. И посмотри на его волосы».


«Ты занимаешься любовью со своими волосами?"» Спросил Римо. «Ну ... может, и занимаешься».


Крики снаружи становились все громче. «Надо возвращаться», - сказал Мэггот. «Утихомирьте животных».


«Брось им немного сырого мяса», - сказал Римо.


Мэггот долю секунды проницательно смотрел на Римо, затем вывел трех Дохлых Мясных Вшей обратно на сцену. Крики становились все громче и громче. Мэггот поклонился. "Три вши" поклонились. Публика завопила громче.


Мэггот взмахнул руками, призывая к тишине. Волна вызвала хаос и волну тел, устремившихся к тонкой синей линии полицейских, окруживших переднюю часть сцены.


Мэггот снова взмахнул рукой. Еще один всплеск. Он оторвал от груди двухфунтовый стейк "портерхаус" и высоко поднял его над головой. В ярком свете кровь и сок казались блестящими и скользкими на фоне мяса. Снова крики. Как чемпион по фрисби, он донес это до зрителей. Безумие. Хаос.


Затем в оргии раздачи мяса Мэггот и the Lice оторвали отбивные и стейки от одежды и швырнули их через головы зрителей. Когда мясо шлепнулось на пол кинотеатра, кучки девочек завязали узелки и начали драться за кусочки. Это было похоже на день T-bone на кухне Армии спасения. Но девушек было больше, чем мяса.


Мэггот и the Lice, сняв свою униформу, отправились за сцену. Мясо проглотили две дюжины счастливиц в зале. Остальные были в ярости. Они атаковали шеренгу полицейских. Полицейские удерживали, сгибали, ломали, а девушки людским потоком хлынули на сцену, а затем за кулисы.


Сначала Римо стоял там с Вики. Затем к ним присоединились Вши и Личинка. Мэггот уже начал благодарить Римо за его блестящую концепцию раздачи мяса, когда Римо попал в водоворот горячих, потных, надушенных, почти одетых тел, которые кружились за сценой, как стена воды.


Сквозь крики послышались баритоны полицейских, пытающихся разогнать публику. Римо почувствовал, что его прижимает к панели управления освещением. Он повернулся к нему, почувствовав себя безнадежно сбитым с толку, схватил столько переключателей, сколько смог, и начал дергать их все вниз. Сработал пятый, и кулисы погрузились во тьму.


Крики превратились в вопли. Римо на секунду зажмурился руками, заставляя зрачки расшириться, затем открыл глаза. Он мог видеть так же хорошо, как если бы горел свет, и он двигался сквозь толпу ослепленных жильцов и полицейских, как будто их там не было. Он двинулся к двери, ведущей в переулок. Вики ушла. Личинка и Мертвые Мясные Вши исчезли. Он вышел на улицу под моросящий дождь. От тротуара отъезжал коричневый "Роллс-ройс", за которым по улице пешком мчалась группа девушек.


Вики снова сбежала.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


В ту ночь из Питтсбурга было сделано два телефонных звонка, касающихся Вики Стоунер.


В захудалом отеле доктору Ганнеру Нильссону удалось убедить портье заказать ему Швейцарию, хотя ему пришлось внести депозит в пятьдесят долларов наличными, прежде чем портье завершил разговор. Нильсон ответил на звонок в вестибюле, чтобы убедиться, что служащий не открыл дверь ключом, чтобы подслушать.


Он просто сказал: «Это Нильсон. Кто-то еще охотился за девушкой сегодня вечером».


Он выслушал, затем сказал: «Хорошо, они не были твоими, но если кто-нибудь из твоих появится, с ними случится то же самое».


Он послушал еще раз и сказал: «Фестиваль в Дарлингтоне? Значит, на этом все закончится. Но я предупреждаю вас. Больше никаких головорезов, встающих у меня на пути. Вы могли бы сообщить об этом ».


Затем: «Спасибо.» Нильсон повесил трубку и пошел в свою комнату. Ему нужно было почистить и отполировать свой револьвер. Завтра наступит его момент. Он должен быть готов.


«Кого волнует, что пишут газеты?» Сказал Римо в трубку.


Смит терпеливо попытался объяснить снова. Тело Ласы Нильссона было найдено и опознано. Пресса раскопала его прошлое и теперь строила предположения, что он находился в этой стране по контракту на убийство, когда встретил свою смерть. Но теперь в преступном мире распространился слух, что семья Нильссон прибыла в страну, чтобы отомстить убийцам в Лхасе.


«Поэтому меня волнует, что пишут газеты», - сказал Смит. «Это значит, что вы с Чиуном должны быть особенно осторожны. За Вики Стоунер сейчас охотится один из величайших убийц в мире, и, по-видимому, за тобой тоже. Будь осторожен. И, вероятно, шансы Вики Стоунер повысились бы, если бы ты мог держать ее в поле зрения дольше минуты за раз ».


«Да, верно, верно, верно», - с отвращением сказал Римо.


«Где ты собираешься забрать девушку?» - Спросил Смит.


«Она сбежала от нас сегодня вечером в результате беспорядков. Но мы поймаем ее на музыкальном фестивале в Дарлингтоне и заберем ее ».


«Будь осторожен».


«Беспокойство записано в твоей должностной инструкции?"» - Что? - спросил Римо, но Смит уже повесил трубку, и Римо швырнул телефон на рычаг.


«Доктор Смит беспокоится?» Спросил Чиун.


«Да. Похоже, дом Нильссонов охотится за нами из-за того, что ты сделал с Ласой Нильссоном».


«Конечно, они такие», - сказал Чиун, печально качая головой. «Но так всегда бывает с домами-выскочками. Они все принимают близко к сердцу».


«Но мы этого не делаем?» - Спросил Римо.


«У тебя есть, а у меня нет. В этом разница между хранителем традиции и чем-то, что притащил кот».


Теперь Римо был так же зол на Чиуна, как раньше на Смита.


«Что ж, тебе лучше быть полегче, Чиун. Я понимаю, что эти Нильссоны хороши. И они не какой-нибудь выскочка. Они занимаются этим уже шестьсот лет».


«Все еще выскочки», - сказал Чиун. «Дом Синанджу существовал, когда Нильссоны еще жили в глинобитных хижинах.»


«Ну, Смит говорит, будь осторожен».


«Тебе следует последовать его совету», - сказал Чиун.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Будучи опытными участниками рок-фестиваля, Maggot и The Dead Meat Lice вместе с Вики Стоунер и их шофером ехали всю ночь, чтобы добраться до Дарлингтона, маленькой деревушки в нью-йоркских горах Катскилл, где на следующий день должен был состояться концерт.


Номера уже были забронированы в единственном в городе мотеле под названием Calvin. Кэдуоллидер, и там Мэггот и компания переоденутся завтра, прежде чем их вертолетом доставят на концертную площадку, чтобы внести свой вклад. Они также улетят на вертолете. Этот подход был выработан опытом, потому что они могли быть буквально расчленены, если бы позволили своим телам попасть в лапы своих обожателей - в основном молодых, в основном женского пола, но все хищные - фанаток.


Когда машина тяжело покатила прочь от Питтсбурга, Мэггот сидел на заднем сиденье "Роллс-ройса", Викки рядом с ним. Из купе рядом с дверью он достал пару белых перчаток, которые надел так тщательно и церемонно, как если бы был профессиональным носильщиком гроба. Из того же отсека доставили "Уолл-стрит джорнал", раннее издание, которое он привозил ему самолетом, где бы он ни находился.


Он развернул газету на нью-Йоркской фондовой бирже


Поменяйтесь столами, включив лампочку типа самолета в правом заднем углу машины. Он начал водить указательным пальцем правой руки, затянутым в перчатку, по шрифтовым колонкам, которые в "Уолл-стрит Джорнал" были напечатаны крупнее, чем в большинстве других газет, сообщавших о ценах на акции.


Время от времени он ворчал. Викки Стоунер сидела так близко к нему, как позволяло его чувство гигиены. Однажды она подошла действительно близко, и он просто толкнул ее обратно на ее сторону сиденья, как будто она была сумкой с продуктами, которая упала на бок. Три Лайса сидели на стуле перед ними, болтая о музыке, девушках, музыке, девушках и деньгах.


Кэлвин Кэдуолладер снова что-то проворчал. Его палец остановился на названии конгломерата. Он снова открыл дверной отсек, достал бумагу и блокнот и записал цифру.


«Продавай», - сказала Вики Стоунер, которая смогла разглядеть название и номер, написанные Мэгготом.


«Зачем продавать?» Спросил Мэггот. «Это просто поднялось на один пункт.» На мгновение он забыл, что разговаривает с идиотской, сексуально озабоченной поклонницей.


«Это верно», - сказала Вики, - «и его продажи в тридцать шесть раз превышают прибыль. И есть японская компания, которая делает прорыв в основном продукте этой группы и может производить его за половину стоимости. Так что продавайте, пока еще можете выйти с прибылью ».


Она отвернулась от Кэдуолладера и посмотрела в окно на темную, унылую сельскую местность Пенсильвании.


«Почему мой бизнес-менеджер не сказал мне об этом?» - Спросил Кэдуолладер.


«Вероятно, он не хочет, чтобы ты продавал, пока он сначала не разгрузит свой. Ты бы стал винить его? Продавай».


«Откуда ты так много знаешь о рынке?"» Спросил Кэдуолладер. «То есть, если ты вообще что-нибудь знаешь о рынке».


«Прямо сейчас, Мэггот», - сказала Вики, наслаждаясь тем, как он вздрогнул при упоминании этого имени, - «Я стою семьдесят два миллиона долларов на копытах. Никому, кто стоит таких денег, не позволено быть невежественным или глупым. Когда мой отец умрет, я буду стоить четверть миллиарда долларов. Кто-то должен присматривать за магазином ».


Кэдуолладер был впечатлен. Он начал перечислять названия акций. «Скажи мне правду», - сказал он. «Твое честное мнение».


Он дал название компании по производству безалкогольных напитков.


«Продавай. Российский контракт срывается».


Фармацевтическая компания.


«Купи, у них есть оральный контрацептив для мужчин».


Нефтяная компания.


«Продавайте. Произошло изменение в постановлении о возврате капитала в отношении их дивидендов. После первого сентября вы заработаете на своих легких подоходных налогах ».


Они обсуждали крупные финансовые дела всю дорогу до Дарлингтона. Они проигнорировали Мертвечину Лайша и проговорили всю дорогу до парковки мотеля.


Их наконец прервали, когда гигантский седан подкатил к остановке перед вереницей комнат, которые они снимали. Мэггот вышел, за ним последовала Вики.


«Отведи машину к тому гостевому дому на другом конце города», - сказал Мэггот водителю. «Но не забудь. Возвращайся сюда завтра ровно в пять часов. Пусть все будет упаковано и мотор заведен. Именно тогда наш вертолет вернется с поля ».


«Да, сэр», - сказал водитель. Он достал из багажника связку сумок, поставил их на землю, а затем быстро выехал со стоянки, чтобы никто не увидел и не узнал машину.


Мэггот и Лайс уже получили ключи от своих комнат. Когда они шли к ряду комнат, Лайс номер Один пристроился рядом с Мэгготом. «У нас все готово к завтрашнему дню?» «Верно», - сказал Мэггот. «Нужно время для репетиции сегодня вечером?» «Нет», - сказал Мэггот. «У меня нет времени.» «У тебя нет времени?" Что такого важного?» «Надо оттрахать эту Вики», - сказал Мэггот. Он отошел от ошеломленного Лоша и последовал за Вики в ее комнату; он уже рылся в своем маленьком наборе личных вещей в поисках баночки с капсулами витамина Е.


Не будучи опытными музыкантами на рок-концертах, Римо и Чиун на следующее утро отправились в Дарлингтон, еще до восхода солнца, и обнаружили, что всем в западном мире пришла в голову та же идея. В двадцати милях от Дарлингтона движение остановилось.


Как муравей, пытающийся найти дорогу через лужу, Римо сворачивал с дороги на дорогу, с шоссе на задворки, с проезжей части на проселочную дорогу. Все то же самое. Все заполнено до отказа. Никто не пошевелился.


Было 10 утра.


Чиун сидел, глядя в окно со стороны пассажира, которое было открыто, позволяя кондиционеру хлестать наружу, совершенно не заботясь о том, чтобы охладить Римо. «Система автомобильных дорог в вашей стране очень интересна», - сказал Чиун. «Она прекрасно работает, пока кто-то не решит ею воспользоваться. Должно быть, потребовалось много планирования, чтобы построить дороги, которые слишком велики для легкого движения и слишком малы для интенсивного ».


Римо хмыкнул. Он развернул машину и вывел ее обратно на главное шоссе. До Дарлингтона оставалось еще двадцать миль. До начала концерта оставалось всего три часа.


Римо застрял в пробке. Черно-белая полицейская машина пронеслась рядом с ним по обочине дороги, ее верхний свет жужжал, время от времени взвывая сиреной.


Впереди Римо мог видеть первые признаки распада дисциплины толпы. Люди выходили из своих машин. Некоторые забирались на крыши машин, чтобы поиграть в карты. Другие начали сбиваться в кучу, скручивая самокрутки с марихуаной. Двери машин открылись, как будто объявили пожарную тревогу. Римо застонал. Движение теперь никогда не сдвинется с места.


«Возможно, если мы пройдемся пешком», Сказал Чиун. «Сегодня хороший день для прогулок».


«Возможно, если ты просто оставишь все в моих руках, мы добьемся своего», - резко сказал Римо.


«Возможно», - сказал Чиун. «И опять же...» - добавил он. Но Римо не слышал конца предложения. Он наблюдал в зеркало заднего вида за приближением другой полицейской машины. Это был "Шевроле" без опознавательных знаков, внутри машины на приборной панели мигал красный огонек. Это натолкнуло Римо на мысль. Он сказал Чиуну несколько слов.


Оба вышли из своей машины и перешли на обочину. Римо помахал руками над головой приближающейся машине детектива, которая, наконец, с визгом остановилась у ног Римо.


Драйвер опустил окно Ms.


«Что, черт возьми, ты делаешь, Мак?"» крикнул он. «Уйди с дороги. Это дело полиции».


«Верно», - сказал Римо, подходя к водителю. «Вы правы.» Чиун обошел машину со стороны пассажира.


Римо положил руки на водительскую дверь, с тревогой отметив, что дверь со стороны пассажира была заперта. «Но послушай, чувак, » сказал Римо, « типа вау, это тоже важно».


«Ну, в чем дело?» - встревоженно спросил детектив, проводя правой рукой по левой стороне своего помятого серого костюма.


«Говорю тебе, это важно», - сказал Римо.


Полицейский посмотрел на него, его внимание было полностью отвлечено от Чиуна.


«И что?» - спросил полицейский.


«Чувак, я хочу произвести гражданский арест. Ты видишь всех этих людей здесь. Чувак, они все курят травку. Теперь, если я не ошибаюсь в своих предположениях, это противоречит законам штата Нью-Йорк и Нельсона Рокфеллера. Я имею в виду, чувак, как и все эти люди, они должны быть годны от семи до пятнадцати лет по вашему новому закону. Я хочу под присягой предъявить ордер на их арест ».


Полицейский покачал головой. «Ничего не могу с этим поделать, парень. Нам сказали отвалить».


«Это какой-нибудь способ укрепить уважение к закону?» - Спросил Римо.


«Таковы правила», - сказал детектив.


«В таком случае, - сказал Римо, - у тебя есть спички? Я имею в виду, что зажигалка в моей машине сломалась, а моя трава просто лежит там, становится старой, холодной, грустной и ветхой. Если я не достану спички, я просто зачахну ».


«Зря тратишь время, сукин ты сын», - сказал полицейский. Он сердито завел машину и умчался, его задние колеса отбрасывали гравий и гальку обратно в Римо и Чиуна.


Римо посмотрел ему вслед, затем повернулся к Чиуну.


«Ты понял?»


Чиун вытащил руку из-за спины.


На приборной панели автомобиля горел красный мигающий огонек.


«Как ты открыл дверь?"» Спросил Римо. «Она была заперта».


«Чистая жизнь», - объяснил Чиун.


«Поехали», - сказал Римо.


Вернувшись в машину, Римо подсоединил лампочку к двум зажимам за прикуривателем своего арендованного автомобиля. Лампочка начала вращаться и мигать.


Римо съехал на обочину, нажал на газ и помчался в сторону Дарлингтона. Фанаты кислотного рока махали ему, когда он мчался по дороге. Некоторые из них, уже под кайфом, вышли на обочину дороги, и Римо был вынужден лавировать между ними, как бегун по открытому полю.


«Не так быстро», - сказал Чиун.


«Сосредоточься на центральной части своего существа», - посоветовал Римо.


«Что это значит?» Спросил Чиун.


«Я не знаю. Это то, что ты всегда мне говоришь».


«И хороший совет тоже», - сказал Чиун. «Я сосредоточусь на центральной части моего существа.» Он закинул ноги на переднее сиденье автомобиля и сложил их в позу для медитации. Он смотрел прямо перед собой в окно. Десять секунд спустя его глаза были закрыты.


Римо мог бы поклясться, что Чиун спал, то есть до тех пор, пока он чуть не задел боком машину, выезжавшую на обочину, и Чиун сказал:


«Осторожно, иначе ты убьешь нас обоих и оставишь мистера Нильссона без дела.» Говоря это, он открыл глаза и выглянул в боковое окно. Пожилой седовласый мужчина с докторским саквояжем в руках быстро шел по обочине дороги. Чиун увидел его, мгновение понаблюдал за ним и кивнул сам себе. Он повернулся к Римо, но


Римо не видел этого человека. Чиун начал говорить, затем передумал и снова закрыл глаза. Зачем что-то рассказывать Римо? Особенно о доме-выскочке.


Стрелок Нильссон посмотрел на проносящуюся мимо него машину и почувствовал отвращение к мягким американцам. Ходят там, где они могли бы бегать; ездят там, где они могли бы ходить. Неважно. Осталось всего несколько миль, и у него было много времени. Сегодня он не подведет.


Мэггот завтракал в постели, Викки была рядом с ним.


«Что ты на самом деле думаешь о рождественских елках как о налоговом убежище?» спросил он, жуя булочку из соевой муки.


«Неплохо, если ты готов ждать пять лет какой-нибудь отдачи», - сказала она. Она потянулась к своей холщовой сумке и запустила в нее руку. Она достала пузырек с голубыми таблетками, и ее лицо озарилось удовольствием.


«Почему бы не поесть?» Сказал Мэггот. «Здесь хватит на нас обоих».


«Конечно, Мэггот, конечно. Но я всегда беру с собой утренний тоник».


Она достала одну из таблеток, но на пути ко рту ее перехватила рука Мэггота.


«Ешь, я сказал.» Он отбросил голубую таблетку в угол комнаты, затем взял булочку и сунул ей в рот.


Вики Стоунер посмотрела на Мэггота с новым чувством признательности. В постели он был не так уж хорош, совсем не похож на того коротко стриженного натурала Римо. Но заботливость была приятной.


«Давай», - сказал Мэггот. «Съешь этот ролл и давай обсудим фьючерсы на сою.»


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Солнце стояло высоко, воздух был неподвижен, и жара окутала концертную площадку площадью в двадцать пять акров, словно воздухонепроницаемое железное одеяло.


Римо и Чиун медленно двигались по территории в поисках эстрады.


«Где эстрада для оркестра, приятель?» - Спросил Римо молодого бородатого мужчину, который сидел на земле, скрестив ноги, и раскачивался взад-вперед.


«Какая эстрада, чувак?»


«Место, где они собираются играть».


«Дааа, они будут играть, а я буду слушать».


«Верно. Но где?»


«Я буду слушать прямо здесь. В своих ушах. Мои прелестные ушки-жемчужинки, которые слышат все хорошее и отвергают все злое. Входите с хорошим и выходите с плохим.» Он хихикнул. «Это моя секретная формула для искусственного дыхания.»


«И какова твоя секретная формула безумия?"» С отвращением спросил Римо. Он отвернулся и продолжил идти с Чиуном.


«Очень поучительно», - сказал Чиун. «Они приходят, чтобы увидеть и услышать, но они не знают, кто или где. Очень интересно, какие вы, американцы, умные. И что это за дым, который покрывает эти земли?»


«Это просто горящая трава», - злобно сказал Римо.


«Это не пахнет горящей травой», - сказал Чиун. «Но если это так, то почему никто не боится? Неужели они не боятся пожаров?»


«Если ты сожжешь достаточно травы, ты ничего не боишься», - сказал Римо.


«Этот ответ не имеет смысла», - сказал Чиун.


Римо выглядел довольным. «Это неясно только для тебя.»


Четверть миллиона человек уже заполнили площадку, и каждую минуту маршировали новые, что делало передвижение практически невозможным. Все попытки купить билеты прекратились, и теперь поле и концертная площадка были просто открытой местностью. Промоутеры концерта заработали свои деньги на предварительных продажах, и, имея их в банке, им было все равно, сколько халявщиков содрали с них за вход.


Территория старой фермы теперь представляла собой море точек, каждая точка представляла собой группу из трех, четырех или пяти человек, некоторые сидели на земле, некоторые лежали на надувных матрасах, другие в разбитых палатках. Обычно Римо посмотрел бы, в какую сторону обращены палатки, но эти маленькие группы были бесформенны, не указывали ни в каком направлении, они пришли не видеть или слышать, а быть увиденными и быть услышанными. Каждый защищал свой маленький кусочек территории, и Римо с Чиуном привлекли к себе неприязненные взгляды, несколько проклятий и много легких оскорблений, когда они перемещались по маленьким территориальным очагам в поисках сцены.


Впереди Римо услышал, как мотоцикл набрал обороты, завелся с кашлем, затем взревел двигатель, прогреваясь.


«Мы идем правильно», - сказал он Чиуну.


«Откуда ты это знаешь?»


«Найди мотоциклы, и ты найдешь сцену», - сказал Римо.


«Это часть музыки?» Спросил Чиун.


«Нет, но звуки почти неразличимы», - сказал Римо. Он решительно двинулся вперед, Чиун за ним, его голова вертелась по сторонам, с удивлением глядя на поток людей там.


«Смотри, Римо», - сказал он. «Этот одет в костюм твоего дяди Сэмюэля».


«Шикарно», - сказал Римо, не глядя.


«А вот и Медведь Смоки».


«Отлично».


«Почему вон тот одет в форму генерала Кастера? И есть костюм гориллы».


«Потрясающе».


«Почему вы не обращаете внимания? Уходит молодежь, уходит и ваша страна. Вы не хотите видеть следующее поколение правителей вашего народа? Смотрите! Там есть мальчик, одетый как Микки Маус, и девочка, одетая как Дональд Дак ».


«Хорошо. Что они делают?» Спросил Римо, продолжая двигаться вперед.


«Я бы предпочел не говорить», Ответил Чиун. Он ускорил шаги, чтобы оказаться рядом с Римо. «Если так будет выглядеть следующее поколение правителей в вашей стране, я думаю, нам с вами следует начать поиски нового императора», - сказал Чиун.


«Я согласен», - сказал Римо. «Как только мы вытащим Викки Стоунер отсюда целой и невредимой.»


«И рассчитайся с мистером Нильсоном», - сказал Чиун.


«Ты думаешь, он будет здесь?»


«Я знаю, что он будет здесь».


«Что ж, держи ухо востро ради него», - умно сказал Римо.


«Держи глаза открытыми ради него», - передразнил Чиун. «Нет, я буду держать глаза закрытыми».


Эти двое миновали последнюю кучу тел и теперь стояли одни на пятнадцатифутовой травянистой полосе, которая огромным полукругом тянулась на одном конце участка. С одной стороны от травянистой полосы были посетители рок-фестиваля; в пятнадцати футах от них, с другой стороны, длинная вереница бездельников на мотоциклах, одетых в кожаные куртки, стояли почти локоть к локтю перед своими машинами, пытаясь выглядеть крутыми. Позади них возвышалась сцена, возвышавшаяся на 15 футов в воздух. Звуковые башни возвышались с обеих сторон и сзади, чтобы разносить звук по всей площади.


Римо и Чиун двинулись вперед.


«Эй, ты. Ты на ничейной земле. Проваливай».


Говоривший был мотоциклистом в черном костюме, который стоял лицом к ним. Его голос привлек к нему еще троих или четверых. Они были одеты в одинаковые костюмы. На их остроконечных гестаповских шляпах Римо мог прочесть надпись: «Грязные дьяволы».


«Все в порядке», - сказал Римо. «Мы друзья владельца».


«Для меня это ничего не значит», - сказал крикун.


«Ну, это значит, что это должно что-то значить», - сказал Римо. «Разве ты не помнишь из школы: отрицательный дубль вызывает проблемы?" Этому меня научила сестра Кармелита. Разве тебя этому не учили в школе? То есть, если ты ходил в школу. Была ли у них школа в зоопарке?»


«Ладно, приятель. Ты и тот старый джентльмен, что там, уходите».


«Я дам тебе пятицентовик, если ты позволишь нам пройти», - сказал Римо. «Просто подумай. Свой собственный пятицентовик. Ты можешь купить себе пакетик арахиса, и, возможно, твои друзья очистят его для тебя.»


Чиун положил руку на плечо Римо. «Мы можем подождать. Здесь пока никого нет, и у нас будет еще много времени».


Римо задумчиво посмотрел на Чиуна, затем кивнул. Он повернулся обратно к четырем велосипедистам в кожаных костюмах. «Понял вас, ребята. Увидимся позже».


Он повернулся и вместе с Чиуном отступил с ничейной полосы, заросшей травой, в плотную группу молодых людей.


Маленькая светловолосая девочка вскочила на ноги и обняла Чиуна. «Это ожившая Бодхи-Дхарма», - сказала она.


«Нет. Я всего лишь Чиун», - сказал Чиун.


«Ты пришел не для того, чтобы отвести меня в Великую Пустоту?» Девушка казалась обиженной.


«Никто не может привести никого к Великой Пустоте. Потому что найти ее - значит заполнить ее, и тогда это больше не пустота».


«Ну, если это так, то какой смысл в Дзен?» - спросила девушка. У ее ног сидели три другие девочки, все подросткового возраста, их глаза были слегка затуманены, отметил Римо. Земля вокруг них была усеяна тем, что неискушенный глаз мог бы принять за табачный пепел и окурки.


«Другому мастеру однажды задали этот вопрос», - сказал Чиун. «Он избил спрашивающего палкой, а затем сказал: "Теперь я объяснил дзен". Это, дитя, не сложнее, чем это».


«Стерва, чувак, стерва. Присядь с нами и расскажи нам еще кое-что. Ты тоже, чувак», - сказала она Римо.


Чиун посмотрел на Римо, который пожал плечами. Одно место было ничуть не хуже другого, а это находилось недалеко от эстрады, что могло пригодиться, когда им придется делать свой ход позже. Чиун медленно опустился на землю в позу лотоса. Римо опустился рядом с ним, подтянув колени к подбородку, наблюдая за толпой, его внимание отвлеклось от Чиуна и четырех девушек.


«Ты изучаешь дзен?» Чиун спросил блондинку.


«Мы пытаемся. Мы все пытаемся, но мы не можем этого понять», - запротестовала она.


«В этом его суть», - сказал Чиун. «Чем больше человек старается, тем меньше понимает. Все становится ясно, когда ты перестаешь пытаться это понять».


Римо почувствовал, что это безумие возвращает его к разговору. «В этом нет никакого смысла, Чиун», - сказал он.


«Для тебя ничто не имеет смысла, кроме твоего желудка. Почему бы тебе не оставить меня и этих детей мира и не найти себе киоск с гамбургерами, где ты можешь отравиться?»


Римо шмыгнул носом, его чувства были задеты, он вздернул подбородок и снова отвернулся, не глядя на поле.


Не глядя на часы, он знал, что было без пяти минут час. Концерт должен был скоро начаться.


Пока Римо наблюдал за ближайшей толпой, Чиун заговорил, его голос был тихим и приглушенным на фоне постоянного гула голосов четверти миллиона человек, собравшихся на обширном лугу. Время от времени жужжание, похожее на далекий поезд, прерывалось криком … крик ... иногда голоса переходили в песню, поющую почти в унисон. Римо узнал характерный запах и впервые заметил, что дым марихуаны привлекает комаров. Они были повсюду, и одним из самых настойчивых звуков по всему полю было похлопывание ладонью по руке. Только Чиун казался невозмутимым, хотя девушки курили травку, пока он читал лекцию. Римо чувствовал, что вокруг него становится все больше людей. Их тесная группа становилась все больше. Все больше и больше людей приходило, чтобы посидеть вокруг центральной группы и послушать Чиуна.


«Вы священник?» - спросила одна девушка.


«Нет. Просто мудрый человек.» Римо хихикнул, а Чиун свирепо посмотрел на него.


«Чем ты занимаешься?» - спросили его.


«Я собираю деньги, чтобы накормить голодающих детей в моей деревне», - сказал Чиун, излучая смирение и любовь, наслаждаясь моментом.


«Расскажи им, как ты это делаешь», - прорычал Римо.


«Не обращайте на него внимания», - сказал Чиун группе, которая теперь выросла до двух десятков человек, сидевших на корточках перед ним. «Вы слышали дзенский коан о звуке хлопка одной ладони. Рядом с вами вы становитесь свидетелем еще большей загадки: рот, который непрерывно работает без связи с работающим мозгом».


Раздалось несколько смешков. Все повернулись, чтобы посмотреть на Римо, который хотел ответить, но не смог придумать подходящего возражения.


Римо услышал первые звуки, этот знакомый ритмичный звук. Минуту спустя его стало слышно по всему полю. Напряжение почти нарастало волнами, когда звук голосов становился громче. Волнение переместилось из дальнего угла фермерской собственности через поле, охватив 250 000 человек, заставив их всех напрячься, все они говорили одновременно. Они приближались. Они приближались. Вот он. Их вертолет. Это был Мэггот. И Вши. Они были в пути. Люди стояли и вытягивали шеи, пытаясь разглядеть приближающийся вертолет. Несколько секунд спустя он появился в поле зрения.


Четверть миллиона человек увидели его одновременно, и они выразили свое удовольствие в мощном реве, от которого задрожала земля, на которой сидел Римо. Но у ног Чиуна неподвижно сидели две дюжины молодых людей, слушая только Чиуна, который мягко говорил о любви и чести в мире, наполненном ненавистью и обманом.


Римо наблюдал за вертолетом. То же самое в течение нескольких секунд наблюдал и наводчик Нильссон, который стоял перед одним из охранников в дальнем левом углу приподнятой сцены.


«Я врач, нанятый владельцами», - сказал Нильсон, поднимая свою сумку для пущей выразительности. «Я должен быть рядом со сценой».


«Чувак, у меня нет инструкций насчет тебя», - сказал Грязный Дьявол. Еще один велосипедист двинулся, как будто хотел подойти и оказать поддержку, но первый махнул ему рукой, чтобы он возвращался. Кому нужна была помощь в обращении с шестидесятилетним мужчиной?


«Что ж, у меня есть инструкции прямо здесь», - сказал доктор Гуннер Нильссон.


Вертолет теперь был над головой. Охранник оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, как вертолет начинает снижаться на большом пустом пространстве между сценой и группой деревьев, которые отмечали конец территории фермы.


Нильсон открыл свой врачебный саквояж, засунул правую руку внутрь и схватил шприц для подкожных инъекций. Он подождал, пока внимание охранника переключится на измельчитель, а затем воткнул шприц через кожаную куртку в левый бицепс молодого человека.


Игла вонзилась в плоть. Стрелок Нильсон нажал на поршень. Охранник обернулся с сердитым выражением лица, его рука потянулась к предплечью, на губах звучало проклятие. Его рот открылся, чтобы заговорить. Он застыл там на мгновение, а затем он упал, внезапно разрушившись.


Глухой удар его тела о землю привлек внимание охранника слева от него.


«Быстро, » сказал Нильсон, « я врач. Этого человека нужно отвести в медицинскую палатку».


Охранник посмотрел на своего упавшего напарника.


«Тепловое истощение, я думаю», - сказал Нильсон. Он махнул своей медицинской сумкой другому охраннику. «Поторопись. Ему нужно лечение».


«Хорошо», - наконец сказал мужчина. «Гарри, помоги мне здесь», - сказал он охраннику рядом с ним.


Нильсон прошел мимо лежащего без сознания охранника к высоким ступеням с двойным изгибом, которые вели на левую сторону пустой сцены.


Вертолет находился на земле, в двадцати футах за сценой. Канонир Нильссон поднялся по ступенькам и вышел на первую площадку, с которой он мог видеть поверх голов головорезов на мотоциклах, окруживших переднюю часть сцены. Толпа теперь была на ногах, стояла, подпрыгивала, пытаясь взглянуть на Мэггота и его команду, но никто не хотел выходить вперед через нейтральную полосу, отделяющую аудиторию от концертной площадки.


Нильсон посмотрел в толпу и увидел в ней массовую волну человечности, движимую идиотизмом и глупостью. Как грустно, скольким людям пришлось вот так собраться вместе, просто чтобы доказать самим себе, что они существуют.


Когда он посмотрел на волну человечности, он увидел тихий, неподвижный водоворот неподвижности. Группа из двадцати молодых людей сидела на земле, многие спиной к сцене, в центре их был пожилой азиат в шафрановом одеянии, его руки были сложены, рот двигался, когда он говорил. Сбоку от "Ориентал" Нильсон увидел американца, моложавого мужчину атлетического вида, который, казалось, считал посетителей.


Нильсон почувствовал, как от возбуждения у него за лопатками побежали мурашки. Инстинкты подсказали ему, кто они такие. Азиат и Римо, убившие Лхасу. Они будут первыми. А затем Вики Стоунер за полтора миллиона долларов. Сейчас это было важно, потому что, если бы этот контракт не был выполнен, смерть Лхасы не имела бы смысла.


Нильсон положил свой докторский саквояж на перила, сделанные из грубого бруса четыре на четыре, и открыл его. Внутри саквояжа его руки тщательно проверили револьвер.


Внизу, в водовороте безмятежности, среди океана смятения, шума и хаоса, охватившего поле, Чиун сидел и говорил. И наблюдал, и видел.


«Секрет мира в том, чтобы видеть, » сказал он, « а не просто смотреть. Один человек смотрит на другого и ничего не видит. Но другой человек может смотреть и может видеть. Он может видеть, например, что мужчина не моргает. Это звучит как ничто, но это нечто. Что, если мужчина не моргает? Он не моргает, потому что его учили не моргать, и приятно знать, что мужчина прошел такую подготовку, потому что тогда ты знаешь, что он за человек ».


Его высокий голос продолжал звучать бессвязно, Римо продолжал наблюдать за толпой, выискивая любого, кто мог бы быть Нильсоном. Случайные слова и фразы всплывали в его сознании. «Человек, который не моргает ... опасен … нужно не просто смотреть, но нужно видеть ».


Чиун что-то говорил ему. Что? Он посмотрел на Чиуна, чьи глаза встретились с его. Чиун поднял голову в направлении эстрады. Римо проследил за его взглядом и увидел мужчину на ступеньках, который смотрел в сторону Чиуна. Римо видел этого человека раньше, когда столкнулся с ним в фойе Питтсбургского театра.


Стрелок Нильссон, здесь, чтобы убить Вики Стоунер. Но почему он не повернулся к вертолету, который только что легко приземлился на землю за сценой? Вики должна была прилететь оттуда. Она была бы беззащитна.


Римо плавно поднялся на ноги. «Я иду, Папочка. Ты присоединишься ко мне?»


«Я останусь здесь, чтобы развлечь нашего друга.»


«Будь осторожен».


«Да, доктор Смит», - сказал Чиун с легкой улыбкой на губах.


Римо двинулся боком сквозь толпу, которая теперь стояла. Он сократил свое тело, пытаясь раствориться в массе людей. Он начал налево, затем снова двинулся направо, к нейтральной полосе по другую сторону сцены от Нильссона. Подойдя ближе к травянистой полосе шириной в пятнадцать футов, Римо увидел Мэггота, the Dead Meat Lice и Вики Стоунер, стоящих на платформе под сценой. Там тоже было оборудование. Вероятно, какой-то лифт, понял Римо.


Римо перешагнул полосу травы, отделяющую аудиторию от сцены. Теперь большинство охранников стояли спиной к зрителям, наблюдая за самим Мэгготом, нарушая первое правило профессии телохранителя.


Сцена теперь загораживала Нильсона от взгляда Римо. Римо зашел за спину одного из охранников и положил руку ему на шею. Если бы кто-нибудь наблюдал, это выглядело бы как дружеская рука, положенная на дружеское плечо друга. Взгляды зрителей не включали в себя взгляд на пальцы Римо, которые проникли в толстые мышцы шеи охранника и незаметно зажали главную артерию, несущую кровь к мозгу.


Три секунды, и охранник обмяк. Римо прислонил его к дереву, под которым тот стоял, и двинулся к платформе лифта под сценой.


На ступеньках на дальней стороне сцены Ганнер Нильссон достал пистолет из своей докторской сумки и спрыгнул на пол платформы. Планки скрывали его от взглядов аудитории, но он мог ясно видеть публику насквозь. Он просунул дуло револьвера сквозь одну из планок и навел оружие на Чиуна, который безмятежно сидел, продолжая говорить, поучая молодежь вокруг него.


Где был белый человек? Этот Римо? Нильсон посмотрел сквозь щели слева и справа, но не увидел никаких признаков его присутствия. Ну, неважно. Он должен был быть недалеко. Сначала восточный.


Он нацелил ствол Чиуну в лоб, просто проверяя. Но лба там не было. Он был слева. Он снова переместил ствол пистолета немного влево и направил его в лоб. Но лба снова не было. Это было ниже линии его огня. Он опустил ствол. Как это могло быть? Азиат не двигался. Ганнер был уверен в этом. И все же, он никогда не был на линии огня Ганнера.


Это что-то ему сказало, что-то из туманной истории его семьи. Что это было? Высказывание. Он порылся в уголках своего сознания, но не смог найти ответа. Что это было за высказывание?


Затем у него не было возможности подумать. Громкоговорители взревели таким звуком, словно Бог объявил о наступлении Судного дня.


«Друзья», - проскрипел голос. «Люди. Все люди. Мы даем вам личинок и вшей из мертвого мяса.» Последние шесть слов были произнесены криком, настолько усиленным, что могли бы остановить целую латиноамериканскую страну.


Ганнер прижал револьвер к боку и встал. На сцене, как мог видеть Ганнер, поднимался густой дым из емкостей с химикатами, подвешенных под поверхностью сцены. Сцену начал заволакивать дым, тяжелые облака красного, желтого, зеленого и фиолетового цветов, плавно сливающиеся в жарком неподвижном летнем воздухе. Ганнер услышал, как заработали механизмы. Лифт под сценой поднимался. Он продолжал смотреть на сцену.


Раздался другой звук. Гигантский пылесос начал всасывать дым. Он почти мгновенно рассеялся, и на сцене появились Мэггот и три Лайса. Позади них была Вики Стоунер. Однако она будет последней, подумал Ганнер про себя.


Девушка отошла от группы из четырех человек, и внезапно, с визгом, Maggot и the Dead Meat Lice запели свою первую песню. «Мугга, мугга, мугга, мугга», - вопили они. Публика кричала, заглушая звук, из-за чего никто не мог услышать музыкальную группу, ради которой четверть миллиона человек проехали миллионы миль.


В ушах у Римо стучало. Он прошел под платформой к ступенькам слева и слегка ударился о них, поднимаясь.


В восьми футах над Римо Ганнер Нильссон почувствовал, как задрожали доски. Это были не вибрации музыки, потому что он уже зарегистрировал это ощущение и запечатлел его в своем сознании. Это была вибрация другого рода; Ганнер обернулся и посмотрел вниз. В восьми футах под ним, у подножия лестницы, был американец, этот Римо.


Хорошо. Американец был бы первым.


Римо сделал шаг вверх по лестнице.


«Знаешь, твой брат моргнул», - сказал он.


«Да, но это был мой брат», - сказал Нильсон. Он медленно поднял пистолет на одной линии с грудью Римо


Никто не видел; все глаза были прикованы к Личинке и Вшам.


Римо поднялся еще на одну ступеньку.


«Он тоже прочистил горло, когда был готов сделать свой ход».


«Многие люди так делают, » сказал Нильсон, « но я нет».


«Забавно», - сказал Римо, делая еще один шаг. «Я вроде как думал, что это семейная черта. Знаешь, одна из тех слабостей, которые воспитываются и в конечном итоге приводят к гибели всех».


«Все, что воспитано, можно выучить», - сказал Нильсон. «У меня нет вредных привычек моего брата».


Он слегка улыбнулся, когда Римо поднялся еще на одну ступеньку. Американский дурак думал, что поступает так умно, медленно приближаясь к Ганнеру Нильссону. Думал ли он на мгновение, что продвинулся бы вперед, если бы Ганнер Нильссон не позволил ему?


Была одна вещь, которую он хотел узнать. Ему пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным сквозь рев музыки.


«Как ты убил его?"» крикнул он. « Из его собственного пистолета?»


«Вообще-то, нет», - сказал Римо. «Я его вообще не убивал. Это сделал Чиун».


«Старый Ориентал"?» Это подтверждало то, что сказал черный, но Ганнер все еще не мог полностью в это поверить.


«Да», - сказал Римо. «Я думаю, он вырубил его ударом носка ноги в горло, но я не могу быть в этом уверен, потому что меня там не было.» Еще шаг.


«Это ложь. Лхаса была слишком велика, чтобы старик мог справиться с ней в одиночку».


«Ошибаешься, Нильсон», - сказал Римо. «В этом-то и беда с вами, тупицами. Вы никогда ничему не учитесь. Мне следовало бы думать, что вы уже усвоили свой урок. Ты не в первый раз сталкиваешься со стариком ».


Нильсон порылся у себя в голове. «Чиун?» Это имя ничего не значило. «Мы никогда его не встречали».


«Но его предки», - сказал Римо, делая еще один шаг. «В Исламабаде. Мастер синанджу».


Лицо Нильссона побледнело. «Я слышал о таком. Сейчас это всего лишь легенда.»


«Он живет и дышит», - сказал Римо. Еще один шаг.


«Ненадолго», - сказал Нильссон, но его лицо побелело, когда он вспомнил высказывание, которое он искал в своем мозгу. Оно передавалось из поколения в поколение Нильссонов.


«Там, где идет Мастер с Востока, пусть все остальные люди уступят дорогу».


Римо увидел, как кровь отхлынула от лица Нильссона. «Ты уверен, что не моргаешь и не откашливаешься? Или в чем твоя слабость? Судя по всему, у тебя просто коронарный приступ».


Еще шаг. Теперь он был слишком близко. Нильсон сомкнул палец на спусковом крючке. Пуля выстрелила с грохотом, громким, пронзительным, но все еще неслышимым на фоне грохота музыки. Белый человек упал. Он был мертв. Нет, он не был. Он двигался. Он ударился о ступеньки, перекатился вперед плечами и ногами, вырвал пистолет из руки Нильссона и перебросил его через перила.


И затем белый человек был на ногах, улыбаясь, снова направляясь к Нильсону.


«Извини», - сказал он. «Таков бизнес, милая».


Нильссон взревел, глубоко в горле, ревом поколений викингов-налетчиков.


Возможно, подумал он. Возможно, проклятие Синанджу было на семье Нильссонов. Но он все еще мог придать смысл смерти Лхасы, выполнив семейный контракт. Он отвернулся от Римо и побежал вверх по лестнице. Девушка. Он разорвет ей горло.


Он делал три шага за раз.


Римо развернулся на лестничной площадке и начал подниматься за ним, но затем остановился.


Нильссон тоже. Наверху лестницы стоял древний азиат, безмятежный в своем желтом одеянии, с улыбкой на лице.


Римо не мог расслышать его слов, но ему показалось, что Чиун сказал: «Добро пожаловать, мистер Нильсон. Добро пожаловать в ваш знаменитый дом».


Нильссон думал одолеть его. Римо наблюдал и ухмыльнулся, увидев, как напряглись плечи Нильссона в ожидании атаки, которую он предпримет. Пытаться атаковать Чиуна было все равно что пытаться укусить аллигатора в пасть. Нильсон снова взревел, опустил плечо и протаранил Чиуна. Старик уступил дорогу, и Нильсон пронесся мимо него. Римо на мгновение потрясенно покачал головой, затем бросился вверх по лестнице вслед за Нильсоном.


Викки стояла позади Мэггота и группы, наблюдая за ними, постукивая ногой. Она обернулась и увидела Нильсона, бегущего к ней. Ее глаза испуганно распахнулись, когда она заметила выражение его лица. Она попятилась.


Римо был уже наверху лестницы, но увидел только мелькание шафрановой мантии, движущейся по сцене. Руки Нильссона были вытянуты перед ним, он тянулся к девушке.


Рев викинга снова зародился в его горле. Он оборвался сдавленным писком, когда твердая, как железо, рука появилась у него за спиной. Последние мысли Нильссона были мыслями врача, а не убийцы. Он узнал хруст ломающихся костей виска, пронзительную боль, когда осколки кости, словно ножи, вонзились в его мозг, а затем медленное ощущение ленивого тепла, когда смерть настигла его тело.


Он повернулся к Чиуну, ища в этих карих глазах значение, но в них было только уважение. Он снова повернулся и, пошатываясь, вышел на сцену перед Мэгготом и The Dead Meat Lice, которые продолжали играть, несмотря на вторжение. В предсмертных судорогах Нильссон, покачиваясь, подошел к краю сцены, рухнул и скатился, пролетев пятнадцать футов до земли, приземлившись на плечи одного из охранников, который начал бить кулаками мертвое тело Нильссона, призывая своих друзей помочь ему преподать нарушителю спокойствия урок.


На сцене Мэггот кричал:


«Тяжелый, чувак. Мертвечинные вши правят всеми».


Внизу охранники навалились на беспомощное тело Нильссона. Защитный кордон между эстрадой и аудиторией исчез.


Это была девушка, которая первой атаковала. Одна одинокая девушка быстро двигалась по траве к сцене. Несколько других наблюдали. Когда ее не остановили, появилось еще несколько, сначала тонкая струйка, затем волна, затем цунами. Мэггот остановилась на середине ноты. Он увидел толпу, спешащую к платформе и к нему. Сотни людей. С немытыми руками. Жирные пальцы. Грязные ногти. Костяшки пальцев в табачных пятнах. Пытающиеся дотронуться до него. Он нажал на выключатель у себя под ногой на сцене, и из аппарата под ним немедленно снова начал подниматься дым.


Музыка замедлилась и прекратилась. Внезапная тишина была подобна приглашению к атаке. Лая, как свора гончих, вся аудитория, казалось, хлынула вперед, к эстраде.


«Вики, быстрее», - крикнул Мэггот, он нажал на второй переключатель, и под прикрытием дыма лифт в центре сцены начал опускаться. The


Лайс запрыгнул на платформу вместе с Мэгготом. Римо обнял Викки Стоунер и помог ей спуститься на опускающуюся платформу. Рядом с ним Римо увидел Чиуна.


Мгновение спустя все они были в вертолете, и он поднимался в воздух, вне досягаемости сотен фанатов, которые окружили аппарат, но у которых хватило ума держаться подальше от его вращающихся лопастей.


Словно по сигналу, вертолет поднялся в воздух, и начали падать тяжелые капли дождя, жирные тяжелые капли, типичные для летних ливней в горах.


«Ты в порядке, Вики?» Мэггот спрашивал.


«Да, Кэлвин», - сказала она. Римо был удивлен. Ее голос был чистым, сильным, без примеси наркотиков.


«Что с тобой?"» Спросил Римо. « Закончились таблетки?»


«Нет, натурал. Я завязал с этим. Я получил новый кайф».


«Что это?»


«Кэлвин», - сказала она, дотрагиваясь до руки Мэггота. «Мы собираемся пожениться».


«Поздравляю», - сказал Римо. «Назови первого в мою честь».


«Мы будем, даже несмотря на то, что straight shit - смешное имя для мальчика-младенца».


Римо ухмыльнулся. Он посмотрел на ферму Дарлингтонов внизу. Дождь шел всего несколько секунд, но поле уже покрылось лужами и грязью из-за ливня. Люди сновали туда-сюда, драки вспыхивали по всей площадке. Это выглядело как Гарлемский бунт с высоты птичьего полета. Любой, кто изучает энтропию, принцип максимальной путаницы, признал бы это поле иллюстрацией из учебника.


Римо почувствовал рядом с собой лицо Чиуна, выглядывающего из окна вертолета.


«Скажи мне, Римо», Спросил Чиун. «Это происходит?»


«Что?»


«Хэппенинг».


«Я думаю, это так», - сказал Римо.


«Хорошо», - сказал Чиун. «Я всегда хотел побывать на хеппенинге».


Вертолет продолжал кружить над фермой в течение нескольких минут, а затем один из Вшей сказал пилоту: «Лучше убирайся отсюда, чувак, у некоторых из этих кошек может быть течка».


Пилот наклонил нос вперед, и аппарат со свистом понесся прочь, обратно к городу и мотелю.


«Я не могу дождаться, когда вернусь», - сказала Вики.


«Почему?"» Спросил Римо. «Что-нибудь особенное?»


«Нет. Просто позвонить папе. Скажи ему, что со мной все в порядке».


«Твой отец? Ты звонишь ему?»


«Каждый день. Просто чтобы он знал, где я и что я в безопасности».


«Это отец, против которого вы собираетесь давать показания?»


«Да, но это бизнес. Этот другой - личное, я звоню ему. Я должна. Он просто такой подавленный. Каждый раз, когда он слышит мой голос, он говорит: "О, это ты", как будто это конец света».


«Я понимаю», - сказал Римо, и впервые он понял. Он понял, кто заключил контракт на ее жизнь, и почему за это было потрачено столько денег, и теперь он понял, почему убийцы, казалось, всегда точно знали, где находится Вики Стоунер.


Теперь он многое понял.


Он посмотрел через каюту на Чиуна, который выглядел менее тошнотворным, чем обычно, когда летел на вертолете.


« Теперь ты понимаешь, не так ли?» - Спросил Чиун.


«Я верю».


«Со временем даже камень учится стираться водой».


«Вы когда-нибудь слышали звук хлопков в ладоши?» - Спросил Римо.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


С Полом Стоунером, отцом Вики, было легко.


Он жил в таунхаусе стоимостью в четверть миллиона долларов на восточных Шестидесятых улицах Нью-Йорка, и его предсмертный крик был просто еще одним в квартале, настолько привыкшем к крикам, что никто больше не обращал на них внимания.


Но перед смертью он написал предсмертную записку для Римо, в которой обвинил другие компании и финансистов, участвовавших в афере с российским зерном, из-за которой цены на хлеб в Америке выросли на пятьдесят процентов.


Римо обставил самоубийство так, чтобы оно выглядело как самоубийство, затем с запиской в руке набрал доктора Смита по бесплатному номеру с кодом города 800 из любого места.


«Все кончено, Смитти», - сказал он.


«О?»


«Да, Стоунер мертв. Он признался во всем в предсмертной записке. Тебе нужна записка?»


«Нет. Оставь это там. Я позабочусь о том, чтобы федеральные агенты нашли тело. Таким образом, записка не затеряется».


«Здесь написано изящным японским шрифтом Брайля», - саркастически заметил Римо.


«Просто оставьте записку», - сказал Смит. «Что-нибудь еще?»


«Я думаю, Вики не придется сейчас давать показания».


«Нет», - сказал Смит. «Не с запиской. Это должно охватывать все».


Он остановился, и Римо подождал, но никто из них не произнес ни слова.


«Тебе не кажется, что ты должен извиниться перед Чиуном?» Наконец спросил Римо.


«Для чего?»


«За то, что ты не веришь в его способность справиться с Нильсонами?»


«Он хочет извинений или ты?» - Спросил Смит.


«Ну, теперь, когда ты упомянул об этом, я думаю, мы оба это заслужили».


«Когда ваши зарплаты не будут вовремя, тогда я извинюсь», - сказал Смит.


«Как всегда, ты милосерден до безобразия. Надеюсь, твой йогурт свернется», - сказал Римо и повесил трубку.


Позже, вернувшись в их гостиничный номер, он спросил Чиуна:


«Я одного не понимаю, Папочка. Когда мы увидели его в фойе театра, как ты узнал, что старик был Ганнер Нильссон?»


«Это странная особенность шведов», - сказал Чиун.


«Что такое?"» Спросил Римо.


«Они все похожи».


Римо хмыкнул. «В Дарлингтоне, как получилось, что он смог подставить тебе плечо?»


«Я позволил ему».


«Почему?» - Спросил Римо.


«Потому что я пообещал его брату, что буду относиться к Мм с уважением».


Римо всмотрелся в лицо Чиуна. «Рад за тебя», - сказал он. «Туп, туп, туп».


«Что это за тук-тук-тук?"» Спросил Чиун. «Звук хлопкающей ладони, конечно».


***********************************************


* Название: #014 : СУДНЫЙ ДЕНЬ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Он хотел знать, мог ли кто-нибудь услышать крики оттуда. Продавец недвижимости сказал, что никогда не думал об этом объекте в таких терминах. Уединенный, да. Пасторальный, да. Фантастический вид, несомненно. Почему мистер Блейк Корбиш просто не огляделся?


"Да", - согласился Корбиш. "Фантастический вид ... Но кто может видеть нас отсюда?"


Не обращая внимания на пластиковое счастье продавца недвижимости, Корбиш пристально рассматривал скалы, от бухт до плещущейся синевы Тихого океана за пределами маленького калифорнийского городка Болинас. Позади него нижние склоны горы Тамалпаис плавно поднимались к небу.


Он посмотрел налево, затем направо. Почти в миле вниз по хрупкой грунтовой дороге, посыпанной гравием, он увидел маленькую белую хижину. В мощный бинокль человек, находящийся внизу, мог видеть всю дорогу наверх. Человек мог бы даже слышать с помощью устройства прослушивания звука. То, что в наши дни можно было сделать с помощью электроники, было потрясающим.


Но еще более удивительным было то, что можно было сделать с помощью компьютеров. Блейк Корбиш знал. Да ведь вы могли бы подключить к компьютерной системе целую страну, если бы потребовалось. Вы могли бы запрограммировать это таким образом, чтобы только один человек мог иметь доступ к окончательным распечаткам. И если этот человек был упрямо эгоистичен в отношении своей информации, то ему не следует позволять стоять на пути к высшему благу на пути работодателя Блейка Корбиша, Международной корпорации обработки данных IDC. Даже если бы он закричал.


"Как вы видите, сэр, этот дом, эта собственность - редкая находка для того, кто хочет уединения и милости".


"Хммм", - сказал Корбиш. Он оглянулся на раскинувшийся дом ранчо в калифорнийском стиле с большим каменным внутренним двориком, который был слишком открыт для обзора с вертолета, широкими, ослепительно открытыми окнами, выходящими на Тихий океан и окружающие предгорья, бесчисленными раздвижными стеклянными дверями, через которые человек мог бы выбежать, если бы был достаточно отчаянен или упрям.


"Прекрасный дом, вы не находите, мистер Корбиш?"


"Э-э, ну..." Корбиш снова посмотрел на дорогу, на белую хижину.


"Кому это принадлежит?" - спросил он.


"О, тебя это не интересует. Там едва ли есть изоляция, только одна неправильно работающая ванная, и владелец требует за нее непомерную сумму".


"Хммм", - задумчиво произнес Корбиш. Ему было под тридцать, подтянутый джентльмен с коротко подстриженными каштановыми волосами, разделенными на прямой пробор, как будто с помощью правила механика, гладким, слегка загорелым лицом, намекающим на плавание под парусом в Хэмптонсе и катание на лыжах в Вейле, подтянутым телом, облаченным в элегантную простоту серого цвета Brooks Brothers, и крепкими корнями в приглушенные черно-оранжевые полосы на его не слишком широком галстуке. Идеальный руководитель IDC, образцовый руководитель IDC, вице-президент в тридцать семь. Может быть, даже следующим старшим вице-президентом IDC, если бы в IDC не было тридцати других, почти точно таких же, как он, на разных ступенях корпоративной лестницы в "корпорации, в которой нужно быть", если вы говорили о корпорациях. И никто не говорил ни о чем другом в кругах Блейка Корбиша,


"Давайте посмотрим дом", - сказал Корбиш в той идеальной манере IDC, которая ничего не требовала и требовала всего.


Он выдержал напускной энтузиазм агента, который описал паркетные полы в спальнях, массивный камин из цельного камня, новую систему климат-контроля, которая позволяет создавать в помещении все, что угодно, от осени в Беркшире до весны в Пуэрто-Бикане, и, конечно же, ковровое покрытие. От камина прямо во внутреннем дворике, внутри и снаружи, и он может выдержать что угодно, от грязи до урагана, и стать таким же чистым, как в день его установки. Стена к стене, конечно.


"Что-нибудь еще?" - спросил Корбиш, которому не нравились телефоны в каждой комнате.


"Как руководитель IDC, вы, вероятно, уже обратили внимание на телефоны. Что ж, я должен честно признаться, здесь были некоторые проблемы с телефонной связью. Иногда из-за сильного шторма телефоны могут отключиться. Они поднимаются сюда по одному оголенному проводу. Но я уверен, что вы можете, с вашим влиянием, проложить подземные линии ".


Корбишу нравилась единственная открытая линия такой, какая она была. Но это было все, что ему нравилось. Дом был слишком открытым, слишком уязвимым.


"Вы, безусловно, сделали хорошую презентацию", - сказал Корбиш. "Я должен это обдумать".


"Такая идеальная недвижимость, как эта, наверняка быстро сдается".


"Я представляю, что это такое", - сказал Корбиш. Он направился к двери. Было еще несколько объектов недвижимости, которые он хотел проверить сегодня.


"А вот и глубокий подвал. Не думаю, что вас это заинтересует. Один подвал очень похож на другой".


Глубокий подвал,


"Поскольку я уже здесь, я мог бы также взглянуть", - сказал Корбиш.


"Я чувствую, что должен объяснить", - сказал агент по недвижимости. "Вы можете использовать это как склад или обшить панелями, отремонтировать. Сейчас это выглядит не слишком красиво. Видите ли, строитель в то время увлекся созданием бомбоубежищ, когда все боялись атомной войны. На самом деле это не подвал. Это выложенная свинцом глубокая яма в земле со специальными воздуховодами для фильтрации воздуха, и, ну, это своего рода жутковато. Мы могли бы переделать его в игровую комнату в подвале еще до того, как вы были бы готовы к переезду ".


Блейк Корбиш однажды осмотрел глубокий подвал и сказал агенту по недвижимости, что он не только не возражает против подвала, но и хочет получить ключи от дома прямо сейчас.


"Значит, вы хотите купить?"


"Определенно. И я тоже хочу тот маленький белый домик дальше по дороге".


"Здешние банки не любят выдавать ипотечные кредиты на вторичное жилье", - сказал агент по недвижимости.


"IDC не нужны ипотечные кредиты", - сказал Корбиш. Я хочу, чтобы продажа была завершена в течение двадцати четырех часов".


"Эта белая хижина действительно не стоит такой цены, если можно так выразиться, сэр".


"IDC хочет этого".


Агент по недвижимости ухмыльнулся, покраснев.


"Что ж, все, что IDC хочет, IDC получает".


"Да, мы используем позитивную корпоративную политику", - сказал Корбиш.


"Я, кажется, читал о вас в "Форбс", мистер Корбиш. Вы один из самых молодых вице-президентов IDC".


"В IDC тридцать вице-президентов", - холодно сказал Корбиш.


"Судя по тому, что я читал, ты исключительный".


"Мы все исключительные".


"Тогда как они решают, кто станет президентом?"


"Президентом становится тот, кто вносит наибольший вклад. Мы знаем, вплоть до самой цифры".


"Да", - согласился продавец. "Я слышал, что об IDC упоминали, что ваши передовые компьютерные исследования ставят вас на поколение впереди всех, кто работает в этой области".


"Позитивный корпоративный подход", - холодно сказал Корбиш. Он терпел бесконечные разговоры продавца недвижимости всю обратную дорогу до Сан-Франциско, в тридцати милях к югу.


У Корбиша не было бы такого человека в его организации. Он не знал своей работы. Хороший продавец прекращает продавать, когда он совершил продажу. Чаще всего он может потерять уже совершенную продажу, предложив слишком много информации. Потенциальному клиенту следует предоставить только информацию, достаточную для совершения продажи, и не более.


Информация была истинной основой могущества IDC. Другие компании производили компьютеры. Другие компании разрабатывали компьютерные программы. Только у IDC был полный пакет услуг, проектирование, чистая наука, конструирование и эксплуатация. Конкуренты были увлечены компьютерами; IDC была увлечена информацией.


Но ни одна корпорация не может процветать, используя только один продукт, и по мере того, как IDC все больше углублялась в приобретение пиломатериалов, нефти, угля, алюминия, транзисторов и недвижимости — не только небольшого дома на тихоокеанском побережье, но и обширных участков неосвоенной земли, — исполнительные команды начали понимать, что им нужно еще больше информации. Было мало знаний о том, что происходило в этих других областях.


Например, налоги. С помощью компьютеров можно было предсказать, какую цену установят конкуренты, с точностью до пенни. Но нельзя было предсказать, сколько политики решат потратить, если, конечно, не владеть местными политиками. Владеть ими было намного проще, если бы вы могли узнать их секреты. Политика не всегда можно было купить за деньги, но информацию можно.


В Америке, на берегах пролива Лонг-Айленд, существовал источник такой информации, превосходящий самые смелые прогнозы IDC. Была рассчитана информация о том, кто какие налоги платил, какие люди получали какие выплаты, откуда в страну поступали наркотики, кто что кому и когда продавал, даже влияние погоды на товарные фьючерсы. Это работает. И никто в этом месте под названием санаторий Фолкрофт, на берегу пролива Лонг-Айленд, похоже, не использовал эту информацию в полной мере. То, что у IDC не было доступа к ней, казалось преступлением против природы. Блейк Корбиш намеревался исправить это преступление.


В аэропорту Сан-Франциско Блейк Корбиш составил план полета своего реактивного самолета Lear в аэропорт Вестчестер, расположенный в нескольких милях от Рая, штат Нью-Йорк. Ему сказали, что над Колорадо будет какая-то липкая погода. Корбиш сказал, что пролетит над ним.


Человек на диспетчерской вышке, казалось, был впечатлен познаниями Корбиша в аэронавтике. Настолько впечатлен, что задавал вопросы о подготовке Корбиша, очень вежливо.


Корбиш был вежлив в ответ. Человек на диспетчерской вышке мог быть одним из тысяч людей, которые неосознанно вводили информацию в компьютеры в Фолкрофте. Если бы это было так, то этот человек скоро работал бы на IDC — также не подозревая об этом.


Только гений мог настроить компьютеры в Фолкрофте так, чтобы только один человек имел информацию на своем терминале. Только один человек, насколько теперь знал Корбиш, понимал, как это работает. Прелесть всей организационной структуры заключалась в том, что люди, которые в ней работали, имели в лучшем случае лишь фрагментарное представление о том, что они делали. Большинство считало, что они работают на частные компании; более проницательные подозревали, что они были информаторами ФБР, но никто не знал, что на самом деле он помогал пополнять компьютерные банки данных в Фолкрофте. Эта организация была создана так блестяще , что крупные фирмы, даже IDC, сами того не подозревая, снабжали ее рабочими,


Только одно озадачивало Корбиша, и это было причиной создания этой организации, кодовое название которой было CURE. Казалось, никто не извлекал из этого выгоду. Это не была военная операция, хотя в ней были некоторые военные подходы к вопросам. Военная операция сработала против армий и правительств; CURE, казалось, одновременно работала на некоторых американских граждан и работала против некоторых американских граждан.


Корбиш думал об этом, когда его реактивный самолет "Лир" набирал высоту над погодой в Колорадо, Он получит ответы на все вопросы в течение двух дней. Иронично, что компьютеры в Фолкрофте сказали ему, что он получит информацию через два дня. Это тоже было в одном из показаний, которые он перехватил. Обширное исследование пыток.


Это сказало ему то, о чем он всегда подозревал, будучи капитаном спецназа до прихода в IDC: любой человек расскажет вам все, что угодно, если вы хорошенько его помучаете. Никаких специальных препаратов, никакого эзотерического промывания мозгов. Если бы вы могли убедить мужчину, что он может остановить боль, которую вы ему причинили, тем, что он сказал вам, и что он мог бы остановить боль навсегда, если бы сказал вам, чего вы хотите, он бы сказал. Таким было человеческое животное. Любого человека можно было сломить в течение сорока восьми часов. Истории о людях, сопротивляющихся пыткам, были, по большому счету, чушью. Только когда следователю не удавалось связать боль с информацией, люди сохраняли молчание. Людей заставляла говорить не моральная слабость, а сама суть человеческой природы. Останови боль и выживи. Это было так просто.


Корбиш пересек равнинные штаты и не мог не подумать о тамошних офисах IDC, особенно в Канзас-Сити. Да ведь эти люди из CURE были даже подключены к компьютеру для расчета заработной платы, используемому профессиональным спортивным комплексом.


Погода над Вестчестером будет хорошей. Корбиш проверил это по своему радио. Он также заказал дозаправку для остановки в Нью-Йорке.


"Я хочу, чтобы самолет проверили для еще одного перелета по пересеченной местности. Утром возвращаемся в Сан-Франциско".


"Это слишком много для полетов".


"Я человек в движении", - сказал Корбиш. "Снова и снова".


Забавно, что диспетчерская вышка говорит: "Это слишком много полетов". Председатель правления использовал эту фразу. Был дождливый день в Мамаронеке, штат Нью-Йорк, когда председатель правления попросил о специальном заседании. Корбиш был вице-президентом, отвечающим за международные отношения, что было шестью ступенями к старшему вице-президенту, отвечающему за планирование политики, что стало последней ступенькой к президентству. Президент-председатель правления не улыбался, когда вошел Корбиш. Он был один, что было необычно для руководителя IDC, вся подготовка которого была направлена на работу в комитетах. Корбиш не мог припомнить, чтобы когда-либо встречался с другим высокопоставленным руководителем наедине, даже на поле для гольфа.


Президент и председатель правления также обладали тем же аккуратным, ярким, агрессивным и надежным видом, к которому добавлялись двадцатипятилетние черты лица и седеющие волосы.


"Сядь", - сказал он. "Эта встреча займет не более пяти минут. Ты не будешь помнить эту встречу, как и я. Мы никогда больше не встретимся наедине, и ты никогда больше не будешь обсуждать это со мной. Когда вы успешно завершите свое задание, вы скажете мне "готово" и начнете демонстрировать результаты того, чего вы достигли. В течение недели после этой даты вы повыситесь до старшего вице-президента, отвечающего за планирование политики. Ты следишь за мной?"


"Я понимаю тебя, Т.Л., но я тебя не понимаю".


"Недалеко отсюда — забавно, что это недалеко отсюда — находится санаторий. Санаторий Фолкрофт. В нем есть компьютерные системы 385, 971 и 842".


"842-й является частью нового поколения компьютеров, которые не должны появиться на рынке в течение двух лет".


"Правильно. Они владеют этим".


"Но мы только сдаем наши компьютеры в аренду. Мы никогда их не продаем".


"Они владеют этим, и у них есть несколько наших первоклассных исследователей, работающих над этим, концентрация талантов, которую мы никогда не допускаем за пределы IDC".


"Как это могло случиться?"


"Помните ли вы, как на одном из ваших ранних тренингов вы узнали, что могли бы, если бы у вас было достаточно денег и таланта, поместить всю страну, ее основные источники власти, в компьютерную систему?"


"Да".


"Санаторий Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, сделал это. Ты будешь следующим старшим вице-президентом, отвечающим за планирование политики, потому что ты у нас единственный вице-президент, прошедший подготовку в спецназе, и я бы не отдал это никому другому. Это должно дать вам представление о том, где мы хотим, чтобы вы установили свои параметры для этого задания ".


"Что я понимаю, Т.Л., так это то, что их нет. Я ни перед чем не должен останавливаться".


"Я этого не слышал, Корбиш".


"Что произойдет, если я потерплю неудачу?"


"Тогда нам придется предпринять широкомасштабные действия исполнительной власти в этом направлении".


"Не разумнее ли было бы IDC просто списать меня со счетов, если я потерплю неудачу, и продолжить работу в обычном режиме?"


"Я верю, что эти люди в Фолкрофте не просто забывают о людях, корпорациях или организациях, которые угрожают им. Я верю, что они пришли бы за нами".


"Тогда, Т.Л., я должен задать тебе еще один вопрос. Почему бы не оставить их в покое, если риск неудачи так велик? Существует точка убывающей отдачи. Я боюсь, что мой вклад должен перевесить на сторону другого взгляда в глубину. IDC опережает мое личное продвижение с точки зрения моих взглядов, T.L."


И это был первый раз, когда Блейк Корбиш, вице-президент, увидел в Т.Л. Бруне эмоции, отличные от ответственного оптимизма или осторожной озабоченности. Это был гнев. Приливающий кровь, нарастающий гнев, который кипел в корпоративной душе Т.Л. Бруна.


"Они подорвали структуру прибыли IDC", - сказал он дрожащим от ярости голосом. "Подорвал саму структуру прибыли IDC, взломав наши компьютерные системы, конкурируя с нами в области тотальной информации. Если бы другая корпорация подумала о том, чтобы сделать это, мы бы ее раздавили. Если бы политик подумал об этом, мы бы победили его. Если бы банкир попытался это сделать, мы бы обанкротили его. Ты понимаешь? Мы двое не можем существовать вместе ".


"Справимся, сэр", - сказал Корбиш фразой, напоминающей о его короткой армейской карьере, когда все говорили о проблемах Вьетнама, а все молодые военные говорили "справимся". Так капитаны становились майорами, а майоры - полковниками. Так вице-президент мог стать старшим вице-президентом, отвечающим за планирование политики, еще до того, как ему исполнилось сорок.


"Тебе предстоит много летать, Блейк. Приступай к этому", - сказал Т.Л.


В Фолкрофте было несколько проблем, но Корбиш, будучи специалистом по операциям высшего звена, позаботился о том, чтобы его подход был надежным и тщательным. Он не стал спешить в Фолкрофт. Вместо этого он отправил людей ремонтировать компьютеры, проверять счета, пытаться продать новое программное обеспечение и аппаратное обеспечение, держась в стороне, чтобы посмотреть, какой будет корпоративная реакция Фолкрофта.


Двух программистов Корбиш больше никогда не видел; третьего нашли с раздавленной грудной клеткой на пляже Лонг-Айленда. Коронер отправил детективов на поиски какой-то огромной гидравлической машины — он объяснил, что только такая машина могла совершить такое убийство с разбрызгиванием трупов. Но было очевидно, что программист был убит на пляже, и любая машина, способная на такое воздействие, оставила бы следы.


IDC добросовестно выплачивала семьям пособия в связи со смертью — IDC всегда заботилась о своих собственных — и с окончательной смертью Корбиш заключил свою точку зрения в скобки. Он сосредоточил свое внимание на довольно чопорном мужчине средних лет, с настолько помутившимся умом, что даже отказался от должности топ-менеджера в IDC.


Доктор Гарольд Смит, директор санатория Фолкрофт, был человеком, в офисе которого был единственный компьютерный терминал, который снимал все подключения со всех компьютеров и расшифровывал их. Это была блестящая система, подумал Корбиш. Но человек, управлявший ею, был слишком упрям. Возможно, это было следствием позднего среднего возраста, еще одной причиной, по которой IDC отправила в отставку своих руководителей до того, как они стали слабоумными и, что хуже всего, упрямыми.


В корпоративном мире не было места упрямству. Это было старомодно, вышедшее из моды, устаревшее, как счеты. Люди тоже устарели. Слишком плохо для доктора Смита.


Посадка Корбиша в аэропорту Вестчестера прошла, как обычно, идеально. Он был осторожным, безупречным летчиком, который, хотя и не испытывал страха — даже в самые опасные штормы, — никогда не шел на ненужный риск. Он знал, что были старые пилоты и смелые пилоты, но никогда не было старых смелых пилотов.


Он проследил за заправкой, обсудил проверку машины с одним из немногих механиков, которым доверял, затем уехал на универсале своей жены, который он припарковал там два дня назад. Он подумал о том, чтобы позвонить ей и поздороваться, но передумал. Он не хотел терять время. Не помешало бы прийти на несколько минут раньше на вечернюю встречу с доктором Смитом. Лучше на несколько минут раньше, чем на секунду позже.


Корбиш проехал через высокие ворота Фолкрофта с поднимающимися кирпичными стенами, которые незаметно все скрывали, и припарковал свой универсал рядом с административным зданием сзади. Горел только один фонарь. Это было сделано в офисе Смита с односторонним стеклом, которое излучало лишь слабый отблеск света ночью, но скрывало любые формы. В течение сорока восьми часов, согласно лучшим исследованиям на эту тему, Корбиш увидит все, что ему нужно о Фолкрофте. Он увидит все с предельной ясностью.


По счастливой случайности, Корбиш взглянул в чистую темную ночь на устрашающее множество звезд, расстояние и величина которых оставались загадочными до появления компьютера. Увидев вечность космоса, Корбиш, по неизвестным ему причинам, подумал о сбивающих с толку показаниях из Фолкрофта. Там упоминался Эсминец, очевидно, какой-то военный корабль, и маленькая деревня в Северной Корее под названием Синанджу.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он наносил вежливый визит в пригород Детройта, в изящный дом с большим газоном в Гросс-Пойнте, в нескольких милях от центра города, где люди впрыскивали смерть себе в руки, нюхали ее или продавали в "защищенных" домах.


Тем, кто пользовался продуктом, приносившим доход, позволивший ежедневно делать маникюр на этой лужайке, двум горничным - проводить ежедневную уборку в доме, бассейну с подогревом и функционированию — всю зиму, — не разрешалось находиться в этом районе. Если их видели гуляющими по улицам после наступления темноты, полицейские спрашивали их, что они делают. Если они не могли назвать дом, где собирались обслуживать бар, заправлять кровати или выносить мусор, их увозили. Их было очень легко заметить в этом районе, потому что черные лица очень хорошо выделялись.


Лицо Римо ничем не выделялось. У него были высокие скулы и темные глаза, которые, казалось, будут гореть вечно, и бледность только что сошедшего загара. Он был около шести футов ростом и, за исключением крупных запястий, казался почти худым. Он позвонил в дверь дома Джордана, который когда-то назывался "Джордано", когда Анджело Джордано был крупным дельцом в центре Детройта, до того, как он обнаружил потрясающую прибыльность оптовых поставок белого порошка для черных бутылок, который продолжал отлично продаваться, несмотря на отсутствие рекламы и маркетинговые препятствия, например, от пятнадцати лет до пожизненного.


У Арнольда Джордана было так много разорванных связей между ним и окончательной продажей, что было очень маловероятно, что он лично столкнется с этими препятствиями. Это было для маленьких людей.


Дверь открыла горничная.


"Добрый вечер", - сказал Римо. "Я из Лиги домовладельцев Гроссе-Пойнта и хотел бы поговорить с мистером Джорданом".


"Мистер Джордан ожидает вас?"


"Нет", - сказал Римо.


"Если вы подождете здесь, я посмотрю, дома ли мистер Джордан".


"Спасибо", - сказал Римо. Он начал несколько нервно насвистывать, ожидая ответа. У него было необычно напряженное расписание на вечер. Наверху, откуда поступали его приказы, в последнее время стали крайне неразумными, почти граничащими с худшим из всех возможных грехов - некомпетентностью. Все дело было в IDC. Это должно было быть связано с IDC, хотя Римо даже не был официально уведомлен о существовании такой вещи, как IDC. Ему только что сообщили имена и общее местонахождение трех компьютерных программистов. Ликвидация последнего на пляже Лонг-Айленда заняла пятнадцать секунд. Первые четырнадцать из них Римо провел, смеясь над тем, как мужчина принял какую-то глупую стойку кунг-фу, которая была хороша для школы боевых искусств, но оставляла грудь открытой, как океан.


Римо не знал названия этой стойки, потому что, как объяснил Мастер синанджу — тренер Римо, — не следует тратить драгоценное время на перечисление чужих глупостей. Синанджу, в отличие от известных разновидностей боевых искусств, было не искусством, а рабочим инструментом. Римо все меньше и меньше мог представить, как люди захотят превращать повседневную работу в игру, даже посвящая ей часы досуга. Но ведь были даже юристы, которые стригли газоны для отдыха.


Горничная в накрахмаленном белом фартуке вернулась с извинениями за то, что мистер Джордан недоступен.


"Это займет всего минуту. Я действительно спешу", - сказал Римо, обходя горничную, которая могла бы поклясться, что протянула руку, чтобы остановить его. Она наблюдала, как посетитель, казалось, проскользнул сквозь это, пока она стояла там, подняв руку в пустом воздухе.


Арнольд Джордан ужинал со своей семьей. Он держал в руке вилку с куском черничного пирога, когда Римо вошел в несколько перегруженную мебелью столовую.


"Мне ужасно жаль беспокоить вас", - сказал Римо. "Это займет всего минуту. Доедайте свой пирог. Продолжайте. Не позволяйте мне вас беспокоить".


Джордан, массивный мужчина с решительным каменным лицом римского легионера, но уложенными сухими волосами телевизионного диктора, отложил вилку.


"Давай, доедай", - сказал Римо. "Ты любишь черничный пирог?"


"Могу я спросить, кто вы?"


"Лига домовладельцев Гроссе-Пойнт. Это займет всего минуту. В любом случае, у меня действительно не больше минуты для тебя ".


"Ты можешь позвонить моей секретарше утром. Сейчас я ем".


"Я сказал, закончи это".


Арнольд Джордан вытер рот тонкой белой льняной салфеткой, извинился и встал из-за стола, получив едва заметный кивок в знак признания от своей жены и детей. "Я дам тебе минуту", - тяжело сказал Джордан. "Но я думаю, что должен предупредить тебя, что ты не делаешь себе ничего хорошего, прерывая мой ужин".


Римо просто кивнул. У него не было времени на вежливую болтовню. Джордан повел Римо в кабинет, уставленный книгами.


"Хорошо. Как тебя зовут? Зачем ты здесь? Как зовут твоего работодателя? Я уже говорил тебе, ты не принесла себе никакой пользы, прервав мой ужин. Мне нужны его имя и номер телефона ".


"Его зовут Смит, но не беспокойтесь о телефонных звонках. Я здесь не для этого. Видите ли, вы только что подключились к крупному грузу, и он такой большой, что меня послали избавиться от него." Римо пробормотал себе под нос: "Никто не удосужился подумать, что я не могу быть в двух местах одновременно или что в сутках так много часов. Нет, просто поезжай в дом Джордана, узнай, где он находится, затем выполни обычную тридцатипятичасовую работу за одну ночь. И мы должны быть эффективными ".


"Прошу прощения", - сказал Джордан.


"Давай. Я не могу ждать всю ночь", - сказал Римо.


"Это верно", - сказал Джордан. "Это очень верно. У тебя совсем не вся ночь впереди. А теперь, почему бы тебе не сделать себе очень большое одолжение и не уйти".


"Я так понимаю, это одна из твоих тонких угроз". Джордан пожал плечами. Он прикинул, что мог бы разрубить этого человека надвое, если бы потребовалось, но почему он должен был это делать? Ему просто нужно было позвонить в полицию и арестовать мужчину за незаконное проникновение на чужую территорию. Затем, когда мужчину освободят под подписку о невыезде, он докажет, что суды были слишком снисходительны, просто исчезнув. Возможно, в озере Мичиган.


Уверенность Джордана в себе была несколько поколеблена жгучей болью в правом плече. Это было похоже на удар раскаленным железом. Его рот открылся, чтобы закричать, но не было слышно ни звука. Только боль и указательный и большой пальцы его посетителя там, где была боль. Джордан не мог ни пошевелиться, ни заговорить.


Он беспомощно сидел за своим столом, как лягушка, которой только что почесали живот.


"Хорошо", - сказал посетитель. "Это боль".


Плечо ощущалось так, словно в глазницу вонзились раскаленные иглы, но пальцы посетителя едва шевелились.


"Это отсутствие боли".


Джордан почувствовал такое благословенное облегчение, что чуть не заплакал.


"У тебя может быть отсутствие боли или это".


Снова раскаленные иглы.


"Это пройдет, когда я узнаю, где находится партия героина".


Джордан попытался заговорить, но у него не было голоса.


"Я тебя не слышу".


Джордан попытался закричать, но не смог.


"Ты должен высказаться".


Неужели этот человек не понимал, что не может говорить? Он был сумасшедшим, и казалось, что плечо вот-вот вылезет из суставной впадины, и Джордан сказал бы что угодно, если бы только его голос слушался. Он почувствовал, как боль переместилась в грудь, и внезапно его голосовые связки освободились, но он едва мог дышать.


Он хрипло упомянул "охраняемый" дом в центре города. Но сумасшедший посетитель ему не поверил, просто продолжал говорить, что это неправда.


"Боже мой, я клянусь, это правда. Пятьдесят пять килограммов. Я клянусь в этом. Боже мой, пожалуйста, поверь мне, это правда. Пожалуйста. Героин спрятан за деревянной панелью, которая закрывает входную дверь. Поверь мне."


"Я верю", - сказал посетитель. А затем боль великолепно, восхитительно, радостно прошла, и внезапная ночь опустилась на Анджело Джордано, он же Арнольд Джордан, который столкнулся с величайшими маркетинговыми трудностями, которые могут возникнуть в результате продажи героина.


Римо положил тело в шезлонг, закрыл Джордану глаза и вышел из комнаты, защелкнув замок, чтобы дать себе двадцать-тридцать минут. Он выразил сожаление семье Джордан в связи с тем, что не смог остаться на десерт, и сказал миссис Джордан, что ее муж занят разложением и его не следует беспокоить.


"Вы имеете в виду композицию", - сказала миссис Джордан.


У Римо не было времени объяснять. В очередной раз Смитти перегружал рабочую ночь, вероятно, из-за этих компьютеров. Римо не верил в компьютеры. Теперь он верил только в одно, и это был человек: пожилой остряк с Востока, который так часто мог сделать жизнь Римо неприятной. Было странно потерять веру почти во все остальное за последнее десятилетие, но, возможно, это потому, что, как сказал ему Чиун, мастер синанджу, меняется сама его сущность. Доктор Смит, с другой стороны, приписал это изменение масштабной трансформации нервной системы, которая еще не понята на западе


Что бы это ни было, он не мог добраться до центра Детройта и вернуться в аэропорт меньше чем за час. Ему придется рискнуть упустить пятьдесят пять килограммов или рискнуть упустить четвертого сотрудника IDC, которого Смит поручил ему устранить. Римо заметил, что в Гроссе-Пойнте не было телефонов-автоматов. Ему пришлось пройти три мили, прежде чем он поймал такси, и прошло еще двенадцать минут, прежде чем они добрались до телефонной будки.


Линия должна была оставаться открытой для него весь вечер. Это была бы небезопасная линия, но недостаток конфиденциальности она компенсировала доступностью. Никто не мог воспользоваться случайным телефоном-автоматом.


Будка пахла скорее как писсуар, чем телефонная будка. Римо набрал код города 800. Это означало, что до нее можно было добраться за десять центов откуда угодно. Телефон прозвенел четыре раза. Римо повесил трубку и набрал снова. При прежней работе телефонной системы можно было ошибиться номером. Он набрал еще раз. Снова раздался звонок, и Римо сосчитал до пяти гудков.


Он повесил трубку и набрал "О".


"Оператор, какие-то неполадки с линиями. Должно быть, я набрал неправильный номер. Он просто звонит".


Римо дал ей номер с кодом города 800.


"Это звонок, сэр", - сказал оператор.


"На это нужно ответить", - сказал Римо.


"Прошу прощения, сэр. Хотите, я попробую еще раз?"


"Да, спасибо".


Снова зазвонил номер, но никто не ответил.


"Это звонок, сэр".


"Я, блядь, слышу тебя", - сказал Римо. Он швырнул трубку через улицу, и обмотанный металлом провод лопнул, как пересохшая резиновая лента.


Водитель такси, ожидавший у обочины, увидел это и сказал, что ему внезапно позвонили по экстренному телефону. Поскольку ему пришлось уехать так внезапно, плата взиматься не будет.


Римо и слышать об этом не хотел. Он дал водителю адрес дома, в котором, вероятно, все еще хранились пятьдесят пять килограммов. Героин мог разлететься при первом предупреждении, и как только его разложат по пятицентовым упаковкам, его уже никогда нельзя будет уничтожить. Римо оставалось только надеяться, что программист IDC подождет. Кроме того, доктор Смит, должно быть, просчитался, если Римо пришлось нанести так много ударов по IDC, чем бы это ни было. Хорошо продуманная операция должна предусматривать только одно устранение, максимум два.


Римо сел в такси, но водитель остался у двери.


"Тот дом, о котором ты говоришь, приятель, находится в черном районе".


"Это мило", - сказал Римо.


Мысли Римо блуждали. Возможно ли, что в кабинете Смита в Фолкрофте зазвонил телефон, а там никого не было, чтобы ответить? Нет. Если доктор Гарольд Смит сказал, что он будет в определенном месте в определенное время, доктор Гарольд Смит был в этом месте в это время с отвратительной регулярностью.


Может быть, у Смитти случился сердечный приступ и он умер? Скорее всего, нет. Весь вечер Римо не везло. Зачем начинать сейчас? Такси по-прежнему не двигалось. Водитель стоял у двери.


"Давай, давай", - сказал Римо.


"Я не поеду в черный район в этот час ночи".


"Я понимаю твою точку зрения", - сказал Римо. "Но я должен добраться туда, и ты - единственный способ".


"Ни за что, мистер".


Римо нащупал в кармане несколько банкнот. Он вытащил пять из них. Три были десятками и две двадцатками.


"Что хорошего в деньгах для трупа?" - спросил водитель.


Римо проделал очень забавную вещь с пуленепробиваемым щитком, который должен был отделять водителя от пассажира. Надавив на слабые места крепления, он сорвал его. Это произвело впечатление на водителя, который внезапно подумал, что человека можно отвезти куда угодно, если у него есть деньги на проезд. Римо настоял, чтобы водитель взял деньги и даже немного доплатил за щит. Водитель отметил, как он был рад, что его пассажир, как правило, вымещал большую часть своей враждебности на собственности, а не на людях.


"Охраняемый" дом - это относительно новое нововведение в торговле героином. Вместо того, чтобы отправлять торговцев наркотиками на воюющие улицы, где их могут ограбить наркоманы, наркоманы идут в эти дома, чтобы получить дозу в помещениях или вывезти, если пожелают.


Дома хорошо снабжены оружием и даже тем, что называется "горячей иглой" — шприцем, содержащим яд, — на случай, если покупателя заподозрят в том, что он наркополицейский. У них много прекрасных замков, очень толстые двери и зарешеченные окна. В этом отношении они мало чем отличаются от винных магазинов в тех же районах.


Для пятидесяти пяти килограммов были приняты особые меры предосторожности. Не допускались мелкие покупатели; дополнительные люди с оружием были размещены в оконных проемах. Входная дверь была укреплена фанерными панелями и откидывалась в сторону, чтобы можно было впускать клиентов. Все окна были забиты гвоздями, а двери в подвал заколочены досками.


Это была идеальная защита. Практически от всего, кроме коробочка спичек за пенни и галлона бензина.


Когда Римо наблюдал, как фасад дома вспыхивает, превращаясь в погребальный костер для его обитателей и печь для сжигания пятидесяти пяти килограммов, спрятанных за входной дверью, ему показалось, что он услышал плач водителя такси. Но когда он спросил его, водитель сказал, что он не плакал. Он был счастлив. Он был счастлив, потому что любил своего пассажира всем сердцем и душой.


"К счастью, мы имеем дело с районом трущоб; хотя иногда здесь попадаются неплохие строения, которые не горят", - сказал Римо.


Боже, неужели водитель такси думал, что его пассажир был прав. Абсолютно. Сам всегда так думал. Да, сэр. Был ли пассажир счастлив? Потому что единственное, чего хотел водитель, - это чтобы его пассажир был счастлив. В аэропорт? Абсолютно верно, сэр.


В аэропорту Римо обнаружил, что программист IDC все еще ждет. Римо извинился за опоздание, сказал, что поговорит с мужчиной в мужском туалете. Римо оставил его в платном туалете, который был обнаружен только тогда, когда уборщики поняли, что те же самые неподвижные ноги находились в кабинке слишком долго даже для самого сильного запора.


"Спеши, спеши", - бормотал Римо, быстро покидая аэропорт на другом такси. Если бы все было распределено должным образом, ему не пришлось бы так беспечно убегать с задания.


Но сверху доносились странные звуки, и Римо не хотел думать о том, что они могли означать. Как бы сильно он ни ненавидел скупого, ожесточенного, не искупленного никаким человеческим теплом доктора Гарольда Смита, он не хотел использовать последний вариант против него.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Отчет был ошибочным. Старик не сломался за сорок восемь часов. О, похоже на то, но все, что получил Корбиш, было очень умной легендой о гигантской операции под прикрытием. Пустая трата драгоценного времени.


Почему в отчете о допросе не было сказано, как тяжело кого-то пытать? Корбиш почувствовал, как пот стекает у него по пояснице, а стетоскоп был влажным на ощупь, когда он приложил его к поросшей сединой груди и послушал сердцебиение. Хорошо. Сердцебиение все еще было нормальным. Этот старый дурак хотел умереть? Корбиш снова посмотрел на часы. Шел второй день. В облицованном свинцом подвале дома недалеко от Болинаса произошел сбой в одном из воздуховодов, так что теперь там было не только невероятно жарко, но и кислорода становилось все меньше. Он вынул стетоскоп из грудной клетки и увидел, что грудная клетка теперь вздулась огромными красными рубцами там, где он разместил электроды. Он думал, что пытать будет так просто, и теперь он понял, что вышел за рамки правильной временной проекции для разумного успеха проекта. Все работало так хорошо, пока он не привязал доктора Смита к столу в обитой свинцом комнате.


Встреча в Фолкрофте три дня назад прошла идеально. Корбиш выдал себя за информатора, который хотел, чтобы его не видели, чтобы не потерять работу в IDC. Доктор Смит клюнул на эту историю, согласившись на встречу поздно вечером. Корбиш ограничил свои действия, доступные внешнему наблюдению, временем между его первым контактом со Смитом, притворяющимся информатором, и ночной встречей. Как японцы, начинающие мирные переговоры с Америкой перед тем, как их флот отправился в Перл-Харбор, чтобы обнаружить американский флот жирным и ленивым в то сонное воскресное утро.


В тот вечер Смит приветствовал его несколько осторожно, но недостаточно. Он держал стол между ними, и Корбиш предположил, что в офисе у двери был сканер, который не позволил бы ему пронести оружие. По крайней мере, не металлическое оружие. Таким образом, Смит считал себя в безопасности.


"Полагаю, вам интересно, почему я, как вице-президент IDC, хочу оставить свою работу и работать на вас?" - сказал Корбиш.


"Это приходило мне в голову, - сказал Смит, - тем более что это центр социальных исследований".


"Ну, я знаю, что это не так", - сказал Корбиш. Он сел за стол напротив, более чем на расстоянии вытянутой руки от Смита. Все безделушки на столе, которые можно было использовать в качестве оружия, календарь с острыми краями, тяжелый телефон, набор ручек - все это находилось на стороне стола Смита. Даже фотография его жены, невероятно непривлекательной женщины, была на стороне Смита, а не на стороне посетителя, где ее обычно размещали, чтобы Смит мог лучше ее разглядеть.


"Вы знаете, что Фолкрофт - это не институт социальных исследований?" Сказал Смит, улыбаясь: "Ну, я тоже знаю, что это не так. Это загородный клуб для ученых, но я надеюсь это изменить".


"Это тоже не так, - сказал Корбиш, - и прежде чем я перейду к этому, я хотел бы объяснить, почему я хочу присоединиться".


Доктор Смит выглядел озадаченным. Идеальная игра, подумал Корбиш.


"Что ж, вы уже здесь", - сказал Смит. "Я думаю, вы, возможно, путаете нас с кем-то другим. Но продолжайте. Хотя я не знаю, что я могу для вас сделать".


"Я знаю, что могу для вас сделать, сэр, и я думаю, вы согласитесь со мной, когда я изложу эти пять пунктов о том, что делает Международная корпорация обработки данных".


Корбиш попросил лист бумаги. Смит полез в ящик стола и протянул ему лист луковой шелухи, Корбиш достал из кармана маленькую шариковую ручку. Он был светло-голубым с белой маркировкой IDC.


"У тебя есть что-нибудь потолще? Эта бумага рвется, если на ней писать".


"Канцелярские принадлежности санатория?" сказал Смит. "Но, честно говоря, я не уверен, что хочу, чтобы вы писали безумные вещи на нашем фирменном бланке. Мы финансируемся правительством, и любая плохая реклама ..."


"Я верну тебе канцелярские принадлежности. В конце концов, это только для твоих глаз".


Доктор Смит кивнул, пожал плечами, сделал замечание о том, что не понимает, что происходит. Прежде чем он успел подвинуть лист бумаги через стол, Корбиш встал и вежливо потянулся за ним


"Спасибо", - сказал он и воткнул кончик ручки в руку Смита, выпустив кровь. Для мужчины средних лет Смит двигался быстро, что вполне устраивало Корбиша. Человек, быстро двигающийся, заставляет свое сердце биться быстрее, а это ускоряет движение крови, и прежде чем Смит смог дотянуться до чего-то под своим столом, кровь разнесла наркотик по его организму, и он рухнул на стул.


Именно тогда Корбиш заметил, что он так глубоко воткнул ручку в правую руку Смита, что она была окровавлена по самую букву I в логотипе IDC. Корбиш нервничал больше, чем ему казалось.


Из внутреннего кармана пиджака он достал нечто, похожее на переносной плащ, за исключением того, что он был тоньше, прочнее и непрозрачнее. Когда он развернул его, то обнаружил большой пластиковый пакет. В этот мешок он затолкал упавшего Кузнеца, стараясь держать его голову рядом с двумя маленькими отверстиями в крышке. Он вставил две трубки, похожие на крошечные бутылочки с таблетками, и плотно втиснул их в щеки Смита между зубами и деснами. В теле остался бы воздух.


По дороге к машине его теория о КЮРЕ оказалась верной. В попытке сохранить свое прикрытие как безобидного исследовательского центра, в административном здании не было охраны. Стремясь сохранить секретность, КЮРЕ пользовался не большей защитой, чем любой другой социальный санаторий. У ворот дежурил охранник, работающий неполный рабочий день; вероятно, он был полицейским в отставке. Корбиш разбудил его, проезжая мимо. IDC не стала бы держать такого человека. Он даже не спросил о пластиковом пакете на заднем сиденье.


Корбишу придется выяснить, почему КЮРЕ смог функционировать без охраны, ворот или вопросов к посетителям, подумал он. Обратный перелет на Западное побережье прошел идеально, хотя ему пришлось лететь в плохую погоду, не рискуя надевать кислородную маску на потерявшего сознание Смита.


Машина, которую он арендовал накануне, ждала в аэропорту Сан-Франциско. Даже поездка по извилистому маршруту 1, а затем по горной тропинке к его особому дому казалась приятной. Когда он проходил мимо белой хижины по пути наверх, он увидел, что она уже заколочена. Превосходно. Он только попросил освободить ее, а потом заколотил позже. Какую легенду он использовал для прикрытия в разговоре с агентом по недвижимости? Он хотел уединения от давления бизнеса, вот и все. Естественно, продавец считал, что приобрел дом как любовное гнездышко для руководителей. Это было именно то, чего хотел Корбиш. Лучшими историями для прикрытия были те, в которых вы позволяли кому-то поверить, что он обнаружил что-то, что вы хотели скрыть, что-то постыдное.


Корбиш был экспертом по раскрытию легенд, но никогда не видел человека, у которого было бы так много слоев в одном, как у Смита.


Он положил доктора Смита на пол глубокого, обшитого свинцом подвала, затем принес сверху кухонный стол. Дом был обставлен мебелью. Он связал руки кожаными ремнями, которые смастерил дома из старых ремней. Он купил стетоскоп в ломбарде.


Он привязал Смита и ждал, пока тот придет в себя. Ручка вошла так глубоко, что прошло много времени на следующий день, прежде чем старик открыл глаза. Когда он это сделал, Корбиш первым предложил предложение. Расскажи ему об операции КЮРЕ, и боли не будет. Смит прикинулся дурачком, затем Корбиш начал с самодельных электродов, которые он смастерил. Старик прыгнул. Корбиш обработал все тело Смита, а затем появилась первая легенда. Это была зарубежная операция.


Эта история произошла после первого дня. И затем Смит молчал до сорока восьми часов операции, когда, когда сам Корбиш страдал от недостатка сна, доктор Гарольд Смит рассказал ему дикую историю об организации, созданной правительством Соединенных Штатов более десяти лет назад:


Когда организация была создана, у страны был выбор между превращением в полицейское государство или в массовый хаос, который неизбежно закончился бы диктатурой правых или левых. Конституция разрушалась. Его индивидуальные свободы позволяли преступникам свободно функционировать. Чего хотел президент, так это организации вне закона, чтобы заставить закон работать. Правительство не могло признать ее существование, потому что это означало бы признание того, что Конституция не работает. Только три человека могли знать о его работе. Президент Смит и — вот тут история стала дикой — еще один человек, силовое подразделение агентства.


"Один человек? Для всей страны?" Повторил Корбиш, устанавливая электроды в паху Смита. Область уже была опухшей, и Смит не кричал. Корбиш проверил схему, и она функционировала. Именно тогда Корбиш понял, что старик потерял сознание.


Шел уже третий день, и Корбиш снова начал, на этот раз с зажженных сигарет. Опасность поджога заключалась в том, что в него могла попасть инфекция. Бернс был очень восприимчив к этому, и он не хотел превращать этого человека в труп до успешного завершения его проекта. IDC не стала бы IDC, продвигая неудачников до старшего вице-президента, отвечающего за планирование политики.


Старик начал хныкать, затем застонал. Он пришел в себя с криком. Корбиш плеснул немного воды ему в губы.


"Теперь я разумный человек. Я хочу, чтобы ты был разумным человеком. Мы имеем дело с разумом. Верно?"


"Да", - сказал Смит слабым шепотом. Корбиш видел, как пульсируют вены у него на голове.


"Я тебя не расслышал", - сказал Корбиш и потушил сигарету о правую ногу Смита. Плоть зашипела, и мясистая кожа погасила тлеющие угольки.


"Да, да", - завопил Смит.


"Хорошо. Теперь разумно объясните мне, как этот единственный человек может выступать в качестве вашей правоохранительной силы?"


"Синанджу. Мастер синанджу".


"Он мастер синанджу?"


"Нет. Он единственный белый человек, который знает секреты".


"Понятно. И с помощью этого синанджу этот белый человек может сделать что угодно?"


"Практически. Его нервная система больше не совсем человеческая".


"Разве люди не склонны узнавать его? Я имею в виду, он, должно быть, очень занятой человек".


"Время от времени Римо делал пластические операции".


"Римо. Я понимаю. И разве его мать не узнала бы его?"


"Он сирота".


"Разве его друзья не узнали бы его?"


"У него их нет. Они думают, что он умер на электрическом стуле. Отпечатков пальцев тоже нет".


"Что ж, это прекрасный способ уничтожить индивидуальность. Теперь об этом синанджу, расскажи мне о нем. Это карате, дзюдо, кунг-фу?"


"Нет. Это всего лишь лучи, но не свет".


"Очень поэтично. Ты расскажешь мне, как это работает?"


"Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю", - сказал Смит, и на его глазах выступили слезы, потому что он не знал и не мог дать ответ, и всякий раз, когда он не давал ответа, снова появлялась боль.


"Сейчас, сейчас", - мягко сказал Корбиш. "Давай доберемся до настоящей правды, и боли больше не будет".


Смита сотрясли рыдания. Корбиш вытер пот со своего собственного лба.


"Хорошо", - сказал он. "Давайте попробуем компьютеры. Я разбираюсь в компьютерах, и у меня есть к вам несколько вопросов".


"Это правда", - сказал Смит. "Это правда".


"Хорошо, хорошо", - сказал Корбиш, как будто разговаривал с ребенком.


И затем началась череда вопросов об источниках информации, платежках, отсутствии знаний о проекте у его персонала, и, что удивительно, все эти вещи имели смысл. Корбиш увидел, как Смит мог получать часть заработной платы IDC своим сотрудникам так, что они об этом не знали, и как он мог получить компьютеры нового поколения даже раньше, чем самые ценные клиенты IDC.


Он увидел, как телефонные кодовые слова запускают операции, как правительственные субсидии на исследования могут быть превращены в операционные фонды для любых целей и как при правильном программировании и блестящем использовании персонала один успех может привести к другому, так что человек наверху может получить невероятную информацию, фантастические рычаги воздействия, способность заставить любого сделать что угодно. Вплоть до Белого дома.


Программирование, концепции, исполнение всего этого заставляли казаться далеким от этой хнычущей оболочки человека, который, как предполагалось, все спланировал.


Впервые за три дня Корбиш вышел из комнаты. Он проверил один из телефонных кодов, незначительную вещь, которая подключалась к прогнозам погоды Dewline, устройству раннего предупреждения, которое защищало воздушное пространство Америки над Аляской и Канадой. Удивительно, но он получил прогноз, за которым последовали погодные условия над Россией, Китаем и Францией, единственными другими тремя странами, обладающими ядерным оружием.


Корбиш обхватил лицо руками, размышляя. Он почувствовал густую щетину. Внезапно он осознал, насколько освежающим было послеполуденное солнце над Болинасом.


Он обдумал еще один вопрос к Смиту. Почему, если у него под рукой была вся эта власть, он не возглавил правительство? Или даже IDC, если уж на то пошло?


Но когда он вернулся в глубокий подвал, Смит был без сознания. Корбиш снял кандалы со старика, поднес немного воды к его губам, но он не двигался. Он оттащил его в угол, открыл несколько банок с едой и покинул душную, зловонную комнату. Поскольку убежище запиралось только изнутри, Корбиш просунул железный прут сквозь наружную ручку двери. Если Смит выживет, может возникнуть больше вопросов.


Корбиш побрился, умылся и позвонил по телефону. Это был Т. Л. Брун. Он вызвал свою секретаршу.


"Скажи Т. Л., что звонил Блейк Корбиш. Просто скажи ему "готово". Спасибо", - сказал Корбиш, вышел из дома и перерезал телефонный провод.


Он вылетел на вертолете из аэропорта округа Марин в Сан-Франциско, где сел на лайнер superjet и впервые вкусно поел в нью-йоркском ресторане. Затем он нанял шофера, чтобы тот отвез его в санаторий Фолкрофт, где как раз начиналось обычное шумное утро вторника — за одним исключением.


Разница заключалась в том, что обычно только доктор Смит знал об истинных целях санатория Фолкрофт. Но теперь знал другой человек. Блейк Корбиш зашел в кабинет Смита. Секретарша сказала ему, что доктора Смита сегодня утром не было на месте, и у нее не было назначена встреча с мистером Корбишем.


"В глубине вашего верхнего левого ящика лежит конверт с инструкциями для вас", - сказал Корбиш. Смит изложил ему процедуру смены директоров CURE, но она была изложена, когда Смит был в бреду, и Корбиш не был действительно уверен, что она точна. Тем не менее, на случай неудачи у него был запасной план, который включал доступ к компьютерному комплексу.


Но в этом не было необходимости. Он испытал приятное чувство гарантированного успеха, когда действительно обнаружил конверт в задней части верхнего левого ящика. Конверт был запечатан воском. На нем была пыль.


"Вы знаете, когда я впервые пришел сюда, я задавался вопросом, что было в этом конверте. И доктор Смит сказал, что однажды мне прикажут его открыть. Ну, сначала мне было любопытно, но потом я забыл об этом. У него так много своеобразных привычек ".


Внутри конверта был листок с машинописным текстом; Корбиш мог сказать, что он был написан на одной из самых ранних пишущих машинок IDC по старому шрифту и тяжелому оттиску.


Секретарша поджала губы.


"Понятно", - сказала она. "Что ж, давай посмотрим. Есть одна из четырех вещей, о которых я должна попросить тебя сделать. Я предоставлю тебе выбор. Достань мне мою собственную налоговую декларацию или декларацию моего отца за любой год, который я назову, или погоду в Китае, Франции и России, или..."


Корбиш воспользовался телефоном секретарши, чтобы узнать погоду. Он даже не дал ей закончить список. Он поднес трубку к ее уху, она кивнула, и он повесил трубку.


"Что ж, я надеюсь, вам понравится ваше пребывание в Фолкрофте, сэр. С доктором Смитом все в порядке?"


Корбиш видел искреннюю озабоченность на ее лице. Из нее могла бы получиться хорошая секретарша.


"С ним все в порядке".


"Хорошо. Я так рад. Когда он не появлялся три дня, я забеспокоился, но его жена, казалось, даже глазом не моргнула. Что ж, я скажу вам, что три дня отсутствия доктора Смита в этом кабинете - это очень необычно. Очень необычно. Но у него свой способ ведения дел. Странный человек, если ты понимаешь, что я имею в виду, но прекрасный человек. Порядочный человек. Хороший человек ".


Когда Корбиш вошел в свой новый офис с односторонними зеркалами, выходящими на пролив Лонг-Айленд, он сделал себе пометку, что ему придется избавиться от этой болтливой старой вредины. Лояльность - это одно. Якети як - совсем другое. Дочерняя компания IDC, такой, какой только что стала Фолкрофт, не допускала якети яка.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Совпадение? Почему он не использовал бомбу? Торнадо? Наводнение? Землетрясение?


Почему Римо не воспользовался автомобилем, или электрическим тостером, или пластиковой неоновой вывеской?


"Но, папочка, - пожаловался Римо, - не существует такой вещи, как пластиковая неоновая вывеска". Он стоял на балконе отеля "Фонтенбло" в Майами-Бич, соленый бриз с Атлантики обдувал его спину горячим и душным ветром, прядь волос восточного Чиуна, Мастера Синанджу, горячо увещевающего его спереди. Изящное струящееся кимоно Чиуна было обернуто вокруг его колен и спадало со спины, как желто—красный флаг в покое. Его тонкие белые волосы едва касались выреза платья. Он стоял спиной к Римо.


Он только что сказал: "Человека не следует заставлять постоянно смотреть на потраченные впустую годы своей жизни". "Потраченные впустую годы", о которых он говорил, были временем, посвященным обучению Римо как единственного убийцы для КЮРЕ. Чиун тоже пробормотал что-то по-корейски, так быстро, что слова слились воедино, но Римо узнал это. Это было обычное замечание о том, что даже Мастер Синанджу не в состоянии превратить грязь в алмазы.


"Не существует такой вещи, как пластиковая неоновая вывеска", - настаивал Римо.


"Я знаю, иначе ты бы воспользовался этим", - сказал Чиун.


"У меня не было времени".


"Дурак всегда спешит".


"В ту ночь у меня было несколько заданий".


"Это потому, что ты не знаешь, как вести себя с императором. Ты не понимаешь императора. Ты не хочешь понимать императора. Ты хочешь поджечь все. Ты хочешь все сжечь дотла. Маленьким детям тоже нравится поджигать вещи. Им нравится смотреть на красивые языки пламени ".


"Но разве не ты, Папочка, сказал мне, что секрет синанджу в том, что он выходит за рамки игровых танцев, что в нем используется все?"


"Все как положено. Поджигать собственность нехорошо. Любой дурак может сжечь дворец дотла. Любой дурак может пожинать плоды резни на земле. Любая армия может это сделать. Если императору нужен убийца, — голос Черна дрогнул, как будто он был священником, ссылающимся на первоначальных Двенадцать Апостолов, его голос подразумевал, что рыбака или сборщика налогов можно найти где угодно, но убийца, ах, это был кто—то особенный, - он ищет убийцу."


"Я сделал то, что должен был сделать, и я был рад, что сделал это", - сердито сказал Римо. "Чертовски рад, если хочешь знать".


"Непристойности - первый признак того, что мужчина вышел из-под контроля", - сказал Чиун.


"Однажды я слышал, как ты употреблял непристойности", - ответил Римо. "На самом деле, ты употребляешь их очень часто. Что ты называешь "бледным кусочком свиного уха"?"


"Ты", - сказал Чиун, которому этот ответ показался настолько забавным, что он несколько раз повторил вопрос и ответ своему ученику, чье чувство юмора белого человека не могло оценить такую тонкую шутку.


"Как ты называешь бледный кусок свиного уха? Ты", - сказал Чиун.


"Я слышал, я слышал, я слышал", - сказал Римо. Он направился к двери в номер. Они были здесь четыре дня, и в течение четырех дней он терпел эту критику и насмешки. Во время утренней тренировки Чиун спросил Римо, зачем тот утруждает себя тренировками, когда за пенни Римо мог купить спички или за доллары пистолет. А еще лучше, почему Римо не раздобыл себе бомбу и не сбросил ее туда-сюда? Предпочтительно сюда, потому что, если бы он прицелился сюда, она попала бы в тебя. Как болезнь, разгильдяйство ведет к еще большему разгильдяйству, сказал Чиун.


Римо вышел в жаркий день Майами. Он давно избавился от аппетита к пицце, жирной солонине, жареным креветкам и китайской еде, насыщенной глутаматом натрия. Но иногда, когда было жарко и бар казался темным, сырым и манящим, он с тоской думал о том, каково было бы просто зайти и заказать пенистый золотистый напиток, как все остальные. Точно так же, как и все остальные. Кем он не был.


Он не знал, когда он стал другим. Он не мог указать день или даже месяц или год. Было время, когда он понял, что после того, как Чиун изо дня в день обучал его, направлял, подталкивал и прощупывал, вся его жизнь была наполнена ненавистью к дисциплине и попытками достичь ее, и наступил тот момент, когда он понял, что никогда не сможет вернуться к тому, кем он был.. Что он был кем-то другим. И он чувствовал себя очень напуганным и очень одиноким, хотя мог бы, если бы захотел, уничтожить каждого человека, которого видел в тот день, за исключением самого Чиуна, конечно.


Он чувствовал себя так, как должен чувствовать новорожденный ребенок, но не было рук, чтобы обнять его, согреть и погладить; была только его дисциплина и необходимость учиться. Он не вызывался добровольно учиться. Он был похищен в CURE человеком, который обвинил его в убийстве. И он учился и учился, и теперь у него была новая жизнь, и, нравилось ему это или нет, это была вся его жизнь.


Как сказал Чиун: "Никто не просит жизни. Но это все, что у тебя есть, и ты должен жить этим, уважать это и в нужное время отказаться от этого с достоинством и изяществом, подобающими лучшему, что есть в тебе ".


И Римо ответил: "Но, Папочка, я думал, все твое обучение было для того, чтобы мне не пришлось отказываться от своей жизни".


"Мы все отрекаемся от жизни. Это время и способ, которым я надеюсь научить вас. Глупец разбрасывает свою жизнь, как конфетти по земле, в жертву страсти момента. Когда твоя жизнь уйдет, содрогнутся самые недра земли ".


"И когда закончится твоя жизнь?" - Спросил Римо.


"Я еще не думал об этом. Это очень далеко. Мне всего восемь лет. Но то, как продвигается ваше обучение, на вашем месте я бы думал об этом каждый день".


Римо остановился перед ювелирным магазином. Было 11:05. У него было десять минут. В 11:15 в Фолкрофте должна была открыться еженедельная очередь. Ежедневная линия еще не ответила. Хотя Римо никогда раньше не сталкивался с этой проблемой, он был уверен, что еженедельная открытая линия должна была работать. Он считал, что это было намного безопаснее, потому что оно направлялось через Канзас-Сити в Канаду и обратно в Фолкрофт.


Хмурая блондинка в обвисшем платье с принтом и духами, от которых сточную змею вырвало бы, спросила Римо, не хочет ли он меда за двадцать долларов.


"Нет, спасибо", - сказал Римо.


"Десять долларов. Давай. Сегодня тяжелый день. Я прочищу твои трубы".


"Мои трубы чистые".


"Пять. Я не делал этого на пять со старшей школы".


Римо покачал головой. Было 11:12.


"Я не собираюсь делать это за двоих. Пять - лучшая цена, которую вы можете получить".


"За что?"


"Я".


"Зачем мне хотеть тебя?"


"Ты странный, не так ли?"


"Нет", - как ни в чем не бывало ответил Римо и направился к уличной телефонной будке. Блондинка последовала за ним.


"Послушай. Мне нужны быстрые наличные. Четыре. Четыре доллара, ты никогда больше не должен видеть такую цену".


"Это хорошая цена", - сказал Римо.


"Сделка?"


"Конечно", - сказал Римо, подходя к телефонной будке. Он сунул ей пятерку. "Встретимся за углом через десять минут. Не сбегай от меня".


Она взяла деньги, заверив его, что не сбежит от такого красивого парня. На каком углу он сказал?


"Этот", - сказал Римо, неопределенно махнув левой рукой.


"У тебя определенно большие запястья".


"Это у нас семейное", - сказал Римо.


"У меня нет мелочи".


"Когда я увижу тебя снова, ты отдашь это мне".


Было 11:14. Через полминуты Римо набрал номер. Он услышал щелчок реле, скулеж и бульканье, а затем раздался звонок.


На звонок ответили после короткого гудка. Римо был удивлен тем, как счастлив он был услышать голос Эвена Смитти. Но это был не доктор Гарольд Смит. Римо, должно быть, ошибся номером. Он быстро повесил трубку в надежде, что все еще сможет дозвониться на линию в 11:15 до того, как она закроется. Он набрал еще раз, услышал щелчок и подождал. Три секунды, пять секунд, семь секунд. Затем звонок. И ему снова ответили в середине звонка, но это был не голос Смита.


"С кем я разговариваю?" - спросил Римо.


"Новый человек в офисе". В голосе звучали пластичные калифорнийские нотки.


"В каком офисе?"


"Я полагаю, что спрашивать должен тот, кому позвонили. Кто вы такой?"


"Это санаторий Фолкрофт?"


"Да".


"Должно быть, я ошибся линией, я ищу доктора Смита".


"Он в отпуске. Могу я вам помочь?"


"Нет", - сказал Римо.


"Послушай, парень, это своего рода странная новая работа для меня, и ты приходишь по особой линии, которая у меня здесь есть. Я так понимаю, ты своего рода важный человек. Теперь, я думаю, мы отлично сработаемся, как только я направлю этот проект в более эффективное русло. Но вам придется поработать со мной. Могу вам сказать, я довольно внимательно присматриваюсь к людям ".


"О чем ты говоришь?"


"Я спрашиваю, кто ты и что ты делаешь для нас".


"Где доктор Смит?"


"Я же говорил тебе, что он в отпуске".


"Где?"


"На его место наложено ограничение с высоким приоритетом".


"Ты человек?" - спросил Римо, который знал, что означает каждое из этих слов, но не мог уловить смысла в предложении.


"Я думаю, тебе следует приехать в Фолкрофт, и мы проведем небольшую встречу, если ты скажешь мне, кто ты".


"У тебя есть ручка?" - спросил Римо.


"Да".


"Это длинное название".


"Хорошо. Стреляй".


Римо бросил взгляд через улицу на вывеску магазина ковров.


"Вельспар Ромбо Плекостиан", - сказал он, прочитав табличку. Римо произнес название по буквам два раза, начиная с V, как в "вазэктомии", и заканчивая V, как в "орех-орешек".


"Я не вижу вас в списке при подведении итогов по персоналу".


"Я там. Ты найдешь меня. Кто ты?"


"Блейк Корбиш, я новый директор здесь, в санатории".


"Вы взяли на себя все обязанности Смита?"


"Все они видят", - сказал Римо и повесил трубку. Было что-то очень неправильное. Никто, кроме Смита, не должен был отвечать на еженедельный номер. Если со Смитом что-то случилось, Римо должен был получить записанное на пленку сообщение от компьютера на линии, в котором говорилось бы Римо, что делать и как связаться со Смитом снова, если это вообще возможно. Было очевидно, что компьютеры уже были взломаны. Но тогда только Смит знал компьютеры, и это, вероятно, потому, что хладнокровный, бесстрастный Смит был связан с ними. Одна из них могла быть его матерью.


Римо не знал, что делать. Для Чиуна это тоже было бы важно, но Римо не знал, говорить ему или нет, что Дому Синанджу, возможно, придется искать нового работодателя.


Возможно, Смитти был мертв. Возможно, сердечный приступ или автомобильная авария. Римо представил себе окровавленного доктора Гарольда Смита в куче искореженных автомобильных обломков. Но чтобы истекать кровью, у человека должна была быть кровь в венах. Для перенесения сердечного приступа требовалось, прежде всего, сердце.


Смит не умер бы. Он не был таким человеком.


Что бы ни случилось, Римо намеревался скрыть это от Чиуна в течение нескольких дней. Мастер Синанджу мог быть знатоком многих тайн, но он также был несколько не приспособлен к западному миру. Его представление о Западе пришло только из телевизионных мыльных опер, и иногда ему было трудно отличить реактивный самолет от вертолета. Он часто путал целые века и культуры, считая русских хорошими, потому что их цари хорошо платили, и переоценивая важность небольшого африканского племени, потому что Дом Синанджу оказывал им услуги еще до Рождества Христова.


Римо планировал вернуться в гостиничный номер, возможно, почитать журнал и спокойно подумать, а также обдумать их дальнейшие действия.


Хмурая блондинка помахала ему из-за угла. Это была проститутка.


"Привет, я ждал".


"Я думал, ты должен был ходить с деньгами. Все проститутки так делают".


"Ради тебя я бы подождал".


"В соседнем квартале есть торговец коврами, которому ты мог бы пригодиться. К тому же хорошо платит. Его зовут Велспар Ромбо Плекостиан. Двадцать баксов с гарантией".


Лицо проститутки просветлело, и она проследила за пальцем Римо.


Что ж, Римо, в каждой жизни должно выпасть немного дождя. Поскольку у этого торговца коврами была вывеска снаружи его магазина с его именем, вскоре он оказался бы под следствием секретного агентства и страдал от чрезмерного внимания проститутки.


Но тогда жизнь никогда не была справедливой, и если бы Римо не был сиротой и не был замечен во Вьетнаме одним из агентов Смита, и если, и если, и если… Жизнь несправедлива как для Римо Уильямса, так и для Велспара Ромбо Плекостиана, хотя Римо думал, что имя Велспара ему нравится больше.


Когда Римо вошел в номер, он услышал тихий, плаксивый разговор дневных мыльных опер. Римо был осторожен, чтобы не подойти к доктору Рэйни Ремероу, которая разговаривала с миссис Джери Тредмор о дочери миссис Тредмор, которая умирала от лейкемии, собираясь родить ребенка, которого, как все верили, зачал кто-то другой, а не ее муж, возможно, Брейс Уилсон, известный чернокожий физик-ядерщик, разрывавшийся между работой на науку или на черную революцию.


Римо мимоходом вспомнил одну сцену, потому что доктор Брюс Уилсон, известный физик-ядерщик, имел в виду "два нуклона", имея в виду "оба нейтрона". Это было несколько лучше, чем у доктора Ремероу, который упомянул нетронов, и миссис Тредмор, которая дважды упомянула нейтралов.


Чиун с восторгом наблюдал за всем этим, и Римо впервые почувствовал благодарность за то, что эти представления поглощали внимание Чиуна, пока Римо думал.


Когда последняя реклама сменилась показом дневных фильмов, Римо небрежно прошелся по гостиной люкса в поисках телефона, чтобы заказать рис и рыбу в номер без соусов, специй и масла. Отварной рис и лишь слегка подогретая рыба.


"Мы должны поговорить о твоих глубоких проблемах", - сказал Чиун.


"Какие проблемы?" спросил Римо, небрежно пожав плечами.


"Проблема, которая беспокоит тебя с тех пор, как ты вернулся".


"Никаких проблем", - сказал Римо, нажимая на цоколь настольной лампы и ожидая, когда абажур скажет "Привет".


ГЛАВА ПЯТАЯ


Кореш много думал над этой проблемой. Действительно, по его словам, у них обоих была проблема. Падение императора, если это должно быть падение, было серьезной вещью. Люди могут начать думать, даже если они этого не скажут, что Дом Синанджу был ответственен за падение императора, что этот Император Смит нанял Дом Синанджу и смотрите, вот он, мертв.


Но это было бы несправедливо, потому что Дом Синанджу был нанят только для обучения Императора Смита. Но знали бы об этом люди? Проблема, с которой столкнулись Римо и Чиун, заключалась в том, чтобы объяснить, что Дом Синанджу был нанят только для обучения персонала и что, если бы Синанджу было поручено полностью служить, чего не произошло, Смит был бы сегодня жив и здоров, правя мирно и возвышенно.


"Это не совсем проблема, Папочка", - сказал Римо.


Чиун выглядел озадаченным.


"В чем еще может быть проблема?"


"Я не знаю, что случилось со Смитом. Я просто верю, что он был ранен или убит".


"Тогда почему бы не пойти во дворец и не выяснить?"


"Потому что мне приказано никогда не возвращаться в Фолкрофт, где ты впервые обучил меня. Предполагается, что я не связан с этим местом. Я никогда не мог донести это до тебя. Организация Смита не должна существовать ".


"Поздравляю", - сказал Чиун. Он сел в позу лотоса на полу, в то время как Римо устроился на диване.


"На чем?"


"Опять до меня это не дошло. Я не понимаю. Смит самый непостижимый. Никакой дворцовой стражи. Никаких наложниц. Никаких слуг. Никаких сокровищ. Ах, тайны Запада. Смит был безумным императором, которого Дом Синанджу не смог спасти от его безумия. Вот и все. Мир это поймет".


Римо встал с дивана и прошелся по комнате. "Только полдюжины человек в мире когда-либо слышали о синанджу, и они не говорят, так что это не наша проблема", - сказал он.


"Тогда в чем наша проблема? Мы всегда найдем работу. Когда миру больше не понадобятся художники, или врачи, или ученые, или философы, ему по-прежнему будут нужны хорошие убийцы. Не волнуйтесь. Сумасшедший западный император не повредит нашей репутации ".


"Это будет очень трудно объяснить, Папочка. Но я люблю свою страну. Смит не был моим императором. Мы оба служили другому императору, и это была страна. Если CURE, организация Смита, все еще служит этой нации, то я хочу продолжать служить CURE ".


"На спину", - сказал Чиун. "Быстро".


Римо упал на пол и распластался на спине.


"Вдохни воздух в саму суть себя. Задержи. Задержи его. Задержи воздух и живи по своей воле. Выпусти воздух. Живи по своей воле. Твои органы сейчас замедляются. Ваше сердцебиение замедляется. Выживает только ваша воля. Сейчас. Щелчок. Воздух. Хватай воздух. Вдаль. Далеко наружу. Побольше воздуха."


Римо почувствовал, как сам его разум наполнился свежестью и светом. Он сел и улыбнулся.


"Теперь ты чувствуешь себя лучше?"


"Да", - сказал Римо.


"Это хорошо. Ты начал говорить о безумии безумного императора Смита".


Римо развел руками. "Позволь мне объяснить это так, Папочка. Если будет новый император, я хочу служить ему. Я американец".


"Я никогда не держал на тебя зла за это. Есть несколько очень милых американцев".


"Я буду служить этому новому императору", - сказал Римо. "Я надеюсь, что ты тоже будешь".


Чиун медленно покачал своей престарелой головой.


"Во-первых, какое право ты имеешь брать дар учения синанджу и растрачивать его? Какое право ты имеешь брать годы, которые я дал тебе, и бросать их к ногам какого-то неизвестного?"


"Тебе заплатили, Папочка".


"Мне заплатили за то, чтобы я научил тебя приемам убийства, а не синанджу, как я учил тебя. То, что я дал, было подарком многих поколений мастеров синанджу. Мы были до того, что вы называете своим древним Римом. Мы были до той грязной деревушки варваров на берегу Сены, Парижа. Мы были до островного народа Британии. Когда евреи блуждали по пустыне, у нас был дом, и мы знали дисциплину синанджу. Вам было дано Синанджу не потому, что этого требовала монета вашего императора, или ваша страна, или любой контракт, который вы можете себе представить, а потому, что вы, Римо Уильямс, были сосудом, достойным этого."


Римо перестал расхаживать по комнате. Он неподвижно стоял на ковре. Он почувствовал, что слова даются ему с трудом, и почувствовал, как на глаза наворачиваются странные слезы.


"Я, маленький отец. Достоин?"


"Для белого человека", - сказал Чиун, чтобы его ученик не взбесился от такой похвалы и не поддался высокомерию, единственному непреодолимому барьеру на пути к мудрости.


"Я... я..."


Римо потерял дар речи.


- Во-вторых, - сказал Чиун, потому что он тоже чувствовал то, чего не хотел выражать, - ты не можешь служить другому императору. Ни один мастер Синанджу не служит следующему императору. Для этого есть веские причины. Во-первых, люди могут сказать, что Мастер организовал смерть первого императора. Во-вторых, и этого ты, возможно, не поймешь в течение многих лет, ибо тебе еще нет и четырех десятилетий, но новый император закапывает меч своего предшественника ".


"Я не понимаю, Чиун".


"Новый император хочет обрести собственную власть. Сегодня этого не происходит, но когда умирали древние правители, их часто хоронили вместе с их самыми доверенными и высокопоставленными министрами. Это было не так, как некоторые привыкли верить, чтобы они могли служить ему в другом мире. Нет, это произошло потому, что новый император, или фараон, или хан, или как там люди хотят называть президента, председателя или царя — потому что на самом деле все они похожи, — это потому, что новый император не желает присутствия других властей, кроме его. Сегодня к власти приходит новый император, а слуги старого императора уходят в отставку, что является другой формой смерти. Но в нашем мире они должны умереть, как это было в прошлом. Ты не можешь служить новому императору, потому что он не хочет, чтобы ты был рядом. Ему нужны свои собственные министры. Это я знаю ".


"В Америке мы так не работаем. Это не Восток и не 1200 год до н.э., это Америка двадцатого века".


"И ваша страна населена человеческими существами?"


"Конечно".


"Тогда ваша страна такая же. Вы просто недостаточно мудры, чтобы понять то, что я вам говорю, потому что вы маленький ребенок, которому все еще не хватает четырех десятилетий жизни".


"Ты принял решение за меня", - сказал Римо. "Я отправляюсь в Фолкрофт".


"Я пойду с тобой, потому что на твоих плечах больше десяти лет моей жизни, а у нас в Синанджу есть поговорка, что младенцы не должны бродить по улицам в одиночку".


"Интересно, когда у твоих предков вообще было время на тренировки", - сердито сказал Римо. "Ты так чертовски занят, болтая фразами по этому поводу и высказываниями по тому. Тебе следовало бы выступить по телевидению, как тому социальному работнику в смешной западной шляпе ".


"Я знаю одного", - сказал Мастер синанджу. "Кунг-фу. Белый человек, глаза которого сделаны так, чтобы выглядеть нормально".


Чего Римо не учел, и о чем многие американцы никогда не задумывались, так это того, что в Америке действительно есть члены королевской семьи. Не случайно рожденные в утробе матери, а благодаря личным достижениям, изобретению, открытию, созиданию или выступлению.


И истинный лорд благородства заслуг сплюнул кровь из своего стареющего рта, попытался сфокусировать глаза, которые были полны слез пытки, и сел в облицованном свинцом подвале дома на вершине холма недалеко от Болинаса, Калифорния.


Он не знал, где находится, даже точно не знал континент, или даже неделю или месяц. Он знал, что его тело было покрыто болезненными рубцами, что его правая нога пострадала от повреждения нерва, и что само дыхание было очень затрудненным. Но когда он проглотил воду, которая, как бритвенное лезвие, проникала в его горло, он понял еще одну очень важную вещь. Его противник совершил невероятную ошибку. Доктор Гарольд В. Смит был жив.


Он не должен был быть жив, не в его возрасте, не после шока, нанесенного его телу. Но он вырос в сельской местности штата Вермонт, где зимы подвергали физическим лишениям маленького мальчика, который больше всего на свете хотел стать адвокатом, а затем судьей. В школе, когда другие списывали на экзаменах, Гарольд Смит закрывал свою работу, даже когда сидел рядом с классным хулиганом. Как он пытался объяснить гораздо более взрослому мальчику, он не окажет ему никакой услуги, помогая безболезненно пройти школу. Борьба за учебу была частью процесса взросления, сказал юный Гарольд.


Хулиган придерживался гораздо более простого взгляда на мошенничество. Он не хотел никаких слов от Гарольда Смита, он хотел ответов. Он получил бы ответы, или Гарольду разбили бы нос. Никто, даже его родители, не называл Гарольда Смита Гарри. Это всегда был Гарольд. Он был мрачным, даже в подгузниках.


Весь класс собрался вокруг, чтобы посмотреть, как Гарольд получит свое. Поймите, он получил. Разбитый нос в первый день. Синяк под глазом на второй. Выбитый зуб на третий. На четвертый день классный хулиган объяснил, что больше не хочет драться после уроков. Если Гарольд не хотел давать ему ответы, то Гарольд мог оставить свои старые ответы. Кому они вообще были нужны?


Гарольд напомнил ему, что у него есть незаконченное дело. Он провел ботинком пыльную линию на школьном дворе и предложил хулигану пересечь ее. Хулиган пересек и снова ударил Гарольда. К этому времени симпатии класса сместились в пользу школьного мокрого одеяла против хулигана, который попытался объяснить, что на этот раз драку затеял Гарольд.


Еще пять дней, каждый день в конце школы, Гарольд и хулиган дрались. На пятый день Гарольд нанес хороший правый кросс в нос хулигану. Пошла кровь. Хулиган заплакал. И сдался.


Никто больше не придирался к Гарольду. Он того не стоил


Когда Гарольду было четырнадцать, он познакомился с Мод. Она жила в соседнем Уиндхеме. Они поженились тринадцать лет спустя после столь скучного ухаживания, что Мод позже призналась подруге, что они почувствовали, что готовы к празднованию годовщины своей золотой свадьбы в середине первого свидания. Свидание было назначено на фильм братьев Маркс, на котором Гарольд не только не смеялся, но и постоянно перебивал, указывая на то, что усы Граучо были нарисованы, и за пятнадцать центов кинокомпания могла бы по крайней мере дать им мужчину с настоящими усами.


Гарольд даже сумел заставить своего конгрегационалистского служителя, преподобного Джесси Рольфа Прескотта, почувствовать себя оправдывающимся, когда поздоровался. Вокруг Гарольда Смита была аура безжалостной честности.


Он получил полную стипендию в Дартмуте, поступил на юридический факультет Гарварда, получил докторскую степень и преподавал юриспруденцию в Йеле, когда началась Вторая мировая война. Все думали, что он идеально подойдет для офиса генерального инспектора. Все, кроме Дикого Билла Донована из OSS, который обладал сверхъестественной способностью видеть талант там, где другие даже не подозревали об этом.


Против нацистских эсэсовцев в высоких сапогах, с их дробилками для яиц и церемониальными кинжалами, честный мальчик из Вермонта прорезал полосу, как огнемет сквозь паутину. К третьему году войны его агенты занимали высокие посты в их командовании. Он скомпрометировал гестапо. Это был классический случай прилежного работника против эмоционально вовлеченного садиста. Рабочие всегда побеждали.


Профессор права из Йельского университета нашел призвание, к которому никогда не стремился и о котором даже не мечтал. Когда УСС переоборудовалось в ЦРУ времен холодной войны, Гарольд Смит занимал высокий командный пост. У него была репутация человека, который все делал успешно и тихо.


Он никому не признался, почему остался, потому что никто никогда не спрашивал. Хотя он страстно желал вернуться в Йель, он чувствовал, что обязан перед своей страной остаться в ЦРУ, главным образом для того, чтобы не дать заньям, как он их называл, все испортить. У зани были планы на все, от похищения Мао Цзэдуна и замены его двойником до организации термоядерного взрыва в Магнитогорске, чтобы убедить русских в том, что накапливать ядерное оружие небезопасно.


Гарольд горячо надеялся, что в России и Китае тоже найдутся мужчины, которые будут держать свои нервы в узде. Если Гарольд Смит молился за человечество, то это была:


"Господи, спаси нас от тех, кто предлагает драматические решения".


Однажды он заметил, что его проверяют так тщательно, как будто у него никогда не было допуска к секретной информации. Следствие, как он позже узнал, имея доступ к файлам ФБР, даже допросило школьного хулигана, который теперь был помощником директора школы.


"Лучший парень, которого я когда-либо знал", - прокомментировал хулиган. "У него был хороший правый кросс. Стал адвокатом, уехал преподавать в Йель, и мы больше о нем ничего не слышали".


Комментарий Мод был таким: "Не хватает воображения".


Декан Йельской юридической школы сказал: "Довольно скучный, но в то же время блестящий. Он напоминает мне Ди Маджио в центре поля. Он делает трудное так привычно, что это кажется легким".


"Я его не помню, если только он не был тем мрачным маленьким парнем, который критиковал нашу воскресную школу за то, что она слишком легкомысленна", - сказал преподобный Прескотт.


"Несколько отсталый в плане социальных удобств. Какое-то время мы беспокоились о нем, но, к счастью, он нашел ту милую девушку из Виндхэма", - сказал Натан Смит, отец Гарольда.


"Гарольд всегда был хорошим мальчиком", - сказала миссис Натан Смит, мать Гарольда.


"Кто?" - спросил обергруппенфюрера СС Хайнца Раухта, чьи специальные подразделения коммандос были выведены из строя в последние два года Второй мировой войны в результате операции "Сливовый боб", полковник. Гарольд Смит, командующий.


"Придурок", - заявил агент Конрад Макклири, переведенный с европейского театра военных действий на Азиатский во время Второй мировой войны за пьянство, безрассудство и грубое неподчинение. "Но порядочный придурок. Яйца в обрез. Самый крутой тонкогубый сукин сын, которого я когда-либо встречал ".


Расследование прошлого Гарольда Смита привело его к одной работе. Самой важной работе в его жизни, работе, которая пугала его грандиозностью своих перспектив.


"Почему я, господин президент?" - спросил Гарольд Смит. "Из 180 миллионов человек должен быть кто-то лучше".


"Ты кое-кто, Смит. Я доверяю тебе будущее нации".


"Это неконституционно, господин президент", - сказал Смит. "На самом деле, мы оба нарушаем закон, даже обсуждая это. И я не совсем уверен, что не произведу гражданский арест прямо здесь, в Белом доме ".


Молодой президент улыбнулся обаятельной улыбкой политика, улыбкой, которая абсолютно не подействовала на Гарольда Смита, услышавшего грубейшее нарушение приличий.


"Я рад, что ты это сказал, Смит. Я даже не собираюсь просить тебя не делать то, что ты только что предложил. Я собираюсь попросить тебя подумать неделю. Ты знаешь закон. Вы научили этому. Вы думаете о том, сможет ли выжить эта заветная конституция. Мы как нация стоим перед испытанием, надеждой на такое правительство, которого человек никогда по-настоящему не знал в своей истории, с которым мы никогда раньше не сталкивались. Я не думаю, что конституция выживет. Я думаю, ты должен нарушить его, чтобы спасти. Это так просто ".


"Или настолько сложный", - сказал Смит. За неделю он думал и молился столько, сколько хватит на всю жизнь, надеясь, что эта задача уйдет от него, что ему не придется брать на себя эту ужасную власть. "Если не я, то кто?" С несчастным видом размышлял он. "Если не КЮРЕ, то что?" И со страхом и смирением он согласился, но отказался пожать президенту руку.


Теперь кто-то другой, посторонний, пытался завладеть силой КЮРЕ. Вполне возможно, что она уже была у него в руках.


Смит сделал еще один большой глоток воды. Все прошло с меньшей болью. Он ничего не слышал в свинцовой комнате, кроме своего тяжелого дыхания. Они не оставили ему много сил, но они оставили ему разум.


Он посмотрел на стол, на котором лежал. Ремни бесполезно свисали сбоку. На них была его собственная кровь. Стены этого места были удивительно знакомыми. Бомбоубежище. Было два типа людей, которые построили бы убежище. Военная операция или частное лицо, боящееся ядерной войны. Теперь, если бы это был военный пост, Гарольд Смит ничего особенного не мог бы сделать в данный момент. Но если частное лицо построило это место, человек, который был явно неуверен в себе, тогда там просто могло быть что-то, тогда, вероятно, что-то было.


Испуганный человек представил бы себя в этой камере во время ядерной атаки. Он увидел бы себя в подвале, а мир вокруг него в руинах. Он, конечно, не хотел бы, чтобы эта комната стала его гробом. Предположим, что балка с крыши над этой комнатой или даже булыжник упадут на дверь? Он не смог бы открыть ее сам. Он был бы в ловушке. Тот, кто видит ядерные войны, также видит их последствия.


Человек, который построил это убежище, не удовлетворился бы смертью там только потому, что он не мог открыть дверь, чтобы выбраться.


Смит огляделся; он заметил небольшую коробку на ближайшей стене. На ней были цифры, и она оказалась термостатом для системы отопления и охлаждения. Это был единственный перерыв в гладкой серой серости стен.


Смит удержался на ногах и попытался встать. Он упал, его локоть задел стакан с водой, небольшой порез. Он почти не почувствовал этого. По сравнению с остальной его болью, это было лишь незначительным раздражением. Из его локтя текла кровь. Он осмотрел рану кончиками пальцев, ища слабое бульканье, которое указывало бы на прокол вены. Его не было. Хорошо. Он подполз к ящику. Его правая нога работала неправильно, и ему пришлось тащить ее за собой, хотя волочение вызывало парализующую боль в разбитой, обожженной, опаленной электрическим током коже. Он отдохнул под ящиком, затем, собрав всю свою энергию и используя стену как опору, встал на колени.


Он ощупал коробку, и его рука стала искать кнопку или рычаг. Их не было. Он открыл дверцу термостата и пошарил внутри. Там был маленький крючок размером с большой палец, за который он ухватился и потянул. Он услышал жужжание и скрежет, но ничто не двигалось. Нигде в комнате не открылась дверь. Он почувствовал легкость в голове, а затем все погрузилось во тьму. Когда он проснулся, его щека была прижата к свинцовой стене. Коробка была над ним. Слизь и кровь образовались возле его рта во время потери сознания. Она запеклась на его щеке. Он попытался подняться, и на этот раз это было легче. Теперь он был вне боли и усталости, наблюдая за своими слабеющими мышцами так, как беспристрастный тренер мог бы судить линейного игрока, чтобы увидеть, на что тот способен в предстоящем сезоне.


Кроме правой ноги, другие части его тела, казалось, работали, хотя его зрение все еще было нечетким, а мышцы живота были в беспорядке, и он был удивлен тем, насколько они были необходимы, чтобы стоять прямо. Но он устоял, потому что ноги поддерживали его, хотя казалось, что его правая нога сделана из кожи, набитой мокрыми тряпками, и затем, благослови их господь, они двинулись, и он двинулся вместе с ними, и он смог немного пройтись.


Он направился к дальней стене и там увидел то, что издавало жужжащий, скрежещущий звук перед тем, как он потерял сознание. Свинцовая панель скользнула в сторону, и внутри нее он увидел большой поршень, похожий на наконечник шприца шириной в три фута. Он навалился на нее всем телом, и с треском открылся большой, широкий красивый квадрат света, когда дверь медленно вкатилась в комнату, оттолкнув Гарольда Смита на ногах, которым каким-то образом удалось удержать его в вертикальном положении. Свежий воздух был подобен купанию в свете. Он ждал и ничего не слышал. Согнувшись, он поднялся по короткой лестнице, сделав три болезненных шага к деревянной стене. Он толкнул, и стена поддалась. А потом он оказался в гостиной с великолепным видом, и он не видел и не слышал никого другого. Он был один. Через большое окно высотой до потолка он увидел красное солнце, садящееся за большое пространство с плещущейся водой. Это был океан. Если бы это была Атлантика, он был бы в Европе. Если бы это был Тихий океан, он все еще был бы в Америке. Все, что он помнил, это как предлагал листок бумаги Блейку Корбишу, просто одному из многих сотрудников IDC, за которыми он наблюдал. Затем он проснулся от нескончаемой боли.


Смит увидел электрические розетки в стене. Их было много. Америка, должно быть, это Америка. Дом стоял на склоне холма, и ниже по дороге он увидел маленькую белую хижину. Что-то странное было в окнах. Как в тумане, он увидел, что они заколочены. Он увидел телефон рядом с собой. Снаружи провод безвольно свисал со столба. Если телефон был разряжен, то, скорее всего, никто не был оставлен на страже. Разряженные телефоны, очевидно, были мерой предосторожности. С большим усилием Смит сбил трубку с рычага. Он прислушался, но ничего не услышал. Никаких гудков. Просто тишина.


Смит повернулся к окну. Затем, волоча правую ногу за собой, он начал двигаться, болезненно, медленно. Даже когда он двигался, он планировал свою контратаку.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Биржевого брокера, которого однажды поймали на растрате и простили при условии, что он каждый день сообщал о лакомых кусочках сплетен, которые кружились вокруг Чикагской биржи, как пшеничная мякина во время шторма, внезапно попросили сообщить о разных вещах. От него не только требовали передавать информацию, как обычно, о любых перемещениях крупных сумм наличности и брокерских разборках, но теперь ему было приказано предоставлять такого рода внутреннюю информацию, на которой люди могли бы сколотить состояния, информацию, которую он не осмеливался использовать сам, чтобы не потерять лицензию.


Чиновник-водитель, который следил за организованной преступностью в сфере грузоперевозок, теперь обнаружил, что дополнительная ежемесячная стипендия, которую он получал, требовала предварительной информации о требованиях контракта.


И федеральному судье было прямо заявлено, что Налоговая служба обнаружила серьезные расхождения в его декларациях, хотя на некоторые вещи можно было не обращать внимания ради блага страны. Этому судье, когда он сидел в своем кабинете в здании суда Феникса, объяснили, что Америке нужна сильная международная корпорация обработки данных, так же как ей нужны хорошие судьи. Судья должен решить, что он не смог вынести решения против IDC по иску о монополии, поданному небольшой компьютерной фирмой. Решение против IDC может разрушить всю экономику страны. Страна, конечно, была готова простить ему его неучтенный дополнительный доход, если бы он помог стране. Едва переводя дыхание, он проявил себя настоящим патриотом.


Эти достижения были первыми в том, что, как был уверен Блейк Корбиш, станет восхитительной серией успехов. Блейк Корбиш обдумывал их и насвистывал приятную мелодию, ведя пикап вверх по извилистой дороге на склоне холма к поместью за пределами Болинаса, Калифорния.


Он сказал своей секретарше в Фолкрофте, что ему нужен отдых, немного физических упражнений, и он вернется через день. Любые сообщения для него можно было оставить в штаб-квартире IDC в Мамаронеке, или с ним можно было связаться следующим утром в манхэттенских офисах Т. Л. Бруна, президента и председателя правления IDC.


"Кажется, вы ведете ужасно много дел с IDC, мистер Корбиш", - сказала секретарша.


"У нас здесь, в Фолкрофте, большие проблемы с компьютерами".


"У доктора Смита никогда не было столько компьютерщиков вокруг", - сказала секретарша.


Блейк Корбиш улыбнулся и сказал, что новая метла чисто подметает. Любопытную маленькую вредину перевели в кафетерий до того, как его машина выехала с территории.


Грохот кирпичей и жести в задней части его пикапа был успокаивающим звуком. В нем говорилось: Блейк Корбиш, вице-президент, Блейк Горбиш, старший вице-президент по планированию политики, Блейк Корбиш, президент, Блейк Корбиш, председатель правления. И когда он проходил мимо заколоченной белой хижины, на ней было написано кое-что еще: Блейк Корбиш, президент Соединенных Штатов.


Почему нет? Почему не Блейк Корбиш? Ослепительная синева калифорнийского неба напомнила ему о том, как далеко он продвинулся, сколько раз был близок к провалу и выдержал это. Как в средней школе. Они выдавали стипендии маленьким буйным гениям или неповоротливым спортсменам. Его родители были недостаточно бедны, чтобы дать ему право на помощь по мере необходимости, и недостаточно богаты, чтобы позволить себе оплачивать обучение в Williams, не совсем школе Лиги плюща, где, тем не менее, можно было начать карьеру. Итак, Блейк Корбиш присоединился к внеклассным мероприятиям. Комитеты, спектакли, общественные мероприятия, школьные проекты - он был там. Но когда в выпускном классе он понял, что этого будет недостаточно, Блейк Корбиш баллотировался на пост президента класса и старался понравиться. Его оппонент был одним из тех зануд, которые естественным образом привлекают людей. Борьба с ним грозила превратить школьные выборы в соревнование по популярности, которым, как понял Корбиш, при более позднем анализе были все школьные выборы. Но в то время этот показался ему более важным, достаточно важным, чтобы созвать своих сторонников на закрытую встречу и искренне умолять их не распространять сплетни о том, что его оппонент был вором, который украл часы из шкафчиков в спортзале.


"Я не хочу побеждать, если мне придется побеждать таким образом", - сказал Корбиш. Естественно, по школе распространился необоснованный слух. Примерно через час это стало настолько широко известно, что после долгих раздумий Блейк Корбиш счел необходимым публично обратиться к выпускникам с просьбой не позволять личной жизни кандидатов чрезмерно влиять на их голоса.


Корбиш одержал уверенную победу. Он получил стипендию в Williams, заняв 73-е место в классе из 125. Как описал его один профессор, он был "невероятно непримечательным ученым, чья мораль скорее отражала социальные удобства, чем какое-либо чувство добра или зла, человеком, который мог бросать людей в печи с такой же легкостью, с какой он мог бы работать на поддержку Армии спасения, не делая между ними различий".


Почему не президентом Соединенных Штатов? подумал Блейк Корбиш. В конце концов, кто бы мог подумать, что Блейк Корбиш из Мендосино, Калифорния, станет самым молодым старшим вице-президентом по планированию политики в истории IDC?


Когда Корбиш припарковал грузовик на маленькой подъездной дорожке, он заметил, что кухонная дверь была приоткрыта. Кто-то входил в дом? Он мог бы поклясться, что запер ее, и старик к этому времени должен был быть мертв. Он проверил заднюю часть пикапа. Кирпичи и цемент были в полном порядке. В течение месяца или двух, было бы неважно, если бы тело было найдено. Если бы он продолжил в Фолкрофте то, с чего начал, через месяц он мог бы добиться, чтобы человек, нашедший тело доктора Смита, был осужден за преступление. Он мог сделать что угодно.


Но прямо сейчас ему нужно было разобраться с неприятными деталями. А их было много. Например, прямая линия от президента Соединенных Штатов к столу Смита. Корбиш сделал магнитофонную запись и вставил ее в линию. В записи просто говорилось, что на линии возникли проблемы с передачей. Вызов будет перезвонен. Это была всего лишь сдерживающая акция, но она удержит президента от участия в ней до тех пор, пока Корбиш не возьмет все КЮРЕ и Фолкрофт под свой контроль.


Было много подобных деталей, с которыми Корбишу предстояло разобраться. И когда они будут выполнены, он сможет использовать силу ИСЦЕЛЕНИЯ любым способом, каким захочет. Почему бы не президентом Соединенных Штатов?


Корбиш намеревался вернуться раньше за Смитом, но когда он обнаружил, что старик действительно дал ему правильные инструкции по программированию, он погрузился в работу с радостью ребенка, играющего с новым набором игрушек. Один день привел к другому, а затем к еще одному, а затем к еще одному. День за днем успешных операций. Теперь было слишком поздно. Да будет так. Смит был бы уже мертв. Корбиш узнал из компьютеров, что Смит расследовал дело Блейка Корбиша, и это означало, что Смит планировал его убийство. Смиту просто не повезло, что Корбиш оказался умнее.


Корбиш увидел темные пятна на кухонном полу. Он наклонился, чтобы рассмотреть их. Он поцарапал одно большим пальцем. Оно сморщилось, как ореховая глазурь. Пятна крови. Несколько дней назад. Они доносились из гостиной. В гостиной он увидел, что они доносились из прохода за книжным шкафом. Проход, как он увидел, вел в отделанную свинцом комнату.


И комната была пуста.


Он почувствовал, как его охватили первые приступы паники, и подавил их. Он и раньше бывал в трудных ситуациях. Все в порядке, Смит сбежал. Разумно. Он также был очень слаб. Возможно ли, что кто-то пришел, чтобы спасти его?


Корбиш посмотрел на пятна. Сомневаюсь. Нельзя спасать кого-то в состоянии Смита и позволять ему истекать кровью всю дорогу до двери.


Нет, старик каким-то образом нашел в себе силы сбежать. Сам по себе.


Хорошо. Что мог сделать Смит? Он мог связаться со своей рукой-убийцей. Корбиш подумал о длинной извилистой дороге, изолированности местности и, к величайшему счастью, об отключенной телефонной линии. Но пятнам было всего несколько дней. Если бы Смит связался с рукой-убийцей, Корбиш был бы уже мертв. И он был очень даже жив.


Хорошо, вот где успехи отделяются от неудач. Он бы выдержал это.


Корбишу больше не нужно было замуровывать глубокий подвал, поэтому он поехал обратно в город, время от времени сбавляя скорость, которая увеличивалась, когда он размышлял о пустом подвале. Кирпичи громко загремели в кузове грузовика, но ни один не отскочил. К тому времени, когда Корбиш был на своей встрече в Манхэттене с Т.Л. Бруном на другом конце страны, он уверенно улыбался, был любезен и довольно скромен, поскольку похвалы сыпались на самого молодого старшего вице-президента по планированию политики в истории International Data Corporation.


Он выступал перед исполнительным комитетом IDC — девятью мужчинами, которые были удивительно похожи на Блейка Корбиша и самого Т.Л. Бруна, — и перед отцом Т.Л. Бруна, чей портрет висел в зале заседаний на Манхэттене, покрытом пастельным ковром пространстве с низким потолком, непрямым освещением и столом, таким длинным и широким, что все сидящие по бокам чувствовали себя незначительными. Только человек во главе стола мог чувствовать, что он что-то значит. И это, размышлял Корбиш, был Т.Л. Брун. По крайней мере, на данный момент.


Только одно лицо в дверях не излучало динамичного оптимизма. Это был портрет Джосайи Бруна, который основал IDC с продажи кассового аппарата, во многом похожего на все другие кассовые аппараты, пока Джосайя не придумал слоган "Он думает за вас". По мере того как все больше руководителей осознавали опасность любого мышления вообще, по крайней мере того, которое можно было проследить до них, IDC росла и превратилась в гиганта.


Выражение лица старого Джосайи, смотревшего на зал заседаний сверху вниз, было таким, как будто кто-то издал неприятный запах. Это было почти такое же выражение лица, которое было у него при жизни и когда он передал компанию Т.Л. Бруну.


"Я не думаю, что даже ты сможешь все испортить, сынок. Сейчас мы слишком богаты для этого".


В опубликованной истории IDC эти слова смягчились с помощью отдела по связям с общественностью, пока не превратились в: "Ты представляешь, сынок, все лучшее в Америке".


Эти слова были выгравированы на бронзовой табличке под портретом Джосайи, перед которым сейчас выступал Блейк Корбиш.


"Я принимаю это повышение от имени команды IDC", - сказал Корбиш. "IDC всегда думала о будущем, а будущее - это молодежь".


За столом раздались улыбки и аплодисменты. Корбиш упивался неискренностью улыбок, потому что здесь неискренность была самой искренней формой комплимента. Если молодежь была будущим, то эти члены исполнительного совета были прошлым


Брун подозвал Корбиша к столу и пожал ему руку.


"Теперь вы старший вице-президент по планированию политики", - сказал Брун.


И это свершилось.


Старший вице-президент Блейк Корбиш. Кто бы мог подумать? Блейк Корбиш из Мендосино, Калифорния. И, может быть, однажды президент Соединенных Штатов Блейк Корбиш.


Конечно, все еще оставались некоторые препятствия. Один из них находился в тот момент в больнице Сан-Франциско, настаивая на том, что он не только чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ходить, но и сам мог позвонить по телефону.


Он набрал номер отеля в Майами.


"Прошу прощения, сэр. Эта группа выписалась", - сказал оператор доктору Гарольду Смиту.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Теперь в Фолкрофте были охранники, молодые люди в опрятной униформе и начищенных черных кобурах, которые останавливали людей у входа, чтобы проверить документы. Римо заметил, что пройти разрешалось только тем, у кого были маленькие напечатанные значки, которые светились фиолетовым под сканером.


Глаза камеры сканировали старые кирпичные стены бывшего поместья.


"Это выглядит по-другому", - сказал Римо. "Не только охранники и камеры, но и стены выглядят не так, как я их помню. Раньше они казались такими большими, толстыми и непроницаемыми".


"Это не то место, которое ты покинул, потому что ты теперь другой", - сказал Чиун.


"Думаю, да", - сказал Римо.


"Погода в Персии, должно быть, прекрасная в это время года. Вы когда-нибудь пробовали дыню в самый момент созревания? Это один из поистине редких фруктов".


"Теперь это Иран, папочка", - сказал Римо, который выдвигал эти предложения еще с Майами. Сначала это была Россия. Цари всегда платили надежно и щедро, царь Иван был лучшим.


"Вы имеете в виду Ивана Грозного?" - спросил Римо.


"Ужасный для кого?" Ответил Чиун. Он предположил, что, возможно, одна из этих новых южноамериканских стран испытывает надлежащую потребность и уважение к убийце такого калибра, как синанджу. Да ведь Римо и Чиун могли бы войти в экономическую историю, открыв эти рынки. Они всегда могли обучать самураев и, между прочим, держать их в повиновении императору, у которого всегда были проблемы с самураями, что и было настоящей причиной, по которой столетия назад трон Белой Камелии провозгласил себя божественным — чтобы вселить некоторый страх в сердца диких самураев-бандитов. Япония была недисциплинированной дикой страной, в горах бродило множество бандитов.


Так говорил Мастер Синанджу, который сказал, что даже сейчас он получает корреспонденцию через американскую почтовую систему в почтовый ящик на северо-востоке, и кто знает, может быть, однажды это принесет ему и Римо предложение о работе.


Римо посмотрел в глазки камеры на вершине Фолкрофта, которая, как и большинство сканеров, оставляла незакрытыми участки на короткие мгновения. Обычно это было бы достаточной защитой, особенно на такой высокой стене, как Фолкрофт.


Прежде чем камера поймала их, Римо и Чиун перелезли через стену и спустились в огромный двор с газоном, пахнущий весенними цветами. Чиун заметил, что здешние цветы - ничто по сравнению с цветами во дворе джодхпурских магнатов.


В административном здании все еще были односторонние окна, выходящие на пролив Лонг-Айленд, который был ничем по сравнению с красотой Бенгальского залива


Выступы возле односторонних окон были жалкими выступами кирпича по сравнению с храмами Рима.


И предполагалось, что в Риме появится новый храм, более величественный, чем все остальные. Этой недавней архитектурной сенсацией, как выяснил Римо после расспросов, был собор Святого Петра.


Римо и Чиун распластались на большой серой лепнине, покрытой птичьим пометом. Они могли слышать голоса в соседних окнах, но не из окна с односторонним движением.


Они вошли через прозрачное окно, извинились перед испуганными секретаршами, прошли через две двери, пока не оказались в кабинете, который выходил на Пролив через одностороннее стекло.


Светловолосый мужчина в аккуратном сером костюме, белой рубашке и не слишком широком галстуке проводил собрание за длинным столом для совещаний. Другие мужчины были одеты удивительно похоже на него, почти как в униформу. Светловолосому мужчине было под тридцать, и он смотрел на пожилого азиата и более высокого белого мужчину с некоторым замешательством и большим возмущением, но прежде чем он смог заговорить, к нему обратились.


"Кто ты, черт возьми, такой?" - спросил Римо.


"Я как раз собирался спросить вас об этом", - сказал Блейк Корбиш.


"Не твое дело. Кто эти дингалинги?" - спросил Римо, указывая на новый координационный комитет исполнительного персонала Фолкрофта, в настоящее время состоящий из руководителей IDC, предоставленных Корбишу в аренду.


"Прошу прощения", - сказал Корбиш, который потянулся под длинным столом, чтобы нажать кнопку звонка, но внезапно увидел, что незваный гость придвинулся к нему совсем близко, а затем почувствовал, что его пальцы онемели.


- Вы новый директор "Фолкрофта", верно? - спросил Римо.


"Да", - сказал Корбиш, морщась. Другие руководители сказали, что никогда раньше не видели подобного нарушения приличий.


Азиат сообщил им, что тот, кто видит тревожащие вещи, возможно, не нуждается в глазах.


"Давай, старина", - сказал помощник директора-координатора по программированию, бывший завсегдатай "Пердью", пытаясь быть нежным с хрупким пожилым азиатом в тонком кимоно. Он дружески положил руку на костлявое плечо старика. По крайней мере, он думал, что положил дружескую руку на костлявое плечо. Он помнил, как рана доходила до плеча, а затем он увидел трубки, выходящие из его носа, яркие огни над головой и услышал, как врач заверяет его, что он будет жить и, по всей вероятности, даже снова будет ходить.


Когда помощник директора-координатора рухнул массивной грудой к ногам азиата, координационный комитет исполнительного персонала принял решение о том, что заседание следует отложить и что директор Фолкрофта Блейк Корбиш должен провести приватную беседу с двумя гостями санатория. Голосование проводилось быстрым движением ног к двери, и оно было единогласным. Вскоре после этого в кабинет директора Корбиша вбежали пятеро охранников, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся переполох. Они тоже согласились, что частные собрания должны быть конфиденциальными. Это соглашение было достигнуто настолько дружелюбно, что четверо из них смогли уйти своим ходом.


Блейк Корбиш очень искренне улыбнулся.


"Ты, должно быть, Уильямс, Римо", - сказал он. "Смит много рассказывал мне о тебе до аварии".


"Этот человек отсталый", - прошептал Чиун Римо.


"Какой несчастный случай?" спросил Римо.


"Я думаю, вы не могли знать", - сказал Корбиш с откровенным выражением беспокойства на лице. "Пожалуйста, сядьте. Вы тоже, сэр. Если я прав, ты тоже наемный работник. Синанджу, Мастер."


"Мастер Синанджу никогда не бывает слугой. Он уважаемый союзник, который получает дань", - сказал Чиун.


"Я рад, что вы смогли найти способ пробиться сюда, сэр, поскольку мы находимся в процессе реорганизации и заметили некоторые необычные расходы, связанные с вашей работой, я имею в виду, с вашим профилем уважаемого союзника".


- Что случилось со Смитом? - спросил Римо. Его голос налился свинцовой тяжестью.


"Об этом позже", - сказал Чиун. "Сначала важные дела. Объяснись, ты".


"Кто первый?" - спросил Корбиш. Он почувствовал, как к кончикам пальцев возвращается ощущение, похожее на жужжание свежей газировки. Его рубашка стала влажной от пота.


"Я первый", - сказал Чиун.


- Что случилось со Смитом? - спросил Римо.


"Позволь ему делать что-то одно за раз", - сказал Чиун Римо. "Даже то, что кажется одновременным, - это одно за раз".


"Спасибо", - сказал Корбиш.


"Расходы", - сказал Чиун.


Корбиш заказал распечатку голосом по внутренней связи. Это показалось Римо очень подозрительным, поскольку, когда всем заправлял Смит, только он сам имел доступ к распечаткам организации.


Расходы, на которые ссылался Корбиш, были стоимостью доставки золота в деревню Синанджу в Северной Корее, примерно в 175 раз превышающей стоимость самого золота. Это не было разумным бизнес-планированием. Почему бы не принять доставку здесь, в Штатах, и Корбиш мог бы ясно видеть свой путь к удвоению ежегодной дани?


"Нет", - сказал Чиун.


"Я утрою сумму", - сказал Корбиш.


"Нет", - сказал Чиун. "Золото должно отправиться в Синанджу".


"Возможно, мы могли бы отправить доллары по почте".


"Доставь золото", - сказал Чиун.


"Тогда у нас есть еще один предмет, специальное телевизионное устройство, которое записывает одновременные передачи, которые я собираю, а затем последовательно передает их обратно в один телевизор. Объяснение, я полагаю, имеет какое-то отношение к мыльным операм ".


"Правильно".


"Возможно ли было бы отправить вам кассеты по почте, сэр? Это действительно было бы намного дешевле".


"Нет", - сказал Чиун.


"Что ж, я рад, что мы это уладили", - сказал Корбиш.


"А как же Смит?" - спросил Римо. Он заметил, что Чиун, который выступал против служения следующему императору, теперь казался удовлетворенным. Чиун расположился на полу в позе полного лотоса и с едва заметным любопытством наблюдал за происходящим.


"Профиль вашего инструктора запрещает его участие в этих вопросах".


"Он все равно не понимает, что происходит. Он думает о Смите как об императоре. С ним все в порядке", - сказал Римо.


"Как вы знаете, - мрачно сказал Корбиш, - это очень деликатная организация. Вы один из трех человек, я думаю, теперь уже четырех, кто конкретно знает, чем мы занимаемся. Настали трудные времена, и я должен сказать вам о трудностях. Доктор Смит — возможно, это было давление работы, я не знаю, — но неделю назад у доктора Смита случился нервный срыв. Он сбежал из санатория, и с тех пор о нем ничего не было слышно ".


"Но почему на его месте оказался ты?" - спросил Римо. Он положил руку на новый длинный стол для совещаний, который примыкал к старому столу Смита.


"Потому что ты потерпел неудачу, Уильямс. Согласно твоему профилю работы, твоим заданием было, если у Смита проявятся психические отклонения, убить его. Итак, ты заметил или не заметил, что его состояние ухудшается?"


"Я видел несколько необычных вещей, но он часто заказывал необычные вещи".


"Например, увольнение сотрудника крупной американской корпорации? Разве вы не подвергли сомнению его действия?"


"Я был слишком занят".


"Вы были слишком заняты выполнением его безумных инструкций, Уильямс. То, что вы буквально сделали, - это подвели свою страну. Эта организация была создана с достаточным количеством сдержек и противовесов, так что, если бы через эту организацию был предпринят какой-либо шаг, угрожающий этой стране, она начала бы распадаться. Ты это знаешь. Твоей задачей было убить Смита. Я полагаю, что, когда он был в здравом уме, он лично дал вам эти инструкции. Я прав?"


"Да".


"Почему ты этого не сделал?" - спросил Корбиш.


"Я не был уверен, что он сошел с ума", - сказал Римо.


"Это не так, не так ли?"


"Ну, я знал, что он был под большим давлением".


"Ты знал, что не хотел его убивать, не так ли?" Сказал Корбиш.


"Да, я думаю, это так", - сказал Римо.


"Это делает тебя ненадежным, не так ли?"


"Думаю, да", - сказал Римо.


"Как ты думаешь, что я должен с этим делать?"


"Попробуй помочиться на веревку", - сказал Римо.


Чиун издал смешок. Корбиш торжественно кивнул. Он говорил о нации, борющейся за свое выживание. Он говорил о том, что каждый человек выполняет свой долг. Он говорил о жизни Римо, и он говорил о многих жизнях. Он сказал, что не может заставить Римо помочь исправить ущерб, нанесенный Смиту в последние месяцы. Но он сказал, что собирается действовать самостоятельно и попытаться вернуть организацию к ее первоначальным целям. Именно этого хотел бы Смит в более здравом уме.


Римо ощутил былые приливы преданности, которые, как он думал, давно прошли. Он взглянул на Чиуна. В корейском языке у мастера синанджу было одно слово: "птичий помет".


"Кто назначил тебя?" - Спросил Римо у Корбиша.


"Тот же человек, который назначил Смита. Честно говоря, я не хотел этой работы. Я видел, что это сделало со Смитом. Я думаю, что это может сделать то же самое со мной. Если вы решите продолжать работать на нас, я хотел бы надеяться, что до того, как мне станет хуже, как доктору Смиту, вы выполните свой долг должным образом и не дадите мне причинить серьезный ущерб, который причинил Смит в его последние дни ".


"Птичий помет", - снова сказал Чиун по-корейски, но Римо проигнорировал его. Чиун никогда не понимал любви к родине или верности делу, считая их пустой тратой таланта. Что ж, пусть будет так. Это был Мастер синанджу. Его с детства учили думать таким образом. Но Римо был американцем, и в нем все еще тлел уголек детского патриотизма, который не угасал, как бы он ни менялся. Глядя на этого человека, сменившего Смита, Римо подумал, что он просто мог бы дать этому человеку и его стране еще один шанс.


Корбиш, очевидно, был не таким жестким, как Смит. Римо понял, что он привык думать об организации как об организации Смита, что он ошибочно полагал, что она не может существовать без экономного старого мокрого одеяла. Может быть, было бы даже лучше с этим человеком, который казался более разумным, чем Смит, и определенно менее суетливым.


"Я хотел бы подумать несколько минут", - сказал Римо.


"Да", - сказал Чиун по-английски. "Он хочет потренировать мышцы, которыми никогда раньше не пользовался".


"Я думаю, ты тот человек, который нам нужен в команде", - сказал Корбиш.


"Думаю, я не смогу есть целый месяц", - сказал Чиун.


Корбиш оставил свой кабинет на попечение Римо и вышел на улицу.


"Папочка, - сказал Римо, - я должен хотя бы попытаться".


"Конечно", - сказал Чиун. "В тебя ничего не вложено. Минимум таланта и еще меньше энергии. Я создал тебя. У меня большие инвестиции".


"Я ценю то, что вы сделали для меня, но у меня есть и другие привязанности. Я думаю, что могу доверять этому человеку. Возможно, он даже лучше Смита".


"Второй император зарывает меч первого", - сказал Чиун.


"Если это так, почему Корбиш хочет, чтобы я продолжал?"


"Что заставляет тебя думать, что он делает?"


"Он только что спросил меня. Разве ты не слышал?"


"Я слышал", - сказал Чиун.


"Я собираюсь попробовать", - сказал Римо. "Я собираюсь посмотреть, что получится".


"С моим даром мудрости", - презрительно сказал Чиун.


"Ваша деревня получит поддержку. Золото попадет туда для ухода за пожилыми людьми и сиротами. У вас нет забот, совсем никаких забот", - сказал Римо.


"Птичий помет", - сказал Мастер синанджу.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


В предыдущих корпоративных битвах были меморандумы, позиции, которые нужно было занять, диаграммы, показывающие, что корпоративная позиция одного превосходит позицию другого, прогресс в продажах, общепризнанная корпоративная ответственность.


Блейк Корбиш оглядел свою домашнюю берлогу, изучил собственные корпоративные ресурсы и сказал:


"Чушь собачья. Мне больше не нужно никого ждать".


"Что ты сказала?" - спросила Тери Корбиш, молодая женщина с песочного цвета волосами, в свитере с высоким воротом и широких, аккуратно сшитых брюках-клеш. Ее лицо было красивым, но избитым. Ее красота подходила только жене самого молодого старшего вице-президента по планированию политики в истории IDC, но ее усталый вид выдавал тот факт, что она была алкоголичкой. Она запивала "либриум" мартини - небольшой напиток, который, по ее словам, помогал ей лучше спать теперь, когда Блейк был так занят своим недавним успехом, что у него не было сил на другие дела. Но тогда, конечно, у него долгое время не было сил на другие вещи, о чем она часто напоминала ему,


"Я сказал чушь собачью. Как бы тебе понравилось быть замужем за президентом IDC?"


"Ты шутишь", - сказала Тери Корбиш.


"Нет", - сказал Блейк.


Она положила руку ему на плечо и поцеловала в подбородок, пролив немного своего мартини на пол.


"Когда это произойдет?"


"Когда бы ты хотел, чтобы это произошло?"


"Вчера", - сказала она, ставя свой мартини на стол мужа и используя свободную руку, чтобы пощекотать пряжку на ремне Блейка.


"Попробуй в течение месяца".


"Брун уходит на пенсию?"


"В некотором смысле".


"Ты будешь самым молодым и влиятельным руководителем в Америке. В мире".


"Да. Это то, чего я хотел".


"Тогда мы будем счастливы?"


Корбиш проигнорировал вопрос. Он почувствовал, как рука жены расстегивает молнию на его брюках.


"Позже, Тери. Мне нужно поработать. Выпей еще мартини".


Римо потребовалось три минуты, чтобы понять, что ему приказали кого-то устранить. Корбиш лично отдал приказ в своем доме в Скарсдейле, извинившись перед Римо за то, что не представил свою жену, которая спала наверху.


- В восемь часов вечера? - спросил Римо.


"Она рано ложится спать, а в последнее время поздно встает".


"О", - сказал Римо. За все годы работы в организации он никогда не встречался с женой доктора Смита, Мод. Он только однажды видел ее фотографию на столе у Смита. У нее было лицо цвета застывшего бисквитного теста. Римо не видел никаких фотографий миссис Корбиш ни в офисе, ни в доме Корбиша.


"Наша проблема, - сказал Корбиш, - заключается в том, что первоначальные просчитанные действия нашей организации потребовали искупительной поддержки в аналогичном направлении".


"Что?"


"Как вы знаете, доведенное до крайности увольнение некоторых сотрудников IDC было неправильным".


Римо понимал это.


"Но теперь у нас есть проблема IDC как корпоративной силы противодействия, так сказать".


Римо не понимал этого


"Мы создали врага".


"Я держу тебя. Переходи к делу".


"Мы должны устранить Т. Л. Бруна, президента и председателя правления".


"Конечно", - сказал Римо. "К чему вся эта чушь?"


"Я подумал, ты захочешь знать".


"Меня это совершенно не волнует", - сказал Римо. "Ты уверен, что мне следует оставаться в Фолкрофте? Ты знаешь, что Смит был очень хорош в этой секретности".


"Когда вы реорганизуете, вы всегда централизуете".


"Почему?"


"Потому что это дает вам отличную скоординированную концентрацию".


"Если ты предлагаешь это в качестве объяснения, ты потерпел неудачу. Что слышно от Смита? Кто-нибудь уже нашел его?"


Лицо Корбиша было мрачным. Нет, никто ничего не слышал о Смите, и его свобода представляла угрозу безопасности. Если бы они могли найти его, то могли бы поместить в лечебницу.


"Если бы ситуация была обратной, - сказал Римо, о чем впоследствии горько пожалел, - Смит приказал бы тебя убить".


Корбиш зарегистрировал заявление и выразил свою благодарность за административную помощь на его новой работе. Но под рукой были более важные и опасные вещи.


Поместье Брун в Дариене, штат Коннектикут, было также стрельбищем для семьи Брун, которые были отличными стрелками. Хотя поместье было окружено холмистыми лужайками, это было довольно обманчиво, поскольку лужайки на самом деле представляли собой открытые полосы огня. Сам Брун был национальным чемпионом по стрельбе по тарелочкам 1935 года.


"Ты хочешь сказать, что они сидят дома со своими винтовками?" - недоверчиво спросил Римо.


"Нет, нет", - сказал Корбиш. "Это семейная политика, я думаю, даже корпоративная политика, что это должно быть защищено. Старик сделал это после большой суматохи с похищениями, когда похитили ребенка Линдберг ".


"Так что ты мне хочешь сказать?" - спросил Римо. По крайней мере, Смит ясно выразился.


"Я разрешаю вам заручиться любой помощью, которая может вам понадобиться".


"Чиун не хочет выходить сегодня вечером", - сказал Римо. "По телевизору показывают что-то хорошее".


"Я имею в виду сражающихся мужчин", - сказал Корбиш.


"Вы имеете в виду людей, затевающих драки в барах? Зачем они мне нужны? Я не понимаю".


"Помощь военного типа", - сказал Корбиш. "Отличные ресурсы в Фолкрофте предоставили нам имена, заслуживающие доверия. Мы можем доставить их вам через неделю, а затем вы сможете готовиться, скажем, две или три недели, а затем выполнять свою работу ".


Римо скривил лицо в замешательстве.


"Ты хочешь превратить меня в тренера, верно?"


"Нет, нет", - сказал Корбиш, чувствуя, что выходит из себя. "Я хочу, чтобы ты убил Т.Л. Бруна в его поместье в Дариене".


"Хорошо", - сказал несколько озадаченный Римо. "Сегодня вечером?"


"Ну, в течение нескольких недель".


"Ты хочешь, чтобы я отсрочил несколько недель. Хорошо, - сказал Римо.


"Нет. Тебе понадобится несколько недель, чтобы сделать это должным образом. Ты просто не можешь поехать в поместье Брун и совершить некоторые действия, подобные тому, что было на днях в санатории".


"О, ты не думаешь, что я смогу это сделать. Понятно", - сказал Римо и усмехнулся.


"Правильно", - сказал Корбиш, на мгновение задумавшись, куда подевалось либриум его жены. "Теперь к этой пятнице, если это не слишком большая спешка. Я бы хотел, чтобы вы представили мне свои планы для вашего задания, и мы получим информацию для изменения подхода ".


Римо перегнулся через стол. "Не было бы намного проще просто сделать это? Как далеко отсюда находится Дариен, в тридцати милях?"


"Ты с ума сошел?" - спросил Корбиш. "Что, если ты попадешь к нему в руки? Ты ставишь под угрозу всю нашу операцию. Я приказываю тебе принести мне кое-что, что указывало бы на вероятность успеха. Я знаю, что у нас есть ресурсы и возможности для этого. Я видел результаты вашей работы и знаю, что у вас должно быть много людей, к которым вы можете обратиться, и хороший профиль оборудования. Я бы хотел это увидеть ".


"Конечно", - сказал Римо. "Вы получите все это к утру".


"Хорошо", - сказал Корбиш, с большим усилием улыбаясь. Он проводил Римо до двери. Наверху он услышал, как зашевелилась его жена. Она часто просыпалась поздно вечером, чтобы принять еще одну таблетку и запить ее другим напитком. Этим вечером ей придется приготовить себе еще мартини. У него было больше работы в офисе.


Ему придется создать свою собственную руку убийцы. Его подготовка в спецназе подсказала ему, что этот человек, которого он должен был использовать некоторое время, был ненадежен.


Снаружи, мягкой весенней ночью, Римо не подозревал, что на него нельзя положиться. У него не было времени быть ненадежным. У него была работа, которую нужно было делать.


Он ненадолго остановился в Фолкрофте, чтобы поделиться своим странным опытом. Чиун что-то чертил гусиным пером на куске толстого пергамента


"Знаешь, - сказал Римо, - Смит в конце концов сошел с ума, но я думаю, что этот новый парень начинает именно так".


"Все императоры безумны", - сказал Чиун. "Они страдают иллюзией своего превосходства. Смит был самым безумным из всех. Он смог скрыть эту иллюзию отсутствием слуг и наложниц ".


"Забавно", - сказал Римо. "Я ни за что на свете не смог бы представить себе Смита с наложницей".


"Вот почему даже синанджу не смогли ему помочь. Самый безумный из всех императоров".


"Что ты пишешь?"


"Запись для журнала Синанджу, объясняющая будущим поколениям, как этот мастер отважно пытался, несмотря на огромные препятствия, придать смысл императору на Западе, но получил отпор, и как мастер остался в стране ежедневных драм в попытке спасти белого ученика, который подавал некоторые умеренные надежды".


"Как ты это называешь?"


"Безумный император Чиун".


"Так вот откуда ты берешь свои рассказы о прошлых мастерах, служивших в Исламабаде, Лониленде и России".


"Правильно. Будущие поколения должны знать правду, ибо история в руках человека, которому постоянно нужно оправдываться, становится подобна одежде, которая меняется в зависимости от погоды. Здесь я излагаю истину. Точно так же, как меня учили, что царь Иван не был ужасен, так и будущим поколениям будут рассказывать о безумном императоре Смите, чтобы кто-нибудь не написал, что он был хорошим и компетентным человеком и таким образом не запятнал имя синанджу".


Римо почувствовал, как у него свело живот. "Со Смитти все было в порядке. Это была тяжелая работа".


"Это была легкая работа, будь он в здравом уме. Но чего можно ожидать от страны, открытой всего двенадцать лет назад?"


"Америка была открыта почти пятьсот лет назад".


"Кем?"


"Христофор Колумб".


"Не Синанджу. Для Синанджу Чиун открыл Америку. Интересно, будут ли будущие поколения отмечать мой день рождения парадами".


"Теперь, когда он ушел, - сказал Римо, - я думаю, что Смитти мне нравился. По крайней мере, я мог его понять".


Римо покинул санаторий, взял напрокат машину в городе и поехал в Дариен, где незадолго до рассвета, в разгар последней ночи, он прогуливался по широким открытым лужайкам поместья Брун, мимо охранника, которому на мгновение показалось, что он видит еще более густую тьму, надвигающуюся сквозь черноту на особняк Брун.'


В его бизнесе было аксиомой, что лорды всегда спят высоко, поэтому Римо не стал заморачиваться с первым этажом. С деликатной бесшумностью крадущегося кота он поднялся по большой лестнице. Никто не взламывал дверные замки, один заморозил их своими руками.


В первой большой спальне Римо остановился. Изящная молодая женщина с чертами мраморного совершенства спала, прикроватная лампа освещала ее лицо. Мягкие каштановые волосы разметались по большим розовым подушкам, а простыни в изящных цветочках были отброшены в сторону, обнажив груди, вздымающиеся со свежестью юности. Ах, подумал Римо, дело важнее удовольствия. Он закрыл дверь.


Римо прошел по коридору, прислушиваясь к дыханию по ту сторону дверей. На самом деле, если человек был очень спокоен, ощущал пол ногами, а тело было неподвижно до состояния, близкого к смерти, он мог чувствовать дыхание.


У тяжелой дубовой двери не нужно было чувствовать.


Храп доносился оттуда, как гравий из жестяного мусорного бака. Римо зашел внутрь и увидел, что одеяло натянуто до самого сильного подбородка. Он закрыл за собой дверь и тихо подошел к кровати.


Он потряс мужчину за плечо.


"Т. Л. Брун?"


"Что?" - спросил Брун, очнувшись от своего глубокого сна и увидев фигуру рядом со своей кроватью.


"Т. Л. Брун, произошло нечто ужасное", - сказал Римо. Человека, пробудившегося от глубокого сна, не просят представиться незнакомцу. Реакцией может быть паника, а затем отрицание.


"Что случилось?" спросил Брун, выдавая Римо все необходимые документы.


"Они не будут подавать тебе завтрак утром".


"Что? Что это? Ты разбудил меня, чтобы рассказать о завтраке? Кто ты, черт возьми, такой, сынок?"


"Извини. Иди обратно спать", - сказал Римо и снова уложил Бруна спать, чтобы он больше не храпел. Никогда.


Он оглядел затемненную комнату в поисках какого-нибудь предмета Бруна, который Корбиш мог бы узнать. У кровати стоял портфель. Римо взял его.


Снаружи охраннику западного крыла показалось, что он снова видит более глубокую темноту, но когда он посмотрел на сканер на своем посту, новое изобретение IDC для вооруженных сил, он ничего не увидел. Утром ему нужно будет проверить зрение.


Первым, кто обнаружил Бруна, был его камердинер. Он ахнул и потерял сознание. Второй была горничная наверху. Она пронзительно закричала. Когда его дочь, каштановолосая Холли Брун, услышала крики, она накинула халат на обнаженное тело и побежала в комнату отца. У камердинера было пепельно-серое лицо, он опустился на колени, горничная визжала, и никто не обращал внимания на ее отца.


Она увидела открытый рот, неподвижность его груди. Она пощупала его лоб. Как кусок печени, подумала она.


"У него, должно быть, был сердечный приступ", - сказал камердинер.


"Сердечный приступ с раздробленным виском", - сказала Холли Брун.


"Мы уже вызвали врача", - сказал камердинер. "По крайней мере, кто-то вызвал".


Холли Брун, у которой из всех Брунов были свирепые глаза старого Джосайи, проигнорировала замечание камердинера. Не имело значения, кто вызывал врачей. Она позвонила семейным и корпоративным юристам. У нее был один вопрос.


"Кто следующий на очереди в IDC?"


"Картина не совсем ясна на этот счет, мисс Брун. Сначала должно быть объявлено траурное мероприятие, и я уверен, что все мы скорбим ..."


"Чушь собачья. Кто старший вице-президент по планированию политики?"


"Молодой человек, корбиш. Прекрасная выдающаяся работа, превосходство..."


"Никогда о нем не слышал. Как долго он был старшим вице-президентом?"


"Всего несколько дней, может быть, неделю, но..."


"Дай мне его номер телефона".


У адвоката это где-то было записано. Холли попросила горничную достать ей что-нибудь из ее гардероба, черное.


"Что-нибудь с открытой шеей. Знаешь, у меня есть сиськи". Услышав телефонный номер, она повесила трубку и набрала снова.


"Здравствуйте, мистер Корбиш. Извините, что разбудила вас", - сказала Холли, чей голос теперь плыл, как голуби по шелковистому озеру. "У меня плохие новости. Т. Л. Брун скончался прошлой ночью, и хотя я знаю, что вы, как и все мы, желаете подходящего периода ожидания, дела IDC должны продолжаться. Я Холли Брун, и я хотела бы встретиться с вами как можно скорее. Я думаю, вы из тех мужчин, которые могут продолжать свою работу ".


"Да, мисс Брун. Конечно. Конечно."


"Где мы можем встретиться?"


"У меня есть офис примерно в тридцати минутах езды от вас в Рае, штат Нью-Йорк, в проливе Лонг-Айленд. Он находится в санатории Фолкрофт".


"Это странно", - сказала Холли.


"Ну, корпоративный бизнес. Это немного сложно".


"Я уверена, что ты справляешься с этим очень хорошо", - сказала Холли и направилась в Фолкрофт из своего поместья в Дариене.


Когда ей принесли ее черное платье, у нее был один комментарий "Больше декольте".


"Я не думаю, что в черном у вас больше декольте, мисс Брун".


"Тогда, блядь, сделай это", - сказала Холли, ее голос был грифельно-твердым. "Используй ножницы".


"На платье от Сен-Лорана, мисс Брун?"


"Нет, на твоей заднице. Конечно, на платье, недотепа".


Охрана поместья, как Холли узнала незадолго до своего отъезда, ничего не видела прошлой ночью, она проверила Корбиша с заднего сиденья своего лимузина. Он был выпускником Уильямса и капитаном спецназа. Он присоединился к IDC, где работал стабильно, быстро поднявшись до вице-президента, а затем почти за одну ночь поднялся до старшего вице-президента.


"У нас больше вице-президентов, чем компьютеров", - сказала Холли в телефон на заднем сиденье своей машины. "Как он кем-то стал?"


"Ваш отец назначил его, мисс Брун".


"Он женат?"


"Девять лет, мисс Брун".


"Жена привлекательна?"


"В его личном деле об этом не сказано".


"Попробуй открыть синюю папку".


"О, ты знаешь об этом".


"С тех пор, как я смог ходить".


"Ну, я терпеть не могу передавать информацию из blue File по телефону, но я полагаю, что это важно, мисс Брун. Да, его жена привлекательна, но она очень много пьет, время от времени принимает депрессанты и, возможно, имела одну внебрачную связь. Она окончила довольно второсортную школу в Огайо, ее отец..."


"Были ли у Корбиша какие-либо внебрачные связи?"


"Нет, мисс Брун".


"Понятно. Оставь этот разговор при себе".


"Конечно, мисс Брун".


Вешая трубку, она заметила, что шофер украдкой поглядывает на ее грудь. Ему стало неловко, когда он увидел, что за ним наблюдают. Хорошо, подумала Холли Брун. Если у тебя это есть, используй это. Этого корбищенского сукина сына я собираюсь свернуть, раскрутить и изувечить.


"Вы что-то сказали, мисс Брун?" - спросил шофер.


"Я сказал, что это великая трагедия, которую, я знаю, вы должны разделить с нами".


"Да, мисс Брун".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Когда ему сообщили о смерти Т. Л. Бруна, Блейк Корбиш не дал волю крику радости, который был в его сердце. Это признак человека, который занимается массовым шпионажем за другими людьми, что даже в собственном доме он ведет себя так, как будто за ним наблюдают.


Проявив большое самообладание, Корбиш на мгновение положил трубку на рычаг, затем толкнул локтем свою жену Тери, которая легла спать в свитере и юбке. В последнее время она вот так задремывала. Сначала это была шутка, но потом вошло в привычку.


"Дорогая", - сказал Корбиш. "У меня для тебя хорошие новости".


"Хммммм", - сказала Тери Корбиш.


"Открой глаза. У меня фантастические новости. Хорошие новости".


Тери Корбиш повернулась в постели лицом к мужу. Она почувствовала холодную дрожь в руках и заметила, что снова поддалась своей привычке спать в одежде.


"Ты знаешь, я так долго ждал, когда ты придешь, что, должно быть, снова заснул в одежде".


"Дорогая", - сказал Корбиш. "Т. Л. Брун мертв. Только что узнал. Поздоровайся с новым президентом IDC".


"Это фантастика, дорогая".


"Свободен дома", - сказал Корбиш.


"Свободен дома", - сказала его жена. "Давай выпьем за это. Обычно я не пью по утрам, но ради этого я собираюсь".


"Президент и, возможно, председатель правления".


"Двойной", - сказала Тери.


Она, спотыкаясь, выбралась из кровати, а затем поняла, что дело не в том, что у нее нетвердо стоят ноги, а в том, что на полу ей мешает портфель.


"Ты оставил свой портфель прямо у меня на пути".


"Это из-за мартини, Тери".


"Это портфель. Смотри".


Корбиш моргнул. Тери держала портфель Т.Л.. Было ли это возможно? Да, это было возможно. Уильямс просто мог быть фантастическим корпоративным ресурсом. И все же теперь, когда он выполнил свою работу, он представлял собой звено, связывающее Корбиша с убийством.


Корбиш взял себя в руки, как делал каждое утро с тех пор, как возглавил операцию в Фолкрофте. Подожди. У тебя, должно быть, больше связей с судами, чем у верховного суда, сказал он себе. Ты вне закона. Вся система в Фолкрофте была устроена таким образом.


Каждое утро ему постоянно приходилось напоминать себе об этом. В своем офисе в Фолкрофте он оказался изолированным, странно свободным от всех этих забот, и это заставило его задуматься, почему старому доктору Смиту не удалось стать очень, очень богатым человеком.


"Как это сюда попало?" - спросила Тери.


"О, э-э, ничего. Просто ночная доставка, дорогая".


"Доставщик мог что-то видеть".


"Между нами, Тери?"


"Мы не делали этого прошлой ночью?"


"Посмотри на свою одежду".


"Люди делают это в одежде", - сказала она, затем мрачно добавила: "но не мы. Мы даже не делаем этого без одежды".


"Ты была прекрасной корпоративной женой".


"Я имею в виду, я бы согласился на тебя прямо сейчас, вместо мартини".


"Выпей свой мартини, дорогая", - сказал Корбиш.


Тем временем в банке Миннеаполиса мужчина, который ходил с тростью и у которого были забинтованы части лица, попросил о встрече с одним из вице-президентов, с кем угодно.


Он терпеливо ждал. Его одежда висела свободно, как ненужное. У его синей рубашки был обтрепанный воротник; его ботинки, хотя у них были подошвы и не было дырок, были потрескавшимися на подъеме. Доктор Гарольд Смит подобрал их в часовне Армии спасения на Мишн-стрит в Сан-Франциско. Он добрался автостопом через Скалистые горы, через Равнинные штаты, а затем на север до Миннеаполиса, где он прошел пешком от небольшого пригорода, где его подвезли, до этого небольшого банка. Теперь его правая нога пульсировала в агонии.


"Могу я спросить, в чем заключается ваше дело", - сказал секретарь.


"Да", - сказал доктор Смит. "Особый счет".


"Вы хотите открыть один из них?" - спросила секретарша, пытаясь скрыть подозрение в своем голосе.


"У меня есть один. При Денсене. Уильям Кадахи Денсен. Специальный счет. Сберегательный счет".


"Если вы хотите внести депозит или снять деньги, кассиры будут рады вам помочь".


"Я хочу поговорить с одним из вице-президентов".


"Конечно, сэр", - сказала секретарша тоном, которым обычно потакают младенцам. Она извинилась и вошла в кабинет самого младшего вице-президента. Она рассказала ему о брошенном снаружи.


"Какое имя ты произнес?"


"Уильям как-его-там Денсен".


Секретарь с изумлением наблюдала, как вице-президент позвонил президенту по внутренней связи.


"Ты помнишь тот забавный аккаунт, о котором ты мне рассказывал, ну, кто-то здесь, чтобы заявить на него права".


"Я сейчас занят", - сказал президент. "Задержите его на несколько минут. Я хотел бы его увидеть". Вице-президент кивнул и повесил трубку.


"Если я могу спросить, сэр, мистер Денсен - это кто-то важный?" - спросила секретарша.


"О, нет", - сказал вице-президент. "Просто у нас здесь был этот своеобразный аккаунт в течение последних, о-о, восьми-десяти лет. Я услышал об этом, когда впервые пришел сюда работать. Кто-то внес некоторую сумму. Я думаю, что это было не более 5000 долларов. Он отправил их по почте с дорожными чеками American Express. Теперь вы знаете, что закон гласит, что человек должен явиться, чтобы открыть счет. Но Денсен отправил деньги с инструкциями, что мы должны заплатить любому, у кого есть правильная подпись. Он сказал, что власти будут в порядке, и сберкнижка не понадобится. Ну, мы, естественно, сообщили об этом в банковскую комиссию, и комиссия действительно сказала, что все будет в порядке ".


"И что потом?"


"Тогда ничего. Учетная запись просто осталась здесь".


"Вызывающий интерес?"


"Нет. Это еще одна особенность. Никаких процентов не запросили. Нет сберкнижки. Никаких процентов. Никто не пришел. Деньги просто лежали ".


"Денсен действительно выглядит странно", - сказала секретарша. "Как бродяга".


Странной была и просьба Денсена, когда он получил деньги. Он хотел двести долларов четвертаками, сто долларов десятицентовиками, двадцать долларов никелями, а остальное двадцатками и пятидесятками. Он вынес свои деньги в маленькой коробочке. Сотрудники банка смотрели, как он переходил улицу к магазину для армии и флота. Из любопытства младший вице-президент зашел в магазин, чтобы посмотреть. Он увидел, как странный мистер Уильям Кадахи Денсен, чья подпись оказалась действительной, купил автомат для сдачи денег водителю автобуса и положил его в коробку. Он увидел странного мистера Денсен переходит улицу, заходит в магазин одежды и появляется в тускло-сером костюме, более чем достаточно консервативном для банкира.


Следующей остановкой Денсена был магазин канцелярских товаров, где он купил блокноты, карандаши, логарифмическую линейку, бумажник и дешевый атташе-кейс.


На автобусной станции молодой банковский служащий потерял мистера Денсена. Он мог бы поклясться, что видел его стоящим в очереди. А потом никого не было.


Доктор Гарольд Смит вышел из автовокзала Миннеаполиса, слегка удивленный попыткой молодого человека последовать за ним.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Конечно, он надел бы костюм, но должен ли он быть черным? Черный цвет мог выглядеть как мгновенный траур, и, возможно, это была просто слишком подобострастная поза, чтобы ее мог принять человек, который станет следующим президентом IDC. С другой стороны, светлый костюм мог бы показаться легкомысленным Холли Брун в ее состоянии скорби по поводу смерти отца.


Взвесив свои варианты, учитывая переменные, потенциал роста и риски падения, Блейк Корбиш решил надеть черный костюм в синюю полоску. Черный цвет скрывал траур, полоса показывала, что Корбиш был не из тех, кто станет проводить бессмысленные церемонии, не тогда, когда величайшая в мире корпорация нуждалась в эффективном руководстве. Он надеялся, что смысл не ускользнет от Холли Брун.


Он быстро оделся, думая о дочери Т.Л. и о том, что он знал о ней. Неопределенно за тридцать. Фотографии в журналах beautiful people. Внутри компании говорили, что она была, по крайней мере, таким же мозгом IDC, как и ее отец.


Корбиш никогда не встречался с ней, но один из вице-президентов более низкого ранга встречался.


Он пришел в офис Корбиша после той встречи шесть месяцев назад. Он вытер пот со лба, вздохнул, закурил сигарету, выпустил дым и сказал: "Какая сука".


Корбиш знал, кого он имел в виду, но никогда нельзя было сказать, что реально, а что подстроено, поэтому он просто спросил: "Кто?"


"Эта Холли Брун", - сказал другой молодой вице-президент. "Она просто отрезала мне яйца и поджарила их на гриле".


Вице-президент руководил узконаправленной программой по скупке европейского германия для использования в транзисторах. Предполагалось, что это будет сделано тихо, но накануне в The Wall Street Journal появилась статья, в которой упоминался интерес IDC к европейским поставщикам. Это, конечно, имело немедленный эффект в виде повышения цен, так что IDC не смогла бы сэкономить, отправившись за границу.


Идея программы, по-видимому, принадлежала Холли Брун. Молодой вице-президент встретился с ней в тот день в офисе Т.Л. в Мамаронеке в присутствии самого старого Т.Л.


Корбиш вспомнил, как подумал, что странно, что молодой вице-президент вообще не упомянул Т.Л.. Только Холли Брун. Она произвела на него впечатление и напугала его. Корбиш выслушал историю, но ничего не сказал, не желая связывать себя обязательствами. Позже он намекнул своему непосредственному начальнику на комментарии, сделанные молодым вице-президентом. Как он и предполагал, история была передана Т.Л. Вскоре после этого молодой вице-президент ушел.


Это было все, что Корбиш знал о ней, за исключением, конечно, ее фотографий, которые он видел. На них она выглядела красивой. Что ж, он подождет, чтобы узнать об этом. Он видел слишком много потрясающих фотографий женщин из корпораций, у которых, как оказалось, были все прелести следов, чтобы быть впечатленным тем, что говорила камера.


Он взглянул на часы, украдкой заглянул в свою спальню, где Тери рухнула обратно на кровать, ее мартини пролился на ковер, его содержимое потемнело на светло-голубой шерсти. Он покачал головой и ушел. Будет время разобраться с Тери после того, как он станет президентом IDC.


Когда Корбиш въезжал на своем "кадиллаке" в ворота, он предупредил старшего охранника: "Ко мне идет мисс Брун. Впустите ее прямо сейчас, затем позвоните мне".


"Да, сэр, мистер Корбиш".


Корбиш приказал своей секретарше приготовить два кофейника, один для кофе, другой для чая, и отдал ей распоряжение держать оба горячими и подавать их на серебряном сервизе, когда он позвонил по внутренней связи.


Он позвонил, как только охранник позвал его, и к тому времени, когда Холли Брун вихрем влетела в его кабинет, серебряный сервиз стоял на одном из углов стола для совещаний. Классный штрих, подумал Корбиш, глядя на это. Штрих президентского класса.


Он воскрес.


"Доброе утро, мисс Брун, я не могу сказать вам, как..."


"Тогда не пытайся, Корбиш", - сказала она. "У нас есть работа". Она посмотрела на серебряный сервиз. "Кофе и чай?"


"Да. Что бы ты ...?"


"У тебя есть водка?"


Он знал, что в одном из шкафчиков есть выпивка, но теперь с некоторой тоской размышлял, что делать. Он не ожидал, что утром выпьет. Он сам не хотел выглядеть пьяницей, направляясь прямо к винному бару. С другой стороны, если бы он задержался с покупкой выпивки, это могло бы выглядеть так, как будто ему не хватает светской манеры.


Он снял трубку и позвонил своей секретарше.


"На днях я заказал немного ликера для гостей. Где это? Спасибо".


Он повесил трубку. "Это здесь", - сказал он Холли Брун. "Я не знал, куда они это положили". Вот. Светская манера и трезвенничество в офисе.


Когда он подошел к буфету, Холли Брун плюхнулась в одно из больших кожаных кресел напротив него через стол. Она крикнула ему в спину: "Двойное в большом стакане. Без льда. Никакого смешения".


Еще одна проблема. Должен ли он пить с ней? Позволить ей пить одной? О, как трудно провести грань между корпоративным имиджем и личной напористостью.


Он налил напиток Холли Брун, отмерив в рюмку ровно две унции, для себя выбрал кофе, но в последнюю минуту передумал и налил себе чай. Кофе был таким... таким, плебейским.


Холли взяла свой напиток из его рук, и когда он повернулся к ней со своей чашкой, ее стакан был наполовину пуст.


"Что ты здесь делаешь?" спросила она.


Он ожидал этого вопроса всю дорогу в своей машине. И хотя Холли Брун теперь могла унаследовать контроль над десятью процентами акций IDC, находящихся в обращении, и могла гарантировать ему пост президента корпорации, он решил говорить ей как можно меньше.


"Перед безвременной кончиной твоего отца, - сказал он, - Он назначил меня ответственным за специальную компьютерную операцию. Здесь находится ее штаб-квартира".


Как много она знала? Правдивы ли истории о том, что она была мозгами старого Т.Л.? Если это так, то она уже знала, что он задумал. Его ответ был достаточно мягким, чтобы пойти в любом случае, если бы она дала ему хоть малейшее представление о том, как много она знала.


Он прямо посмотрел ей в глаза, что, как он знал, было правильным поступком, и поднес чашку к губам, чтобы она не могла увидеть никакого предательского выражения вокруг его рта. Глаза обычно могут скрыть ложь, но рот редко может.


"Я знаю, что тебя назначили ответственным. Что ты произвел?"


"Я работал по личному приказу Т.Л., мисс Брун. Это был своего рода новый подход к корпоративным проблемам, но многообещающий, и в нем проявилась гениальность. T.L. хотел компьютеризировать всю страну ... взаимоотношения между частным сектором и правительством на всех уровнях, влияние правоохранительных органов, судов, профсоюзов, да, даже криминальных элементов ". Вот. Это все еще ничего не дало.


"Почему?" - спросила она. Она все усложняла


"IDC необходимо было располагать надежной информацией о социальной структуре страны, чтобы принимать разумные долгосрочные решения, основанные на нашем самом лучшем планировании".


Холли допила остаток своего бокала и, не говоря ни слова, протянула его Корбишу, чтобы тот налил еще. Когда он взял бокал у нее из рук, она сказала: "Ты полон дерьма".


Он повернулся к бару с напитками, прежде чем сказать: "Прошу прощения".


"Я сказал, ты полон дерьма. Во-первых, Т.Л., ему было наплевать на социальные структуры. Он хотел продавать компьютеры. Во-вторых, даже если бы он это сделал, вряд ли он купил бы тебе этот мавзолей, чтобы ты дурачился в нем. Почему это место?"


Снова наполняя стакан, Корбиш слегка улыбнулся про себя. "На самом деле, - сказал он, - это место некоторое время было своего рода испытательным полигоном для компьютеров IDC. Здесь представлены все наши новейшие модели, даже новейшее поколение, которого еще нет на рынке. Я так понимаю, что раньше это место было чем-то вроде правительственной сети сбора информации. Большая часть информации, которую хотел получить Т.Л., уже была в здешних компьютерах, и он послал меня подключиться к ней для максимального использования ".


Он повернулся с напитком. Холли взяла стакан и кивнула. Она держала его между кончиками пальцев обеих рук и смотрела поверх него на Корбиша, наклонив голову, устремив на него глаза с густыми ресницами, соблазнительно демонстрирующие белки под радужками.


Корбиш узнал этот взгляд и понял, что она у него в руках. Она оставила попытки сломить его; теперь она собиралась использовать против него женские уловки. Да это было бы проще простого, подумал он.


"Как бы вы отнеслись к тому, чтобы стать следующим президентом IDC?" - спросила она.


Он поднял, затем поставил свою чашку и обошел вокруг своего стола. "Я потрясен, мисс Брун. Я никогда..."


"Не морочьте мне голову", - сказала она. "Вы всегда. Все вы вице-президенты. И не думайте, что я только что вам что-то пообещала. Я только спросила, как бы вы хотели стать президентом ".


Блейк Корбиш, который в то утро размышлял о власти, которой он обладал благодаря CURE, уже решил, что он действительно будет президентом, но не только IDC. Он тщательно подбирал слова и сделал паузу, прежде чем заговорить.


"Больше, чем что-либо еще, что я могу себе представить", - солгал он.


"Вы знаете, как наследник моего отца, я являюсь крупнейшим акционером".


"Да, мисс Брун".


"Я ничего не могу вам гарантировать, - сказала она, - но с учетом моих акций и влияния на совет директоров, я думаю, что могла бы выбрать Микки Мауса, если бы захотела".


Корбиш кивнул. Казалось, в комментариях не было необходимости.


"Я просто хотела убедиться, что ты на самом деле не Микки Маус", - сказала она. "Я еще не знаю, таков ли ты или тебе только кажется, что я такой, с той нелепой историей, которую ты мне рассказал о своей работе здесь".


Она отхлебнула водки, ожидая комментария. На мгновение в комнате повисла тишина, пока каждый хладнокровно оценивал другого. Наконец, Корбиш сказал: "Вы должны понять, мисс Брун, что я здесь меньше десяти дней. На самом деле потребовалось бы больше времени, чтобы разобраться во всем и сделать те выводы, к которым, должно быть, стремился Т. Л.".


Они еще мгновение смотрели друг на друга, не удовлетворенные ничего не значащим ответом Блейка, а затем на столе Корбиша зазвонил телефон. Не отрывая глаз от Холли Брун, он медленно протянул к нему руку.


В Кливленде доктор Гарольд Смит зашел в телефонную будку на углу улицы, внимательно посмотрел на свои недавно купленные наручные часы, затем набрал номер оператора.


Он выудил секундомер из кармана куртки и сказал: "Я хотел бы сделать междугородний звонок в Рай, Нью-Йорк". Он назвал оператору код города и номер.


"Это будет стоить три доллара и двадцать центов", - сказал оператор.


"Я собираюсь говорить три с половиной минуты", - сказал Смит. "Сколько будет стоить дополнительная минута?"


"Это будет, давайте посмотрим, на семьдесят центов больше".


"Хорошо, оператор. Я заплачу за это сейчас. Минутку, пожалуйста." Смит повесил трубку на маленькую полочку под телефоном и начал доставать четвертаки из чейнджера водителя автобуса, который он носил сбоку под курткой. Он вытащил четыре, положил их на стол, проделал это еще дважды, затем вытащил еще три четвертака, десятицентовик и пятицентовик и опустил их в телефон.


"Спасибо, - сказал оператор, - я соединю вас сейчас".


Смит услышал гудки на линии, когда производился перевод. Он надеялся, что никто не сменил частную линию на его столе, которой он пользовался только для исходящих личных звонков. Затем Смит услышал телефонный звонок. Он быстро нажал кнопку на секундомере и посмотрел на него. Трубку сняли после первого звонка.


"Привет", - раздался голос, резкий, четко поставленный, каким его запомнил Смит, с небольшим акцентом и без следа регионализма.


Смит подождал несколько секунд, пока голос снова не произнес "алло".


"Корбиш", - спросил Смит.


"Да".


"Это Смит". Смит взглянул на часы. Прошло двадцать секунд. Он услышал внезапный глоток воздуха на другом конце провода, а затем быстрое восстановление.


"Ну, здравствуйте, доктор, где вы?"


"Это действительно довольно несущественно", - сухо сказал Смит. "Я так понимаю, вы обосновались в Фолкрофте?"


"Почему бы и нет? Кто-то должен поддерживать порядок".


"Я позвонил, Корбиш, чтобы воззвать к тебе". К этому моменту, как полагал Смит, Корбиш должен был оправиться от шока, вызванного голосом Смита, и должен был потянуться к выключателю, который активировал бы сложную систему отслеживания телефонных разговоров КЮРЕ.


"Какого рода апелляция?" - раздался голос Корбиша. Верно, подумал Смит. Задавай вопросы. Продолжай говорить старому дураку.


"Я хотел призвать вас отказаться от этого безумного предприятия, которое вы затеяли".


"Я не знаю, почему вы должны считать это безумием, доктор. Это очень разумно, то есть с корпоративной точки зрения. Вы не согласны?"


"Нет, я не согласен", - сказал Смит. "Но если я не могу говорить с вами с этой точки зрения, возможно, как американец. Разве вы не видите, что вмешиваетесь в саму структуру нашего общества? Что могут быть опасные последствия того, что ты делаешь?"


"Нет достижения без боли", - сказал Корбиш. "Лично я думаю, что достижение будет стоить усилий. Можете ли вы представить, какой силой я буду обладать?"


Они говорили дальше. Смит задавал вопросы, Корбиш парировал и задавал свои собственные вопросы.


Когда его секундомер достиг трехминутной отметки, Смит сказал: "Тогда неважно, Корбиш. Я просто хотел тебя кое о чем предупредить".


"Оу. Что это?"


"Я собираюсь убить тебя".


Корбиш рассмеялся. "Боюсь, вы все неправильно поняли, доктор Смит. Вы не собираетесь меня убивать".


Секундная стрелка секундомера перевалила за двадцать.


"Что ж, нам просто нужно посмотреть на этот счет", - сказал Смит. "Кстати, вы знакомы с Римо?"


"Да".


"Не думай, что он выполнит за тебя мою работу", - сказал Смит. "Он слишком предан мне для этого".


Корбиш снова рассмеялся. "Лоялен?" сказал он. "Он даже не помнит твоего имени".


Он хотел сказать что-то еще, но не смог. Стрелка секундомера приближалась к минуте, и Смит повесил трубку.


Он вышел из телефонной будки и огляделся. Его лицо привлекло внимание пожилого мужчины в ателье на улице рядом с будкой. Смит на мгновение встретился взглядом с этим человеком, затем спустился по лестнице, ведущей в городскую систему метро. Он остановился у разменной монеты и купил один жетон, стараясь расплачиваться мелкими монетами из наружного кармана куртки


"Когда следующий поезд в город?" спросил он.


Скучающий продавец жетонов сказал: "Каждые пять минут, мистер".


"Какой трек?" Спросил Смит.


"Вон там", - сказал продавец жетонов, раздраженно поднимая глаза, чего и добивался от него Смит.


"Спасибо", - сказал Смит.


Он взял жетон и воспользовался им, чтобы пройти через турникет, ведущий к железнодорожной платформе uptown. Он небрежно прошелся по платформе, стараясь не привлекать к себе внимания. В дальнем конце платформы он прошел через турникет на выходе, направился к лестнице, которая, как он знал, была поблизости, и вернулся на уровень улицы.


Он вышел из киоска метро, расположенного по диагонали через улицу от телефонной будки, и сел за руль припаркованной незапертой машины, которую оставил там несколько часов назад.


Он тяжело опустился на сиденье и слегка надвинул шляпу на глаза. Он взглянул на часы. Это должно произойти с минуты на минуту.


Отслеживание телефонного звонка в пределах города обычно занимало у сложной электронной сети CURE семь минут. Но для отслеживания звонка из другого города, обработанного оператором, требовалось всего три минуты двадцать секунд. Смит дал Корбишу достаточно времени. Теперь остается подождать и посмотреть, насколько Корбиш контролировал операции Кюре на местах.


Смит закурил сигарету. Хотя он ненавидел вкус и считал курение мерзкой привычкой, он обнаружил, что никотин является достаточно эффективным средством, притупляющим боль. Теперь он цеплялся за эту привычку, даже несмотря на то, что боль уменьшилась и он мог ходить, используя правую ногу почти нормально.


В середине третьей затяжки к телефонной будке подъехал коричневый седан Chevrolet без опознавательных знаков. Двое мужчин в светло-серых костюмах вышли и посмотрели в обе стороны улицы. Один из них зашел в телефонную будку, и Смит мог видеть, как он осматривает пол и полку под телефоном.


Желудок Смита непроизвольно сжался. ФБР. Двое мужчин сохраняли анонимность, как системы громкой связи. Первый мужчина вышел из будки и направился в сторону химчистки, в то время как второй агент продолжал смотреть в обе стороны улицы.


Спустя всего минуту первый агент вышел из магазина, махнул рукой своему напарнику, и они начали спускаться по ступенькам к станции метро.


Смит подождал, пока они оба скроются из виду, прежде чем завести мотор машины, которую он купил этим утром. Он проехал через перекресток и проехал два квартала, прежде чем повернуть направо и направиться в центр города.


Смит сомневался, что агенты попадутся на его уловку и спросят расписание в верхней части города. Но это не имело значения. Через несколько минут он будет на пути из города.


Что действительно имело значение, так это то, что Корбиш знал, как работать с системами отслеживания телефонных разговоров, и, что еще более важно, он знал, как привести в действие огромный федеральный аппарат. Прошло не более восьми минут с того момента, как Смит повесил трубку, и до появления двух агентов.


Машинально ведя машину, Смит понял, что, должно быть, чувствовал доктор Франкенштейн, когда его творение взбесилось.


У Корбиша было ЛЕКАРСТВО; он знал, как заставить его работать, и если его разговор был точным — а почему бы и нет?— у него тоже был Римо. А у Смита, криво усмехнулся он, было что-то меньше четырех тысяч долларов, разменная монета для водителя автобуса, секундомер и логарифмическая линейка.


Может быть, этого было достаточно.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


После того, как Корбиш повесил трубку со Смитом, у него возникла проблема. Если бы он подождал, пока Холли Брун выйдет из офиса, он потерял бы любой шанс заполучить Смита. Но если бы он привел аппарат в движение, она бы заподозрила неладное, если бы на самом деле уже не подозревала.


Смит был важнее прямо сейчас. Корбиш поднял трубку и набрал трехзначный номер.


"Есть запись телефонного звонка, который только что поступил в этот офис. Возьмите его и пусть несколько человек попытаются найти человека, который звонил. Да, это верно. Найдите и задержите этого человека. Я разберусь с этим лично. Сообщите мне о результатах ". Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, затем посмотрел на Холли Брун.


"Итак, на чем мы остановились?" - мягко спросил он.


"Где мы были, - сказала она, - так это в том, что я советовала тебе перестать издеваться надо мной. И теперь, после этого дела с телефонными звонками, я думаю, будет лучше, если ты сразу же будешь откровенен со мной".


Тон ее голоса ясно говорил о серьезности ее намерений, и поскольку Блейк Корбиш еще не был лишен президентства в IDC, он решил поговорить с ней.


"Хорошо, мисс Брун, я объясню. Но сначала позвольте мне сказать, что, пока он был жив, ваш отец дал мне конкретные инструкции никому не упоминать об этом. Он специально включил тебя, и я думаю, он опасался за твою безопасность. Я просто выполнял приказ."


Этот человек лжет мне, подумала Холли Брун, но она только кивнула.


"То, что мы имеем здесь, мисс Брун, является контролем секретного агентства правительства Соединенных Штатов. Это не просто сбор информации. Это включает в себя подключение к каждому функционирующему подразделению правительства, ФБР, Налоговой службе, ЦРУ. С этим агентством под нашим контролем IDC может делать практически все, что захочет. Нет политика, до которого мы не могли бы достучаться, нет ничего, чего мы не могли бы сделать ".


Он улыбнулся, и Холли Брун поняла, что это была его первая настоящая улыбка с тех пор, как она вошла в комнату.


"Как называется это агентство?"


"Его название - CURE, но я уверен, что вы никогда о нем не слышали. В этом весь смысл. Никто о нем не слышал, за исключением небольшой горстки людей. Эти люди снаружи, охранник на воротах, компьютерщики - никто из них не знает, на кого они работают. Это прекрасная часть ".


"А тот телефонный звонок?"


"К сожалению, это был один из тех, кто слышал об этом", - сказал Корбиш. "Бывший директор. Сейчас я пытаюсь разыскать его. Он, вероятно, опасен".


"А если ты все-таки "выследишь его", как ты выразился?"


"Я продолжу выполнять инструкции вашего отца, мисс Брун. Я не позволю ему встать у нас на пути".


Он сумасшедший, подумала Холли Брун. Но все равно идея была интригующей. Если IDC контролировала страну, она могла контролировать весь мир. Джосайя, Брун, на которого она больше всего походила характером, понял бы.


Она жарила Корбиша еще час, выпив в процессе еще две порции водки. Он ответил правдиво, рассказав ей обо всем, кроме истинной роли Римо и Чиуна. Поразмыслив, он решил, что это может быть слишком соблазнительно; она могла захотеть встретиться с ними; она могла заподозрить, что Римо убил Бруна, и отсюда было бы легко сделать вывод, что это было сделано по приказу Корбиша.


Наконец, с Холли Брун было достаточно. Телефон зазвонил снова. Корбиш ответил на него небрежным "алло", затем выслушал. Когда он повесил трубку, его лицо было кислым. "Доктор Смит сбежал", - сказал он.


"И что теперь?"


"Я что-нибудь придумаю".


"Вы услышите о нем не в последний раз", - сказала она. "Он придет за вами. Он оставит следы. Следите за его следами".


"Спасибо, я так и сделаю".


Холли Брун встала. Она обошла стол Корбиша сзади. Он еще не осмотрел ее декольте, и это слегка встревожило ее.


Она наклонилась к нему через угол его стола, так что ложбинка была безошибочно видна. Она должна была отдать ему должное; он пытался не обращать на это внимания.


"Мне понравится работать с тобой, вместе", - сказала она, растягивая слово "вместе", чтобы подчеркнуть его единение. "Мы можем сотворить здесь своего рода волшебство".


Он улыбнулся ей и встретился с ней взглядом, счастливый возможностью перестать пялиться на ее грудь.


"Я думаю, ты прав", - сказал он.


"Поздравляю с вашим предстоящим назначением на пост президента IDC".


"Спасибо, мисс Брун. Я действительно сожалею о вашем отце".


"Зови меня Холли. И давай сделаем себе одолжение. Давай не будем обливать друг друга грязью. Мой отец был тупоголовым ублюдком, который унаследовал корпорацию и был не настолько глуп, чтобы ее разрушить. На самом деле, чего я не могу понять, так это как у него хватило ума послать тебя за КЮРЕ."


Горбиш посмотрел на нее, ища ее глаза. "Честно говоря, - сказал он, - я тоже не мог".


Оба улыбнулись. "Теперь мы понимаем друг друга", - сказала она. "Еще один вопрос?"


"Да?"


"Почему ваша жена алкоголичка?"


"Она не выдерживает корпоративного давления. Думаю, она ожидала, что я буду любительницей трубки и тапочек".


"Такому мужчине на подъеме, как ты, может понадобиться более подходящая помощница", - сказала Холли Брун.


"Возможно, ты прав".


Она выпрямилась. "У меня похороны моего отца через три дня. Тем временем IDC справится сама. Если потребуются какие-либо решения, мы с тобой их примем. Я созову заседание исполнительного комитета после похорон, и мы назначим тебя президентом. Что-нибудь не так с этим графиком?"


"Нет, мисс Брун… Холли".


"Я поговорю с тобой завтра".


На обратном пути к своей машине Холли Брун размышляла о том, как структура крупных корпораций, казалось, защищает их от всех видов злоупотреблений руководства. Ее отец был дураком, которого пришлось, брыкаясь и вопя, тащить в двадцатый век. Блейк Корбиш был моложе, возможно, немного мягче, но на самом деле ничуть не умнее. Он думал, что использование CURE закончится суперуспехом IDC. У него не было больших амбиций. К сожалению, подумала она, его видение было таким ограниченным. Имея лекарство в кармане, человек мог бы захватить мир.


Проверь это, подумала она. С ЛЕКАРСТВОМ в кармане женщина могла бы захватить мир.


Сначала ей придется взять верх над Блейком Корбишем. Мир был следующим.


И все же она чувствовала бы себя лучше, если бы его больше интересовало ее декольте.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Холли Брун недооценила Блейка Корбиша. Несмотря на его недостатки как сисястого мужчины, у него не было недостатка в дальновидности. Одним из его секретов было то, что он был целеустремленным и амбициозным, не производя впечатления чрезмерно амбициозного и, следовательно, опасного человека. Это объясняло корпоративные трупы нескольких вице-президентов, через которые перелез Блейк Корбиш на своем пути к вершине. Последний корпоративный труп был именно таким — трупом — и Блейк Корбиш вскоре окажется на вершине кучи. По крайней мере, на вершине кучи IDC.


Были и другие кучи, на которые нужно было взобраться: Соединенные Штаты, весь мир.


Теперь Корбиш не сомневался в своей способности справиться с Холли Брун. Ее неуклюжий выпад в его адрес был не чем иным, как предложением руки и сердца. Вероятно, это тоже было бы хорошей идеей - укрепить его контроль над IDC через владение акциями, и это могло бы решить проблему его пьяной жены.


Тем не менее, нужно было подумать о разводе. Американский народ стал более искушенным, но был ли он все еще готов избрать разведенного мужчину президентом Соединенных Штатов?


Блейк Корбиш посмотрел на прямое перо в старомодной чернильнице на своем столе, которое он выбрал в качестве своеобразия, которое когда-нибудь станет достоянием гласности, и на мгновение задумался.


Развод? Затем он расстался, смеясь. Почему развелся?


Зачем разводиться, когда достаточно несчастного случая? И у него под контролем был лучший в мире создатель несчастных случаев со смертельным исходом. Римо Уильямс. Он резко перестал смеяться и потянулся к телефону. Но сначала Римо нужно было сделать и другие вещи.


"Первое, что ты должен сделать, - официозно сказал Корбиш Римо, - это найти Смита".


"Просто найти его?" Спросил Римо.


"На данный момент просто найди его", - сказал Корбиш.


"Это не совсем в моей области сильных сторон, с точки зрения деятельности, с корпоративной точки зрения", - сказал Римо. "Я больше делатель, чем наблюдатель".


"Никто не знает Смита лучше тебя", - сказал Корбиш. "Я подумал, что у тебя больше всего шансов выследить его".


Римо пожал плечами - легкий жест неудовольствия.


"Конечно, - сказал Корбиш, - эта проблема не возникла бы, если бы вы отклонили вопрос Смита, когда впервые увидели, что он возникает".


"Ладно, ладно", - сказал Римо. Это вечное нытье действовало ему на нервы.


"Он звонил из Кливленда", - сказал Корбиш. "Огайо".


"Я рад, что ты прояснил это для меня", - сказал Римо. "Я думал о Кливленде, штат Алабама".


"Как ты собираешься действовать?" Спросил Корбиш.


"Я не знаю. Я же говорил тебе, что я не очень привлекателен. Я подумал, что мог бы разместить объявление в "Кливленд Плейн Дилер". Скажите Смиту, чтобы он немедленно явился с повинной или аннулировал свои кредитные карты. Откуда мне знать, как я буду действовать дальше? Ради Бога, я даже не знаю, где он. Я могу сказать вам одну вещь; он не ждет нас в Кливленде ".


"Где он, скорее всего, появится?"


"Женское братство Первой Объединенной церкви Wasp, я бы предположил", - сказал Римо. "Ты знаешь, что эта комната совсем не изменилась с тех пор, как я был здесь впервые? Это было, о, десять лет назад ".


"Да, да", - нетерпеливо сказал Корбиш. "Хорошо, делай то, что считаешь лучшим. Просто позови Смита. Ты берешь китайца с собой?"


"Китаец? Ты имеешь в виду Чиуна?"


Корбиш кивнул.


"Сделай нам всем одолжение", - сказал Римо. "Я не хочу иметь дело еще с одним режиссером. Никогда не называй его китайцем в лицо. Чиун - кореец".


"И что?" - спросил Корбиш, одним словом демонстрируя свою веру в то, что корейский, китайский, японский - все это для него одно и то же.


"Никогда не говори этого", - сказал Римо.


"Хорошо. Кстати, это было хорошее исполнение задания Т. Л. Бруна".


"Спасибо", - сказал Римо, потеплев от похвалы, которой он никогда не мог добиться от Смита.


"Ну, на этом все", - сказал Корбиш. Он полез в ящик своего стола и вытащил пластиковую бирку. "Кстати, - сказал он, вручая Римо бирку, - ты мог бы начать носить это. Это облегчит тебе вход на территорию".


Римо посмотрел на кусочки пластика размером с игральную карту, на которых было выбито его имя и длинный серийный номер. "Ты имеешь в виду, что я должен разбрасывать это повсюду?"


"Нет. Сзади у него есть булавка. Носи это".


"Это кажется немного странным, учитывая работу, которую я выполняю и все такое".


"Предоставь вопросы политики мне. Делай, как тебе сказано. И найди Смита".


Римо вышел из офиса. Выйдя из комнаты, он разорвал пластиковую бирку на ладони правой руки и бросил ее в корзину для мусора. Выйдя на улицу, он перелез через каменную стену высотой двенадцать футов и, чтобы остудить свой гнев, побежал до самого города и снял комнату в первом попавшемся мотеле.


Позже, в комнате, он признался Чиуну: "Я не думаю, что этот новичок играет полной колодой".


"Ага, вот видишь. Слова Чиуна уже сбываются. Теперь тебе не нравится твой новый император".


"Я не говорил, что он мне не нравится. Но ты можешь представить, что даешь мне идентификационный жетон?"


"Это часто делается с детьми. Чтобы они не заблудились в автобусах", - сказал Чиун.


"Давай. Тебе понравится Кливленд".


"Кливленд? Зачем мы едем в Кливленд? Что находится в Кливленде?"


"Там видели Смита".


"И, конечно, он все еще там, ждет тебя?"


"Может быть, и нет, но, может быть, мы сможем напасть на его следы".


Чиун печально покачал головой. "Я думаю, вы и ваш мистер Мусор перепутали безумного императора Смита с кроликом. Он не оставит никаких следов".


"Приказ есть приказ", - сказал Римо. "Именно этого хочет Корбиш".


"Что ж, тогда, во что бы то ни стало, мы должны бежать. мистер Мусор отдал приказ. Давайте не будем подвергать это сомнению; давайте тоже сойдем с ума и отправимся в Кливленд, где бы он ни находился, искать человека, который, как мы знаем, покинул Кливленд. Ваш новый император очень умен ".


"Хватит болтовни. Мы должны искать Смита".


В номере мотеля за пределами Цинциннати Смит ждал; он ожидал, что Римо скоро придет за ним.


Ему пришлось пойти на риск, позвонив Корбишу, но он должен был выяснить, как много этот человек знал и насколько сильно он контролировал КЮРЕ. Перспектива того, что Римо будет преследовать его, отошла на второй план в сознании Смита, но теперь он мог подумать об этом.


Проблема заключалась даже не в жизни Смита. С его патрицианской точки зрения на вещи это, возможно, было наименее важным. Страна была самой важной. С Корбишем у руля CURE вся страна была открыта для него, как свежий фруктовый пирог. Он мог нарезать ломтики любого размера, какого хотел.


В конце концов, президент поймет, что CURE работает неправильно. Возможно, президент даже откажется от выплаты денег. Но к тому времени — если бы это время когда-нибудь наступило, если бы сам президент смог освободиться от контроля Корбиша — к тому времени ущерб был бы нанесен.


Смит думал обо всем этом, пока выезжал из Кливленда, его поврежденная правая нога пульсировала от боли, тем не менее он был вынужден устойчиво давить на педаль газа, поддерживая скорость на одну милю ниже предельной.


Три раза он останавливался на придорожных заправочных станциях с телефонными будками, расположенными далеко от офисов заправочных станций. Используя свой счетчик сдачи, он трижды звонил в Белый дом, пытаясь связаться с президентом. Как это отличалось от его офиса. Там Смит просто поднял трубку телефона, лежащего в правом ящике его стола. Он зазвонил в спальне президента. Никто другой не осмелился подойти к телефону.


Но звонить в Белый дом через коммутатор, чтобы поговорить с президентом, было все равно что пытаться сбривать усы по одному за раз.


В первый раз он ничего не добился.


Во второй раз он нанял помощника по административным вопросам, который, казалось, был раздражен тем, что американец пытается дозвониться до штаб-квартиры американского правительства.


"Как вас зовут, сэр?" - спросил помощник с искусственной вежливостью.


"Меня зовут доктор Смит. А каково ваше?"


"Фред Финлейсон. Я административный помощник президента".


"Что ж, мистер Финлейсон, - сказал Смит, - это очень важно. Вопрос чрезвычайной срочности для страны". Произнося это, Смит понял, что, должно быть, звучит как один из сотен придурков, которые каждый день звонили в Белый дом, чтобы предупредить президента о надвигающейся катастрофе с фторированием, Красной угрозе в комиксах и о том, как порнография разрушает умы даже несогласных взрослых.


"Я знаю, что, возможно, звучу как ненормальный, - сказал Смит, - но крайне важно, чтобы Президенту сообщили, что я звонил. И никому больше не следует говорить. Мистер Финлейсон, вы гарантируете себе успешное будущее в правительстве, если сделаете это. Сейчас 13:45 по вашему времени. Я позвоню снова в три часа дня. Если вы передали мое послание Президенту, он захочет поговорить со мной. Я спрошу о вас, когда позвоню снова ".


"Хорошо, сэр. Предоставьте это мне".


"Тебе известно мое имя?"


"Лучше отдайте это мне снова, сэр".


"Доктор Гарольд Смит. Президент признает это, даже если вы этого не сделаете".


"Конечно, доктор Смит. Я сразу же этим займусь".


Но даже вешая трубку, Смит знал, что Финлейсон этого не сделает. Помощник, вероятно, ни разу не разговаривал с президентом с тех пор, как работал в Белом доме; вряд ли он собирался сейчас ворваться в Овальный кабинет и сообщить президенту об интересном странном звонке, который он получил в тот день.


Тем не менее, Смит перезвонил 75 минут спустя из другой придорожной телефонной будки. Он простоял 10 минут, ожидая, когда его часы дойдут до часовой отметки.


Он попросил коммутатор Белого дома соединить его с Фредом Финлейсоном, и после долгой серии гудков веселый молодой женский голос ответил: "Кабинет мистера Финлейсона".


"Это доктор Смит. Мистер Финлейсон дома?"


Он мог слышать приглушенные голоса по телефону. Затем он мог слышать смех и голос, говорящий: "У него болтается верхняя пластина". С трудом сдерживая откровенный смех, девушка перезвонила по телефону и сказала: "Извините, доктор Смит. Я только что проверила, и мистер Финлейсон ушел домой на весь день".


"Он не оставил для меня сообщения?"


"Нет, сэр, прошу прощения".


"Когда вы снова увидите мистера Финлейсона, возможно, просто обернувшись, скажите ему, что я настоятельно рекомендую ему начать читать колонки местной прессы "Требуется помощь"".


Вместо того, чтобы услышать еще один смешок, Смит повесил трубку. Он подождал несколько мгновений в телефонной будке, печально качая головой. Если бы Альберт Эйнштейн попытался воспользоваться телефоном, чтобы предупредить президента Рузвельта об опасности разработки нацистами атомной бомбы, мир сейчас говорил бы по-немецки. К счастью, Эйнштейн написал.


Но для Смита об этом не могло быть и речи, и поэтому, очевидно, он пытался связаться с президентом по телефону.


Это была глупая попытка, и она создала новую проблему. Без сомнения, имя Смита теперь будет фигурировать в конфиденциальных отчетах, которые поступали из Белого дома каждые четыре часа, чтобы попасть в компьютеры КЮРЕ,


Корбиш, без сомнения, увидел бы это имя, и когда телефонные звонки были бы отслежены, в нем был бы указан маршрут Смита так четко, как если бы он отправил Корбишу дорожную карту.


Итак, Смит сел в свою машину, свернул на следующем крупном перекрестке и несколько часов спустя заехал в номер мотеля за пределами Цинциннати, где заплатил наличными вперед.


Смит лежал на кровати мотеля, размышляя.


Возможно, Римо - его надежда. Римо мог бы убрать Корбиша из CURE. Или он мог бы проникнуть в Белый дом, чтобы президент подтвердил, что Смит по-прежнему возглавляет CURE, а Корбиш - самозванец.


Но если он просто искал Римо, то, возможно, Римо был настолько втянут Корбишем, что убил Смита на месте. Это было то, чему его обучали.


Смиту пришлось договориться о встрече с Римо на нейтральной территории, где у Смита был бы некоторый контроль над исходом. Он долго думал об этом, пока курил, пытаясь забыть о нарастающей боли в правой ноге.


Затем он сел и потянулся к телефону.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


"Хорошо, Чиун", - потребовал Римо. "Ты посмотри на это и скажи мне, что мой император сломался".


В руке Римо держал телеграмму и помахал желтой бумажкой перед лицом Чиуна.


Чиун проигнорировал его. Он сидел на полу посреди их номера в отеле в Кливленде, старательно царапая букву за буквой на своем длинном пергаментном свитке. Он обратил на телеграмму не больше внимания, чем если бы это был микроб.


Римо продолжал размахивать им.


"Прочти это мне", - попросил Чиун.


"Хорошо", - сказал Римо. "Хорошо. Хорошо. Хорошо. Если хочешь это услышать, я тебе зачитаю. Ты готов к этому?"


"Я не узнаю, пока ты не прочтешь это. Если ты когда-нибудь прочтешь", - сказал Чиун, откладывая гусиное перо. "Поскольку вы должны говорить вслух, вам разрешается шевелить губами, когда вы читаете".


"Верно", - сказал Римо. "Верно. Верно. Вот что здесь написано. Здесь написано: "Римо. Когда ты собираешься отправиться домой?" И это подписано Х. С. Это Смит. Итак, что вы об этом думаете?"


"Я думаю, что мы дураки, что находимся в Кливленде, потому что Императора Смита здесь нет. Я думаю, что любой, кто послал нас в Кливленд, тоже дурак. И я думаю, что единственный, кроме меня, кто не дурак, включая присутствующих, это сам Смит ".


Римо скомкал телеграмму в руке и бросил ее на пол.


"Так вот что ты думаешь?"


"Совершенно верно", - сказал Чиун. "Вы хотите делать заметки? Должен ли я повторить это?"


"Нет. Одного раза было достаточно. Более чем достаточно. Ты уже передумал? Теперь ты не думаешь, что Смит сумасшедший?"


"Я всегда думал, что Смит был сумасшедшим. Но он не дурак".


Римо собирался продолжить утверждение Чиуна, когда зазвонил телефон. Это был Корбиш.


"Ну?" спросил он.


"Ну и что?"


"Ты нашел его?"


"Нет", - сказал Римо. "Но он нашел нас. Он послал нам телеграмму. Хочешь, я тебе ее спою?"


"Какой у тебя голос?"


"Очень смешно", - сказал Римо.


"Это важно, - сказал Корбиш, - мы узнали, что Смит дважды звонил в Белый дом. Из телефонов-автоматов по дороге из Кливленда в Дейтон. Я предлагаю вам поискать его в Дейтоне".


"Я предлагаю вам поискать его в вашей шляпе", - сказал Римо. "Вы думаете, он отправился в Дейтон после того, как оставил вам карту телефонных звонков?"


"Возможно. Помни, он сумасшедший".


"У него полно гостей. В любом случае, я знаю, что его нет в Дейтоне. Он прислал нам телеграмму из Цинциннати".


"Что ж, тогда иди туда, чувак. Чего ты ждешь?"


"За настоящий ренессанс двадцатого века", - сказал Римо.


"Смирись с этим", - сказал Корбиш. "И больше никаких неудач". Он повесил трубку.


Римо посмотрел на телефон, затем выдернул провод из стены. Он обернулся и увидел, что Чиун продолжил писать свою историю безумного императора Смита.


"Хорошо, Чиун, где бы ты стал искать Смита?"


"Я бы не стал его искать".


"Но если бы тебе пришлось?"


"Я бы позволил ему найти меня. Я бы вернулся домой".


Римо выглядел озадаченным.


Чиун выглядел недовольным. Наконец, он сказал: "Пойдем, мы поищем доктора Смита на Аляске. Я слышал, погода там в это время года замечательная. Или, возможно, в Буэнос-Айресе или Лондоне. Давайте бежать, бежать, бежать. В мире всего три миллиарда человек. Мы можем столкнуться с ним где-нибудь в телефонной будке ".


"Ладно. С нас хватит".


"Мы возвращаемся в Нью-Йорк?"


"Нет. Мы едем в Цинциннати, откуда пришла телеграмма".


"Замечательно", - сказал Чиун. "Гениальный ход. Твой блестящий новый работодатель, мистер Мусор, будет очень гордиться тобой".


"Корбиш, Чиун, а не мусор".


"Они неотличимы".


Смит уже давно покинул свой номер в мотеле недалеко от Цинциннати. Он провел большую часть дня в маленькой публичной библиотеке, читая последние номера "Нью-Йорк таймс", и только что узнал о смерти Т. Л. Бруна.


С неприятным ощущением в животе Смит прочитал сводки новостей. Он понял, что Римо действительно работал на Корбиша. Смерть Т. Л. Бруна носила на себе отпечаток Римо. Анонимность, эффективность, скорость. И семья скрывала это как смерть от естественных причин.


Газета также упомянула Корбиша в качестве возможного преемника; они сказали, что основная ответственность за принятие решения ляжет на Холли Брун, дочь и наследницу Т. Л. Бруна, которая в настоящее время является единственным крупнейшим акционером IDC в мире. Это дало Смиту пищу для размышлений. Возможно, в этом есть какая-то выгода.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Блейк Корбиш, не обращая внимания на тяжелое дыхание своей жены, выскользнул из постели, принял душ, побрился, оделся и быстро вышел из дома, чтобы почти бегом отправиться в санаторий Фолкрофт.


Он стал проводить почти все часы бодрствования в штаб-квартире CURE, очарованный глубиной информации в компьютерах агентства, упиваясь знанием того, что он мог с ней сделать.


Он въехал в ворота Фолкрофта, покровительственно кивнув охраннику, который отдал ему полуформальное военное приветствие при въезде. Однажды на передних крыльях его машины появятся флаги, и этот охранник может быть не просто гражданским охранником, а солдатом, отрядом солдат, и приветствие может быть не нерешительным, а таким четким формальным приветствием, которое солдаты учат отдавать своему главнокомандующему.


Этот день, возможно, не за горами. Завтра похоронят Т. Л. Бруна. На следующий день Корбиш станет президентом IDC. Было не слишком рано начинать планировать его предвыборную кампанию на пост президента Соединенных Штатов.


Он еще не решил, будет ли он баллотироваться как демократ или республиканец. Хотя он голосовал на всех всеобщих выборах с тех пор, как ему исполнился двадцать один год — голосовали все руководители IDC, — он никогда не заявлял о своей партийной принадлежности, голосуя на праймериз. Он примет это решение, когда увидит, руководство какой партии более восприимчиво к его особому способу убеждения.


Он сидел за своим столом, все еще в пиджаке, с по-прежнему туго затянутым галстуком; единственной уступкой, которую он сделал напряженному рабочему времени, было то, что он расстегнул передние пуговицы своего пиджака.


На бумаге он начал планировать программу, которая должна была подготовить репортажи о председателях республиканской и демократической партий во всех пятидесяти штатах. Было бы интересно узнать, во что именно были вовлечены эти верные защитники веры и американского процесса за последние несколько лет. Интересно и, возможно, прибыльно. Для Корбиша это, безусловно, стало бы сильным аргументом для торга, когда он начал бы путешествовать по стране в поисках поддержки своих президентских амбиций.


Республиканец или демократ?


Зачем волноваться? Блейк наконец решился. Возможно, только возможно, он мог бы баллотироваться как кандидат от обеих партий от единства, человек, выдвинутый путем всеобщего одобрения, человек, выбранный обеими группами как человек, который выведет нацию из этих опасных времен, человек, который был бы больше, чем президентом Соединенных Штатов, человек, который был бы почти императором.


Корбишу потребовалось девяносто минут, чтобы разработать программу, необходимую ему для извлечения только правильной информации из массивных банков памяти CURE. Он мог бы попросить кого-нибудь нарисовать программу для него, но он хотел, чтобы никто не знал, какую информацию он искал, и ему нравилось держать руку на пульсе.


Закончив программу, Корбиш отодвинулся от своего стола, развернул кресло и посмотрел на пролив Лонг-Айленд.


На его неумолимом пути к президентству все еще оставалось решить несколько проблем. Первой из них был Смит. Его необходимо найти и устранить. Сейчас он, без сомнения, был бессилен, иначе он не предпринял бы такой глупости, как звонок в Белый дом. Тем не менее, был шанс, что ему повезет. Всегда есть шанс, что он где-нибудь доберется до кого-нибудь, кто сможет распутать аппарат КЮРЕ и обрушить его на голову Корбиша.


Корбиш тоже начинал сомневаться, что Римо в одиночку сможет найти Смита. Похоже, у него не хватало организаторских способностей для такого рода работы.


Возможно даже, размышлял Корбиш, глядя на то, как волны поглощают маленькие кусочки береговой линии, что Смит ошибся в выборе Римо. Работа, которую он выполнил над Т. Л. Бруном, возможно, была просто удачей. Римо, более чем вероятно, был просто солдафоном типа ЦРУ без особого воображения, человеком, который предпочитал говорить, чем делать.


Когда все разрешится, Корбишу придется иметь с ним дело. Либо тихо избавиться от него, либо дать ему какую-нибудь другую работу, которая гарантировала бы его лояльность и заставляла бы его молчать. Возможно, Римо хотел бы стать начальником службы безопасности в Фолкрофте. Ему могло бы понравиться носить форму и играть в генерала.


Но это было будущее. Настоящее было настоящим, и проблемой был Смит.


Блейк потянулся к телефону, набрал цепочку цифр, а затем начал разговаривать с человеком в Питтсбурге, который часто выполнял специальную работу для IDG — специальную работу, о которой правоохранительным органам лучше не знать.


"Да, его зовут Смит", - сказал Корбиш. Он дал физическое описание бывшего директора CURE. "Его видели в Кливленде и Цинциннати, и он, я уверен, направляется на восток, очевидно, на машине".


Он на мгновение остановился, увидев у себя на столе записку, которую проглядел ранее. "Секундочку". Он прочитал записку, улыбнулся и вернулся к телефону.


"Мы узнали, что он купил машину в Кливленде на имя Уильяма Мартина. Номерной знак штата Огайо 344-W-12. Да. О нем нужно позаботиться. Мне все равно, сколько людей для этого потребуется. Сделай это. Человеку, который это сделает, никогда больше не придется работать ".


В номере мотеля в десяти милях от Питтсбурга доктор Гарольд В. Смит проснулся, как он делал почти все остальное, по-военному. Одно мгновение он спал. В следующий момент он полностью проснулся, его мозг гудел, двигаясь так быстро, как будто он не спал и работал несколько часов.


Это была одна из вещей, которым он научился на шпионской службе военного времени. Опасно было лежать в постели в роскошном полусне, не обращая внимания на волнения внешнего мира. Шпион научился спать чутко и мгновенно просыпаться. Смит никогда не забывал уроков.


Сегодня будет критический день. Телеграмма Римо, без сомнения, привела бы его в замешательство. Ему потребуется время, чтобы понять, что имел в виду Смит.


Тем временем Смит посмотрит, что он может сделать, чтобы запутать жизнь Блейка Корбиша.


Сегодня ему также придется избавиться от своей машины. К настоящему времени они, вероятно, выследили человека, у которого он купил его, хотя Смит был осторожен и купил его у частного владельца, а не у автодилера. Машину пришлось поменять. Если бы он функционировал лучше, он бы сделал это вчера, подумал Смит


Его правая нога все еще болела, но меньше, чем раньше, и он клинически заметил, что его хромота стала менее выраженной. Тем не менее, он принимал душ, прислонившись к стене душа и перенеся большую часть своего веса на левую ногу. Он надел свой серый костюм, затем аккуратно наполнил меняльник из "роллс-ройс", хранившийся в его атташе-кейсе.


Также было бы неплохо обзавестись оружием сегодня. Никогда нельзя знать наверняка, подумал Смит, пристегивая меняльник к поясу под пиджаком, долго оглядывал комнату, чтобы убедиться, что он ничего не забыл сделать или не забыл где-нибудь, а затем направился к двери.


Личные предпочтения плюс лицо, которое выглядело так, как будто это был архитипичный лепрекон, объединились, чтобы Паскуале Риотти получил прозвище Пэтси Мориарти.


Он нашел это удобным. У полиции было гораздо меньше шансов приставать к кому-то по имени Мориарти.


Однако ему не понравилось, что его назвали Пэтси Мориарти по телефону в восемь утра, когда он только проснулся и смог хорошенько рассмотреть при дневном свете светловолосую крошку, лежащую в постели рядом с ним.


Он не помнил своих страстей прошлой ночью, да и были ли у него вообще страсти. Но одного взгляда на обнаженное тело блондинки было достаточно, чтобы возбудить его страсти утром. Он собирался предаться этим страстям, когда на прикроватной тумбочке в его эффективной квартире, расположенной в пригороде Питтсбурга, зазвонил телефон.


Пэтси Мориарти выругалась. Он наблюдал, как блондинка пошевелилась в ответ на телефонный шум, затем снял трубку.


"Привет", - прорычал он. Ему не нравилось, когда его беспокоили, когда он был занят.


Но Пэтси Мориарти была не против, чтобы ей в любое время звонил голос на другом конце провода. Это был человек, с чьего попустительства Пэтси жила и по чьему указанию Пэтси позаботилась о том, чтобы многих других людей больше не было в живых.


Мориарти выпрямился в постели: "Да, сэр", - сказал он. И затем он прислушался. Он держал блокнот и карандаш рядом с кроватью и теперь использовал их для заметок.


"Да, сэр", - сказал он. "У меня это есть. Я займусь этим прямо сейчас. Просто любопытно, сэр, есть ли цена? Понятно. Вашей личной гарантии достаточно для любого, сэр ".


Блондин проснулся к тому времени, как Пэтси повесил трубку, и она осторожно обхватила его тело рукой и положила ее поверх его обнаженного правого бедра.


"Одевайся и проваливай", - сказал Мориарти.


Она выглядела обиженной, но Пэтси, стоявший к ней спиной, не мог видеть ее лица. Все, что он мог видеть, это ее руку, и она не убрала ее. Он протянул правую руку, схватил плоть рядом с ее большим пальцем и сжал.


"Оууууу", - воскликнула она.


"Я сказал, убирайся отсюда. Мне нужно сделать работу, так что сделай это быстро".


Рука отдернулась, как будто бедро Пэтси было раскаленной плитой. Блондинка выбралась из кровати и начала поспешно надевать свои немногие предметы одежды.


Мориарти посмотрел на ее обнаженное тело.


"Скажи мне, - спросил он, - мы сделали это прошлой ночью?"


"Я не помню", - сказала она. "Я была слишком пьяна".


Ответ разозлил Мориарти. Меньшее, что она могла сделать, это вспомнить.


"Г'ван, убирайся отсюда", - сказал он. "Я позвоню тебе как-нибудь".


Блондинка, привыкшая за годы поспешных отступлений, была одета и ушла чуть больше чем за минуту.


К тому времени Пэтси Мориарти определился со своим планом действий. Не было абсолютно никакого смысла бесцельно разъезжать по округе, пытаясь найти кого-то по имени Уильям Мартин.


Ответом был телефон. Он достал телефонную книгу из ящика прикроватной тумбочки и с тревогой просмотрел колонку за колонкой мотелей и отелей. В одиночку это заняло бы целую вечность.


Мориарти достал потрепанную личную телефонную книгу и начал звонить людям, которые были ему должны.


Каждому из них он сказал одно и то же. Проверяйте мотели и отели. Ищите парня по имени Уильям Мартин. Водительские права 344-W-12 "Тан Додж", штат Огайо, за рулем. Возможно, он использует вымышленное имя. Выясни, где он, в каком номере, и перезвони мне. Если ты найдешь его, скажи парню из мотеля, чтобы он держал рот на замке, и ты нанесешь ему удар позже. А теперь приступайте к делу.


Мориарти потребовалось восемнадцать телефонных звонков, чтобы убедиться, что он тщательно изучил Питтсбург и его пригороды. Затем ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Вместо душа он умылся в раковине, чтобы быть уверенным, что сможет быстро добраться до телефона, если тот зазвонит. Конечно же, он зазвонил как раз в тот момент, когда он наносил крем для бритья на лицо.


"Да", - сказал он в трубку. Затем он слушал, делая заметки. "Верно. Мотель "Хэппи Хейвен". В двадцати милях от города. Да, я знаю, где это. Он использует имя Фреда Финлейсона. Хорошо. Вы уверены, что номерные знаки совпадают? Верно. Хорошо. Я позабочусь о тебе позже ".


Двадцать пять минут спустя Пэтси Мориарти парковал свой "кадиллак" на стоянке мотеля "Хэппи Хейвен", через дорогу от комнаты жертвы.


Он не ожидал никаких неприятностей. Коричневый "Додж" все еще был припаркован перед номером 116. Это означало, что Финлейсон, или Мартин, или как там его звали, все еще был внутри.


Мориарти просто переждал бы его до конца дня и завтра, если потребуется, потому что он знал одну вещь. Никто не мог слишком долго оставаться в одной комнате. Рано или поздно ему пришлось бы выйти подышать свежим воздухом. Это всегда было проблемой с мафиози, когда они ложились на матрасы и скрывались. Оппозиция просто ждала, пока им наскучит, а затем убирала их, когда они выходили.


Оставаться взаперти было бы еще тяжелее для того, кто к этому не привык, а этот парень не привык. Что там сказали Пэтси? Он был кем-то вроде врача, и он угрожал важным людям? И он был ненормальным в придачу. Ну, что бы это ни было, это не имело значения, потому что Мориарти знал о нем все, что ему нужно было знать. Во-первых, что человек должен быть убит, во-вторых, где этот человек был, и в-третьих, что Пэтси заплатят за работу.


Итак, он просто сидел там и ждал, когда мужчина выйдет из комнаты, и когда он это делал, Пэтси небрежно выходил из своей машины, подходил к нему и стрелял ему в голову. Вообще никаких проблем.


В комнате 116 доктор Гарольд Смит оглядел комнату. Он ничего не забыл. Он направился к двери, но, прежде чем открыть ее, потянулся за шнурком, чтобы раздвинуть шторы и сообщить горничной, что комната пуста и ее можно убрать.


Но, как и подобает мотелю за восемь долларов в сутки, шнурок не сработал, и Смит подошел к центру штор, чтобы раздвинуть их вручную.


Он положил руки на каждую из пар штор, начал тянуть, но когда шторы приоткрылись всего на дюйм, он увидел черный кадиллак с мужчиной, сидящим за рулем, припаркованный на другой стороне стоянки. Смит отдернул шторы. Они оставались на расстоянии полудюйма друг от друга, и через отверстие он наблюдал за машиной. Ему потребовалось пятнадцать минут ожидания и наблюдения, чтобы убедиться. Мужчину интересовали только машина и комната Смита. Он вертел что-то у себя на коленях, что, скорее всего, было пистолетом.


Смит вернулся в комнату и поднял телефонную трубку.


Когда клерк снял трубку, Смит сказал: "Это мистер Финлейсон из комнаты 116. Кто-нибудь звонил мне сегодня?"


Пауза перед "нет" подсказала Смиту, что кто-то действительно искал его. Это была машина; они выследили ее.


"Отлично", - сказал Смит. "Я хочу, чтобы вы прислали мальчика с тележкой для белья. Прямо сейчас. Да, конечно, в мою комнату. И я останусь еще на один день. Спасибо тебе".


Смит повесил трубку и поднес тыльную сторону правой руки ко лбу.


Он вспотел, понял он. Он не мог вспомнить, чтобы потел под давлением с последних дней Второй мировой войны, когда он ненадолго попал в плен к нацистам. У них возникла нелепая идея, что он каким-то образом связан с американской OSS, прежде чем американский бизнесмен смог наставить их на путь истинный.


Смит вернулся к окну и продолжал наблюдать за "Кадиллаком" и его пассажиром, чтобы убедиться, что он не получил ни от кого сообщений. Мужчина все еще сидел за рулем автомобиля, когда мгновение спустя раздался стук в дверь.


"Кто это?" Звонил Смит.


"Коридорный", - раздался молодой голос.


Смит медленно открыл дверь. Это был мальчик-подросток, одетый в джинсы и белую толстовку и тащивший за собой одну из больших прямоугольных брезентовых тележек для стирки белья, которыми пользуются мотели.


Смит отошел в сторону, чтобы уйти с линии вздоха человека в кадиллаке, открыл дверцу и сказал: "Подгоните эту тележку прямо сюда. Поторопитесь".


Мальчик вошел в комнату, таща тележку, и Смит быстро закрыл дверь.


В "Кадиллаке" на другой стороне стоянки Пэтси Мориарти наблюдала за происходящим, пожала плечами и расслабилась. Просто снимала простыни с кровати. Стандартная процедура для мотеля.


Он решил подождать.


Войдя в комнату, Смит открыл свой атташе-кейс на кровати и повернулся к смущенному юноше.


Он достал из кейса двадцатидолларовую купюру, закрыл кейс и протянул купюру мальчику. "Вот что я хочу, чтобы ты сделал за эти двадцать долларов", - сказал он. "Теперь слушай очень внимательно".


Смиту было непросто довериться молодому человеку, о котором он ничего не знал, но без оружия у него не было альтернативы, а отчаянные ситуации требовали отчаянных мер.


На другом конце стоянки Мориарти продолжал наблюдать за дверью комнаты. Парень потратил достаточно времени, чтобы разобрать кровати, подумал он.


Дверь открылась, и появилась тележка для белья, мальчик толкал ее сзади. За дверью парень обернулся, крикнул в комнату: "Спасибо, мистер Финлейсон", сам закрыл дверь, а затем толкнул тележку в направлении, которое вело прочь от офиса к концу длинного одноэтажного здания мотеля.


Мориарти снова расслабился. Просто белье. Обычное дело. Грязные простыни в тележке для стирки. Он подождал еще немного.


Мальчик и тележка с бельем исчезли за углом здания. Мориарти перевел взгляд на входную дверь комнаты 116. Странно. Шторы были слегка раздвинуты. Раньше он этого не замечал.


Как раз в этот момент в конце здания произошло движение. Это возвращался парень, но у него не было тележки с бельем. Где она была?


Тогда Пэтси Мориарти поняла. Стандартной процедурой в мотеле было забрать белье из прачечной, но вы не вкатывали тележку в номер. Тележка оставалась за дверью. Эта тележка въехала в комнату, так что Финлейсон мог незаметно выбраться внутри нее, под простыней.


"Черт возьми", - прошипел Мориарти и выпрыгнул из машины, не потрудившись спрятать свой пистолет.


Он подбежал к юноше, который, насвистывая, неторопливо возвращался в офис.


"Где тележка, парень?" сказал он, схватив юношу за плечо.


Юноша начал вырываться, увидел пистолет и замер. Он указал в конец здания. "Я оставил его там".


"И в нем кто-то был", - сказал Мориарти.


Юноша выглядел озадаченным.


Мориарти отпустил его плечо и побежал к концу здания. Юноша побежал в другом направлении, к офису.


Между ними двумя доктор Гарольд Смит осторожно открыл дверь палаты 116 и высунул голову. Он увидел, как Мориарти поворачивает за угол в конце здания.


Смит подбежал к своему коричневому "Доджу", отпер его, сел и завел двигатель. Машина быстро завелась. Он разогнал ее один раз, включил задний ход и выехал со своего парковочного места. Затем он свернул на Лоу драйв и повернул к торцу здания.


Мориарти, завернув за угол, увидел тележку в конце длинной подъездной дорожки, где высокие сорняки, казалось, вторгались на территорию мотеля. На земле рядом с тележкой лежала простыня.


Этот человек убежал в сорняки, чтобы спрятаться, понял Мориарти. Он продолжал бежать к тележке. Он выследил бы его, даже если бы это заняло вечность.


Слишком поздно, он услышал жужжание позади себя.


Он повернулся с пистолетом в руке, но коричневый "Додж" был на нем. И затем он почувствовал боль, когда передняя часть автомобиля, движущегося на высокой скорости, врезалась в его тело, и он почувствовал, как его сминает, затем его подняло высоко в воздух, и казалось, что чье-то другое тело делает эти ленивые петли. Пистолет выскользнул из его руки, а затем его тело по спирали покатилось к земле в двадцати футах от него. Последнее, что он почувствовал, это как его голова ударилась о тяжелый камень, и последнее, о чем он подумал, это задаться вопросом, забил он гол прошлой ночью или нет, а затем для Пэтси Мориарти все почернело. Навсегда.


Смит, который когда-то заказал исследование воздействия автоудара на человеческие тела, знал, что Мориарти мертв. Он видел, как пистолет выпал из мертвой руки мужчины, и теперь вышел из машины и подобрал его. Это избавило его от одного поручения на день.


Теперь он небрежно отъезжал. Он подал машину назад, развернул ее и медленно выехал через боковой вход мотеля "Хэппи Хейвен", насвистывая. Прошло много времени с тех пор, как он работал, почти тридцать лет. Это было довольно приятно.


Он вел машину до тех пор, пока не обогнал автобус. Он прибавил скорость, припарковался в двух кварталах впереди, затем вышел и сел в автобус, куда бы он ни направлялся. Он покупал другую машину, а затем начинал делать несколько телефонных звонков.


Его день только начинался.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Служба в похоронном бюро накануне вечером была тяжелым испытанием для Холли Брбон. Приехали сотрудники IDC со всей страны, желавшие увидеть и быть замеченными. И, конечно, там были политики, банкиры, брокеры, конкуренты и мошенники, которые только начинали. Соответственно, в маленькое переполненное похоронное бюро в тихом городке Коннектикута не прекращался поток посетителей, и Холли Брун приходилось быть хозяйкой, дочерью, пережившей тяжелую утрату, и доверенным лицом для всех них, и она устала. Итак, она проспала допоздна.


Ее разбудила ее личная горничная, которая на цыпочках подошла к краю ее кровати и молча ждала, пока Холли Брун не проснулась, просто почувствовав ее присутствие.


Молодая женщина открыла глаза, потянулась, увидела служанку и спросила: "Что это?"


"Извините, мисс Брун", - сказала стройная блондинка с тонким британским акцентом, - "но на телефоне мужчина, который настаивает на разговоре с вами".


"И что? Это что-то необычное в здешних краях? Повесьте трубку".


Служанка не пошевелилась.


"Ради всего святого, в чем дело, Джесси?"


"Извините, мисс Брун, но он сказал, что ему нужно кое-что рассказать вам о вашем отце, и что вы хотели бы это знать".


"Наверное, этот папа был отличным парнем".


"Нет, мисс. Он сказал, что это из-за того, как умер ваш отец".


Холли Брун села в постели. Она притворилась, что смерть ее отца была ничем иным, как сердечным приступом. Так что звонок мог что-то значить. "Хорошо, - сказала она, - я поговорю с ним".


"Да, мисс. Вы не сердитесь на меня?"


"Нет, Джесси. Иди сейчас. Я отвечу на звонок здесь".


Холли Брун подождала, пока блондинка выйдет из своей комнаты, прежде чем протянуть левую руку к телефону.


"Привет", - сказала она.


"Привет", - раздался сухой четкий голос. Было много способов поздороваться. Некоторые люди задавали вопросы; некоторые были неуверенны в себе; некоторые были оживленными и резкими, пытаясь прикрыть нерешительность деловой маской. Но приветствие, которое она только что услышала, было приветствием человека, полностью рационального и контролирующего себя и все, с чем он имел дело.


"Ты меня не знаешь, - продолжал голос, - но у меня есть кое-какая информация о смерти твоего отца".


"Да?"


"Я заметил в прессе, что была предпринята попытка представить смерть вашего отца естественной. Но, конечно, это было не так. Смерть вашего отца была делом рук Блейка Корбиша".


Холли Брун рассмеялась. "Мне жаль, но это смешно". Она знала, с кем сейчас разговаривает. "У Корбиша не хватило бы духу. Ему потребовалось бы семь месяцев заседаний комитета, чтобы принять такое решение ".


"Я не имею в виду, мисс Брун, что он совершил ... э-э, дело сам. Я имею в виду, что он приказал это сделать".


"Откуда ты это знаешь?"


"Мисс Брун, я кое-что знаю о мистере Корбише. Разве это не так, что теперь он стоит в очереди на то, чтобы сменить вашего отца на посту президента IDC? Тебе не кажется, что этого было бы достаточным мотивом?"


Холли на мгновение задумалась об этом. "Да, я предполагаю, что это возможно. Но если Корбиш не делал этого сам, то кто сделал?"


Голос колебался лишь мгновение. "Без сомнения, он нанял кого-то, чтобы сделать это. Пожалуйста, мисс Брун, я предоставляю вам эту информацию, чтобы вы могли действовать в соответствии с ней, а также чтобы вы могли защитить себя ".


"Я ценю это", - сказала Холли Брун, игриво добавив: "Ты уверен, что не скажешь мне, кто ты?"


"Это не важно. Ты знаешь, что задумал Корбиш?"


"Да, я думаю, что знаю".


"Это очень опасно; его нужно остановить".


"Вы действительно так думаете, доктор Смит?"


Произнесение его имени вызвало щелчок на другом конце провода. Холли Брун рассмеялась.


Возможно, это было глупо, но она не смогла удержаться. Однако смех прекратился так же внезапно, как и начался.


У нее почти не было сомнений в том, что Смит сказал ей правду. Она сама начала подозревать это после того, как в первый день наблюдала за Корбишем в действии. Он приказал убить ее отца, предполагая, что тот немедленно станет президентом IDC. И она сыграла ему на руку.


Теперь ей предстояло принять решение. Должна ли она остановить Корбиша? Или ей следует согласиться и позволить ему стать президентом IDC, а затем отомстить позже? Она на мгновение задумалась об этом, но ее разум сосредоточился на леденящем душу вопросе: могла ли она остановить Корбиша? Были ли у него ресурсы, о которых она ничего не знала, которые могли бы гарантировать ему президентство в IDC с ней или без нее?


Даже борясь с этим вопросом в уме, Холли Брун знала ответ. Она знала, что будет делать.


Блейк Корбиш была бы остановлена. В любом случае, она должна была.


Выйдя из сельской телефонной будки в Пенсильвании, доктор Гарольд Смит почувствовал смутное недовольство.


Он сообщил девочке Брун новость о причастности Корбиша к смерти ее отца. И она догадалась, кто он такой. Это означало, что у нее было, по крайней мере, представление о том, что задумал Корбиш. Возможно, она даже была в этом замешана с самого начала.


Он сомневался в этом.


Было бы странно найти женщину, которая с радостью согласилась бы на планирование убийства своего отца. Вероятно, она поумнела после свершившегося факта.


Он надеялся, что она немного разгорячит Корбиша. Это помогло бы.


Но было кое-что еще, что беспокоило Смита.


Холли Брун, возможно, многого не знала о том, что делал Корбиш, но кое-что она знала.


И кое-чего было слишком много. Ей тоже пришлось бы умереть.


Это был позор, решил он. Она говорила как яркая женщина.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


"Он сумасшедший, Чиун. Абсолютно безумный псих".


Римо стоял в их номере в отеле "Уайт Плейнс" с телефоном в руке, уставившись на аппарат так, словно мог найти там ответ на вечную загадку бесчеловечности человека по отношению к человеку.


"Ты имеешь в виду своего мистера "Мусор"?"


"Да", - сказал Римо, решив, что исправлять произношение Чиуна больше не имеет смысла. "Я только что позвонил ему. Знаешь, что я получил?"


"Головная боль", - предположил Чиун. "Еще одна причина твоего бесконечного кветчинга?" Не дожидаясь ответа, он снова опустил взгляд на пергамент, на котором писал.


Римо решил проявить великодушие и проигнорировать это. "Ради бога, у меня есть коммутатор. Ты можешь себе это представить? Коммутатор. Этот тупоголовый ублюдок хочет, чтобы я поговорил с ним по открытой линии ".


Римо был возмущен. Чиуна слегка позабавило, когда он поднял глаза. "Это трудная вещь, не так ли, это служение новому и странному Императору. Когда ты вырастешь, ты, возможно, поймешь это ".


"В любом случае, он собирается перезвонить мне сюда по частной линии".


"Я рад за тебя, Римо". Чиун не казался счастливым.


Римо положил трубку. "Почему ты так говоришь?"


"Я имею в виду, что для тебя лучше принимать свои маленькие победы такими, какие они есть. Когда мистер мусор перезванивает тебе. Это замечательно. Не нужно носить свой глупый маленький пластиковый значок, когда идешь к нему на встречу. Это замечательно. По крайней мере, ты должен думать, что это чудесно, потому что мистер Мусор собирается убедиться, что ничто другое в твоей жизни не чудесно ".


"Что это значит?"


"Это означает, что ты убийца, которому были переданы секреты синанджу. Но мистер Мусор не признает, что это делает тебя чем-то особенным, или признал бы, если бы ты был более достойным учеником. Нет. Для него ты просто еще один человек с карандашом и одной из тех забавных желтых табличек для записей с синими линиями. Он отправляет тебя на поиски людей, когда искать людей - это не то, что ты должен делать. Однажды, если он увидит, что вы не заняты, он начнет просить вас вынести корзины для мусора. Он дурак. А вы еще больший дурак, потому что служите ему. Слава небесам, что я почти закончил свою историю доктора Смита и его безумия. По крайней мере, в истории Дом Синанджу не будет рассматриваться как часть этой глупости ".


Зазвонил телефон, и Римо поднес его к уху.


"Я хочу, чтобы ты пришел навестить меня. В моем кабинете", - раздался голос Корбиша. "И кто разрешил тебе покинуть санаторий?"


"Я так и сделал", - сказал Римо. "Я решил, что с моей стороны глупо торчать там. Я был слишком заметен".


"Прежде чем ты снова сделаешь что-нибудь подобное, - сказал Корбиш, - тебе лучше посоветоваться со мной".


"Все, что ты захочешь".


"Будь здесь через полчаса", - сказал Корбиш.


Римо зарычал и повесил трубку.


"Не забудь надеть свой маленький пластиковый значок", - сказал Чиун.


Добравшись до Фолкрофта, Римо перелез через каменную стену, поднялся по стене здания и через окно проник в кабинет Корбиша.


Корбиш был не один. Напротив него сидела пышногрудая девушка с каштановыми волосами, которую Римо видел той ночью в доме Бруна. На ней было то, что Римо считал смехотворно расточительным черным платьем, которое почти, но не совсем скрывало ее тело, но, тем не менее, следовало винить даже за попытку.


Римо вылезал в окно, направляясь на этаж, когда увидел гостя Корбиша. Он согнул ноги перед ударом, изогнулся всем телом и мягко приземлился, используя длинный изгиб правой ноги в качестве качалки. Он тихо перекатился на ноги.


Корбиш заметил движение и поднял глаза. Девушка ничего не видела, ничего не слышала, но заметила удивление на лице Корбиша и проследила за его взглядом. Римо стоял там перед открытым окном, глядя на них обоих, чувствуя себя глупо.


"Привет, ребята", - сказал он. "Могу я предложить вам что-нибудь из бара? Скотч? Водку? Спритцер с белоснежкой?"


"Кто этот сумасшедший?" - спросила Холли Брун, поворачиваясь обратно к Корбишу.


"Все в порядке, Холли. Он работает на нас". Он встал и направился к Римо. "Серьезно, парень", - сказал он. "Дверь офиса была бы вполне подходящей".


"Я все время забываю", - сказал Римо.


"Холли, это Римо. Римо, это мисс Брун. Я так понимаю, вы читали о недавней смерти ее отца?"


Это было очень тонко, за исключением того, что это не обмануло Холли Брун, которая поняла, как только услышала Корбиша, что Римо был человеком, который убил ее отца.


"Да, я читал об этом", - сказал Римо. "Извините, мисс Брун".


"Будь добр, обойдись без цветов", - сказала она.


"Э-э, да", - сказал Корбиш. "Выйди наружу, Римо, мне нужно с тобой минутку поговорить".


Он взял Римо за локоть и повел его в маленькую комнату рядом с главным офисом Смита. В комнате стоял письменный стол с пластиковой столешницей и два металлических складных стула. Корбиш плотно закрыл за ними дверь.


"Ты должен позаботиться о Смите. Сейчас", - сказал он.


"Почему?"


"Сегодня он убил человека".


"О? Кто?"


Корбиш прочистил горло. "Кто-то выследил его за пределами Питтсбурга. Смит переехал его машиной".


"Кто был этот "кто-то"?"


"Разве это имеет значение?"


"Да", - сказал Римо.


"Он был, я думаю, вы бы назвали его хулиганом".


"И почему хулиган преследовал Смита?" Тон Римо был возмущенным.


"Что ж, если тебе так важно знать, хотя я не понимаю, почему все это тебя беспокоит, я навел кое-кого на его след".


"Это здорово", - сказал Римо с отвращением. "Это просто здорово. Мне действительно это нужно, верно? Мне действительно нужны люди, которые все загромождают? Я скажу тебе, Корбиш. Смит никогда бы не поступил таким образом ".


"Что бы он сделал?" Корбиш казался действительно заинтересованным.


"Он бы сказал мне, кто был целью. Если бы он знал, он бы сказал мне, где он был. И тогда он убрался бы к черту с дороги и позволил мне делать мою работу".


"Именно этим я сейчас и занимаюсь", - сказал Корбиш. "Римо, иди делай свою работу".


"Арф, арф", - сказал Римо. "Ты знаешь, где Смит?"


"Нет".


"Корбиш, позволь мне сказать тебе кое-что. Ты здесь долго не протянешь".


Корбиш улыбнулся тонкогубой улыбкой. "Возможно, я переживу тебя".


"Может быть. Но только может быть", - сказал Римо. "Но ты определенно переживешь любого, кто встанет у меня на пути. Я не хочу, чтобы банда головорезов преследовала Смита по всей стране ".


"Я просто подумал, что они могли бы найти его быстрее, чем ты".


"Предоставьте это мне. Никакого вмешательства", - сказал Римо.


"Все, что ты захочешь", - согласился Корбиш. "Ты можешь выполнять эту работу? Никаких эмоциональных привязанностей?"


"Я делаю то, что должен делать", - сказал Римо.


"Хорошо. Ты мужчина моего типа", - сказал Корбиш. Римо вздрогнул. Корбиш открыл боковую дверь из маленького кабинета. "Она ведет во внешний коридор. Если вы стесняетесь встречаться с офисным персоналом, вы можете пройти здесь. У вас есть значок для входа?"


"Получил это прямо здесь", - сказал Римо, похлопывая по пустому карману рубашки.


"Хороший парень. Надень это, и охранники тебя не побеспокоят".


"Это мило. Я бы не хотел, чтобы охранники беспокоили меня".


Римо направился к двери. Корбиш наклонился, чтобы поднять с пола обрывок газеты. Он бросил его Римо. "Снаружи есть мусорное ведро. Брось это туда, ладно?"


Римо взял газету. "Конечно, бвана. Теперь этот мальчик может уйти?"


"Оставайся на связи".


Он закрыл дверь за Римо, который начал крошить старую газету в конфетти. Чиун был прав. Этот диззо скоро заставит его вытряхивать корзины для мусора. Руки Римо двигались, как высокоскоростные ножи, по поверхности газет. Щепки и полоски бумаги порхали в воздухе, пока из рук Римо не вылетел последний клочок. Зал выглядел так, как будто это была сцена съезда конфетти. Вот тебе и переработка.


Римо спустился по лестнице, вышел на яркий солнечный свет и направился прямо к стене. К черту ворота, охрану и Корбиш. К черту все.


Корбиш вернулся к своему столу.


"Прости, что прерываю, Холли. Итак, что это было?"


"Кто он?" Спросила Холли Брун.


"Просто наемный работник. Он подходит к этому месту", - сказал Корбиш, пробуя улыбку на размер.


"Он всегда приходит через окно?"


"Он довольно эксцентричен. Мы не собираемся слишком долго держать его рядом".


Нет, подумала Холли, только до тех пор, пока он не закончит еще какие-нибудь убийства, которые у вас валяются. Все, что она сказала, было: "Я думаю, это хорошая идея. Мне он кажется неуравновешенным, и он ведет себя неуравновешенно. Как, ты сказал, его звали?"


"Римо. Но я уверен, что ты пришел сюда не для того, чтобы говорить о нем".


"Нет, на самом деле, я этого не делал. Я пришел поговорить о заседании совета директоров. Я думаю, его следует отложить".


Лицо Корбиша вытянулось. "Отложено? Почему?"


"Что ж, завтра хоронят моего отца. Я об этом немного подумал, и, похоже, немного поторопился с избранием нового президента на следующий день. Я думаю, нам следует немного подождать ".


"Но..."


"О, я не имею в виду надолго. Всего две недели или около того", - сказала она.


Корбиш взял со своего стола старую прямую ручку. Он начал вертеть ее между кончиками пальцев обеих рук, как будто это был кусок глины, который он пытался размягчить.


Он посмотрел на Холли, которая улыбалась ему, мягко и открыто.


"Что ж, если ты считаешь, что так будет лучше", - сказал он. "Что говорят члены правления?"


"Я не говорила с ними об этом", - сказала она. "Но они последуют моему примеру в этом вопросе. Ты их знаешь. Стая медуз".


Корбиш кивнул. "Что ж, как скажешь. Давайте все же назначим дату встречи".


"Не спеши", - сказала Холли Брун. Она резко встала. "Мы сделаем это после похорон".


"А теперь пока", - весело добавила она, повернулась и пошла прочь от почти президента IDC, чье мрачное выражение тяжелым покрывалом лежало на его лице.


"Ну, вот и все, Чиун", - сказал Римо. "Мне сказали позвать Смита".


"Что ты будешь делать?" Спросил Чиун.


"Что бы сделал Смит, если бы у него было такое задание?"


"Если бы он был в здравом уме, он бы пошел за тобой".


"Ну?"


Чиун разразился потоком корейских ругательств, затем прошипел на Римо по-английски: "Но он всего лишь император, а их никогда не чтили за их здравый смысл или мудрость. Однако ты ученица синанджу и должна знать лучше. Ты даже больше, чем это. Ты почти член Дома. Восстать против своего императора немыслимо ".


"Чиун, ты просто не понимаешь. Смит не мой император. Мой император - правительство, и прямо сейчас Корбиш отдает приказы за правительство".


"Тогда давайте все пожалеем это ваше правительство. Идите! Идите и убейте Смита".


"Я этого не говорил".


"Скажи мне, когда бы ты ни сказал то, что собираешься сказать". Чиун с отвращением отвернулся.


"Хорошо. Это то, что я хочу сказать. Мне дали задание. Устранить Смита. Итак, я собираюсь устранить Смита. Вот и все. Дело закрыто ".


"Где ты найдешь его?"


"Я не знаю".


"Не беспокойся об этом".


"Нет?"


"Нет", - настаивал Чиун. "Смит даст вам знать, где он".


"Откуда ты это знаешь?"


"Потому что он всего лишь безумец, а ты дурак. А я Мастер синанджу".


И тогда Чиун больше ничего не сказал, а вернулся к написанию на своем толстом пергаменте гусиным пером.


На данный момент проблема Смита была дальше всего от ума Блейка Корбиша.


Заявление Холли Брун о том, что она не будет созывать заседание исполнительного совета, потрясло его. И ему стало интересно, узнала ли она или догадалась, что он каким-то образом причастен к смерти ее отца. Если бы она это сделала, она могла бы попытаться навсегда заблокировать его назначение, и если бы это было так, у него были проблемы. Ему нужно было ее имя и поддержка, чтобы занять пост президента IDC.


Если не…


Корбиш некоторое время вертел ручку на своем столе, затем схватил карандаш и начал составлять компьютерную программу. Впервые с тех пор, как Римо ушел, он подумал о Смите и понадеялся, что Смит и его компьютерная система CURE были настолько тщательными, насколько он верил.


Они были.


Час спустя под стеклянной панелью на столе Корбиша были разложены распечатки отчетов о девяти стариках, составлявших исполнительный совет IDG.


Он улыбнулся, когда увидел первый снимок. На втором он расплылся в ухмылке, а на третьем уже шипел себе под нос. На девятом он громко, почти безудержно смеялся.


Цепочка фактов и улик. Уклонение от уплаты налогов, незаконные корпоративные структуры, дочери с абортами, сыновья с криминальным прошлым, жены с такими привычками, как магазинные кражи. Компьютеры Смита зафиксировали все.


Корбиш издал ликующий возглас. С информацией, которую только что предоставил ему компьютер, он мог гарантировать, абсолютно гарантировать, голоса каждого человека в исполнительном совете.


Вот и все для Холли Брун. Пусть она думает, что остановила его. Когда исполнительный совет соберется, будет выбран Блейк Корбиш. Она была дурой, думая, что сможет так легко унизить его, как если бы он был кем-то беспечным.


Корбиш вырвал листы с компьютерными распечатками и положил их в верхний ящик своего стола. Нет необходимости оставлять их где попало; нет времени на беспечность.


Но Блейк Корбиш уже был неосторожен.


Он не заметил, что к каждому человеку, указанному в распечатках, с того дня был добавлен пункт. Это было бы трудно определить, потому что дата информации содержалась в строке кодовых чисел в конце каждого отдельного элемента. Нужно было внимательно искать дату, чтобы найти ее.


Поздним предметам было простое объяснение. В тот же день их положил туда доктор Гарольд В. Смит.


После разговора с Холли Брун Смит понял, что первым шагом Корбиша будет захват IDC. Если бы Холли Брун поверила Смиту в смерти своего отца, она попыталась бы остановить Корбиша, и ему пришлось бы обратиться к исполнительному совету, чтобы получить работу.


Из толстой синей книги в публичной библиотеке Смит узнал имена членов исполнительного совета. Затем, вооружившись разменной монетой, он подошел к ряду телефонных будок в сонном торговом центре и начал совершать телефонные звонки.


Один достался газетчику в Де-Мойне. Другой достался капитану полиции в Джерси-Сити. Еще один достался управляющему заводом федерального предприятия за пределами Филадельфии и еще одному почтовому инспектору в Калифорнии. Звонок за звонком, по всей стране, разным типам людей из разных слоев общества, всех объединял один общий знаменатель: сами того не зная, они работали на CURE.


Все они были профессиональными сплетниками, и за свои сплетни часто получали денежное вознаграждение. Все они были частью неофициальной, но эффективной общенациональной системы сбора информации Смита.


За исключением этого случая, была разница. Информация, которую Смит дал им под видом анонимного осведомителя, была ложной. Смит выдумал целую цепочку лжи о девяти мужчинах в совете IDC. Он не знал, какие шаги может предпринять Корбиш, но если у него хватило ума использовать информацию Кюре против людей, Смит решил усложнить процесс, введя какую-нибудь ложную информацию. Возможно, Корбиш мог бы переиграть свою игру.


Эти телефонные звонки заняли большую часть дня Смита. Когда он закончил, оставалось выполнить еще одно дело. Он опустил десятицентовик в телефонную трубку, набрал номер и подождал, пока подключится оператор. "Это будет стоить 1,60 доллара за три минуты", - сказала она.


"Вот здесь, оператор", - сказал Смит, отщелкивая шесть четвертаков и используя первоначальный десятицентовик, который она вернула.


У него заканчивались четвертаки, и ему придется пополнить запасы, лениво отметил он.


"Спасибо", - сказал оператор.


"Всегда пожалуйста".


Мгновение спустя Смит услышал жужжание зазвонившего телефона. Он звонил двадцать секунд, прежде чем трубку снял женский голос.


"Алло?"


"Привет, дорогая, это Гарольд".


"Гарольд, где ты был?"


"Уехала по делам, дорогая", - сказал Смит. "Но со мной все в порядке. Как ты?"


"Я в порядке, дорогая. И Вики тоже. Когда ты возвращаешься домой?"


"Скоро, дорогая. Очень скоро. Послушай, дорогая, это важно. У тебя есть карандаш?"


"Да. Прямо здесь".


"Хорошо. К тебе зайдет мужчина, чтобы узнать обо мне. Когда он придет, скажи ему это. Он должен отправиться в Вашингтон, округ Колумбия, и снять номер в отеле "Лафайет" под именем Дж. Уокер. Я свяжусь с ним там. Это у вас есть?"


"Думаю, да. Вашингтон, округ Колумбия, отель "Лафайет". Номер на имя Дж. Уокера. Ты свяжешься с ним".


"Очень хорошо, дорогая".


"Кстати, Гарольд. Как зовут этого человека, который будет звонить?"


"Его зовут Римо".


"Ого, Гарольд, какое забавное имя".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


"Это Римо?" - спросил женский голос.


"Да. Кто ты такой?"


"Это Холли Брун. Мы встречались сегодня в офисе Корбиша?"


"Конечно", - сказал Римо. "Откуда ты взял мой номер?"


"Я позвонил на коммутатор в Фолкрофте. Мне сказали, где тебя найти".


"О, отлично", - сказал Римо. "Это здорово. На минуту мне показалось, что кто-то, возможно, без разбора раздает мой номер. Но пока коммутатор выдает его только всем, кто звонит, что ж, все в порядке ".


"Я хотел бы увидеть тебя сегодня вечером. Могу я?"


"Конечно. Время и место?"


"Мой дом. Сорок минут. Я в Дариене", - сказала она и дала ему адрес и указания.


"Я буду там", - сказал Римо. Он повернулся к Чиуну.


"Ты знаешь, откуда у нее наш номер телефона?" спросил он.


"Мистер Мусор рекламировал это мелким шрифтом в одной из ваших газет?" предположил Чиун, не отрывая взгляда от пергамента, на котором он все еще писал.


"Нет, но с тем же успехом он мог бы это сделать".


"Дай ему время. Он это сделает. Если ты проживешь так долго".


"Или если он это сделает", - сказал Римо. "Мне нужно ненадолго отлучиться".


"Уходи", - сказал Чиун. "Я подхожу к критической точке в моей истории безумного императора Смита".


Когда Римо подъехал на арендованной машине к поместью Тайтл Брун в Дариене, у входной двери его ждал дворецкий.


"Мистер Римо?" - спросил он.


Римо кивнул.


"Сюда, сэр", - сказал дворецкий.


Это было здорово, подумал Римо, быть знаменитостью. Еще две недели работы на Корбиша, и его узнал бы каждый в стране. Его лицо было бы более знаменитым, чем у Говарда Козелла; его имя было бы более известным, чем у Джонни Карсона; а сам Римо был бы более мертв, чем психи Кили.


Дворецкий провел его по широкой центральной лестнице в анфиладу комнат на втором этаже. Он толкнул дверь, отступил в сторону, пропуская Римо внутрь, и закрыл за ним дверь.


Римо вошел, огляделся и с некоторым удивлением понял, что, возможно, это просто первая гостиная, в которую он вошел по приглашению за десять лет. Он привык прокрадываться через окно или взламывать дверь. Но Римо был там как гость, а не как убийца, преследующий кого-то. Это было жуткое чувство - воссоединиться с человеческой расой.


Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь моментом, ожидая Холли Брун. Как приятно находиться в гостиной, ожидая кого-то, кто ожидал тебя, уверенный в том, что когда этот человек встретит тебя, он не будет с пистолетом в руке.


Дверь в смежную комнату открылась, и на пороге появилась Холли Брун, высокая и статная, в фиолетовом шелковом халате. В руке она держала пистолет.


Римо заметил это, но еще больше обратил внимание на длинную линию бедер, выступавшую из-под выреза ее накидки. Это было вдвойне чувственно в густых тенях, отбрасываемых старомодным освещением в комнате.


"Мистер Римо", - сказала она.


Римо встал. - Вы всегда так приветствуете своих гостей? - спросил я.


"Только те, кого я собираюсь убить".


"Убей меня добротой. Это мое слабое место".


"Единственный?"


Римо кивнул.


Холли Брун закрыла за собой дверь и вошла в комнату. Она была женщиной, а опыт научил Римо остерегаться женщин с оружием.


У мужчин была логическая последовательность шагов, интенсивность которых неуклонно возрастала, пока в момент вспышки эмоций они не нажимали на спусковой крючок. Тщательно настроенный мужчина мог прочитать эту последовательность и действовать в нужное время. Но с женщинами все было по-другому. Они могли нажать на курок в любой момент, потому что их разум и эмоции не подчинялись какой-либо нормальной последовательности шагов. Они могли стрелять, потому что думали, что пойдет дождь, или потому что думали, что дождя не будет. Они могли стрелять, потому что вспомнили о жирном пятне на зеленом тюлевом платье в шкафу. Это могло произойти из-за чего угодно, поэтому Римо будет следить за ней. Он будет вести себя так, как будто пистолета в ее руке не было. Он сохранит ее спокойствие любой ценой. Это было самое безопасное, что можно было сделать.


Холли Брун закричала: "Ты сукин сын", - и нажала на спусковой крючок. Римо увидел, как предательски напряглись костяшки ее пальцев за мгновение до того, как палец нажал на спусковой крючок.


Не собравшись с силами и из полной стойки, он перевернулся всем телом назад через большое кресло, приземлившись шеей и плечами на мягкий ковер за креслом. Комнату наполнил свист пули, выпущенной из пистолета Холли Брун. Позади себя Римо услышал, как треснуло окно, когда пуля разбила стекло и вылетела в богатые холмы Коннектикута, где ее, без сомнения, не остановит никто важнее простого крестьянина.


"Сукин сын", - снова закричала Холли. "Почему ты убил моего отца?"


Римо услышал топот ее ног по ковру в его сторону. Она, конечно же, держала пистолет перед собой. Он поднялся на ноги. Когда она подошла к нему, она снова сжала указательный палец правой руки. Ничего не произошло. Пистолета там больше не было. Вместо этого он оказался между пальцами Римо, выхваченный у нее из руки так быстро, что она не заметила движения его руки.


Римо осмотрел пистолет, как будто это была особенно интересная букашка, затем перебросил его через плечо. Он обнял женщину за плечи. "Ну, ну", - сказал он. "Расскажи мне все об этом". Он успокаивал ее, пока не мог выяснить, как она узнала о нем.


Холли Брун сжала кулак и ударила его в живот.


"Ооооф", - проворчал Римо. Она вырвалась из его защищающей руки и нырнула на пол за револьвером, ее атласный халат задрался вверх, вокруг ее пышных бедер, когда она это сделала. Ее рука была рядом с револьвером, когда Римо приземлился на пол рядом с ней.


Он убрал пистолет, на этот раз под большой комод красного дерева.


"Сейчас, сейчас", - сказал он. "Что все это значит?"


Она рыдала в его объятиях на полу. "Ты убил моего отца".'


"Кто тебе это сказал?"


"Доктор Смит".


"Когда ты с ним разговаривал?"


"Этим утром. Он позвонил мне. Это правда?"


"Теперь я похож на типичного убийцу?"


"Значит, это сделал Корбиш, верно?"


Римо кивнул, а затем, поскольку ему было ужасно соврать бедной девушке, он занялся с ней любовью. Делая это, он задавался вопросом, почему позвонил Смит. Он действительно был сумасшедшим, пытаясь таким образом доставить неприятности новому главе CURE. В придачу скомпрометировав Римо. Чем больше он думал об этом, тем больше злился. Когда Римо увидит его, он выскажет ему свое мнение, подумал он. Затем он с холодком вспомнил, что когда он увидит его, ему придется убить его. Это лишило меня всего удовольствия доставлять удовольствие Холли Брун, хотя она, казалось, не могла заметить разницу. Она двигалась и стонала под ним, хотя ему было трудно сосредоточиться.


"О, Римо", - сказала она. "Я так рада, что это был не ты".


"Я тоже", - сказал он, поскольку не мог придумать, что еще сказать.


Он оставил ее с закрытыми глазами на плюшевом ковре в гостиной, с умиротворенным выражением лица, с улыбкой на губах. Он встал, поправил свою одежду и посмотрел вниз на ее обнаженное тело. Женщины всегда должны выглядеть такими счастливыми, подумал он. В мире было бы намного меньше насилия.


Он повернулся и направился к двери. Дай ей отдохнуть, если она хочет позже свести счеты с Корбишем, позволь ей. Это была проблема Корбиша. И ее. Но не для Римо. Слава Богу, он выбрался из этого.


Когда он подошел к двери и протянул руку к ручке, щелчок пистолетного курка привел его в чувство. Он рухнул на пол. Прямо там, где только что была его голова, в дверь ударила пуля, вырвав большой кусок тяжелого дуба. Римо толкнул дверь и вкатился в проем.


В холле он вскочил на ноги и побежал.


Безумие, подумал он.


Все в целом мире были сумасшедшими.


Он удерживал этот взгляд по крайней мере еще тридцать минут, пока ехал обратно в свой отель и увидел большую вывеску с надписью "Поле для гольфа Фолкрофт Оукс". Знак пробудил воспоминание, и Римо вспомнил, что Смит однажды рассказывал ему, что живет на краю фарватера. Да, он помнил, у Смита была семья. Жена и дочь, совсем как у настоящих людей. Точно так, как Римо никогда бы не узнал. И если кто-нибудь и знал, где Смит, то миссис Смит знала бы.


Проезжая по дороге, ведущей к полю для гольфа, Римо внезапно понял телеграмму, которую отправил ему Смит. "Когда ты собираешься совершить хоумран?"


Это означало, что Римо должен искать Смита у себя дома. Он все это время мучил Римо. Но почему?


Римо ехал по затемненной пустынной территории поля для гольфа, пока не увидел старый английский дом в стиле Тюдоров с небольшой вывеской перед ним: "Смит".


При обычных обстоятельствах он бы прокрался в дом. Но в нем вновь пробудился вкус к тому, чтобы заходить через парадные двери. Он припарковал свою машину на подъездной дорожке, подошел к входной двери и позвонил.


Пухленькая женщина средних лет в светло-голубом платье до колен ответила на звонок после третьего гудка.


"Я ищу доктора Смита", - сказал Римо. "Он на месте?"


"Как тебя зовут?"


"Меня зовут Римо".


"О, да, я ждал тебя. Гарольд позвонил и оставил для тебя сообщение. Теперь давай посмотрим, что это было? О, да. Он сказал, что тебе следует отправиться в Вашингтон и снять номер в отеле "Лафайет" под именем Дж. Уокер, и он свяжется с тобой там ".


"Он сказал, когда я должен это сделать?" - спросил Римо.


"О, боже мой, нет. Он не сказал. Но его голос звучал так, как будто это было важно, так что я бы предположил, что он имел в виду прямо сейчас ".


"Понятно", - сказал Римо. "Спасибо".


"Вы уверены, что все правильно передали, мистер Римо? Я запишу это, если хотите".


"Нет, все в порядке, миссис Смит. Я запомню это".


Он начал уходить, но остановился, когда позвонила жена Смита:


"Мистер Римо?"


"Да?"


"С моим Гарольдом все в порядке? У него ведь нет никаких неприятностей, не так ли?"


"Насколько я знаю, нет".


"Хорошо", - сказала она, и ее лицо просветлело. "Он был несколько резок по телефону. Вы работаете с ним, мистер Римо?"


"Я привык".


"Что ж, я чувствую себя лучше из-за этого, потому что вы очень приятный молодой человек. Не хотели бы вы зайти на чашечку кофе?"


"Нет. Я, пожалуй, пойду", - сказал Римо.


"Когда увидишь Гарольда, передай ему мою любовь", - сказала женщина в удаляющуюся спину Римо. Он повернулся и посмотрел на нее, стоявшую в дверном проеме, и на мгновение почувствовал ревность к старому скупердяю Смиту и стыд за себя за то, что ему придется сделать, когда он найдет его.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


"Дело сделано", - сказал Чиун.


Римо непонимающе посмотрел на Чиуна и пожал плечами.


"Я сказал, это свершилось".


Римо снова пожал плечами. На борту самолета American Airlines, летевшего в Вашингтон, Чиун протянул руку и выдернул из ушей Римо наушники типа стетоскопа, через которые Римо слушал концерт стереомузыки.


"Что, Папочка?" - спросил Римо, потирая уши.


"Ничего", - сказал Чиун.


"Должно быть, для тебя было чем-то таким, что ты оторвал мне уши".


"Это было неважно".


"Хорошо. Позвони мне, когда мы доберемся до Вашингтона", - сказал Римо. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза, как будто собирался уснуть.


Чиун уставился в закрытые глаза Римо. "Ты будешь долго спать, - прошипел он, - прежде чем Мастер Синанджу снова заговорит с тобой".


Римо открыл глаза. "В чем дело, Чиун?"


"Моя история династии Смитов завершена. И все же тебя это волнует? Даже несмотря на то, что ты в ней участвуешь? Тебя волнует узнать, как история отнесется к тебе? Нет. Ты хочешь послушать би-бопс и поспать".


"Никто больше не слушает be-bops", - сказал Римо.


"Если бы кто-нибудь мог, ты бы это сделал".


"Позволь мне увидеть твою историю".


"Я не знаю, должен ли я", - сказал Чиун.


"Тогда не делай этого", - сказал Римо.


"Раз ты настаиваешь", - сказал Чиун и протянул длинный свиток пергамента, на котором он что-то написал.


Римо выпрямился, взял свиток, развернул его сверху и начал читать. Почерк Чиуна был крупным и замысловатым, украшенным завитушками и петельками, как у взбесившегося писца Палмера.


Безумный император Чиуна


В середине двадцатого западного века в стране за большой водой жил император по имени Смит. Его также звали доктор Смит, как будто это должно быть титулом уважения, но мало кто знал его и еще меньше уважал.


Именно в эту страну, называвшуюся тогда Соединенными Штатами Америки, много лет назад прибыл Мастер и действительно оказался на службе у Императора Смита.


Но в этом Императоре Смите не было мудрости, и он не поступил с Мастером по правде и дружбе, а вместо этого возложил на Мастера ответственность за попытку обучить бабуинов игре на скрипках. Тем не менее, Мастер годами работал на Смита с достоинством, честью и преданностью, делая все, что от него требовали, и делая это без слов гнева, назойливости или непрерывных жалоб (в то время это было необычно в той стране, потому что местные жители часто жаловались на то, что называлось кветчингом. Но это не было неожиданностью для Мастера, поскольку они были людьми без культуры и, по сути, не создали ничего ценного для мира, кроме достойных историй о попавших в беду людях, которые они показывали Мастеру по специальному ящику с картинками, который тогда назывался телевидением.) Мастер остался на службе у Смита, потому что в Синанджу были тяжелые времена и было необходимо, чтобы золото было отправлено на помощь бедным и больным, молодым и старым.


Среди многих услуг, которые Мастер с честью оказал Императору Смиту, была подготовка человека в качестве помощника Мастера, то есть своего рода слуги. Этому человеку Мастер раскрыл некоторые секреты синанджу, но он раскрыл их не все, потому что этот слуга был неспособен постичь их, но Мастер дал ему достаточно, чтобы научить его прятаться от дождя. Это сделало слугу уникальным человеком в то время на земле под названием Соединенные Штаты.


Смит не был по-настоящему злым императором, поскольку он выполнил свою сделку с Мастером и всегда предоставлял дань, причитающуюся деревне Синанджу, и это было правильно, что он должен был это делать.


Но к концу своего правления Смит начал терять рассудок. Мастер, конечно, в своей мудрости видел это, но он никому не доверил это, поскольку в стране, где ни у кого нет такого же разума, как у него, Смит мог бы прожить много лет абсолютным, бредящим сумасшедшим, но, по-видимому, нормальным и все еще императором.


Однако Учитель пытался незаметно помочь Смиту, предлагая ему советы о том, как остаться у власти и как не быть свергнутым своими врагами. Но Смит не прислушивался.


Затем, однажды, когда Мастер отсутствовал во дворце Смита по чрезвычайно важному заданию, Смит исчез. Найдутся те, кто может сказать, что это была ошибка Учителя; что на него следует возложить какую-то вину за это.


Но пусть все, кто читает эти слова, прислушаются к этим фактам и отвергнут эту жалобу как неправду. Учитель беспокоился о Смите, но если Смит дождался, пока Учитель уедет на задание, и воспользовался именно этим моментом, чтобы окончательно сойти с ума и отправиться бродить по обширным неизведанным просторам своей страны, то Учителя нельзя было винить.


Разве это не так?


Несколько слов о том, каким был император Смит. В то время как он был императором и сам платил дань уважения Мастеру Синанджу, он был избран императором другим человеком, который был своего рода повелителем, избранным всем народом этой страны в результате национального позора, называемого выборами.


И этот повелитель выбрал в качестве нового императора человека, чей ум был еще более неуравновешенным, чем у Смита.


И этот новый император, чье имя было Мусором, хотел, чтобы Мастер делал много вещей, большинство из них унизительные и все они глупые. Мастер не стал бы делать этих вещей. Вместо этого он позволил своему слуге, которого звали Римо, и который был неспособен отличить сумасшедший разум от здорового, делать эти вещи.


И этот слуга был призван уничтожить безумного императора Смита, и многое произошло, прежде чем вопрос был решен ко всеобщему удовлетворению.


Однако все согласились, и даже верховный лорд, который был выше императора, что Мастер Синанджу снова покрыл себя славой и почетом, хотя и на службе у безумца, и все жители этой земли, называемой Соединенными Штатами Америки, согласились, что Мастер был человеком мудрым и справедливым, и его нельзя было винить за то, что сумасшедший император мог попытаться сделать, когда Мастер находился за много тысяч миль отсюда, в месте, которое в то время называлось Гроссе-Пойнт.


Все приветствуют Мастера синанджу.


Римо закончил чтение и снова свернул свиток.


"Ну?" Потребовал ответа Чиун.


"Я бы поставил этому довольно хорошую оценку".


"Что это, эта довольно хорошая отметка?"


"Я бы поставил тебе пятерку за стиль и оригинальность мысли, но только тройку с минусом за содержание и двойку за почерк".


"Это все хорошо?" - спросил Чиун.


"Да", - сказал Римо. "Это очень хорошо".


"Я рад, - сказал Чиун, - потому что важно, чтобы мир узнал всю правду об этом прискорбном инциденте с безумием Смита".


"Больше не беспокойся об этом", - сказал Римо. "Не сейчас, когда у тебя есть вся откровенная информация на бумаге".


"Пергамент. Я писал это целую вечность".


"Ты прекрасно справился", - сказал Римо.


"Спасибо тебе, Римо. Это самое важное".


А потом оба молчали, пока не вышли из самолета, не вырулили в Вашингтон и не зарегистрировались в отеле "Лафайет" под именем Дж. Уокера и мистера Парка.


Римо убедил Чиуна, что они не останутся в Вашингтоне на ночь. Тем самым он убедил Чиуна, что ему не нужно брать с собой обычные семь сундуков с одеждой. Вместо этого Чиун взял с собой только шелковый шарф, набитый вещами, которые, по его утверждению, были необходимы для его благополучия, включая письменный отчет о вероломстве Смита.


Римо включил телевизор, и они с Чиуном сели на пол ждать, но не успел телевизор даже прогреться, как зазвонил телефон.


Римо подошел к телефону.


Голос, который говорил с ним, принадлежал Смиту. На мгновение Римо почувствовал почти удовлетворение, снова услышав невеселый скулеж с лимонно-кислым вкусом и осознав, что Смит жив. Это чувство длилось только до тех пор, пока Смит не закончил свое первое предложение.


"Верю, что ты проигнорируешь "эйр шаттл" и сядешь на рейс первого класса до Вашингтона"..


"Что ты натворил?" Спросил Римо. "Занялся бизнесом туристического агентства?"


"Пока нет", - сказал Смит. "Ты здесь, чтобы убить меня?"


"Таковы мои приказы".


"Ты веришь, что я сумасшедший?"


"Я всегда считал тебя сумасшедшим".


"Хорошо. Мы можем с таким же успехом заняться этим. Через час я буду в номере 224 отеля Windsor Park. Это недалеко от Пенсильвания-авеню. Сейчас 9:36. Увидимся там в 10:35".


"Хорошо, Смитти".


Все, что услышал Римо, было щелчком в ухе. Это раздражало. Он хотел сказать Смиту, что его жена спрашивала о нем.


Римо повернулся к Чиуну. - Смит, - объяснил он.


Чиун медленно поднялся, его темно-коричневая мантия развевалась вокруг обутых в сандалии ног.


"А теперь?"


"Я собираюсь встретиться с ним".


"И что?"


"И делай то, чему ты научил меня".


Чиун покачал головой. "Ты не должен", - сказал он. "У тебя контракт со Смитом. Кто такой этот мистер Мусор, что он должен приказывать тебе нарушать этот контракт?"


"Он мой новый босс. Мой император".


"Тогда он император королевства дураков. Я иду с тобой".


"Я не хочу, чтобы ты делал это, Чиун", - сказал Римо.


"Я знаю, что ты этого не делаешь, и именно поэтому я ухожу. Чтобы защитить тебя от твоей глупости. Когда-нибудь ты напишешь свою собственную историю, и я хочу, чтобы ты смог изложить ее правдиво и честность, как это сделал я, чтобы люди знали, что ты поступил наилучшим образом. Если я не пойду с тобой, ты совершишь глупость".


"Откуда ты это знаешь?"


"Потому что это то, что у тебя получается лучше всего".


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Дверь в номер 224 отеля Windsor Park была не заперта.


Римо толкнул ее и вошел внутрь. Возможно, он и презирал Смита как скрягу, но никогда не считал его дураком, поэтому действовал осторожно, настороже, готовый действовать, если Смит каким-то образом подстроил ему ловушку.


Чиун последовал за Римо в затемненную комнату. Римо огляделся и в дальнем правом углу комнаты увидел мужчину, сидящего в кресле.


"Закройте дверь", - раздался голос Смита. "Свет на левой стене".


Инстинктивно, по десятилетней привычке, Римо подчинился. Сначала он закрыл дверь, а затем включил свет. Две лампы на комоде зажглись, осветив комнату.


Римо повернулся, посмотрел на Смита и рассмеялся. Смит сидел на стуле в дальнем правом углу комнаты, рядом с батареей. На его запястьях были наручники, и они были пропущены под одной из трубок радиатора отопления, так что Смит не мог пошевелиться, пока ему не освободят руки. Затем Римо заметил кое-что еще.


В руках у Смита был толстый шнур. Он тянулся петлей к дальней стене, где проходил через проушину. Шнур проходил через ряд винтовых петель вдоль верхней части стены, а затем остановился на каком-то устройстве над дверью. Устройство выглядело сложным, но оно было достаточно простым, чтобы Римо увидел, что в него входили две динамитные шашки.


Проклятая бомба. Римо повернулся к Смиту с приветственной улыбкой на лице.


"Отличная работа, Смитти", - сказал он. "Что заставляет тебя думать, что эта куча хлама сработает?" спросил он, кивая через плечо на бомбу над дверью.


"Привет, Чиун", - сказал Смит. Обращаясь к Римо, он сказал: "Взрывчатые вещества были одной из моих специальностей на войне. Вторая мировая война. Это сработает".


"Какой в этом смысл?" - спросил Римо. "Ты знаешь, что я мог бы пристрелить тебя прежде, чем ты нажмешь на эту тетиву".


"Если бы у тебя был пистолет. Но я знаю кое-что о тебе, Римо. Во-первых, ты никогда не носишь оружия".


"Я могу достать тебя своими руками".


"Верно", - сказал Смит. "И когда я упаду, вес моего тела приведет в действие бомбу".


Римо кивнул. "Совершенно верно. Безвыходное положение. Что теперь?"


"Я хотел поговорить с тобой с гарантией, что ты не сделаешь ничего глупого или импульсивного".


"Например, убить тебя?"


"Совершенно верно", - сказал Смит. "Сядь на диван, пожалуйста".


Римо пересек комнату и сел на диван. Чиун все еще стоял у двери, глядя на динамит.


"Теперь вот о чем я хотел поговорить", - сказал Смит. "Корбиш - мошенник. Он вице-президент IDC, который накачал меня наркотиками и взял на себя управление компанией CURE. Без власти, без приказов, без права. Римо, он опасен. Он может разрушить эту страну ".


"Он сказал мне, что ты, вероятно, скажешь что-то в этом роде".


Сказал Римо. - А как насчет письма, передающего ему власть? - спросил я.


"Я написал это письмо десять лет назад, Римо. Он пытками вытянул его из меня".


"Он сказал, что ты скажешь то же самое".


"Тебе кажется, что я сумасшедший?"


"Вы с Корбишем оба кажетесь сумасшедшими. И что теперь?"


"Есть один человек, который может сказать вам правду", - сказал Смит. "Я не смог до него дозвониться".


Римо кивнул, зная, кого имел в виду Смит.


"Но вы могли бы связаться с ним", - сказал Смит. "И он мог бы сказать вам правду".


Римо снова кивнул,


"Итак, что я хочу, чтобы ты сделал, - сказал Смит, - это поехал к нему. Спроси его. А потом, когда он скажет вам, что я все еще главный, мы пойдем и уберем Корбиша оттуда к чертовой матери, пока он не уничтожил страну ".


Римо посмотрел на Чиуна, который кивал. Он был введен в заблуждение этим, подумал он. Пришло время наставить его на путь истинный.


"Прекрати это, Смитти", - сказал Римо. "Ты чертовски хорошо знаешь, что, как только мы уйдем, ты отправишься за дверь".


"Это идиотизм, даже по вашим стандартам", - сказал Смит. "Вы действительно думаете, что я договорился о встрече с вами в Вашингтоне, чтобы попытаться сбежать от вас? Полнейшая чушь. Но я подумал, что ты можешь так подумать. На подлокотнике дивана там, — он кивнул головой, — ключи от этих наручников. Я не смогу сбежать, пока ты не разблокируешь их. Иди. Узнай. Я буду здесь, когда ты вернешься".


"Это здравый смысл, Римо", - сказал Чиун. "Он будет здесь, когда ты вернешься. И тогда вы обретете душевный покой в том, что делаете, потому что противоречивые приказы вредны для души ".


"А если я скажу "нет"?" - Спросил Римо у Смита.


"Тогда CURE исчезнет, а вместе с ним, возможно, и страна".Эд Смит. "И я больше не хочу жить в такой стране. Поэтому я не буду. И ты тоже, - сказал он, поднимая руки с зажатым между ними шнуром от бомбы.


Римо поднялся на ноги и опустил ключ от наручников в карман рубашки. "Хорошо, Смитти. На этот раз я сделаю это. Я пойду спрошу его. Но будьте осторожны, если это погоня за несбыточным ".


"Это не так, Римо. Просто уходи".


Римо направился к двери. "Хорошо, хорошо, мы уходим".


Он остановился в дверях и повернулся обратно к Смиту.


"Кстати, твоя жена передает тебе привет".


"Спасибо", - сказал Смит.


Холли Брун, сделав свой последний отчаянный выстрел в Римо из маленького "Дерринджера", который она прятала под своим атласным халатом, поднялась на ноги.


Она вообще не верила Римо. В том, что он убил ее отца, она не сомневалась, но не сомневалась и в том, что убийство было заказано Блейком Корбишем.


Ее тело ощущало усталость, вялость после занятий любовью, но приятные ощущения быстро уступили место разочарованию, которое она испытывала из-за того, что промахнулась мимо Римо с выстрелом


Она достала свой полицейский спецназ из-под шкафчика красного дерева, прошла в спальню и подошла к телефонной стойке. Она набрала номер и откинулась на кровать, когда зазвонил телефон.


"О, здравствуйте, миссис Корбиш. Могу я поговорить с вашим мужем, пожалуйста? Да, просто скажите ему, что это Холли". Холли Брун не смогла устоять перед подразумеваемой интимностью идентификации по имени. Ожидая Корбиша, она снова подумала о Римо. Он был редким человеком, бойцом и любовником. Это было интересное сочетание. Возможно, его еще можно спасти. Такой большой корпорации, как IDC, мог бы пригодиться такой человек. И если уж на то пошло, зачем ограничивать это IDC? Стране мог бы пригодиться такой человек, как он, особенно если, как она надеялась, однажды Холли Брун будет управлять страной.


"О, да, Блейк, как ты? Прекрасно. Блейк, я тут подумал, и, возможно, мы могли бы провести заседание совета директоров по расписанию послезавтра. Но я хотел бы поговорить с тобой об этом. Да, сегодня вечером. Предположим, ты приедешь и заберешь меня? Я буду готов. Мы можем поехать куда-нибудь и поговорить. ДА. Сорока пяти минут будет достаточно".


Она достала из шкафа коричневый костюм-двойку. Он был нетипично скромен, но у него было главное достоинство - глубокие широкие карманы, в которых можно было незаметно спрятать пистолет.


Корбиш повесил трубку и отметил, что, как ни странно, его чувства были смешанными. Он должен был быть вне себя от радости, но этого не произошло. Он на мгновение задумался, затем понял, в чем была ошибка: он с нетерпением ждал возможности разоблачить девять членов исполнительного совета IDC с помощью информации, которую он получил о них из файлов КЮРЕ. Было бы забавно разбирать их по частям, по одному, по секрету за раз, пока от них не останется ничего, кроме груды костей у ног Корбиша.


Но Корбиш научился принимать победу такой, какая она есть. Теперь она пришла в лице Холли Брун. Пусть так и будет.


"Так это Холли, не так ли?" Резкий голос жены вернул Корбиша к реальности. Его жена стояла позади него с неизменным бокалом мартини в руке.


"Да, это Холли. Холли Брун. Она владеет IDC".


"Это прозвучало так, как будто она думает, что ты тоже принадлежишь ей".


"Так и есть, Тери. Ей принадлежит все и вся в IDC. И скоро я собираюсь разделить с ней право собственности на это ".


"Останется ли что-нибудь для меня?" потребовала она. Он грубо оттолкнул ее. "Конечно, останется. Достаточно, чтобы продержаться в джине и вермуте. Выпей еще. Возьми еще дюжину, - сказал он.


Сорок пять минут спустя Корбиш въезжал на подъездную дорожку поместья Брун. Он начал парковать машину, но по парадной лестнице спустилась Холли Брун, одетая в темный костюм и с большой сумкой в руках. Теперь он был рад, что надел спортивную куртку и брюки. "Привет, Блейк", - сказала она, садясь в машину. "Привет, Холли. Ты хотел бы поехать в какое-нибудь особенное место?"


"Поезжай немного. А еще лучше, поезжай на север. У нас есть лагерь на краю пролива. Мы могли бы остановиться там".


Потребовалось двадцать пять минут, чтобы добраться до лагеря, который был лагерем только по названию. Это был многокомнатный особняк из красного дерева, стекла и полевого камня, и в свете фар Corbish камни потрескивали от вделанных в них осколков стекла, отчего основание дома казалось инкрустированным бриллиантами.


Скоро весь его мир будет инкрустирован бриллиантами, подумал Корбиш. Сначала IDC, а затем вся страна. А потом? Ну, кто может сказать? Он должен осмелиться, осмелиться очень сильно. Кто это сказал? Бобби Кеннеди? Тедди Рузвельт? Это не имело значения. Однажды он скажет это и сделает по-своему.


Холли Брун выскользнула из машины и обошла ее спереди в свете фар. Корбиш выключил двигатель и фары и выбрался на плотно утрамбованный гравий.


"Прежде чем мы войдем, давайте спустимся к берегу", - сказала она.


"Конечно".


"В это время года здесь красиво". Корбиш согласно хмыкнул. Его мало или вообще ничего не заботило в красоте, и он мог бы поклясться, что Холли Брун в этом отношении была родственной душой. Так что же это было? Снова попытка соблазнения? Возможно, но он надеялся, что нет. На самом деле ему было наплевать на такого рода вещи.


Он последовал за ней вниз по длинной череде каменных ступеней, которые резко обрывались у кромки воды. Трава росла почти до камней. Металлические стулья усеивали траву, а воткнутые в траву держатели для напитков с шипастыми наконечниками устрашающе колыхались на легком ветерке, отражая лунные лучи, как множество хромированных стрел.


Корбиш лениво протянул руку и коснулся одного из держателей для напитков, заставив его вибрировать из стороны в сторону. Холли Брун стояла к нему спиной, когда выглянула на звук. Она тихо начала говорить.


"Я говорила с вашим человеком, Римо, сегодня вечером", - сказала она. "Он сказал мне, что вы приказали убить моего отца".


"Римо сказал..." Корбиш внезапно насторожился.


"Нет, не перебивай", - сказала она. "Он сказал, что ты приказал убить моего отца. Доктор Смит сказал мне то же самое сегодня утром. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я знаю".


Корбиш была ошеломлена. Итак, она узнала. Собиралась ли она принять это спокойно? Возможно, она хотела смерти старика так же сильно, как и Корбиш. Должно быть, так и было. Он чувствовал себя почти расслабленным. Она продолжала говорить, мягко, и Корбиш вытащил один из держателей для напитков из мягкого дерна и нащупал его острый конец с шипами.


"Я знаю, ты хотел его убить, потому что думал, что он встанет на пути к твоей власти. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я понимаю". Ее голос чуть повысился, и Корбиш снова вытянулся по стойке смирно. Он увидел, как ее рука потянулась к карману. "Я понимаю", - повторила она. "По той же причине я собираюсь убить тебя. Потому что ты стоишь на пути к моей власти".


Рука с револьвером выскользнула из кармана, и Холли Брун развернулась, чтобы выстрелить.


Она нажала на спусковой крючок. Но Корбиш успел присесть, и пуля просвистела мимо его головы. Затем Корбиш прыгнул вперед, держа подставку для напитков перед собой, как меч. Он вонзил острие ножа в живот Холли Брун и позволил силе своего тела протолкнуть его насквозь, пронзив ее, как оса-ка-боб.


Она вскрикнула один раз, громким пронзительным криком, и выронила пистолет. Блейк поднялся на ноги, вытащил держатель для напитков, а затем ударил ее им снова, в грудь. На этот раз он отпустил ее, и женщина тяжело упала на землю у его ног.


"Ты ублюдок", - прошипела она. Вода от этого звука попала ей в рот, и она закашлялась. Ее волосы, белесые в ярком лунном свете, лениво развевались вокруг лица, как паутина, развеваемая ветерком, ее глаза широко открылись, затем голова склонилась набок.


Корбиш посмотрел вниз на мертвое тело. Что сделано, то сделано, подумал он. Он понял, что Римо тоже придется умереть, потому что он был последним, кто знал о роли Корбиша в смерти Бруна.


Корбиш провел полчаса на месте преступления, очищая и заменяя орудие убийства, убеждаясь, что на нем не осталось отпечатков пальцев. Он оттащил тело женщины в небольшую близлежащую бухту с тяжелым навесом из ветвей, привязал к нему якорь и втиснул его в небольшую расщелину под водой, между двумя камнями. У него будет время вернуться и распорядиться этим должным образом позже.


Затем Корбиш поднялся по лестнице к своей машине. Он решил поехать в Фолкрофт и начать работать над списком девяти членов правления IDC. Теперь ему нужно будет заверить их голоса в том, что Холли Брун не сможет высказаться ни за, ни против него.


Он присвистнул, заводя машину и выезжая задним ходом с длинной подъездной дорожки. Двое убиты. Брун и его дочь. Осталось еще двое. Смит и Римо.


Смит подождал, пока не убедился, что Римо и Чиун ушли, затем потянул за шнур, ведущий к бомбе. Он отделился от стены позади динамита, куда Смит приклеил его скотчем, и, не причинив вреда, упал на пол. Смит улыбнулся про себя, когда потянулся к подоконнику за запасным ключом от наручников, отпер их и освободился.


Хорошо, подумал он. Римо клюнул на это. Если бы он достучался до единственного человека, который мог прояснить вопрос о руководстве КЮРЕ, беспокоиться было бы не о чем. Но если Римо не сможет, то, когда он вернется, он обнаружит, что Смит исчез. И Римо уберется с дороги Смита, когда Смит вернется в Фолкрофт, где у него было дело, о котором нужно было позаботиться: Блейк Горбиш.


Перед уходом он написал записку для Римо.


"Вернулись в Фолкрофт. Не беспокойтесь о динамите. Это подделка. Х.С."


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Самый влиятельный житель дома 1600 по Пенсильвания-авеню был разбужен ото сна рукой, зажатой ему рот.


Голос рядом с его ухом в затемненной спальне прошипел: "Не кричи, и я отпущу тебя. Тебе ничего не угрожает".


Мужчина в постели кивнул и почувствовал, как рука убралась с его рта. Он повернулся к другой кровати в комнате. В черной тишине он услышал ритмичные вздохи своей жены.


Он снова повернулся к ночному посетителю.


"Я хочу задать вопрос", - сказал посетитель.


"В какой сети ты состоишь?"


"Нет сети, сэр. Всего один вопрос".


"Ты знаешь, что я могу заставить это место кишеть людьми из секретной службы за двадцать секунд".


"Не рассчитывай на тех четверых снаружи, в холле. Они дремлют. Теперь вопрос. Я знаю все о секретном агентстве "КЮРЕ". Я знаю, что доктор Смит руководил им для тебя. Мой вопрос в том, вы сместили его и назначили нового человека?"


Мужчина в постели колебался. ЛЕЧЕНИЕ было глубочайшей тайной страны. Никто не обронил об этом ни слова за более чем десять лет. Он поклялся не быть первым.


"ИЗЛЕЧЕНИЕ?" - спросил он. "Я ничего не знаю ни о каком излечении".


"Пожалуйста", - раздался голос, снова рядом с его ухом. "Я работаю на КЮРЕ. Я должен знать, кто этим управляет. Это на благо страны".


Человек в постели сделал паузу. Голос снова прошипел: "Доктор Смит все еще возглавляет КЮРЕ?"


Мужчина поколебался, затем тихо сказал: "Да".


"Спасибо", - послышался голос. "Сейчас мы вас покидаем. Было приятно снова вас увидеть".


Человек в постели вспомнил. Более года назад кто-то подошел к нему в коридоре и прошептал детскую песенку. Был ли это тот человек? Силовое подразделение CURE?


Мужчина в постели услышал, как незнакомец отодвинулся от него. Он прошипел в темноту. "Ты тот самый особенный человек?"


"Да, это я. Спокойной ночи, господин Президент".


И затем Президент Соединенных Штатов увидел, как открылась дверь и из нее вышла фигура мужчины; за ним он увидел сморщенного старика с жидкой бородкой, который, казалось, был одет в восточную мантию. Президенту это показалось очень любопытным; дверь закрылась, и чем больше он думал об этом, тем больше понимал, что это сон, и в конце концов он закрыл глаза и снова заснул, надеясь, что сможет восстановить свой предыдущий сон, в котором он был судебным констеблем, вручающим ордера на арест газетчиков, которые не оплатили свои счета в баре.


Римо и Чиун прошли через затемненный Белый дом, затем через окно выбрались на балкон второго этажа.


Они бесшумно соскользнули вниз по стене здания и двинулись обратно к железной ограде. Они перелезли через нее, мягко приземлившись на тротуар, и начали удаляться от главного входа в здание.


"Он очень хороший человек", - сказал Чиун.


"Если тебе нравится такой типаж".


"Я никогда больше не поверю тому, что говорят о нем эти мерзкие телевизионные корреспонденты".


"Ну, я все равно никогда особо во все это не верил".


"Почему у них на телевидении эти мерзкие корреспонденты? Почему у них больше нет этих прекрасных драм?" Спросил Чиун.


"Я думаю, они считают, что люди не смогли бы вынести столько красоты".


В темноте Чиун кивнул головой. "Вероятно, это правда. Большинству людей трудно иметь дело с красотой".


"Прибавь шагу, Чиун", - сказал Римо. "Мы должны вернуться и освободить Смита".


"Разве ты не рад, что не убил его?"


"Да, это я. По правде говоря, я предпочитаю его Корбишу. Он будет чертовски зол, что мы так долго не возвращались".


"Смит не будет сердиться", - сказал Чиун.


"Почему?"


"Его там нет".


Римо фыркнул.


"Его здесь нет, Чиун".


"Конечно, нет".


"Динамит был подделкой".


"Конечно. Иначе зачем бы на нем была надпись внизу: "Гонконгская компания по производству фейерверков"?"


"Он вернулся в Фолкрофт".


"Конечно. Вот куда мы должны идти".


Смит преодолел небольшое расстояние от аэропорта Кеннеди до Фолкрофта с несвойственной ему скоростью. Он только что сел на свой самолет в Нью-Йорк. Римо и Чиун скоро последуют за ним. Возможно, они даже приземляются сейчас.


Неважно. У него было время.


Впереди он увидел слабое мерцание, указывающее на то, что в его офисе за односторонним стеклом горит свет. Он сбавил скорость и проехал мимо главных ворот Фолкрофта. Это было что-то новенькое. Охранники в форме были на дежурстве. Было бы безрассудством пытаться пройти мимо них.


Он проехал мимо территории Фолкрофта и три четверти мили вниз по дороге, где резко свернул налево на грунтовую дорогу. Дорога вилась вниз по длинному склону, пока не остановилась у кромки воды посреди вереницы домиков для отдыха. Смит выключил фары и двигатель и вышел из машины. Через мгновение его глаза привыкли к темноте, и он увидел то, что искал: небольшую гребную лодку с электрическим троллинговым мотором, привязанную к причалу.


Смит слегка улыбнулся про себя. Это было почти как снова военное время. В те дни кражу имущества называли "реквизицией при лунном свете". Что ж, это действительно была реквизиция при лунном свете.


Он забрался в лодку и, используя одно весло как гребное, медленно отвел ее от причала. Он подождал, пока не отошел на тридцать ярдов в сторону пролива, прежде чем завести электрический мотор для ловли на блесну, который заработал со слабым жужжанием. Затем он пересел на сиденье в задней части лодки и повернул ее носом на север, в сторону Фолкрофта.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Блейк Корбиш выудил распечатки на девять членов исполнительного совета IDC из верхнего ящика своего стола, аккуратно разложил их на столе и снова начал читать.


Но он обнаружил, что его мысли были не об этом. Не было их и о теле Холли Брун, ныне похороненной у пролива Лонг-Айленд.


Нет, он обнаружил, что его мысли блуждают к телефону на столе. Где был Римо? Почему он не позвонил с отчетом о Смите? Он попытался сосредоточить взгляд на распечатках, но бессознательно перевел его с бумаги на телефон. Какого черта Римо не позвонил? В конце концов, коммутатор теперь был открыт двадцать четыре часа в сутки; у Римо не возникнет проблем с дозвоном. Звони, черт возьми, звони.


Корбиш развернулся в кресле и посмотрел на окна с односторонним движением. Свет в комнате отражался от стекла, и он был раздосадован тем, что не мог различить Звук, только время от времени мелькали короткие отблески, которые, должно быть, были светом проходящей лодки.


Сколько раз Смит сидел здесь вот так, ожидая телефонного звонка? И сколько лет он делал это? Десять лет? Ожидания телефонных звонков, ожидания отчетов? На мгновение он почувствовал почти симпатию к Смиту. Вероятно, он проделал прекрасную работу. Его настройка работы компьютера была не чем иным, как блестящей; и то, насколько хорошо он справлялся с нагрузкой на работе, было доказано его долголетием в ней. Десять лет. Это могло бы быть вечностью на такой работе, как директор CURE.


Просто было довольно обидно, что Смит состарился. Но это случалось со всеми, просто еще одна промежуточная станция на пути к смерти. Смит, вероятно, сейчас уже далеко продвинулся по этому пути, подумал Корбиш. Но он все равно чувствовал себя лучше, когда звонил Римо.


Смит, однако, не считал себя на пути к смерти. На самом деле, он шел по дорожке между рядами блестящих кастрюль и сковородок из нержавеющей стали на кухне в подвале Фолкрофта, направляясь к лифту, который вел наверх, в главный офисный комплекс.


"Доктор Смит!" - раздался женский голос с сильным акцентом. "Когда вы вернулись?"


Смит обернулся. Женщина была невысокой, полной матроной в синей униформе и широко улыбалась.


"Привет, Хильди", - сказал Смит. "Я только что вернулся". Он продолжал идти к лифту.


"Тебе понравился отпуск?" спросила она.


Итак, это была история для прикрытия. Смит был доволен; это адекватно объяснило бы его внезапное появление.


"Очень мило, Хильди", - сказал он. "Я видел страну".


"Что ж, я рад, что ты вернулся. Я не против сказать вам, что этот мистер Корбиш — о, хорошо, я полагаю, он очень умный человек и все такое, но он не вы, доктор Смит."


Внезапно Смит почувствовал голод.


"Хильди, у тебя есть йогурт? Черносливовый кнут?"


"Никто не ест это с тех пор, как ты ушел, а Корбиш" — исчез Мистер — "говорит, не покупай это, потому что это просто пропадет". Она улыбнулась еще шире. "Но я все равно купил немного. Я спрятал его в задней части большого холодильника".


"Хорошая девочка, Хильди", - сказала Смит, обдумав, а затем отвергнув идею вычесть из ее зарплаты стоимость йогурта, поскольку она купила его вопреки инструкциям. "Не мог бы ты намазать немного на листья салата для меня?"


"Принести это в офис, мне следует?"


"Да".


"Прямо сейчас", - сказала женщина.


"Нет", - быстро ответил Смит. "Не сразу". Он на мгновение взглянул на часы, затем сказал: "Через семнадцать минут".


"Вы поняли, доктор Смит", - сказала она, взглянув на свои наручные часы. "Должны ли мы сделать наши часы симфонизированными? Как это делают в фильмах о шпионах?"


Смит улыбнулся своей тонкогубой гримасой. "Нет, Хильди. Мы бы все поняли неправильно. Что мы знаем о фильмах о шпионах?"


Он повернулся и продолжил идти к лифту.


Дверь в кабинет Смита всегда скрипела. Блейка Корбиша это ужасно раздражало, и одним из его первых действий было заставить ремонтника смазать петли. Когда это не заставило дверь полностью замолчать, он заменил петли.


За дверью теперь было абсолютно тихо. Без предупреждения Блейк Корбиш услышал, как голос позади него произнес: "Привет, Корбиш".


Корбиш в шоке крутанулся на стуле. Шок сменился ужасом, когда он увидел Смита.


Какое-то мгновение он не мог вымолвить ни слова. Затем он сказал: "Как... Смит… как... ?"


"Как" сейчас не так уж важно, не так ли?" Холодно сказал Смит. "Я здесь. Этого действительно должно быть более чем достаточно, чтобы ты беспокоился об этом сам по себе".


Корбиш поднялся на ноги; рука Смита потянулась к карману и вытащила автоматический пистолет 45-го калибра.


"Так, так", - сказал Корбиш. "Оружие. Я бы не заподозрил в тебе такого".


"Обычно я их не ношу", - сказал Смит. "Но это был подарок. От человека, который пытался убить меня в мотеле в Питтсбурге".


Смит махнул пистолетом в сторону Горбиша. "Сядь обратно. У тебя еще есть время. Есть некоторые вещи, которые я хочу знать".


"Ты думаешь, я тебе скажу?"


"Да, я так думаю", - сказал Смит, его глаза встретились с глазами Корбиша, слова слетали с его губ, хотя казалось, что его губы даже не шевелятся. "Это довольно интересно, но у нас здесь когда-то проводили исследование. Оно показало, что сорок восемь часов - это абсолютный предел, на который человек может выдержать пытки. Я знаю, ты будешь говорить".


Корбиш поморщился. Он знал это исследование. Смит доказал, что оно было точным. "Что вы хотите знать?"


Он ожидал, что Смит будет расспрашивать его об изменениях в процедуре, в персонале, в работе компьютеров. Вместо этого Смит спросил: "Что вы вынесли за пределы этого здания?"


"Прошу прощения?"


"Ты брал какие-нибудь бумаги домой?"


"Нет", - сказал Корбиш, отвечая правдиво.


"Хорошо. Кто еще знает, что это за место? То есть, кроме Бруна. Он забрал свою информацию с собой".


"Никто".


"Даже его дочь?" Сказал Смит. По тону его голоса было ясно, что он знал, что Корбиш лжет. Корбиш видел, как рука Смита сжалась на рукоятке пистолета.


"Я не думал о ней", - сказал Корбиш. "Она мертва".


"Ты?"


Корбиш кивнул и, взяв со стола обычную ручку, нервно покрутил ее между пальцами.


"Что ж, тогда, я полагаю, у нас есть все, что нам нужно, не так ли?" - сказал Смит.


"Как тебе удалось сбежать от Римо?" Спросил Корбиш.


"Когда я ушел от него, он проверял, кто именно должен был руководить этой организацией. К настоящему моменту, я уверен, он знает, что ты самозванец".


Корбиш ухмыльнулся. Он бросил ручку и встал. "Знаешь, не имело бы значения, что ему сказал кто-то другой. Дай мне побыть с ним пять минут, и я бы заставил его поверить, что луна сделана из сыра ".


От двери донесся другой голос.


"Единственный сыр в этом заведении - это ты". Это был голос Римо.


Смит слегка повернулся к двери, ровно настолько, чтобы увидеть Римо и Корбиша в открытом дверном проеме, и ровно настолько, чтобы Корбиш смог перегнуться через стол и выхватить пистолет из руки Смита.


"Ладно, вы двое", - крикнул он, размахивая автоматом. "Двигайтесь сюда. Закройте дверь".


Чиун закрыл дверь. Они с Римо прошли в переднюю часть комнаты. Смит неподвижно стоял сбоку от стола.


"Я уже говорил тебе однажды", - обратился Корбиш к Смиту со свирепой улыбкой на губах, "ты слишком стар для такого рода вещей. Теперь нам придется отправить тебя на пенсию. Вы все трое. С почестями, конечно."


"Просто академический вопрос", - сказал Смит. "Вы сказали мне правду? Вы ничего отсюда не брали?"


"Да, это была правда. Зачем мне что-то выносить? У меня есть все, что мне нужно, прямо здесь. Все".


Смит кивнул.


Чиун слегка отодвинулся от Римо, в то время как Римо продолжал двигаться к окну в комнате. Корбиш проследил за ними обоими глазами, сначала за одним, потом за другим.


Когда между ними оставалось пять футов, Корбиш крикнул: "Ладно, вы двое, остановитесь прямо здесь".


"Мистер мусор", - позвал Чиун.


Корбиш посмотрел на старого азиата. Как только его взгляд переместился, Смит наклонился и схватил прямую ручку со стола Корбиша. Перевернув его в руке, он взмахнул правой рукой вперед, и ручка острием вперед врезалась в правый глаз Корбиша. Смит нажимал до тех пор, пока острие и ручка не остановились.


Рот Корбиша отвисл. Ручка торчала из его правой глазницы, как какая-то отвратительно неуместная антенна у марсианского мутанта. Изо рта начал вырываться звук. Пистолет выпал из его руки и с глухим стуком упал на стол.


"Я... я..." - сказал он, затем упал вперед на стол. Когда он падал, кончик ручки ударился о промокашку на столе, и вес его падающего тела вогнал ее глубже, через глаз и в мозг.


Он на мгновение замер на краю стола, словно застыв, а затем его тело медленно соскользнуло с него и упало на пол.


"Недостаточно движений запястьями", - сказал Римо.


Смит повернулся к нему.


"Нет, - сказал Римо, - я не шучу. Когда ты делаешь что-то подобное, тебе приходится в последний момент щелкнуть запястьем. Это почти как щелкнуть кнутом. Это то, что придает дополнительный импульс ".


Смит посмотрел на Чиуна.


"Я плачу тебе за то, чтобы ты его учил?" - спросил он. Он произнес "его" так, как будто это было непристойностью.


"Он не очень хороший ученик", - сказал Чиун. "Но он совершенствуется. Например, он всегда знал, что ты не сумасшедший. Так же, как и я, - поспешно добавил он. "Мы рады, что вы вернулись, чтобы мы могли продолжить наш бизнес".


"О?" Сказал Римо. "Мы всегда знали, что он не сумасшедший? Это правда? Это правда? Покажи ему пергамент, Чиун. Покажи ему историю, которую ты написал ".


Чиун бросил злобный взгляд на Римо. "Доброму доктору это было бы неинтересно. Кроме того, это был только первый набросок; он еще требует доработки".


"Как только это будет сделано, Смитти", - сказал Римо. "Как только это будет сделано, я сделаю ксерокс и пришлю тебе копию".


"Я бы предпочел, - сказал Смит, - чтобы вы просто избавились от этого мусора". Он указал на тело Корбиша. "Возьмите это с собой, когда будете уходить. И уходите немедленно. Я думал, у вас был твердый приказ никогда сюда не приходить ".


"Ну, вообще-то..."


"На самом деле, неважно. Просто уходи", - сказал Смит.


Римо зашел за стол и взвалил Корбиша себе на плечо. Он пристроился позади Чиуна, направляясь к двери.


В дверях он остановился и повернулся к Смиту.


"Иди", - сказал Смит.


"Я не могу, - сказал Римо.


"Почему бы и нет?"


"Охранники не дают мне пройти. Я забыл свою пластиковую табличку с именем".


***********************************************


* Название: # 015: ОТДЕЛЕНИЕ ДЛЯ УБИЙСТВ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Доктор Дэниел Деммет был настоящим профессионалом. Когда он решил, что пришло время убить своего пациента, он сначала убедился, что важнейшие функции организма работают хорошо. Он проверил экран электрокардиограммы, как проверял его с тех пор, как пациента привезли на каталке в операционную клиники Роблера, одной из лучших больниц недалеко от Балтимора. Доктор Деммет сидел на табурете за головой пациента, с этого места, как современный анестезиолог, он мог наилучшим образом контролировать и защищать жизнь пациента. Хирург, работавший в нескольких футах от него, был слишком занят, переставляя тело с помощью инструментов, чтобы беспокоиться о нем. Хирург работал с аппендиксом; анестезиолог работал с пациентом.


Экран показывал нормальный синусовый ритм, четкую звуковую линию поперек экрана, которая улавливала электрические импульсы от сердца. На первой стадии проблемы волна становилась внематочной, указывая на сердечную недостаточность.


На экране смерть казалась плавной линией с небольшими холмами; жизнь была резкой и противоречивой. Доктор Деммет постоянно смотрел на линию, которая гарантировала жизнь. Идеальный. Идеальный синусовый ритм. Низкий холм, глубокая долина, высокий пик, еще одна долина, а затем схема повторяется снова. Все это за один звуковой сигнал. Жизнь.


Идеальный. Но тогда почему бы и нет? Пациент был здоров, и доктор Деммет хорошо выполнил свою работу, в лучших традициях современной сбалансированной анестезии. Прошли те времена, когда хорошие врачи вырубали пациента одной огромной дозой потенциально смертельного химического вещества с неизбежной остаточной токсичностью, которая вызывала у выздоравливающего пациента тошноту, дискомфорт, а иногда и боль.


Итак, анестезия - это симфония. Деммет сделал пациенту, здоровому сорокапятилетнему мужчине, первую инъекцию пентотола натрия, которая быстро погрузила его в сон. Вступительная записка.


Затем кислород через аппарат для анестезии, чтобы обеспечить нормальное дыхание. Внутривенно введен сукцинилхолин, который расслабил мышцы тела и освободил место для эндотрахеальной интубации, что позволило доктору Деммету лучше контролировать дыхание пациента. Затем, через аппарат для анестезии, закись азота, еще одно нервнодепрессантное средство. И, наконец, галотан. Очень осторожно с галотаном, так как это было основным анестетиком операции.


Это также было тем, что должно было убить пациента.


Доктор Деммет ввел внутривенно небольшое количество кураре, чтобы расслабить мышцы живота, что значительно облегчило хирургу операцию по удалению аппендикса. Электроды электрокардиографа были прикреплены к обеим рукам и ноге. Постоянно внутривенно вводилась 5-процентная доза декстрозы. Доктор Деммет пощупал пульс, проверил кровяное давление, прослушал сердцебиение с помощью стетоскопа, который, конечно, не был таким точным, как электрокардиограмма, но все же был хорошей резервной проверкой. Затем он приступил к убийству пациента.


Он также сделал то, что никогда не появляется в телевизионных драмах или великих романах о больницах, но что совсем не редкость в реальных операционных. У него прошел газ. Сидя на высоких табуретках в течение нескольких часов, в большом напряжении и с большой потребностью в концентрации, анестезиологи помогают сделать операционные больше похожими на туалеты, чем на кабинет Маркуса Уэлби. Это реальность. Никто никогда не комментирует, потому что все слишком заняты, чтобы заметить.


Доктор Деммет увеличил уровень галотана. Он не делал этого толчком. Все было точно. Он смотрел на экран. Нормальный синусовый ритм. Он увеличил уровень галотана. Внематочная реакция сопровождалась дрожанием. Исчезли высокие диссонирующие пики. Еще галотана, и он увидел, что внематочное выравнивание стало значительным — два маленьких звуковых сигнала. Более равномерный рисунок на ЭКГ. Обычно этот рисунок на экране привел бы в действие целый ряд экстренных мер, но потребовался анестезиолог, чтобы предупредить команду. Вместо этого доктор Деммет смотрел на экран. По-прежнему большой пенис. Пульс замедлился, кровяное давление понизилось, сердцебиение слабое и затрудненное. Пациенту больше не требовался галотан.


Через три минуты и сорок пять секунд по часам Деммета на экране появилась плавная, плавная линия вверх-вниз. Доктор Деммет расслабился. Впервые с начала операции он почувствовал твердость табурета. Он наблюдал за работой хирурга, наблюдал, как медсестра пересчитывает губки и следит за тем, чтобы все, что приносили на операционный стол, оставалось там, а не внутри пациента. Губка или зажим, оставленные внутри пациента, могут означать предъявление иска о халатности, хотя губка может и не причинить большого вреда. Настоящая работа старшей медсестры была первым шагом в профессиональной сети, который сделал для врача практически невозможным проигрыш в иске о халатности. Естественно, в счете пациента была указана стоимость услуг медсестры.


Доктор Деммет подождал еще две минуты, а затем выключил галотан, уменьшил количество закиси азота, скрестил руки на груди и стал наблюдать за мирными, ровными холмами смерти.


Когда хирург поднял глаза, Деммет покачал головой. "Мне жаль. Мы потеряли его", - сказал он.


Объявление заставило всех повернуться к экрану ЭКГ, где пищащая точка нарисовала пейзаж забвения.


Хирург сердито посмотрел на Деммета. Позже он жаловался, что доктор Деммет должен был сообщить ему, что у пациента проблемы. И Деммет сообщал хирургу, что он сделал все возможное, чтобы спасти пациента, и что, если у хирурга есть какие-либо жалобы, ему следует обратиться к мисс Хал, помощнику администратора больницы.


Теперь доктор Деммет сидел на высоком табурете, стетоскоп висел у него на шее, в ушах не было никаких посторонних предметов, и наблюдал, как хирург завершает операцию, вплоть до последнего шва. Если бы никто не оставил внутри губку, и медсестра проследила бы за этим, то операция была бы благополучно завершена, и никакое последующее вскрытие никогда не показало бы, что хирург был виноват. Когда хирург ушел, угрюмо и молча, Деммет поднялся со стула, размял мышцы и вышел, чтобы сообщить трагическую новость ближайшим родственникам. У него в клинике Роблера была репутация лучшего специалиста по сообщению новостей такого рода.


Факт больничной жизни заключается в том, что врачи инстинктивно избегают умирающих пациентов и проводят больше времени с теми, кто собирается выздоравливать. Даже сейчас по всей стране врачи только начинают изучать свое собственное отношение к умирающим, чего они инстинктивно избегали на протяжении веков, хотя остальная часть населения считает, что смерть их не смущает. Предполагается, что врачи должны быть людьми с большим состраданием, мужеством и знаниями. Но только сейчас признается, что врач часто избегает говорить пациенту, что его болезнь неизлечима, не для пользы пациента, а для себя лично.


У Деммета, в отличие от его коллег, таких проблем не было. Он сорвал маску, осмотрел свое холодное орлиное лицо на предмет появления прыщей, кончиками пальцев пригладил только что поседевшие песочно-светлые волосы, снял хирургический халат и отправился в административный офис, чтобы составить обычный отчет для такого рода операций.


"Что это было на этот раз? Сердечная недостаточность?" - спросила изящная молодая женщина с темно-рыжими волосами и холодными карими глазами. Она была Кэти Хал, помощником администратора больницы и директором по развитию больницы, еще один термин для главного сборщика средств.


"Да. Сердечная недостаточность подойдет", - сказал Деммет. "Ты знаешь, песчаный клин, проклятый песчаный клин, это катастрофа на фарватере".


"Нет, если вы используете это правильно. Если вы используете это правильно, это как скальпель. Помещает мяч именно туда, куда вы хотите, если вы используете его правильно", - сказала мисс Хал.


"Если ты сможешь играть по шесть часов в день каждый день", - раздраженно сказал Деммет.


"Ты получаешь свою игру в день, если хочешь этого".


"Нет, если я не могу запланировать эти операции, но должен проводить их в середине дня, после полудня. Утро или поздний вечер в эти дни слишком холодные для гольфа".


"Многие врачи работают двадцать четыре часа подряд, иногда даже приходят в предрассветные часы. Это не та профессия, которая способствует отдыху, Дэн".


"Если бы я хотел легкой жизни, мне не пришлось бы сейчас спускаться в комнату ожидания, чтобы сообщить вдове, как там ее, что ее муж не пережил аппендэктомию. На самом деле, из-за того, как вы все устроили, мне придется разработать программу лечения смертельной простуды ".


"Ее зовут Нэнси Боулдер. Миссис Нэнси Боулдер. Ее мужа звали Джон. Джон Боулдер. Он работал в Налоговой службе".


"Кажется, в наши дни мы получаем несколько специальных предложений от внутренних налоговых органов. Какая-то тенденция?" Спросил Деммет.


"Не твоя забота, Дэн".


"Боулдер. Джон Боулдер", - повторил Деммет. "Если я продолжу получать эти специальные предложения, я никогда не побью восемьдесят".


"Если вам не подходит "песчаный клин", попробуйте запустить мяч на грин. Вы можете использовать "тройной утюг", как тяжелую клюшку", - сказала Кэти Хал.


Деммет уставился на большую красную стрелку, нарисованную на вывеске с надписью "Цель продвижения в размере 20 миллионов долларов". Стрелка почти достигла вершины черной линии, отмечавшей прогресс.


"Но "клин" выглядит так мило, когда выезжает на зеленую полосу и останавливается".


"Вам нужна форма или оценка?"


"Я хочу и то, и другое".


"Как и все мы, Дэн. Передай вдове Боулдер свои сожаления, и я встречу тебя в клубе".


"Я бы хотел получить по три удара с каждой стороны".


"Твое препятствие и так достаточно велико".


"Я использую свой питчинговый клин, мой старый питчинговый клин. Три удара в сторону", - сказал Деммет.


"Два", - сказала Кэти Хал, улыбаясь той особенной улыбкой, которая заставляла мужчин осознавать собственное сердцебиение.


"Вы жестокий, черствый, не прощающий человек", - сказал доктор Деммет.


"Никогда не забывай об этом, Дэн", - сказала Кэти Хал.


Когда доктор Деммет сказал старшей медсестре, что хотел бы видеть миссис Нэнси Боулдер, которая была в комнате ожидания, медсестра спросила: "Еще один?"


"Вы ведете счет?" - строго спросил доктор Деммет. Медсестра нарушила профессиональные приличия, и она знала это.


"Нет, доктор. Приношу свои извинения".


"Принято", - сказал доктор Деммет.


Нэнси Боулдер была в комнате ожидания, объясняя пожилому джентльмену, что у него действительно нет причин для беспокойства, когда услышала, как медсестра зовет ее по имени. Она на мгновение извинилась перед мужчиной, который вертел в руках маленький коричневый бумажный пакет, и тихо сказала медсестре, что подойдет к ней через минуту.


"Я думаю, это важно", - сказала медсестра.


"Этот человек тоже важен", - сказала Нэнси Боулдер. "Он в агонии. Его жене удаляют матку и ..."


"Об удалении матки беспокоиться не о чем".


"Дело не в этом", - сказала Нэнси Боулдер. "Он так думает, и он в ужасе. Я просто не могу оставить его здесь. Дай мне минуту, пожалуйста".


Медсестра обреченно вздохнула, и Нэнси Боулдер вернулась к мужчине, который в своем беспокойстве едва расслышал ее слова. Но она пыталась.


"Послушай. Я знаю, что это очень важно для тебя и твоей жены. Для больницы это тоже важно. Но только потому, что это важно, не значит, что это опасно. Они проводят эти операции, потому что это безопасно ".


Мужчина тупо кивнул.


"Я не знаю, что вам сказать, сэр, но когда-нибудь вы вспомните об этом и посмеетесь", - сказала Нэнси Боулдер, одарив его широкой, обнадеживающей улыбкой. Он увидел ее улыбку и, как и многие другие, кто знал ее, не смог устоять перед ее теплотой и открытостью. Он коротко улыбнулся в ответ.


Что ж, по крайней мере, у него была короткая передышка, подумала Нэнси Боулдер. В людях есть хорошая черта, что они откликаются на тепло. Она попыталась объяснить это медсестре, но медсестра, казалось, не поняла. Она только что попросила миссис Боулдер следовать за ней, пожалуйста.


"Знаете, забавно, как сохраняются суеверия. Даже у Джона было предчувствие", - сказала Нэнси медсестре. "Ему было больно. Но когда врач сказал нам, что это аппендицит, я перестал беспокоиться. Аппендэктомия - самая простая операция в мире, не так ли?"


"Ну что ж", - сказала медсестра. "Ни одна операция не бывает по-настоящему простой".


В ее тоне было что-то такое, что заставило руки миссис Боулдер напрячься. Она пыталась сохранять спокойствие. Все, что сказала медсестра, это то, что ни одна операция не бывает простой. Вот и все.


На смуглом лице миссис Боулдер средних лет внезапно проступили морщины, обычно скрытые ее вездесущей улыбкой. Счастливые карие глаза потускнели от гложущего ужаса, а ее быстрая походка превратилась в вынужденную поступь. Она прижимала сумочку к груди, как щит. Все, что сказала медсестра, это то, что ни одна операция не бывает простой. Так почему она должна беспокоиться?


"Все получилось хорошо, не так ли?" спросила миссис Боулдер. "Я имею в виду, с Джоном все в порядке, не так ли? Скажи мне, что с ним все в порядке!"


"Доктор все объяснит", - сказала медсестра.


"Я имею в виду, с ним все в порядке. С ним все в порядке, не так ли? С Джоном все в порядке". Голос миссис Боулдер повысился, громкий и напряженный. Она схватила медсестру за руку. "Скажи мне, что с Джоном все в порядке. Скажи мне, что с ним все в порядке".


"Ваш муж не был моим пациентом".


"Было? Было?"


"Он не мой пациент. Является", - сказала медсестра и высвободила руку быстрым движением локтя.


"О, слава Богу", - сказала миссис Боулдер. "Слава милосердному Богу".


Медсестра, держась на расстоянии вытянутой руки, повела миссис Боулдер по коридору к двери из матового стекла с надписью "Анестезиология. Доктор Дэниел Деммет, шеф".


"Доктор ждет вас", - сказала медсестра, дважды постучав в дверь. Прежде чем миссис Боулдер смогла поблагодарить вас за то, что показали ей дорогу к кабинету врача, медсестра исчезла, очень быстро пройдя по коридору, как будто по срочному делу. Если бы миссис Боулдер не так сильно верила в больницы, как она, она бы поклялась, что это был побег.


Доктор Деммет услышал стук и положил свой песочный клинок в шкаф. Он стругал арахис с тускло-серого коврового покрытия от стены до стены на спинке потертого кожаного кресла. Если он мог отколоть арахис от ковра песчинкой, почему он не мог сделать это мячом для гольфа рядом с зеленым полем?


Значит, вот в чем заключалась проблема, с которой он столкнулся, когда вошла обезумевшая женщина. Он сразу понял, что медсестра проболталась. Он увидел миссис Как-там-ее-там, сжимает сумочку, костяшки пальцев побелели. Ее челюсть задрожала.


"Не могли бы вы присесть, пожалуйста?" - сказал доктор Деммет, указывая на зеленое кожаное кресло возле своего стола. Он смахнул арахис взмахом левой руки.


"Спасибо", - сказала миссис Боулдер. "Все в порядке, не так ли?"


Лицо доктора Деммета помрачнело. Он на мгновение опустил глаза, обошел стол и сел, хотя знал, что через мгновение ему снова придется встать. Он вытянул перед собой пальцы в форме собора, ногти безукоризненно белые, руки чисто вымыты, до красноты ладоней и костяшек.


Доктор Деммет скорбно уставился на руки. миссис Боулдер задрожала.


"Мы сделали для Джима все, что могли", - сказал доктор Деммет.


"Джон", - слабо поправила миссис Боулдер.


"Мы сделали для Джона все, что могли. Возникли осложнения".


"Нет", - воскликнула миссис Боулдер.


"Сердце не выдержало. Аппендэктомия прошла идеально. Идеальный. Это было сердце ".


"Нет. Не Джон. Не Джон. Нет!" - воскликнула миссис Боулдер, и затем слезы хлынули от невыносимого горя.


"Мы приняли все меры предосторожности", - сказал доктор Деммет. Он позволил первому приступу горя иссякнуть, прежде чем поднялся со своего места, обнял вдову, чтобы утешить, помог ей подняться на ноги и вышел за дверь к первой медсестре, с которой они столкнулись в коридоре, дав четкие инструкции о том, что для этой женщины должно быть сделано все, что возможно. Он заказал легкое успокоительное.


"Как ее зовут, доктор?" - спросила медсестра.


"Она отдаст это вам", - сказал доктор Деммет.


К тому времени, когда он добрался до загородного клуба "Фэйр Оукс" за пределами Балтимора, он знал, что должен сделать. Он больше не мог откладывать это. Он обманывал себя, только если думал, что может, и он был не из тех, кто поощряет самообман.


"Я должен дать этой забавной клюшке шанс", - сказал доктор Деммет the golf pro. "Я попробовал "сэнд клин", подумывал вернуться к забросу трех шайб на грин, но я должен дать вашему клубу шанс".


"Это выглядит некрасиво, доктор Деммет, но мяч определенно попадает в лунку с любого места рядом с бортиком", - сказал профессионал.


"Полагаю, да", - печально сказал доктор Деммет, и на этот раз скорбный тон был искренним.


Миссис Боулдер проснулась в три часа ночи в своей спальне, увидела, что постель ее мужа не убрана, и поняла, что он не вернется домой. Она рассказала об этом детям накануне вечером, и они плакали. Она поговорила с похоронщиками и заплатила больше, чем могла себе позволить, не особо заботясь обо всем этом и почти приветствуя наступление высоких расходов. Она рассказала об этом брату Джона, который должен был уведомить остальных членов семьи, и получила множество звонков с соболезнованиями. Но именно утром она осознала своим телом и своими чувствами, наконец поняла и начала принимать, что Джон больше не вернется домой. Именно тогда пришло горе, полное, глубокое и неутолимое.


Она хотела разделить с ним горе, как делила с ним все остальное с тех пор, как они поженились после его окончания Университета Мэриленда. Для нее было слишком много боли, чтобы переносить ее в одиночку, и она не знала, как молиться.


Итак, она начала собирать его вещи, пытаясь отделить то, чего мог хотеть ее сын, от того, чего мог хотеть брат Джона, от того, чего могла хотеть Армия спасения. В подвале она скрепила скотчем его беговые лыжи, упаковала ракетки для сквоша и удивилась, почему он так и не выбросил свои старые кроссовки для бега. Она оставила его баллоны с аквалангом в углу, потому что они были слишком тяжелыми, чтобы их поднять.


И когда она оглянулась на все эти пары кроссовок для бега трусцой, потрепанные свидетельства трех миль, которые он пробегал каждый день их брака, за исключением медового месяца, это вызвало у нее сильный шок.


"Сердце не выдержало. Ни за что. Ни за что. Ни за что".


Джон не курил, редко пил, ежедневно занимался спортом, следил за своей диетой, и никто в его семье никогда не страдал сердечными заболеваниями.


"Ни за что", - снова сказала она, и внезапно ее охватило сильное возбуждение, как будто, окончательно установив этот факт, это каким-то образом вернет его к жизни.


Она заставила себя подождать до половины десятого утра, прежде чем позвонить семейному врачу. Ответила медсестра в приемной врача, и она записалась на прием на этот день. По ее словам, ей понадобилось всего пять минут. На самом деле, ей нужно было меньше.


"Сердце Джона было в хорошем состоянии, не так ли, доктор?" спросила она, прежде чем он успел выразить свое сочувствие.


"Ну, да. Для мужчины его возраста его сердце работало хорошо. Он должным образом заботился о себе".


"Должно ли было его сердце отказать на операционном столе?"


"Ну, миссис Боулдер, операция создает невероятную нагрузку на организм".


"Это должно было провалиться?"


"В Роблере работают одни из лучших хирургических бригад в стране, миссис Боулдер. Многие высшие должностные лица страны направляются туда. Если бы у них был какой-либо способ спасти вашего мужа ..."


"Он не должен был умереть от сердечной недостаточности, не так ли, доктор? Скажите мне. Вы наш семейный врач".


"Миссис Боулдер, я отправил свою собственную дочь в клинику Роблера".


"Но Джон не должен был умереть от сердечной недостаточности в его состоянии, в его возрасте, не так ли?"


"В медицине есть много вещей, которые мы не можем объяснить", - сказал он. Но миссис Боулдер его не слушала; она уже сочиняла свое письмо в Американскую медицинскую ассоциацию и медицинские общества. Во второй половине дня она излагала свою стратегию семейному адвокату. Он был более прямолинеен, чем семейный врач.


"Экономьте свои деньги, миссис Боулдер. Единственный способ привлечь людей Роблера к ответственности за халатность - это заставить другого врача свидетельствовать против них ".


"Что ж, давайте сделаем это".


"Это прекрасная стратегия, миссис Боулдер. Но она не сработает".


"Почему нет?" спросила она резким и сердитым голосом. "Потому что, если ваш собственный семейный врач не поддержал бы вас наедине, чего вы ожидаете от какого-то беспристрастного врача в зале суда?" Врачи не дают показаний против врачей. Этого нет в клятве Гиппократа, но это единственное правило, которому врачи неукоснительно следуют ".


"Вы хотите сказать, что врачи могут убивать пациентов и это им сходит с рук?"


"Я имею в виду, что иногда они работают не очень хорошо или даже должным образом, и никто ничего не может с этим поделать".


"Я читал об одном докторе с запада, которого осудили за халатность буквально в прошлом ... в прошлом... в прошлом году, я думаю, это было".


"Совершенно верно. Вы читали об этом. Когда врача обвиняют в халатности, это новость. И я полагаю, что этот доктор был чудаком, который поднял шумиху и боролся с медицинскими обществами. Вы читали об автомобильной аварии в Финиксе, где водитель был признан виновным в неосторожном вождении и неосторожной угрозе?"


"Нет, я не думаю, что я это сделал".


"Я тоже. Это потому, что людей регулярно осуждают за неосторожное вождение. Полицейские дают показания. Для врачей полицейских не существует ".


"Но есть медицинские комиссии, законы, Американская медицинская ассоциация".


"AMA? Это все равно что просить Национальную ассоциацию производителей расследовать чрезмерную прибыль. Миссис Боулдер, я ваш друг, и я был другом Джона. И как твой друг и как хороший адвокат, которым я являюсь, я собираюсь дать тебе несколько отличных профессиональных советов. И, кстати, я собираюсь взять с тебя за это плату, так что тебе лучше меня выслушать. Возбуждать иск о халатности против клиники Роблера или доктора Деммета - пустая трата вашего времени, ваших денег и ваших эмоций. Я не позволю вам сделать это, потому что вы не можете выиграть ".


"Как насчет вскрытия?"


"Мы можем достать одного".


"Ну, разве это не докажет нашу правоту?"


"Вероятно, это докажет правоту Роблера".


"Коронеры тоже являются частью клуба? Ты это хочешь сказать?"


"Это не то, что я говорю. Это не так. Но врачи, как и все остальные, учатся должным образом прикрываться. Если они скажут, что причиной смерти была сердечная недостаточность, то именно это и выяснит коронер. Медицинская карьера стоит больше миллиона долларов. Врачи так легко не рискуют. Теперь я займусь кое-чем другим. Если вы пообещаете не продолжать в том же духе, миссис Боулдер, я забуду о счете за эту встречу. Прошу прощения. Я скорблю вместе с вами, и если бы был какой-то способ вернуть Джона, даже при самом малом шансе, или загладить вину за его смерть, я бы пошел с вами на это, несмотря ни на что. Но мы ничего не можем сделать. Мне очень жаль."


"Посмотрим", - сказала миссис Боулдер, которая больше не благодарила людей за их услуги.


На ее письма отвечали вежливо, создавая впечатление, что корреспонденты разобрались в этом вопросе. Но когда она перечитала их и тщательно проанализировала каждое предложение, она поняла, что все, что сказали власти, было о том, какой замечательной была профессия врача и насколько тщательными были врачи в своей заботе.


И там она, наконец, оставила этот вопрос. Единственный раз, когда она снова увидела имя доктора Деммета, было на спортивных страницах, когда он выиграл небольшой брутто в зимнем турнире шотландской четверки в Фэйр-Оукс.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и бушующие с Тихого океана ветры обрушивались на него со всей яростью, собранной на бескрайних просторах океана. Золотые ворота развернулись перед ним в округ Марин, ворота на северо-запад. Позади него был Сан-Франциско, а дальше на восток - остальная Америка.


Он стоял на ограждении, где еще четыреста девяносто девять человек погибли в результате самоубийств, отметивших в остальном незначительные жизни.


Мужчина был около шести футов ростом, нормального телосложения. Только очень толстые запястья указывали на то, что он мог быть чем-то большим, чем просто обычным человеком, но в запястьях не было ничего, что указывало бы на то, что он мог стоять там, едва касаясь подошвами босых ног круглых перил моста.


Во-первых, фольксвагены, пересекающие мост в предрассветной темноте, имели тенденцию смещаться, когда на них налетали встречные порывы ветра. Во-вторых, его темные брюки и темная рубашка развевались, как флаги в урагане. И, во-вторых, он стоял прямо, очень непринужденно, как будто не делал ничего более утомительного, чем созерцание смены телевизионного канала в своей гостиной.


Он почувствовал соленый тихоокеанский бриз и декабрьский холод, из-за которого окна машины были закрыты, а многие задние стекла затуманились паром.


С холодом он справлялся просто, позволяя своему телу слиться с ним воедино, как его учили. С ветром он справлялся по-другому. Дело было не в том, что его тело боролось с ветром; дело было в том, что его тело стало сильнее ветра, став частью моста, соединенное одними его мыслями с опорой, вбитой глубоко в скальную породу, окаймлявшую залив.


"Вы ждете аплодисментов?" - раздался писклявый восточный голос у него за спиной. "Или вы собираетесь отлично разыграть простое упражнение?"


"Спасибо, что отвлекли меня. Мне действительно нужно было отвлечься. Если мне что-то и было нужно, стоя в двухстах футах над открытой водой под хлещущим меня зимним ветром, так это отвлечение внимания, - сказал Римо, поворачиваясь к худощавому азиату в темно-черном кимоно, чьи пряди белых волос развевались на ветру, как шелковые нити, но который стоял на пешеходной дорожке так же надежно, как Римо на перилах.


"Если твой разум - раб любого шума, не вини шум в своем раболепии", - сказал Чиун, мастер синанджу. "Не хозяин делает раба, а раб делает тех, кто рядом с ним, хозяевами".


"Спасибо тебе за очень веселое Рождество, Папочка".


"Если твое сердце остается с праздником белого человека, тогда, возможно, мне следует встать на эту стойку вместе с тобой, чтобы ты не упал, ибо, поистине, даже Дом Синанджу не может преодолеть заветные дурные привычки".


"Ну, я не собираюсь балдеть из-за праздника свиньи".


"Это не называется Праздником свиньи", - сказал Чиун. "Это день, когда те, кто чувствует себя обязанными тому, кто дал им много мудрости, возвращают какое-нибудь маленькое подношение в знак благодарности".


"Вы не получите Барбру Стрейзанд", - сказал Римо. "Мы здесь не даем таких женщин".


"Она была бы хороша для вынашивания детей. И, видя твою убогую игру, Дому Синанджу нужен еще один мужчина".


"Она не кореянка, папочка. Она такая же белая, как и я".


"Для красоты делают исключение. Кровь синанджу должна преодолеть любые недостатки. И тогда я получил бы ученицу без усвоенных вредных привычек, высокомерия и болтливости. Даже величайшим художникам трудно лепить из затвердевшей глины ".


Римо снова повернулся к холодному ветру. Он знал, что его звук был там, но он его не слышал. Он знал, что там был холод, но он его не чувствовал. Он знал, что мост был под ним и вокруг него, но он не чувствовал этого. Он двигался по тонкой перекладине под внешним углом над темными водами, и его мысли и чувства были центром его равновесия. Он чувствовал, что мог бы бежать так несколько дней, и хотя он осознавал огни машин, движущихся на него и рядом с ним, они были не в его мире. Его мир проносился мимо них все быстрее и быстрее, и когда его мир приблизился к дальней стороне моста, он развернул его в обратном направлении, которое остановилось не из-за его ног, потому что его кости не могли выдержать такого резкого давления, а из-за самой остановки его мира. А затем он двинулся обратно к Чиуну, Мастеру синанджу.


Десять лет назад все началось так просто, с упражнений, которые причиняли боль, которую он никогда не знал, что его тело может вынести. Но потом боль стала другой, и упражнения, которые поначалу были трудными, стали легкими, пока его тело не вспомнило, что нужно делать, а разум не переключился на другие вещи.


Это было больше, чем изменение качества его навыков; это было изменение самой его нервной системы и его существа. И если бы он был честен с Чиуном, он бы признал, что большая часть его одиночества на Рождество прошла много лет назад, и теперь он в душе больше походил на потомка Синанджу, этой крошечной деревушки в Северной Корее, которая на протяжении веков производила наемных убийц для королей и императоров, чье золото поддерживало скалистую деревню, где, казалось, ничего не росло.


Римо был первым кавказцем, которого обучили секретам синанджу. Ибо, нанявшись "Наверх", Чиун согласился тренироваться, а не выступать, и Чиун однажды признался, что дал Римо нечто большее, чем то, что он называл "маленькими хитростями" кунг-фу, айкидо и тхэквандо. Он дал Римо источник всего этого — Синанджу. А наверху был свой белый убийца, который мог свободно передвигаться в белом обществе. Аккуратный.


Мир Римо вернулся к Чиуну, стоящему почти невидимым на дорожке, а затем Римо остановился, по-прежнему неподвижный, по-прежнему в идеальной гармонии с глубоко утопленными опорами моста.


"Вы можете начинать", - сказал Чиун.


"Начинать? Я закончил, Папочка".


"Ты правда? Я не смотрел. Я думал о своем доме за водами. Холодными утрами я думаю о Синанджу. Я думаю о том, какой подарок ждал бы меня, если бы я был дома. Я не знаю, как будет выглядеть подарок, и будет ли она такой же милостивой, как исполнительница песен, но важен не размер груди или бедер, а мысль. О, если бы я только был дома ".


"Я не могу подарить тебе человеческое существо, Папочка".


"Кто я такой, чтобы ожидать каких-то пустяков на память от того, кто так много получил от меня?"


"Если хочешь чего-нибудь теплого, я принесу тебе корову", - сказал Римо.


"У меня уже есть корова. Он отвечает мне взаимностью", - сказал Чиун, и Римо услышал хихиканье, означавшее, что это высказывание будет возвращаться к нему в течение нескольких дней. Вместе с кудахтаньем.


"У меня уже есть корова. Он отвечает мне взаимностью", - повторил Чиун. Римо снова побежал в "Золотые ворота" не только для того, чтобы отвлечься от звонкого смеха. На этот раз он услышал вопящие голоса, вторгающиеся в его движущийся мир.


"Это он. Остановите его. Боже мой. Он заваливается вбок. Я в это не верю. Посмотрите, как быстро он едет. Он собирается прыгнуть. Вот. Тот парень на мосту. Остановите его."


Когда он вернулся к Чиуну, тот кивнул ему в знак признания и спрыгнул с перил.


"В Персии шах отдал бы мастеру синанджу свою собственную дочь. В Риме император однажды сделал подношение в виде захваченной королевы. В великой империи Селусидов, ах, великой империи Селусидов, они действительно знали, как обращаться с мастером синанджу. В Африке Лони [*См. Разрушитель № 12, Сафари на рабах] на ваших глазах проявили должное уважение к Мастеру синанджу. Но в Америке, в Америке я получаю корову. Корова, которая отвечает мне взаимностью ".


"На ужин еще порыбачь, Папочка", - сказал Римо, имея в виду дневной ужин, до которого оставалось несколько часов, но он мог бы сменить тему.


"Если рыба не ответит мне", - сказал Чиун. "Хе, хе, хе".


Патрульная машина с мигалкой промчалась мимо них к другому концу моста Золотые Ворота.


"Я привлек там кое-какое внимание, Папочка".


"Неуклюжесть всегда завоевывает аудиторию. Истинное совершенство - это тихая, скрытая вещь".


"Еще раз спасибо тебе, Папочка, за счастливое Рождество".


Когда они вернулись в квартиру на пристани для яхт с видом на залив, которую на время отдыха сняли для них наверху, Римо обнаружил, что один из кустов во дворе перед домом был вырван с корнем и лежал посреди ковра, разбрасывая грязь по ковровому покрытию. На ветвях кустарника висели два проколотых теннисных мяча, мяч для гольфа, лопнувший от невероятного давления, и ломтик яблока. Голый желтый индикатор защиты от насекомых довершал все это.


Чиун улыбнулся. "Для тебя. За то, что ты помнишь обычаи".


"В чем дело, Папочка?"


"Я сделал это для тебя. Поскольку ты не можешь преодолеть свое прошлое, ты мог бы также насладиться частью этого"


Римо указал на загроможденный кустарник.


"Что это за штука?"


"Не надо со мной остроумничать. Это рождественская елка. Для вашего удовольствия".


"Это не рождественская елка, Папочка. Рождественская елка - это сосна, а украшения сделаны из стекла, и гирлянды цветные, и..."


"По-моему, это похоже на рождественскую елку", - сказал Чиун. "По-моему, это совсем как рождественская елка. Она зеленая. На ней что-то висит. На ней есть огоньки. Это рождественская елка. Я не вижу никакой разницы между этой елкой и теми, что продаются в магазинах, за исключением того, что я несколько улучшил форму ".


"Поверьте мне на слово. Если бы вы были американцем, вы бы увидели, что это не рождественская елка".


"Если бы я был американцем, вы все еще были бы откормленным бессмысленным болваном, стреляющим в людей из пистолетов, разбрасывающим взрывчатку туда-сюда и создающим хаос, который так типичен для вашей культуры. Это такая же хорошая рождественская елка, какой была когда-либо, даже улучшенная, чтобы убрать диссонанс с убогими конструкциями, которым вы, похоже, полны решимости поклоняться ".


Зазвонил телефон, прервав спор. Римо снял трубку. Это был Вестерн Юнион. Его тетя Милдред собиралась навестить его в 9 утра, она уже была в пути.


"Черт", - сказал Римо.


Но Чиун проигнорировал его. Как можно помочь тому, кто не смог оценить улучшенный дизайн? Как можно урезонить такого человека? Как можно научить такого человека? Если бы он хотел одну из тех грубо оформленных вопиющих непристойностей, которые продаются в магазинах, то ему пришлось бы купить ее самому. Это было все равно что дарить бриллианты утке. Утка предпочла бы кукурузные зернышки. Что ж, пусть утка сама покупает себе кукурузу. Мастер Синанджу не занимался кормлением уток.


"Только что получил код от Смитти. Нас снова прерывают. Наш период отдыха, вероятно, закончился. Чиун, ты меня слышишь?"


"Я не отвечаю на шарлатанство", - сказал Мастер Синанджу и сел в позу лотоса в молчании, которое, как знал Римо, он никогда не сможет нарушить.


"Мне очень жаль", - сказал Римо. "Спасибо тебе за елку. Это было очень любезно с твоей стороны. Еще раз спасибо тебе, Папочка".


Но ответа не последовало, и Римо пошел в спальню и лег вздремнуть, его последним словом перед тем, как задремать, было "дерьмо".


Он услышал, как открылась наружная дверь, и проснулся, как будто зазвонил будильник. Снаружи, в гостиной, о чем-то разговаривали, а затем вошел мужчина с лимонным лицом в сером костюме и белой рубашке с полосатым дартмутским галстуком зеленого цвета, неся потертый кожаный портфель. Он сел в кресло.


"Что вы сделали с Чиуном? Как вы его оскорбили?" - спросил доктор Гарольд В. Смит.


"Я не оскорблял его, и то, что происходит между нами, не твое дело, Смитти. Так в чем срочность?"


"Я хотел бы еще раз дать тебе совет, Римо, насколько ценен Чиун и насколько вам двоим действительно необходимо хорошо работать вместе".


"Смитти, ты не понимаешь, и я не думаю, что ты когда-нибудь поймешь. Итак, в чем дело?"


"Это далеко не так важно, как ваши отношения с Чиуном. Итак, как я понимаю, он преподнес вам важный подарок, который вы не только не приняли любезно, но и отказали ему в какой-то мелочи, которую он очень хотел."


"Вы видели куст с мусором в гостиной?"


"Да. Что случилось? Похоже, торнадо выбросило кустарник и какой-то хлам в окно. У вас нет услуг горничной? У вас есть деньги ".


"Это важный подарок. Итак, вы слышали о Барбре Стрейзанд?"


"Да".


"Это та мелочь, которую он хочет взамен", - сказал Римо.


"Для определенных вещей, - сухо сказал Смит, - у нас нет недостатка в деньгах. И, учитывая, насколько ограничен наш персонал в правоохранительных органах, мы могли бы выделить небольшую сумму для личных удовольствий Чиуна. Актрис иногда можно убедить оказать частную услугу. Не мисс Стрейзанд, конечно, но кто-то сопоставимый."


"Он не хочет брать ее напрокат, Смитти".


"Он хочет жениться?"


"Нет".


"Тогда чего он хочет?"


"Он хочет владеть ею".


"Невозможно", - сказал Смит.


"Хорошо. Теперь придерживайся того, что ты понимаешь, как и всего остального".


"Минутку. Вы же не собираетесь ее похищать. Я имею в виду..."


"Нет. Я не собираюсь ее похищать. Итак, за какую последнюю провинность я должен компенсировать?"


"Знаешь, ты становишься таким же непроницаемым, как Чиун, а ты никогда не был таким приятным".


"Спасибо", - сказал Римо и сел, приготовившись слушать. Прошло более десяти лет с тех пор, как он получил свое первое задание от этого немногословного человека с уксусным вкусом, и за это время, в отличие от Чиуна, он больше не мог представить, что будет работать на кого-то другого. Он попробовал это однажды [* Разрушитель № 14, Судный день], и это была катастрофа.


Будучи мастером синанджу, Чиун на протяжении веков был подготовлен к тому, чтобы работать на любого императора, который оплатит счета деревни Синанджу. Но Римо не был Мастером синанджу. Он был простым полицейским из Ньюарка, которого публично казнили, а затем он очнулся в одиночестве, чтобы начать новую жизнь. Он должен был стать орудием убийства для организации, которой не существовало, чтобы помочь защитить общественный договор, который не сработал. [* Разрушитель № 1, создал Разрушителя]


Предполагалось, что это не будет долгий срок службы. Организация была создана всего лишь на короткое, трудное время в истории страны, на тот период, когда страна не могла выжить в рамках Конституции. Организация называлась CURE. Но борьба с преступностью оказалась почти безнадежной, и теперь, десять лет спустя, секретная организация все еще функционировала, о ее деятельности знали только два человека: Смит, ее директор, и Римо, ее рука-убийца. Только эти двое и тот, кто в то время был президентом.


Римо однажды спросил Смита, что произойдет, если президент решит остаться на своем посту навсегда, используя организацию CURE для укрепления своей власти.


"Мы бы ему не позволили", - сказал Смит.


"Что произойдет, если он решит разоблачить нас? Само признание того, что мы существуем, означало бы, что Конституция не работает. Это был бы хаос ".


"Президент показался бы сумасшедшим, но поскольку нас вообще не существует, нас было бы очень легко распустить. Ты уже покойник, я бы удалился из существования, и никто больше не знает, чем мы занимаемся ". Смит сказал это, но он часто задавался вопросом сам и спросил Римо, знает ли Чиун, чем занимается КЮРЕ.


"Вы по-прежнему отправляете золото в Синанджу вовремя?" - спросил Римо.


"Да".


"Тогда Чиуну было бы все равно, чем мы занимаемся".


"Это звучит как ответ, который он бы мне дал", - пожаловался Смит.


"Я хочу сказать, что если бы я сказал ему, что это секретное агентство по защите Конституции, он бы это понял. Если бы я сказал ему, что тысячи людей работают на нас, не зная, на кого они работают, он бы это понял. Если бы я рассказал ему о компьютерах в нашей штаб-квартире в Фолкрофте и о том, как вы используете их для подкупа, вымогательства, давления и уничтожения врагов нашей Конституции, он мог бы это понять. Но есть одна вещь, которую он никогда не мог понять."


"Что это?" Смит робко спросил.


"Конституция".


Смит улыбнулся, а затем, поскольку он был дотошным человеком, лично объяснил Мастеру синанджу Конституцию Соединенных Штатов.


С тех пор Чиун был уверен в том, как работают Соединенные Штаты. Существовал листок бумаги, который представлял собой общественный договор, которому все выражали одобрение и преданность и на который никто не обращал никакого внимания. "Это как твоя Библия. Красивые песни", - сказал Чиун; Римо понял, что Чиун, не зная того, что знали другие, на самом деле знал намного, намного лучше.


Теперь Римо сидел на краю кровати и слушал последнее задание, которое, как сказал Смит, было срочным только по срокам. Что бы, черт возьми, это ни значило.


"Мы теряем несколько человек в рамках общего фокуса". Сказал Смит.


Римо щелкнул пальцами. "Конечно. Теперь я понял".


Смит одарил его взглядом типа "Я с радостью потерплю дураков".


"Вот тут-то все становится несколько сложнее. В одной из областей ответственности, контингенте Налоговой службы, мы потеряли семь человек за последние полтора года ".


"Почему бы тебе не подождать, пока не наберется пять тысяч, Смитти, и тогда у тебя будет четкая схема? Я имею в виду, зачем начинать нервничать в семь? Где, черт возьми, мы были в три?"


"Ах, вот тут-то все и становится неуловимым. Мы не уверены, что сейчас семь. Мы не уверены, что на самом деле происходит. Четыре смерти были, по всей видимости, деяниями Божьими".


"Мы можем сразиться с Богом. Никаких проблем, - сказал Римо. "Просто найди Его для меня. Чиун считает, что Бог плохо балансирует и может оставить Себя открытым, даже если Он кореец".


"Будьте добры, пожалуйста? Мы знаем, что на пятерых из семи, если их было семеро, были совершены покушения на их жизнь и что эти попытки не увенчались успехом благодаря усилиям полиции. Но один все равно умер от почечной недостаточности, двое от кровоизлияния в мозг, у одного остановка сердца ..."


"Давай, давай, ближе к делу".


"Ну, мы только что потеряли этого человека, Боулдера, который выполнял важную работу налогового управления. Сердечная недостаточность во время операции. По словам врачей, аппендэктомия прошла успешно; пациент умер. В его роду деятельности есть еще один человек, которого мы хотели бы сохранить в живых, и мы думаем, что у нас могут возникнуть проблемы с этим ".


"Конечно", - сказал Римо. "Я сделаю это. Легко. Я прослежу, чтобы у него был низкий уровень холестерина и он регулярно занимался спортом. Затем я укреплю его сердце и легкие ".


"Дело не в этом. Я просто хочу убедиться, что на него не упадет здание или его не собьет машина".


"А что произойдет, если у него случится сердечный приступ?"


"Мы не уверены в тех деяниях Бога, о которых я упоминал. Мы хотим, чтобы вы выяснили. Мы хотим, чтобы вы сохранили этому человеку жизнь. Мы хотим, чтобы вы защитили его от известных и неизвестных сил. Вы будете следить за тем, чтобы в течение определенного периода — скажем, месяца — с ним ничего не случилось. Если кто-то попытается что-то предпринять, остановите это, возможно, доведите это до источника, соберите вещи и возвращайтесь к своему отдыху. Чисто?"


"Так, как это будет. Так, как это будет ясно. Если мне станет хоть немного яснее, мне понадобится собака-поводырь, чтобы найти это ".


"Знаешь, Римо, с возрастом я понимаю тебя все меньше и меньше".


"Я как раз собирался сказать это о тебе, Смитти".


"Я не изменился с тех пор, как мне было пятнадцать, Римо".


"Я верю в это", - сказал Римо, а затем перевел взгляд на человека, которого он должен был защищать. Его звали Натан Дэвид Уилберфорс, и он жил в Скрэнтоне. Со своей матерью. Он не любил громких звуков.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Было три веских причины, по которым агентам казначейства следовало немедленно покинуть дом Уилберфорсов. Миссис Уилберфорс сказала, что внесет в них полную ясность, если агенты сядут — нет, не на диван, разве они не видят, что на нем пылезащитный чехол, нет, не на раскладушку, это для компании — ну, тогда, если они должны, встаньте.


"Вы пришли в мой дом, принося грязь с улиц, кладя свои шляпы туда, куда они падают, и используя мерзкие и непристойные выражения в присутствии Натана Дэвида. Вы подчеркивали, что Натану Дэвиду угрожает опасность, и вы защищали его. Но кто защитит Натана Дэвида от грязи, неопрятности и непристойностей? Конечно, не вы трое, - сказала миссис Уилберфорс в праведном негодовании, ее массивные груды вздымались под развевающимся коричневым платьем из букле, как неприступные укрепления. Ее рост составлял шесть футов один дюйм, и весила она, по лучшим предположениям агентов, добрых двести сорок фунтов. То, что она не играла в защите за "Питтсбург Стилерз", сказал один из агентов вне пределов ее слышимости, заключалось в том, что ей, вероятно, не нравился беспорядок в раздевалках.


"Мэм, ваш сын - заместитель директора Налогового управления. Он очень важный человек, и у нас есть основания полагать, что его жизни может угрожать опасность".


"Я знаю, что он в опасности. От сброда".


"В прошлом месяце мы обнаружили, что кто-то ремонтировал переднюю часть машины помощника директора Уилберфорса. Он не устанавливал новый глушитель, мэм, если можно быть откровенным. Он ремонтировал тормоза".


"Вы не знаете, что он устанавливал. Вы его не поймали".


"Мы остановили его, мэм".


"Молодец. С этого момента Натан Дэвид будет ездить на автобусах. Сделает ли это тебя счастливым?"


"Не совсем, мэм. Мы просто хотим быть уверены. У нас есть приказ действовать как своего рода ширма для помощника директора Уилберфорса. Он работает над очень, очень деликатными проектами, и мы были бы признательны вам за сотрудничество. Это для его же блага ".


"Я буду решать, что хорошо для Натана Дэвида".


"У нас есть приказ, мэм".


Но когда агенты связались с офисом в тот день, они обнаружили, что их приказы были изменены, и они предположили, что миссис Уилберфорс, проживающая по Вандалия-авеню, 832, имела какую-то форму влияния. Их немедленно изъяли из дела.


"Не спрашивайте меня", - сказал их начальник. "Изменение пришло сверху. Я не могу этого объяснить".


Когда трое агентов попрощались с помощником директора Уилберфорсом в его кабинете, Уилберфорс проводил собеседование с новым сотрудником, худощавым мужчиной с высокими скулами и очень толстыми запястьями.


"Мы просто зашли попрощаться и пожелать вам удачи, мистер Уилберфорс".


"О, спасибо. Большое вам спасибо", - сказал Уилберфорс. "Спасибо. Я бы пожал вам руку, но вы уже у двери".


"Вы так и не пожали друг другу руки, мистер Уилберфорс", - сказал агент, который выступал в качестве представителя.


"Ну, зачем начинать сейчас?" - сказал Уилберфорс и нервно улыбнулся. Он был аккуратным, полноватым мужчиной лет сорока пяти, и его стол был до боли аккуратным, как будто бумаги были разложены там вместе с геодезическими инструментами.


Когда агенты ушли, Римо положил ноги на стол.


"Сэр. Э-э, сэр. Это мой стол", - сказал Уилберфорс.


"Хорошо. Я просто посижу здесь и не буду тебе мешать".


"Я считаю, что если ты собираешься работать на меня, мы должны, по крайней мере, прийти к какому-то взаимопониманию. Я люблю, чтобы все было аккуратно".


Римо посмотрел на свои ботинки. Они были начищены. Он озадаченно посмотрел на Уилберфорса.


"Мой стол. Твои ноги на моем столе".


"Верно", - сказал Римо.


"Не могли бы вы их снять?"


"Э-э, да", - тихо сказал Римо.


"Не могли бы вы, пожалуйста, снять их?"


"Нет", - сказал Римо.


"Что ж, тогда я настаиваю, чтобы вы их сняли. Я могу прибегнуть к грубым действиям, мистер Римо. И для вашей карьеры в правительстве будет очень мало пользы, если я буду вынужден прибегнуть к крайним мерам".


Римо пожал плечами, и его ноги приподнялись на четверть дюйма над столом, хотя он продолжал сидеть перед ним. Уилберфорс был уверен, что этому новому сотруднику придется опустить ноги на пол. Даже танцовщица не смогла бы держать их так поднятыми больше минуты или двух. Но когда собеседование шло ко второму часу, ноги не опускались, и новый сотрудник казался расслабленным. Ступни оставались там, в четверти дюйма над столом, как будто они были прибиты гвоздями в пространстве.


У нового сотрудника была особая функция. Он был специалистом по изучению времени. Его работой было выяснить, почему подразделение мистера Уилберфорса работало так хорошо, а затем предоставить эту информацию другим. Ему пришлось бы держаться довольно близко к мистеру Уилберфорсу, чтобы видеть, как он распределяет свое время и отдых, даже часы, в которые он спал.


Уилберфорс спросил о прошлом мистера Римо в изучении времени, но получил расплывчатые ответы. Он спросил о подготовке мистера Римо, но получил расплывчатые ответы. Он хотел позвонить своему директору и подать жалобу на наглость на работе, но, казалось, он никогда не мог освободиться от этого человека достаточно надолго, чтобы сделать частный телефонный звонок.


Как обычно, Уилберфорс работал допоздна, так что, когда он уходил, в офисе снаружи было темно. В коридоре на восьмом этаже федерального здания было темно. Черный. В коридоре пахло свежим дезинфицирующим средством после недавней вечерней уборки.


"Лифт там, внизу, налево", - сказал Уилберфорс.


"Обычно в коридоре горит свет, не так ли?" - спросил специалист по изучению времени.


"Да. Не нервничай. Просто держись за мой хан… держись поближе к стене и следуй за моим голосом".


"Почему бы вам не следовать за мной?" - сказал Римо.


"Но вы не можете видеть лифт".


"Не волнуйся. Я вижу больше, чем ты".


Именно тогда Уилберфорс понял, что не слышит дыхания нового сотрудника. Он знал, что это странно, потому что он так хорошо слышал свое собственное. Он даже не слышал шагов сотрудника по мраморному полу, но его собственные шаги звучали как винтовочные выстрелы в тихом коридоре. Казалось, что сотрудник исчез в темноте.


Уилберфорс направился к лифту, и когда он перешел на другую сторону коридора, чтобы нащупать кнопку вызова лифта, он услышал быстрые шаги. Возможно, двое или трое мужчин были поблизости, а затем он услышал звук, похожий на прокалывание бумажных пакетов, бульканье в горле и быстрый полет птиц. Прямо у его головы.


Затем в коридоре зажегся свет. Уилберфорс ахнул и почувствовал, как у него закружилась голова. Его новый сотрудник стоял рядом с ним, держа его за руку, чтобы он не упал в обморок. Уилберфорс видел это.


Дверь лифта была открыта. И там не было лифта. Он стоял перед открытой шахтой. Перед ним было восемь этажей пустоты.


"Боже мой. Кто-то мог упасть внутрь. Какая беспечность. Какая беспечность", - ахнул Уилберфорс.


"Кто-то сделал", - сказал его новый сотрудник и придержал его, пока он перегибался через край, чтобы посмотреть.


Внизу, в темноте, Уилберфорс разглядел изломанное тело, насаженное на пружины, и, возможно, еще два других. Он мог видеть только руки и ноги далеко внизу, а затем он увидел, как что-то плывет вниз к телам. Это был его поздний полдник.


Римо помог Уилберфорсу подняться по лестнице, и они прошли восемь пролетов. На каждой площадке Уилберфорс приходил в себя от ужаса. На первом этаже он жаловался на отсутствие надлежащего технического обслуживания в федеральных зданиях. Его разум сделал то, о чем, как слышал Римо, говорил Чиун, делают неподготовленные умы. Столкнувшись с неприемлемым фактом, оно изменило бы его, чтобы сделать приемлемым, или проигнорировало бы его.


Стоя на Скрэнтон-стрит под падающий пенсильванский снег, который на последних двадцати футах спуска из белого превратился в серый, Римо увидел, что Уилберфорс превратил покушение на убийство в проблему уборщиков.


"Утром мне придется отправить записку управляющему зданием", - сказал Уилберфорс, застегивая свое серо-оранжевое зимнее пальто, которое, как знал Римо, предназначалось для продажи в секонд-хенде на Скид-Роу, но которое он никогда раньше не видел новым.


На Римо были серые брюки, светло-голубая рубашка и серо-голубой блейзер, который развевался на ветру.


"Где ваше пальто?" - спросил Уилберфорс.


"У меня его нет", - сказал Римо.


"Ты можешь себе это позволить, не так ли?"


"Да. Мне он не нужен".


"Это невозможно. На улице холодно".


"Откуда ты знаешь, что там холодно?"


"Температура подсказывает мне", - сказал Уилберфорс.


"Ну, поговори с ним в ответ. Скажи ему, что это неправильно".


"Вы не можете так поступать с температурой. Это часть природы".


"Кем ты себя возомнил? Ты часть природы".


"Я Натан Дэвид Уилберфорс, и я всегда застегнут на все пуговицы", - сказал Уилберфорс. "Я вижу, что твоя мать не обучила тебя должным образом".


"Я никогда не знал свою мать. Я вырос в сиротском приюте", - сказал Римо.


"Мне жаль", - сказал Уилберфорс. "Я не могу представить, на что была бы похожа жизнь без матери".


"Довольно неплохо", - сказал Римо.


"Это ужасно говорить", - сказал Уилберфорс. "Я не знаю, что бы я делал без своей матери".


"Ты мог бы неплохо справиться, Уилберфорс".


"Ты ужасный человек", - сказал Уилберфорс.


"Если ты будешь работать над этим, ты тоже можешь стать одним из них", - сказал Римо. "То есть человеком".


"Твоя работа на сегодня закончена или ты собираешься рассказать о моей домашней жизни сегодня вечером?"


"Сегодняшний вечер не так важен, но я мог бы также взглянуть - посмотреть".


"Ты не ведешь записей".


"В своей голове", - сказал Римо. "Я делаю заметки в своей голове".


Римо знал, что эта ночь не будет опасной для Уилберфорса. Вероятно, это была бы одна из самых безопасных ночей для него. В западном мире, как учил его Чиун, были только одиночные атаки, никогда многоуровневые с линейной периодичностью. Чиун объяснял это на самых ранних тренировках, используя лакированные деревянные шарики размером с виноградину и большой деревянный шар размером и цветом с грейпфрут.


"На Западе убийство - это один мяч", - сказал Чиун, держа в своих костлявых руках маленький черный мячик. Мяч, казалось, поднимался до кончиков его ногтей, как на веревочке.


"Философия, стоящая за этим, должна исходить из ума бизнесмена, поскольку на самом деле она не рассчитана на эффективность. Она рассчитана на использование как можно меньшего количества энергии. Смотрите ".


Чиун указал на большой желтый шар на столе. "Это цель. Когда он оказывается на полу, задача выполнена. Ибо это и есть убийство: задача".


"Называй это тем, что есть на самом деле", - сказал Римо. "Убийство. Убийство. Скажи это, если собираешься это сказать. Не устраивай мне этих смешных разговоров о задании".


Чиун терпеливо кивнул. Только годы спустя, после того как Римо достиг мастерства и мудрости, которые превратили его в другое существо, Чиун стал критиковать его и называть бледным куском свиного уха. На ранних тренировках Чиун казался терпеливым.


"Будь внимателен", - сказал Чиун. "Это западная техника".


Чиун бросил маленький черный шарик в большой желтый шарик. Удар пришелся немного не по центру, и большой шарик слегка переместился к краю стола. Руки Чиуна легли на колени его золотистого кимоно, и он преувеличенно внимательно наблюдал за большим мячом. Затем, с таким же преувеличением, он, казалось, задумался, а затем подбросил еще один черный шар. Он промахнулся. Он уставился на большой желтый шар, казалось, долго и упорно думал, затем бросил еще один маленький черный шар. Этот мяч попал точно в центр большего шара и перекинул его через край стола на пол. Мяч поменьше, бешено вращаясь с английским, почти как сумасшедший покатился по столу, но затем остановился прямо перед рукой Чиуна.


"Западная техника", - сказал Чиун. "Теперь техника синанджу. Принеси мне желтый шар".


Римо поднял большой мяч, сгибаясь от боли, чтобы дотянуться до него — он был на ранней стадии своей физической подготовки — и положил его обратно на стол.


Чиун поклонился, улыбнулся, полез в карман и достал пригоршню маленьких черных шариков. Он взял по нескольку в каждую руку, а затем развел обеими руками в разные стороны перед столом, и затем, бум, бум, бум, бум, шары вылетели из его пальцев, как из двух ракетных установок, и один за другим попали в центр большого желтого шара, без паузы, и сразу же оттолкнули его от края стола.


Чиун снова положил свои теперь уже пустые руки на колени.


"Теперь ты понимаешь? Западный способ убийства предусматривает моменты перестройки, безопасные периоды, осознание опасности — все то, чего ты не желаешь для намеченной цели".


"Как ты это сделал с шариками? Вот так выбил их из своих рук? Как маленькие пули, а твои пальцы, казалось, даже не двигались".


"Ты хочешь быть жонглером или наемным убийцей?"


"А тот мяч, который вернулся к тебе? У тебя было обратное вращение или что?" Спросил Римо.


"Я хочу, чтобы вы поняли не мяч, а метод. Когда-нибудь вы, возможно, научитесь".


"Как ты думаешь, если бы я отрастил ногти подлиннее, я смог бы сделать это с этими яйцами?" спросил Римо.


Чиун вздохнул.


Римо продолжал что-то лепетать. "Если я собираюсь на кого-то напасть, а я не уверен, что когда-нибудь это сделаю, я собираюсь использовать самое большое оружие, какое только смогу достать. Теперь покажи мне, как ты делаешь эту штуку с яйцами. Это с твоим запястьем?" - Спросил Римо. Это было позже, когда он начал понимать тренировки Чиуна и когда его тело превратилось в инструмент другого рода, и однажды он обнаружил, что может делать с яйцами именно то, что делал Чиун. Это произошло не из-за обмана, а из-за знания и ощущения сути шаров. И Римо никогда не забывал урок Чиуна о западных и восточных методах убийства.


Теперь, когда Римо и Уилберфорс подошли к "Фольксвагену" Уилберфорса 1957 года выпуска, Римо мало беспокоился о предстоящем вечере. У Уилберфорса могло быть даже два дня, но в данный момент он был в безопасности настолько, насколько мог когда-либо быть. Попытки убийства на Западе происходили одна за другой.


Уилберфорс открыл капот над задним двигателем.


"Если вы помните тех троих мужчин, которые приходили сегодня утром, они были телохранителями и всегда проверяли заднюю часть моей машины. Я действительно не знаю, на что обращать внимание. Возможно, вы знаете".


"Да, хочу", - сказал Римо, садясь на переднее сиденье машины.


Уилберфорс оставил двигатель открытым, открыл водительскую дверь и просунул голову на переднее сиденье.


"Ну, тогда взгляни. Выходи и посмотри".


"Я знаю, не глядя. Чего бы там ни искали эти телохранители, там его нет".


"Откуда ты это знаешь?"


"Помните людей на дне шахты лифта?"


"Не напоминай мне об этом".


"Ну, их глаза не были раскосыми".


"Что это значит?"


"Это означает, что ваш двигатель сейчас в такой же безопасности, как и всегда. Давай, закрой багажник и давай посмотрим на твой дом".


По дороге к дому Уилберфорсов, семикомнатному белому дому в колониальном стиле с зелеными ставнями и крошечной лужайкой, которую теперь занимала полоска серого снега из Скрэнтона, Уилберфорс захотел узнать у своего нового сотрудника, что он имел в виду под взглядами мужчин и как он сел в машину, когда дверь была заперта.


"Замок не работает", - сказал Римо. И это было немного честно, потому что замок больше не работал, теперь, когда Римо его сломал.


"Теперь о глазах?"


"Это связано с множественными атаками в отличие от единичных, которые дают время защитной реакции. Мужчины были западными и, следовательно, единичными".


"Понятно. Это все объясняет", - сказал Уилберфорс. Он провел восемнадцать лет, работая на правительство, и стал экспертом в том, чтобы делать вид, что все понимает.


Миссис Уилберфорс бросила один взгляд на спутника своего сына, стоявшего там на снегу без пальто, и спросила Натана Дэвида, где он встретил этого человека.


"Что-то вроде служащего, мамочка. Он изучает мой отдел, пытаясь определить, почему мы все делаем так хорошо".


"Он все делает хорошо", - сказала миссис Уилберфорс, глядя сверху вниз на Римо, - "потому что он был хорошо воспитан. Если бы все были хорошо воспитаны, эта страна работала бы хорошо".


"Могу я войти?" - спросил Римо, обходя массивного человека перед ним.


"Вы там", - рявкнула миссис Уилберфорс. "У вас не было разрешения на вход. Вернитесь к дверному проему".


Римо осмотрел гостиную, чрезмерно аккуратное пространство с мягкой мебелью, старыми неношеными коврами, уродливыми керамическими лампами и безделушками.


"Я сказал, убирайся из моего дома, пока не получишь разрешения. Ты там, ты меня не слушаешь".


Столовая представляла собой еще одну гротескную коллекцию мебели раннего американского периода, хорошо сохранившуюся.


"Или вы убираетесь из этого дома через одну минуту, или я вызываю власти. Власти, молодой человек. Власти".


На кухне была газовая плита, один холодильник 1940-х годов и еще какие-то безделушки. На ужин готовилось что-то мясное. Римо услышал за спиной галопирующие шаги миссис Уилберфорс. Он шагнул налево, человеческая масса последовала его шагу, и он спокойно вышел из кухни к лестнице. В комнате миссис Уилберфорс царил еще один беспорядок; кровать была односпальной. Комната ее сына выглядела как юридическая контора на Уолл-стрит с кроватью на дубовом столбе. Там была комната для гостей, уютная, как темница, и две ванные комнаты.


Римо обогнул миссис Уилберфорс, поднимавшуюся по ступенькам, перепрыгнув через перила на середине лестницы. Рядом была дверь в подвал. В подвале он точно определил, где произойдет следующее нападение. Масляная горелка.


По словам Смита, ранее была предпринята попытка отключить тормоза Уилберфорса. Сегодня вечером лифт вышел из строя. Схема имитируемых аварий, вероятно, продолжится по крайней мере еще один раз. И деревянный дом с масляной горелкой был бы просто великолепен. Ночь была бы идеальной. Пожар начинается в подвале, отрезая выход с нижнего этажа. Уилберфорсес спит наверху. Мило, подумал Римо. Для людей, которые работали с гаджетами.


Другого покушения этим вечером не будет; мужчины были с Запада. Он знал, что они с Запада, еще до того, как услышал их в коридоре. Он чувствовал их запах. Один из них, как он увидел позже, заглядывая в шахту, был черным, но вопреки распространенному на Западе мнению, запахи черного и белого были идентичны. От людей пахло тем, что они ели, а нападавшие были тремя заядлыми мясоедами. От них разило мясом. Говядина, говядина и еще раз говядина. Иногда Римо хотелось съесть гамбургер, вспоминая его восхитительный мясной вкус и думая о луке и томатном кетчупе, и о том, как хорошо было бы съесть его снова. Но теперь, когда он приблизился к запаху, он почувствовал отвращение. Он учуял этот запах в темном коридоре и забрал троих мужчин, используя одного в качестве бампера, чтобы направить двух других в шахту, открытость которой Римо слышал. Он прикончил того, кого использовал в качестве бампера, простым ударом по голове. Если бы он просто бросил его еще живым в шахту, один из двух других мог бы смягчить его падение.


Конечно, он должен был спасти одного. Но на Уилберфорса было бы совершено еще одно покушение, и в коридоре федерального здания Уилберфорс стал бы помехой и мог бы просто сам упасть в открытую шахту. Римо дождется следующего покушения, проследит за ним до его источника, выяснит, что к чему, доложит Смиту и вернется к своему периоду отдыха, а Уилберфорс ничего не узнает, кроме того, что его освободят от специалиста по изучению времени, который ему изначально не нужен.


"Ты там, внизу. Если ты не выйдешь через пять секунд, я позвоню в полицию. Ты меня слышишь?" Это была миссис Уилберфорс.


Ладно, это был бойлер. Завтра вечером или послезавтра. Не сегодня. Римо скользнул по ступенькам подвала под вытянутой рукой миссис Уилберфорс. Проходя мимо нее, он слегка похлопал массивную, затянутую в корсет задницу и услышал вопль ужаса, как будто выпотрошил кого-то.


"Аааррргххх", - завопила миссис Уилберфорс. Натан Дэвид спрятался за диваном. Это сделала поглаживание Римо? Он обошел большие размахивающие руки, чтобы получше рассмотреть зад миссис Уилберфорс. Он казался в прекрасном состоянии. Даже нитки не были разорваны. И он точно знал, что это было просто похлопывание.


Римо обошел вокруг, нанеся удар коленом, и, чтобы убедиться в том, что он услышал, он еще раз похлопал по заднице.


"Ааааааааа. Животное. Свинья. Животное. Изнасилование!" - завопила миссис Уилберфорс.


"Счастливого Рождества", - сказал Римо и, сделав левый хук, влажно поцеловал миссис Уилберфорс в щеку.


"Спокойной ночи, Натан Дэвид", - сказал Римо. Он покинул дом Уилберфорсов в хорошем настроении.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


"Я не люблю огонь", - сказал Энтони Стейс, также известный как Ансельмо Стейсио и многим людям, которые никогда его не встречали и не знали ни одного из его имен, как "мистер Биг".


В Скрэнтоне мистер Стейс был президентом Stace Realty, директором Первого национального сельскохозяйственного банка и трастовой компании, председателем Объединенных благотворительных организаций и человеком, который проверял, начинаете ли вы сбор средств для своей церкви или клуба. Мистер Стейс редко говорил "нет".


На другом уровне Скрэнтона Ансельмо Стасио жестко и упорядоченно контролировал цифры, азартные игры в спорте, грузоперевозки, несколько профсоюзов и значительную долю тех видов займов, погашение которых составляло семь долларов за пять в неделю, а залогом было ваше тело — его здоровье и благополучие.


Те немногие, кто знал обе его роли, говорили, что Стасио принес обществу больше пользы, чем Стейс. Стасио держал белый порошок подальше от Скрэнтона и его окрестностей. Героин, по его словам, имел тенденцию создавать беспорядок, а в беспорядке люди часто хотели радикальных перемен. Поскольку дела шли очень прибыльно и так, как шли, и Энтони Стейс, и Ансельмо Стасио хотели очень незначительных перемен. Особенно с тех пор, как у них сложились блестящие финансовые отношения.


Будучи директором Первого Агги, Стейс имел доступ к крупным суммам капитала. Будучи доном Ансельмо, Стейсио имел доступ к высокодоходным инвестициям. По ставке семь к пяти в неделю Стасио мог использовать деньги Стейси в виде займов, доходность которых намного превышала доходность Xerox и Polaroid. Первый Агги был воронкой ростовщиков и временами размещал в банках половину внебиржевых кредитов штата. У первого Агги было больше денег "на улице" в этом районе, чем у Совета Федеральной резервной системы.


Это были прекрасные рабочие отношения для одного человека с двумя именами, пока ничтожный помощник директора Налоговой службы не начал собирать данные. И что было хуже, этот ничтожный помощник режиссера, Натан Дэвид Уилберфорс, был неразумным человеком.


Когда на счете Уилберфорса оказалось, что его сбережения составляют 125 000 долларов, что на 123 547 долларов больше, чем неделей ранее, он довел это до сведения Первого Агги, как заказным письмом, так и лично. Старший вице-президент был шокирован тем, что могла произойти такая ошибка. Президент был шокирован тем, что могла произойти такая ошибка. Это была настолько шокирующая ошибка, что член совета директоров, сам Энтони Стейс, лично посетил дом Уилберфорса, чтобы выразить свою озабоченность.


Он отдал дань уважения прекрасному дому Уилберфорсов и его прекрасному убранству, а миссис Уилберфорс посетовала на то, что вокруг осталось так мало джентльменов, подобных мистеру Стейсу. Мистер Стейс спросил Натана Дэвида Уилберфорса, когда тот впервые понял, что произошла ошибка.


"Когда я внесла депозит в размере 23 долларов по почте, а книга получила обратно 125 000 долларов. Ну, я сказала вашей кассирше, миссис В. Хансен, что, должно быть, произошла какая-то ошибка. Она не была грубой, но в ее голосе чувствовалась нотка угрюмости, безошибочно узнаваемая интонация угрюмости ".


"Мы должны разобраться с этим", - сказал Стейс, бережно кладя свою серую шляпу на колени. Он был достойным мужчиной с седеющими волосами и честными чертами лица. Его карие глаза излучали теплоту и доверие. Его темно-серый костюм был скроен скорее для опрятности, чем для стиля.


Он сказал, что проследит, чтобы миссис В. Хансен была поставлена в известность о его обеспокоенности возможной грубостью по отношению к уважаемому клиенту. И тогда мистеру Энтони Стейсу пришла в голову замечательная идея. Он знал, откуда могли взяться деньги. Возможно, это вовсе не было ошибкой.


"Иногда, мистер Уилберфорс, люди настолько благодарны за оказанную услугу, что делают тайные пожертвования на банковский счет человека. Вы делали какие-либо услуги людям в последнее время?"


Уилберфорс крепко задумался. "Я действительно повысил секретаршу на два класса вместо одного, но она была потрясающим работником. Это было частью новой программы повышения квалификации. Но я не думаю, что она дала бы мне 123 547 долларов в знак благодарности. Прирост составил 900 долларов в год, и при таких темпах на его восполнение ушло бы больше столетия, а если учесть проценты, то они никогда не были бы восполнены. На самом деле, это привело бы к отставанию в размере около 4000 долларов в год ".


"Значит, вы работаете на правительство, мистер Уилберфорс", - сказал Энтони Стейс, который чертовски хорошо знал, где работает мистер Уилберфорс.


"Налоговая служба".


"Помощник директора", - сказала миссис Уилберфорс.


"Возможно, на своей работе вы оказали кому-то услугу, за которую он хочет отплатить".


"Невозможно", - сказал Уилберфорс.


"Возможно, это плата за будущие услуги".


"Опять невозможно. Это было бы подкупом".


"Конечно", - сказал Стейс. "Я действительно считаю, что это противозаконно".


"Возможно, мне даже не следует говорить вам об этом, но в вашем банке есть люди, которые прямо сейчас находятся под следствием", - сказал Уилберфорс. "Возможно, это исходило от одного из них".


"Расследование? Какого рода расследование?" - спросил Стейс, нахмурив брови в глубокой озабоченности.


"О, я не могу раскрыть это. Я просто подумал, что вас следует поставить в известность о том, как мог произойти этот особо крупный депозит".


"Я рад, что вы сказали мне. Наша репутация - наш главный актив".


"Не волнуйся. Здесь нет ничего, что могло бы обвинить весь ваш банк. Просто несколько гнилых яблок в бочке. Но больше я ничего не могу тебе сказать".


"Конечно, я бы и не ожидала от вас этого", - сказала Стейс, которая похвалила миссис Уилберфорс за честность ее сына. По его словам, это был тот тип честности, которого они всегда искали в Первом национальном сельскохозяйственном банке и трастовой компании, особенно в вице-президентах, и скоро там будет вакансия, но, конечно, мистер Уилберфорс не мог рассматривать такую вещь. Конечно, Уилберфорс сказал, что не мог.


Четыре часа спустя Бонифацио Палумбо и Сальваторе Мессина регулировали тормоза Фольксвагена 1957 года выпуска, чтобы тот не тормозил. Им помешали трое вооруженных людей, размахивавших пистолетами и значками. Палумбо и Мессина сбежали, сообщив человеку, который их нанял, что они не смогли закончить работу. Он, в свою очередь, сообщил кому-то еще, кто сообщил кому-то еще, и этот кто-то еще, наконец, рассказал Стейсу.


После недельного обсуждения еще один приказ просочился сквозь защитные слои империи Стейси. Операция заняла семь дней на планирование, три дня на подготовку и 3,9 секунды на провал, считая время в шахте лифта для Мо Клейна, Джонни (Свиньи) Пигеллино и Вилли (Милого Вилли) Уильямс. Стейс, естественно, не присутствовал на их похоронах. Он даже не знал этих мужчин.


Итак, в очень холодный день Энтони Стейс надел шляпу Ансельмо Стейсио и рассказал о проблеме близкому другу в Нью-Йорке.


"Я не люблю пожары", - сказал Стейсио. "Мне никогда не нравились пожары. Они неконтролируемы. Они наносят ущерб собственности". Он находился в гостиной старого друга, который также был человеком с хорошей репутацией и большим влиянием. Он был пожилым мужчиной и на нем были тонкий серый свитер и белая рубашка, застегнутая до шеи. Его жена принесла ему маленькие чашечки чая, а для Стасио - рюмку анисовой водки, которую он потягивал маленькими глотками, спрашивая совета у этого человека.


Дом выглядел почти так же, как любой другой из коричневого камня на Истерн-Паркуэй в Бруклине. Единственное отличие состояло в том, что вместо Фельдмана или Московица владельца звали Скубиши. Пьетро Скубичи, хороший сосед и разумный человек.


"Ты не любишь пожары, я не люблю пожары", - сказал Скубичи. "Ты не любишь кровь; я не люблю кровь. Я даже не люблю грубых слов, и я уверен, что вы тоже. Но жизнь - штука непростая, и у человека не всегда есть выбор относительно комфорта, с которым он будет зарабатывать на жизнь. Если бы у меня был выбор, я бы даже не был Пьетро Скубичи. Я был бы Нельсоном Рокфеллером, и если бы я был Рокфеллером, я бы не занимался политикой, а сидел бы на солнечном острове и наблюдал за пролетающими птицами ".


"Я бы реструктурировал банк "Чейз Манхэттен", - сказал Стейсио, улыбаясь.


"Но мы не Рокфеллеры. Поэтому есть вещи, которые мы должны делать, которые нам не нравятся. Даже Рокфеллеры должны делать то, что им не нравится".


"Я слышал, что может быть другой способ", - сказал Стасио.


"Всегда есть другие способы", - сказал Скубичи.


"Как вы знаете, дон Пьетро, и это не отражается на вас, у меня тихие владения, и потребность в крови меньше, чем в вашем районе".


"Ты ведешь хороший бизнес, Ансельмо".


"Спасибо", - сказал Стасио. "Поэтому я не совсем осведомлен о том, какие могут быть новейшие методы".


"После появления пистолета, какие появились новые методы? Правда? Ничего нового за сто лет".


"Я слышал о новом способе, дон Пьетро. Способе, при котором все выглядит очень естественно, как досадная случайность".


Дон Пьетро наклонился вперед. Он прошептал. "Ты говоришь о больнице?"


"Это то, что это такое?"


Дон Пьетро медленно опустил голову и кивнул. "Слишком много денег. Слишком дорого. Пожар. Возьми огонь. Сколько это будет стоить, если сгорит целый квартал? Ты бизнесмен. Сколько это будет стоить? Кроме того, персонал больницы, они сжимают твои гальоны. Сильно."


"При всем моем уважении, дон Пьетро, я хотел бы изучить возможности этой больницы. Возможно, это очень изящный способ решить мою проблему".


Стасио выслушал, с кем он должен встретиться, как он должен подойти к этому человеку, и последовал еще одному осторожному совету, прежде чем покинуть дом Скубичи. Из аэропорта Кеннеди он сделал междугородний звонок в клинику Роблера, недалеко от Балтимора.


"Это Энтони Стейс. Я президент Stace Realty и директор Первого национального сельскохозяйственного банка и трастовой компании Скрэнтона. Я хотел бы поговорить с вашим помощником администратора, мисс Кэтлин Хал."


"Она сейчас занята. Может ли она перезвонить вам, сэр?"


"Я сейчас лечу рейсом в Балтимор", - сказал Стейс. "Надеюсь, она сможет меня принять. Я хотел бы обсудить значительный вклад. Значительный".


"Я передам мисс Хал сообщение, сэр. Мисс Хал ожидает вас?"


"Нет".


"Вам придется записаться на прием".


"Но это значительный вклад".


"Мы ценим это, сэр, но мисс Хал - занятой человек".


"Когда я могу записаться на прием?"


"Сейчас середина декабря. Возможно, конец января".


"Вы имеете в виду, что я должен встать в очередь, чтобы сделать взнос? Я глава Объединенных благотворительных организаций и никогда не слышал ни о чем подобном".


"Прошу прощения, сэр. Я всего лишь секретарь мисс Хал".


"Ну, если бы я прилетел сегодня, было бы возможно, чтобы она увидела меня всего на несколько минут?" сердито сказал Стейс.


"Возможно. Я не могу этого гарантировать, сэр. Как пишется ваше имя?"


"Стейс. S означает "шипящий", T - "свирепый", A - "сердитый", C - "капризный" и E - "разъяренный".


"Одну минуту, сэр, вы не могли бы подождать?"


Стейс потратил четвертаков, десятицентовиков и никелей на 4,75 доллара, прежде чем перевести звонок на свой офисный телефон в Скрэнтоне. Наконец, секретарша вернулась к телефону.


"Мисс Хал говорит, что будет рада видеть вас сегодня днем, мистер Стейсио", - сказала секретарша. Стейс поймал себя на том, что слушает отключенную линию и удивляется, откуда девушка знает его другое имя.


В Балтиморе он взял такси из аэропорта до клиники Роблера. За свою карьеру он сталкивался со многими подавленными артистами, и у самых эффективных из них была цель. Очевидно, мисс Хал хотела поставить его в невыгодное эмоциональное положение, быстро раскрыв, что ей и ее людям известно его другое имя. Что ж, это показало, что они были такими, какими их описывал дон Пьетро, из тех, кто мог сжать тебе яйца — и сильно! Но тогда, возможно, они были немного неразумны. Возможно, они слишком много рассказали по телефону. Он достаточно быстро все выяснит. В конце концов, мисс Хал была всего лишь женщиной, и хотя женщины были милыми и иногда даже очень умными, недаром жаргонным словом, обозначающим силу и мужество, были яйца.


Однако Стейс не был готов к тому, что он обнаружил в отделе развития клиники Роблера. Он не был готов к мисс Кэтлин Хал. Его рот открылся от удивления, когда он увидел ее, сидящую за большим столом со стеклянной столешницей и надписью capital campaign arrow у нее над головой. Ей там не место. Ее место в Голливуде. Она была красива.


Густые каштановые волосы придавали изысканным тонким чертам лица ореол привлекательности. Губы были полными и влажными; улыбка - само совершенство. Ее глаза были карими и мягкими, мягкими, как и ее тело, которое было соблазнительно полным, чуть ли не пухлым. Тонкая белая блузка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами намекала на поднимающуюся грудь.


Стейс напомнил себе, что он здесь по делу.


"Я здесь, чтобы поговорить о пожертвовании", - сказал он. Он сел перед столом.


"Твоя шляпа. Могу я кое-что сделать с твоей шляпой?" Она протянула руку через стол, и Стейс почувствовал дразнящий аромат духов, не совсем насыщенный, но определенно сильный, похожий на привкус старого ямайского рома в сочетании со свежестью моря.


Его руки стали влажными. Он не встал, чтобы передать ей свою шляпу, потому что поднявшись, он мог раскрыть то, что в данный момент было бы неловко. В другое время он был весьма горд своей мгновенной способностью достигать такого состояния возбуждения, но сейчас он хотел поговорить о деле.


"Нет, нет. Я придержу шляпу. Спасибо. Я хотел бы поговорить о деньгах ".


"Почему, мистер Стейсио. Или Стейси, как вам больше нравится. Вы знаете, что при сборе средств мы никогда не упоминаем деньги. У нас есть поддержка руководства, продвижения по службе, у нас есть председатели и вице-председатели, у нас есть цели и даже специальные фонды, но мы никогда не используем слово "деньги". "


"Сколько?" - спросил Стейс.


"Сколько за что, мистер Стейсио?"


"Для Натана Дэвида Уилберфорса, помощника директора налогового управления, Скрэнтон. Сколько?"


"Вы создаете руководство поддержки от его имени?"


"Вы так это называете?"


"Это то, что мы называем деньгами. То, что вы хотите, мы называем убийством".


"Неважно, леди, сколько?"


"Вы не даете нам предупреждения, вы появляетесь без рекомендаций, так что нам пришлось проверять вас самим, а затем вы прямо просите нас кого-то убить. Это какой-нибудь способ вести бизнес, мистер Стейсио?" Она расстегнула следующую пуговицу и запустила руку под блузку. Ее язык коснулся верхней губы.


Стейс, несмотря на все свои пятьдесят пять лет, чувствовал себя заряженным так, как не чувствовал с тех пор, как был подростком. Жар подступил к его горлу. Он прочистил горло, но жар все еще был там.


"Не играй в игры. Сколько?"


"Один миллион долларов".


"Что это за дерьмо такое? Я бы не заплатил миллион, чтобы убить папу Римского".


"Это волонтерская программа, мистер Стейсио. Мы не просим у вас миллион. Вы пришли к нам. Вы пришли сюда. Не стесняйтесь уходить и никогда не возвращаться".


Стейс наблюдал, как рука скользнула под бюстгальтер, а затем спустила бретельку с ее плеча. Сквозь блузку он мог видеть поднимающийся красный конус ее груди, похожий на возбужденную башню.


"Я вас отвлекаю, мистер Стейсио?"


"Ты чертовски хорошо знаешь, что это так".


"Тогда запрыгивай. Пошли".


"Сколько?"


"Никаких обвинений, мистер Стейсио. Я просто ищу мужчину, который мог бы меня удовлетворить. Я так и не нашла ни одного. Давайте. Вы все равно не продержитесь больше двадцати секунд".


"Сука", - прорычал Стейс. Не снимая пиджака, жилета или даже брюк, он расстегнул молнию, готовый и сытый, и бросился вокруг стола.


Кэти Хал, смеясь, подняла ноги. Он увидел, что на ней не было трусиков, а затем они соединились, ее ноги обвились вокруг его спины, его колени уперлись в сиденье стула. Она была влажной и готовой, и ей было тепло, невероятно тепло рядом с ним.


"Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи, пять тысяч", - сказала она. Она смеялась и смотрела на часы.


Стейс собрал свою волю. Он заставил ее думать о бильярдных шарах и бейсбольных битах, но это совсем не помогло. Затем он подумал о потолочных светильниках, похоронах, планах строительства и сантехнике, о самом пугающем моменте своей жизни. Ему было пятьдесят пять лет. Он больше не был ребенком. Он больше не должен беспокоиться о такого рода вещах. Он был уважаемым бизнесменом.


И затем он почувствовал, как ее мышцы на мгновение сомкнулись вокруг него и отпустили, и последовала та самая щекотка. И, черт возьми, он был истощен.


"Восемнадцать одна тысяча", - сказала Кэти Хал. Она сомкнула ноги вокруг его талии. "Теперь давай поговорим. Мы можем предложить тебе программу лидерства, где уровень твоей поддержки может быть приспособлен к твоим потребностям. Но план рассчитан на миллион долларов. Если вы хотите принять участие ".


"Это чертовски много денег", - сказал Стейс, который теперь почувствовал боль в спине от того, что наклонился. Его голова раскалывалась, а сердце учащенно билось. Он думал, что у Кэти Хал красивый нос. Он видел это очень близко.


"Это правда? Мы знаем, что вы относитесь к категории людей с таким доходом. Это вполне разумный пакет услуг ". Она нежно погладила его по голове, поправляя прядь волос.


"Это чертовски много для убийства", - сказал он.


"Да".


"Сначала я хочу попробовать кое-что еще".


"Ты пробовал что-то еще. Если бы это сработало, тебя бы здесь не было". Она холодно посмотрела на него.


"Предположим, я скажу "да". Откуда ты знаешь, что я дал бы тебе деньги?"


"Мы бы проследили, чтобы вы это сделали".


"Предположим, я просто позабочусь о тебе? Ты выполняешь работу, я должен тебе миллион, и я рассчитываюсь с кем-нибудь за разумные пять или шесть тысяч, что является текущей ставкой. Допустим, ты супер-супер сложный. Максимум двадцать пять штук, снаружи. Двадцать пять штук. Ты ушел, и нет никого, кому я должен миллион."


"Звучит так, будто ты, возможно, делала что-то подобное раньше", - сказала Кэти Хал, протягивая руку за спину Стейси и левой рукой крутя кольцо, которое она носила на правой.


"Может быть", - сказал он. Он покачал головой. "Миллион - это слишком много. Сначала я хотел бы попробовать кое-что еще".


Она пожала плечами.


"У меня болит спина, отпусти", - сказал Стейс.


Кэти Хал улыбнулась ему и просунула руки сзади под его брюки, дотянулась до его голых ягодиц и притянула его ближе к своему телу. Он почувствовал легкое покалывание в левой части крестца. Она еще раз сжала его ногами, и тогда он почувствовал, как ноги разомкнулись, выпрямился и потер спину. Он привел все в порядок, затем застегнул молнию и почувствовал облегчение, что пятен не было. Его самообладание не только восстановилось; он почувствовал, что оно усилилось. Она отдала ему свое тело, и он взял его, но он стоял на своем и отказался идти за миллионом долларов. К черту все это. Дон Пьетро, возможно, прав. Пожар, возможно, был бы лучше.


Отряхнув юбку, Кэтлин Хал снова сидела за столом прямо, как деловая женщина. Она улыбалась ему. Ему стало жаль ее.


"Послушайте, - сказал он, - мне жаль, что мы не можем договориться. Но я все равно хотел бы что-нибудь дать больнице. Что было бы справедливо?"


Она посмотрела на часы. "Восемнадцать тысяч долларов. На восемнадцать секунд".


"Согласен. Добраться до больницы?"


"Нет. Для меня".


"Я бы заплатил столько за хороший секс", - надменно сказал Стейс.


"Я бы тоже так поступила", - сказала мисс Кэтлин Хал. "Если бы я когда-нибудь его нашла".


Он выписал ей чек. Она взяла его, проверила сумму, положила в ящик своего стола и спросила его: "У тебя когда-нибудь бывают головные боли?"


"Никогда".


"Все бывает в первый раз", - сказала она.


Позже той ночью в Скрэнтоне Ансельмо Стасио договорился о встрече с Марвином ("Факел"), но тот прервал обсуждение со своими высокопоставленными посредниками. У него сильно разболелась голова. Как раз перед тем, как он лег спать, дворецкий спросил, не хочет ли мистер Стейс успокоительного.


"Нет, спасибо", - сказал Стейс,


"Возможно, мне следует вызвать врача, сэр?"


"Нет, нет, не врач", - сказал Стейс, вспомнив больницу. "Определенно не врач".


ГЛАВА ПЯТАЯ


"Сегодня та самая ночь, Папочка", - сказал Римо, превращая последние крупинки риса во рту в жидкость, а затем проглатывая. Он отнес свою тарелку в ванную и спустил в канализацию отеля "Холидей Инн" форель с альмандином и спаржу, политые густым золотистым голландским соусом. Он давно усвоил, что в ресторане массового спроса не следует заказывать тарелку риса и кусок сырой рыбы или утку на пару. Это само по себе было осложнением. Насколько проще было заказать блюдо с рисом, а затем съесть немного риса, выбросив еду. Он никогда не заказывал говядину, потому что иногда сок попадал на рис, а в говядине, как и во многих других блюдах, вкус часто усиливался глутаматом натрия.


У некоторых людей начиналось оцепенение и тошнота, когда они употребляли глутамат натрия. Со своей нервной системой Римо однажды впал в шоковое состояние. Химикат был для него сильным ядом, одним из немногих, которые его организм не смог отторгнуть.


Чиун, с другой стороны, осуждал расточительство пищи, говоря, что, если бы еды было в изобилии, никогда бы не было Дома синанджу.


"Ну что ж, разве тебе не повезло", - ответил Римо.


"Нет", - сказал Чиун. "Несмотря на все чудеса Дома Синанджу, тем не менее, они происходят от боли, страха и голода. Дом Синанджу родился среди неурожаев".


"Ты не учел жадность, Маленький отец. Ты знаешь, что твои предки неплохо преуспевали в Персии, и со всеми твоими четырнадцатью чемоданами, которые нам приходится повсюду брать с собой, ты довольно богат по корейским стандартам".


"Жадность возникает из воспоминаний о голоде. Это другая форма страха. Мое богатство, мое истинное богатство, такое же, как ваше — наша дисциплина. У вас нет ничего, кроме этого ".


"Я могу получить наверху столько наличных, сколько захочу".


"И что ты купил на все эти деньги, которые были наверху?"


"Мне ничего не нужно. Если я чего-то хочу, я это получаю. Мы много переезжаем".


"Вы всегда будете богатыми из богатой страны, потому что вы никогда не испытываете жажды чего-либо".


"Я воспитывалась в чертовом сиротском приюте. Монахинями. У меня ничего не было. Ничего".


"Ты поел?"


"Да".


"И спал в кровати?"


"Да".


"Тогда, как и другие в вашей стране, вы не знаете остального мира. Вы создаете кризис из-за неудобств и никогда не сталкивались с настоящим кризисом. Ваша страна богата и благословенна тем, что она делится тем, чего никогда раньше не знала. Хотя священники, шаманы и короли провозглашают это своей целью, нигде— нигде — никогда не было так много для стольких. Нигде и никогда."


"Да, у нас неплохо получается, Папочка".


"Довольно неплохо? Что ты для этого сделал, кроме того, что появился из правильного чрева в правильной стране в нужное столетие? Ты ничего не сделал ".


"И все это из-за чертовой бараньей отбивной", - сказал Римо.


"Я видел, как люди убивали ради кусков мяса поменьше", - сказал Чиун и праведно включил свой специальный телевизионный приемник, который записывал на пленку одновременно идущие дневные сериалы - вид искусства, который Чиун называл "единственным проявлением красоты на вульгарной земле", а Римо - "эти дурацкие мыльные оперы".


Мастеру Синанджу казалось неправильным, что эти драмы должны показываться одновременно, чтобы человек не мог смотреть одну из них, если он будет смотреть другую. Наверху устроили так, что, пока Чиун смотрел один, все остальные записывались на пленку, и он один во всей стране мог смотреть непрерывно четыре часа в день, начиная с "Как вращается планета" в полдень и заканчивая "Молодыми и решительными" в 4 часа дня.


Время от времени происходили случайные перерывы из-за того, что люди проходили мимо телевизионного экрана, а иногда даже выключали телевизор. [* Разрушитель # 4, исправление мафии] Эти перерывы длились всего ту миллисекунду, которая потребовалась рукам Чиуна с длинными ногтями, чтобы нанести удар. Затем Римо должен был избавиться от тел. Как объяснил Чиун — он мог объяснить все так, чтобы не чувствовать вины, — все, что произошло, это то, что хрупкий, нежный, мудрый старик вновь обрел свои краткие моменты удовольствия.


"В Америке мы называем это убийством", - сказал Римо.


"В Америке у вас много странных названий для вещей", - сказал Чиун. Он также всегда отказывался помогать убирать тела, полагая, что Римо был учеником и небольшая уборка, необходимая по месту их жительства, была его обязанностью. Кроме того, слышал ли Римо когда-нибудь, чтобы он просил одну из жертв прервать скудные удовольствия его телевизионных драм? Это было неспровоцированное нападение на мирного старика, которое было встречено тем же.


Никто не прерывал шоу Черна и никто не выбрасывал еду. Поэтому Римо благоразумно избегал даже разговоров во время мыльных опер и никогда не выбрасывал еду в присутствии Чиуна. Он закрыл дверь ванной, когда спускал воду в унитаз.


"Сегодня та самая ночь. Я чувствую это", - снова сказал Римо. Он проверял, пережил ли Чиун инцидент с рождественской елкой и Барбарой Стрейзанд, или, как однажды назвал его Чиун по дороге из Сан-Франциско в Пенсильванию, "душераздирающее оскорбление". Римо не был вполне уверен, как Чиун перевел факты в свое собственное мышление, но каким-то образом тема кормления уток попала в тему, и в перерывах между долгими периодами молчания звучали комментарии о кукурузе, о том, что что-то пригодно для уток, и кряканье по поводу американского образа жизни, в котором Римо был вместилищем его самых вопиющих недостатков.


Теперь Чиун сказал: "Помни, ты представляешь учение синанджу. Неряшливость и небрежная техника не улучшают синанджу".


Римо чувствовал себя хорошо. Где-нибудь в конце будут комментарии, подтверждающие, что Чиун был пострадавшей стороной, но, по сути, инцидент был исчерпан. Критика в адрес техники была знаком того, что все прощено. Забыто, никогда, но прощено.


"Папочка, на днях я задавался вопросом", - сказал Римо. "Я вспоминал те ранние дни и шары, вращающиеся над столом как демонстрация атак Запада и Востока, и хотя теперь я понимаю, каким глупцом я был, наблюдая за вращением шаров вместо того, что вы пытались показать, мне пришла в голову другая идея".


"Надеюсь, лучше, чем первое".


"Возможно. Я думал о том, что если у нас есть такое мастерство и если у ваших предков было такое мастерство, то почему ваши предки не могли поддержать синанджу магическими трюками или даже азартными играми, которые в их руках вообще не были бы азартными играми?"


"Однажды я тоже задавался этим вопросом, - сказал Чиун, - и Мастер, который обучал меня, показал мне кости. Он сказал мне, что сначала даст мне пощечину, а затем научит, как сделать так, чтобы сверху выпадали те цифры, которые я пожелаю. Потому что именно так выигрываются кости, не по номерам, которые появляются по бокам или внизу, а... "


"Я знаю. Я знаю. Я знаю", - нетерпеливо сказал Римо.


"Я не знаю того, чего не знаете вы. Ваше невежество никогда не перестает меня поражать, поэтому я должен быть осторожен, обучая вас".


"Я разбираюсь в крэпсе, Папочка".


"Очень хорошо. Мастер сделал шлепающее движение, и я наклонил голову под ним. Пощечина показалась бы быстрой для неподготовленных, но для тренированных она была медленной. Затем он рассказал мне о балансе костей, которые на самом деле являются квадратами. И я стал опытным игроком, потому что это просто квадраты с точками, которые обычно используются при балансе, за исключением случаев, когда мошенники меняют свой баланс ".


Римо вежливо кивнул.


"Однажды он приготовил угощение и отдал мне половину. Но прежде чем я поел, он сказал: "Я буду играть с тобой весь угощение. Ты можешь бросить кости", - сказал он. Я был в восторге ".


"Тебе не показалось, что у него может быть что-то припрятано в рукаве? Какой-то угол зрения?"


"Ребенок думает, что мир устроен как его личный дар. Взгляните, например, на свой собственный разум".


"Да, Папочка", - сказал Римо, почти страстно желая возвращения к долгим минутам молчания.


"В любом случае, я бросил кости и выиграл. Но когда я двинулся собирать угощение, мастер ударил меня.


"Ты не победил", - сказал он. "Зачем ты собираешь еду?"


"Но я выиграл", - сказал я.


"А я говорю, что ты не выиграл", - сказал он и снова ударил меня. "Я выиграл", - ответил я, но он потащил меня через комнату. И он сказал, что с помощью пощечины, которой я легко избежал, когда он впервые показал мне кости, он теперь может швырнуть меня через всю комнату. И то, что он сказал мне, я никогда не забуду: "Тот, кто не может защитить себя, не владеет ничем, даже удачей или своей жизнью". И чтобы я никогда не забыл, он заставил меня смотреть, как он голоден, пока ел. В Синанджу мы не тратили еду впустую".


"Он лишил тебя еды, да?" - спросил Римо.


"В ту ночь он накормил меня обильной едой. В ту ночь он накормил всю деревню. И в ту ночь он тоже накормил тебя множеством блюд, потому что, отказываясь от еды, я научился быть уверенным, что всегда буду есть я и что всегда будут есть другие ".


"Кажется, чертовски удачный способ заявить о себе. Лишить ребенка ужина обманом".


"Когда у Мастера есть кто-то, кого стоит учить, он учит. Когда Мастеру приходится бороться с бледным кусочком свиного уха, он должен рассказывать истории".


"Если сегодня та самая ночь, Папочка, а я думаю, что так оно и есть, я вернусь к рассвету".


"Для дурака солнце никогда не восходит".


"Я понимаю. Я понимаю. Я уже понимаю. Боже. Хватит".


"Более чем достаточно для того, кто не ценит подарки и отказывает в мелочах взамен".


У двери Римо спросил, не хотел бы Чиун, чтобы Римо принес ему что-нибудь еще, кроме ведущего певца Америки. Римо пожалел о своем вопросе в ту же минуту, как заговорил.


"Просто приведи кого-нибудь, кто будет слушать".


"Я так и думал".


"Поработай над балансом сегодня вечером. Вкладывай баланс в то, что ты делаешь. Всегда полезно работать над балансом ".


"Да, Папочка", - мрачно сказал Римо, как будто он отвечал сестре Мэри Фрэнсис в школе-интернате. Коридор мотеля был увешан яркими гирляндами, а на кофейном столике в вестибюле стояла настоящая рождественская елка. Римо вышел на холод в одиночестве, слушая переливы музыкальных рождественских гимнов. Это был сезон святок. Он собирался на работу.


Дом Уилберфорсов был освещен, но без ярких рождественских лампочек. Через окно гостиной Римо мог видеть елку - маленький искусственный зеленый конус, украшенный чем-то похожим на попкорн. Что ж, это было лучше, чем куст с теннисными мячами. Дальше по улице Римо увидел дом с восьмисвечовым канделябром. Даже у евреев была Ханука. Они приспособились. Они превратили второстепенный праздник в большой, чтобы проникнуться духом сезона, и у них было пять тысяч лет, что даже Чиун вынужден был признать, было чем-то особенным. Что было у Римо? Пир свиньи? Пир свиньи и куст с теннисными мячами.


Машина неслась по слякотной улице, и холодная серая слякоть, брызгавшая на него, напомнила ему, кто он такой. Он подавил свой гнев, потому что человек не мог работать с гневом, не в этой работе и не должным образом. Он будет сердиться позже.


Может быть, позже он пнул бы кому-нибудь шины и пожелал веселого поросячьего пира или что-то в этом роде, но прямо сейчас, когда приближалась полночь и гимны затихали, когда люди в тепле отправлялись спать, у него было единственное, что, как сказал ему Мастер Синанджу, у него когда-либо действительно будет. Его дисциплина.


Было около 3 часов ночи, когда машина без фар припарковалась в квартале от дома и оставила мотор включенным. Двое мужчин в темных пальто с пакетами под мышками выбрались из машины и побежали вверх по улице. Римо слышал, как хлюпает содержимое их пакетов. Вероятно, керосин. Он остановился в темноте под деревом на обочине и пропустил их поближе. Он почувствовал запах алкоголя в их дыхании и двинулся за ними, две ковыляющие фигуры, сопровождаемые легкой, как перышко, темнотой.


Они пересекли улицу и увидели фрагмент видеозаписи, на котором весной будет лужайка Уилберфорса. Они тяжело дышали. Когда один из них тихонько начал открывать окно подвала, Римо прошептал:


"Веселый пир свиньи".


"Ш-ш-ш", - сказал мужчина с автоматом.


"Я ничего не говорил", - сказал тот, что с двумя пакетами.


"Веселого пира свиньи". Теплое прощание с людьми доброй воли, - сказал Римо. "Или злой воли. Или чего угодно".


"Привет. Кто ты?" - спросил мужчина, стоявший на коленях, снег доходил ему до паха. Его лицо было покрасневшим и сердитым.


"Я Дух Синанджу, который пришел сказать вам, что вы ошиблись домом. Это не дом Уилберфорса".


"О чем ты говоришь?"


"Вы ошиблись домом. Пойдем со мной".


"Что ты здесь делаешь в одной футболке? Тебе не холодно? Кто ты такой?"


"Я Дух Синанджу, пришедший показать вам правильный дом, который нужно сжечь дотла. Я помогаю всем убийцам накануне Праздника свиньи".


"Никто ничего не сжигает", - сказал стоящий мужчина. Его голос вызвал в ночи отчаянные клубы дыма. Он был так удивлен, увидев перед собой мужчину, одетого только в темную футболку, что не заметил, что этот странный незнакомец не издавал ни звука, когда говорил.


"Ты не Санта-Клаус, верно? Верно. Что ты здесь делаешь с этим керосином или чем-то еще, если это не для того, чтобы поджечь, верно? Верно. Так зачем поджигать не то место? Пойдем со мной, - сказал Римо.


"Ты знаешь этого парня, Марвина?" - спросил мужчина, по пояс облепленный снегом.


"Никогда его не видел", - сказал человек с пакетами.


"Я Дух Синанджу, пришедший показать вам нужный дом", - сказал Римо. "Пойдем со мной. Я покажу тебе дом Уилберфорса".


"Что ты думаешь, Марвин?"


"Думаю, я не знаю".


"Думаю, я тоже не знаю".


"Может, нам его заткнуть?"


"Я факел, а не наемный убийца, Марвин".


"Ну, посмотрим, что он скажет. Боже, он жутко выглядит, сукин сын, да?"


Темная худощавая фигура поманила их к себе, двое мужчин подняли головы, оба они были менее уверены, что находятся в доме Уилберфорсов, чем когда брели по снегу вдоль стены дома.


"Посмотри, что он говорит. Боже. Верно, Марвин?"


"Почему бы и нет? Шшш."


На другой стороне улицы темная фигура, которая, казалось, скользила по снегу, манила их к себе, чтобы они прислушались. К сожалению, он не хотел, чтобы это ухо было взаймы. Марвин Факел почувствовал жгучую рану на виске сбоку. Он потянулся к мужчине рукой в рукавице, но рука не шевельнулась. Он ничего не почувствовал там, где начиналась перчатка.


Его напарник замахнулся свертком на темную фигуру, и Марвин Факел увидел только мелькнувшую белую ладонь и услышал глухой удар чего-то о пальто. Затем его напарник был расплющен в слякоти, лицом вниз, без консервной банки, и его ноги резко торчали под углом, под которым ноги не должны торчать из тел.


"Мы отмечаем праздник свиньи, задавая вопросы", - сказал Римо.


"Что?" - спросил Марвин Факел.


"Поверни голову к тому уху, которое у тебя осталось. Правильно. Итак, Марвин, кто тебя послал?"


"Что случилось?"


"Нет. На Празднике свиньи Дух Синанджу задает вопросы. Кто вас нанял, спросите Духа Синанджу, и вы скажете...?"


"Ник Банно. Ник. Ник Банно".


"Аааа, святой Ник. А где живет Ник Банно?"


"Я больше ничего не скажу", - сказал Марвин Факел. Он увидел движение руки, почувствовал острое жжение в груди и внезапно точно вспомнил, где жил Большой Ник, сколько он заплатил, где Большой Ник проводил вечер, как Большой Ник выглядел и что ему никогда не нравился Большой Ник. Вовсе нет.


"Спокойной ночи и веселого поросячьего пира", - сказал странный незнакомец в черной футболке, и Марвин Факел даже не увидел мелькающей руки. Он заснул очень быстро, навсегда.


Дальше по улице водитель ожидавшей машины с выключенными фарами пытался разглядеть, что случилось с Марвином Факелом и его помощником. Снег застилал ему зрение. Ему показалось, что он слышал, как кто-то сказал что-то вроде "Веселого поросячьего пира", а потом он ничего не услышал. Навсегда.


"Устилайте улицы упавшими телами, фа, ля, ля, ля, ля, ля, ля, ля, ля", - пел Римо. Ему понравилась мелодия, поэтому он запел громче.


В окне второго этажа зажегся свет, и кто-то крикнул ему, чтобы он заткнулся.


"Веселого поросячьего пира", - крикнул Римо.


"Чертов пьяница", - донесся голос из окна, и в духе "Пира свиньи" Римо пнул шину ближайшей машины в надежде, что она принадлежала кричавшему.


Дом Николаса Банно был свидетельством дурного вкуса и энергетической компании. Он сиял красными, зелеными, оранжевыми, желтыми и синими гирляндами огней, развешанных по двору, заполненному достаточным количеством скульптур, чтобы посрамить Цезаря.


Римо постучал.


Наверху зажегся свет.


В доме раздавались глухие удары.


Дверь открыл дородный мужчина в красном бархатном смокинге. Он моргнул, открыв затуманенные сном глаза. Римо увидел, что в правом кармане у него был маленький пистолет, как и в руке.


- Николас Банно? - вежливо спросил Римо.


"Да. Эй, с тобой все в порядке? У тебя нет пальто. Заходи в дом и согрейся".


"Не усложняй мою работу, будучи милым", - сказал Римо. "Ты должен проникнуться духом "Пира свиньи". Смерть на земле людям злой воли", - и с этими словами Николас Банно почувствовал два легких удара по груди, увидел приближающуюся к нему статую на лужайке, почувствовал невероятную боль в задней части шеи, которая ослабла только тогда, когда он сказал, на кого он работает и где этот человек сейчас. Он не слышал, как его жена окликнула его, спрашивая, все ли в порядке.


"Все в порядке", - крикнул Римо. "Веселого поросячьего пира".


"Ник. Ник. Ты в порядке? Ник?"


По предрассветным улицам Скрэнтона рысцой пробежал Римо, Дух Синанджу наносил свои визиты в канун Праздника свиньи. Чиун, естественно, не одобрил бы этого. Но это был Чиун. И если Римо хотел превратить работу в игру во время рождественских каникул, то это был его путь. На каждую религиозную дисциплину влияли национальности, которые ее приняли. В некотором смысле, Римо можно считать американским синанджу, реформированным синанджу, американским ритуалом синанджу.


"Веселого поросячьего пира", - снова крикнул он. Он увидел, как патрульная машина отвернула от него, очевидно, не желая в этот вечер подбирать еще одного пьяного гуляку на холодном снегу.


Джон Лаример был президентом Первого национального сельскохозяйственного банка и трастовой компании Скрэнтона, хорошим отцом, стабильным членом общества, по крайней мере, до 2:30 ночи, по словам Ника Банно, который был очень правдив. Большинство людей были такими, когда им было больно.


После 2:30 ночи он перестал быть хорошим отцом и стабильным членом общества и начал наслаждаться жизнью. У Джона Ларимера была маленькая квартирка в том, что для Скрэнтона считалось бы высотным зданием. Даже у президента банка были финансовые ограничения, но у Джона Ларимера был большой источник очень ликвидного и не облагаемого налогом дохода, и когда он перестал быть семейным человеком, он мог наслаждаться ночами с Фифи, Хани, Киской и Снукамсом, которые были очень дорогими товарищами по играм.


Их игра требовала денег. Много денег. Наличными. Джон Лаример входил в огромную квартиру через кухонную дверь. Сразу за кухней, в шкафу, был новый гардероб, не совсем в серо-черных тонах, которые он носил на работу.


Он повесил свой костюм и жилет, убрал коричневые ботинки cordovan, белую рубашку и полосатый галстук.


Затем он надел свои высокие красные ботинки со шнурками до верха, желтые шелковые брюки, шелковую накидку, усыпанную бриллиантами ложечку для колы и норковую шапку-сафари. Он надел на пальцы кольца с бриллиантами и рубинами и, если бы не его небольшое брюшко, ему было за пятьдесят и он был немного бледноват, из него вышла бы отличная фигура сутенера.


"Женщины. Я дома", - крикнул он, с важным видом входя в шикарную, грубоватую гостиную с современными светильниками, висящими над низкими, гладкими кожаными диванами.


"Милый Джонни. Милый Джонни", - позвала Хани. Она, распушившись, вошла в гостиную, утопая в белом меху и розовом неглиже.


"Он дома. Мужчина дома", - взвизгнула Киска. Она вбежала в гостиную в туфлях-лодочках с тонкими черными кружевами.


Милый Джонни Лаример стоял в центре комнаты, демонстрируя свое высокомерие, уперев руки в бедра, с лицом, похожим на холодную маску.


Когда все женщины лапали его, прикасались к его частям тела и осыпали поцелуями, он оттолкнул их.


"Я пришел за деньгами, а не за милым. Нет денег, нет сладкого Джонни". И он подождал, пока они помчались обратно в свои комнаты, чтобы принести ему наличные. То, что суммы, которые они ему возвращали, составляли менее десятой части от тех сумм, которые он оставлял им в толстых белых конвертах каждую неделю, не заслуживало упоминания. На самом деле, об этом было необходимо забыть, потому что, если бы кто-то упомянул об этом, вся игра была бы испорчена безвозвратно. Также не была упомянута девушка, которую должны были назвать коротышкой. Девушки сменялись, симулируя нехватку денег, потому что иногда это могло быть болезненно. Конечно, это было необходимо. Той, кому предстояло быть короткой этой ночью, была Киска, перекисная блондинка с большой мягкой грудью. Она выкурила сигарету в своей комнате, прежде чем вернуться. Она избегала смотреть на себя в большое зеркало на туалетном столике.


"Гребаный идиот", - пробормотала она себе под нос о Милом Джонни. Затем: "Кто этот идиот? Тебе дают пощечины, милая, а не ему. С другой стороны, платит он, а не ты ". Если бы ей пришлось решать, оставаться ли на те ночи, когда была ее очередь быть коротышкой, она сказала себе, что предпочла бы вернуться на улицу. Но после того, как все закончилось, у нее был месяц до того, как снова настанет ее очередь, и было бы глупо отказываться от всех этих хороших денег в легкие периоды. Не успела она опомниться, как снова настала ее очередь, и после этого у нее снова были легкие деньги. И так продолжалось полтора года. По крайней мере, она хранила хлеб в банке. Не то чтобы она должна была отдавать его мужчине. И поскольку Сладким Джонни был Джон Лаример, президент банка, он благосклонно направил ее к безопасным высокодоходным облигациям.


"Кто-то пропал, и у кого-то не хватает денег". Она услышала ревущий голос Сладкого Джонни.


Киска затушила сигарету в пепельнице. Одна из горячих искр коснулась ее мизинца, и ей стало больно. Она вышла из своей комнаты, посасывая мизинец.


"Деньги, женщина", - сказал Милый Джонни.


"Вот оно, драгоценное. У меня была плохая неделя", - сказала Киска, протягивая две десятки и пятерку.


"Это двадцать пятый. Тебе не хватает. Не трахайся с моими деньгами, женщина".


Киска почувствовала резкий шлепок, но ее мизинец болел так сильно, что она забыла показать усиленную боль.


Это была ошибка. Колено Джона Ларимера уперлось ей в живот, и она согнулась пополам. Он никогда раньше не бил ее коленом.


"Сука. Сука. Проклятая белая сука", - заорал он. Она почувствовала, как он навалился на нее всем весом, затем ее свекрови схватили ее за запястья и удерживали их, так что она не могла пошевелиться. Это должно было быть по-другому. Это была не просто пощечина.


"Убери от меня свои чертовы руки, гребаный банкир. Банкир. Гребаный банкир ", - завопила Киска и увидела внезапную ненависть на лицах других девушек, ненависть, которая сказала ей, что они не собираются терять свой источник дохода. Фифи ударила ее лампой по губам.


"Сожги ее сиськи, Милый Джонни. Не позволяй ни одной женщине так говорить с тобой. Ты наш мужчина", - сказала Фифи.


"Да, да", - сказал Лаример. "Совершенно верно".


"Она ненавидит сжигать. Сожги ее. Сожги эту сучку. Ты мужчина".


"Неееет. Пожалуйста, нет", - сказала Киска, но она почувствовала, как ей в рот набивают подушку и срывают пеньюар, а затем рот на ее груди и длинные волосы, струящиеся по шее. Это была одна из ее сестер.


"Сделай это посильнее, чтобы обжечь кончик. Это действительно больно".


Ее свекрови наказывали ее за то, что она чуть не провалила игру, и их месть была такой же жестокой, как у любого настоящего сутенера.


Она думала, что боль должна прекратиться, но она становилась все сильнее и пронзительнее, и она пронзала ее пупок, и она почувствовала запах собственной горящей плоти, смешанный с тяжелым запахом духов от ее жен в законе.


Когда жгучая боль начала проникать в волосы на лобке, она услышала странный голос, объявляющий странный праздник.


"Веселого поросячьего пира, все до единого".


Боль прекратилась, руки отпустили ее, и она услышала свист воздуха и треск костей. Она лежала на ковре, дрожа от боли. Она слышала, как кто-то задавал Ларимеру вопросы, и слышала, как на вопросы отвечали плачущим голосом. Все они,


"Спасибо вам и веселого поросячьего пира".


И затем она услышала звук, похожий на хруст большой кости, и подушку осторожно вынули у нее изо рта.


"Здесь есть какой-нибудь витамин Е?"


Киска держала глаза закрытыми. Она не хотела их открывать. Она не хотела видеть. Если бы она держала глаза закрытыми, это было бы не так больно.


"В ванной", - прошипела она. "Одна из девушек пользуется ею".


"Спасибо вам".


Она не слышала, как мужчина пошел в ванную, но быстро, почти слишком быстро, почувствовала, как жидкость заливает боль в верхней части тела. Затем она почувствовала, как ее мягко укутали в простыни, и ее очень плавно подняли, на удивление очень плавно, и осторожно положили на что-то мягкое, в чем утонуло ее тело. Это была кровать.


"Ты отдыхай здесь. Каждый день, может быть, дважды в день, продолжай выдавливать капсулы витамина Е на свои ожоги. Гарантировано. Помогает шрамам заживать и дышать ".


"Боль. Что-нибудь от боли".


"Немного иглоукалывания рук, моя дорогая. Мы, члены регулярного, Реформированного американского обряда синанджу, знаем эти вещи".


Она почувствовала, как чья-то рука ищет точку у нее на шее, и там почувствовала острую боль, а затем ее тело онемело от плеч вниз.


"Спасибо вам. Спасибо. Большое вам спасибо ".


"У меня вопрос. Что такая испорченная девчонка, как ты, делает в таком приятном бизнесе, как этот?"


Пусси не хотела смеяться, не сейчас. Не такой, какой она была, не здесь, не после ужаса. Но она подумала, что замечание невероятно забавное.


"У обычного устоявшегося реформированного американского обряда есть чувство юмора. В этом наше отличие от восточного обряда. Веселого поросячьего пира и всем прощальной ночи".


Позже, в полдень, когда полиция и офис коронера были по всей квартире и все одновременно задавали ей вопросы, она увидела, как тела выносили, закрыв лица простынями. Она пыталась объяснить, что произошло, но кто-то сказал, что она в шоке, и ей дали успокоительное и обезболивающее. К сожалению, это лишило ее хорошего эффекта от иглоукалывания рук, в который никто не верил, но который сработал так хорошо, и она снова испытала боль и страдания.


Римо покинул Скрэнтонскую версию высотки. Еще не совсем рассвело, и он направился к своей последней остановке, которую указал ему покойный Джон Лаример, также известный как Милый Джонни.


Особняк Стейсов представлял собой великолепное трехэтажное сооружение, сочетающее элементы греческой и английской архитектуры. На его массивном фасаде был красивый укрепленный замок, который открывался с красивой аккуратной щелкой.


Стейс, по словам Ларимера, был очень молодо выглядящим пятидесятипятилетним мужчиной со слегка седеющими волосами и подтянутым, хорошо сложенным телом с тенденцией к полноте в плечах.


Римо Найт-бесшумно прошелся по особняку, проверяя кровати, но не нашел подтянутого мужчины лет пятидесяти пяти с широкими плечами. В комнате для прислуги находился очень худой мужчина, в другой комнате для прислуги - пухлый мужчина и его еще более пухлая жена, два подростка — каждый в своей комнате, и пожилой мужчина, истощенный, высохший и, очевидно, смертельно больной, в помещении, которое, по-видимому, было спальней хозяина.


Итак, Римо разбудил пухлого мужчину в комнате для прислуги, который, испытав внезапный шок, сказал, что в хозяйской спальне действительно был мистер Стейс, но он не выходил оттуда в течение двух дней. Римо снова погрузил пухлого мужчину в сон, осторожно, чтобы это не было постоянным.


Иссохший старый призрак в главной спальне был мягко разбужен прикосновением к его кожистому лбу, и Римо тихо повел его вниз в подвал. Старик едва мог ходить; его ноги шаркали, а глаза медленно и бесцельно вращались по сторонам, как будто он искал потерянную молодость.


"Вы Энтони Стейс, он же Ансельмо Стейсио?" Спросил Римо.


Старик кивнул. "Это больше не имеет значения. Это не имеет значения. Это не имеет значения", - сказал он. Его голос с возрастом надломился.


Римо посмотрел на жидкие седые волосы, морщинистую кожу, свисающую под глазами, костлявые руки с пигментными пятнами, старческую сутулость позвоночника.


"Вы не выглядите так, будто вам за пятьдесят", - сказал Римо.


"Это верно. Я так не выгляжу".


"Что ж, извини, что разбудил тебя, старина, но ты вел себя непослушно-непослушно. Это не всегда невыгодно, но если ты встаешь на пути Наверху, это неизменно приводит к летальному исходу".


"Что ты собираешься у меня отнять, молодой человек? День? Несколько часов? Минуту? Что ты хочешь знать? Это больше не имеет никакого значения".


Старик тяжело опустился на ящик рядом с бойлером.


"Знаешь, ты действительно портишь дух "Праздника свиньи". Ты уверен, что не хочешь быть немного противным или злым? Не хотел бы ты позвать кого-нибудь из своих телохранителей?" Может быть, угрожать мне?"


"Все кончено. Больше ничто не принесет пользы. Это просто не имеет значения. Ничто не имеет значения".


"Ну, ладно. Если ты хочешь так к этому относиться. Давай, испорти весь вечер". И Римо услышал о том, почему Стейс хотел убрать Уилберфорса с дороги, о махинациях ростовщиков через банк, о трех покушениях на жизнь Уилберфорса и о том, что все это больше ничего не значит.


"Что-нибудь еще?"


"У тебя есть все. Просто небольшой совет. Держись подальше от больниц".


Это была улыбка, которую он увидел на лице старика? Римо начал доподлинно выяснять, было ли что-нибудь еще, но возраст мужчины и его подавленный дух казались удручающей броней, и поскольку все имело смысл, и поскольку, казалось, не было никаких незакрытых концов, и больше не о чем было выяснять, Римо попрощался и отправил Ансельмо Стасио, он же Энтони Стейс, в подвал своего особняка накануне Праздника свиньи.


На другом конце города, в доме Уилберфорса, Натан Дэвид Уилберфорс проснулся с жуткой насморком.


Миссис Уилберфорс позвонила врачу.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Миссис Уилберфорс винила себя. Если бы она не была так небрежна с Натаном Дэвидом… если бы она настояла, чтобы он надел резиновые сапоги ... пошла в офис, чтобы убедиться… это были те обеденные часы, которые сделали это. Человек мог волей-неволей выйти по снегу даже босиком, и какое бы это имело значение для правительства? Она могла понять, почему в наши дни так много радикалов. Бесчувственность правительства.


"Это больше, чем резинки", - серьезно сказал доктор. Он говорил приглушенным голосом за дверью палаты Натана Дэвида. "Это пневмония. Нам придется немедленно госпитализировать его".


"Я сообщу новости", - сказала миссис Уилберфорс.


Доктор кивнул и попросил к телефону. Он назвал это пневмонией. Большинство симптомов были пневмонией. И почему, черт возьми, не пневмонией? Вероятно, это была пневмония, и когда пациент попадет в больницу, они смогут провести дополнительные анализы и убедиться, что это пневмония или что-то в этом роде. У него были проблемы с легкими, и мужчине пришлось лечь в больницу, чтобы они могли контролировать то, что у него было, или, по крайней мере, как-то справиться с этим.


Вы не могли сказать ближайшим родственникам, которых вы не знали. Это вызвало панику. Вы должны были дать им что-то, за что можно было бы ухватиться, что-то, что, как они знали, можно было вылечить. Если это окажется неизлечимым, что ж, пусть этим займется специалист. Ему не платили достаточно денег за рождественский визит на дом, чтобы сказать кому-то, что он не знает, что не так с пациентом… что это могло быть смертельно. С другой стороны, было очень возможно, даже вероятно, что это не было смертельно.


Человеческое тело было чудесной вещью. Оно исцеляло само себя многими способами. И если бы это произошло, тогда он спас бы пациента и стал бы героем. Он позвонил в больницу, где у него были привилегии, за которые он боролся, и получил койко-место. Нет, он не мог ждать еще один день. У него заболел пациент, сказал он в приемном покое. Пневмония.


Он извинился за то, что не смог дождаться "скорую", и миссис Уилберфорс со слезами на глазах приняла его извинения.


"Другие вызовы на дом. Мы так заняты".


"Да, я знаю. Быть врачом - тяжелая жизнь, - сказала миссис Уилберфорс и смотрела, как он надевает кашемировое пальто и осторожно переходит неубранную дорожку к своему черному "кадиллаку Эльдорадо" с высокой антенной.


К ночи возникли осложнения, и на рассвете была вызвана специальная бригада врачей, чтобы спасти жизнь Натана Дэвида. Они работали до полудня. Миссис Уилберфорс вызвали в отдельный кабинет. Ее представили одному из приходящих врачей, добродушному мужчине с вытянутым орлиным лицом.


"Мы сделали все, что могли", - сказал доктор.


"Осложнения?" - спросила миссис Уилберфорс.


"Да. Осложнения", - сказал доктор Дэниел Деммет.


Римо был удивлен, увидев, что доктор Гарольд Смит проделал весь путь до Калифорнии, чтобы поздравить его с хорошо проделанной работой. Римо и Чиун провели в номере отеля La Jolla waterfront два дня, уехав в воскресенье, когда Чиун сказал, что по телевизору не показывают ни одной хорошей драмы, только множество толстяков, натыкающихся друг на друга. Мастер Синанджу написал в сети, предполагая, что это был бы гораздо более приятный способ отпраздновать воскресенья и национальные праздники, устроив прекрасную дневную драму, чем все эти столкновения друг с другом и толстяки, неумело причиняющие друг другу боль. Каждая сеть ответила, поблагодарив его за интерес к их программированию. Предполагая, что они просят совета, Чиун ответил, описав, как каждый из них мог бы улучшить свои шоу, убрав насилие, стрельбу, толстяков, натыкающихся друг на друга, и других людей, сидящих и просто разговаривающих. Они могли бы показывать свои дневные драмы от восхода до заката и воодушевлять умы населения красотой. И снова Чиун получал письма с благодарностью за помощь в почтовом отделении, установленном для него компанией Upstairs в северо-восточном штате.


Чиун был в восторге. Для него это означало, что семь полных дней в неделю будут показываться то, что Римо называл "мыльными операми", и их никогда не отменят из-за того, что толстяки столкнутся друг с другом. Но с каждым воскресеньем Чиун все больше разочаровывался, называя телеканалы лжецами, которым следует показать, что такое красота. Римо решил, что было бы разумно объяснить Чиуну, что руководители телеканала на самом деле были друзьями императора, и это было единственное, что Чиун мог понять как причину, по которой он не стал смертельно наказывать руководителей телеканала, которые солгали ему. Чиун наконец смирился с тем, что он называл американским безумием.


Но теперь снова показывали мыльные оперы, и Римо тихо отвел Смита в гостиную, где они могли поговорить. Смит нес свой портфель и был одет в не по сезону тяжелое пальто — не по сезону для Ла-Джоллы в полдень.


"Это ничего не значило", - сказал Римо. "Проще простого. Я перепрыгнул по трубе к источнику и получил источник. Вы получили весь отчет на следующее утро".


"Понятно", - сказал Смит. Он открыл портфель и достал три листа с машинописным текстом. Они были из полупрозрачного материала, который при правильном наложении друг на друга образовывал понятные письмена, по крайней мере, для Смита. Римо не мог разобрать надпись. Это было похоже на заметки.


"Было несколько проблем, и я хочу их уладить. Сколько человек было в процессе, от которого вы избавились?"


"Я не знаю. Давайте посмотрим, раз, два, три, э-э, четыре, толстяк со статуэтками, шесть с парнем в пентхаусе, бабы, трое, я думаю, и э-э, источник, итого восемь. Восемь, - сказал Римо.


"Они все были необходимы?"


"Да. Конечно. Это не развлечение. Я не хожу и не занимаюсь кем-то, потому что он мне не нравится".


"Понятно. И вы, возможно, проходили через Скрэнтон, желая Веселого Поросенка или что-то в этом роде? Мы получаем несколько очень странных историй о той ночи. Город охвачен террором, что не совсем соответствовало вашей цели или цели нашей организации ".


"Ах, это", - сказал Римо, улыбаясь. "Пир свиньи. Это что-то вроде внутренней шутки, которую я придумываю сам с собой".


"Ну, похоже, что в ту ночь вы совершенно свободно поделились этим".


Римо пожал плечами.


"Я думал, вы хорошо осведомлены о нашей миссии. Если об этом станет известно, вся цель нашей организации будет напрасной. Правительство, все. Римо, ты не понимаешь серьезности этого. Мы боремся за то, чтобы сохранить страну живой ".


"А если оно не захочет оставаться в живых, Смитти?"


"Ты начинаешь думать, как Чиун, что один император ничем не отличается от другого? Что единственное, что важно, - это Дом Синанджу? Я знаю, как думает Чиун".


"Чиун стоит своих денег. У тебя нет претензий. Чиун стоит больше, чем его деньги. Когда-то он не оставлял себя и организацию открытыми, как луг.[* Разрушитель № 14, Судный день] Знаешь, Смитти, я имею в виду, давай посмотрим на это дело. Давай действительно посмотрим на это. Синанджу прилагает к этому гораздо больше усилий, чем любая маленькая страна с трехсотлетней историей ".


"Я не жаловался на Чиуна, Римо. Чиун есть Чиун. Но ты, как насчет тебя? Где твоя преданность?"


"С самим собой. И если тебе это не нравится, мы можем покончить с этим. Возможно, ты этого не знаешь, но я невероятно работоспособен. Чиун продолжает получать предложения о работе в почтовом ящике ".


"Я знаю это, Римо. Я прочитал почту. Но каково твое мнение?"


"Я делаю свою гребаную работу".


"Тогда сделай это. Уилберфорс мертв".


"Как он может быть мертв?"


"Когда сердце останавливается, когда мозг перестает функционировать, когда человек больше не дышит, он мертв, Римо. Это то, что мы, даже в маленькой стране, которой триста лет, называем мертвым ".


"Кто его схватил?"


"Пневмония с осложнениями".


Римо поднялся со стула и низко поклонился. "Приношу свои извинения за то, что в очередной раз подвел вас. В следующий раз я буду беречь его легкие ценой своей жизни".


"Это была ваша работа - сохранить ему жизнь".


"Я думал, мы уже установили это. Я могу делать то, что в моих силах. Большего я сделать не могу. Вы хотите спасти кого-то от пневмонии, найдите себе медсестру или врача. Я тебе не нужен ".


"Мы провели вскрытие Уилберфорса. Тайно, конечно. Возможно, он был убит на операционном столе".


"Тогда найдите врачей получше. Чего вы от меня хотите?"


"Я хочу, чтобы вы, не сеяя хаос и не убивая всех без разбора, выяснили, какие врачи могут быть убийцами. Это не просто совпадение. Закон вероятностей гласит, что этих людей убивают".


"Хорошо, что у нас есть математика. Теперь мы точно знаем, что Уилберфорс мертв".


"Мы знаем больше, чем это", - сказал Смит. "Мы почти уверены, что существует медицинская система, которая стала убийцей. У меня здесь список врачей, которых нужно проверить. Я ни при каких обстоятельствах не хочу беспорядочных убийств. Я не хочу иметь дело с еще одним Скрэнтоном ".


"Чтобы у тебя не было другого Скрэнтона, милая. Не злись так".


"Я не сержусь. Мне грустно. Мне грустно видеть, что с вами происходит. В этой стране есть что-то хорошее. Это надежда, в которой сейчас нуждается мир. И если вы или другие не верите в это, тем не менее эта надежда существует, и я очень хотел, чтобы вы тоже разделили ее ".


Римо молчал. Он слышал шум машин внизу на улице, слышал жужжание кондиционера и чувствовал себя неловко.


"Да. Что ж, - сказал Римо, - я не верю в разговоры об этом".


"Хорошо", - сказал Смит. "Я понимаю".


Когда незадолго до часу дня вышел пятиминутный выпуск новостей, Чиун проскользнул в комнату, в которой Римо и Смит просматривали список врачей, подозреваемых в убийстве. Они точно определили местонахождение эксклюзивной медицинской клиники за пределами Балтимора, клиники, часто посещаемой многими высокопоставленными правительственными чиновниками.


"Почему вы не сказали мне, что доктор Смит был здесь?" сердито спросил Чиун. "Когда я услышал голоса, я подумал, нет, это не мог быть доктор Смит, потому что Римо наверняка рассказал бы мне о таком важном визите. Я даже не допускал возможной мысли, что доктор Смит может быть здесь, а меня не проинформируют ".


Чиун грациозно поклонился, и Смит ответил ему коротким кивком.


"Все в порядке. Мы все предусмотрели".


"Я случайно услышал, что возможны нарушения приличий", - сказал Чиун, и в течение четырех с половиной минут Чиун клялся в служении Дома Синанджу императору Смиту, называл безупречное служение Императору Смиту целью Дома Синанджу, мрачно намекал, что в империи Смита есть силы, которые не желают ему добра, и Дом Синанджу здесь, чтобы заверить его, что ему достаточно указать на них, и у него больше не будет забот. Примерно за четыре секунды до начала следующей мыльной оперы Чиун поклялся служить до смерти и вышел из комнаты, прежде чем Смит смог ответить.


"В нем есть определенная грация", - сказал Смит.


"Да, Грейс", - сказал Римо.


Когда Смит ушел и когда органная музыка последовала за последним беспокойством доктора Равенела по поводу того, что Марсия Мейсон не появится на коктейльной вечеринке Дороти Дансмор, потому что ее незамужняя дочь могла быть беременна ребенком от сына Рэда Декстера, страдающего проказой, Римо поговорил с Чиуном.


"Папочка, зачем ты рассказал Смиту всю эту чушь?"


"Император хочет ерунды. Ты говорил ему правду, не так ли?"


"Да. Как ты узнал?"


"Я слышал его раздражение. Ни один император не хочет правды, потому что сам факт того, что человек является императором, сам по себе является ложью. Что бы вы сказали хану, царю или принцу? Что он правит из-за своего экстраординарного умения выбирать родителей? Хах. Они рождаются с ложью и тратят свою жизнь на поиск фактов, подтверждающих эту ложь. Следовательно, факт, подтверждающий ложь, сам по себе должен быть ложью, и поэтому, когда вы имеете дело с императором, вы должны, прежде всего, избегать слишком близкого отношения к правде. Вот почему Смит был раздражен."


"У нас в Америке нет таких императоров. Людей выбирают по заслугам и на выборах".


"На выборах голосуют миллионы, не так ли?"


"Да. Миллионы".


"Эти миллионы когда-нибудь садятся и разговаривают с человеком, за которого они голосуют?"


"Ну, нет, конечно, нет. Но они слышат, как он говорит".


"И есть ли у них возможность сказать, что вы имели в виду под этим, и что вы имели в виду под этим, и почему вы говорите это сейчас, когда вы сказали это вчера?"


"Репортеры допрашивают их".


"Тогда голосовать должны только репортеры".


"А как насчет мерит?" - спросил Римо. Он скрестил руки на груди.


"Самая большая ложь из всех, которая требует самых фантастических измышлений для ее подтверждения. Если человек выбран по этим заслугам, то все, что он делает, должно быть достойно похвалы. Поскольку это невозможно, особенно если человек не родился в синанджу, он должен создавать ложь, чтобы показать, что он всегда достоин похвалы. В будущем тебе не мешало бы говорить Смиту ту ложь, которую он желает услышать ".


"И что бы это за ложь была, Папочка?"


"Что вы любите Америку и что одна форма правления лучше другой".


В гостиничном номере воцарилась тишина, пока Римо обдумывал заявление Чиуна. В том, что второе было ложью, он не сомневался. Но любит Америку? Возможно, в конце концов, он действительно любил. Это было бы то, чего Чиун не мог понять.


Тишину нарушило бормотание Чиуна. Это была знакомая фраза, относящаяся к неспособности даже Мастера Синанджу превратить грязь в алмазы.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Мисс Кэтлин Хал нашла время в своем плотном графике, чтобы встретиться с одним посетителем, который не хотел ее видеть.


"Я хочу видеть администратора клиники Роблера, а не помощника администратора. Как вас зовут, юная леди? И не ходите вокруг да около. За последние два дня мне предоставили больше информации, которая имела меньше смысла, чем с тех пор, как я не знаю когда", - сказала миссис Уилберфорс.


"Не могли бы вы, пожалуйста, присесть?"


"Я постою, спасибо. Я не собираюсь оставаться здесь надолго".


"Если вы сядете, я могу с вами поговорить", - сказал фрагмент девушки с каштаново-рыжими волосами и свободной белой блузкой, которая скрывала бог знает какое непристойное изобретение в виде бюстгальтера вместо прочного, практичного, плотного, обтягивающего, сильного и удерживающего нижнего белья, каким Бог предназначил бюстгальтеры. Если и было что-то удачное во всей этой прискорбной трагедии, так это то, что такие девушки, как эта, больше не стремились осквернить Натана Дэвида.


Когда миссис Уилберфорс подумала о Натане Дэвиде, она глубоко опечалилась и почти мгновенно разозлилась. В ярости.


"Меня зовут мисс Хал. Не могли бы вы присесть, пожалуйста? Я бы хотел вам помочь".


"Хорошо. Тогда я хочу увидеть каждого врача, который лечил Натана Дэвида Уилберфорса. Я знаю, что они были из этой клиники. У меня есть их имена прямо здесь. Прямо здесь, в моей записной книжке ".


"Этот мистер Уилберфорс - здешний пациент, это верно?"


"Его нет. Он мертв. Я подарила вашим врачам здорового мальчика, а они вернули мне труп. Вы убили его. Убийство ". И видя, что это слово каким-то образом взволновало молодую женщину, миссис Уилберфорс выкрикнула слово "Полные легкие". "Убийство. Убийство. Убийство. Больница для убийц".


"Миссис Уилберфорс, пожалуйста. Чем я могу вам помочь? Чего вы хотите?"


"Признайте, что вы шайка убийц. Признайте это. Пусть ваши врачи признают это. Им пришлось импортировать врачей, чтобы убить Натана Дэвида. Местные врачи были недостаточно хороши. Я говорил со своим адвокатом. Я знаю. Вы, врачи, держитесь вместе. Но вы меня не обманете. Я отдал им здорового мальчика, который носил свои резиновые сапоги — он носил их, я проверил. Он надел резиновые перчатки, я дала ему витамины, и ты убил его. Это то, что ты сделал. Мертв. Убит. Целая больница убийц ".


"Миссис Уилберфорс, теперь вы знаете, что это неправда", - сказала мисс Хал. Ее голос был искренним, но нежным, но очень твердым.


"Я не знаю, что это неправда, пока вы не докажете мне это. Пока я не увижу, что эти убийцы расследованы и привлечены к ответственности. Во всей вашей больнице есть только один приличный врач, и он всего лишь анестезиолог. Если бы он был хирургом, Натан Дэвид был бы сегодня жив ".


"Доктор Деммет?"


"Да. Он. Он был порядочным. Он проявлял надлежащую заботу. У него было такое же разбитое сердце, как и у меня. Если бы все врачи были такими, как доктор Деммет, Натан Дэвид был бы сегодня жив. Он был единственным, кто заговорил со мной. Остальные просто опустили головы и ушли, но не доктор Деммет." Миссис Уилберфорс начала рыдать. Она почувствовала мягкую руку на своем плече. Это была девушка.


"Большинство мужчин могут быть такими бесчувственными. Они не знают чувств", - сказала мисс Хал.


Миссис Уилберфорс почувствовала, как странное волнующее покалывание охватило ее тело, но она подавила его, как подавляла все эти вещи всю свою жизнь. Она не собиралась начинать сейчас.


"Я хочу расследования, или я это сделаю… Я это сделаю… Я напечатаю тысячи открыток, в которых будет сказано, что клиника Роблера - рассадник убийц, и разошлю их по почте всем чиновникам повсюду ".


"Вы знаете, что это не так, миссис Уилберфорс", - сказала мисс Хал. Ее рука переместилась на плечо крупной женщины, и когда она начала опускаться к массивной груди Уилберфорс, она почувствовала легкий шлепок по запястью.


"Я не люблю прикасаться", - сказала миссис Уилберфорс.


"Мне жаль. Я не осознавал".


"Все в порядке. Что ты собираешься делать?"


"Я проведу расследование. Я попрошу доктора Деммета заняться этим, но вы должны что-то сделать, миссис Уилберфорс. Вы должны помочь мне. Мне нужна ваша помощь ".


"Не стой так близко. Это заставляет меня нервничать".


"Вы должны вести это расследование очень-очень тихо. Очень тихо. Потому что вы знаете, каковы врачи. Если они заподозрят, что мы проводим расследование, тогда они станут очень оборонительными".


"Тогда вы согласны со мной? Натан Дэвид был ... пожалуйста, прекратите это с руками… вы согласны, что они убили Натана Дэвида. Врачебная халатность".


"Нет, я не знаю. Честно говоря, я с тобой не согласна. Но я хочу, чтобы ты увидела сама. Ты убитая горем мать, и я хочу, чтобы ты точно увидела, что произошло ".


Миссис Уилберфорс смахнула со своих колен мерзкую руку, вторгшуюся в ее дела, и решительно встала.


"Хорошо. Но если я не получу удовлетворения, я буду настаивать на встрече с директором, а затем выложу карты с обвинениями".


"Согласна", - сказала мисс Хал. "Вы остаетесь в городе?"


"Неподалеку. В Балтиморе".


"Будь осторожен на улицах там. Улицы опасны".


"Я не выхожу по ночам и не пьянствую. Мне не о чем беспокоиться".


"Ты права. Ты такая милая. Можно я тебя поцелую?"


"Нет. Нет. конечно, нет".


"Ты напоминаешь мне мою мать. Просто дочерний поцелуй".


"Нет. Определенно нет", - сказала миссис Уилберфорс и вышла из кабинета, топая по коридору.


Кэти Хал вернулась к своему столу.


"Черт", - сказала она и коротко постучала карандашом по небольшой стопке серебряных табличек, отмечающих руководство ежегодным фондом клиники Роблера. Она потянулась к центральному ящику стола, достала изысканное золотое кольцо и играла с ним, набирая номер офиса доктора Деммета. Его там не было. Она набрала его домашний номер. Его там не было. Она набрала номер загородного клуба "Фэйр-Оукс" и дозвонилась до него, отметив про себя, что именно туда ей следовало обратиться в первую очередь. В тот день он был на дежурстве — следовало оставить номер телефона, по которому с ним можно было связаться. Он этого не сделал.


"Привет, Дэн. Это Кэти. Как дела, милый?"


"Нет", - сказал доктор Деммет.


"Нет" - это то, как ты себя ведешь?"


"Что бы вы ни хотели, ответ отрицательный".


"Мне ничего от тебя не нужно, Дэн, кроме твоих денег".


"Ты не втянешь меня в игру в три удара на стороне в зимнем гольфе".


"Половина удара на лунку, Дэн. Это по четыре с половиной на сторону".


"Ты бы никогда не дал мне этого".


"Я отдаю это тебе, Дэн. Ты просто плохой игрок в гольф, Дэн. Ты задыхаешься. Ты неудачник, Дэн. Разве ты до сих пор этого не понял?" В ее голосе звучало шелковистое презрение.


"Я не собираюсь терпеть эти оскорбления за сто долларов с каждой стороны".


"Ты называешь свою цену, малыш Дэнни. Чем она больше, тем быстрее ты задохнешься".


"Что ты задумала, Кэти? Чего ты хочешь?"


"Я иду прямо в клуб".


Кэти Хал повесила трубку посреди разговора. Она сказала своей секретарше, что не вернется в этот день, и поехала в загородный клуб "Фэйр Оукс", справившись о погоде. Снег еще не успел прилипнуть, так что им не пришлось бы использовать красные шарики. Земля, вероятно, была ледяной из-за снега, который растаял на солнце штата Мэриленд, а затем снова замерз ночью штата Мэриленд. Последние три дня у них было мало солнца. На трассе с твердым покрытием вся игра была под контролем. У Деммета было одно преимущество. Его мужская сила. Но если бы он попытался использовать это, Кэти Хал знала, что могла бы нанести ему удар на лунку, может быть, даже на полторы, и легко победить.


Она провела молодость, избивая мужчин. Ей пришлось. Они были единственными вокруг, кого стоило избивать. У них были деньги. Например, сбор средств. Если и существовал последний неохотный пережиток средневекового мужского шовинизма, то это был сбор средств. Женщинам просто не разрешалось. О, были обычные оправдания, как люди не доверяли женщинам, особенно молодым женщинам с большими суммами денег, как корпоративный мир не отреагировал бы на женщину, руководящую операцией по сбору средств, как, ну, это просто не было сделано.


Из-за репутации Роблер как социально прогрессивного учреждения она подала заявление на работу там и была принята на должность заместителя директора по развитию программы. Там были статьи, фотографии и вопросы о том, каково это - быть первой женщиной. Все это было очень впечатляюще, за исключением того, что заместитель директора по сбору средств на самом деле означал только одно. Они дали тебе титул, чтобы люди не подумали, что их оскорбляют, разговаривая с никем. Это относилось и к мужчинам тоже. Для женщины, однако, это дополнительно означало, что она печатала, заполняла, считала цифры и следила за тем, чтобы заместители директора-мужчины получали свой кофе.


Это для одной из первых женщин-выпускниц Йельского университета. Она всегда могла выбрать традиционный путь женщины к богатству, путешествуя на спине. Были предложения руки и сердца. Хорошие. Но мужчины были никудышными любовниками, и, кроме того, ей иногда нравились и девушки. В любом случае, почему она, из-за отсталой социальной системы, по сути, должна зарабатывать на жизнь тем, что торгует своей задницей?


Как и большинство людей, совершивших несколько убийств, она могла требовать справедливости на своей стороне. Все, что для этого было нужно, - это транспортное средство. Она регулярно играла в гольф с доктором Демметом, чтобы дополнить зарплату своего заместителя директора, которая, естественно, была ниже, чем у заместителя директора-мужчины. Деммет рассказал ей об операционной. Рассказы о хирургах, поступающих в настолько подавленном состоянии из-за Quaalude, что им приходилось вставать с операционного стола. Специальная медсестра, которая должна была следить за тем, чтобы инструменты для работы не оставались внутри пациента. Она выучила новое слово: ятрогения. Это относилось к пациентам, погибшим из-за обычного беспорядка и ошибки в больнице, а не из-за какого-либо отдельного случая халатности.


О, но это было трудно определить. Врачи не были глупыми. Вопиющая некомпетентность вывела бы их за пределы экспертных комиссий. И поэтому больницы всегда приводили в порядок свои дома, и это давало профессионалам моральную поддержку в том, что они никогда не давали показаний против другого врача. Ей пришло в голову, что врач может спокойно убить любого, кого выберет, и, если не считать плевка в хирургический разрез, никогда не подвергаться критике.


Затем пришло то первое завещание. Это было случайно. В офисе больше никого не было. Она ответила по телефону. Один из ведущих членов общины хотел оставить свое состояние клинике Роблер, где, как она знала, ее деньги принесут какую-то пользу.


Кэти Хал отправилась навестить женщину, стареющую зануду, по которой мир будет немного скучать и никогда не вспомнит. Женщина решила, что внук, имя которого теперь указано в ее завещании, был расточителем. Он не должен получать ничего, кроме средств к существованию. Кэти Хал сказала старой деве именно то, что та хотела услышать. Что она была абсолютно права.


А потом Кэти Хал увидела внука. Она и раньше видела людей в отключке, но этому мальчику с огненно-оранжевыми волосами в стиле афро понадобится добрый месяц детоксикации, чтобы прийти в себя. У него был текущий счет, на который бабушка переводила 150 долларов в неделю. Бабушка также оплачивала аренду, газ и электричество и следила за тем, чтобы еда доставлялась ежедневно. Примерно в середине недели, когда у него заканчивались карманные деньги, он продавал еду за наркотики. Кэти сказала, что, по ее мнению, культура угнетала его. Наркотики были действительно такими дешевыми. Да ведь она могла принести их ему бесплатно. Она так и сделала. Она также заставила его подписать недатированное заявление и небольшой чек. Он сказал, что не возражает. Все, на что мог бы сгодиться чек, - это 150 долларов в неделю, так что любой чек на сумму больше этой суммы просто отскочил бы.


Кэти знала, что особенностью бизнеса по сбору средств является то, что тот, кто получает завещание в размере 500 000 долларов, пользуется меньшим уважением, чем тот, кто приносит 10 000 долларов наличными, исходя из предположения, что завещания приходят сами по себе, но наличные нужно продвигать.


К тому времени доктор Деммет была по уши в долгах у нее, и, как она выяснила, по уши в долгах перед многими букмекерами Балтимора. У Кэти был именно тот способ, которым он мог погасить эти долги. Деммет сначала назвал план абсурдным. Кэти сказала, что это был не план, а дикая идея, в которую она на самом деле не верила сама.


Она вслух поинтересовалась, как долго старая бидди могла бы прожить без какого-либо внешнего вреда, нанесенного ей. Затем она отметила вслух, какой ужасной была старая женщина. Затем она втянула Деммета в побочную ставку с букмекером, известным склонностью ломать руки, когда на руках не было денег, которые, по его мнению, ему причитались.


Пожилая леди легла на операционный стол при первом сильном насморке, оставив свои деньги не Роблеру — новое завещание было отложено, — а своему внуку, которому его собственные адвокаты сказали, что они удивлены, что он сделал такой большой вклад в клинику Роблера. Он не помнил, как делал это. Они показали ему заявление с текущей датой и огромный чек с текущей датой, и его ответ был:


"Тяжелый, чувак".


Получив еще один крупный грант, директора клиники Роблера увидели в мисс Хал своего нового директора по развитию программ. Еще один Роблер первый. Первая женщина, возглавившая отдел сбора средств. Благодаря разумному использованию Деммета и поступлению все большего количества денег под ее контроль, Кэти Хал стала реальной властью в больнице. Следующим шагом была должность помощника администратора, а также главного организатора сбора средств.


Она была на подъеме и все еще могла лечь в постель с кем хотела.


И затем пришло решение, которое казалось таким ясным и простым, что она удивилась, почему она не сделала это намного проще. Если люди могли умирать и оставлять деньги Роблеру, они также могли умереть и зарабатывать деньги для нее.


Она подозревала, что ей, возможно, придется нанять больше врачей, но оказалось, что достаточно было просто Деммета. Он был, безусловно, лучшим анестезиологом в округе и мог провести любую операцию по своему выбору. Шаг за шагом он стал главным врачом службы заказных убийств Кэти Хал.


Вся эта идея о жизни и смерти дала ей ощущение власти. А затем она открыла для себя кое-что о власти, что знают очень немногие, потому что они не в состоянии ее почувствовать. Власть - это наркотик. Сначала тебе это нравится, а потом тебе это нужно.


Именно тогда Кэти Хал поняла, что все правительственные чиновники, которые пользовались клиникой Роблера, могут каким-то образом быть использованы для укрепления власти и богатства Кэти. А потом эта неряшливая старая исследовательница-лесбиянка с пятого этажа сделала странное открытие, и пока оно все еще проверялось, если оно окажется правдой, это может дать Кэти большую власть, о которой она когда-либо даже мечтала.


Сегодня Деммету придется подвергнуть это открытие еще одной проверке.


Деммет ждал в баре клуба, потягивая легкое вино. На нем была свободная, но теплая бежевая куртка, красные кашемировые брюки и клетчатые туфли для гольфа.


"Ты уже определился со ставками, Дэн?" - спросила Кэти. Но она уже знала. Если Деммет пил только легкое вино, ставка должна была быть серьезной. Он пил спиртное только перед незначительными матчами.


"Четыре с половиной удара в бок?"


"Я это сказал".


"Почему бы нам не сравнять все, что я тебе должен. Все. Удваивай или ничего".


"Это означало бы, что ты будешь должен мне вдвое больше, чем уже не можешь заплатить".


"Я могу сделать для вас больше специальных блюд".


"Этому есть предел, Дэн. Даже для клиники Роблера. Это не похоже на то, что мы открываем супермаркет для убийств".


"Иногда ты ведешь себя так, как будто ты есть", - сказал Деммет. "Например, Уилберфорс. Что все это значило? Я так понимаю, человек, который хотел его убрать, отказался заплатить цену?"


"Это верно", - сказала Кэти Хал. "Но человек, который хотел убрать Уилберфорса, мертв. Я не хотел, чтобы власти слишком пристально следили за его смертью, и они бы это сделали, если бы Уилберфорс продолжил свое налоговое расследование. Так что Уилберфорсу тоже пришлось уйти ".


"Вы хотите сказать, что нам не заплатят за Уилберфорса?"


Кэти кивнула.


"Что ж, я выполнил свою работу. Мне платят", - сказал Деммет.


"Хорошо, прекрасно. Теперь ты должен мне только половину того, что не можешь заплатить".


"Почему ты меня надуваешь? Я знаю, что ты меня надуваешь", - сказал Деммет.


"Все, что ты должен в счет одолжения, Дэн".


"Я не собираюсь стрелять в кого-то на улице".


"Тебе не придется убивать ни души".


"Мне это не нравится".


Кэти сделала знак дремлющему бармену в другом конце клубной стойки.


"Два мартини, очень сухих. Один со льдом и прямо для меня", - сказала она бармену.


"Что ты делаешь?" Спросил Деммет.


"Я заказываю нам напитки. Мы собираемся поиграть ради развлечения, верно?"


"Это очередная афера. Я знаю это. Я знаю тебя, Кэти. Ты все еще обманываешь меня".


"Он не хочет изюминку. Ему нравятся зеленые оливки. Это верно. Зеленые оливки в сухом мартини со льдом. Правильно. Вкусно".


"Ты не заманиваешь меня в игру вслепую, Кэти".


Принесли мартини, прозрачные, в запотевших снаружи бокалах ощущалась прохлада. Кэти Хал подняла свой и сделала глоток. Было сухо и зябко, и это приятное чувство разлилось по ее крови.


"За ваше здоровье".


Деммет провел свое, не выпивая.


"Ты боишься нанести мне эти четыре с половиной удара в бок и отступаешь".


"Нет. выпей. Продолжай".


"Ты хитрая, Кэти. Хитрая. Но знаешь кое-что, ты еще и глупая. Ты очень глупа, Кэти. Ты дурак, если хочешь знать правду. Ты мог бы получить весь набор и пирожные без..."


"Шшшш".


"Я не собирался сказать ничего плохого. Ты могла бы иметь все, ничем не рискуя. Все, что тебе нужно было сделать, это стать миссис Дэниел Деммет".


Кэти Хал смеялась в свой бокал, разбрызгивая напиток по краям. Она вытерла стойку салфеткой для коктейлей. Она все еще смеялась.


"Мне жаль, Дэн. Я не хотел смеяться".


"Ладно. Четыре с половиной удара в бок, сучка", - сказал Деммет и плеснул ей в лицо своим напитком. Но она все еще смеялась над первой футболкой.


"Ваша честь, Дэн. У меня пока нет сил нанести удар", - сказала она, балансируя на своем водителе, ее лицо было вишнево-малинового цвета, глаза превратились в истеричные щелочки. "Не ударяй слишком сильно, сегодня не тот день, чтобы взрывать это".


Доктор Дэниел Деммет подбросил мяч и расставил ноги, генератор ярости, подключенный к водителю. Он бы забросил этот мяч в глотку фарватера, дальше, чем могла бы дотянуться любая смеющаяся женщина. Он уничтожит ее на этой первой лунке. Он сломит ее на этой первой лунке. Он соблазнится опасностью закаленных фарватеров и использует это в своих целях. Он мог бы пробить эту дыру, если повезет, с отличным закаленным беговым фарватером.


Клюшка медленно полетела назад, его тело изогнулось, снова вниз через левый бок, наизнанку, и при соприкосновении выдвиньте запястья и доведите дело до конца. Мяч вылетел, сначала низко, затем взлетел. На вершине он начал слегка изгибаться вправо, образуя срез. Мяч попал точно в фарватер, но срез мяча отбросил его по неровностям в покрытый листьями лес. Он никогда не найдет это.


Он снова быстро выровнялся и, пытаясь как можно быстрее похоронить воспоминание о катастрофическом срезе, нанес быстрый ответный удар, удар, которым нужно было закончить удар. На этот раз он не врезался в деревья; он ударил мячом прямо в них. Он побежал обратно к тележке для гольфа, которую делил с Кэти Хал, достал из сумки три мяча, подбежал обратно к мишени, сосредоточился на том, чтобы снова не толкать мяч вправо, и отбил его, крутанувшись вправо. Только его неспособность отбить мяч надежно удерживала его в игре.


"Ты лжешь на пять", - сказала Кэти и подошла к первой мишени. Она покачала бедрами. Она сделала тренировочный замах, затем отошла от мяча, глубоко вздохнула и сделала еще один тренировочный замах. Затем она окопалась, покачала клюшкой перед мячом и очень медленным замахом назад нанесла небольшой петляющий удар в сто двадцать ярдов вверх по фарватеру. Он остался на фарватере и набрал здоровые восемьдесят пять ярдов при броске вперед.


"Давай, давай. Давай. Ты собираешься ждать весь день на футболке?" заорал Деммет. "Что, черт возьми, ты на ней использовал?"


"Я справился с пятью деревянными".


"Ты использовал пять деревянных с проклятой мишени на лунке в четыреста тридцать пять ярдов?"


"Я буду играть в свою игру, Дэн".


На четыре удара позади, Деммет знал, что должен сделать что-то драматичное. Поскольку дорожка была ледяной, а мяч лежал высоко на кочке замерзшей травы, он объявил Кэти, что собирается использовать своего водителя, и почему она не посмотрела? Она посмотрела. Деммет сделал то же самое. Играя в драматический догоняющий гольф, Деммет ударил по мячу низко и прямо. Он приземлился с жесткой слюной на нем. Мяч отскочил и помчался к грину. Это было похоже на езду по льду. Машина не останавливалась, пока не проехала триста восемьдесят ярдов. Деммет победоносно посмотрел на Кэти Хал, ее лицо покраснело в холодный зимний день.


"Ну?" сказал он.


"Что ж, довольно неплохо", - сказала Кэти Хал, чей следующий выстрел пришелся в пятидесяти ярдах от грина. Она сделала свой третий выстрел. Деммет, находясь сбоку, попытался нанести удар с высокой подачи, но мячи для гольфа не кусаются на замороженной зелени. Мяч отскочил от грина. Ко второй подаче, даже с учетом гандикапа, он был готов. К третьей подаче он проиграл шесть ударов. К четвертой - семь. К пятой игре он отказался от первых девяти и предложил срезать путь к десятой лунке. Они были одни на поле для гольфа.


Когда они ехали на своем электромобиле по обсаженной деревьями тропинке, Кэти убрала его ногу с педали акселератора. Тележка остановилась.


"Дэн, ты знаешь, что тебе не победить меня".


"Посмотрим. Посмотрим. Пошли. Здесь холодно".


"Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это связать меня, но ты даже этого не собираешься делать". Она положила руку в перчатке на его брюки. "Теперь я кое-что хочу от тебя, Дэн, и я буду готов заплатить за это, хорошо? Я не хочу, чтобы ты оставался неоплаченным. Я ничего не хочу у тебя забирать. - Она поцеловала его в мочку уха. Оно покраснело от холода.


"Чего ты хочешь?" спросил он.


"Я хочу, чтобы ты убрал миссис Уилберфорс от меня".


"Хорошо. Я сделаю еще одно специальное предложение".


"Мы не можем. Мы уже сделали слишком много. И то, что она идет по пятам за своим сыном, может быть просто чересчур. У нас все идет хорошо. Мы не хотим все испортить." Ее голос был шелковисто-мягким. "Кроме того", - сказала она.


"Кроме чего?"


"Кроме того. Я хочу попробовать кое-что новое на миссис Уилберфорс".


"Например, что?"


"Ну, это особый наркотик".


"Отдай это ей сам. Положи это в ее сливовый сок".


"Я пытался, Дэн. Но я не могу подобраться к ней близко. Его нужно вводить в период сильного возбуждения, чтобы оно эффективно действовало в небольшой дозировке. Если кровь не течет по венам, это займет слишком много времени, и ее могут найти слишком скоро."


"Какого рода сильное возбуждение?" Спросил Деммет.


Кэти провела рукой по передней части его брюк.


"Такого рода сильное возбуждение", - сказала она.


"О, понятно. И вы хотите, чтобы я доставил это?"


"Да".


"Как я могу? Вы видели миссис Уилберфорс. Это все равно что трахнуть танк".


"Не думай о ней. Думай обо мне, пока делаешь это. Подумай об этом", - сказала Кэти Хал, расстегивая его ширинку и опуская голову, наклоняясь в гольф-каре, когда их разгоряченные тела посылали маленькие струйки влаги вверх, в протекающие сосны над ними.


Позже Деммет спросил Кэти, какой "специальный препарат" ему следует использовать.


"Это моя цена за сегодняшнюю победу, Дэн. Ты не спрашиваешь".


Он пожал плечами. На самом деле это не имело значения.


Той ночью он встретился с миссис Уилберфорс в ее номере в мотеле, чтобы снова обсудить операцию ее сына. Он попытался представить теплые губы Кэти Хал там, на поле для гольфа, но при мысли о Кэти и миссис Уилберфорс его вырвало в туалет. В ванной он вымыл лицо и достал из кармана специальное кольцо, которое дала ему Кэти. Он надел его на палец и повернулся к двери, за которой ждала миссис Уилберфорс.


Возможно, было бы проще просто сбросить ее со скалы.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Вестибюль клиники Роблера был высотой в три этажа. На всех трех этажах стояла рождественская елка, массивная тридцатифутовая ель, украшенная разноцветными гирляндами и тонкими стеклянными шарами, а также украшенная красными фетровыми чулками с белыми надписями на них.


Это было первое, что увидели двое мужчин, вошедших в вестибюль через тяжелые вращающиеся двери. Они остановились сразу за дверями.


"Птахххх", - сплюнул старик, высохший крошечный азиат, который, несмотря на поздний декабрьский холод, был одет только в синюю мантию.


"Прекрати это, Чейн", - сказал мужчина рядом с ним. По-видимому, это был молодой человек, но его лицо скрывали почти черные солнцезащитные очки. Воротник его пальто был поднят до ушей, а нижняя часть лица была скрыта белым шелковым шарфом. Пожилой азиат держал его за правый локоть, как будто хотел поддержать.


"Пта-а-а-а," Чиун снова сплюнул. "Посмотри на это. У вас, жителей Запада, есть способ взять что угодно и превратить в мусор. Как дерево может быть уродливым? Легко. Отдай это белому мужчине для украшения ".


"Чиун", - сказал Римо приглушенным шелковым шарфом голосом. "Вон там находится стойка регистрации. Просто зарегистрируйся у нас. И помни, кто мы такие".


"Я бы с радостью отказался от своих знаний о наших личностях, если бы вместе с ними я мог избавиться от своих воспоминаний об этом чудовище".


Римо вздохнул. "Просто зарегистрируй нас". Он подошел к ряду кожаных диванов и сел в ожидании.


Охранник в форме сидел за столом, выполняя двойные обязанности секретаря в приемной и оператора коммутатора.


Он поднял глаза на пожилого азиата, стоявшего у высокого прилавка, его лицо было едва видно над его крышкой.


"Да?" сказал он.


"Счастливого Рождества", - сказал Чиун.


"Счастливого Рождества?"


"Да. Я думал, что привнесу праздничное настроение в твою жизнь. Тебе нравится эта елка?" спросил он, указывая через плечо, но не соизволив обернуться.


"У нас такое бывает каждый год", - сказал охранник.


"Это не ответ на совершенно хороший вопрос", - сказал Чиун. "Тебе нравится дерево?"


"Наверное, да", - пожал плечами охранник. "Я никогда по-настоящему на это не смотрю".


"Избавь себя от лишних хлопот. Не смотри на это".


"Вы имеете какое-то отношение к рождественским елкам?" спросил охранник.


"Нет", - сказал Чиун. "Я доктор Парк. Палата готова для моего пациента, мистера Уильямса. Что это за палата?"


"О, да", - сказал охранник, выпрямляясь на своем деревянном табурете с высокой спинкой и ножками. "Вы находитесь в новом крыле. Номер 515". В его голосе прозвучало новое уважение — хотя он понятия не имел, кто такой мистер Уильямс или кто этот пожилой мужчина перед ним, его предупредили прямо из кабинета помощника администратора, что к нему придет очень важный пациент по имени Уильямс, и он должен проявить всю вежливость. И это означало всю вежливость.


"Как нам это найти?" Спросил Чиун.


"Я отведу вас туда". Охранник поднялся на ноги


"В этом нет необходимости. Просто укажи".


"Вон тот коридор. Идите по нему до конца. Это новое крыло. Поднимитесь на лифте до пятого".


"Спасибо", - сказал Чиун.


"Доктор?" сказал охранник, все еще стоя.


Чиун кивнул, показывая, что он слушает.


"Тебе не холодно?"


"Холодный?"


"В одном этом халате?"


"Почему мне должно быть холодно? Ваша печь сломана?"


"Я имею в виду на улице. Всего пятнадцать часов на улице".


"Шестнадцать", - сказал Чиун.


"То же самое", - сказал охранник. "Тебе не было холодно?"


"Мне никогда не бывает холодно, когда на улице шестнадцать. Запомни. Не смотри на это дерево".


Он отошел от охранника, который почесал в затылке, посмотрел на дерево, затем снова почесал в затылке.


"Как у нас все прошло?" Спросил Римо, когда Чиун встал перед ним.


"Отлично. Мы в номере 515. Но мы должны быть осторожны, чтобы не простудиться. Я думаю, у них сломана печь ".


"Здесь, кажется, достаточно тепло", - сказал Римо.


"Я знаю. Но снаружи всего шестнадцать".


"Мне казалось, что мне пятнадцать, Папочка".


"Почему бы тебе не поговорить с охранником? Ты можешь сравнить заметки по своим любимым предметам: уродливые деревья и неправильные показания температуры".


"Отведите меня в мою палату", - сказал Римо. "Я болен, и мне нездоровится, и я бы предпочел лечь спать".


"Это что, шутка?"


"Отведи меня в мою комнату".


В знак признания того, что это стоило 275 долларов в день, номер Римо был светлым и жизнерадостным, с окнами вдоль двух стен просторной гостиной и мягкими приглушенными лампами в единственной спальне. Вместо обычного рвотно-зеленого цвета, который можно найти на стенах больницы, комнаты были оклеены обоями со светлым солнечно-желтым цветочным рисунком.


Номер был также украшен маленькой пластиковой рождественской елкой на винном шкафу из орехового дерева и двумя нарядными блондинками-медсестрами.


"Мистер Уильямс", - сказал один из них, когда Римо вошел в комнату. "Я мисс Бейнс, а это мисс Маршалл. Мы здесь для того, чтобы сделать ваше пребывание приятным".


Римо начал что-то говорить, но Чиун резко обогнал его, повелительно махнул закутанной в мантию рукой в сторону двери и сказал: "Убирайся".


"Уходите?" Спросила мисс Бейнс.


"Я доктор Парк. Если вы нам понадобитесь, мы вам позвоним".


Медсестра неловко улыбнулась, но они с мисс Маршалл вышли из палаты.


"Тебе не обязательно было так командовать", - сказал Римо после того, как они ушли.


"Насколько я понимаю, именно так действуют врачи", - сказал Чиун. Он огляделся. "Что вы думаете об этой комнате?"


"Лучше, чем в некоторых мотелях, в которых мы бывали".


"Одна вещь нарушает его симметрию".


Римо вопросительно поднял бровь.


"Это", - сказал Чиун. Он достал маленькую пластиковую рождественскую елку из шкафчика из орехового дерева. Держа его на расстоянии вытянутой руки, как бы для того, чтобы убедиться, что оно не заразит его неподобающей близостью, он отнес его к шкафу, бросил внутрь и плотно закрыл дверцу.


"Вот так. Так-то лучше".


"Тебе не следовало этого делать, Чиун. Ты мог бы сделать ремонт теннисными мячиками".


"Отремонтировал его, чтобы ты мог снова отказать мне в обещанном подарке?"


"Обещал, Папочка?" - спросил Римо, который не мог припомнить, чтобы подобное обещание касалось рабства Барбры Стрейзанд.


"В глазах справедливого человека то, что должно быть сделано, - это обещание миру и самому себе. Это отличает справедливых людей от бледных кусочков свиных ушей".


"Верно, Чиун, верно, верно, верно". Римо попытался сменить тему. "Тебе ясен наш план?"


"Да, мне ясен план, но мне оскорбительно называть его "нашим" планом. Это ваш план. Вы мистер Уильямс, человек с большим состоянием. Я ваш врач. Мы попытаемся найти что-нибудь подозрительное в больнице. Вы сообщите людям, что у вас проблемы с налогами, и надейтесь, что кто-нибудь обратится к вам ".


"У тебя все получится".


"Я рад, что вы поделились со мной своей мудростью".


"Ты знаешь, почему мы делаем это таким образом, не так ли. Чиун?"


"Да. Потому что ты глуп".


"Нет. Потому что на этот раз мы будем умнее. В Скрэнтоне я все делал по-твоему. Я перескочил черту и достиг вершины. Это было прекрасно. За исключением того, что парень, которого я должен был защищать, был убит. Я устранил семь или восемь или что-то около того человек, и это не принесло ни капли пользы ".


"Это был мой путь?" Спросил Чиун. "Разгуливать, как пьяный солдат, желая людям "Веселого поросячьего пира" и усеивая местность трупами?" Нет. Мой способ - устранить человека, который создает проблемы. Играйте в игры со столькими людьми, сколько хотите, но если вы не найдете нужного человека, вы ничего не добьетесь. Не обвиняйте меня в своей неспособности правильно определить цель. В конце концов, я всего лишь бедный слуга, которому не позволено знать ваши с доктором Смитом секреты."


"Что ж, на этот раз мы собираемся выяснить, кто несет ответственность, прежде чем отправимся кого-нибудь шлепать".


"И для этого нам необходимо играть в актерские игры врача и пациента?"


"Конечно, Чиун. В этом-то и прелесть. С нашими деньгами мы сможем бесплатно пользоваться больницей. Никто не помешает тому, кто отправил двадцать пять тысяч долларов наличными вперед".


"Это большие деньги?"


"Очень много, - сказал Римо, - даже для больницы. Это может продлиться до двух недель, если у вас не будет Синего Креста и синего Щита".


"Я оставляю за собой право судить о вашем плане".


"Это сработает как заклинание", - сказал Римо. "Больше никакого насилия".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Доктор Дэниел Деммет вошел в кабинет, небрежно бросил золотое кольцо на стол, налил себе стакан водки из барной стойки, затем сел в мягкое кожаное кресло, угрюмо уставившись на водку, прежде чем поднести его к губам и залпом выпить половину.


"Немного рановато для тебя, не так ли?" - сказала Кэти Хал, сидя по другую сторону большого стола со стеклянной столешницей в своем кабинете.


"Здесь хорошо в любое время суток". В голосе Деммета слышались слезы, жалобный скулеж.


"Но не для врача", - сказала она.


"Для такого врача, каким я являюсь, это вполне приемлемо", - сказал он.


"Это то, что тебя беспокоит?"


"Да. Если хочешь знать, я начинаю уставать от всего этого".


"Ты просто расстроен, потому что миссис Уилберфорс тебя не завела". Кэти Хал улыбнулась.


"Да", - сказал он. "Возможно, это часть всего этого. Что вообще было за дело с кольцом?"


"Просто исследование", - сказала Кэти Хал. "Я пробую кое-что новое. Тебе не о чем беспокоиться".


"Она умрет?" Спросил Деммет. Он допил остатки своей водки.


"Конечно", - сказала Кэти Хал. "Мы же не могли оставить ее в живых, не так ли? Не тогда, когда она бегала повсюду и болтала без умолку о том, как мы поступили с ее милым маленьким сыном".


"Ну, мне это больше не нравится".


"Может быть, и нет. Но вашим букмекерам это нравится, потому что ваши счета оплачены. Вашему банковскому счету это нравится, потому что впервые за долгое время он пополняется регулярно. И мне это нравится, потому что… потому что мне это нравится ".


"Выпьешь со мной?" Спросил Деммет, слегка помахивая бокалом.


"Как насчет того, чтобы сделать перерыв? Тебе сегодня днем в операционной, не так ли?"


"Да", - мрачно сказал он. "Но сегодня я могу прийти таким пьяным, каким захочу. Мне не нужно никого убивать. Поддерживать жизнь людей я могу как пьяным, так и трезвым. Но убивать людей, для этого подойдет только трезвый ".


"Не сентиментальничай со мной. Сегодня у меня нет времени держать тебя за руку".


"Нет?"


"Нет. В клинике Роблера зарегистрировался очень важный человек".


"Давайте убьем его прямо сейчас. Прежде чем у него появится шанс пожаловаться на еду".


"Это тот, кого мы хотим оставить в живых".


"Что отличает его от других?"


"Пока никто не знает", - сказала Кэти Хал. "Он путешествует под именем Уильямс. Он привел своего врача и заплатил двадцать пять тысяч долларов наличными авансом за пользование больничными помещениями."


"Уильямс? Я не знаю никаких знаменитых Уильямсов".


"Очевидно, это не его настоящее имя. Но я выясню, кто он на самом деле. Вполне может быть, что он захочет пожертвовать Роблеру немного денег в случае его внезапной кончины".


"Что ж, пока вы не решите его прикончить, он меня не касается. И даже тогда, возможно, это не так".


"Что это значит?" Требовательно спросила Кэти Хал.


"Мне это дерьмо больше не нравится. Их просто слишком много. А миссис Уилберфорс была уродливым старым быком, но она ни к чему не имела отношения. Не совсем".


"Она была угрозой. Способ справиться с угрозами - это устранить их".


"Это тоже способ справиться с жаждой. Ты не собираешься выпить со мной?" Спросил Деммет.


"Нет", - сказала Кэти Хал. Она улыбнулась, но в движении ее губ не было юмора. Улыбка была стальной, точной, как микрометр, и совершенно лишенной теплоты.


"Ну, я полагаю, это сделает кто-нибудь другой", - сердито сказал Деммет. Он сердито вышел из кабинета.


Кэти Хал смотрела, как за ним закрывается дверь, затем посмотрела на стакан на своем столе и на золотое кольцо.


Доктор Дэниел Деммет, возможно, струсил. Это сделало бы его одновременно опасным и — если эксперимент с миссис Уилберфорс сработал так же хорошо, как и с Энтони Стейсом, — расходуемым.


Она положила золотое кольцо в сумочку, пока у нее не появилась возможность снова наполнить ее.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Миссис Уилберфорс была найдена там, где ее оставил доктор Деммет, на кровати в своем номере мотеля.


Он забрал ее рано утром. Прошло так много времени с тех пор, как у нее был мужчина. Это было так давно. Она издевалась над мужчинами и запугивала их, а когда вокруг не было настоящих мужчин, она использовала своего сына как суррогатного мужчину, пытаясь сломить его дух, волю и тело. Но затем, когда Деммет просто взял и занялся с ней любовью, не заботясь о ее чувствах, почти так, как будто его мыслей там не было, она поняла, что все это время хотела, чтобы мужчина восстал против нее и овладел ею.


Деммет так и сделал и оставил ее в постели, думая о том, каким приятным был секс, и о том, как невероятно, что милый доктор Деммет мог быть частью сокрытия смерти Натана Дэвида. Он рассказал ей, как сильно пытался спасти его, но ничего не мог поделать.


Она подумала об этом как раз перед тем, как закрыть глаза и попытаться заснуть. Но сон не приходил. Сначала была боль в левом виске, затем боль в правом виске, а затем непрерывная пульсирующая боль, из-за которой казалось, что внутри ее головы что-то колотится, пытаясь вырваться наружу.


Она встала и направилась в ванную маленького номера мотеля, где достала из своей личной аптечки маленькую бутылочку аспирина. Она проглотила две из них. Когда она запрокинула голову, чтобы глотнуть воды из маленького бумажного стаканчика, ее глаза заметили свое отражение в зеркале аптечки.


Она посмотрела на себя, затем наклонилась вперед, чтобы внимательно изучить свое лицо. Предполагалось, что секс омолаживает людей, думала она. Излучает счастье. Но на ее лице не было никакого сияния. В уголках ее глаз появились морщинки и тяжелые мешки под ними. А в начале дня не было ни морщин, ни мешков. Головная боль, решила она, была сильнее, чем она думала. Должно быть, это действительно был настоящий хаос в ее организме, если так поступить с ее лицом. Она надеялась, что головная боль была всего лишь головной болью, а не первым симптомом какой бы ужасной болезни ни подхватил Натан Дэвид. Пневмония. Это было бы ужасно. Хотя, конечно, у нее был бы этот милый доктор Деммет, который ухаживал бы за ней, возвращая ей здоровье.


Она вернулась в постель, стараясь не думать о своей головной боли, но было пять утра, прежде чем она, наконец, заснула.


Она проспала дольше обычного времени пробуждения в 6:45. Горничная вошла в палату в 9:30, увидела ее в постели и снова выскользнула. Когда горничная вернулась в 12:30, она по-прежнему не увидела на двери таблички "Не беспокоить", вошла и увидела, что миссис Уилберфорс все еще спит в кровати. На этот раз она заподозрила неладное и тихонько позвала, пытаясь разбудить ее. Но с кровати не последовало ответа.


Горничная позвонила менеджеру, который накануне проверял миссис Уилберфорс.


"Что это?" - спросил менеджер, когда он наконец добрался до комнаты. "Я надеюсь, это важно".


"Эта женщина не просыпается", - сказала горничная. "Я думаю, она больна".


Управляющий остановился в дверях. "Давайте посмотрим", - сказал он. "О да, это миссис Уилберфорс. Она зарегистрировалась вчера". Он нерешительно остановился в открытом дверном проеме палаты. "Миссис Уилберфорс", - позвал он. "Миссис Уилберфорс". Под одеялом не было никакого движения.


"Миссис Уилберфорс", - позвал он снова, на этот раз громко.


"Она не отвечает", - сказала горничная. "Я думаю, она больна".


"Ну, лучше бы она заболела, иначе у твоей задницы будут настоящие неприятности", - прошипел менеджер, который перенял эту манеру разговаривать с молодой горничной-пуэрториканкой после того, как девушка совершила непростительный грех, отказавшись провести с ним день в одном из пустых номеров мотеля, и, что еще хуже, пригрозил рассказать все его жене, если он будет настаивать на своих расспросах.


Менеджер сглотнул один раз. Вторжение в женские спальни было не из тех вещей, которые менеджеры делали с радостью. "Держи свой твифт прямо здесь", - прошептал он девушке, убедившись, что у него есть свидетель его проникновения. Он бесцеремонно прошел мимо девушки и обошел край кровати.


Он начал выкрикивать имя миссис Уилберфорс в адрес формы, спрятанной под одеялом. Ответа по-прежнему не было. Он осторожно схватился за кусок одеяла, который, как он думал, скрывал руку. Он слегка покачнулся.


"Миссис Уилберфорс".


Из-под одеяла донесся слабый стон. Управляющий осторожно стянул покрывало с лица человека под одеялом. Он помолчал, вглядываясь в лицо, затем резко отпрянул.


"Это не миссис Уилберфорс", - взволнованно сказал он.


"Это не так?" - спросила девушка, входя в комнату.


"Нет. Подойди, посмотри", - сказал он, махнув девушке рукой вперед. Она подошла ближе, сначала нерешительно, затем смелее. Она обошла заведующую сбоку и посмотрела вниз на лицо фигуры на кровати. У нее непроизвольно вырвался вздох.


Лицо, которое лежало там, было уродливым, как грех, старым, как время. Кожа была высохшей и коричневой с глубокими потрескавшимися морщинами глубокой старости. Волосы были седыми, и изредка на щеках и подбородке торчали длинные волоски — длинные белые жесткие волоски, такие выращивают ведьмы.


"Миссис Уилберфорс - гораздо более молодая женщина", - сказал менеджер. "Я сам зарегистрировал ее вчера. Это не она".


Голова на подушке слегка шевельнулась. Мышцы век, казалось, дрогнули, а затем медленно, как будто ожидая прихода смерти и дарования ей отсрочки, слезящиеся глаза открылись и безучастно посмотрели на мужчину и женщину у кровати.


Губы слегка шевельнулись, но не было слышно ни звука. Они снова шевельнулись, мышцы в уголках рта спазматически дернулись, а затем рот открылся, и оттуда просочилось усталое царапанье:


"Я миссис Уилберфорс".


Чиун смотрел телевизор, а Римо лежал на диване, практикуясь в медитации, когда зазвонил телефон, стоявший рядом с зеленым бархатным диваном.


"Это Смит", - произнес голос, полный лимонов и горечи. "Я только что узнал, что миссис Уилберфорс… Полагаю, вы с ней встречались… доставлена в клинику Роблера".


"Что с ней не так?"


"Я не знаю. Ее нашли больной в ее номере мотеля за городом около часа назад. Вы, конечно, понимаете связь?"


"Сначала ее сын, потом она. Почему, я не знаю".


"Попробуй выяснить".


"Есть что-нибудь новое в других местах? Что-нибудь появилось в связи с расследованиями Налогового управления?"


"Ничего, о чем мы знаем. Над чем бы Уилберфорс ни работал, это было в основном в его голове. Мы, вероятно, никогда не узнаем. Оставайтесь на связи. Кстати, эта линия защищена. Мы поручили нашим собственным людям проверить это."


Римо медленно вернул трубку на место, затем спрыгнул с дивана. Он посмотрел на спину Чиуна, который, казалось, был в трансе, зацикленный на изображениях на экране телевизора. Не было необходимости беспокоить его, особенно потому, что у него не было ни малейшего шанса побеспокоить его. Чиун не ушел бы со съемочной площадки, пока не закончатся его выступления. Комнату могли разбомбить, затопить или поджечь. Когда дым рассеется, вода спадет и обломки осядут, Чиун все еще будет там, в полном восторге, наблюдая, как доктор Лэнс Равенел с мудростью и добротой решает мировые проблемы.


На Римо была коричневая футболка, коричневые брюки двойной вязки и кожаные слипоны на резиновой подошве, изготовленные вручную в Италии.


"Ну, я ухожу, Чиун", - громко сказал он.


Ответа не было.


"Я могу никогда не вернуться. Это моя самая опасная миссия", - сказал Римо.


Тишина.


"И все же это гораздо, гораздо лучшая вещь, которую я делаю, чем когда-либо", - сказал Римо.


"Почти все, что угодно", - выплюнул Чиун в ответ, а затем снова замолчал, оставив в комнате только голос телевизора.


"Чиун, ты дерьмо", - заорал Римо.


Но ответа снова не последовало, и Римо надел темные очки, которые ему не очень нравилось носить и ношение которых приводило Чиуна в бешенство.


Римо купил их, когда однажды поздно вечером бродил по улицам Сан-Франциско с Чиуном. Сан-Франциско был одним из их любимых городов, потому что его космополитичная полиглотская натура не нашла ничего необычного в том, что восьмидесятилетний азиат в церемониальных одеждах идет по улице с суровым худощавым американцем, и до тех пор, пока Римо держал Чиуна подальше от Чайнатауна, к ним в Сан-Франциско никто не приставал.


В этот день они забрели на Юнион-сквер, и Чиун настоял на том, чтобы зайти в тамошний большой универмаг.


Римо пошел посмотреть клюшки для гольфа. Когда он вернулся, то обнаружил Чиуна в углу первого этажа магазина, наблюдающего, как окулист надевает женщине очки.


Чиун громко кудахтал. Окулист и женщина то и дело оборачивались, чтобы посмотреть на него, и Чиун смотрел в ответ.


"Что ты делаешь, папочка?" - Спросил Римо.


"Смотреть, как этот мужчина портит глаза той женщине".


"Ш-ш-ш", - сказал Римо. "Кто-нибудь тебя услышит".


"Хорошо", - сказал Чиун. "Подумай, сколько глаз я могу спасти, если все будут только слушать".


"Чиун. Некоторым людям нужны очки".


"Неправильно. Никому не нужны очки, чтобы видеть".


"Конечно, знают. Ты видел эти забавные маленькие глазные диаграммы, которые все начинаются с буквы "Е". Некоторые люди не могут прочесть буквы ".


"Ахах, но они не пишут слова по буквам", - торжествующе сказал Чиун. "Кому захочется читать эти буквы?"


"Дело не в этом. Некоторые люди просто даже не могут разглядеть, что это за буквы".


"Это потому, что их глазные мышцы работают неправильно. Мышцы нетренированы. И все же, вместо того, чтобы тренировать мышцы для правильной работы, что делают люди? Они идут к так называемому врачу, который помещает эти осколки стекла перед их глазами. Это гарантирует, что у человека никогда не будет шанса натренировать глазные мышцы для правильной работы. Этот человек совершает ужасную вещь ".


"Некоторые люди не могут контролировать свои глазные мышцы", - сказал Римо в мягком протесте.


"Это верно", - согласился Чиун. "Большинство из них - американцы. Эта страна - выгребная яма лени. Мы были во многих местах, но только в этом месте вы видите, что почти все носят очки. Вам нужны еще какие-нибудь доказательства лени?"


"Это неправда, Чиун. Одна из причин, по которой у многих людей в этой стране возникают проблемы со зрением, - это просмотр телевизора ".


У Чиуна отвисла челюсть от изумления. "Ты лжешь", - сказал он.


"Нет, это правда. От слишком большого количества телевизора болят глаза".


"О", - простонал Чиун. "О, позор. Ты хочешь сказать, что эти прекрасные драмы могут повредить моим глазам?"


"Ну, может быть, не твое. Но большинства людей".


"О, какой позор. Сказать такое только для того, чтобы задеть мои чувства". Он вопросительно посмотрел на Римо.


Римо покачал головой. "Правду, папочка".


Чиун на мгновение замолчал, обдумывая весь ужас происходящего, затем хитро улыбнулся и поднял вверх указательный палец с длинным ногтем. "Аааа, - сказал он, - даже предположим, что то, что вы говорите, правда. Подумайте о том, сколько пользы эти прекрасные драмы приносят для души и сердца".


Римо вздохнул. "Это правда, Папочка. Они прекрасны. Они обогащают жизнь каждого, слепого или зрячего. Я бы предпочел, чтобы вся страна ослепла, чем допустить, чтобы великолепие этих шоу сократилось хотя бы на одну минуту ".


"Для тебя еще есть надежда, Римо", - сказал Чиун. "Но не для него", - сказал он, указывая на окулиста. "Он должен сказать этим людям, чтобы они упражняли глазные мышцы, а не заматывали их стеклянной повязкой, которая мешает им когда-либо правильно пользоваться глазами".


"Что это за шум?" - раздался женский голос. Он принадлежал молодой блондинке со скандинавским акцентом, которая вышла из задней комнаты оптического отдела.


Чтобы успокоить ее, Римо купил пару почти черных солнцезащитных очков, хотя ему и не нравилось их носить. Чиун был, конечно, прав. Оставленный в покое, тренированный глазной мускул был более чем способен заслонять свет, впускать его, фокусироваться, видеть. Солнцезащитные очки были просто еще одним костылем для мускулистого калеки.


Примеряя разные оправы, Чиун потребовал от женщины, чтобы она попыталась найти ему очки без стекол, а с деревянными линзами. "Поскольку он настаивает на том, чтобы испортить свое зрение, мы должны, по крайней мере, защитить его от летящего стекла".


Римо остановился на самых темных линзах, которые смог найти. Он сунул очки в карман и не надевал их до поступления в клинику Роблера, когда они стали частью его маскировки миллиардера.


Римо услышал, как зазвучала органная музыка, означающая рекламный ролик, и Чиун, обернувшись, увидел Римо в его темных очках.


"Это очень хорошо", - сказал Чиун. "Вы приходите в эту больницу в поисках чего-то, и первое, что вы делаете, это прикрываете глаза, чтобы ничего не видеть. Истинно американский подход к проблеме". Он снова повернулся к телевизору, ставя Римо на более низкую ступеньку в интересующей его лестнице, чем леди-сантехник с лошадиным лицом, продающая мыло.


Римо ткнул Чиуна пальцем в спину и вышел в коридор.


Стены и полы из кремово-коричневого мрамора казались холодными, но Римо прикоснулся к стене и обнаружил, что она теплая. Последнее новшество в области отопления. Стены с подогревом. Очевидно, что клиника Роблер не беспокоилась о том, откуда поступят ее следующие деньги.


Через три двери от своей комнаты он увидел шкаф и проскользнул внутрь. На верхней полке он нашел то, что хотел; когда он вышел несколько мгновений спустя, на нем был белый медицинский халат в полный рост.


В темных очках и халате он был похож на похмельного плейбоя, что, по мнению Римо, характеризовало большинство врачей, которых он когда-либо знал.


Он спустился на четвертый этаж по лестнице и грубо прервал медсестру, разговаривавшую по телефону за столом. "Где находится отделение неотложной помощи?"


"Первый этаж, доктор", - ответила она. "Вон тот лифт".


"Ваш воротничок немного потерся, сестра", - сказал Римо. "Лучше поосторожнее с этим".


"Да, сэр, доктор", - сказала она и, озадаченная, смотрела, как он уходит. Ей стало интересно, кто он такой.


Римо решил дойти до отделения неотложной помощи пешком и был поражен, когда пробирался по больничным коридорам в оперативный центр больницы. Его никто не остановил; никто не поинтересовался, кто он такой. Он мог бы согласиться с этим, если бы было очевидно, что люди думали, что он врач, и просили его делать докторские вещи. Но никто этого не сделал. Он заглядывал в разные смотровые комнаты в поисках миссис Уилберфорс, но никто не попросил у него совета или помощи.


Он испытывал физическое одобрение в том смысле, что его присутствие терпели, но у него не было профессионального признания, поскольку никто не обращался к нему за помощью. Он не знал, хорошо это или плохо, но решил, что это оскорбительно и вызвано отсутствием у него стетоскопа. Проходя мимо врача в коридоре, он стащил стетоскоп с шеи мужчины, пальцем сняв его с воротника. Доктор продолжал идти вперед, не обращая внимания на свою потерю, и Римо надел стетоскоп себе на шею.


Стетоскоп творил чудеса. Не успел он пройти и пятидесяти футов, как у Римо попросили совета по трем отдельным случаям.


Он просунул голову в одну комнату, из ушей у него свисал стетоскоп, и его спросили его мнение о пациенте, страдающем от перелома ноги. Он прописал аспирин и длительный постельный режим. Он назвал другого пациента мошенником, занимающим больничное пространство, в котором нуждались действительно больные люди. В третьей палате у него впервые появился шанс воспользоваться стетоскопом. Он был поражен тем, что через него действительно можно было что-то слышать.


На смотровом столе лежала толстая женщина, которую осматривал молодой человек в белом халате, очевидно, интерн. Он с надеждой поднял глаза, когда вошел Римо.


Римо приложил стетоскоп к животу женщины и разразился смехом. "Послушайте это урчание", - сказал он. "Ух ты, какой грохот. Похоже на приготовление горохового супа".


"Что вы думаете, доктор?" - спросил интерн.


"Я бы сказал, что две столовые ложки Пепто Бисмола каждые три часа должны подействовать. А вам, леди, лучше покончить с пивом".


Интерн придвинулся ближе к Римо и прошептал ему на ухо: "Но она жалуется на головные боли".


Римо официозно кивнул. "Верно", - сказал он. "Это от пива. Это дрожжи в пиве. Он взрывается внутри тела, и газ создает давление в полости черепа. Я помню, как брат Теодор объяснял это на последней медицинской лекции, на которую я ходил. Понаблюдайте за этими дрожжами. А вы, леди, кончайте с пивом ".


"Ну, я никогда..." - сказала женщина в спину Римо.


Он остановился у двери, обернулся, улыбнулся и сказал: "О счете тоже не беспокойся. Просто пришли его мне".


Затем он вышел в коридор, двигаясь по нему, надеясь, что кто-нибудь еще попробует его стетоскоп.


В конце коридора была пара тяжелых металлических распашных дверей с большими стеклянными панелями из проволочной сетки. Римо заглянул через панели, затем толкнул дверь. Он понял, что находится в комплексе отделений неотложной помощи.


Там было четыре комнаты; все, кроме одной, были пусты. В этой комнате он нашел миссис Уилберфорс. Войдя в дверь, он нашел в кармане халата маску для лица и надел ее.


На столе неотложной помощи лежала фигура, частично прикрытая сверкающими белыми простынями, а вокруг нее суетилась команда мужчин и женщин, врачей и медсестер, все были заняты. Две медсестры массировали ноги пациента. Врач и медсестра ритмично давили на область грудной клетки, делая что-то вроде коллективного искусственного дыхания.


Взгляд Римо был прикован к другому врачу, который стоял рядом с пациентом, набирая жидкость в шприц, возможно, для инъекции в сердце, которая должна была превратить его в адреналин.


Этот доктор не выглядел счастливым, подумал Римо. Он посмотрел на руки мужчины, держащие шприц и маленькую ампулу с адреналином, увидел, как они дрожат, и понял, в чем дело — доктор был пьян.


Римо вошел в комнату, тихо насвистывая, свист превратился в шипение воздуха через его маску.


Несколько голов повернулись в его сторону.


"Привет, ребята", - сказал он. "Просто продолжайте делать то, что делаете. Если я замечу что-нибудь не так, я дам вам знать".


Он ободряюще поднял свой стетоскоп. Лица снова повернулись к пациенту.


Римо небрежно подошел к пациенту сбоку. Это была женщина, но женщина в возрасте, как Римо мог видеть по мельканию ее лица, когда молодая медсестра время от времени снимала кислородную маску с ее носа и рта. Римо вспомнил визит к миссис Уилберфорс в Скрэнтоне, большую, пышущую здоровьем боевую секиру, которую он шлепнул по заднице. Затем он посмотрел вниз на сморщенную старую женщину, лежащую в кровати.


Черт возьми, подумал он. Где миссис Уилберфорс?


Он повернулся, чтобы уйти, но в этот момент его взгляд упал на табличку с именем, помеченную магией, в изголовье кровати. "Уилберфорс", - гласила надпись.


Он снова посмотрел на лицо женщины. Как это могло быть? Но глаза… крючковатый нос ... это могло быть… это могло быть. Он посмотрел еще раз, пристально. Это было. Но как? Несколько дней назад она выглядела как член преторианской гвардии, но теперь она была маленькой и слабой, немощной и старой.


Как это могло быть?


Он снова посмотрел на врача, который, все еще дрожа, закончил наполнять шприц. За спиной пациента беспорядочно прыгал экран электрокардиограммы. Искусственное дыхание продолжалось; массаж конечностей продолжался.


В палату вошел еще один человек. Как и врач со шприцем, на ней не было больничного халата. На ней был облегающий желтый свитер и короткая белая юбка, открывавшая длинные полные ноги.


Она вошла в палату властно, как будто больница принадлежала ей. Медсестра заметила движение у двери и подняла глаза, как будто собираясь сделать посетителю выговор, но когда она увидела, кто это был, она вернулась к массажу правой ноги.


Рыжеволосая красотка подошла и встала рядом с мужчиной со шприцем.


"Как дела, доктор Деммет?" спросила она.


"Серьезный случай, мисс Хал", - ответил он. Его голос был дрожащим, надтреснутым.


"О?"


"Общее расстройство функций организма. Прогрессирующий маразм".


"Ты можешь спасти ее?"


"Я не знаю", - сказал доктор.


"Попытайтесь", - сказала женщина. Ее глаза встретились с глазами доктора. "Попытайтесь", - повторила она. Это было почти как вызов, подумал Римо.


"Я собираюсь", - сказал доктор.


"Ты сделаешь это. Ты сделаешь это".


Доктор наклонился вперед, ввел шприц женщине между ребер и ввел порцию адреналина прямо в сердце.


Женщина в желтом свитере некоторое время отрешенно наблюдала за происходящим, затем оглядела комнату. Ее взгляд остановился на Римо, стоявшем позади толпы врачей и медсестер. Он понял, как неуместно он, должно быть, выглядит в своих черных очках.


Женщина подошла к нему.


"Кто бы вы могли быть?" - спросила она.


Римо решил, что он будет эксцентричным.


"Уильямс - мое имя, болезнь - моя игра".


"Уильямс? Вы тот самый мистер Уильямс?"


Римо кивнул. Он видел, что женщина была впечатлена. Ее прекрасные, умные глаза загорелись, как будто подсвеченные изнутри.


"Но почему ты здесь?" спросила она.


"Мне нравятся больницы. Я всегда хотел быть врачом. Каждую среду я играю в гольф. У меня есть собственный стетоскоп. Я хотел быть здесь. Я бы не пропустил это ".


Кэти Хал кивнула. "Я Кэти Хал, помощник администратора. Я хотела спросить у вас, не нужно ли вам чего-нибудь".


Римо покачал головой. "Нет. Прекрасно провожу время прямо здесь, наблюдая, как эти замечательные люди работают над бедной старой леди. Забавно. Я слышал, она не так стара, как кажется ".


"Так мне сказали", - сказала Кэти Хал.


"Необычный случай", - сказал Римо.


Кэти Хал кивнула.


"Что-то вроде мгновенного старения", - сказал Римо. "Никогда раньше не слышал ни о чем подобном".


"Я понимаю, что иногда такое случается. Это может быть вызвано потрясением нервной системы. Я понимаю, что эта женщина недавно потеряла сына, с которым была очень близка ".


Римо не ответил. Он наблюдал за доктором, стоявшим у кровати. Как его звали ... доктор Деммет? Он колотил кулаком в грудь женщины. Электрокардиограмма теперь плавно сигналила, переходя в холмы, пологие долины. Деммет стучал изо всех сил. "Живи, черт возьми, живи", - кричал он.


"Мммм", - сказал Римо. "Да, шок. Ее сын, Нейтан. Они были очень близки". Наблюдая за доктором, он не заметил блеска в глазах Кэти Хал, когда тот упомянул имя "Натан". Никто ничего не говорил о Натане. Она внезапно поняла, что мистер Уильямс был не просто эксцентричным миллиардером; он был чем-то большим. И опасным.


Деммет сжал кулаки и в отчаянии потряс ими перед собственным лицом. "Хорошо", - сказал он тяжелым и угрюмым голосом. "Ты можешь остановиться сейчас. Она ушла ".


Он посмотрел туда, где стояли Римо и Кэти Хал.


"Я не смог спасти ее", - сказал он Кэти Хал через мертвое тело миссис Уилберфорс.


"Это ужасный позор, доктор Деммет", - сказала Кэти Хал, и Римо показалось, что он уловил сарказм. "Вне досягаемости вашего медицинского мастерства, без сомнения".


Деммет посмотрел на нее, затем вниз, на пациентку, и пока Римо наблюдал, гнев из-за ее смерти, казалось, исчез с его лица и сменился чем-то похожим на облегчение. Он помедлил мгновение, затем повернулся и вышел из отделения неотложной помощи. Это было странно, подумал Римо. За доктором Демметом следовало бы немного понаблюдать.


"Кажется, он очень тяжело это воспринимает", - сказал Римо Кэти Хал в разговоре.


"Да", - сказала она. "Некоторые врачи принимают личное участие. Это усложняет им жизнь". Она помолчала, затем бодро спросила: "А у вас, мистер Уильямс, все было в порядке?"


"Отлично", - сказал Римо.


"Медицинское обслуживание в порядке?"


"Я не знаю. Я привела своего собственного врача. Он никому другому не позволит ко мне прикасаться".


"Планируешь пробыть здесь долго?" спросила она.


Кем она себя назвала? Помощником администратора? Этого может хватить. Возможно, она как раз тот человек, который распустит слух, который Римо хотел распространить по больнице.


Он заговорщически наклонился к ней. "Не слишком долго. Просто пока какие-нибудь умники из Налоговой службы не отстанут от меня".


"О, понятно. Проблемы с налогами".


"Проклятие класса миллиардеров", - сказал Римо.


"Что ж, будем надеяться, что они разрешатся сами собой".


"Да, будем надеяться".


"Я живу в больнице, мистер Уильямс. Коммутатор всегда может связаться со мной. Если вам что-нибудь понадобится ... совсем ничего, или если я могу помочь, не стесняйтесь звонить мне в любое время. Днем или ночью. Она посмотрела на Римо взглядом, в котором было столько электричества.


К тому времени, как он вернулся в свою палату, Римо чувствовал себя довольно хорошо. В больнице всего несколько часов, а у него уже был подозреваемый в лице этого доктора Деммета. И он уже пустил слух, что у него проблемы с налогами и, возможно, он был бы признателен за некоторую помощь в их устранении. Это могло бы продвинуть предложение. В общем, хорошего рабочего дня. Сплошная голова и никаких мускулов. Больше никаких Скрэнтонов. Он бы нашел свой путь в этом деле. Да, он бы нашел. И когда он закончит и аккуратно распутает дело, без крови и убийств, почему Смит будет в восторге, и даже Чиун вынужден будет признать, что Римо может кое-что выяснить.


Да, действительно.


По мнению Римо, задуманный план был так же хорош, как и совершенное действие. Он уже ощутил сияние победы. Он помедлил у своей больничной палаты, затем толкнул дверь и прыгнул в палату, его белый халат развевался вокруг него, стетоскоп хлопал у груди.


"Да-дааааа", - протрубил он.


"Что это за да-да-а-а?" - спросил Чиун, который теперь сидел у окна, глядя на отвратительный центр Балтимора в нескольких милях отсюда.


"Это называется триумфальным вступлением", - сказал Римо. "Я доктор Лэнс Равенел, пришедший спасти мир от агонии псориаза".


"Заткни свое лицо", - сказал Чиун. - "Доктор Равенел - неподходящий объект для твоего отсталого чувства легкомыслия".


"Мммм", - сказал Римо, чувствуя себя так, словно из него вытеснили всю атмосферу радости. "Это так?"


"Да, это так. Доктор Равенел - благородный представитель благородной профессии. Профессия исцеления. Вы видите, как он снова делает людей здоровыми в прекрасных историях".


"Это всего лишь истории".


"В этих историях больше правды, чем в ваших так называемых фактах", - сказал Чиун.


"Пфууу".


"Вы говорите мне, что нет правды в том, как доктор Равенел исцеляет больных?"


"Помнишь, в Сан-Франциско? Ты сказал мне, что болезнь - это признак отсутствия дисциплины со стороны пациента? Ты передумал?"


"Нет. Это то, что вызывает болезни. Но если врачи не могут заставить людей правильно мыслить и положить конец их болезни, тогда они должны сделать это каким-то другим способом. Это их дар. Ты не должен порочить. Меньше всего тебя, у которого вообще нет даров."


"С каких это пор ты стал представителем AMA?"


"Я не знаю, что это такое, эта АМА, но если это предполагает говорить только правду, то я за это".


Римо только хмыкнул, теперь уже совершенно подавленный после того, как был так возбужден. Победа больше не казалась такой уверенной, как тогда, когда он прыгнул в дверь. Еще предстояло сделать кое-что.


И ему было о чем еще подумать. Старение миссис Уилберфорс не давало ему покоя, и теперь он понял, о чем это ему напоминало. Энтони Стейс в Скрэнтоне. Римо искал энергичного мужчину средних лет, а вместо этого нашел хрупкого, как пергамент, старого призрака, который, казалось, приветствовал смерть, предпочитая старость.


С ним тоже это случилось? Это внезапное старение? И что он сказал Римо? "Держись подальше от больниц". С ним тоже это случилось? Кэти Хал говорила, что шок может произвести такой эффект, но Римо никогда не слышал о таком сильном потрясении.


"Чиун, как человек стареет?"


"Пожертвовав лучшие годы своей жизни неблагодарному щенку, который не признает даже лучших подарков". Чиун все еще злился.


"Чиун, на минуту забудь о Барбре Стрейзанд. Я только что видел, как умерла женщина. Три дня назад она была большой, сильной, громкой громадиной, которая могла бы сломать спину медведю ".


"Похоже, невелика потеря", - сказал Чиун.


"Нет. Но только что она выглядела на сто лет старше. Она была худой и морщинистой. Черт возьми, Чиун, она была старой. А неделю назад я столкнулся с человеком, который был таким же. За одну ночь он постарел ".


"И вы этого не понимаете?"


"Нет", - сказал Римо.


"В мире есть много вещей, которых мы не понимаем. Как американский мясоед узнает секреты синанджу? Что делает его способным взобраться на стену, разорвать связь, противостоять зелью?"


Римо ждал, что Чиун ответит на его собственные вопросы, как он обычно делал, но ответа не последовало. Римо сказал: "Я изменился, Чиун. Вот как я мог делать эти вещи".


"И ты изменился, потому что пожелал измениться сам".


"Вы хотите сказать, что эти люди состарились, потому что сами того пожелали?"


"Нет", - сказал Чиун. "Я говорю, что они состарились, потому что сами не захотели оставаться молодыми. Возможно, одно из специальных лекарств вашей страны сделало их старыми. Но этого не могло произойти, если бы они этого не допустили. Никто не меняется, если он не позволяет себе измениться. Стареют только те, кто ждал, чтобы состариться".


"Спасибо, что вообще не ответили".


"Звоните мне в любое время", - сказал Чиун и снова уставился в окно.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


"Его зовут доктор Деммет. Нет, я не знаю имени. Просто Деммет".


"Минутку", - сказал Смит. "Позвольте мне прогнать это через компьютер".


Римо услышал, как положили трубку, затем он услышал, как Смит работает за маленькой компьютерной консолью в своем кабинете. Тридцать секунд спустя трубку сняли.


"Если там что-то есть, мы должны получить это примерно через минуту", - сказал Смит. "Что насчет этого Деммета? Почему он?"


"Я действительно не знаю", - сказал Римо. "Это было просто выражение его лица в отделении неотложной помощи". Римо вспомнил, снова увидел напряженное лицо Деммета с тонкими губами, его очевидные смешанные эмоции, когда миссис Уилберфорс начала тонуть. Его безумные усилия спасти ее, сохранить ей жизнь, но затем выражение облегчения на его лице, когда он больше ничего не мог для нее сделать. "Все дело было в том, как он выглядел", - снова сказал Римо.


"Не так уж много конкретной информации", - сухо сказал Смит. "Едва ли на двадцать пять тысяч долларов".


"Ну, вообще-то, - раздраженно сказал Римо, - я думал распространить анкету среди здешнего персонала. Кто из вас убийца? Если не вы, перечислите пятерых подозреваемых в порядке убывания вероятности. Затем, когда я соберу их все вместе, я собирался отправить их вам, и вы могли бы прогнать их через этот идиотский компьютер, который, вероятно, решил бы, что виновной стороной был я. Черт возьми, конечно, у меня пока нет ничего конкретного, я только что приехал ".


"Подождите", - прервал его Смит. "Сейчас придет распечатка".


Он помолчал целую минуту, затем начал читать;


"Деммет, Дэниел, доктор медицины, родился в Элктоне, штат Мэриленд".


"Пропустим "кто есть кто". Продолжайте, пожалуйста, - сказал Римо.


Смит помолчал мгновение, затем сказал: "Деммет был одним из врачей-консультантов, когда умер Натан Уилберфорс. Он был анестезиологом, когда умер Боулдер, сотрудник налоговой службы".


"Для тебя это достаточно конкретно?" Римо злорадствовал.


"Это наводит на размышления", - сказал Смит.


"Наводит на размышления моя левая ноздря. Она твердая".


"Наводит на размышления. На твоем месте я бы следил за Демметом по погоде".


"Спасибо", - раздраженно сказал Римо. "А на моем месте, что бы вы сделали, если бы увидели, что женщина за пару дней постарела на сорок лет?"


"Что это должно означать?" Римо осознал, что внезапно Смит стал полностью внимательным.


Он рассказал директору об Энтони Стейсе, а затем о миссис Уилберфорс. Когда он закончил, в трубке повисла тишина.


"Ты сейчас не так быстр со своими предложениями, не так ли?" Сказал Римо. "Иногда тебе кажется, что здесь, в поле, все просто. Я не думаю, что вы имеете какое-либо реальное представление о том, какой работой я занимаюсь ".


"В целом посредственная работа", - сказал Смит. "Что касается старения, у меня нет объяснений. Я попытаюсь получить отчеты о вскрытии двух тел".


"Ты сделаешь это. Ты сделаешь это. А тем временем я останусь здесь и буду выполнять тяжелую, трудную работу, которая решает проблемы, подобные этой ".


"Я тронут", - сказал Смит. "Я и не представлял, как усердно вы работаете".


"В этом-то и проблема", - сказал Римо. "Никто не понимает, как усердно я работаю".


"Я буду иметь это в виду". Смит повесил трубку.


Римо осторожно положил телефон обратно, сдерживая порыв разломать его на мелкие пластиковые кусочки, только потому, что счет за телефон должен был перейти к Смиту, а он не хотел снова с этим мириться. Он оглядел большую гостиную, освещенную теперь только коническим всплеском света от лампы высокой интенсивности на стене над его головой.


Чиун спал на тонкой циновке в углу комнаты. Римо понаблюдал за ним, затем пошел в спальню и лег на кровать. Медленно он начал глубоко дышать, опускаясь в низ живота, пытаясь избавиться от напряжения и раздражения. Дыши. Глубоко. Опускайся в пах. Задержи дыхание. Освобождение. Два счета на вдох. Два счета на задержку. Два счета на медленный выдох. Он делал это снова и снова. И еще раз.


Дыхательные упражнения стерли его окружение. Его восприятие ослабло. Уровень его сознания снизился. Напряжение начало покидать его тело и разум. Чистая тишина. Чистый покой.


"Хнннннккккк". Звук был такой, словно не смазанная циркулярная пила вспарывает мокрое зеленое дерево. Он пронзил уши Римо, как нож для колки льда. Что, черт возьми, это было?


"Хнннннккккк" раздалось снова, на этот раз еще громче.


Это был Чиун. Храпящий.


"Прекрати это, Чиун", - крикнул Римо в открытую дверь.


"Хнннннкккккк".


"О, ради Бога", - прорычал Римо. Он встал с кровати и хлопнул дверью.


Прежде чем он вернулся в свою постель, это повторилось.


"Хнннннкккккк".


Римо вышел в гостиную и посмотрел на спящего Чиуна.


Чего бы ему хотелось, так это подойти к Чиуну, ткнуть его носком ботинка в бок и заставить перестать храпеть. Чего бы ему не хотелось, так это сломанной ноги, или того хуже, что за этим обязательно последовало бы.


"Как парень может здесь спать?" спросил он вслух.


"Хнннннкккккк".


Римо надел туфли на резиновой подошве и вышел в уже затемненный больничный коридор. Раздражение вскипело в нем, и на мгновение он подумал о том, чтобы познакомить весь персонал больницы с уникальным способом Римо наблюдать за пиршеством свиньи. Нет. Смит сошел бы с ума от еще одного Скрэнтона.


Вместо этого он шел по коридорам, сначала слыша, как его ботинки на резиновой подошве хлюпают по отполированному мраморному полу, затем пытаясь забыть о своем разуме в своем теле и практикуясь в ходьбе бесшумно.


Он нашел темный коридор за углом от своей комнаты и начал практиковаться в боковом обходе ниндзя. Он стоял спиной к стене, затем начал двигаться по коридору, перекрещивая левую ногу через правую, поднимая правую левую и полностью разгибая ее, затем снова левой. Он делал это взад и вперед, все быстрее и быстрее, пока не стал двигаться со скоростью спринтера. Четыре раза по коридору, четыре раза обратно. Это не принесло пользы, и во время своего последнего обратного путешествия он услышал, как его подошва скрипнула на последнем шаге, и неряшливость только усилила его раздражение.


Он побежал прямо вверх по коридору, через пожарную дверь, вниз на следующий этаж, по коридору, вниз еще по одному лестничному пролету на следующий этаж, по другому коридору, тренируясь двигаться бесшумно, и, наконец, толкнул пожарную дверь и оказался в коридоре рядом с главным вестибюлем клиники. Он все еще не чувствовал усталости, он не тяжело дышал, и он не был в мире с самим собой.


Он поднялся по лестнице на пятый этаж и вышел из своей палаты по длинному коридору в заднюю часть нового крыла, где было больше палат для пациентов. Он стоял, прислушиваясь к дыханию пациентов. Пост медсестры должен был быть дальше по коридору, и он обратил свой слух в том направлении. Он слышал, как шариковая ручка с жирными чернилами скользит по листу бумаги. Медсестра была там и писала. Но, возможно, это была не медсестра. Он прислушался внимательнее. Он мог слышать слабое шуршащее потрескивание жесткой ткани, движущейся в унисон с ручкой. Вероятно, это была нейлоновая форма медсестры. Достаточно хорошо, подумал он.


Он сосредоточил свое внимание на двери третьей комнаты по коридору. Она была слегка приоткрыта.


Римо попытался заглушить все остальные звуки с пола. Он внимательно прислушался. ДА. В той комнате находились два человека. Оба мужчины. Нет, подождите. Одна из них была женщиной. Дыхание мужчины было поверхностным и носовым. Дыхание женщины более глубоким и медленным.


Нет, Римо, ты ошибаешься. Что женщина может делать в больничной палате с мужчиной?


Он снова прислушался. Нет. Это были мужчина и женщина. Даже если этого не должно было быть.


Это было бы все, что ему нужно сегодня вечером, чтобы завершить вечер, провал в его упражнениях на прослушивание.


Он двигался вдоль ближайшей стены, пока не оказался напротив приоткрытой двери. Он все еще не мог видеть медсестру — если это была медсестра — за ее столом.


Он прошел по мраморному полу через вращающуюся дверь в темную комнату. Там было две кровати. Мужчина на одной, женщина на другой.


Хорошо. Слушание было правильным. Он чувствовал себя довольно хорошо. Все еще он задавался вопросом, что мужчина и женщина делали в одной комнате. Что это было — больница для совместного проживания? Неужели больше ничего святого не было?


Чувствуя облегчение и отдохнувший, он вышел в коридор. Он посмотрел в конец коридора и увидел медсестру на своем посту, которая писала отчеты о пациентах. Она выбрала этот момент, чтобы поднять глаза и увидеть его. Ее лицо расширилось от удивления. Ее рука инстинктивно потянулась к телефону.


Римо подошел к ней, улыбаясь.


"Привет", - сказал он.


"Кто вы?" - спросила она, все еще держа руку на телефонной трубке.


"Ну, вообще-то, я тайный следователь государственной комиссии по борьбе с пороком и нравственностью, и мне интересно, что эти мужчина и женщина делают вместе в комнате 561".


"Это мистер Даунхаймер. Его жена останется с ним, пока он восстанавливается после операции. Но кто сказал, что вы можете подняться сюда?"


"Ничто не останавливает меня в поисках безнравственности", - сказал Римо. "Это должно быть искоренено, где бы оно ни было, если мы собираемся сохранить моральные устои республики. Вы знаете, что это республика, а не демократия ".


"Но..."


"Многие люди думают, что это демократия, но на самом деле это не так. Спросите Чиуна. Он думает, что это империя, но на самом деле это тоже неправильно, вы знаете. Республика. Вот и все, республика ".


"Думаю, я собираюсь вызвать дежурного", - сказала она, снимая трубку.


"Я никогда не встречал дежурного, который знал бы разницу между демократией и республикой", - сказал Римо. "Но если вы думаете, что он может принять участие в нашем разговоре, зачем идти вперед и звонить ему. На самом деле, однако, было уже поздно, и я собирался уходить."


"Дежурный проводит вас", - сказала она.


"На свободе? Я никуда не ухожу. Я просто возвращаюсь в свою комнату ".


"Где ваша палата?" Медсестра была блондинкой и дерзкой, на бейджике с именем Нэнси. Римо на мгновение подумал, не пригласить ли ее к себе в палату. Но нет, Чиун бы расстроился. Кроме того, она выглядела как хорошая медсестра, а это означало, что она не покинет свой пост.


"Я в палате 515", - сказал Римо. "В той стороне". Он ткнул большим пальцем через плечо. "Мистер Уильямс".


"Тот самый мистер Уильямс?"


"Я не знаю, тот ли я мистер Уильямс. Я просто старый добрый мистер Уильямс. Просто еще один обычный, любящий повеселиться миллиардер-отшельник, уклоняющийся от уплаты налогов".


Медсестра была взволнована. "О, О". Она убрала руку от телефона. "Я слышала, что вы на этом этаже, но никогда не думала, что увижу вас".


"Сделай мне одолжение, Нэнси, и никому больше не говори, что я здесь. Я не хочу, чтобы вокруг были репортеры. Хорошо?"


"Конечно".


"Хорошо. Ты завтра вечером снова работаешь?"


Медсестра кивнула.


"Отлично. Может быть, я ускользну, чтобы увидеть тебя снова, и мы сможем еще немного поговорить".


"Это было бы неплохо".


Римо повернулся от стола направо, к двойным дверям. На дверях была прикреплена пластиковая красно-белая табличка с надписью:


ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. НЕ ВХОДИТЬ. ПОСЕТИТЕЛЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.


"Вы не можете пройти этим путем, мистер Уильямс", - крикнула медсестра.


"О? Что здесь такое?"


"Исследовательские лаборатории больницы. Туда никому не разрешается входить. Вам придется идти длинным обходным путем".


"Хорошо", - сказал Римо. "Увидимся завтра". Он улыбнулся ей и тихо побежал по коридору.


К тому времени, как он вернулся в свою палату, он чувствовал себя лучше. Медсестра Нэнси была приятной, он избавился от гнева и напряжения, и ему даже не пришлось никого убивать.


Он лег в кровать, слегка улыбаясь самому себе, чувствуя себя в мире со всем миром, и, прежде чем он задремал, последнее, что он услышал, было:


"Хнннннкккк".


"Проклятый китаец", - прошипел он себе под нос и заснул, но не раньше, чем задумался о том, что может находиться за закрытыми дверями исследовательских лабораторий.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Я не спал всю ночь". Чиун надел длинную зеленую мантию и стоял, глядя в окно гостиной.


"Ты не сделал этого?" - спросил Римо.


"Нет. Я продолжал просыпаться, слыша этот ужасный звук. Но когда я проснулся, я ничего не видел. Я ничего не слышал. Это было очень странно. Ты этого не слышал?"


"Это был долгий, ужасный звук, как сумасшедший гусь? Какой-то hnnnnkkkkkkk'?"


"Да. Так оно и было".


"Нет. Я этого не слышал. Мы будем наблюдать за этим вместе сегодня вечером".


Чиун поискал в его лице что-то меньшее, чем честность, но не увидел там ничего, кроме вкрадчивости.


"Временами ты хороший сын".


"Спасибо тебе, Папочка".


"Даже если ты не подаришь мне единственный рождественский подарок, который я ищу, после того, как я сделал тебе ту прекрасную елку".


Римо со вздохом отвел взгляд. Возможно, когда-нибудь ему придется представить Чиуну Барбру Стрейзанд.


Он принял душ, а позже спросил Чиуна: "Что ты будешь делать сегодня, Папочка?"


"Я думал, что посмотрю на этих замечательных врачей, как они исцеляют больных и спасают умирающих. Совсем как доктор Равенел в прекрасных драмах. Мне позволено это делать?"


"Конечно", - сказал Римо. "Вы тот самый известный корейский врач, доктор Пак, не так ли?"


"А ты?"


"Сегодня я собираюсь заглянуть за некоторые закрытые двери", - сказал Римо.


Он был в белом докторском халате, украденном стетоскопе и черных солнцезащитных очках, когда прогуливался по коридорам исследовательских лабораторий.


Римо остановился в коридоре лицом к дверям, ожидая увидеть, нет ли какого-нибудь движения внутрь или наружу. Медсестры и врачи на этаже проигнорировали его присутствие. Он просунул голову в палату 561, где проживали мистер и миссис Даунхеймер. Они сидели на краешках своих кроватей, между ними была прикроватная тумбочка, и играли в Калах, древнюю африканскую игру с камнями. Оба подняли глаза, когда Римо остановился в дверях.


"Доброе утро", - сказал он.


"Доброе утро", - ответила миссис Даунхеймер.


"Наслаждаешься пребыванием?" Спросил Римо.


"Да, спасибо".


"Я заглядывал к вам прошлой ночью. Вы спали очень крепко". Римо оглянулся через плечо вдоль коридора. У двери по-прежнему никого.


"Да. Я действительно чувствую себя отдохнувшим", - сказал мистер Даунхеймер.


"Продолжайте в том же духе. Кто выигрывает?"


"Я такой", - сказал Даунхаймер.


"Я здесь", - сказала миссис Даунхеймер.


Римо услышал шаги в конце коридора. "Ну, а теперь берегите себя", - сказал он и попятился в коридор.


Широкоплечий мужчина в белом медицинском халате, с черными сальными волосами до плеч, проходил через двойные железные двери. Они открылись с тяжелым скрипом.


Мужчина захлопнул за собой дверь, затем проверил ручку, чтобы убедиться, что она заперта. Удовлетворенный, он прошел по коридору мимо Римо к лифту. Проходя мимо Римо, он кивнул. Римо кивнул в ответ. Он не был уверен, был ли этот человек врачом или нет. Он решил не потому, что у мужчины не было стетоскопа, точно так же, как мужчина решил, что Римо врач, потому что у него был стетоскоп.


Римо стоял в дверях, наблюдая за спиной мужчины, пока тот не завернул за угол к ряду лифтов. Римо снова помахал Даунхеймерам и направился в конец коридора к тяжелым железным дверям. Как бы невзначай он прошел мимо поста медсестры, кивнув дежурной. Она вежливо сказала: "Доброе утро, доктор", затем посмотрела, как он направился к дверям.


Он порылся в кармане своего медицинского халата, постукивая ногтями друг о друга, чтобы имитировать звук клацающих по кольцу ключей. Он встал своим телом между медсестрой и дверной ручкой, изобразил, как вставляет ключ в замок, затем левой рукой сдавил дверную ручку, надавливая на нее за стопорный штифт, пока ручка не поддалась и дверной засов не выскользнул на свободу.


Он вернул воображаемые ключи в карман, повернулся, улыбнулся медсестре и вошел через правую дверь, плотно закрыв ее за собой.


Он находился в большой комнате, наполненной звуком. Слева тянулась вереница маленьких кабинетов, а справа находилась большая лаборатория, напомнившая Римо химические лаборатории, которые он видел в средней школе Уикуахика в Ньюарке.


За исключением звука.


Комната была заставлена клетками. Клетки были заполнены лабораторными животными — крысами, кошками, собаками, несколькими обезьянами. Их общий шум был похож на рев, и Римо понял, что тяжелая арматура дверей заслонила шум от внешних коридоров.


В задней части лабораторной комнаты стояли длинные столы. Другие столы были расставлены между клетками. На столах стояли стойки с пробирками и инструментами. Вдоль боковых стен, частично закрывая вид из окон, стояли высокие белые шкафы. Один из них был наполовину открыт, и в нем Римо увидел запасы химикатов и лекарств в маленьких бутылочках и колбах.


Римо вошел в комнату, и животные притихли. Он чувствовал, что они смотрят на него, наблюдая за его движениями.


И что теперь? Он понял, какой пустой тратой времени была вся эта идея. Итак, в больнице была частная исследовательская лаборатория. Какое, черт возьми, это имело отношение к чему-либо, кроме исследований?


На мгновение он подумал, не уйти ли, затем пожал плечами и двинулся между клетками.


В первой клетке содержался черный уличный кот. На передней стенке клетки была аккуратно прикреплена табличка с надписью: "Клайд. Родился 14.11.172". Кот нагло наблюдал за Римо, пока тот читал белую бирку. Кот облизал губы. Римо просунул палец в клетку, чтобы пощекотать кошачью шею. Кот, съежившись, отступил в дальний конец клетки.


Не очень-то похоже на кошку, решил Римо и перешел к следующей клетке.


В ней содержался еще один кот, тоже черный, но у этого усы на лице были седыми, а животное истощенным. Он тихо лежал в углу клетки, и когда Римо подошел к проволочной сетке, он с большим усилием и явным дискомфортом поднялся на ноги и встал в центре клетки. Кот зевнул, и Римо увидел, что у него не хватает многих зубов — десны были старыми, морщинистыми и темными.


Оно выглядело как дедушка всех кошек. Нет: бабушка. Римо взглянул на бирку на клетке:


"Наоми. Родилась 14.11.72".


"Наоми", - сказал Римо. "Милая Наоми". Он сунул палец в клетку, и кошка посмотрела на него с презрением, как будто это было что-то, что притащила собака. "Вот, милая Наоми", - мягко сказал Римо.


Кот отказался двигаться, отказался признать его палец.


Римо пожал плечами. "Пошел ты к черту, кэт", - сказал он.


Он начал уходить, направляясь к входной двери, когда остановился. Что-то было не так. Что это было?


Он повернулся обратно к двум клеткам. Клайд и Наоми. Мать и сын? Бабушка и сын? Они выглядели так. Клайд был молодым и резвым; другой кот постарел и устал. Бедная старушка Наоми.


Старый?


Римо вернулся и посмотрел на бирку на клетке.


Наоми. Родилась 14.11.72.


Он посмотрел на другую клетку.


Клайд. Родился 14.11.72.


Два кота были одного возраста. Но как это могло быть? Клайд был молод и выглядел здоровым; другой кот был старым и усталым. Неужели Римо наконец-то что-то заподозрил?


Римо прошелся вдоль других рядов клеток. Он увидел, что они разделены на пары. С одной стороны от пары было молодое животное; рядом с ним древний экземпляр. Но все бирки указывали, что каждое животное в паре родилось в один и тот же день. Кто-то, что-то, каким-то образом состарило одно из животных.


То, что он видел с миссис Уилберфорс. До этого с Энтони Стейсом в Скрэнтоне.


Все пары животных в лаборатории были одинаковыми. Одно старое, другое молодое, но бирки на клетке с указанием их возраста были абсолютно одинаковыми. Упакованный маразм.


Римо сидел за столом в задней части зала, готовясь просмотреть папки, когда раздался голос. "Эй. Что ты там делаешь?" Римо обернулся. Дородный мужчина с черными волосами до плеч стоял в двойных дверях. Он быстро двинулся вперед, к Римо. "Я спросил, что ты здесь делаешь?"


"Я слышал тебя. Я не глухой".


"Что ты делаешь?"


"Все в порядке", - сказал Римо. "Доктор Деммет сказал, что мне не помешает осмотреться".


"Ну, у него нет никакого права давать кому бы то ни было разрешение разгуливать здесь. Кто вы вообще такой?" Из кабинета вышел еще один мужчина. На нем также была белая медицинская униформа из двух частей. Он был молодым блондином и даже крупнее первого мужчины. Он посмотрел на Римо, затем на темноволосого мужчину в дверях. "Кто, черт возьми, этот парень, Фредди?" он спросил. "Будь я проклят, если знаю. Предполагалось, что ты наблюдаешь за этим местом". Обращаясь к Римо, он сказал: "Я спросил тебя, кто ты?"


- Меня зовут Уильямс, - представился Римо.


"Вы врач?"


"Нет, вообще-то, я пациент. Но я так много слышал о ваших замечательных экспериментах здесь со старением, что подумал, что хотел бы увидеть сам. И доктор Деммет сказал, что все будет в порядке".


"Это нехорошо. Нехорошо ни для кого, кроме нас", - сказал Фредди, темноволосый мужчина. "Эл", - добавил он. "Позвони боссу, объясни насчет этого парня".


"В этом нет необходимости", - сказал Римо. "Я ухожу". Он отошел от стола к ряду клеток.


Черноволосый мужчина шагнул ему навстречу,


"Тебе придется подождать", - холодно сказал он.


"Если вы настаиваете", - сказал Римо. Блондин направился в один из кабинетов в задней части. Римо посмотрел в сторону клеток Клайда и Наоми. Двумя щелчками правой руки он открыл обе дверцы клетки.


"Привет. Что ты делаешь?" Спросил Фредди.


"Открываем клетки".


Он пошел назад по проходам, открывая дверцы клеток. Фредди бросился к клеткам Клайда и Наоми, но прежде чем он смог закрыть их, Клайд выпрыгнул на пол. "Прекрати это, ублюдок", - заорал он на Римо. Римо, насвистывая, продолжал идти по проходам, распахивая дверцы клеток. Фредди закрыл их так быстро, как только мог, не переставая рычать. Шум вывел блондина из его кабинета.


Он двинулся к Римо, но прежде чем он смог добраться до него, пол лаборатории был завален животными. Два шимпанзе были на свободе, прыгали вверх-вниз по клеткам, визжа во всю глотку. Молодо выглядящий шимпанзе совершил прыжок и приземлился на один из лабораторных столов, где начал переворачивать флаконы и пробирки.


"Поймай эту чертову обезьяну", - крикнул Фредди Элу, который пронесся мимо Римо, проигнорировав его и погнавшись за шимпанзе.


Римо, все еще насвистывая, небрежной походкой направился к входной двери лаборатории. Он вышел, затем, словно спохватившись, дотянулся до упора верхней двери и запер ее.


Проходя мимо стола медсестры, он наклонился к ней и сказал: "Они будут заняты там некоторое время. На вашем месте я бы их не беспокоил".


Как раз перед тем, как свернуть в коридор, ведущий к его палате, Римо оглянулся. В открытую дверь вбегал шимпанзе, а за ним мчались Фредди и Эл.


"Счастливого поросячьего пира", - крикнул Римо.


Позади себя он мог слышать пронзительную болтовню шимпанзе и тяжелый топот ног Фредди и Ала, когда они пытались загнать его в угол.


Адский способ управлять больницей, когда обезьяны бегают на свободе, подумал он. Подожди, пока Чиун не услышит об этом.


Но Чиуна не было в его палате. Он совершал свой обход.


"Я доктор Парк. Что, кажется, здесь не так?"


Врач у кровати отвел взгляд от пациента и посмотрел на крошечного сморщенного азиата в зеленом халате.


"Доктор кто?" спросил он.


"Доктор Парк. Я здесь для консультации. О, я понимаю. Вы не хотите говорить при пациенте. Правильная техника. Подойдите сюда и скажите мне, что не так ".


Чиун отступил назад. Высокий темноволосый врач с минуту вопросительно смотрел на него, затем, едва заметно пожав плечами, подошел к Чиуну.


"Пациент, - тихо сказал он, - мужчина средних лет. У него закупорка желудка неопределенной природы. Показана операция".


"Вы уверены, что он не притворяется?"


"Притворяешься?"


"Да. Я полагаю, что большинство людей здесь притворяются".


"Почему?" - спросил доктор, забавляясь.


"Кто знает?" Сказал Чиун. "Похоже, это национальное развлечение. Тем не менее. Я осмотрю пациента".


Он прошел мимо высокого врача и подошел к кровати. Пациент, мужчина лет пятидесяти с красным, обтянутым кожей лицом, с надеждой посмотрел на него.


"Какова природа твоей боли?" Чиун спросил его.


Мужчина положил руку на нижнюю часть живота. "Здесь", - сказал он.


Чиун мгновение смотрел на пятно. "Вы едите мясо?" он спросил.


"Мясо? Конечно".


"Больше не ешь мяса. За исключением утки. Ешь рис и рыбу". Чиун кивнул головой для пущей убедительности.


Пациент посмотрел на него, затем через плечо Чиуна на другого врача.


"Если я тебя вылечу, ты пообещаешь?" Спросил Чиун.


"Конечно. Я обещаю".


"Хорошо". Чиун стянул с мужчины покрывало, обнажив его длинные костлявые ноги. Чиун провел пальцами с длинными ногтями вниз по левой ноге мужчины, ощупывая, прощупывая. Он дотянулся до верхней части стопы, на мгновение сжал и удовлетворенно кивнул, когда пациент поморщился. Он надавил указательным пальцем левой руки на это место и просунул правую руку под стопу. Затем он прижал два пальца друг к другу, зажав между ними ногу мужчины.


"Ой. Больно", - крикнул мужчина.


"Молчать", - приказал Чиун. "Я лечу тебя". Он вернулся к своей задаче, на этот раз с большим нажимом.


Пациент прикусил губу от боли, а затем ахнул, когда Чиун в последний раз повернул ступню между пальцами. "Ну вот", - сказал он. "Дело сделано".


Доктор, который наблюдал за этим, выступил вперед. "Что именно сделано?"


"Боль пациента. Она скоро пройдет. Его желудок заработает. Он снова будет здоров. Он больше не будет есть мяса и, следовательно, больше не будет страдать от этой болезни ".


Доктор посмотрел на пациента, который сначала выглядел ошеломленным, затем на его лице медленно расплылась улыбка.


"Привет. Живот. Больше не болит".


"Конечно, нет", - сказал Чиун. "Выполняй мои приказы. Больше никакого мяса".


Высокий доктор подошел к пациенту и начал надавливать кончиками пальцев на его живот. "Здесь больно? Здесь? Здесь?"


Пациент покачал головой. "Говорю вам, док, больше не больно".


Доктор пожал плечами и повернулся к Чиуну. "Доктор Парк, вы говорите?"


"Да. Кому еще мы можем помочь?"


"Прямо сюда".


Пока они шли по больничным коридорам, Чиун рассказал о своем прошлом. Он изучал медицину под личным руководством этого великого врача, Лэнса Равенела.


"Лэнс Равенел?"


Чиун кивнул.


"К сожалению, я никогда о нем не слышал".


"Разве вы не смотрите "Как вращается планета" по дневному телевидению?"


"Как вращается планета? доктор Равенел?"


"Да. Прекрасная история о нем", - сказал Чиун. "Он очень хороший врач".


Так Мастер Синанджу пытался передать мудрость так называемому врачу в Соединенных Штатах Америки. И он получил отплату от этого так называемого врача, который наложил на него руки и действительно заявил, что отведет его к властям. После чего Мастер Синанджу действительно поместил этого так называемого врача в чулан для метел. Это Мастер объяснил Римо позже в их комнате.


"Я испытываю отвращение к состоянию американской медицины, Римо", - сказал он.


"Забудь об этом? Ты убил доктора?"


"Убить? Я? Здесь, в этом учреждении, чтобы помочь больному? Я только усыпил его ".


"Слава Богу за это. И что произошло потом?"


"Я разговаривал с другими врачами. Их не заинтересовал мой план".


"Который был?"


"Я объяснил им правду о том, что люди в этой больнице не были больны, а притворялись. Я сказал им, что они должны делать. Они слушали? Нет".


"Что ты сказал им делать?"


"Ага", - сказал Чиун. "Блестящий план. Возьмите шестерых самых больных людей. Казните их в качестве урока остальным. Это показало бы им, что они должны прекратить это притворство".


"Но они не захотели слушать", - сказал Римо.


"Правильно", - ответил Чиун. "Они предпочли бы свои таблетки и свои ножи. Что угодно, только не использовать свои головы".


"Не расстраивайся, Папочка. Мир просто не готов к твоему плану по освобождению больниц".


"Я испытываю отвращение, Римо. Они даже не слышали о докторе Равенеле. Я начинаю думать, что эту программу, должно быть, разработали в Англии. Я понимаю, что у них в Англии очень хорошая медицина и врачи. Думаю, я скажу этим врачам, что им следует уехать в Англию, чтобы стать такими же хорошими врачами, как у них в Англии ".


"Сделай это сам, Чиун", - сказал Римо. "Я уверен, они будут в восторге от твоего предложения".


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Римо решил поговорить с доктором Демметом, решение, которое было принято несколько ранее Кэти Хал.


Она нашла Деммета в рентгеновской лаборатории, где он замещал радиолога, наблюдая за работой стажера, который обрабатывал рентгеновские пластины.


Когда он увидел входящую в дверь Кэти Хал, сплошные сиськи и ягодицы в короткой белой юбке, Деммет сказал стажеру, чтобы он пораньше пообедал. Интерн ухмыльнулся Деммету после того, как сам посмотрел на Кэти Хал, и когда молодой врач ушел, он демонстративно запер за собой дверь.


"Наглый ублюдок", - сказала Кэти Хал после того, как дверь закрылась.


"Не хуже большинства. Врачи, которых они выпускают сегодня, - дерьмо", - сказал Деммет. Он сидел за столом, просматривая отчеты, и его голос был хриплым.


"Хочешь выпить?" спросил он. Кэти Хал покачала головой. Когда он полез в ящик стола и достал пинтовую бутылку водки, она подошла к его столу и присела на край стола по левую руку от него.


"Ты не возражаешь, если я выпью в одиночестве, а?"


Она покачала головой. "Ты много чего делаешь в эти дни", - сказала она. В ее голосе звучала мягкая, сексуальная, безошибочно узнаваемая насмешка.


"Почему бы и нет? Это одна из вещей, которые я делаю действительно хорошо". Он налил ликер в стакан для воды и залпом выпил треть. Затем он снова наполнил стакан, закрыл бутылку и убрал ее.


"Все еще жалеешь себя?" спросила она. Медленно она подняла ноги и положила их на открытый ящик его стола, подтянув колени поближе к груди. Ее юбка свободно свисала с бедер. "Раньше тебя интересовало нечто большее, чем жалость к себе", - призывно сказала она.


"Раньше я был кем угодно", - сказал Деммет, снова отпивая из стакана. "Знаешь, я был довольно хорошим врачом".


"И ты раньше был игроком, который не платил своему букмекеру и собирался закончить жизнь в цементных ботинках на дне реки. Так что не рассказывай мне о том, что могло бы быть дерьмом", - сказала она.


Он снова выпил, затем мрачно спросил: "Чему я обязан такой честью?"


"У нас есть работа, которую нужно сделать".


"О?"


"Да. Тот Уильямс, который зарегистрировался. Он мошенник. Он рыскал по больнице, задавая вопросы".


"Ну и что?"


"Он задавал вопросы о тебе", - сказала она. "Я думаю, что он человек из правительства".


"Пусть он спросит. Что он собирается выяснить?"


"Он может узнать, что вы присутствовали при каждом из тех сотрудников налогового управления, которые таинственным образом умерли во время мелких операций. Не знаю, как вы, но я бы предпочел, чтобы он этого не узнал".


"Ну, тогда ты мешаешь ему узнать", - сказал Деммет, опорожняя стакан и аккуратно ставя его в темное, влажное, зеленое кольцо на промокашке своего стола. "Я закончил убивать людей ради тебя".


"Это не для меня. Это для тебя", - сказала Кэти Хал.


"Ни за что", - сказал Деммет. Он снова достал бутылку из ящика стола, и Кэти Хал вытащила ноги из ящика и положила их перед собой на край стола. Она медленно провела руками по задней части своих белых бедер и молча наблюдала, как Деммет наливает себе напиток.


Она слегка покачала головой. Достаточно того, что Деммет становился пьяницей. Но он терял самообладание, и это могло привести к летальному исходу. Прежде чем она допустит, чтобы это стало фатальным для нее, она позаботится о том, чтобы это стало фатальным для него.


Деммет угрюмо отпил из своего стакана, затем повернулся к ней.


Он посмотрел на ее лицо, и она тепло улыбнулась ему. Затем он позволил своему взгляду опуститься на длинные изогнутые ноги, молочно-белую упругость бедер. Она продвинула руки дальше по задней части своих ног, пока они не встретились перед ней. Она начала поглаживать себя, нежно, с любовью, кончиками пальцев.


"Прошло много времени, Дэн", - сказала она. Ее улыбка была белоснежной и приглашающе теплой. "Как насчет этого?" спросила она.


"Я бы лучше выпил", - сказал он.


"Ты так думаешь, Дэн. Но помни. Помни, как это бывает. Помни, какие трюки я делаю". Он посмотрел ей в лицо, и она коснулась кончиком языка своих приоткрытых губ. "Помнишь?" - сказала она с придыханием.


"Помнишь поле для гольфа? И время, проведенное на столе в морге? И в моем кабинете? Сколько раз в моем кабинете, Дэн? Дюжину? Сотню?"


Она встала и подошла к нему, просунув руку под его рубашку и начав перебирать волосы у него на груди. Она приблизила лицо к его уху. "Помнишь?" - насмешливо спросила она.


Деммет отпил из своего стакана. "Я не хочу вспоминать".


"Но ты не можешь забыть, не так ли, Дэн?" - сказала она. Ее рука скользнула с его груди вниз по животу. "Ты можешь, Дэн?" Вопреки себе Деммет почувствовал, что возбуждается, его тело пробуждается. Она скользнула кончиком языка в его левое ухо. Деммет попытался сосредоточиться на стакане водки, стоявшем перед ним. Ее язык смочил внутреннюю часть его уха, а затем он почувствовал посасывание на своем ухе, когда она прикоснулась к нему губами.


С приглушенным ревом Деммет поднялся на ноги. Он обнял Кэти Хал и уткнулся лицом в ее шею.


"Ты сука", - закричал он. "Ты великолепная сексуальная исчадие ада, сука".


Его плечи вздымались. Кэти Хал могла чувствовать их, когда ее подбородок покоился на его левом плече. Он плакал. "Да", - сказала она. "Я отличная секс-маньячная сучка, и я хочу отличного секс-маньячного мужчину. Тебя. Прямо сейчас. Не заставляй меня ждать".


Ее руки нащупали его ремень. Она ослабила его, и Деммет почувствовал, как брюки начали сползать с него. Он использовал свой вес, чтобы прижать ее спиной к пустому столу с серой пластиковой столешницей. Левой рукой он задрал ее юбку до бедер. Под юбкой у нее ничего не было.


Он хотел причинить ей боль, взять над ней верх, наказать ее своим сексом. Но когда они соединились, он почувствовал, как ее тело начало дрожать, и движение и контакт были слишком сильными для него, и он почувствовал, что теряет контроль, и движение усилилось, а затем он поплыл, просто поплыл сквозь мир взрывающихся фейерверков и громких звуков, и он почувствовал, как ее кончики пальцев ущипнули его за обнаженные ягодицы, и это было больно, но изысканно, и его излияние было взрывным, и все его существо было сосредоточено на этом, настолько сильно, что он даже не почувствовал, среди уколов был укол булавкой, когда игольное кольцо вдавливалось в его левую ягодицу и выделяло жидкость в мягкие ткани.


Он лежал рядом с Кэти Хал, измученный, дрожащий, испытывающий отвращение к самому себе, и услышал ее смех. "В тот раз неплохо, Дэн", - сказала она. "Я думаю, ты продержался около двенадцати секунд".


"Ты шлюха", - сказал он, отстраняясь от нее. "Ты злобная шлюха".


"О, да ладно, Дэн. Прекрати это. Выпей, и тебе станет лучше. Насколько я помню, это то, в чем ты говорил, что у тебя хорошо получается".


"Ты шлюха", - сказал он.


Кэти Хал встала и разгладила свою одежду. "Если ты так себя чувствуешь", - сказала она. "Я ухожу".


"Я не собираюсь трогать Уильямса", - сказал Деммет.


"Я это знаю", - сказала Кэти Хал. "Так что давай просто забудем об этом. Я сделаю это сама". Она повернулась и вышла из комнаты, снова заперев ее за собой.


Деммет проводил ее взглядом, затем застенчиво подтянул брюки и застегнул ремень. Только когда он снова сел за стол, он почувствовал небольшой укол боли в левой ягодице. Он просунул руку под себя и затем с ужасом осознал, что, вероятно, вызвало боль. Отвращение к тому, что он сделал, сменилось ужасом от того, что, как он боялся, Кэти Хал только что сделала с ним.


"Где доктор Деммет?" Спросил Римо.


"Я не знаю, сэр. Я проверю". Она набрала три цифры на своем телефоне и после короткого разговора повесила трубку, сказав Римо:


"Сегодня он замещает доктора Уокера в радиологии. Он в рентгеновском кабинете в палате 414".


"Спасибо, сестра".


Возле палаты 414 Римо увидел молодого рыжеволосого мужчину, громко стучащего в дверь.


"Что здесь происходит?" - спросил Римо.


"Я доктор Ройс. Сегодня я работаю с доктором Демметом, я только что вернулся с ланча, и он не отвечает на мой стук в дверь".


"Позвольте мне взглянуть на эту дверь", - сказал Римо, становясь перед интерном. Защищенный его телом, он нажал кончиками пальцев на дверь рядом с ручкой. Дерево раскололось, металл замка отломился в точке поворота, и дверь распахнулась в комнату.


"Просто застрял", - сказал Римо интерну.


Он вошел в палату, молодой врач последовал за ним, и огляделся в поисках Деммета. Там никого не было видно. Римо почувствовал холодный ветерок и посмотрел направо. Окно за рядом картотечных шкафов было открыто. Посмотрев на него, Римо увидел полоску белой ткани, развевающуюся на ветру за открытым окном. Стажер тоже это увидел и побежал к нему.


Он выглянул наружу. "Доктор Деммет", - крикнул он. "Что вы делаете?"


"Все в порядке, малыш", - раздался голос, в котором Римо узнал голос Деммета. "Все в порядке. Ты хорошо поработал над этими пластинками".


"Войдите оттуда, сэр", - крикнул интерн.


"Больше никогда, малыш. Больше никогда".


Интерн повернулся и посмотрел на Римо с беспомощным выражением на лице. Римо оглядел комнату. Слева было еще одно окно. Он взобрался на картотечные шкафы, открыл окно и вылез через него.


Узкий двухдюймовый каменный выступ тянулся вдоль стены здания снаружи окна четвертого этажа. Римо выбрался на него. Он напряг ноги, направляя толчок своего тела внутрь, к стене, преодолевая неправильное распределение веса, которое направило большую часть его силы вниз, наружу, с выступа, на открытое пространство. На ходу он поднял голову. В двадцати футах от него был угол здания. Деммет был в десяти футах за углом справа. Упираясь одной рукой в стену, Римо двигался, как краб, нога за ногу, заворачивая за угол здания, используя руку как клешню, перенося вес своего тела на стену, двигаясь неуклонно, потому что, если бы он остановил свое движение вперед, сила тяжести сбросила бы его вниз. Он достиг угла здания, в двадцати футах от него, и использовал обе руки, плавно двигаясь за углом. Деммет был перед ним, упершись пятками в выступ, закинув руки за голову, держась за фарфоровый электрический изолятор. Деммет увидел его.


"Чего ты хочешь?" Спросил Деммет.


"Давайте зайдем внутрь, и я расскажу вам об этом".


"Кто вы такой?"


- Меня зовут Уильямс, - сказал Римо.


Он продолжал двигаться к Деммету, потому что прекратить движение означало упасть.


"Я слышал о тебе", - хрипло сказал Деммет, и Римо понял, что он пьян. "Я не хочу с тобой разговаривать".


"Лучше, чем стоять здесь на холоде", - сказал Римо.


"Холодно? Какой холод?" Спросил Деммет. Он захихикал. Конвульсии смеха сотрясали его тело. Римо видел, как его пальцы начали соскальзывать с верхней опоры. У Деммета опустились руки. Он на мгновение взмахнул руками, словно пытаясь удержать равновесие на выступе шириной в два дюйма, а затем повернул лицо к Римо с выражением, в котором было больше печали, чем испуга.


"Я не хочу стареть", - сказал он. Последнее слово было произнесено долго и громко, когда из его легких выпустили воздух, потому что Деммет потерял равновесие и падал вперед, вниз, к парковке четырьмя этажами ниже. Он приземлился на крышу фургона "Флитвуд" с хлопающим шлепком. Римо тем временем продолжал двигаться вдоль стены, а затем влетел в окно, которое открыл Деммет.


Интерн стоял там, на его лице был шок.


"Извини, парень", - сказал Римо. "Я пытался".


Стажер тупо кивнул и прошел мимо Римо, оглядывая картотечные шкафы и глядя вниз на тело Деммета, неподвижно распростертое на крыше машины на стоянке.


Интерн сглотнул, затем посмотрел налево. Впервые он заметил выступ, на котором Деммет ненадежно примостил пятки. Шириной всего в два дюйма. Как этот доктор… как его звали, Уильямс?… смог ли он пройти по этому коридору, чтобы попытаться добраться до Деммета?


Он повернулся обратно к комнате. "Как ты..." Но комната была пуста. Римо ушел.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


История о чудесном прохождении Римо по двухдюймовому выступу перед четвертым этажом клиники Роблер, несомненно, облетела бы всю больницу, если бы первым человеком, которому рассказал интерн, не была Кэти Хал.


Но мисс Хал, помощник администратора больницы, тщательно объяснила молодому интерну, как важно, чтобы мистер Уильямс не упоминался. Как он планировал сделать существенный подарок исследовательской программе больницы, подарок, который вполне мог бы открыть большое количество специальных вакансий для ярких молодых врачей, но этот подарок был бы утрачен, если бы появилась огласка.


"В конце концов, - объяснила она, тепло обнимая молодого человека и прижимаясь грудью к его предплечью, - он действительно не имел никакого отношения к трагической смерти доктора Деммета. Я имею в виду, он просто пытался спасти его, но не смог. Нет причин для огласки этого ".


Стажер, впечатленный в равной степени ее логикой и чувством свободы, согласился.


"Я думаю, это лучший вариант действий", - сказала она. "Почему бы тебе не зайти ко мне в офис завтра поздно вечером, и мы еще немного обсудим это?" сказала она, открыто приглашая.


Взволнованный молодой стажер согласился и ушел. Когда дверь за ним закрылась, Кэти Хал вернулась за свой стол, чтобы подумать.


Кем бы он ни должен был быть, этот мистер Уильямс им не был. Он определенно не был каким-то миллиардером-отшельником, пытающимся спрятаться в больнице. Он определенно не пытался найти способ избежать неприятностей с налоговой службой.


Он был правительственным агентом. В этом больше не было никаких сомнений. Он доказал это своим глупым властным намеком и неуклюжим шнырянием по лаборатории.


Он, вероятно, был туп, но он также был опасен. Невозможная прогулка по тому непроходимому выступу показала это. Кэти Хал подошла к своему окну, широко открыла его и посмотрела на выступ. Шириной в два дюйма. Это казалось невозможным, по крайней мере, так она думала, когда интерн впервые рассказал ей эту историю. Но молодой врач, хотя и нервничала, не была в истерике или шоке. Он просто сообщал о факте, и Кэти Хал, которая пошла в офис Деммета, чтобы убедиться, что Деммет не оставил записки, в которой фигурировала она, была первым человеком, с которым он поговорил.


Прогулка была невозможна… и все же он это сделал. Уильямс, должно быть, настоящий мужчина.


При этой мысли она слегка улыбнулась про себя.


Ключевым словом было "мужчина". Он был мужчиной, несмотря на весь свой талант. И у нее были способы ладить с мужчинами.


Доктор Смит из штаб-квартиры CURE в Фолкрофте в Рае, штат Нью-Йорк, уже слышал о смерти Деммета, когда разговаривал с Римо тем днем.


"Вы ответственны за это?" - спросил он.


"Нет, черт возьми", - сказал Римо. "Он был моим главным подозреваемым".


"И что?"


"Так что теперь я не знаю. Прямо перед тем, как упасть, он сказал что-то странное о том, что не хочет стареть. Это отчасти напомнило мне Стейса и миссис Уилберфорс".


"Я получил отчеты о вскрытии Стейса и миссис Уилберфорс", - сказал Смит.


"И?"


"Отчеты свидетельствовали о сильном старении. Старческий маразм. Общее разрушение тканей организма и функций организма, обычно связанное с очень преклонным возрастом. Однако Стейсу было пятьдесят пять, а миссис Уилберфорс шестьдесят два".


"Есть идеи?" Спросил Римо.


"Нет. Компьютер сообщает, что нет известного химического вещества, которое могло бы вызвать такой эффект".


"Я думаю, что есть", - сказал Римо. "Здесь есть экспериментальная лаборатория, и я видел в ней несколько животных, выглядящих старыми".


"Что ж, придерживайтесь этого", - сказал Смит.


"Хорошо. Я собираюсь посидеть здесь и разобраться во всем. Никакого насилия".


"Хорошо. Больше никаких Скрэнтонов. Кстати, не стесняйтесь использовать Чиуна".


"Использовать Чиуна? Что ты имеешь в виду?"


"Ну, он, кажется, довольно хорош в продумывании вещей. Используй его мозги, если тебе это нужно".


"Вы намекаете, что я недостаточно умен, чтобы разобраться в этом самому?"


"Что-то в этом роде", - согласился Смит.


"Ну, к твоему сведению, Смитти, твой так называемый корейский гений прямо сейчас ищет в этой больнице Маркуса Уэлби. Как насчет этого?"


"Чиун, вероятно, найдет его. Используй его".


"Хорошо". Римо повесил трубку. Было досадно, что ты решил использовать мозги после того, как тебя выгнали за использование мускулов, когда Наверху намекали, что ты не годишься ни для чего, кроме мускулов. Это были 25 000 долларов, из-за которых Смит разозлился. Смит берег деньги Кюре, как свои собственные, и требование Римо 25 000 долларов, чтобы произвести впечатление на персонал больницы и гарантировать его свободу и неприкосновенность частной жизни, застряло у Смита в горле, как неочищенный грейпфрут.


"Сука, сука, сука", - сказал себе Римо, откидываясь на кровать. Дверь распахнулась, и он посмотрел в ее сторону, ожидая увидеть Чиуна, но вместо него вошел высокий рыжеволосый мужчина с пышной грудью, которого он видел у постели миссис Уилберфорс.


"Мистер Уильямс, - сказала она, - помните меня? Я Кэти Хал, помощник администратора".


"Конечно", - сказал Римо.. "Милое у вас тут местечко".


"Спасибо, нам нравится. Я просто заскочила посмотреть, нет ли чего-нибудь, что вам понравилось бы". Она придвинулась ближе к дивану Римо и посмотрела на него сверху вниз, глаза ее сверкали.


"Нет, если только в вашем штате нет врача по имени Маркус Уэлби. Или запасной певицы по имени Барбра Стрейзанд ". В ответ на ее непонимающий взгляд он сказал: "Нет? Тогда, я думаю, мне ничего не нужно ".


"Я имел в виду нечто более конкретное".


"Например, как".


"Например, экскурсия по больнице. Я так понимаю, вы сами там осматривали".


"Да, немного".


"Я слышал о вашей сегодняшней попытке спасти доктора Деммета. Это было очень смело".


"Не совсем", - сказал Римо. "Любой бы сделал то же самое".


Она наклонилась вперед над его диваном, ее груди выпирали почти над ним. "Ты очень странный мужчина", - сказала она. "Я не против сказать тебе, что, когда я услышал, что ты приезжаешь, я подумал, что ты окажешься капризным старикашкой. Я никогда не ожидал тебя".


"Улучшение?" - спросил Римо, разглядывая ее груди, потому что она, казалось, хотела, чтобы он этого сделал, и он не хотел ее разочаровывать. Кроме того, это были очень красивые груди.


"Несомненное улучшение. Итак, вы действительно хотели бы осмотреть наше исследовательское оборудование? Мы занимаемся интересной работой ".


Римо улыбнулся и поднялся с дивана, задев ее, когда вставал. Он надел туфли на резиновой подошве, и Кэти Хал посмотрела вниз на его ноги. "Это твоя единственная обувь?"


Он кивнул. "Почему?"


"Они вызывают статическое электричество. И там слишком много воспламеняющихся веществ. Персонал сошел бы с ума, если бы увидел тебя там в них. Вот что я тебе скажу. Подожди здесь, я принесу тебе безопасную обувь ".


Римо откинулся на спинку дивана. "Я подожду".


"Это будет стоить ожидания", - сказала она, выходя из комнаты.


Он наблюдал, как ее изящные ягодицы со свистом удаляются. В такие моменты он действительно понимал, насколько постыдным было то, что Чиун лишил его удовольствия от секса. Секс был просто еще одной дисциплиной, еще одним навыком, которому нужно было научиться. Римо усвоил это, и теперь ему было трудно оставаться бодрым. Он, вероятно, мог бы заснуть во время акта, если бы не звуки страсти, обычно издаваемые его партнерами. Глядя на Кэти Хал, он решил, что сейчас ему вдвойне стыдно, потому что в другое время, в другом месте и в другой обстановке он хотел бы встретиться с мисс Хал.


Римо вспоминал давние удовольствия, когда двое мужчин вошли в его палату, толкая инвалидное кресло. Это были черноволосый Фредди и светловолосый Эл, которых он встретил в лаборатории тем утром. Если они и узнали его без докторского халата и черных солнцезащитных очков, то ничем этого не показали.


"Мистер Уильямс?" спросил темноволосый.


Позади себя Римо увидел, как блондин запер дверь в палату.


"Да".


"Мы не смогли найти обувь вашего размера, поэтому мисс Хал сказала привезти вас в инвалидном кресле".


Римо поднялся на ноги и направился к креслу, стараясь не рассмеяться вслух над неуклюжей ловушкой. Насколько глупым они его считали?


"Как получилось, что вы не смогли найти обувь моего размера, если вы не знали, какой у меня размер?"


"Errrr. На самом деле, у нас вообще больше не было обуви. Так что запрыгивай сюда, и мы отвезем тебя наверх ".


"Конечно", - весело сказал Римо, гадая, что они задумали.


Он плюхнулся в инвалидное кресло. "Эй, я никогда раньше не ездил ни на одной из этих штуковин. Можно мне покрутить колеса?"


"Столько, сколько ты захочешь", - сказал темноволосый мужчина, обходя его сзади. "Он точно может, не так ли, Эл?"


Блондин у двери усмехнулся. "Конечно. Все, что он захочет".


Римо откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и закрыл глаза. "Домой, Джеймс", - сказал он.


"Ты дома", - сказал мужчина позади него. "Умный парень".


Римо был неосторожен. Он не обратил внимания и теперь почувствовал, как игла вонзилась в мышцы его плеча. Черт возьми, подумал он. Это мог быть яд. Что за глупый поступок. Внезапно у него начала болеть голова.


"Самая большая доза за все время", - сказал блондин у двери.


Голова Римо раскалывалась. Он попытался подняться, но почувствовал, как что-то коснулось его лица, что-то из ткани. Затем он почувствовал, что его руки поднимают. Его руки были заправлены в рукава. Он почувствовал, как его руки обхватили его тело, и они, казалось, были зафиксированы на месте. Это было ... что-то… что это было? Смирительная рубашка. Они надели на него смирительную рубашку.


Двое мужчин подняли его на ноги. Если бы только у него перестала болеть голова. "Что это за дрянь?" хрипло спросил он.


"Ты недостаточно взрослый, чтобы знать об этом", - сказал один из мужчин. "Пока", - добавил он со смешком.


Римо почувствовал, как его грубо швырнули на диван, а затем услышал, как скрипнула обтянутая резиной инвалидная коляска, когда ее вывозили из комнаты. Он услышал, как за двумя мужчинами захлопнулся дверной замок. Его голова, казалось, раздулась вдвое по сравнению с нормальным размером. Боль за глазами была невыносимой. Во рту пересохло, и он почувствовал, как по телу пробежал озноб.


Он должен был выйти. Запертая дверь помешала бы кому-либо заглянуть к нему. Он лежал на животе, скрестив руки перед собой, придавленный собственным весом.


Он напрягся, чтобы перевернуться на спину. Каждое движение вызывало новый приступ боли в голове. Теперь боль распространялась из-за глаз в центр черепа, в мозг.


Чем они его накачали? Наркотик от старения. Но что он мог с этим поделать?


Измученный, он лежал на спине. Он лежал так мгновение, надеясь восстановить силы, но чувствовал, как силы покидают его, словно вода, текущая из открытого крана.


Он не мог ждать. Он пытался игнорировать боль, проникнуть глубоко в свою сущность за новой силой, но боль была непреодолимой. Римо вздохнул и предпринял последнюю попытку задействовать все резервы, которые у него еще могли быть. Ему удалось повернуть правую руку так, чтобы пальцы были направлены вверх, в сторону от его тела, к потолку. Под скрюченными пальцами он почувствовал грубые нитки смирительной рубашки. Некуда двигаться. Нет способа сделать это. Нет. Продолжай пытаться. Он отвел правую руку назад, с силой прижимая ее к левому бедру, освободив на полдюйма места в рукаве куртки. Со всей силой, на какую был способен, он провел кончиками пальцев вверх по материалу куртки.


Он сделал это снова. И еще раз. Каждый раз, когда кончики его пальцев касались ткани, ему казалось, что по его черепу бьют молотком. Кончики пальцев кололо, голова кричала. Ему разрывали голову. Он мог слышать, как ее разрывают.


Нет. Это была ткань. Она поддавалась под настойчивыми ударами его пальцев. Затем он почувствовал, как она распалась, и три средних пальца его правой руки просвечивали сквозь ткань. Он обхватил ткань кончиками пальцев, пытаясь ухватить как можно больше и как можно крепче. Он медленно сжал бицепс правой руки. Его рука начала подниматься, сгибаясь в локте. Ткань порвалась. Он надавил сильнее, и, наконец, его рука высвободилась, разорвав тяжелую саржевую ткань.


Измученный, в агонии, Римо отдыхал. Головная боль усилилась. Казалось, что вся его голова наполнена воздухом. Нельзя терять время на отдых. Он вцепился свободной правой рукой в ткань около правого бедра, скрутил кончики пальцев и дернул. Куртка с громким скрежетом разорвалась. Теперь его левая рука могла двигаться. Он мог двигаться. Теперь ему предстояло встать, отпереть дверь и позвать на помощь. Он начал подниматься в сидячее положение, опираясь на руки, заведенные за спину.


От этого движения боль стала невыносимой. Римо откинулся назад, затем почувствовал, как его окутывает крепкий сон… он надеялся, что сон будет достаточно глубоким, чтобы забыть о боли в голове, и убедил себя, что небольшой отдых - это все, что ему нужно, чтобы стать новым человеком, когда его голова безвольно упала набок, и он провалился в беспамятство.


"Дело сделано", - сказал темноволосый мужчина Кэти Хал. "Где он?"


"Мы заперли его в его комнате", - сказал Эл, блондин. "Он никуда не денется. Не с такой дозой. Это в десять раз больше, чем было использовано раньше".


Кэти Хал улыбнулась. "Это будет интересно. Вернитесь минут через двадцать и посмотрите, что с ним происходит. Но будьте осторожны. Я возвращаюсь в свой офис".


Двое мужчин ухмыльнулись друг другу, посмотрели на ее удаляющуюся фигуру, длинную, длинноногую и пышную, затем снова ухмыльнулись друг другу, предвкушая совершенно особый вид награды, который Кэти Хал могла предложить лучше всех.


У Кэти Хал, однако, были другие идеи. Уильямс подошел слишком близко, и теперь его смерть привлекла бы к делу других людей из правительства, очень любопытных, очень эффективных. Кэти Хал пришло время забрать свое новое открытие и уехать.


"Римо".


Что это был за звук? Это был голос. Но сейчас он не хотел ни с кем разговаривать. Он просто хотел спать, забыть эту ужасную головную боль.


"Римо".


Он не отвечал. Кто бы ему ни звонил, он не разговаривал. Он просто игнорировал этот голос. Если он не ответит, кто бы это ни был, он уйдет. Римо просто хотел спать.


"Ты не можешь уснуть, Римо. Я тебе не позволю".


Но ты должен дать мне поспать. Мне больно. Пожалуйста, дай мне поспать, кто бы ты ни был.


"Тебе больно, Римо, но это доказательство того, что твое тело живет. Ты должен позволить своему телу бороться. Ты должен использовать свою волю, чтобы дать своему телу повод для борьбы. Прикажи своему телу бороться, Римо."


Это был Чиун. Почему бы тебе не уйти, Чиун? Я не хочу драться. Я просто хочу спать. Я чувствую себя таким усталым. Таким старым.


"Никто не стареет, кто не будет стареть, Римо. Только ты можешь остановить это. Ты должен снова стать молодым. Я помогу тебе, Римо. Сожми правую руку в кулак".


Может быть, если бы он сжал правую руку в кулак, Чиун ушел бы. Просто уходи, Чиун. Позже мы поговорим.


Римо сжал правую руку в кулак.


"Хорошо", - раздался голос. "Теперь твою левую руку. Держи правую крепко".


Правая рука. Левая рука. Было ужасно, когда Чиун сбивал с толку. Почему он всегда так поступал с Римо? Бедный Римо. Бедный Римо.


Римо сжал левую руку в кулак.


"Теперь ты должен быстро разжимать и сжимать руки. Это будет больно, но я сделаю это с тобой. Я приму твою боль. Римо. Разжимай и сжимай руки".


Все, что угодно, Папочка, если ты будешь вести себя тихо. На празднике свиньи нельзя кричать. Все, чего я хочу, это тишины. И отдыха.


Римо несколько раз быстро сжал и разжал руки.


"Хорошо. Видишь, Римо, ты можешь жить. Ты должен жить, потому что твое тело хочет жить. Ты дал ему волю к жизни. Ты хочешь жить, Римо, не так ли?"


Я просто хочу спать, Папочка.


"Теперь твой желудок, Римо. Думай о своем желудке. Сконцентрируй всю сущность своей силы на своем желудке. Так, как я учил тебя много лет назад. Мы должны заставить кровь приливать к желудку. Ты можешь почувствовать, как она течет по твоим венам, Римо. Боль пройдет, Римо, если мы доставим твою кровь в желудок."


Все, что угодно, лишь бы боль ушла. Чиун не дал бы ему уснуть. Может быть, если бы Римо сделал то, что он хотел, Чиун позволил бы ему уснуть.


Он сосредоточил свою волю на животе.


"Хорошо, Римо. Заставляй себя. Еще и еще. Кровь твоего тела должна течь к твоему желудку, должна переносить яд в твой желудок".


Да, Чиун, да. Должен отвести кровь в желудок. Подальше от головы. Больше не будет головной боли, если кровь попадет в желудок. Умный, сообразительный Чиун.


Римо почувствовал, как кровь приливает к центру его тела; он почувствовал там тепло; его руки все еще ритмично сжимались и разжимались.


"Ты чувствуешь это, Римо? Ты чувствуешь кровь у себя в животе?"


"Почувствуй это", - еле слышно сказал Римо. "Почувствуй это сейчас".


"Хорошо", - сказал Чиун, и тут Римо почувствовал, как твердый, как камень, кулак врезался ему в живот. Какой грязный трюк. Чиун ударил его в живот. Его желудок, скрученный узлом, распрямился, снова скрутило, затем его сотряс спазм, и Римо почувствовал, как рвота побежала по трубкам и попала ему в рот, и он перекатился на бок, его вырвало на ковер больничной палаты. Волна за волной конвульсии сотрясали его желудок, пока он изрыгал его содержимое на пол.


Грязный ублюдок, Чиун. Грязный китайский ублюдок. Ударь меня, когда мне плохо.


Его тело сотрясалось в конвульсиях, когда его рвало. Затем… казалось, прошли часы… он остановился. Он сплюнул, чтобы прочистить рот.


Головная боль прошла. Мучительная усталость исчезла. Была только боль в области живота, куда Чиун ударил его.


Римо открыл глаза, поморщился от яркого послеполуденного солнца, проникшего в комнату, и повернулся к Чиуну.


"Черт возьми, Чиун, это больно".


"Да", сказал Чиун, " это было больно. Я причинил тебе боль, потому что ненавижу тебя. Я хочу причинить тебе боль. Для меня не имеет значения, сколько боли я причиняю тебе. Вот почему я ударил тебя в живот, вместо того чтобы позволить тебе просто лежать там и тихо умирать. Я никогда раньше не осознавал, как сильно я тебя ненавижу, Римо. Я буду бить тебя в живот снова и снова. Потому что я ненавижу тебя ".


"Все в порядке, Йента. Прекрати это, ладно?"


Римо перекатился в сидячее положение и затем почувствовал на своих плечах и груди изодранную смирительную рубашку. Он посмотрел на нее сверху вниз.


"Господи. Я забыл", - сказал он.


"Это была игра "Правда или последствия", верно? Ты позволил кому-то прийти и надеть на тебя куртку этого сумасшедшего. Это очень подходящая одежда для тебя, Римо. Очень к лицу. Тебе следует носить его постоянно ".


Римо встал, срывая с себя обрывки куртки. "Это был наркотик от старения, Чиун. Он почти доконал меня. Я чувствовал, что старею и устаю".


"И теперь вы знаете убийцу?"


"Эта женщина, Кэти Хал, которая руководит больницей. Она меня подставила. Я собираюсь увидеться с ней сейчас", - сказал он.


Он осторожно сделал несколько шагов к двери, затем остановился. Дверь была сломана, сорвана с петель, как будто ее ударили тараном. Римо повернулся к Чиуну. "Я вижу, вы торопились попасть внутрь".


"Я думал, что оставил вариться суп", - сказал Чиун. - "Иди".


Римо обнаружил, что может ходить совершенно нормально. Он надел ботинки и вышел в коридор.


Кабинет Кэти Хал находился дальше по коридору от исследовательских лабораторий. Римо увидел, как открылись двери лаборатории, и достаточно быстро нырнул на лестничную клетку, всего на долю секунды. Темноволосый мужчина и блондинка прошли мимо него, направляясь по коридору к палате Римо. В этой комнате Мастер Синанджу включил свой телевизор и приготовился просмотреть дневной рацион из мыльных опер, действие, которое всегда приносило мир в его душу, несмотря на насилие и уродство, свирепствующие в мире.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Римо решил сначала заглянуть в исследовательскую лабораторию, на случай, если Кэти Хал была там.


Подойдя к двойным железным дверям, он увидел, что замок был заменен на новый.


"Прошу прощения, сэр. Вы не можете туда войти".


Римо повернулся к говорившей, медсестре, работавшей там за столом.


"Спасибо", - сказал он. "Я обязательно упомяну об этом в своем отчете".


Он двинулся к двери и на этот раз не потрудился подделать использование ключа. Он сжал кончики пальцев в кулак, затем резко ударил рукой по двери. Она вздрогнула и открылась.


Оказавшись внутри, он закрыл за собой дверь.


"Кэти", - позвал он.


"Ее здесь нет", - донесся женский голос из одного из кабинетов слева.


Римо шагнул вперед. В третьем кабинете за столом сидела пожилая женщина, ее карандаш был занесен над длинным желтым блокнотом, на котором были написаны цепочки цифр. Она смотрела на дверной проем.


"О, боже мой", - сказала она, увидев Римо. "Посетителям сюда вход воспрещен".


"Я не посетитель", - сказал Римо. "Я из AMA. Доктор Шива. Мисс Хал сказала, что вы расскажете мне о препарате от старения".


"О, вы знаете. Что ж, я очень рада познакомиться с вами". Женщина встала и подошла к Римо. "Я доктор Хилди. Вы знаете, я разработала препарат".


"Как это работает?"


Женщина прошла мимо Римо в лабораторию. Она взяла закупоренную пробирку, наполовину заполненную прозрачной густой маслянистой жидкостью.


"Вот оно", - сказала она. "А это некоторые из результатов нашей работы", - добавила она, махнув в сторону клеток с животными. Впервые с тех пор, как он вошел, Римо услышал болтовню животного.


"Да, я знаю", - сказал он. "Фредди и Эл показали мне на днях. Но как действует наркотик?"


"Если вы помните, доктор Шива, около года назад некоторые ученые обнаружили неопознанный белок в телах пожилых людей. Этот белок нельзя было обнаружить в телах молодых. Мне пришло в голову, что если при старении вырабатывается этот белок, возможно, белок может вызывать старение. Здесь мы смогли, с помощью и финансированием мисс Хал, получить белок синтетическим путем и значительно усилить его действие ".


"И это сработало?"


"Безусловно, имеет, как показывают эти животные".


"А как насчет экспериментов на людях?"


"О, нет", - сказала она. "У нас никогда не было ничего подобного. И в любом случае, какова была бы цель? Полезно научиться быстрее доводить животных до зрелости, но не людей. О, нет."


"Как вводится белок?" Спросил Римо. "Путем инъекции?"


Она кивнула. "Сначала мы попробовали его в пище, но это было слишком медленно. Лучший способ - ввести его в кровоток. Скорость всасывания жидкости, - сказала она, держа пробирку, - очень велика. Она может всасываться любыми мягкими тканями тела. Инъекция происходит быстрее всего ".


"Но если бы я потер им, скажем, руку, это сработало бы?"


"Да", сказала она, "хотя жесткая кожа, покрывающая руку, замедлила бы его действие. Но, например, ваш язык впитал бы его гораздо быстрее. Любая мягкая открытая ткань".


"Понятно", - сказал Римо. "Что ж, спасибо, доктор Хилди. Вы не возражаете, если я сам осмотрюсь, не так ли?"


"Конечно, нет. Я буду внутри, если понадоблюсь".


"Замечательно. Я тебе позвоню".


Доктор Хилди вернула пробирку в держатель и пошла обратно в свой кабинет. Бедняжка ничего не знала, подумал Римо, и понятия не имела, как используется ее великое открытие. Он подождал, пока она скроется из виду в своем кабинете, прежде чем осторожно взял пробирку и сунул ее в нагрудный карман рубашки.


Затем он направился обратно к двери. Кабинет Кэти Хал был дальше по коридору налево.


Они были так удивлены, увидев спину старика, сидящего на полу и смотрящего телевизор, что Фредди и Эл не заметили разорванную смирительную рубашку на диване, когда вошли в номер Римо.


"Уильямс?" - переспросил Фредди.


Чиун медленно повернулся, его обтянутое кожей лицо подсвечивалось синим от мерцающего света телевизионной трубки.


Фредди, темноволосый, посмотрел на него и хихикнул. "Я знал, что с Уильямсом что-то не так. Глаза выдавали его. Он отчасти китаец".


Чиун посмотрел на них, по-прежнему ничего не говоря.


Эл откинул светлые волосы с глаз. "Это жутко", - сказал он. "Посмотри на него. Это заняло всего около получаса".


"Как ты себя чувствуешь, Уильямс?" спросил Фредди. "Головная боль еще не прошла? Ты знаешь, на кого ты похож? Как Конфуций. Ты древний. Но не волнуйся, чувак. Осталось недолго. Довольно скоро разные части тебя перестанут работать, и довольно скоро после этого ты будешь мертв. Он снова хихикнул. "Звучит забавно?"


"Вы, два идиота, были разносчиками яда?" Спросил Чиун. Но на самом деле это был не вопрос, а скорее констатация факта.


"Видишь? Твоя память уже начинает отказывать. Ты не помнишь нас, не так ли?" Сказал Фредди.


"Нет", - сказал Чиун. "Но ты будешь помнить меня в те несколько мгновений, которые тебе еще предстоит прожить".


Фредди и Эл вошли в комнату.


"О, ты пугаешь меня до смерти… старина", - саркастически огрызнулся Фредди. "Разве он не пугает тебя ужасно, Эл?"


"О, слава богу, Бетси, да. Я описываюсь в штаны".


"Так поступают с необученными младенцами. И со зверями", - сказал Чиун.


"Эй, эй, эй. Довольно бодро", - сказал Эл.


Чиун проигнорировал его. "Поскольку ты умрешь, я собираюсь назвать тебе причину".


"О, да", - передразнил Фредди. "Назови нам причину, прежде чем разорвешь нас на части голыми руками". Он подмигнул Элу.


"Ты умрешь, потому что поднял руку на ребенка Мастера Синанджу".


Эл покрутил пальцем у виска. "Он умер, Фредди. Может быть, большая доза разрушает мозг. Чокнутый, как фруктовый пирог".


Фредди сказал: "Нам лучше одеть его обратно в куртку, чтобы он не устроил скандала. Как ты вообще из этого выбрался, Уильямс?"


Чиун медленно поднялся на ноги, поворачиваясь при этом лицом к двум мужчинам через пять футов коврового покрытия.


Он молчал


"Ну, это не имеет значения", - сказал Фредди. "Давай вернем тебя к этому". Он вышел вперед, протягивая руки, чтобы положить их на плечи Чейна.


Кончики его пальцев были всего в нескольких дюймах от плеч Чиуна, когда рука Чиуна двинулась, расплывшись желтым пятном. Фредди почувствовал, как шея сбоку стала влажной. Он прижал руку к голове и почувствовал под ладонью, что его правое ухо отрезано.


"Ублюдок", - заорал он и, повернувшись к Чиуну, нанес удар правой рукой с разворота. Но удар не задел ничего, и Фредди снова почувствовал боль, но на этот раз с левой стороны головы. Другого уха у него не было, и кровь ручьем стекала по челюсти и шее. Чиун стоял неподвижно, словно прирос к одному месту. Фредди закричал, закрывая руками зияющие раны там, где были его уши. Эл шагнул вперед, чтобы помочь ему, но прежде чем он успел вмешаться, он увидел, как мелькнули две руки с длинными ногтями, и услышал хруст, когда они врезались в голову Фредди. Это был тошнотворный, ломающийся звук; Фредди упал на пол, и Эл понял, что он мертв.


Эл остановился на полпути к своему подопечному, затем повернулся и побежал к двери. Но рядом с ним — клянусь Богом, старик двигался вдоль стены — была фигура в зеленом, а затем мрачный восточный призрак встал перед дверью, подняв руку, чтобы остановить его. Эл сглотнул, затем бросился в атаку, и Чиун обрек его на медленную, затяжную смерть, перед тем как испытать которую, Эл намочил штаны.


Чиун перешагнул через тела и вернулся к телевизору, из которого теперь гремела органная музыка и показывали вступление к его персональному повторному показу "Как вращается планета". Чиун оглядел трупы, кровь, рвоту, различные части тел и печально покачал головой. Римо придется убрать этот беспорядок. Комната становилась отвратительной.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Кэти Хал склонилась над картотекой, засовывая бумаги в портфель, когда Римо вошел в ее кабинет. Он бесшумно подошел к ней, обнял и обхватил ее груди.


Он нежно сжал их, его пальцы разминали кончики через ее тонкий свитер. Он почувствовал ее мгновенное возбуждение и прижался нижней частью тела к ее.


"Не останавливайся", - сказала она. "Продолжай".


"Разве так можно разговаривать с человеком, который по возрасту годится тебе в дедушки?"


Он отпустил ее, отступил назад, и она обернулась. На ее лице отразился шок при виде его, затем она расслабилась и расплылась в улыбке.


"Я удивлена, что вы все еще на ногах, - сказала она, - мистер Уильямс. Это действительно мистер Уильямс?"


"Да, это он. Римо Уильямс".


"Вы действительно миллиардер-отшельник?"


"Боюсь, что нет. Просто обычный садовый ассасин".


"Понятно", - сказала она. "Как ты себя чувствуешь? Головная боль еще не прошла?"


"Я только что пережил это".


"Это нормально. Процесс старения начинается в любой момент. Возможно, вы уже способны это чувствовать. Начинает ли кожа в уголках ваших глаз немного стягиваться? Это потеря эластичности, которая приходит с возрастом. И на тыльной стороне ваших рук. Ваши вены должны стать более выраженными, а кожа должна начать покрываться морщинами. Это уже произошло? Не беспокойтесь. С минуты на минуту."


"Хорошо. Это даст мне то, чего я с нетерпением жду", - сказал Римо.


"Как ты сюда попал? Фредди и Эл спустились за тобой".


"Они скучали по мне. Я уверен, что они нашли достаточно, чтобы занять себя".


"Римо Уильямс, да? С кем ты работаешь? Налоговое управление? ФБР?"


"Ничего подобного. Я вроде как внештатный сотрудник правительства. Скажи мне, Кэти, поскольку это больше не имеет значения, что все это значило? Это были просто деньги?"


Она улыбнулась, показав ровные, кристально белые зубы. "Поскольку это не имеет значения, я скажу тебе. Конечно, дело было в деньгах. Но не в той мелочи, которую я получил за то, что убивал людей на столе".


"А большие деньги?"


"Этой больницей пользуются две дюжины высших должностных лиц федерального правительства для ежегодных осмотров, обычного медицинского лечения и тому подобного. Можете ли вы представить, сколько другие правительства заплатили бы за то, чтобы я обеспечил мгновенную старость, скажем, государственному секретарю? Может быть, накануне большой конференции на высшем уровне?"


"Кэти, это совершенно непатриотично", - сказал Римо.


"Конечно, но очень продуктивно. И я как раз собирался начать. Я решил, что миссис Уилберфорс будет нашей последней подопытной кроликой. А потом ты пришел сюда и подобрался слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Кстати, зачем ты сюда поднялся? Я ненавижу смотреть, как умирают люди ".


"Я пришел, потому что подумал, что, поскольку я все равно собирался покинуть этот мир, я сделаю это на ура, а не хныкая".


Она улыбнулась. "Ты можешь попробовать. Но я делаю это с мужчинами. Десять секунд - это все, что они могут выдержать".


"У меня должно было быть в запасе столько-то времени", - сказал Римо.


Он подхватил ее на руки и отнес обратно к шкафу с документами, где осторожно опустил на пол.


"Я думаю, что позиция, с которой мы начинали, была бы удовлетворительной", - сказал он.


"Я далека от того, чтобы подавлять фантазии старика", - сказала она. Она отвернулась к открытому ящику с документами и улыбнулась про себя. Лекарство, конечно, действовало. И чем дольше она будет держать его здесь, тем увереннее будет результат. Может быть, она позволит ему продлить это. Она подарит ему, возможно, целых тридцать секунд экстаза. Она почувствовала, как ее юбка задирается вокруг бедер, а затем почувствовала Римо. Он казался странно маслянистым, но смазка была какой-то возбуждающей. Может быть, секунд сорок, подумала она.


Тогда это было в разгаре, но он был таким, каким никто другой никогда не был. Его тело было сильным, и своими руками он контролировал ее движения. Она сосчитала до пятнадцати, а затем начала внутреннее движение, которое, как мужчины всегда говорили ей, они никогда раньше не испытывали, но он сопроводил его своим собственным движением и набуханием, и она продолжала считать, но когда дошла до тридцати, остановилась, потому что была слишком занята, постанывая от удовольствия. Это было удовольствие снова, и снова, и снова, и несмотря на все это, она жалела, что ей действительно не нужно убивать этого Римо, потому что после всех этих лет она нашла мужчину, чьи действия соответствовали ее аппетитам. И было удовольствие снова и снова.


Как долго это продолжалось, она не знала, но затем, не достигнув собственного пика, он ушел, удаляясь от нее.


Она зависла там, над картотекой, пытаясь отдышаться. Она тяжело вздохнула и повернулась. Он был застегнут на молнию, а в пальцах держал пробирку из лаборатории. Она узнала это. Он бросил это в ее корзину для мусора.


"Пусто", - сказал он. "Нет смысла хранить пустой контейнер".


"Это было..." - сказала она, указывая.


"Верно", - сказал он. "Твое масло для старения. Знаешь, если оно не сработает так, как ты хотела, ты всегда можешь упаковать его в виде сексуальной смазки".


"Но почему?" - спросила она.


"Салфетки, милая. Всасывание. Прямо сейчас этот сок должен разливаться по твоей крови. Тебе лучше сесть. Ты не слишком хорошо выглядишь ".


Римо грубо подтащил ее к столу и усадил на стул.


"А вы? Знаете, это и на ваших салфетках тоже", - сказала она.


"Прости, милая. У меня иммунитет".


Она вытянула руки перед собой на столе, затем прижала их к голове, когда боль взорвалась за глазами, в висках. Это была ослепительная вспышка, а затем прошла.


"Боль будет усиливаться, прежде чем станет лучше", - сказал Римо. Он убрал ее руки с головы и положил их перед ней на стол. "Это позор", - сказал он. "Посмотри на эти руки. У такой молодой женщины, как ты, такие старушечьи руки. Тебе следует сменить моющее средство".


Когда она посмотрела на свои руки, она увидела, что они действительно выглядели более жесткими, сухими, почти морщинистыми. Она с ужасом увидела, как на ее глазах маленькие вены на тыльной стороне ее рук начинают набухать и проступать под кожей. Она старела. Старела. Прямо за своим столом, на ее собственных глазах.


Она посмотрела на Римо с безнадежной паникой на лице.


Он пожал плечами. "Таков бизнес, милая", - сказал он, а затем ушел, захлопнув дверь по пути к выходу. Пройдут часы, прежде чем кто-нибудь сможет войти. К тому времени Кэти Хал была бы вне этого. Навсегда.


Он чувствовал себя прекрасно, когда шел по коридору к своей палате.


Он просвистел "Укрась коридоры".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


"Ради всего святого, Чиун, что собирается сказать Смит?"


Чиун бесстрастно сидел, глядя в свой телевизор.


"Не смей вести со мной эти свои "не беспокоить", - сказал Римо. "Я знаю, что ты смотришь повторы. Просто посмотри на это место. Уши к полу, чтобы громко плакать. Тела, рвота, кровь. Ты что, никогда не убираешься?"


Чиун слушал только доктора Ланса Равенела.


"И ты знаешь, что Смит не хотел никакого насилия. Больше никаких Скрэнтонов. А теперь ты взбесился. Что с тобой вообще не так? Если у вас нет никакого рождественского настроения, по крайней мере, вы могли бы быть в хорошем настроении на праздник свиньи ".


Доктор Равенел разговаривал с миссис Клэр Вентворт в своем кабинете в Брукфилдской больнице о прогнозе для ее дочери, которая страдала от передозировки Квалуда.


"Я думаю, завтра у нас будут для вас хорошие новости", - сказал доктор Равенел.


На экране телевизора выдающийся актер встал и подошел к миссис Вентворт, которую он любил двадцать лет назад, еще до ее замужества со старым Джосайей Вентвортом, магнатом одежды.


"Да", - сказал доктор Равенел. "Я думаю, у нас будет для вас прекрасный рождественский подарок. Я думаю, с нашей дочерью все будет в порядке ", - сказал он, показывая любому, кто был достаточно отсталым, чтобы не догадаться об этом шесть лет назад, что дочь миссис Вентворт была отцом его.


Равенел обнял ее одной рукой. Камера сделала обратный кадр. Доктор Равенел и миссис Вентворт вырисовывались силуэтами на фоне гигантской рождественской елки.


"Счастливого Рождества", - сказала миссис Вентворт.


"Очень веселого Рождества", - сказал доктор Равенел.


"Ваше дерево прекрасно", - сказала миссис Вентворт.


"Да, это так. Самая красивая рождественская елка, которую я когда-либо видел", - сказал доктор Равенел.


"Ааааааа", - сказал Чиун, протягивая руку и выключая телевизор.


Он поднялся. Римо ничего не сказал.


Чиун обернулся.


"В этой стране ничему нельзя доверять. Ничему. Эти врачи оказываются мошенниками. А у людей, суждениям которых вы доверяете, оказывается, нет вкуса. Почему ему понравилось то дерево?"


"Это было красивое дерево, Чиун".


"Нет. То, что я подарил тебе, было прекрасным деревом. Даже если это не было оценено по достоинству. Ты не собираешься сделать мне подарок, который я искал?"


Римо покачал головой. "Я не могу".


"Хорошо. На его месте вы можете убрать этот беспорядок".


Римо покачал головой.


Поэтому после взаимного тридцатисекундного молчания было решено, что они оставят мусор в комнате для уборщика и Смита, и будь проклята его реакция.


Они молча спустились на лифте вниз. В вестибюле за стойкой сидел тот же охранник, который приветствовал их по прибытии.


Чиун жестом попросил Римо подождать и подошел к охраннику.


"Ты помнишь меня?" спросил он.


Охранник выглядел озадаченным, затем его лицо просветлело. "Конечно. Доктор Парк, не так ли?"


"Да. Скажи мне, ты смотрел на это дерево?" Спросил Чиун, махнув через плечо на огромное дерево позади себя.


Охранник сказал: "Забавно, я никогда не смотрел, пока вы не упомянули об этом. Но теперь я смотрю на это все время. Это прекрасно". Он встал, потянулся вперед и взял Чиуна за руку. "Я хотел поблагодарить вас за то, что помогли мне увидеть это. То, как вы это сделали, было действительно умно. Спасибо вам, доктор Парк. И счастливого Рождества".


Чиун просто посмотрел на него, затем вернулся к Римо.


"Неудивительно, что он работает больничным охранником", - сказал он. "Он сошел с ума".


Они вышли на хрустящий декабрьский холод, Римо шел первым.


Он был на полпути вниз по ступенькам, когда Чиун остановил его.


"Римо", - позвал он.


Римо медленно повернулся и посмотрел на Чиуна, который ждал на верхней ступеньке.


"Счастливого Рождества", - сказал Чиун.


"Спасибо", - искренне поблагодарил Римо.


"Даже если ты не сделаешь мне подарка".


***********************************************


* Название: #016 : НЕФТЯНОЕ ПЯТНО *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


"Не существует большего врага, чем собственная иллюзия безопасности". - Дом Синанджу.


Он был большим. Стоя прямо, он мог дотянуться до самых верхних ветвей и одним укусом поглотить прячущихся там перепуганных человекообразных обезьян. Удар его гигантской лапы мог переломить позвоночник саблезубого, как сухую ветку.


Но здесь, среди пышной листвы, не было ничего сухого, где каждый шаг вяз в грязи, а сам воздух был пропитан паром от богатой тропической растительности, когда Тираннозавр Рекс с грохотом пробирался через болото.


В более сухом климате другие представители его вида оставили бы свои кости потомкам человекообразных обезьян, чтобы те собрали их по кусочкам для своих музеев. Но это будет тысячи и тысячи лет спустя, когда человекообразные обезьяны будут править землей.


На данный момент человекообразная обезьяна была всего лишь лакомым кусочком, отчаянно карабкающимся по верхушкам деревьев, где ветви соприкасались и смешивались.


Поскольку тираннозавр не боялся врагов, он двигался, не глядя вниз, его глаза шарили по ветвям в поисках каких-нибудь человекообразных обезьян, которые были бы слишком медлительны, чтобы убежать. Затем задняя нога ушла в грязь слишком глубоко.


Сигнал опасности вспыхнул в крошечном мозгу размером с птицу. Другой задней лапой гигантское животное попыталось приподняться, но эта нога погрузилась еще глубже.


Когда существо тонуло, маленькие передние лапки ухватились за дерево, но только оторвали его, высасывая грязь из затопленных корней. С яростным ревом Тираннозавр проглотил слизь, а затем погрузился в мягкую жижу.


Один перепуганный человеко-обезьяна, спрятавшийся высоко на верхушке дерева, наблюдал, как огромная туша исчезает из виду под ним. Его примитивный мозг лишь на мгновение задумался, есть ли какой-нибудь способ, которым он мог бы получить кусок этого огромного мяса, теперь ускользающего от него. Вскоре он забыл об этой мысли.


Неважно, человекообразная обезьяна прожила еще некоторое время, и чего он не знал и не мог осознать, так это того, что его собственные потомки, которые легко ходили бы на двух ногах и которым не нужны были бы деревья для защиты, будут нуждаться в теле тираннозавра для выживания больше, чем ему. Его потомки будут сражаться, строить козни и лежать над телом монстра.


Ибо даже когда кислород перестал поступать в гигантское тело рептилии, начались странные химические изменения. Тело начинало гнить, и вместе с более мелкими телами и листвой оно разлагалось под большим давлением, и в течение многих тысяч лет эти разложившиеся тела на основе углерода образовывали черную жидкость, называемую нефтью.


Черная жидкость двигалась под землей, как живая. Она легко проходила через пористые камни или отверстия, пока не натыкалась на шапку непористой породы, которая препятствовала ее движению вверх. Когда давление воды снизу помешало ему переместиться обратно вниз, оно превратилось в стабильный, неподвижный, очень доступный масляный карман. Все, что нужно было бы сделать человеку, это проделать отверстие в замковом камне, и оттуда хлынула бы темная, черная нефть.


Когда это произойдет, тело тираннозавра будет неотличимо от любых других организмов, даже от случайного тела обезьяны, которая станет человеком. Все они были бы сырой нефтью, и из-за разницы в всего лишь пенни за баррель за их жидкие остатки промышленно развитый мир едва не довел бы себя до банкротства.


Почва над определенной лужей нефти, в которую этот тираннозавр внес свои останки, постепенно превращалась из болота в джунгли, а затем в песчаную жаркую пустыню. Этот район стал финикийским торговым пунктом, затем римским городом, затем снова непроходимой пустыней. Наконец, он был возрожден итальянцами, чье присутствие и богатство привлекали кочующих берберских племен.


В арабском национализме конца двадцатого века - согласно западным меркам времени - земля над телом тираннозавра стала известна как Революционная народно-Свободная Арабская Республика. Для большей части мира она все еще была известна как Лобиния, название, которое она носила на протяжении веков, до свержения несколькими годами ранее ее короля, Его исламского величества Адраса.


В то время как в новых книгах по истории сообщалось, что король был свергнут в результате героической борьбы прославленного революционного пыла арабского народа, великой странице арабского героизма способствовало виски Seagram Seven.


Личный пилот короля Пэт Каллахан из Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, США, был пьян на неделе революции, и только начальник штаба ВВС Лобинии Мухаммед Али Хассан мог вылететь на самолете короля из швейцарского оздоровительного курорта, который он посещал, обратно в столицу Италии Даполи.


Когда король Адрас услышал, что революционные силы захватывают дворцы и Королевскую радиостанцию Лобинии, он предложил Каллахану пять тысяч долларов золотом за то, чтобы он поставил свою бутылку Seagram's Seven, немедленно протрезвел и доставил его и его немецких телохранителей обратно в Лобинию.


"О, ваше величество, для меня было бы честью летать с вами бесплатно", - сказал генерал Али Хассан, начальник штаба ВВС Лобинии.


"Десять тысяч долларов", - сказал король Адрас Каллахану, который пытался подняться на колени.


"Сколько это в риалах?" - спросил Каллахан, который работал на короля уже пять лет. Но прежде чем король Адрас смог ответить, Каллахан потерял сознание в гостиничном номере.


"Я проведу вас сквозь шторм и зенитный огонь, над океаном и под облаками. Я понесу ваше королевское величество в величии орла. Я полечу туда, куда вы прикажете", - сказал начальник штаба ВВС Али Хассан.


"Попробуй уехать от меня", - сказал король, у которого были реактивные самолеты Mirage стоимостью 250 миллионов долларов, ржавеющие на аэродромах Лобинии, инвестиции, сделанные, чтобы продемонстрировать королевское доверие к Военно-воздушным силам Лобинии, ведущим пилотом которых был не кто иной, как их командующий генерал Али Хассан.


Хассан был настолько хорош, говорили его собратья-мусульмане, что почти мог управлять реактивным самолетом без француза в качестве второго пилота. Когда Али Хассан выступил со своим первым соло на Piper Cub, Лобиния сразу же купила "Джетс". Они больше никогда не касались облаков.


Таким образом, когда начальник штаба его военно-воздушных сил был единственным, кто мог вернуть его - или, точнее, желал вернуть его - в Лобинию, король Адрас решил подтвердить свое королевское присутствие, сделав междугородний телефонный звонок.


С помощью швейцарской национальной полиции ему, наконец, позвонили в его дворец.


К телефону подошел молодой полковник.


"Где мой министр обороны?" - спросил король.


"В тюрьме", - сказал полковник.


"Где командующий моими армиями?"


"Сбежал в Марокко".


"Кто ты такой?"


"Полковник Муаммар Барака".


"Я тебя не помню. Опиши себя".


"Я набрал самый высокий балл на вступительном экзамене за всю историю королевской военной академии".


"Я тебя не понимаю".


"Я возглавляю лобинийскую бронетехнику на параде в твой день рождения".


"О, да. Парень, похожий на итальянца".


"Правильно".


"Что ж, теперь ты генерал. Я только что повысил тебя в звании. Подави восстание. Пристрели предателей и очисти дворец от крови до пятницы". Король Адрас посмотрел на лежащего без сознания Каллахана, все еще сжимающего бутылку Seagram's Seven. "Пусть это будет в субботу", - сказал он.


"Боюсь, я не могу этого сделать, ваше величество".


"Почему бы и нет?"


"Я лидер восстания".


"О. Полагаю, ты готов встретиться с моими немецкими телохранителями?"


"У них нет способа добраться сюда, и, кроме того, каждый мужчина, женщина и ребенок подняли свой голос в революции. Мы разорвем вас и вашего империалистического реакционного лакея в клочья. Мы выжжем вам глаза, оторвем конечности. Сегодня мы сделали первый шаг к арабской славе и цивилизации".


"Это же не означает полного прекращения моих доходов, не так ли?"


"Не обязательно. Король, который не пытается вернуть свою корону, может жить очень комфортно".


"Да благословит Аллах революцию".


"Да благословит Аллах его величество".


"Воспользуйтесь швейцарскими банками. Они более опытны в этих вопросах. И не беспокойтесь о легенде о моей семейной короне".


"Какая легенда?" - спросил полковник.


"Говорят, что когда Багдадом правила моя семья... Я не бербер, как вы знаете".


"Это значительно помогло революции".


"Когда у нас был Багдадский халифат ... это было задолго до того, как тот сержант объявил себя шахом ... ну, в любом случае, говорят, что когда посол из восточной страны пожелал преподнести самый великолепный подарок, какой только мог придумать, он дал обещание моему предку - халифу. Это обещание, по его словам, стоило больше, чем золото, больше, чем рубины, больше, чем лучшие шелка из Китая ".


"Ближе к делу".


"Я рассказываю историю", - сказал король Адрас.


"У меня нет времени на весь день".


"Ну, чтобы сделать красивую, длинную историю короткой и уродливой, то, что он дал, было обещанием услуг лучших убийц в мире. Тот, кто снимет корону с головы любого из потомков великого халифа, пожнет ураган с востока. Но он придет с запада".


"Что-нибудь еще?"


"Нет".


"Да здравствует революция. До свидания". И молодой полковник повесил трубку и не думал об этой фантастической сказке, еще одном инструменте реакционных сил, пока не удержал индустриальный мир за кольцо в носу. А кольцо было тем, во что превратилось тело тираннозавра. Масло.


И поначалу, точно так же, как Тираннозавр, полковник Муаммар Барака ничего не боялся.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он был готов.


Ему не нужно было говорить, что он готов, потому что, если бы ему нужно было сказать, тогда он не был бы готов. Он не мог чувствовать, что готов, потому что знание было за пределами чувств. Это было знание, такое тихое, такое запредельно далекое и в то же время такое близкое, что, когда оно было там, его узнавали.


Это пришло к нему не во время леденящих нервы упражнений и не во время тестов на равновесие, когда он парил двадцатью этажами над улицей на узком карнизе отеля. Это пришло к нему во сне в гостиничном номере в Денвере, штат Колорадо. Он открыл глаза и сказал:


"Вау. Я готов".


Он зашел в ванную и включил свет. Он посмотрел на себя в зеркало в полный рост за дверью. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как он начал, и, если уж на то пошло, с тех пор он похудел на десять или пятнадцать фунтов. Похудел. Определенно похудел. Но у него все еще были толстые запястья. Они были подарком природы; всему остальному его научили.


Он оделся. Черные носки, коричневые туфли-слипоны из итальянской кожи, серые брюки и голубая рубашка. У него были темные глаза и высокие скулы, под которыми туго обрисовывалась плоть. В последнее время ему больше не делали операций по изменению лица, и за последние несколько лет он научился, если понадобится, менять его самостоятельно. Это было не так уж сложно, и любой мог это сделать. Это был всего лишь вопрос крошечных изменений, манипуляций с мышцами во рту, напряжения кожи головы вокруг линии роста волос, изменения разреза глаз. Когда большинство людей попробовали это, у них был такой вид, как будто они корчили смешные рожицы, потому что они забывали и делали что-то одно за раз вместо того, чтобы вносить все изменения одновременно.


В коридоре отеля было тихо, когда он выскользнул, и Римо Уильямс не потрудился запереть свой номер. Что вообще кто-нибудь мог взять? Нижнее белье? Брюки? Ну и что? И если они возьмут деньги, ну и что с того? На что он может их потратить? Он никогда не сможет купить дом, по крайней мере, такой, в котором можно жить. Машину? Он мог купить все машины, какие хотел. Ну и что?


Деньги не были проблемой. В самом начале ему сказали, что у него больше никогда не будет проблем с деньгами. Чего они не сказали ему, так это того, что это ничего не изменит. Как будто кто-то был уверен, что на него не нападут летающие тарелки. Ну что ж, разве это не мило?


Нет, теперь это было другое сокровище, которое никто не мог у него отнять. Римо остановился перед дверью в соседний коридор. Что ж, забрать его мог только один человек. Этот человек спал в соседней комнате. Его учитель Чиун, мастер синанджу.


Римо спустился на лифте в вестибюль, притихший глубокой ночью в ожидании, что утро оживит его, остроумие! снова люди.


Когда они с Чиуном зарегистрировались в отеле накануне, Римо выглянул в окно и сказал: "Вон горы".


Чиун почти незаметно кивнул. Тонкая бородка на пожелтевшем пергаментном лице, казалось, задрожала.


"Это будет то место, где вы должны найти гору", - сказал он.


"Что?" Спросил Римо, поворачиваясь к Чиуну, который сидел на одном из своих четырнадцати покрытых безвкусным лаком чемоданов. На Римо была вся его одежда. Когда они испачкались, он выбросил их и купил новые. Чиун никогда не выбрасывал вещи, но он упрекал Римо за его материализм белого американца.


"Оно будет здесь", - сказал Чиун, - "и ты должен найти гору".


"Какая гора?"


"Как я могу тебе сказать, если ты не знаешь?" - спросил Чиун.


"Эй, Папочка, не играй со мной в философа. Дом Синанджу - это дом убийц, и ты должен быть убийцей, а не философом", - сказал Римо.


"Когда что-то так хорошо, какая-то одна вещь так великолепна, тогда должно быть много вещей. Синанджу - это многое, и то, что отличает нас от всех тех, кто когда-либо был раньше, - это то, что мы думаем и как мы думаем ".


"Не дай Бог, чтобы Наверху пропустили хоть один платеж твоей деревне, Папочка; они узнают, какой ты философичный".


Чиун надолго задумался, глядя на Римо. "Возможно, это последний раз, когда я смотрю на тебя таким, какой ты есть", - сказал он.


"В какую сторону? В качестве чего?"


"Как неподходящий кусок бледного свиного уха", - сказал Чиун с высоким кудахтаньем, прежде чем исчезнуть в отдельной комнате. Он не ответил, когда Римо постучал. Мастер Синанджу не отвечал на стуки Римо ни для утренних упражнений, ни для вечернего продвижения, хотя в течение дня Римо мог слышать приглушенные телевизионные голоса из мыльных опер, в которых Мастер Синанджу находил удовольствие. Так продолжалось несколько дней, пока Римо не проснулся и не понял, что готов.


Той весенней ночью в городе высотой в милю было прохладно, и, хотя Римо не мог видеть Скалистых гор впереди, он знал, что там лежит снег. На углу улицы он остановился. Снег растает, и все разрушения, которые зима причинила жизни, будут видны. Если бы лося, человека или полевую мышь не похоронили в каком-нибудь сухом месте, они бы сгнили на солнце и стали частью почвы и горы, которая была там задолго до того, как жизнь ступила на цыпочках по ее коре, и которая будет там еще долго после того, как жизнь была похоронена в ней.


Десять лет назад, когда Римо начинал свое обучение, он не думал о таких вещах.


Его обвинили в убийстве, которого он не совершал. Он думал, что его казнят, но, проснувшись, обнаружил, что был выбран в качестве исполнительного органа секретной организации, которой не существовало.


Его не существовало, потому что публичное знание об этом было бы признанием того, что Конституция Соединенных Штатов не работает. Его задачей было тайно уравновешивать баланс, который склонился на сторону преступности. Римо, как его убийца, был главным бухгалтером. "Нарушайте конституцию, чтобы спасти конституцию", - сказал молодой президент, создавший секретную организацию под названием КЮРЕ.


Только трое мужчин знали, что это было и что оно делало. Одним из них был президент, другим - глава CURE - доктор Гарольд В. Смит, директор исследовательского центра санатория Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, который служил прикрытием CURE, - и Римо.


После того, как его завербовали на электрическом стуле, Римо был передан в руки Чиуна, пожилого корейца, для обучения искусству убийцы. Но даже доктор Гарольд В. Смит из Фолкрофта не мог предвидеть изменений, которые внесет тренировка. Ни один компьютер не смог бы спрогнозировать, на что способен человеческий организм, даже если бы они ввели данные, рассчитанные исходя из количества муравья на грамм, умноженного на вес кошки


Они выбрали одного человека и его тело в качестве инструмента для служения делу, и десять лет спустя он обнаружил, что использует дело в качестве инструмента.


Римо чувствовал горы и знал это. Он был тем, кем он был, и теперь он понял, что всегда знал это. Это была гора, которую Чиун сказал ему, что он должен найти, гора его собственной идентичности.


На протяжении десятилетия Мастер Синанджу через тренировки, через боль, через страх, через отчаяние показывал, кем именно может быть Римо, и теперь, когда он понял это, он знал, что то, кем он мог бы быть, конечно, было именно тем, кем он всегда был.


Выполнено. И тогда он понял. Так вот оно что. Как сказал Чиун, правда - это обычная вещь. Только сказки сверкают, как рубины в хрустальной вселенной.


"Привет, гринго. На что ты смотришь, а, гринго?"


Голос доносился из-за припаркованной машины. Их было восемь, никто не выше Римо. В черной безлунной ночи поблескивали окурки. Дальше по улице загорелся зеленый сигнал светофора, но ничего не двигалось.


"Эй, гринго, я к тебе обращаюсь. Ты чикано или гринго?"


"Я думал, и ты прервал меня".


"Эй, Чико, он думает. Гринго думает. Все заткнулись, большой гринго, он думает. О чем ты думаешь, гринго?"


"Я думаю, как мне повезло, что я нахожусь с подветренной стороны от тебя".


"Эй, гринго, он умный. Гринго, он действительно умный. Тяжелый, чувак. Гринго, тебе никто не говорил, что это территория Чикано? Это улица Чикано. Я Цезарь Рамирес. Тебе нужно мое разрешение, чтобы ходить по моей улице и думать, гринго ".


Римо повернулся и пошел обратно к отелю. Он услышал, как один из молодых людей прокричал что-то еще. Затем они последовали за ним. Когда один из них подошел так близко, что Римо почувствовал горячее дыхание на своей шее, Римо схватил его за губы и дернул вперед, вытягивая выгнувшееся тело перед собой, прежде чем врезаться в опускающийся позвоночник молодого человека. Хлопок, хруст, вот и все; тело представляло собой безжизненный мешок плоти. Когда санитары нашли его на следующий день, бедра и плечи не были соединены костью.


В спину Римо тут же вонзились ножи. Легким танцевальным па, не меняя направления и не останавливаясь, Римо продолжал двигаться к отелю.


Один из державших нож подошел ближе, и Римо взял его за запястье и отразил удар другого ножа. Он сделал это очень простым способом. Он вонзил лезвие в мозг, и внезапно второе лезвие больше не было направлено ему в живот.


Римо продолжал идти к отелю, все еще держа запястье первого владельца ножа. Затем на него набросился еще один и совершил ошибку, встав между Римо и его отелем. Это был Цезарь, и он увидел лицо Римо и решил убраться с дороги Римо, но передумал слишком поздно.


В то время как город Денвер заплатит за похороны Цезаря так же, как заплатил за его рождение, его дом, его еду и его учебу (где он научился называть все это угнетением, хотя он не чувствовал себя угнетенным настолько, чтобы устроиться на работу), каким-то образом город Денвер покинул его сейчас, в момент нужды. Цезарь оказался на расстоянии вытянутой руки от сумасшедшего гринго. Один. Даже без социального работника, который мог бы помочь. И это было все.


Больше никакого Цезаря.


Чико, чье запястье было позаимствовано для драки, заорал и потребовал его обратно. Не глядя, Римо небрежно перебросил его через плечо. Он приземлился на колени молодого человека.


Вернувшись в отель, он постучал в дверь, которая не открывалась последние несколько дней.


"Маленький отец", - позвал он. "Я нашел гору. Я всегда был тем, кто я сейчас. Невежество было устранено".


И теперь был ответ.


"Хорошо. Тогда мы готовы, и нас найдут". Чиун говорил то же самое в течение нескольких недель, а Римо этого не понимал. Но теперь он понял. Он знал, что имел в виду Чиун, говоря, что они будут найдены, и он знал, кем.


"Я понимаю, Папочка", - позвал он.


И из другой соседней комнаты донеслось сердитое рычание.


"Эй, ты там, заткнись, или я выйду и навсегда закрою тебе рот". И поскольку Римо больше нечего было сказать, он вернулся в свою комнату и снова лег спать, понимая, что гора - это то, на что ты взбираешься или с чего падаешь, но не место, где ты отдыхаешь.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Первое, что доктор Равельштейн заметил в значках, было то, что они были перевернуты. Если двое мужчин в аккуратных серых костюмах действительно были из ФБР, разве их значки не были бы в бумажниках правой стороной вверх? С другой стороны, доктор Равельштейн однажды встречался с человеком из ФБР во время получения допуска к секретной информации, и разве он не использовал идентификационную карту вместо значка? Ну да ладно, неважно.


"Я не могу разобрать ваши значки", - сказал доктор Равельштейн. Он устал. Было 3:30 утра, а с 9:00 утра, за день до этого, он просматривал зеленоватые распечатки с терминала, подключенного к одному из компьютеров Мичиганского университета. С его усталыми пятидесятилетними глазами он, вероятно, не смог бы разобрать, показывали ли агенты ему значки или нарезанную салями, подумал он. Думая о своих усталых глазах, доктор Марвин Равельштейн, профессор инженерного дела, внезапно осознал, что его очков перед глазами нет. Он куда-то их положил, когда услышал, как открылась дверь в лабораторию.


"Если вы наденете очки, то, возможно, немного лучше разглядите нашу идентификацию", - сказал агент покрупнее.


"Да. Стаканы. Где они?"


"У тебя на голове".


"О, да. Да, конечно. Кто вы? Ах, да, Специальный агент Пол Мобли и специальный агент Мартин Филбин. Я понимаю. ДА. Очень хорошо. Очень хорошо. Очень хорошо. Что ж, спасибо, что заглянули. Было приятно с вами пообщаться ".


"Сэр, мы пришли обсудить кое-что очень важное. Возможно, вы тот человек, который может спасти мир".


Доктор Равельштейн вздохнул и кивнул, указывая на табуреты возле своего лабораторного стола. Снаружи не по сезону весенняя жара превратила мичиганский кампус в душный ночной клуб. Здесь его собственные сигареты в сочетании с кондиционером превращали воздух в горькую среду, особенно если его приходилось выдерживать более шести часов подряд. Доктор Равельштейн снова кивнул сам себе. То, что сказали люди из ФБР, было правдой. Он не только мог спасти индустриальное общество от банкротства, он сделал это. И забавно было то, что цифры сказали ему, что он добился успеха, а не материальные продукты в другой комнате. К ним мог прикоснуться любой, и каждый мог сказать, что вот здесь прекрасная сырая нефть, а вот там - замечательный новый строительный материал, но только после того, как компьютер переварил огромные маркетинговые факты, он понял, что добился успеха. Его подозрения многомесячной давности подтвердились всего двадцать пять минут назад. Двадцать пять минут, и правительственным бюрократам потребовалось не больше этого времени, чтобы запустить свои липкие пальцы в пирог.


"Может спасти мир?" сказал Равельштейн. "У меня есть, если вы хотите знать. По крайней мере, я дал этому двадцатилетнюю отсрочку. Полагаю, меня ждет какой-то приз, если это вообще что-то значит. На самом деле, джентльмены, я бы предпочел хорошенько выспаться. Чем я могу вам помочь? Пожалуйста, будьте кратки. Я очень устал ".


"У нас есть основания полагать, доктор Равельштейн, что ваша жизнь в опасности".


"Чушь. Кто мог хотеть причинить мне вред?"


"Те же люди, которые убили доктора Джонсона из политехнического института Ренселлера".


"Эрик мертв? Нет", - сказал Равельштейн, мягко опускаясь в кресло. "Нет. Я в это не верю. Я в это не верю".


"Вчера поздно вечером. Он сломал спину при падении. Это выглядело как несчастный случай, но им не было. Это было так же случайно, как выстрел снайпера. Один из его помощников видел, как двое мужчин толкали его в шахту лифта ", - сказал специальный агент Мобли, тот, что покрупнее.


"Да, говорили, что для мужчины его возраста он устроил настоящую борьбу", - сказал Филбин, его худое, изможденное лицо было явно скорбным.


Смеялся ли агент над ним из-за этого скорбного лица? Думал ли этот агент, что в смерти доктора Джонсона было что-то смешное? Нет. Невозможно. Должно быть, тот самый час. Было так поздно.


"Я хотел бы позвонить семье Джонсонов".


"В такое время, доктор Равельштейн? Возможно, они только что ввели миссис Джонсон успокоительное. Вы не знаете, не так ли?"


"Вы уверены, что он был ... он был убит?"


"Да. Он совершил трагическую ошибку. Его работа в области углеводородов подошла слишком близко к тому, чтобы обеспечить замену бензину", - сказал Мобли.


"О, это было у него годами", - сказал Равельштейн. Он закурил сигарету и предложил пачку двум мужчинам. Они отказались, но Мобли зажег сигарету для Равельштейна, который жадно затянулся дымом. В этот час ему даже сигареты больше не нравились. С другой стороны, он подумал, сколько сигарет в день он когда-либо выкуривал? Одну? Возможно, ни одной.


"Что вы имеете в виду, говоря, что оно было у него годами?" - спросил агент Мобли.


"У Эрика годами был заменитель бензина. Неужели вы, джентльмены, не понимаете, в чем суть нефтяного кризиса? Весь энергетический кризис не имеет ничего общего с количеством энергии или с тем, сможем ли мы найти больше. Доступно больше энергии, чем человек когда-либо сможет использовать. Он затопчет себя до смерти из-за нехватки места, прежде чем у него закончится энергия ".


Доктор Равельштейн наблюдал за потрясением на лицах двух агентов. Так было всегда. Как будто одна из главных проблем индустриального общества была столь же загадочной, как затмение для дикаря.


"Вы хотите сказать, что заменитель газа Джонсона не был решением проблемы?" - спросил агент Мобли, его мясистое лицо скривилось от недоверия. "Он умер ни за что?"


"Умер ни за что. Умер за что-то. Мертвый есть мертвый. Я не знаю, почему люди считают некоторые виды смерти благородными".


"Вы говорили, доктор, о том, что замена Джонсона не является решением проблемы".


Равельштейн улыбнулся. Он поднял тяжелые сложенные компьютерные распечатки и протянул их Мобли.


"Вот. Это и есть решение".


"Это химическая формула?" - спросил Мобли.


Равельштейн рассмеялся. "Это не так. Это совокупность расходов на перевозку, строительные нужды, затраты на рабочую силу, растущие цены на цемент, кирпич и высокопрочный бетон. Конечно, по оценкам, но у Америки сейчас есть примерно двадцатилетнее решение энергетического кризиса. Это отсрочка ".


"Я не понимаю. Где вы нашли заменитель масла?"


"Я этого не делал. Я нашел замену кирпичу, цементу и алюминию. Я нашел замену асфальту. Я нашел замену дереву".


Филбин посмотрел на Мобли так, словно они наткнулись на спящего психа. Мобли проигнорировал безмолвное сообщение. Он почувствовал, как вспотели его ладони, держащие распечатку. Он знал, что слышит правду.


Доктор Равельштейн взял маленькую классную доску со своего стола.


"Не держите эту распечатку так, как будто это алмазы. Это всего лишь карта. Выход из энергетического кризиса. Вы следите за ходом моих мыслей?"


Мобли подозрительно взглянул на распечатку. "Думаю, да", - нерешительно сказал он.


"Нет, это не так", - сказал Равельштейн. "Хорошо. Только в 1970 году Соединенные Штаты стали зависеть от импорта нефти. Не потому, что у нас не было нефти. но потому, что импортировать нефть из Персидского залива было дешевле, чем качать ее дома. Любая скважина становится дороже по мере того, как вы приближаетесь ко дну. Я не знаю, знали ли вы об этом ".


"Я этого не знал", - сказал Мобли.


"Мы могли бы прямо сейчас сидеть на лужице нефти и остаться без нефти - экономически без нефти, то есть - просто потому, что выкачивать ее из-под земли слишком дорого. У нас буквально океаны нефти в сланцах. Ее целые океаны ".


"Но это слишком дорого, верно?" - сказал Мобли.


"Было слишком дорого", - сказал Равельштейн.


"Ну, даже я знаю, что вам приходится перерабатывать тонны и тонны сланца, чтобы получить нефть. Тонны и тонны", - сказал Мобли.


Доктор Равельштейн озорно ухмыльнулся. "Совершенно верно", - сказал он. "Тонны и тонны бесполезного сланца для получения нефти. Цена на нефть была бы заоблачной. Слишком высокое, чтобы быть полезным водителю, корпорации, коммунальным службам. Никто не мог себе этого позволить. Вот что было не так с заменителем бензина доктора Джонсона. Его производство стоило три доллара за галлон. Страна не может работать на бензине по три доллара за галлон ".


"Итак, каково ваше решение?" - спросил Мобли.


"Пойдем. Я тебе покажу".


"Давай, Филбин", - сказал Мобли. Филбин тупо кивнул и подтянул плечевой ремень. Доктор Равельштейн увидел рукоятку автоматического пистолета 45-го калибра и подумал, что это странно, потому что у него сложилось впечатление, что сотрудники ФБР пользуются только револьверами, потому что револьверы, как говорили, менее подвержены заклиниванию. Или дело было в том, что они использовали только автоматику? Неважно, это была не его область.


Он подвел двух мужчин к маленькой двери; она открылась без ключа.


"Если то, что вы обнаружили, находится там, разве вы не должны держать это под замком?"


"Я думаю, что, работая с преступниками так много, ты развил криминальный склад ума". сказал Равельштейн. "В любом случае, то, что там есть, бесплатно. Так же свободно, как и здравый смысл". Он открыл дверь и включил свет.


"Думаю, мне не следовало утруждать себя выключением света. У всех нас будет столько дешевой энергии, сколько мы сможем использовать в течение следующих двадцати лет. Джентльмены, вот она".


"Здесь что такое?" - спросил Мобли, услышав смешок Филбина. Все, что он увидел, была груда кирпичей, какая-то тонкая стеновая доска и мусорное ведро.


"Джентльмены, вот кирпич, вот стеновая плита, а вот цемент. Все они экономически конкурентоспособны, и все они сделаны из сланца".


"Кажется, теперь я понял идею", - сказал Мобли. "Та распечатка там не имела никакого отношения к потребностям в нефти, не так ли?"


"Из вас получился бы отличный студент, мистер Мобли. Как вы думаете, о чем были эти цифры?"


"Они были о всякой ерунде", - сказал Филбин. Он похлопал Мобли по спине. "Давай, давай делать то, что мы должны делать, вместо того, чтобы торчать здесь и тянуть себя за уши".


Мобли одарил худощавого мужчину ледяным взглядом.


"Я думаю, - сказал он Равельштейну, - эти распечатки касались потребностей Америки в строительстве на следующее десятилетие".


"Не только американское", - сказал Равельштейн. "Южная Америка и Азия тоже".


"Вы хотите сказать, что там тоже есть данные о транспортировке?"


"Верно", - сказал Равельштейн. "Теперь в качестве пятерки с плюсом назовите мне стоимость добычи нефти моим методом?"


Филбин выглядел скучающим. Мобли выглядел изумленным. "Ни пенни", - сказал он. "Блестяще. Вы производите товарный строительный материал, а то, что остается, - это нефть. Ключ не в том, чтобы извлекать нефть из сланца, а в том, чтобы использовать сланец с оставшимся маслом. Фантастика. Где вы храните формулу?"


"У меня в голове", - сказал доктор Равельштейн. "Но это не великое открытие. Простой процесс, который большинство инженеров-химиков могли бы воспроизвести, если бы их попросили сделать это".


"Спасибо", - сказал Филбин и расстегнул наплечную кобуру. Доктор Равельштейн наблюдал за происходящим с восхищением, граничащим с ужасом. Он увидел, как мужчина поменьше достал большой пистолет, который каким-то образом очень хорошо поместился в маленькой руке. Он увидел вспышку вокруг ствола и больше ничего. Его последней мыслью было: "Я не верю, что это происходит со мной".


Он не испытывал ни ужаса, ни даже желания, чтобы то, что он видел, не стало явным. Он очень точно и бесстрастно оценил ситуацию. Его собирались убить. И тогда он был.


Пол Мобли наблюдал, как голова пожилого человека откинулась назад с большой жирной красной дырой в центре черепа. Равельштейн рухнул на пол лаборатории, как мешок с его собственным сланцевым цементом.


"Ты проклятый идиот. Какого черта ты это сделал?" Мобли заорал на Филбина.


"Это то, что мы должны делать, вместо того, чтобы стоять здесь и дергаться".


"Мы должны были закрыть исследования Равельштейна. Сжечь его формулы. Украсть его образцы или что там мы нашли. Мы должны были остановить его проект, не обязательно убивать его ".


"Тебя беспокоит немного крови, Поли?" засмеялся Филбин, убирая пистолет обратно в кобуру. "Давай, давай выбираться отсюда".


"Убирайся отсюда, идиот?" Мясистое лицо Мобли покраснело. "Что хорошего будет в том, чтобы убраться отсюда?"


"Возьми эту распечатку и пошли".


"Ты что, не слушал? Распечатка - это не главное. Все дело в этих строительных материалах. Кто-нибудь хорошенько взглянет на них, и Равельштейн вполне может быть жив ".


"Но у них нет рецептуры для приготовления этого вещества, Поли. Давай, поехали".


"Им не нужна формула, идиот. Ты что, не слышал его? Любой инженер-химик мог бы это сделать, если бы ему сказали".


По всему кампусу зажегся свет. Они услышали шаги, бегущие вверх по лестнице. Заработал усталый мотор лифта.


"Давай, Поли, давай", - в отчаянии сказал Филбин.


"Мы не можем обойтись без этого".


"Я ухожу, Поли. Я не хочу ждать копов".


"Мы либо столкнемся с копами, либо сами знаете с кем".


"Ему не обязательно знать".


"Ты думаешь, он не узнает?" - спросил Мобли.


"О, Господи", - захныкал Филбин.


"На этот раз заткнись и слушай". Мобли изложил план.


Когда охранники кампуса ворвались в лабораторию, Мобли показал свой значок и немедленно потребовал сообщить, кто такие охранники. Его тон был резким и авторитетным, с затаенной ноткой подозрительности.


Они были стариками, эти охранники кампуса, вышедшие на пенсию механизаторы или служащие заправочной станции, чья основная работа заключалась в том, чтобы надевать на синюю форму официальный значок, который имел не больше юридической силы, чем пряжка ремня.


Мобли без труда обратил сторожей в рабство. Если бы кто-нибудь из них когда-либо раньше присутствовал на месте убийства в официальном качестве, он бы понял, что жертву не заворачивают в холщовый мешок и просто не выкладывают крупные предметы в качестве улик.


"Эта коробка тяжелая", - сказал один из сторожей, кряхтя за большим ящиком с розоватым порошком.


"Да", - сказал Филбин. "Нам нужны отпечатки пальцев".


"Для чего нам нужно брать все это с собой?"


"Потому что я так говорю", - сказал Мобли. Сторож привык к таким объяснениям и больше не задавал вопросов. Кроме того, ему было наплевать, что, похоже, было распространенным отношением сторожей кампуса повсюду.


Когда тело, цемент, обшивка стен и кирпичи были погружены в грузовики для обслуживания кампуса, ночным сторожам сообщили, что их присутствие потребуется в штаб-квартире ФБР.


У сотрудников университета был один вопрос к мужчине.


"У нас будут сверхурочные?"


"Абсолютно, - сказал Мобли. "Это гарантирует ФБР. У вас есть федеральная гарантия".


То, что ФБР не могло санкционировать чью-либо выплату средств, не приходило в голову сторожам, которые помогали загружать то, что они считали уликой. У них было обещание от человека в белой рубашке и галстуке, у которого был официальный значок и волшебное слово "сверхурочная работа".


Итак, они уехали тем предрассветным весенним утром в маленьком грузовичке, и это был последний раз, когда их видели в кампусе Мичиганского университета в Энн-Арборе.


Их отвезли на заброшенное футбольное поле, где велели смешать воду с розоватым порошком, а когда ящик со странным цементом стал липким, всем им дали вечность с интервалом в полтора выстрела из двух автоматов 45-го калибра.


"Убей одного или четырех, они повесят тебя только один раз", - сказал Мобли.


"В наши дни тебя никогда не повесят", - засмеялся Филбин.


"Ага. Закон этого не делает. К сожалению, сам-знаешь-кто делает".


"Дело, которое я делаю", - сказал Филбин. "Дело, которое я делаю".


И они покинули футбольное поле в кабине небольшого грузовика, который вскоре припарковали на дне реки. Доктор Равельштейн, трое сторожей, цемент, стеновые панели и кирпичи пошли ко дну вместе со своим грузовиком.


Исчезновение доктора Равельштейна было замечено на следующий день.


Исчезновение трех ночных сторожей было обнаружено Университетом только месяц спустя, когда администратор, наконец, заметил, что трое сотрудников не появлялись на работе.


Из-за этого инцидента был проведен симпозиум по взаимоотношениям университета и сотрудников. Председательствовал председатель отдела коммуникаций. Все группы были приглашены принять участие, чтобы "добиться максимально значимого участия". Вывод симпозиума, названного "Outspeak", заключался в том, что между сотрудниками и университетом отсутствовала коммуникация. Единственным разумным решением было удвоить бюджет отдела коммуникаций в рамках "масштабной временной реструктуризации отношений с сотрудниками с помощью радикальных методов коммуникации".


Затем тело доктора Равельштейна всплыло из его собственного цемента вместе с тремя


охранники кампуса. Было проанализировано забавное розовое вещество, прилипшее к их телам, и установлено, что оно является компонентом сланца.


В том, что, по-видимому, было санаторием в Рае, штат Нью-Йорк, на берегу пролива Лонг-Айленд, информация о смерти доктора Равельштейна, наряду со смертью доктора Эрика Джонсона, попала в тот же файл. Это было сделано компьютером, который также отметил, что вещество на теле Равельштейна было сланцем без масла.


Эти факты попали на стол директора "Фолкрофта", и он нашел в них закономерность.


Образцом была энергия. И смерть для тех, кто нашел новые ее источники.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


"Что вы знаете о нефти и энергии?"


Римо Уильямс услышал вопрос, сосредоточившись на костяшке своего левого мизинца. Он проверял, сможет ли он заставить ее подпрыгнуть. Не то чтобы была какая-то цель в том, чтобы заставить свой мизинец подпрыгнуть. Но оставалось либо так, либо сосредоточиться на том, что говорил ему доктор Гарольд Смит, и это было почти так же раздражающе, как смотреть на доктора Смита, который выбрал единственный стул с прямой спинкой в комнате и почти полчаса назад начал говорить об этом ученом, всплывающем в какой-то реке, и о том, что этот ученый спускается по какой-то лестнице.


Ноги Римо были подобраны кверху. Над костяшкой его левого мизинца, за окном отеля, виднелись Скалистые горы. За соседней дверью Чиун смотрел последний выпуск "Необузданного и прекрасного". В этом месяце полдюжины главных героев делали аборты - зритель знал об этом, потому что лучшие друзья в этой истории рассказывали всем остальным. Они должны были быть друзьями, потому что выглядели очень грустными, когда раскрывали эти вещи под предлогом обмена проблемами. В реальной жизни это назвали бы злобными сплетнями. В "Необузданном и прекрасном" это называлось "помогать".


Римо слышал органную музыку из дневной драмы через стену отеля. Он услышал, как резкий голос Смита, похожий на удар хлыста в Новой Англии, подействовал на него. Он решил, что ему нравится его костяшка на мизинце.


"Что вы знаете о нефти и энергии?" Смит повторил.


"Все, что нужно знать. Все, что станет известно, и все, что когда-то было известно, но теперь забыто ", - сказал Римо, который начал соревнование между костяшками большого пальца и мизинца, проигравший, которого не любили до конца дня.


"Ты, конечно, шутишь".


"Смог бы я обмануть человека, который обвинил меня в убийстве, а затем послал убивать?"


"Похоже, это повторяющаяся проблема с вашей стороны", - сказал Смит. "Я думал, к настоящему моменту вы поняли, что необходимо официально объявить вас мертвым, чтобы гарантировать, что о вас нигде не сохранилось никаких записей. Человек, которого не существует, для организации, которой не существует. Так и должно быть ".


"Наверное, да", - сказал Римо, позволяя указательному пальцу присоединиться к состязанию.


"Ты смотришь на свои костяшки пальцев или слушаешь меня?"


"Я могу делать и то, и другое, ты же знаешь".


"Кстати, что ты делаешь костяшками пальцев? Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так делал. Это потрясающе".


"Все, что тебе нужно сделать, это посвятить этому свою жизнь, и ты тоже сможешь овладеть этим, Смитти".


"Хммм. Ну, я полагаю, тебе нужно чем-то себя занять. Серьезно, что ты знаешь о нефти и энергии?"


"Все".


"Хорошо. Что такое углеводород?"


"Не твое дело".


"Что ж, это решает проблему. Давай начнем с самого начала и на этот раз посмотри на меня".


Итак, еще час Римо смотрел на Смита с лимонным лицом, пока тот подробно излагал проблемы нефти, как экономические, так и криминальные, и объяснял, почему он решил, что КЮРЕ должна вмешаться, хотя технически ситуация находилась вне юрисдикции организации. Если страна развалится, объяснил он, не будет иметь большого значения, существует конституция или нет.


"И энергия более опасна в своих аспектах, чем атомное оружие, Римо".


"Это ужасно", - сказал Римо, глядя в бледно-голубые глаза доктора Смита и одновременно упражняясь в удержании равновесия на руках, постоянно слегка касаясь их ногтями. Каждые несколько минут Римо повторял: "Ужасно, ужасно, ужасно", пока Смит не сказал:


"Что ужасного, Римо?"


"Что бы ты ни сказал, Смитти. Эта история с нефтью".


"Римо, я знал, что ты почти не слушаешь. Почему ты продолжаешь служить? Я не думаю, что тебя больше волнует Америка. Раньше это было так".


"Мне не все равно, Смитти", - сказал Римо, и теперь он смотрел на покрытое коркой лицо Новой Англии, за которым возвышались величественные скалистые горы, увенчанные снегом, за Денвером. За спиной Римо были американские равнины и большие старые города. За спиной Римо Америка вела гражданскую войну, потеряв больше людей, чем в любой другой войне. За спиной Римо было место, где кровавые забастовки и головорезы кровавой компании писали историю труда.


Он родился там, на Востоке, и был брошен, вот почему он мог стать человеком, которого не существовало. С кем он почувствовал бы себя обязанным связаться снова? Кто бы скучал по нему?


Санаторий Фолкрофт был там, и это был второй раз, когда родился Римо, и на этот раз он знал о жизни больше.


"Я продолжаю служить, Смитти, потому что это правильно. Единственная свобода, которая есть у каждого, - поступать правильно".


"Ты имеешь в виду моральные принципы".


"Нет. Не обязательно. Эти горы позади тебя - самые высокие горы, какими они могут быть. Они такие, и они правы. Я тоже должен быть таким. Это пришло ко мне, пока я был здесь. Я такой, какой я есть. И то, что я есть, готово ".


"Римо. Для умного ньюаркского копа ты начинаешь говорить как Чиун. Думаю, мне не нужно напоминать тебе, что Синанджу - это дом наемных убийц, которому сотни лет. Мы платим деревне Чиуна за его услуги. Мы заплатили за твое обучение ".


"Смитти, ты этого не поймешь, но ты заплатил за то, что хотел, чтобы Чиун сделал, а не за то, что Чиун сделал. Ты хотел, чтобы он научил меня салонным приемам самообороны. Он научил меня синанджу".


"Это абсурдно", - сказал Смит. "Вы говорите чушь".


Римо покачал головой. "Ты не можешь купить то, чего не понимаешь, Смитти. Ты никогда не поймешь ... А теперь почему бы тебе не приступить к выполнению задания?"


Смит слабо улыбнулся и приступил к изложению проблемы и задания.


Проблема: арабские страны медленно давили на Соединенные Штаты нефтью. Американские исследователи, работавшие над заменителями нефти, были убиты.


Задание: физик из Беркли работает над другим заменителем нефти; проследите, чтобы его не убили. Во-вторых, выясните, кто стоит за убийствами.


Смит подробно объяснил это. Когда Римо, казалось, был уверен в своих приоритетах - в наши дни часто было важнее, кого он не убивал, - Смит поблагодарил Бога, застегнул свой плоский потертый портфель и направился к двери, не предлагая пожать ему руку.


В дверях появился Чиун, поклялся в вечной верности Дома Синанджу милосердному императору Смиту, закрыл дверь за директором КЮРЕ и сказал Римо:


"Императору не дают слишком много времени. Он начинает думать, что знает, как все делается".


"Мне нравится Смитти. Несмотря на все мои проблемы с ним, он мне нравится. Он один из моих людей ".


Чиун медленно кивнул и, словно нежный цветок на мягкой подушке из теплого воздуха, принял сидячее положение, чтобы говорить. Золотистое кимоно улеглось вокруг него.


"Я не говорил вам этого, но, хотя корейцы - мой народ, не все они мудры, храбры и честны, и не все честно служат своей дисциплине".


"Никакого дерьма", - сказал Римо, изображая удивление. "Ты хочешь сказать мне, что не все корейцы замечательные? Я не могу в это поверить".


"Это правда", - сказал Чиун и торжественно повторил историю, которую Римо слышал всего двести раз. Когда высшая сила создала человека, он сначала поставил тесто в печь и слишком быстро вынул его. Оно было недожаренным и никуда не годилось. Это был белый человек. Он поставил в духовку еще теста и, чтобы исправить свою ошибку при приготовлении белого человечка, оставил тесто на слишком долгое время и сделал черного человечка. Еще одна ошибка. Но после первых двух неудач он все сделал правильно, и вышел желтый человек.


И в этого человека он вложил мысли. И первые мысли были несоразмерны человеческому разуму, порождая высокомерие. И это был японец. И в следующего человека он вложил мысли, которые были неадекватными и глупыми. И это были китайцы. Поскольку мысли очень сложны, высшее существо продолжало пытаться и терпело неудачу, и оно создало свинячьих тайцев, продажных вьетнамцев,...


Чиун на мгновение нахмурился. "Не обращай внимания на детали. Остальное было свиным пометом. Но когда высшее существо создавало корейцев, оно сделало это совершенно правильно. Правильный цвет и правильный ум.


И Чиун начал перечислять недостатки всех провинций и деревень, пока не дошел до одной, и это была Синанджу, его история заключалась в том, что даже не все корейцы совершенны. Но прежде чем он смог закончить, Римо сделал то, чего никогда раньше не делал.


"Маленький отец. Из-за того, что создал Синанджу, и ты, и я можем однажды быть убиты. Я знаю, что ты привел меня сюда, чтобы подготовить к этому испытанию, и теперь я готов. Но помните, что этот вызов исходит от Синанджу. Не только от Синанджу, но и от вашего дома. От самой вашей семьи. Чем лучше становилось, тем хуже, и мы оба все еще оглядываемся назад из-за зла, которое вышло из Синанджу ".


И с этими словами Римо повернулся и покинул комнату, проявив крайнюю невежливость по отношению к последнему мастеру синанджу.


Спускаясь в лифте, он думал о зле из Синанджу, которым был племянник Чиуна, Нуич. Нуич был сыном брата Чиуна. Он мог бы стать преемником Чиуна на посту мастера синанджу, но обратился к преступлениям.


Дважды до этого он пытался убить Римо и Чиуна. Дважды они с Римо вступали в противостояние. Во второй раз Чиун предупредил Римо: "Когда он нам понадобится, он найдет нас". Римо понимал, что это будет их величайшим испытанием.


И он знал, что именно по этой причине Чиун привел его сюда. Чтобы убедиться, что он готов к этому испытанию, которое, как безошибочно знал Чиун, скоро последует.


Римо был готов; он знал, кем он стал сейчас и кем был всегда. Но он позволил себе пожелать, чтобы Нуич утонул при рождении в северокорейском


Римо поймал такси до аэропорта, узнал расписание, увидел задержки, вышел прямо на улицу и поймал другое такси.


"В центре города", - сказал он.


"Где в центре?" спросил водитель.


"Ты неправильно понял предложение, приятель. Не "где в центре", а "где в центре".


"Хорошо", - сказал усталый водитель. "Где в центре?"


"Berkeley."


"Ты шутишь", - сказал водитель. Римо сунул ему в лоток для мелочи три стодолларовые купюры, что сняло все возражения водителя, кроме одного. Сначала он хотел заехать домой, переодеться и сказать жене, куда он направляется.


"Я заплачу за смену одежды. Ты все равно едешь без остановок".


"Но я должен сказать своей жене, куда я направляюсь, ты знаешь".


Римо бросил две десятки на переднее сиденье, но водитель объяснил, что они с женой были очень близки. Они были очень близки к пятидесяти долларам, когда она стала любопытной и собственнической. Римо проспал всю дорогу до Беркли. Он прибыл в научный корпус как раз вовремя, чтобы увидеть, как четвертый этаж большого здания из красного кирпича и алюминия с грохотом обрушивается на кампус. Осколки стекла разлетелись на полмили в центр города Беркли, поранив всего 227 студентов, которые находились в кабинках для сбора подписей за легализацию марихуаны. Отвратительный клубящийся черный дым вырвался оттуда, где был четвертый этаж. Люди побежали к зданию. Нервный вой сирены прозвучал далеко.


Темноволосая студентка в закрытой футболке и выцветших джинсах закрыла лицо руками и заплакала.


"О, нет. О, нет. О, нет".


Римо опустил стекло кабины.


"Это научный корпус, не так ли?" спросил он.


"Что?" - всхлипнула она.


"Научное здание, верно?"


"Да, это ужасно. Как могло случиться что-то подобное?"


Римо поднял окно.


"Тебе следовало быстрее преодолевать Скалистые горы".


"Я задержал тебя здесь, да?" - сказал водитель.


"И да, и нет".


"Я просто надеюсь, что там не было людей", - сказал водитель. На его лице был ужас, который появляется, когда люди понимают, что жизнь не так безопасна, как они сами себя убедили. Этот взгляд исчезал, когда водитель с каждым вдохом вновь создавал иллюзию, что на самом деле он не у врат смерти.


"Это ужасно", - сказал он. "Подумать только, что это могло произойти здесь".


"Где это должно произойти?"


"Ну, где-нибудь в другом месте".


"Как смерть. Смерть случается где-то в другом месте, верно?" - спросил Римо.


"Ну да. Да, - сказал водитель. "Это должно произойти где-то в другом месте". Он смотрел, как машины скорой помощи загружались в здание, некоторые мчались прочь с включенными сиренами, другие ехали медленным, ровным шагом. Это они везли мертвых.


"Тот, кто это сделал, должен быть наказан", - сказал водитель.


"Я думаю, ты прав. Небрежная работа всегда должна быть наказана".


"Что ты имеешь в виду?"


"Я имею в виду, дорогой водитель, которому я пытаюсь дать чаевые побольше, чем просто деньги, потому что он американец моей крови, есть одна несомненная вещь, которая будет наказана в этом мире, и это то, что он делает что-то не так - принимает неправильное решение или совершает неверный ход. Это всегда наказывается. Зло? Ну, может быть, это просто продолжение неправильного мышления ".


"О чем, черт возьми, ты говоришь?" - спросил водитель, дрожа за рулем. Пожарные вытаскивали тела из обугленных дыр в стене четвертого этажа. Водитель смотрел не на Римо, а на тела.


Римо говорил о том, что человек, взорвавший научный корпус, совершил самоубийство с такой же уверенностью, как если бы он приставил пистолет к собственному виску. Он совершил ошибку; он будет наказан. Но Римо устал от разговоров и вышел из такси.


Водителю денверского такси ужасно хотелось поскорее пересечь Скалистые горы. Он предполагал, что в Денвере здания университета не загораются от грохота взрывов.


Римо смотрел, как он умчался прочь. Но водитель был так потрясен и сбит с толку, что взял на углу пассажира, который вышел так же быстро, как и вошел. Когда он сдавал назад, пассажир уставился на водителя, как на сумасшедшего. Такси уехало; пассажир остался, стоя на углу и почесывая затылок, наблюдая за удаляющимися номерами другого штата.


Римо прогуливался по кампусу Беркли, раздосадованный тем, что ученый из колледжа, который работал над способом использования солнечной энергии, вероятно, мертв, и что кто-то был достаточно груб, чтобы использовать бомбу, чтобы попытаться уничтожить идею.


"Это ужасно, это ужасно", - всхлипывала женщина в белом лабораторном халате. У ее светлых волос были растрепанные черные кончики, не у корней, а на концах, которые, очевидно, испытали огонь взрыва. Она разговаривала с молодым репортером за пожарной машиной, которая бесполезно стояла перед входом в научный корпус.


Репортер, молодой человек, выглядевший так, словно он спал в своем сером костюме, а потом перекатился в нем во время ланча, делал заметки.


"ФБР предупредило нас о возможном покушении на жизнь доктора, но мы подумали, что это просто фашистская пропаганда".


"Что они сказали?" - спросил репортер.


"Они сказали, что могло быть покушение на жизнь доктора и ... о боже ... они осмотрели лабораторию на предмет бомб, но там их не было, а потом они ушли, и тогда, о боже, это было ужасно... стена обрушилась. Вся стена. Как будто это была пыль. А потом был пожар, и потом я ничего не мог слышать ".


"Ты там", - строго сказал Римо. "Кто тебе сказал, что ты можешь говорить с репортерами?"


"Я не..." - начала женщина, но не смогла закончить предложение.


"Нет, пока мы сначала все не проясним. Потом ты сможешь поговорить с журналистами".


"Кто вы?" - спросил репортер.


"Стратегическая безопасность", - прошептал Римо приглушенным тоном уверенности. "Смерть этого доктора может ничего не значить. У нас уже есть все, что нам нужно. Все, что они убили, - это еще одно человеческое существо. Я поговорю с тобой позже. Это не для протокола ".


И репортер, услышав, как правительственный чиновник сказал, что человеческая жизнь не имеет значения, удовлетворенно перешел к интервью с другими людьми, уверенный в том, что у него есть контакт, который не только повесится позже, но и, вероятно, поставит свой собственный отдел в полное замешательство вместе с ним. Он даже не потрудился спросить, что такое стратегическая безопасность.


От женщины с растрепанными волосами Римо узнал, что двое сотрудников ФБР принесли с собой в лабораторию доктора портфель. По ее словам, это было их оборудование для обнаружения бомб. Один был толстый, а другой худой, слишком толстый и слишком худой, чтобы быть сотрудниками ФБР, подумала она сначала, но она видела их металлические значки, так что они должны были быть подлинными, верно?


Римо заставил ее пообещать, что она никому об этом не скажет. Она должна пойти домой и отдохнуть. Властным щелчком пальцев Римо остановил патрульную машину.


"Она в состоянии шока", - сказал Римо двум патрульным на переднем сиденье, одновременно усаживая женщину на заднее. "Отвезите ее домой".


"Разве ей не следует отправиться в больницу из-за шока?"


"Не для такого рода. Давай, шевелись. Здесь произошел взрыв. Я собираюсь поговорить с шефом прямо сейчас ".


Патрульные, услышав имя, которое освобождало их от ответственности, уехали по главной улице кампуса, а начальник полиции, увидев авторитетного мужчину лет тридцати, дающего указания своим людям, предположил, что у этого человека есть какое-то официальное положение. Особенно когда мужчина подошел и заверил его, что ничего важного не было повреждено.


"Всего лишь несколько смертей, но, черт возьми, нам повезло. Невероятно повезло. Весь эксперимент в идеальной форме. Невероятно. Повезло".


Римо наблюдал, как резиновый мешок с останками людей, которые оказались не в той комнате на четвертом этаже, катили к машине скорой помощи. Это был жест уважения к мертвым людям. В пакетах были только фрагменты тела. Большая часть того, что было в лаборатории, будет проанализирована на предмет улик, и если не поступит жалоб на пропажу частей тела родственников - что редко случалось в подобных ситуациях, - любое другое ухо или большой палец можно будет просто спустить в унитаз. Только похоронные бюро могли бы продолжить миф.


"Где здесь самый высокопоставленный представитель колледжа?" Спросил Римо. Шеф указал на пухлого мужчину, который стоял в одиночестве, глядя на четвертый этаж и кивая, как будто рабочий объяснял ему модификацию здания.


"Декан факультета студентов", - сказал шеф.


"Хорошо", - сказал Римо. Он поблагодарил шефа и официозно двинулся сквозь толпу, велев всем расступиться. Декан факультета едва заметил Римо. Казалось, он глубоко задумался.


"Все в полном порядке. Но держи это в секрете".


"Что в порядке?" - спросил декан факультета студентов.


"Не могу сказать", - ответил Римо.


"Нет. Не правительственная работа. Я надеюсь, это не означает, что у нас будет еще одна демонстрация. В последнее время было так тихо. Я не хочу еще одной демонстрации ".


"Один из ваших профессоров был убит, не так ли?"


"Да. У него был постоянный контракт", - сказал декан факультета студентов. Вместо того чтобы спросить, что это значит, Римо перешел к репортеру в сером костюме.


"Хорошо", - сказал он. "Это предыстория. Вы не можете цитировать меня напрямую. Все, что мы потеряли, - это несколько тел. Проект находится в отличной форме. Господи, нам повезло".


"Название проекта? Как оно пишется?"


"Это засекречено. Название засекречено. Просто скажите, что это был проект максимально высокой значимости".


"Это ни черта не значит", - сказал репортер. Римо широко подмигнул.


"Я собираюсь процитировать источник, утверждающий, что все, что мы потеряли, - это жизни. Вы этого хотите?" - спросил репортер.


"Отлично", - сказал Римо.


Войдя в здание, Римо был остановлен пожарным инспектором. Но Римо указал на начальника полиции, тот помахал в ответ, и пожарный инспектор сказал: "Вам понадобится маска".


"Я не буду дышать", - сказал Римо.


Инспектор удивленно моргнул, и Римо вошел в здание. Пожарные двигались отрывисто, как те, кто привык поворачивать свои лица в масках, чтобы видеть, что находится рядом с ними. Они были одеты в резиновые куртки, которые защищали их от воды, но не могли предотвратить попадание густого дыма в их одежду. Римо зашел в первую комнату и огляделся в серовато-сером дыму. Он увидел письменный стол в передней части комнаты и осмотрел его в поисках выдвижных ящиков. В нем их не было.


Все, что ему было нужно, - это коробка, или выдвижной ящик, или папка с документами. Сгодилось бы любое из них, но он не смог найти ничего подходящего. Также ничего не было ни в соседней комнате, ни в соседних. Школы были не такими, какими он их помнил, но, проходя мимо комнаты с надписью "мужчины", он понял, что что-то должно остаться прежним. Людям нужно было вытирать руки, а у полотенец или воздуходувок были коробки.


Римо обнаружил, что Калифорнийский университет в Беркли использовал полотенца с древним предостережением "трите, не промокайте". Коробка была выкрашена в белый цвет. Римо сорвал его со стены и откусил краску, скручивая металл, пока коробка не стала почти блестящей. Затем он достал полотенца, держал пустую коробку в руках, как будто это был ребенок, и вышел из здания, оттолкнув спотыкающуюся медсестру, которая сопровождала пострадавшего от ожогов с места происшествия.


- Прошу прощения, - сказал Римо.


Он прошел сквозь толпу, мимо пожарного инспектора, начальника полиции, декана факультета и репортера, повторяя снова и снова: "На нем ни царапины. На нем ни царапины. Красивые. На нем ни царапины".


"На чем ни царапины?" - спросил репортер, пытаясь разглядеть груз, который Римо прикрывал руками. Но Римо только подмигнул и поспешил через кампус к административному зданию, где величественно объявил, что собирается "остаться с этим на ночь, потому что, возможно, следующий взрыв не оставит нас всех такими счастливчиками".


"Повезло?" - переспросила секретарша, изумленная до изумления. "Погибли пять человек, включая штатного профессора".


"Да. В следующий раз это может быть серьезно", - сказал Римо и приказал секретаршам предъявить удостоверения личности. Когда мужчина в жилете с болтающимся на нем золотым ключом вошел в офис, чтобы спросить, что происходит, Римо тоже потребовал его удостоверение личности и сказал, что ему не нравится идея, что все слоняются по этому офису без разрешения, а люди случайно входят и выходят. Он не знал, что могут сделать другие, но он собирался остаться здесь с этим на всю ночь.


"Чем?" - спросил человек с золотым ключом.


"Вы немного чересчур любопытны для вашего же блага. Долой вас всех. Долой. Проклятые мелкие бюрократы. Нам не повезло с этим делом, и вам, проклятым администраторам, снова приходится все портить. Пять человек мертвы. Разве этого для вас недостаточно? Разве для вас недостаточно пяти трупов? Убирайтесь к черту из этого офиса, все вы ".


В порыве великодушия Римо позволил секретаршам найти свои сумочки и забрать их с собой. Но не их пальто. Как вы знаете, пять человек уже мертвы. Давно пора было Калифорнийскому университету обзавестись системой безопасности.


В 17:30 вечера, когда солнце начало опускаться над Тихим океаном, а Римо сидел с коробкой из-под полотенец на коленях в административном здании, приехали сотрудники ФБР, чтобы проверить, что было вывезено из научного корпуса. Двое мужчин показали свои блестящие металлические значки.


"А, Мобли и Филбин", - сказал Римо. "Вы не похожи на сотрудников ФБР. Вы странного роста. И откуда у вас значки? ФБР использует удостоверения личности".


"Особый отдел", - сказал Мобли.


"Это то, о чем говорила радиостанция?" - спросил тот, кого звали Филбин.


Римо кивнул. "Сделал это сам", - сказал он.


"Вы ведь не ученый, не так ли?"


"Нет. Я человек, который собирается тебя убить", - любезно сказал Римо. Мобли и Филбин быстро вытащили пистолеты из кобур. Филбин направил ствол своего пистолета в висок умника, и, как ни странно, парень смотрел только на палец Филбина, спусковой крючок. Как будто он мог увернуться от пули, если бы увидел, что палец начал двигаться. Филбин никогда раньше не видел ничего подобного. Он видел парней так близко, что мозги брызгали из их раздробленных черепов, когда пули вызывали небольшие взрывы при сжатии, пока не лопался висок, но никогда он не видел никого, чей взгляд был бы сосредоточен на пальце. Они всегда смотрели на ствол перед смертью. Не на палец. Так близко никто никогда раньше не смотрел на палец Филбина.


Мобли обыскал соседние кабинеты. Филбин прижимал дуло к виску умника.


Римо напевал мелодию из "Свисти, пока работаешь".


"Здесь никого нет", - сказал Мобли.


"Он просто умный парень", - сказал Филбин.


"Вы не из ФБР", - сказал Римо.


"У нас есть оружие. Говорить будем мы", - сказал Мобли. "Прежде всего, кто вы такой?"


"Я тебе говорил. Человек, который собирается тебя убить. Теперь, если ты будешь приятным и вежливым, у тебя будет приятный отъезд. Но если ты будешь вести себя отвратительно, это будет больно. Действительно, я рекомендую хороший отъезд. Это как будто сейчас ты здесь, а сейчас тебя нет. Вероятно, это лучше, чем любая смерть, с которой ты мог бы справиться самостоятельно. Даже быстрый сердечный приступ не доставляет никакого удовольствия ".


"Мне трудно поверить, что мой партнер и я приставили пистолеты к твоей голове и ты угрожаешь нам смертью".


"Но вы должны верить", - искренне сказал Римо. В самом спокойствии его голоса был ритм, который заставлял людей чувствовать себя более непринужденно. Филбин увидел, как голова умника отвернулась, и внезапно почувствовал жгучий ожог на пальце, спусковом крючке. Он увидел, как автоматический пистолет выскочил из большой безвольной руки Мобли, и решил, как решил с доктором Равельштейном, что не собирается играть со смертью. Он нажал на спусковой крючок, несмотря на боль, а затем, крича от боли, осознал, что от сустава его большого пальца до среднего осталось всего несколько свисающих нитей плоти, и рука больше не болела, а потом стало темно. Навсегда.


Римо приподнял голову Мобли, чтобы тот мог видеть, как глаза Филбина закатываются к затылку в момент смерти.


"Кто тебя послал?" - спросил Римо.


"Я никогда его не видел".


"Ерунда", - сказал Римо.


"Нет. Мы никогда его не видели. Он всегда был в тени".


"Как он мог оказаться сегодня в тени? Ему пришлось отправить тебя обратно сюда".


"Да, да. Он послал нас. Он послал нас".


"И вы его не видели?"


"Нет. никогда".


"Довольно опасно наносить удары по тому, кого ты не видишь".


"Он хорошо заплатил".


"Почему ты не ограбил его, или это было бы противозаконно?"


"На нем - нет. Он был чертовски сумасшедшим".


"Где ты должен встретиться с ним в следующий раз?"


"Ты подумаешь, что это безумие, приятель. Но он сказал, что если кто-нибудь задаст нам этот вопрос, мы должны просто сказать ему, что ему придется подождать. Это все, что он нам сказал. Это и он заставил нас выпить тот забавно звучащий сок ".


"Сок?" - спросил Римо.


"Да. Это звучало как что-то вроде мандаринового сока".


Римо проигнорировал эту загадку. "Почему вы били ученых?"


"Я не знаю".


"На какую нефтяную компанию вы работали?"


"Ты должен спросить этого человека. Я не знаю".


- Ты знаешь, что ФБР не использует металлические значки? - Спросил Римо.


"Я знаю это. Сумасшедший парень сказал нам использовать их".


"Он не такой уж сумасшедший. Он сказал вам использовать их, чтобы я знал, что вы не из ФБР. Вот что я вам скажу. Отведите меня к нему, и я сохраню вам жизнь. Твоя жизнь в обмен на его ".


Мобли засмеялся, и смех превратился в слезы, а слезы превратились во вздох, и внезапно Мобли начал терять тепло тела. Он умирал. Римо почувствовал, как жизнь ускользает из-под его руки.


Глаза Мобли начали стекленеть.


Римо наблюдал, затем вспомнил. "Этот сок?" - спросил он Мобли. - Мандариновый сок?"


"Звучало примерно так", - еле слышно произнес Мобли.


"Мог ли он сказать "синанджу"?" Спросил Римо.


"Да. Это было оно. Синанджу", - сказал Мобли, а затем он упал из рук Римо и умер на полу.


Римо посмотрел вниз на мертвое тело. Он взял бесполезный пистолет из искалеченной руки мужчины и убрал его обратно в наплечную кобуру. Он не знал, почему он это сделал, но это почему-то казалось уместным.


Затем он вышел на калифорнийское солнце. Двое поддельных агентов ФБР были отравлены напитком. Предполагалось, что они останутся в живых достаточно долго, чтобы Римо знал, с кем он столкнулся на этот раз.


Что ж, у них было, и у него было.


Ему снова бросил вызов Нуич, злобный отпрыск синанджу и его таинственных искусств.


ГЛАВА ПЯТАЯ


В Большом исламском совете Революционной народной Свободной Арабской Республики, бывшей Лобинии, полковник Дж. Муаммар Барака слушал бесконечные отчеты, которые были напечатаны в трех экземплярах британскими машинистками на немецких пишущих машинках с электричеством, поставляемым американскими генераторами, управляемыми бельгийскими механиками.


Совет заседал в старом королевском дворце, здании, построенном итальянским дворянином по проекту японского архитектора, с американскими кондиционерами, британской проводкой, датской мебелью и восточногерманскими полами.


Зелено-оранжевый флаг Лобинии с желтым полумесяцем и звездой иногда развевался, но чаще опускался в безветренную жару. Оно было изготовлено в Лобинии лобинскими техниками и было в идеальном состоянии, за исключением того, что его приходилось заменять каждую неделю, поскольку втулки, через которые проходила веревка для флага, регулярно выпадали каждые семь дней.


Барака слушал. Рядом с его правой рукой был карманный калькулятор Texas Instruments. С тех пор как он стал президентом четыре года назад, он записывал в маленький блокнот, сколько нефти, по оценкам, имеется в запасах его страны. В другом блокноте он подсчитал, сколько денег уходит из страны. Количество уходящих денег все росло и росло, и вскоре потребовался электронный расчет. Предполагаемые запасы нефти неуклонно сокращались и оставались в том же блокноте, в котором он впервые записал их, когда сверг короля Адраса. В течение последних четырех лет он думал о разнице каждый день. Он думал об этом, когда наблюдал, как отвалилось крыло от стоявшего в ангаре реактивного самолета "Мираж", потому что оно только что проржавело. Ангар находился слишком близко к морю. Самолет, который никогда не летал, не должен висеть в ангаре у моря. Он подумал о разнице, когда построенный в России офисный комплекс рухнул из-за сочетания плохих строительных материалов и отсутствия технического обслуживания. И он очень сильно задумался об этом, когда услышал, как итальянский инженер объяснял русскому, что для управления чем-либо, построенным в Лобинии, требуется не больше навыков, чем для оазиса.


"Но оазис как раз там", - сказал русский.


"Аааа", - сказал итальянец. "Теперь вы знаете, как строить для лобинцев. Если только вы не планируете, чтобы русские находились в стране на постоянной ремонтной службе".


Полковник Барака вспомнил этот разговор, наблюдая, как богатства его страны выкачиваются из песков, чтобы никогда больше не вернуться, как рушатся здания и разваливаются самолеты в своих ангарах, и каждый хотел ему что-нибудь продать, потому что они были "друзьями арабов".


"Поэтому, когда он услышал даже о таких незначительных расходах, как двести пятьдесят тысяч американских долларов, он усомнился в этом.


"Что люди из Лобиниана получают за эти двести пятьдесят тысяч долларов?"


"Полковник?" - спросил министр разведки. Он был почти так же молод, как полковник, но его лицо располнело, и он начал носить форму из дорогой ткани из Великобритании. После революции он получил повышение до генерал-лейтенанта. Именно он в решающий момент доставил бронетанковый корпус, а именно джип, который работал и мог доставить полковника Бараку на радиостанцию. В голосе Бараки люди обрели память о силе и доверии. Именно его голосом была революция, а его дух был светом народа. И все офицеры, сидевшие за столом переговоров во дворце, знали это. Они знали, что держатся в своих рядах по его слову и ни по чему другому. Даже солдатам приходилось время от времени говорить, что это приказ полковника, прежде чем они что-то делали. Теперь генерал-лейтенант Джафар Али Амин оторвал взгляд от длинного списка ежемесячных расходов на разведку, изумление исказило его лицо и побледнел длинный белый шрам, пересекавший его левую щеку.


"Полковник, я не понимаю".


"Я спрашиваю, - сказал Барака, - что мы получили за те двести пятьдесят тысяч американских долларов? Это то, что я спросил. Что получили жители Лобини, что они могут сказать, что это то, что наши лидеры получили для нас с плодами нашей земли?"


"Ну, это в разделе "Американские проекты", который составляет примерно двадцать миллионов долларов в этом месяце. Это включает, я мог бы добавить, финансирование студенческих организаций, в которых мы получаем широкую поддержку, выходящую далеко за рамки инвестиций, растущую симпатию к нашему делу среди групп меньшинств в Америке, выплаты друзьям и тому сенатору Соединенных Штатов, который по общественному телевидению ... "


"Подожди. Подожди. Подожди. Избавь меня от списка твоих успехов. Просто скажи мне, конкретно и окончательно, что мы получили за эти двести пятьдесят тысяч американских долларов, а?"


Острые, итальянского вида черты лица полковника напряглись от разочарования, когда он заговорил. Его шея покраснела.


"Непредвиденные расходы. Двое", - сказал лейтенант. Генерал Джафар Али Амин почти неслышным голосом. Он не поднял глаз от отпечатанных бумаг.


"Были ли эти сто двадцать пять тысяч долларов случайностью, или одна случайность была двумястами тысячами долларов, а другая, еще более случайная случайность, всего пятьюдесятью тысячами долларов?" - спросил Барака.


"Здесь не написано, полковник".


"Разве вы не знаете? Разве разведывательные операции не в вашем ведомстве?"


"Но, полковник", - сказал генерал Али Амин, наконец отрываясь от газеты. "В моем бюджете эта сумма составляет менее одной сотой. Ты знаешь, куда делась каждая сотая часть того, что ты потратил?"


"Да", - сказал Барака. "Теперь ты узнаешь. Я помню, когда за пределами этого здания не было двухсот пятидесяти тысяч долларов, которые принадлежали людям моего племени, племени моего отца или племени отца его отца ".


"Сегодня все по-другому, о, лидер, особенно с тех пор, как ты возглавил процесс повышения мировых цен на нефть в четыре раза выше, чем они были раньше".


"Да", - сказал Барака. Его лицо внезапно расплылось в улыбке, и его министры улыбнулись вместе с ним, в основном с облегчением. "Теперь вместо каких-то двухсот пятидесяти тысяч долларов непредвиденных расходов мы могли бы за такое же количество нефти, добытой на суше, получить непредвиденных расходов на миллион долларов". Барака сделал паузу. Улыбки за столом исчезли.


"В четыре раза больше, джентльмены", - сказал Барака. "Теперь я скажу вам, что мы все будем делать. Мы все будем ждать здесь, пока генерал Али Амин не выяснит, что было сделано с двумястами пятьюдесятью тысячами американских долларов народа".


"С точностью", - сказал генерал. Он изящно отдал честь и вышел, закрыв за собой дверь. Двадцать минут спустя, когда пальцы барабанили по столу, окруженному застенчивыми мужчинами и одним человеком, разъяренным до предела, генерал Алл Амин вернулся с толстой папкой в руках и уверенной улыбкой на лице.


"Два несчастных случая, сэр, были связаны с "Мобли" и "Филбином" с европейской заглавной буквой "Т" на них. Так точно, полковник", - и он снова отдал честь, положил бумагу обратно в папку и сел.


"Заглавная буква "Т", вы сказали?"


"Да, полковник. Именно с большой буквы "Т". Конкретно. Точно так же, как американец полетел на Луну".


"И не могли бы вы сказать нам, что означает эта заглавная "Т"?"


"Сэр?"


"Достань француза".


"Сэр?"


"Гражданский помощник, который руководит всем вашим отделом, пока вы загоняете в угол маленьких мальчиков на улицах нашей столицы. Да, я знаю, чем вы занимаетесь".


Генерал Али Амин пожал плечами. Его попытка сохранить самоуважение потерпела неудачу перед лицом натиска реальности. Он вызвал француза.


Мсье Альфонс Жорин, худощавый мужчина с темным лицом хорька и очень аккуратно подстриженными черными волосами, официально не существовал, хотя его услуги были арендованы у французского правительства за сумму, на которую можно было бы купить еще один реактивный самолет Mirage для пополнения ржавеющего флота.


Не существовавший, М. Жорин не имел звания. Не существовавший, он носил не униформу, а темный костюм в тонкую полоску с жилетом. И не существуя, он шел, куда хотел, не беспокоясь, за исключением тех случаев, когда полковник Барака хотел выяснить, что происходит. Затем посыльный в отчаянии бежал в роскошный дом месье Жорина на авеню Гамаля Абдаля Насера в поисках маленького француза. Но сегодня был день министров, и, как и все другие иностранцы, которые работали на второстепенных должностях в министерствах Лобинии, он сидел за пределами главного конференц-зала во дворце. Он беседовал с русским, который проделал интересную работу в Чехословакии и сейчас находился в Лобинии в рамках укрепления своей страны на Ближнем Востоке. Он признался, что русские нуждались в арабах примерно так же, как американцы нуждались в южновьетнамцах.


М. Жорин был удивлен, увидев генерала Али Амина, вернувшегося в комнату ожидания, встревоженного и взволнованного.


"Он хочет вас видеть", - сказал генерал.


"Лично?" - спросил месье Жорин.


"Да. Лично".


"Но это официальная комната. Официальная встреча. Ты знаешь, что я не должен там быть. Никогда. Это было бы ... ну, официально".


"Полковник приказал".


"Как он пожелает, но тебе лучше быть правым, Амин, или ... что ж, тебе просто лучше быть правым, иначе".


"Я прав. Я определенно прав, месье Жорин".


"Посмотрим", - сказал он и вошел в главный конференц-зал, когда генерал Али Амин открыл перед ним дверь и закрыл ее за собой.


Полковник Барака изучал человека, чье годовое жалованье не могло покрыть всего дохода племени полковника поколением ранее, но теперь составляло сумму, которую обычно тратили на сбор информации о том, что делают другие страны. Полковник Барака часто считал это дезинформацией. У француза были черные глаза, кожа в оспинах, а волосы аккуратно причесаны. Мужчины с аккуратной прической, как правило, хорошо скрывали вещи.


"Ты Жорин, и ты руководишь нашей разведывательной службой", - сказал Барака и увидел, как Жорин моргнул. Француз не ожидал такой правдивости от араба.


"Ну, я являюсь сотрудником коммерческой фирмы с лицензией на..."


"Прекрати нести чушь. Я слишком много об этом слышу. Я вызвал тебя, чтобы получить ответы на некоторые вопросы. Что означает европейская буква "Т"?"


"Прекратить, сэр".


"Стрелять, убивать, перестать платить, что?"


"Убейте, сэр".


"Мы убиваем, они убивают, кто убивает?"


"Я полагаю, вы имеете в виду увольнения Мобли и Филбина в Америке. Это был файл, за которым я посылал".


"Из дома, без сомнения".


"Ну, иногда кондиционер в здании разведки ..."


"Хватит, Жорин. Ты хранишь наши разведданные у себя дома, чтобы они не потерялись и чтобы ты мог все прояснить в своем собственном штабе. Я знаю, что ты делаешь".


"Позвольте мне сказать, полковник, что месье Жорин служил Лобинии с преданностью, мужеством и настойчивостью, которые..." - начал Али Амин, но был прерван звуком удара руки Бараки по столу.


"Заткнись. Заткнись. Заткнись", - заорал полковник Барака. "Жорин, куда делись деньги моего народа? На что?"


"Я рад, что вы спросили об этом, полковник. Я особенно рад, что вы выбрали эту маленькую вещицу. Она свидетельствует о чести Франции и французского народа, который любит вас и ваших арабских братьев. Деньги пошли на выплату пособий в случае смерти. Пособия в связи со смертью выплачиваются семьям двух мужчин, которые были уволены во время работы в славном деле арабского единства, полковник. Мужчины, которые погибли за Лобинию ".


Генерал-лейтенант Али Амин выпрямился, пытаясь каким-то образом присвоить себе часть славы павших мертвецов. Совет министров торжественно кивнул. На мгновение все были захвачены глубоким значением нескончаемой битвы международных интриг. Один генерал предложил минуту молчания. Другой заявил, что ни Мобли, ни Филбин не погибли напрасно и действительно будут жить до тех пор, пока любой араб сможет поднять оружие для окончательной мести, крови и справедливости.


Только полковник Барака казался невозмутимым. Он побарабанил длинными пальцами, и месье Жорин почувствовал, что его ладони стали очень влажными, как в тот день, когда он вышел из Сен-Сира младшим лейтенантом, направлявшимся в Алжир, где он стал одним из экспертов по арабскому языку в своей стране, чем на самом деле он все еще занимался в Лобинии - шпионажем


"Все, кроме француза, покиньте эту комнату", - сказал Барака. Приказ был встречен шепотом, пока он не хлопнул открытой ладонью по столу, и не началась гонка к двери.


"Итак, ты, маленькая коварная французская ласка, какого черта мы убиваем людей в Америке?"


"Я не говорил, что мы кого-то убили. Я сказал, что двое наших людей были ликвидированы".


"Я тебе не верю, хорек. В дипломатических кругах ходят разговоры о том, что американских ученых убивают, чтобы предотвратить открытие заменителя нефти ... Не перебивай меня, хорек... позвольте мне нарисовать вам небольшой сценарий ". Полковник Барака поднялся из-за стола, подтянутый, безукоризненно одетый мужчина в светло-коричневой боевой форме. Справа от него была полированная черная кожаная кобура с револьвером "Смит и Вессон" 38-го калибра. Барака показал револьвер Жорину. Ствол вперед. Он взвел курок револьвера. Жорин посмотрел на бочку, затем на Бараку. Он слабо улыбнулся.


"Теперь позвольте мне рассказать вам, что происходит. Американские ученые умирают. Они не производят заменитель нефти. Америка становится все более зависимой от иностранного импорта, несмотря на цены ... нет, нет. Не перебивай. Такие вещи, как правило, срабатывают, когда меня прерывают. Теперь, когда Америка становится все более зависимой от импорта, арабская мощь становится больше. По мере усиления арабской мощи возрастает и мощь Франции по отношению к Америке. Но Франция не хочет рисковать ответственностью за это, так почему бы не возложить ответственность на сумасшедшего лидера Лобинии, полковника Бараку. А?


Почему бы и нет? Почему мы даже можем заставить этого мерзкого вога заплатить за это. А? А?"


"Но, ваше превосходительство, это не имеет смысла. Зачем Франции хотеть ослабить Запад? Мы западная нация".


"Потому что вы близорукие идиоты с моральными устоями поверхности Сены - отбросы общества, если быть точным. Да, это глупая, недальновидная политика в корыстных целях, а значит, оно должно быть французским. Сам вкус французский. Как у сыра. У него французский аромат. ДА. Убейте американских ученых на деньги Бараки. И если по пути будет убито несколько убийц, что ж, заплатите их семьям. Назовите это пособием от смерти, и грязный вог никогда даже не догадается, что происходит ".


"Если, ваше превосходительство ... Если, ваше превосходительство, мы делаем это, то разве вы не получаете прибыль?"


"Я получаю прибыль до тех пор, пока Соединенные Штаты Америки не выведут эти смерти на меня. Я получаю прибыль до тех пор, ты, маленькая ласка. Теперь, ты, подлый маленький шпион, я приказываю тебе под страхом твоей жизни отменить это задание по убийству ".


"Конечно. Прямо сейчас, ваше превосходительство. Немедленно".


"Сейчас вы имеете дело не с генералом Али Амином. Я хочу посмотреть, как вы выписываете приказ. Я хочу знать точную цепочку, по которой можно добраться до оперативников. Я хочу видеть, как это делается ".


"Есть небольшая проблема, ваше превосходительство. Оперативник, который управляет этой американской системой, связывается с нами; мы с ним не связываемся".


"Вы хотите сказать мне, что у нас есть оперативник, бегающий по стране, обладающей ядерной энергией, убивающий ее ведущих ученых, теряющий в процессе своих людей, а мы даже не можем связаться с ним? Ты это хочешь сказать мне, Жорин? Ты это хочешь сказать мне? Я хотел бы знать."


"Не могли бы вы опустить пистолет, ваше превосходительство?"


"Нет".


"Мы пытались отозвать его. У него было почтовое отправление. Мы даже не хотели, чтобы убили второго ученого. Но ситуация вышла из-под контроля. Мы не смогли связаться с ним. А затем был убит второй. Наконец он все-таки связался с нами. Я лично сказал ему остановиться. Он сказал, что не может остановиться, потому что еще не пришло время останавливаться ".


"Тогда почему вы выплатили пособия в связи со смертью Мобли и Филбина? Если этот человек не подчинялся вашим приказам?"


"Это было странно, ваше превосходительство. Он сказал мне, что у них будут несчастные случаи, и он хотел денег. Когда я отказался платить, он сказал, что было бы ужасно, если бы они заговорили и сказали, что работают на ... Правительство Лобини. Поэтому мы заплатили. И третий ученый был убит, а Мобли и Филбин тоже были убиты ".


"Я рад видеть, что у Лобинии нет монополии на некомпетентность. Почему вы наняли этого психа?"


"Он пришел к нам с предложением. Оно казалось очень тщательно продуманным. И мы узнали, что он способен это сделать, потому что он происходит из традиции ассасинов. Лучшие ассасины в мире. Вот почему мы это сделали ".


"Нет. Вы наняли этого психа, которого вы не можете контролировать, потому что, если что-то пойдет не так, обвинят меня. У Дуиксема, вашей разведки, никогда не было бы оперативника, которого она не смогла бы отозвать. О, нет, это было бы слишком рискованно для французов. Но не для сумасшедшего лидера Лобинии. Во имя него можно делать все, что угодно".


"Это неправда".


"Исламский закон - это закон нашей страны. Мы отрубаем руки людям, которые воруют. Людям, которые лгут вождям, мы вырезаем языки".


"Ваше превосходительство, я буду служить вам вместо Франции. Позвольте мне служить вашему величию. Я отрекаюсь от Христа ради Аллаха, ваше превосходительство. Посмотрите на меня, стоящего на коленях. Я становлюсь на колени. Во имя Аллаха, я умоляю тебя о милосердии. Ты не можешь отказаться от этой просьбы ".


"Хорошо. Поскольку ислам - единственная истинная вера, я сейчас отправляю тебя во славу Аллаха", - сказал полковник Барака и нажал на спусковой крючок. Раздался громкий хлопок, и белый лоб откинулся назад, как будто он был на блоке. Пуля проделала темно-красную дыру над носом и снесла затылок, разбрызгав темно-красноватый мозг по ковру и стульям. Затем Барака убрал пистолет обратно в кобуру, открыл дверь конференц-зала и пригласил вернуться своих министров и их иностранных помощников.


"Сюда. Подойди сюда и посмотри. Посмотри, что происходит с тем, кто пытается рисковать жизнями моих людей. Подойди. Приходи сюда, когда думаешь, что можешь играть жизнями моих людей, как множеством пешек ".


Вскоре полковник оставил их и отправился в пустыню, которая на самом деле начиналась у лачуг, отмечавших окраины столицы. Он ехал на белом коне и направил его за много миль к водопою, который его народ знал на протяжении многих поколений. Там он молился, прося руководства у Аллаха. Он лег спать, думая о богатствах под землей и о том, как они продолжают уменьшаться, и все, что у него есть для этого, - это ржавые самолеты, рушащиеся здания и сумасшедшие убийцы, из-за которых могут погибнуть все его люди. Он пытался. Никто не мог оспорить, что он пытался. Он пытался сделать армию эффективной, но она по-прежнему напоминала отряд девочек-скаутов, за исключением того, что у девочек-скаутов было больше дисциплины. Он пытался заставить экономику работать, но экономика не будет работать, если люди не будут работать, и он еще не открыл секрет, как это осуществить. Он пытался заинтересовать Египет в слиянии двух стран, при котором Египет поставлял бы мозги, а Лобиния -деньги, но Египет ответил речами, которые на самом деле были покровительственным похлопыванием по голове. О, если бы только Насер был все еще жив.


Барака думал об этих вещах и, наконец, заснул, только чтобы увидеть во сне революцию четырехлетней давности. Он внезапно проснулся, потому что услышал, как голос старого короля Адраса повторяет это глупое пророчество, предназначенное для порабощения крестьян. Он огляделся и увидел, что он один. Короля там не было. Возможно, разговоры об убийцах заставили его подумать, что он снова услышал предсказание. Король ушел. Было новое правительство, на этот раз посвященное благосостоянию народа. В старые времена король забирал все богатство и позволял нефтяным компаниям даже разорять водопои, ничего не оставляя и ничего не возвращая людям.


Он подумал об этом и вспомнил, как заставил следовать за собой стольких офицеров. Он отвел их в важный оазис и велел напиться. Вода имела восковой привкус из-за остатков сырой нефти.


"Вот, я говорю тебе. Твоим сыновьям и их сыновьям будет отказано в хорошей воде. Ибо удаление масла уничтожает воду. Я говорю тебе, что царь Адрас позволит нам остаться без воды. Мы должны заставить нефтяные компании добывать нефть таким образом, чтобы оставлять воду для наших сыновей".


После того, как революция увенчалась успехом, первое, что Барака сделал на посту президента, это созвал всех президентов нефтяных компаний и издал первый из своих неизменных законов.


"Ты не должен брать воду у моего народа. Ты не должен делать нашу воду непригодной для питья".


Президенты нефтяных компаний, как один, встали и поклялись любой ценой поддерживать чистоту воды. Позже Барака обнаружил, что эти расходы были вычтены из лицензионных платежей за баррель, выплачиваемых Лобинии.


Но это были всего лишь деньги. Неважно. Итак, он не привел в порядок экономику, вооруженные силы, проблемы со здоровьем, неграмотность. Если он не сделал ничего другого, кроме как сохранил воду для будущего, он делал больше, чем когда-либо делал любой другой правитель. Он делал то, что хороший вождь должен делать для своего народа. Это заставляло его чувствовать удовлетворение.


Полковник Барака подошел к водопою и, опустившись на колени, опустил руки в темную воду, наблюдая за желтыми отражениями луны на ее поверхности. Вода казалась прохладной из глубокого источника, который был ее источником. Он почувствовал, как вода пропитала колени его брюк, и это было хорошо. Как бедуин мог рассказать кому-нибудь другому, как приятна на ощупь вода. Невозможно сказать. Но это была вода, и она была вкусной. Было приятно опуститься на колени, чтобы попить.


Он опустил лицо в маленькую лужицу и сделал большой глоток, чувствуя себя увереннее. Пока не попробовал ее. Вода была воскообразной. И впервые полковник Барака задался вопросом, как королю Адрасу понравилась Швейцария, и понравилось ли бы там ему самому.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


На тела Мобли и Филбина претендовали две скорбящие вдовы в черных одеждах. Запах их духов был настолько сильным, что агенты ФБР, допрашивавшие их, пытались дышать, не вдыхая окружающий воздух. Это было нелегко. Их время от времени тошнило, но в конце концов женщины согласились выйти с ними за пределы городского морга и поговорить с подветренной стороны.


Ну, они были не совсем женами, сказали две женщины. Их нанял парень, которого они не видели. Он дал им денег и сказал, чтобы они забрали тела.


"Где вы с ним познакомились?" - спросил один из агентов.


"На работе", - сказала та, чьи волосы были желтыми, как испорченный лимонный леденец. Ее помада была густой красной пастой, блестевшей из-под черной вуали. Тяжелые ресницы касались вуали при каждом моргании. Агент оценил ее возраст в тридцать-пятьдесят, плюс-минус десять лет.


"Где вы работаете", - спросил агент. Он услышал, как его напарник хихикнул.


"Канзас-Сити", - сказала женщина. "Канзас-Сити, Канзас".


"Какого рода бизнес я имел в виду".


"Экзотический массаж и консультации по уходу за телом".


"Понятно. Расскажи мне подробнее об этом человеке, который тебя нанял. Он был высокий, невысокий? Что?"


"Что бы ты сказала, Карлотта?" - спросила блондинка.


"Он был примерно среднего роста для невысокого парня. Понимаешь?"


"Нет. Это пять-десять, пять-семь, сколько?"


"Знаешь, если подумать, я его не разглядел как следует. Он был вроде как ниже ростом. Наверное, где-то метр восемьдесят два".


"Как может человек выглядеть заурядно и быть ростом пять футов два дюйма?" - спросил агент.


"Это было странно, он как бы двигался в тени".


"Какого цвета волосы?"


"Черный. Я думаю, он был японцем".


"Нет. Нет, запомни", - сказала блондинка. "Кто-то сказал по-японски, а он сказал по-корейски. Помнишь?"


"Что он хотел, чтобы ты сделал с телами?"


"Ну, это самое странное. Он сказал, что нам никогда не придется беспокоиться о том, чтобы их куда-то тащить. Просто забери их и скажи: "что это было, Карлотта, и жирное, и худое".


"Да, так оно и было", - восторженно согласилась Карлотта, как будто она решала все. "Толстая и худая".


"Что ж, мы внесли свой вклад", - сказала блондинка.


ФБР не задерживало двух женщин. Они добавили этот неясный разговор к растущему списку особенностей Мобли и Филбина, двух бандитов из Канзас-Сити, чьи описания соответствуют мужчинам, которых видели выходящими из офиса Равельштейна, входящими в научный корпус в Беркли перед его взрывом и покидающими Политех Ренсселера как раз перед тем, как доктор Эрик Джонсон кубарем скатился с лестницы.


Все убийства были хорошо спланированы и выполнены. Работа, конечно, не была небрежной. Но почему тогда они носили металлические значки? Это было небрежно; любой мог узнать, что у ФБР были удостоверения личности.


И то, как они умерли, было странным. При встрече с каким-то неизвестным мужчиной Филбин с оторванной половиной руки, а Мобли - от какого-то неизвестного яда. И кто был этот неизвестный мужчина?


У них не было ответов. Они изложили все вопросы в своих отчетах. Когда они рассмотрели, насколько серьезной была нехватка энергии, два настоящих человека из ФБР были ошеломлены, когда дело, казалось, было прекращено.


"Сэр, мы не понимаем".


"У нас есть наши заказы. Я полагаю, этим занимается другое бюро".


Люди из ФБР пожали плечами. Это, должно быть, международный проект для ЦРУ. В ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, заинтересованные лица думали, что этим занимается ФБР.


И все были довольны, за исключением человека в маленьком кабинете, выходящем окнами на пролив Лонг-Айленд, - доктора Гарольда Смита, главы секретного агентства КЮРЕ. Он вел это дело и был поставлен в тупик.


Он вышел из своего кабинета и направился к маленькой пристани в задней части территории санатория Фолкрофт. Был вечер, и в проливе Лонг-Айленд было темно. В этом деле было слишком много вопросов. Сначала он думал, что за убийствами стоит иностранная страна. Затем он изменил свое мнение и решил, что одна из крупных американских нефтяных компаний, вероятно, финансирует убийства. Любое из двух все еще может быть правильным.


Но зачем значки ФБР? Это было глупо - почти как если бы тот, кто руководил убийствами, хотел, чтобы Мобли и Филбин были разоблачены как фальшивки. И что за бессмыслица насчет "толстых и тощих"? Что это значило? Это затронуло что-то глубоко в его мозгу, но он не мог вспомнить, что именно.


Мобли был толстым, а Филбин худым. Толстый и тощий. В остальном они были двумя обычными мелкими бандитами, неожиданно проявившими свои навыки и компетентность.


И Римо ничего не узнал от них до того, как они умерли.


Смит почувствовал соленый запах звука и почувствовал, как прохладная влага омывает его лицо. Кто стоял за этим?


Арабские государства? По оценкам, устранено большинство крупных производителей нефти, а дикий человек региона, полковник Барака, который однажды хотел объединиться с Египтом, а на следующий день с Тунисом, а на следующий день начать священную войну против Израиля, ну, он бы не осмелился совершать убийства в Америке. Или стал бы он?


Но были нефтяные компании. Было определенное доказательство того, что нефтяная компания пообещала арабским государствам, что она не будет поставлять топливо американской армии. И разве они с самого начала нефтяного кризиса не фальсифицировали цены, чтобы надуть американскую общественность? Именно нефтяные компании начали разрушительный рост цен, еще до того, как арабы начали замедлять поставки нефти в Америку, чтобы сделать рост цен еще более разрушительным.


Если в Америке и существовала отрасль, вызывающая леденящее презрение к американским гражданам, то это была нефтяная промышленность. От пропитанных нефтью трупов маленьких птичек, выброшенных на покрытые пеной калифорнийские пляжи, до многомиллионной пропаганды, исходившей от агентств Нью-Йорка, потраченной на то, чтобы убедить страждущих в том, что нефтяные компании - хорошие парни, наблюдалось вопиющее пренебрежение к благосостоянию мира.


Миллионы были потрачены на вводящую в заблуждение рекламу, указывающую на то, что большая часть нефти поставлялась с Ближнего Востока, в то время как на самом деле у американских нефтяных компаний было достаточно запасов в Венесуэле, чтобы поддерживать затопление Америки в течение многих лет. Танкеры, груженные нефтью, выстроились в очередь сразу за гаванями, в то время как дети ощупью пробирались в школу в темноте, потому что безопасное хождение при свете дня стоило бы нескольких дополнительных капель масла. Безопасная прогулка при дневном свете означала другую систему отсчета времени, которую страна, страдающая от нехватки нефти, не могла себе позволить. И танкеры ждали в океане, пока цены еще немного подорожают. Заполненные танкеры, низко покачиваясь на воде, ждали, пока американские матери похоронят своих детей, которые погибли, идя в школу в темноте.


И чтобы противодействовать растущему ажиотажу, нефтяные компании запустили больше рекламы, подразумевающей, что в нехватке нефти виновата внешняя политика - хотя, если бы они добились повышения цен, почему тогда, внезапно, нефтяные проблемы закончились бы. И, кстати, объяснялось в рекламе в газете по связям с общественностью, нефтяные компании получили рекордную прибыль в этом году только потому, что прошлый год был недостаточно хорошим; просто посмотрите на миллионы, которые мы тратим на общественные обязательства...


Потраченные миллионы, о которых не упоминалось в рекламе по связям с общественностью, были потрачены на саму рекламу по связям с общественностью. Невозможно было включить телевизор ночью, не увидев сказок о том, каким общественным благом были нефтяные компании. Да ведь птицы и рыбы, если верить рекламе, просто не могли бы жить без этих удивительно чистых и косметических колодцев, вырытых в недрах земли, на которых животные - фактически, все - должны жить.


Доктор Смит думал об этом, думал о рабочих, уволенных с работы, и детях, умирающих в темноте, и нефтяных компаниях, готовых продать вооруженные силы страны, и он знал, что нефтяные компании также могут стоять за убийствами ученых.


Иностранная страна? Наши собственные нефтяные компании? Он просто не знал достаточно, чтобы даже догадываться. И его грызла тайна толстого и худого, и две старые шлюхи, которые помнили, что кто-то, вероятно, кореец, платил им за то, чтобы они забрали два тела. Зачем он это сделал? Очевидно, чтобы отправить какое-то сообщение. Вероятно, что он был корейцем. Но кому было адресовано сообщение?


Впервые за много лет Смит потерпел поражение. У него ничего не было. Ничего, кроме Римо и Чиуна, и у него не было цели, против которой он мог бы их натравить.


Он снова подумал о маленьких детях, убитых в предрассветной темноте, и решил выпустить Римо на свободу. Выяснить, что он мог, и остановить, что мог. Это было все, что у Смита было прямо сейчас.


Но когда Смит снова потянулся за своим лучшим выстрелом, не он держал руку на спусковом крючке.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Полковник Барака обнаружил настоящего заказчика непредвиденных расходов на двести пятьдесят тысяч долларов - две с большой европейской буквы "Т", - в ночь, которая повергла его в такой ужас, какого он никогда не испытывал за четыре года пребывания на посту президента Лобинии. Он чувствовал себя таким же беспомощным, как в тот день, когда обнаружил, что французы тайно продали Израилю новейшие двигатели для "Миража" и отправили ему старые. Революционная Народно-Свободная Арабская Республика закупила новые реактивные кузова Mirage, но не двигатели. Министр авиации Бараки заверил его, что это не будет иметь значения, потому что люди никогда не узнают. Полковник Барака тихо повесил своего министра авиации в неиспользуемом ангаре и не сказал людям, что их новые самолеты не годятся для бомбардировки Тель-Авива на следующий день.


Но это была новая ночь его беспомощного ужаса. Из всей своей армии Барака нашел пятьдесят человек, которые будут служить коммандос для нанесения тайных ночных ударов по территории Израиля. Они завершили свое обучение и теперь должны были пройти ночные учения, тайную атаку на пещеры за пределами столицы Даполи, которые были похожи на пещеры в иудейских горах. Французский посол был там с Баракой, чтобы посмотреть, как будут уничтожать евреев. Для учений эти убийства, конечно, были бы имитированы, поскольку последние несколько евреев, живших в Лобинии, либо бежали из страны, либо им перерезали горло орущие толпы. Полковник вспомнил чернокожего писателя, который, встретив араба в Тель-Авиве, у которого не всегда хорошо работала водопроводная система, заметил, что тот знает, каково это - быть арабом в руках евреев, подразумевая, что ему не нравятся еврейские землевладельцы.


"Ему следовало бы попробовать стать евреем в руках араба", - засмеялся один из членов кабинета полковника, и Барака улыбнулся. В качестве призов за последнюю войну, которую проиграли арабы, в его кабинете были носы и уши израильских военнопленных, которые были преподнесены в качестве подарков иракскими, сирийскими и марокканскими солдатами. Когда полковнику Бараке предложили расквасить нос, он дал пощечину сирийскому послу.


"Ты думаешь, евреи будут сражаться менее ожесточенно после этой бесполезной бойни, ты, дурак?"


Позже он прокомментировал, что знал, что дело ислама восторжествует, потому что "все человеческие экскременты на нашей стороне. Они всегда будут в меньшинстве".


Теперь прожекторы освещали сухие пещеры за пределами Даполи, и коммандос прокладывали себе путь среди скал. Генерал объявил план имитационной атаки. Декорации были такими: израильское правительство бежало из Тель-Авива. Запертые в пещерах Голда Меир, Моше Даян и генерал Шарон молили о пощаде. Если бы им не было оказано милосердие, они стерли бы с лица земли Мекку с помощью атомной винтовки, предоставленной свинячьими Соединенными Штатами.


Это была сцена, происходившая под скрипучие мегафоны песчано-черной ночью под самым ясным небом, которое, по словам французского посла, он когда-либо видел. Серые фигуры карабкались по склонам скал, веревки опускались, люди кряхтели. Генерал объяснил через мегафон, что задача учений состояла в том, чтобы достать евреев до того, как они разрушат Мекку своим атомным ружьем. Внезапная атака.


"Но, полковник, - сказал французский посол, потягивая чересчур сладкий безалкогольный напиток, напоминающий на вкус миндаль, потому что алкоголь был запрещен в Лобинии, - если бы вы заперли израильский кабинет министров в пещерах, разве ваша война на уничтожение не была бы завершена? Почему вы должны были преследовать их?"


"Я не хочу истреблять евреев или даже ликвидировать Израиль, если вы хотите знать правду. Лучшее, что у нас когда-либо было, - это Израиль, а лучшее, что у них когда-либо было, - это мы ".


"Я не понимаю. При всем моем уважении, полковник, зачем Израилю арабы?"


"Потому что без нас у них была бы гражданская война в течение пяти минут. Были бы фракции внутри фракций внутри фракций, и раввины забрасывали бы камнями социалистов, которые стреляли бы в генералов, которые стреляли бы во всех остальных. Запомните меня, евреи - противоречивый народ, и единственное, что их объединяет, - это угроза уничтожения. Это правда ".


Видя ошеломленное выражение лица посла и не зная, было ли это из-за наигранных криков из пещер, Барака продолжил: "Гитлер создал государство Израиль, и мы продолжаем это делать. Без Израиля слово "араб" вряд ли использовалось бы. Это был бы египтянин, кувейтец, хашимитец, суннит, лобинец. Но не араб. Вот почему, пока у нас все еще есть Израиль в качестве объединяющей силы, я хочу объединить страны. Если завтра наступит мир с Израилем, вы могли бы попрощаться с арабским делом. Мы бы никогда не продвинулись ни в технологическом, ни в социальном плане. Никогда. Все мы как народы обречены без Израиля воевать".


Посол широко улыбнулся. "Вы очень мудры, полковник".


"Быть мудрым, господин посол, значит просто не быть таким глупым, как все остальные. Именно это сказал нам наш король, но он был дураком, и теперь у нас нет короля".


"Знаете, это не заявление Лобини, - сказал французский посол, - и удивительно, что это высказывание дошло до нас. По словам некоторых членов французской королевской семьи, существовал дом убийц, которые ..."


Внезапно из одной из освещенных пещер донесся жалобный вопль. Полковник и посол сидели в кузове грузовика с платформой вместе с другими высокопоставленными лицами, держа в руках напитки со вкусом миндаля. Их разговор прекратился, отчего крик прозвучал еще более пронзительно во внезапно наступившей тишине ночи, пропахшей выхлопными газами припаркованных грузовиков и недавно смазанным боевым оружием.


Пещеры были менее чем в семидесяти пяти ярдах, и они могли ясно видеть, как коммандос, руки которого, по-видимому, были связаны за спиной, протискивается ко входу в пещеру. Его крик перешел в громкий стон, а затем стон превратился в жалобное всхлипывание, которое не прекращалось. Никто не пошевелился, и все увидели, почему спереди казалось, что его руки связаны за спиной. Вращаясь в бреду, он показал всем им, что этих рук тоже не было сзади. Кто-то отрезал ему руки.


Наступила тишина, а затем полковник Барака приказал врачам подойти к мужчине, и сотни голосов выкрикивали приказы.


"Ааа". Еще один стон наполнил ночь, когда другой коммандос подполз ко входу в пещеру и остановился. Затем раздался стон, и ничего. Из пещеры выкатилась голова, похожая на дыню в кожаном переплете, и покатилась по лобинийскому базальту, и именно тогда все поняли, что у второго человека, который выполз из предположительно пустых пещер, не было ног.


"Атакуйте, атакуйте", - крикнул командир исламских коммандос, прежде чем нырнуть за прожектор. Все остальные укрылись, пока кто-то не начал стрелять по пещере, а затем пустыня разверзлась от взрыва автоматического и полуавтоматического оружия, которое со свистом ворвалось в пещеру и облепило скалистый подъем, убив еще полдюжины их собственных коммандос.


Когда все закончилось, когда ночью прогремел последний пистолет, когда полковник врезал достаточному количеству солдат по затылку и надрал достаточно задниц, чтобы они не выставляли себя идиотами перед иностранцами, расходуя боеприпасы, как неопытные солдаты, было обнаружено, что пятнадцать из них были убиты путем нанесения увечий. И не от ножа, потому что нож, достаточно острый, чтобы разрезать суставы, не оставляет тягучих нитей мякоти.


Быстро изувеченных погрузили в машину скорой помощи, которая сопровождала учения для пущего эффекта, предположительно для того, чтобы отвезти изрешеченные тела Голды Меир, Моше Даяна и генерала Шарона на ближайшую мусорную свалку. Но теперь машина скорой помощи, в которой не было медицинского оборудования, потому что кто-то забыл его загрузить, должна была доставить в больницу настоящих арабских коммандос.


"О водитель, стремительный, как птица, неси наших храбрых павших товарищей к славе и в Даполи", - воскликнул командир. Увидев, что ленивый водитель снова заснул, он побежал - его ноги утопали в мягком белом песке - к щебеночной дороге, где он обнаружил, что водитель все-таки не спал.


Его голова была наклонена на грудь; шея была сломана. К его рубашке была приколота записка в конверте.


На конверте было написано: "Вскрывать только полковнику Бараке".


Записка была доставлена Бараке, который не стал вскрывать конверт, а попросил водителя джипа отвезти его обратно в столицу одного. Все остальные держались большой группой с оружием наготове. Они не выезжали до рассвета, и то только длинной колонной, которая медленно тронулась в путь, но закончилась тем, что машины неорганизованной вереницей помчались по дороге в столицу, которая черной линией пересекала засушливую пустошь.


Вернувшись в старый королевский дворец, полковник Барака много раз перечитал записку. Затем он снял свою военную форму и, надев бурнус своего отца и отца своего отца, сел в британский "лендровер" и отправился в пустыню.


Углубившись в пустыню, полковник поехал мимо гигантских нефтебаз далеко слева, куда в конечном итоге поступала вся нефть Лобинии для распределения, а затем на юг по непрерывной линии черного щебня, дороге, которая всегда была мягкой от палящего солнца того дня. Песок не прерывался фермой, домом, фабрикой. Даже дерево не прерывало эту землю.


И все же полковник знал, что если один иностранец сделает эту землю плодородной, посадит одно дерево, пробурит скважину и найдет воду, посадит и соберет урожай, это вызовет общенациональный протест, особенно потому, что иностранец сделал то, что не смогли лобинийцы. Хорошо, подумал полковник. Если бы только был какой-то способ, которым он мог бы посадить еще один Израиль поближе к дому. Поработайте над завистью своего народа. Посмотрите, что Израиль сделал для Египта. Это подтолкнуло их к проведению первой наполовину компетентной военной акции с момента поражения хеттов за тысячи лет до Рождества Христова. Но если бы Египет стер Израиль, Египет вернулся бы ко сну.


Компетентность в военной жизни привела бы к компетентности в промышленности и сельском хозяйстве. Это была единственная надежда Лобинии. И он, полковник Барака, был единственным человеком, который мог осуществить это. Без зазрения совести он признал это как простую истину. Следовательно, ему было необходимо остаться в живых, и именно поэтому он сейчас ехал в пустыню.


Дорога изогнулась настолько незаметно, что нужно было смотреть далеко вперед и находиться на одном из многих небольших подъемов, чтобы понять это. На самом деле это был постоянный изгиб, но такова была пустыня и человеческому глазу дорога казалась прямой с изгибом в самом конце.


Было все еще темно, когда ровер Бараки медленно изменил направление на повороте. Справа от него было то, что его народ называл Лунными горами. Иностранцы дали им латинское название, и, таким образом, мир знал горы такими, какими хотел их знать. Но Барака знал их по-другому; однажды он заблудился там, будучи молодым офицером.


Он наткнулся на горное племя и дал еду в обмен на указания. В этих горах ничего не было бесплатным.


Когда он дал больше еды, мудрый человек племени настоял на том, чтобы дать "дополнительное направление" для дополнительной еды. Пророчество. Но, сказал мудрый человек, для исполнения пророчества потребуется некоторое время. Барака должен подождать этого.


Барака вежливо извинился и ушел. Указания оказались точными.


Годы спустя оборванный мальчик появился на ночном собрании в казарме.


Барака услышал шум драки за пределами палатки, где проходило совещание военных лидеров. Он выбежал наружу с пистолетом в руке. Охранник боролся с мальчиком. Когда полковник потребовал объяснить, из-за чего весь сыр-бор, охранник объяснил, что один из горцев проник на территорию казарм. Охранник пытался удержать мальчика, держа свой нос как можно дальше от него.


Барака мог видеть, что лицо мальчика было покрыто запекшейся грязью, а его руки и ноги почернели от путешествия. И путешествие, которое совершил этот мальчик, глубоко запечатленное на его лице, вычтет много лет из далекого конца его жизни.


"Послание, о, Барака. Послание. Дополнительная еда, дополнительные указания", - воскликнул мальчик.


Барака приказал охраннику отпустить его. Мальчик упал на колени, чтобы поцеловать ноги полковника, но Барака поднял его на ноги.


"Когда-нибудь это будет земля, где ни один мужчина не будет целовать ноги другому мужчине", - сказал Барака. Генералы теперь вышли из палатки позади него и смотрели на мальчика. Один прошептал другому, и тогда все они поняли. Это был мальчик из племени пророчества. Один генерал сказал, что рад видеть такое грязное существо, потому что, по крайней мере, все знали, что он не от короля Адраса; все, кто служил королю, хорошо одевались.


"О, Барака, тогда это пророчество, возвращенное тебе на протяжении многих лет за ту поддержку, которую ты давал".


"Говори, мальчик", - сказал Барака.


"О, Барака, двигайся сегодня ночью, ибо крылья твоего врага наполнены вином разрушения, и ты воссядешь на великий трон".


Генералы прекратили свой разговор. Как кто-то мог знать, что они были в палатке, планируя революцию против короля Адраса?


Барака посмотрел на мальчика. Наконец, он сказал: "Я не буду сидеть на троне. Я не буду править этой землей. Но я буду служить ей".


Один из генералов презрительно фыркнул, отметив удобное время. Барака выступал за немедленную революцию; многие генералы хотели подождать. И теперь сбылось это пророчество, гласившее о немедленной революции. Действительно ли полковник когда-нибудь терялся в горах? он задавался вопросом.


Кровавая ярость охватила Бараку, и даже когда он вытащил пистолет, чтобы стереть смех с лица генерала, он знал, что на этот раз его ярость пошла ему на пользу, хотя у других обычно все было с точностью до наоборот.


Барака выстрелил один раз в рот, а второй - в нос. Пуля попала падающему генералу в правый глаз, который лопнул, как наполненный кровью воздушный шарик.


"Те, кто не со мной, против меня", - прорычал Барака, и, таким образом, в ту ночь военные захватили власть в Лобинии. Что еще они могли сделать, кроме как следовать за человеком, у которого было оружие и который был готов рисковать своей жизнью, особенно в то время, когда король находился в Швейцарии с начальником штаба ВВС, с которым он не рискнул бы лететь.


Когда король не вернулся, народная революция была в безопасности. В некоторых кругах ходила секретная шутка о том, что человек по имени Каллахан из Джерси-Сити сделал больше для изменения истории Ближнего Востока с помощью бутылки Seagram's Seven, чем все когда-либо взлетавшие самолеты Mirage. Которое не было ни одним из них.


Это было четыре года назад. Барака вспомнил, что ночь была жаркой, в отличие от сегодняшней; он дрожал в открытом автомобиле. Он отпил воды из фляжки. Его тепло показалось ему приятным на вкус. У большого каменного надгробия он повернул направо. Он приказал построить эту дорогу, якобы для создания гигантского религиозного полумесяца, но на самом деле для того, чтобы облегчить горному племени путь в Даполи. Он не хотел, чтобы подобное путешествие снова сказалось на жизни одного маленького мальчика. Насколько ему было известно, ни один член горного племени никогда не ступал на эту дорогу.


"Лендровер" подпрыгивал на камнях и песке. Было приятно вырваться из бесконечного ровного гула главного шоссе.


Пятнадцать миль по очень сухому руслу, влажному, возможно, дважды в год, он почувствовал, как что-то прыгнуло в медленно подпрыгивающий "ровер", схватило его за шею и оторвало от руля. Приземлившись, он не смог встать. Его ноги онемели от долгого сидения. Он почувствовал, как винтовка прикоснулась к его виску, и кто-то забрал его пистолет. Он почувствовал запах выхлопных газов "лендровера", который стоял на холостом ходу на песке.


"Не двигайся, европейская свинья", - произнес голос над ним. Когда он повернул голову, чтобы посмотреть, кто это сказал, он почувствовал, как дуло пистолета снова вдавило его в грязь.


"Я бедуин, араб", - сказал Барака. "Я сын бедуина и внук бедуина, век за веком и поколение за поколением".


"Ты выглядишь как европеец. Итальянец".


"Я не такой. Ни капли итальянской крови", - с надеждой сказал Барака. "Я пришел в поисках мудреца".


"Есть много мудрых людей".


"Тот, кто называет себя Бактаром".


"Бактар мертв уже много лет. Бактар мертв пятнадцать лет".


"Это невозможно. Всего четыре года назад он прислал мне пророчество в качестве оплаты за еду".


"О. Ты тот самый. Пойдем со мной".


Барака почувствовал, как пистолет отлетел от его головы. Он неуверенно поднялся в свете луны по каменистому склону, который был частью того, что его народ называл Горами Луны, но мир называл горами Геркулеса. Его повели по тропинке, и он был удивлен, увидев женщин, суетящихся вокруг его ровера, как множество пустынных насекомых, унося одеяла, винтовку, патронташ, фляги. Никто не потрудился заглушить двигатель. Тогда он понял, что эти люди просто оставят его машину включенной, пока в ней не закончится бензин. Он, полковник Муаммар Барака, погибнет, потому что у него кончился бензин на дороге, которая была построена на миллиардах баррелей нефти. Это было немыслимо.


Немыслимо, черт возьми. Это, вероятно, случилось бы. Правда, там был гигантский запасной бак вместе с очень большим баком rover, но все же недостаточно, чтобы позволить ему расходоваться. Возможно, у него едва хватит сил, чтобы вернуться на главную дорогу. В сто тридцатиградусную дневную жару Лобинии это было бы равносильно тому, чтобы едва не умереть.


"Позвольте мне вернуться и выключить двигатель моей машины".


"Ты никуда не вернешься. Ты идешь вперед. Вверх. Двигайся".


"Пожалуйста, я вознагражу тебя. Я дам тебе великую награду".


"Вверх. Двигайся. вверх".


И Муаммар Барака, которого весь мир считал правителем этой земли, карабкался вверх по острым камням, которые резали его колени и руки. Его похититель, казалось, с легкостью взбирался по этим самым скалам, на которые хину было так трудно взобраться. Он понял, что человек не только не правит землей, он не владеет ею, но является преходящим существом на ее поверхности. Страны были созданы не из границ, а из людей, признающих какую-то общую связь.


Его подвели к небольшому костру, золотистому в освещенной луной холодной ночи. Человек в лохмотьях, ибо эти люди жили в лохмотьях, сел перед огнем и жестом пригласил президента нации сесть.


"Четыре года ты управляешь этой землей, Муаммар, и все же ты приходишь сюда в ужасе, не так ли?" сказал мужчина.


"Да. Я ищу дальнейшее направление".


"И что вы даете нам взамен?"


Муаммар Барака почувствовал странный запах, а затем понял, что в костре горел сухой помет животных. Весь лагерь провонял человеческими отбросами. Теперь он привык к кондиционерам, душевым, машинам и телефонам. Европейцы схватили его так же верно, как если бы они посадили его в клетку. Они пленили его душу, как, должно быть, пленили многие души на этой земле. Если он выживет, он запретит электричество, кубики льда и кондиционеры воздуха, за исключением, конечно, больниц. Он позволял это в больницах. И мир снова назвал бы его сумасшедшим, как они сделали, когда он объявил алкоголь вне закона, вернул отрубание рук за воровство, заставил женщин снова носить баракан - длинное, похожее на простыню одеяние, закрывающее все, кроме одного глаза.


Он сделал все это, и нефть под землей все еще вытекала, а его народ не изменился, и он был их лидером, и он сидел в плену на скалистом склоне в горах Луны, которые все еще, через сто лет, когда нефть закончится, будут называться Горами Геркулеса, и его народ все еще будет сжигать помет животных, чтобы согреться.


"Что вы даете нам взамен?" старик повторил.


"Я построил вам дорогу в Даполи. Для вас я построил эту дорогу. Вам больше не понадобятся месяцы, чтобы добраться до столицы".


"Когда они укладывали гладкую черноту, это было хорошо. Были вещи, которые мы могли украсть у рабочих, но теперь их нет. Дорога ничего не значит".


"Теперь вы можете добраться до Даполи за часы, а не за месяцы".


"Если у тебя есть машина".


"Я пришлю вам машины".


"Вам нужен бензин для автомобилей. У нас нет бензина".


"Я пришлю тебе бензин".


"Вы пришлете нам откормленных овец?"


"Я пришлю тебе откормленных овец".


"Бараны или овцы? Какого количества?"


"Из сотен", - сказал Барака, в нем нарастало раздражение, как будто это была еще одна встреча министров.


"Сколько сотен?"


"Триста", - отрезал Барака.


"Из трехсот, сколько овец и сколько баранов?"


"По триста с каждого. Теперь перейдем к моей проблеме. Мне нужно направление".


"У кого ты собираешься украсть этих овец?"


"Ничего, я их куплю". Но затем, зная подозрительный склад ума своих похитителей, он добавил: "На деньги, которые мы получаем от нефти, которая добывается из-под земли".


"Тогда ты украдешь это из-под земли. Хорошо. Потому что мы знаем тебя, Муаммар, и мы слышали о твоем племени, и ты никогда ничего не зарабатывал за всю свою жизнь. Зная, что вы ничего не сделали за эти деньги, мы верим вам ".


"Этой ночью я получил записку", - сказал Барака. Он вытащил записку из кармана и развернул ее перед тусклым пламенем камина. "В ней говорится: "Ты столкнешься лицом к лицу со смертью пророчества. Только я могу спасти тебя". Он посмотрел на старика.


"Итак? О чем ты беспокоишься, если у тебя есть чемпион?"


"Кем бы он ни был, он убивает самым ужасным способом".


"Тогда ты должен быть счастлив".


"Я не хочу, чтобы рядом со мной был тот, кто убивает стольких людей, просто чтобы поздороваться. И что такое смерть из пророчества?"


"Разве ты не сверг короля Адраса?" "Да".


"Разве он не рассказал тебе о проклятии ассасина?"


"Да".


"Что ж, тогда ты собираешься заплатить цену за то, что украл королевство у потомка великого халифа. Эта история очень стара, и мы, жители гор, знали ее, несомненно, вы в вашем городе, где есть лошади, и кони, и лошади необычайной красоты, должны знать это. В вашем городе есть шелка и сладкие напитки, и вы должны это знать. Почему ты этого не знаешь?"


"Но та история была всего лишь историей. Почему я теперь должен расплачиваться за это?"


"Почему не сейчас? Проклятие говорило, что ты потеряешь свою жизнь в тот день, когда получишь корону? В сезон, когда ты получишь корону? В год, когда ты получишь корону?"


"Нет", - сказал Барака, и его голос был глухим и вялым. Он ждал, глядя на костер. Он понял, что голоден, но когда попросил еды, ему отказали.


"Благословенный Мухаммед никогда не жил в горах Луны. Но я дам тебе кое-что из его вещей, прежде чем ты уйдешь. Он сказал, и это написано, что тигр не может быть никем иным, как тигром. Что цыпленок никогда не может быть никем иным, кроме цыпленка. Только у мужчины есть выбор. Он может быть зверем или человеком. А теперь уходи, потому что мы здесь тебя боимся. Ты носишь проклятие на своей голове ".


"Я не уйду, пока ты не прольешь свет на свои высказывания".


"Ты встретишь смерть с Востока, но она приходит с Запада. Тебя ничто не спасет. Уходи, пока не принес смерть другим".


Бараку отвели обратно к его "лендроверу", который все еще работал на холостом ходу на последних остатках первого бака. Он включил задний ход и начал выезжать с мойки, когда бак высох. Он переключился на аварийный бак, но выключатель не сработал. Он поискал фонарик; его не было. Лучи его фар начали тускнеть. Он поискал флягу, по которой могли скучать женщины племени, но ее не было. Он выключил свет и заполз под ровер. Возможно, он смог бы активировать второй резервуар вручную. Или даже перелейте резервный резервуар в первый. Его голова ударилась о бак, покрытый смазкой и песком, когда он проскользнул между камнем и ходовой частью. Раздался глухой звук. У полковника Муаммара Бараки, который беспокоил промышленно развитые страны мира, взвинчивая цены на их нефть, закончился бензин. И в горах Луны он начал понимать, каково это - быть без газа и холодным.


Он проклял племя, оставившее его в затруднительном положении, а затем услышал странный голос.


"Не вини их. Они были напуганы. Здесь было таинственное видение, ожидающее тебя". Голос был писклявым и высоким.


Барака выбрался из-под марсохода. Он оглядел голые скалы, ярко освещенные полной луной, но никого не увидел. Затем он снова услышал голос.


"Ты такой дурак, Барака, такой дурак. Ты думаешь, что сможешь избежать того, что предначертано, вернувшись сюда? Говорю вам, полковник, я единственный, кто может спасти вас".


"Это ты убил моих коммандос?"


"Да".


"Вы тот, кто хотел выплат за смерть Филбина и Мобли?"


"Да".


"Почему ты хочешь защитить меня?"


"На самом деле, нет. Твоя жизнь для меня ничего не значит. Для меня важна белая свинья, которую я ждал. А также тот, кто выдал драгоценные секреты белому человеку. Я жду их обоих ".


"Они из легенды?"


"Мы все такие".


"О", - сказал полковник Барака, его решение уже было принято. Он сделал бы что угодно, заплатил бы любую цену, чтобы быть защищенным. Легенды не всегда должны быть правдой. Он подождал мгновение, затем сказал: "Я надеюсь, если ты собираешься сохранить мне жизнь, что у тебя есть способ выбраться отсюда".


"Да. Поднимитесь на тот небольшой холм, там есть несколько банок".


"Как вы сюда попали? Где ваша машина?"


"Не обращай на это внимания. Двигайся, вог".


"Помоги мне с банками".


"Ты получишь, полковник. Ибо ты ни на что другое не годишься. Ни утроба, ни богатство, которых он не заработал, не являются мерилом мужчины, а то, чему его научили. Его ценность - только в его навыках. Ты годишься на большее. Принеси."


И, как и сказал голос, там были канистры с бензином. Предполагаемый правитель страны наполнил баки "ровера", и когда он выезжал из лужи, хрупкая фигурка скользнула на сиденье рядом с ним. Фигура усмехнулась и положила собственный револьвер полковника ему на колени. Когда "ровер" снова выехал на шоссе и дорога стала ровной, полковник хорошо рассмотрел лицо человека, который сидел рядом с ним. Он был восточным и хрупкого вида. Волосы были черными, прямыми и длинными, а улыбка казалась почти любезной.


Одной рукой Барака сжал рукоятку своего револьвера. Он направил его на улыбающееся лицо.


"Никогда больше не называй меня вогом", - сказал Барака, гнев подступал к его горлу.


"Убери пистолет, вог".


Барака нажал на спусковой крючок. Ствол вспыхнул ярко-белым. Полковник сморгнул яркое пятно, которое осталось у него в поле зрения, но он не мог сморгнуть это улыбающееся лицо. Оно все еще было там. Каким-то образом выстрел в упор не попал.


"Я сказал тебе убрать пистолет, вог".


"Пожалуйста, не называй меня так".


"Пожалуйста" - это совсем другое дело, вог. Я подумаю об этом. С таким же успехом ты мог бы знать имя своего нового хозяина. Меня зовут Нуич. Ты приманка для моей ловушки. Ты и нефть твоей дикой нации. Нефть очень важна. Гораздо больше, чем ты ".


"А как насчет масла?" - спросил Барака.


"Завтра ты его выключишь. Ты больше не будешь продавать".


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Бесконечный день Чиуна с мыльными операми наконец закончился. Он поднялся из позы лотоса и повернулся, все тем же плавным движением, и посмотрел на дальнюю стену гостиничного номера, где упражнялся Римо.


Чиун, по своей привычке, оставил телевизор включенным. Выключать его было работой слуги, подходящей только для китайцев или студентов. Римо сделает это позже.


Римо лежал вниз головой у дальней стены, но не касался ее. Его ноги были направлены к потолку, руки были полностью вытянуты, и он держался на двух указательных пальцах.


Он неловко поднял голову и увидел Чиуна.


"Как дела, Чиун?" он позвонил.


"Попробуй это на одном пальце", - сказал Чиун.


Римо медленно переместил баланс своего веса, пока его тело не оказалось прямо над указательным пальцем правой руки. Затем он оторвал левую руку от пола.


"Хах? Хах?" - торжествующе воскликнул он. "Как насчет этого, Папочка?"


"В вашем цирке есть человек, который может это сделать. Теперь прыгай".


"Отскочить?"


"Да. Отскакивает на твоем пальце".


"Хорошо. Если ты так говоришь", - сказал Римо. Он напряг сухожилия на запястье, затем слегка расслабил их. Его тело незаметно наклонилось над рукой. Затем он натянул сухожилия. Внезапное расширение приподняло его на несколько дюймов. Он делал это снова и снова, все быстрее и быстрее. С четвертой попытки восходящий импульс его тела оторвал указательный палец правой руки на дюйм от пола.


Он снова наступил на указательный палец. Тот выдержал, но на мгновение дрогнул, и легкое колебание вывело его из равновесия. Его ноги ударились о стену, отскочили, и он мягко упал, свернувшись калачиком, на ковер.


Он застенчиво посмотрел на Чиуна, но Чиун стоял к нему спиной, снова уставившись в телевизор.


"Я упал, Чиун", - сказал Римо.


"Ш-ш-ш", - сказал Чиун. "Кого это волнует?"


"Но я упал. Что я сделал не так?"


"Родись", - сказал Чиун. "Помолчи. Я к чему-то прислушиваюсь".


Римо поднялся на ноги и подошел к Чиуну, чье внимание было приковано к шестичасовым новостям.


Четкий голос диктора говорил: "Объявляя о прекращении поставок лобинийской нефти Соединенным Штатам, президент Барака сказал, что это было сделано в отместку за продолжающуюся поддержку Израиля этой страной".


Чиун посмотрел на Римо. - Кто такой этот Барака? - спросил я.


"Я не знаю", - сказал Римо. "Президент или что-то в Лобинии?"


"Что случилось с королем Адрасом?"


"Адрас? Адрас?" Римо задумался. "О да, он был свергнут. Баракой".


"Когда?" потребовал ответа Чиун.


- Я не знаю, - пожал плечами Римо. - Три... четыре года назад.


"Птичий помет", - прошипел Чиун. Его рука метнулась вперед и нажала кнопку выключения на телевизоре.


Он повернулся к Римо, его карие глаза наполнились гневом. "Почему ты мне не сказал?"


"Сказать тебе что?"


"Об этом Бараке. О короле Адрасе".


"Что я должен был тебе сказать?" - спросил Римо с недоумением на лице.


"Этот король Адрас был свергнут Баракой". Он возмущенно посмотрел на Римо. "Неважно, - сказал Чиун, - я вижу, что мне придется все делать самому. На бледный кусочек свиного уха ни в чем нельзя рассчитывать. Мне никто ничего не говорит. Все в порядке. Я прекрасно справлюсь сам ".


Он повернулся и пошел прочь от Римо.


"Не могли бы вы, пожалуйста, рассказать мне, что, черт возьми, все это значит?"


"Тишина. Собирай свои вещи. Мы должны уходить".


"Не могли бы вы сказать мне, куда мы направляемся?"


"Да. Мы направляемся в Лобинию".


"Почему?"


"Потому что у меня есть работа. Но не волнуйся. Я не буду просить тебя о помощи. Я сделаю это сам. Я привык все делать сам".


Он повернулся и вышел в другую комнату, оставив позади Римо, который качал головой и повторял снова и снова: "Боже, пощади меня. Боже, пощади меня".


Тридцать шесть часов спустя Римо сидел лицом к лицу с доктором Смитом в опечатанном автомобиле на стоянке международного аэропорта имени Джона Ф. Кеннеди, где грузоотправители больше не считали процент украденного, а процент доставленного. Римо нес небольшую сумку авиакомпании "Эйр Франс". Он взглянул на часы.


"Я не приказывал тебе ехать на восток, Римо", - сказал Смит. "Я пытался договориться о встрече на побережье".


"Я был на пути из страны".


"Сейчас не время для отпуска, Римо. Ситуация с нефтью серьезная. Примерно через месяц в этой стране будет настолько не хватать нефти, что экономика может закрыться ". Римо посмотрел в иллюминатор на самолет. "Теперь я просто не знаю, Римо. Мы не смогли ничего придумать. Это всего лишь догадка, но я думаю, что Барака или одна из наших нефтяных компаний стояли за этими убийствами ".


Римо наблюдал, как волны тепла от задней части реактивного самолета искажают пейзаж за широкой взлетно-посадочной полосой.


"Да", - продолжил Смит. "Я бы не удивился, если бы за этим стояла компания Oxonoco Oil. Oxonoco. Вы слышали об этом?" Он ждал. "Римо, я задаю тебе вопрос. Ты когда-нибудь слышал о масле Oxonoco?"


"Я когда-нибудь водил машину?"


"Превосходно. Теперь, как я уже сказал, я не знаю, Барака это или Оксоноко, но я просто чувствую, что это одно из них ".


"Один из них что?" - спросил Римо, который не обращал внимания.


"Один из них стоит за убийствами ученых-нефтяников".


"А, это", - сказал Римо. "Не беспокойся об этом", - сказал Римо. "Я знаю, кто за ними стоит".


Смит выглядел пораженным. "Ты знаешь? Кто?"


Римо покачал головой. "Ты бы мне не поверил, если бы я тебе сказал". Он посмотрел, как взлетает другой реактивный самолет, и спросил: "Ты закончил? Я хочу успеть на самолет".


"Черт возьми, Римо, о чем ты говоришь? У тебя есть работа, которую нужно делать".


Римо посмотрел на Смита и сказал: "У тебя чертовски крепкие нервы. Прийти сюда и сказать мне, что, может быть, это тот парень, а может быть, это тот парень. Возможно, эти попытки убийства исходят от марсиан ".


"Как вы это определяете?" - спросил Смит.


"Что ж, если мы в ближайшее время не найдем новые источники энергии, у нас закончится топливо для ракет, и нам придется прекратить загрязнять космос. Это могут быть марсиане. Я начну с главы "Марс"".


С этими словами Римо вышел из машины и направился к терминалу Air France. Смит последовал за ним, но на открытой местности был вынужден говорить уклончиво. Римо действительно не заметил особой разницы. Его мысли были за много миль отсюда, он смотрел на Скалистые горы.


Там он научился. Он работал на Смита и на организацию Смита не из-за какого-либо морального превосходства одной стороны над другой, а потому, что это было то, что он должен был делать. Точно так же, как у Чиуна было много контрактов в его жизни, у Римо мог быть только один. Это было то, что он понял, глядя на гору. Он никогда не собирался стать таким, как Мастер синанджу, потому что он не был Чиуном. Он был Римо, и он был единственным человеком, который мог быть тем, кем он мог быть, точно так же, как Чиун был Чиуном, Чиун был Чиуном. А Смит нес еще больше глупостей.


"Римо, это ситуация с максимальным приоритетом, которая имеет решающее значение".


Римо перепрыгнул бордюр. Смит пыхтел за ним. Большая группа людей с суровыми лицами, многим чуть за двадцать, многим за сорок, торжественно направилась в здание Air France. Несколько девушек были в халатах. Мужчины были одеты в мятые брюки и спортивные рубашки или комбинезоны, почти как два комплекта униформы. Некоторые несли плакаты. "Третья всемирная международная молодежная конференция". Он удивился большому количеству сорокалетних молодых людей, которые, казалось, были в авангарде, когда группа, словно маленькая армия, пробивалась к терминалу.


"Мы не можем здесь разговаривать", - заорал Смит.


"Хорошо", - сказал Римо, который все равно не хотел говорить.


"Давай вернемся в машину и поговорим".


"Давай не будем".


Они были в терминале. Чиун был там, сидел на круглой подушке, его четырнадцать лакированных чемоданов были аккуратно сложены вокруг него. Время от времени кто-нибудь, кто случайно или неосторожно задел один из больших ярко раскрашенных стволов, захромал прочь с тихим вскриком, как будто пчела ужалила его за икру. Чиун сидел в изящной невинной позе, его длинные руки двигались так быстро, что прохожие их не замечали. Мастеру Синанджу не нравилось, когда незнакомцы задерживались возле его имущества.


"Чиун, я рад, что ты здесь", - сказал Смит. "Мне трудно с ним договориться". Он кивнул Римо, который невозмутимо стоял рядом с ними, наблюдая за участниками Третьей Всемирной международной молодежной конференции.


"Урезонивать непросвещенных - все равно что пытаться строить здания, поливая камни водой", - сказал Чиун. Он заявил о верности Дома Синанджу императору Смиту на вечность и на один день. Но когда Смит объяснил, что хочет, чтобы Чиун убедил Римо остаться в Америке для выполнения его задания, Чиун извинился за то, что не очень хорошо понимает по-английски, но единственное, что он всегда мог сделать, это произнести "Слава Смиту". Не улучшился его английский и по дороге к "Боингу-747" с синим цветом Air France на массивном белом корпусе.


Чиун лично проследил за погрузкой его сундуков, обещая большое вознаграждение и изливая серьезные угрозы в отношении сохранности четырнадцати старинных единиц багажа.


"Не дай ему уйти", - крикнул Смит Чиуну, который носился вокруг своих плавок, как развевающийся флаг.


"Слава императору Смиту", - сказал Чиун, прежде чем исчезнуть за дверью, ведущей к посадочному трапу.


Смит повернулся, почувствовал, как его грубо оттолкнули в сторону приближающиеся участники Третьей Всемирной международной молодежной конференции, а затем оказался лицом к лицу с Римо.


"Римо, ты должен принять это задание по добыче нефти. Это крайне важно".


Римо сосредоточил взгляд на Смите, как будто видел его впервые. "Смитти, послушай меня. Я знаю, кто стоит за убийствами".


"Тогда почему бы тебе не сходить за ним? Почему ты уезжаешь в отпуск?"


"Во-первых, я не собираюсь в отпуск. Во-вторых, мне не нужно ехать за ним. Он найдет меня. Куда бы я ни поехала. До свидания".


Смит бросился обратно к столу терминала.


"Куда направляется этот самолет?" он спросил клерка Air France.


"Официально и дипломатично в Париж, потому что не разрешено летать напрямую в Лобинию".


"Но именно туда оно и направляется, верно?"


Продавец понимающе улыбнулся.


Смит почувствовал облегчение. Римо должен что-то знать, иначе зачем бы ему ехать в Лобинию. Убийцы, должно быть, были на службе у Бараки. Он направился к выходу, чувствуя удовлетворение, затем обернулся. "Могу я взглянуть на список пассажиров, пожалуйста?"


"Конечно, сэр". Клерк протянул список.


Смит почувствовал себя хорошо, когда узнал пункт назначения самолета. Теперь, читая список пассажиров, он улыбнулся одной из своих редких улыбок. Потому что там, в самом низу списка, было имя, которое он хорошо знал. Клейтон Клогг. Президент компании Oxonoco Oil.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


"Я надеюсь, что нас угонят с неба".


Девушке приходилось кричать, чтобы ее услышали из-за шума в самолете, и она кричала с избытком, что отражалось на очень торчащих грудях под тонкой белой футболкой.


"А ты нет?" - спросила она Римо.


"Почему?" Спросил Римо, все еще глядя мимо Чиуна в иллюминатор самолета. Чиун настоял на том, чтобы занять место у окна, чтобы он мог наблюдать за работающими двигателями и вовремя вознести молитвы своим предкам.


"Это единственный способ заставить меня молиться", - пожаловался Чиун. "Если я буду ждать, пока ты мне что-нибудь расскажешь, я никогда ничего не узнаю".


"Черт возьми, - сказал Римо, - я не знал, что ты хочешь узнать о Лобинии. Откуда я должен был знать о каком-то контракте, заключенном Домом Синанджу на протяжении тысячи лет? Сделай мне одолжение, ладно? Напиши, с кем у тебя заключены контракты, и я найму службу вырезок, которая будет отслеживать их для тебя ".


"Слишком поздно давать безумные обещания или оправдываться", - сказал Чиун. "Я вижу, что мне просто придется все делать самому". Одной из таких вещей было убедиться, что у него есть место у окна, и теперь он сидел там, решительно уставившись на крыло самолета, которое, как увидел Римо, казалось надежно закрепленным.


"Почему ты хочешь, чтобы тебя угнали с неба", - повторил Римо, на этот раз громче, чтобы его можно было услышать сквозь шум, музыку и крики из передней части самолета.


"Это было бы захватывающе", - сказала девушка. "И, кроме того, мы бы что-то делали. Действительно что-то делали. Как будто мы принимали бы участие".


"Участие в чем?"


"Борьба за освобождение. Третий мир. Вы когда-нибудь слышали о них? Палестинские беженцы. Люди, которые хотят вернуть землю, отнятую у них империалистическими сионистскими свиньями. Проклятые еврейские дьяволы. Ты знаешь, что они забрали лучшую землю? У них есть леса, озера и земля, на которой все растет ".


"Насколько я понимаю, - сказал Римо, - когда израильтяне захватили его, там был просто песок. В этом районе нет недостатка в песке. Почему беженцы не берут свой собственный кусок песка и не выращивают на нем что-нибудь?"


"Ага, видишь. Ты повелся на эту свинскую еврейскую пропаганду. Там были те деревья. Любой, кто говорит иначе, марионетка ЦРУ. Меня зовут Джесси Дженкинс. А у тебя какое?"


"Римо".


"Римо? Что Римо?" - спросил я.


"Римо Голдберг".


"Зачем ты едешь в Лобинию?" Девушку, казалось, не волновало, что Римо зовут Голдберг. "Ты едешь на нашу Третью всемирную международную молодежную конференцию?"


"Я не знаю", - сказал Римо. "Мне нужно будет проверить моего гида. Думаю, в понедельник я отправляюсь в пустыню с двух до четырех. Во вторник у меня весь день инспекция песка, а в среду я собираюсь посмотреть на дерево Лобинии. В четверг у нас дюны. Я не знаю, найдется ли у меня время на молодежную конференцию. В Лобинии так много интересного. Если вы любите песок."


"Вы действительно должны попытаться пойти на наш митинг. Это будет захватывающе. Молодые люди со всего мира съедутся туда, в Лобинию, чтобы нанести удар империализму. Возвысить наши коллективные голоса в призыве к международному миру".


"И, конечно, этот международный мир начинается с уничтожения Израиля?" - спросил Римо.


"Правильно", - раздался мужской голос.


Римо впервые отвернулся от окна, чтобы посмотреть в сторону голоса. Сначала его взгляд остановился на девушке. Она была черноволосой, ее волосы были уложены в прическу "афро", ее кожа была гладкой и прилизанной, как антрацит. Черты ее лица были тонкими и точеными. Она была красавицей любого цвета.


Позади нее, по другую сторону прохода, стоял мужчина, который говорил. На нем был комбинезон с нагрудником, грязная футболка и римский воротник на шее, поверх футболки. Он выглядел, подумал Римо, как белая пародия на зомби.


"Вы что-то сказали, монсеньор?" Спросил Римо.


"Нет, не монсеньор. Всего лишь простой приходской священник. Отец Харриган. И я страдал".


"Это ужасно", - сказал Римо. "Никто не должен страдать".


"Я пострадал, - сказал священник, - от рук тех реакционных элементов в нашей церкви и в нашем обществе, которые выполняют приказы кровососущих империалистических поджигателей войны".


"Как в Израиле, верно?"


"Верно", - сказал отец Харриган, глядя вниз с печальным выражением, которое у него, очевидно, развилось из-за решительной жалости к самому себе. "О, эти сионистские свиньи. Я бы хотел их сжечь ".


"Кто-то пытался это сделать", - предположил Римо.


"О?" - сказал Харриган, как будто он никогда не слышал о ком-то, кто был бы достаточно смел, чтобы украсть одну из его собственных идей. "Ну, кем бы он ни был, если бы он все сделал правильно, у нас не было бы всех этих проблем".


Римо кивнул. "Мне жаль, что эти двести миллионов арабов подвергаются издевательствам со стороны этих трех миллионов евреев".


"Чертовски верно", - сказал отец Харриган. "И это не будет улажено, пока мы не сделаем это кровью".


Он кивнул головой для выразительности, его тщательно уложенные седые кудри упали ему на лицо. Он отвел свои выцветшие голубые глаза от Римо обратно в переднюю часть самолета, где другие делегаты Третьей Всемирной международной молодежной конференции раздевали друг друга в проходах под негромкие звуки гитары.


Римо повернулся к Джесси Дженкинс, оглядел ее с ног до головы и определил, что ей около двадцати.


"Ты немного староват, чтобы путешествовать с этой бандой, не так ли?"


"Тебе ровно столько лет, сколько ты чувствуешь, - сказала она, - а я чувствую себя молодой. О, как бы я хотела, чтобы нас сбили с неба".


"На это нет шансов", - сказал Римо.


"Почему бы и нет?"


"Почему? Если бы угонщики ограбили всех в самолете, они не получили бы и двадцати центов. И если бы они удерживали всех вас ради выкупа, мир бы радовался, смеялся и говорил им, чтобы они не задерживали дыхание. У угонщиков было бы больше здравого смысла, чем убивать этот самолет. Весь список пассажиров не стоит того, чтобы его фиксировать ".


Чернокожая женщина наклонилась ближе к Римо. "Там, сзади, мужчина, который чего-то стоит".


"О?"


"Да. Клейтон Клогг. Он президент Oxonoco".


Оксоноко. Римо слышал об этом. Верно. От Смита. Смит думал, что Оксоноко может быть причастен к убийствам ученых. Римо уже собирался повернуться, чтобы посмотреть на Клейтона Клогга, когда Джесси сказала: "Но ты не сказал мне, зачем на самом деле едешь в Лобинию".


"Я хочу рассказать полковнику Бараке об обнаруженном мной заменителе масла", - сказал Римо.


"Заменитель масла?" Женщина заинтересовалась.


"Верно. Возможно, он захочет купить его у меня. Потому что, если он этого не сделает, я продам его Западу, и весь этот экономический шантаж из-за нефти прекратится".


"Я не знал, что существует такая вещь, как заменитель масла".


"Не было, пока я его не изобрел. Пойди спроси своего друга, Клогга. Скажи ему, что я изобрел заменитель масла, и ты поймешь, насколько это важно".


"Думаю, я так и сделаю", - сказала она. Она встала со своего места и направилась в заднюю часть самолета, где в середине трехместного отсека сидел широкоплечий мужчина со свиным лицом, вздернутым носом и большими ноздрями, явно испытывающий дискомфорт оттого, что его смешивают с таким мусором.


Римо думал, что понаблюдает за реакцией Клогга, затем решил, что предпочел бы рассмотреть левое крыло самолета.


Заговорил Чиун: "Я принял решение".


"О, крыло держится. Хорошо".


Чиун повернулся к нему с испепеляющим взглядом. "О чем ты говоришь?"


"Ничего. Забудь, что я упоминал об этом".


"Я уже сделал это. Это способ справиться с глупостью. Я решил. Я собираюсь поговорить с этим Баракой и дать ему шанс отречься от престола, прежде чем я сделаю что-нибудь еще ".


"Почему? Это не твой обычный способ".


"Да, это так. Путь мыслящего человека. По возможности избегайте насилия. Если я смогу убедить его покинуть этот трон и вернуть его достопочтенному королю Адрасу, тогда он может уйти с миром". Доброе и любящее лицо Чиуна мгновенно вызвало у Римо подозрения.


"Правду, Чиун. Адрас должен тебе денег?"


"Ну, не совсем. Один из его предков не выполнил платеж".


"Тогда у вашего дома нет контракта".


"Да, у нас есть. Платеж, возможно, просто был отложен. Контракт так и не был расторгнут. Предок, вероятно, собирался заплатить. Большинство людей оплачивают свои счета Дому Синанджу".


"Неудивительно", - сказал Римо. Сидевший через проход отец Харриган расслышал только последний слог замечания Чиуна. "Еврей", - сказал он вслух. "Неверные евреи. Сожгите их. Их нужно сжечь".


"Не обращай на него внимания", - сказал Чиун Римо. "Он не святой человек. В любом случае, сначала я поговорю с этим Баракой".


"Предположим, ты не сможешь увидеться с ним?"


"Я не продаю кисти", - надменно сказал Чиун. "Я Мастер Синанджу. Он увидит меня".


"Так будет лучше для него".


"Он так и сделает".


Чиун снова уставился на крыло, и Римо обернулся через плечо, чтобы посмотреть, как Джесси Дженкинс ладит с Клейтоном Клоггом.


Джесси Дженкинс скользнула на свободное место рядом с Клейтоном Клоггом.


Клогг посмотрел на нее, его и без того раздутые ноздри раздулись от отвращения. "Извините, это место зарезервировано", - сказал он.


"Для кого?" - спросила она.


"Это для моего пользования", - сухо сказал Клогг.


"Ну, раз ты им не пользуешься, я буду пользоваться им до тех пор, пока оно тебе не понадобится".


"Если вы не освободите мое место, я позову стюардессу", - сказал Клогг.


"В чем дело, мистер человек из крупной нефтяной компании, я недостаточно хорош, чтобы сидеть на вашем месте?"


"Если вам угодно так выразиться", - сказал Клогг.


"Знаешь, я думаю, люди на борту этого самолета хотели бы знать, что ты президент кровососущей компании Oxonoco".


Эта мысль напугала Клогга, который думал, что путешествует неузнанным. Смирившись, он сказал: "Сиди здесь, если хочешь".


"Спасибо. Я так и сделаю. Теперь расскажи мне, зачем ты едешь в Лобинию и на что похож нефтяной бизнес".


Клогг проигнорировал первый вопрос и потратил десять минут, чтобы ответить на второй, тщательно объясняя, что не только его нефтяная компания, но и все нефтяные компании на самом деле являются благотворителями общества, слугами народа, и что мир стал бы лучше, если бы люди просто понимали, кто их настоящие друзья.


На протяжении всей лекции Джесси Дженкинс улыбалась и иногда хихикала.


"Что вы собираетесь делать, - наконец спросила она, - теперь, когда Лобиния прекратила продажи нефти в Америку, а другие арабские страны собираются последовать этому примеру?"


"У нас есть планы по масштабной разведке и разработке нефтяных месторождений. Мы выполним наши обязательства по удовлетворению энергетических потребностей динамично развивающейся страны в динамично развивающемся мире".


"Это хорошо", - сказала она. "И вам потребуется пять лет, чтобы найти скважину, и еще три года, чтобы заставить ее добывать нефть. Что мы собираемся делать в течение восьми лет - жечь жир в наших лампах?"


Клогг повернулся и посмотрел на девушку с внезапным уважением, мелькнувшим в его глазах. Вопрос был более резким, чем он ожидал от сумасшедшей чернокожей революционерки, помешанной на сексе, которая не носила лифчика.


"Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы наши запасы распространялись по всему миру".


"И это означает повышение цен, чтобы они достались людям с наибольшим количеством денег".


Клогг пожал плечами. "Свободный рынок, ты знаешь".


Джесси Дженкинс снова захихикала.


"Видишь того мужчину там, наверху?" Она указала на Римо. "Тебе следует поговорить с ним".


"Почему?"


"Его зовут Римо Голдберг. Он изобрел заменитель масла".


"Такого понятия не существует. Нефть незаменима".


"Было незаменимым. Он сделал его расходным материалом".


"И что этот мистер Голдберг делает по пути в Лобинию?" Спросил Клогг.


"Он собирается продать формулу Бараке. А если Барака не купит, он продаст ее Западу".


"Это интересно", - сказал Клогг, который начал смотреть на затылок Римо достаточно долго и пристально, как будто хотел доказать, что он действительно находит это интересным.


Позже Джесси Дженкинс покинула кресло Клогга и прошла в переднюю часть самолета. Клогг подождал, пока не убедился, что она прошла вперед, прежде чем пройти по проходу к Римо и тяжело опуститься на сиденье рядом с ним.


Римо посмотрел на мужчину.


"Власть народу", - сказал Клогг.


"Какие люди?"


"На стороне каких людей ты?"


"Все люди", - сказал Римо.


"Власть всем людям. Я понимаю, вы ученый".


"Верно", - сказал Римо. Значит, это был тот человек, которого Смит считал причастным к убийствам ученых в штатах. Маловероятно, подумал Римо. У убийц не было свиных носов. '


"В масле, я понимаю".


"Верно", - сказал Римо. "Я работаю над заменителями энергии".


"Где вы работаете?"


"Я больше не такой. Я частный исследователь".


"Как продвигается ваше исследование?"


"Отлично. У меня есть заменитель масла",


"Это завораживает", - сказал Клогг. "Знаете, я не очень разбираюсь в нефти, но, похоже, было бы здорово иметь ее. Из чего вы делаете заменитель?"


"Мусор".


"Прошу прощения?"


"Мусор", - повторил Римо. "Мусор, отбросы, мусор, отбросы. Настоящая вещь. То, что вытекает из банок по вторникам и пятницам, за исключением Нью-Йорка, где вам повезло получить товар раз в год ".


"Это невозможно", - сказал Клогг. "Правда?"


"Конечно, это так", - сказал Римо, пытаясь вспомнить кое-что из того, что говорил ему Смит. "Что такое нефть вообще? Вещества животного и растительного происхождения, разлагающиеся под большим давлением. И что такое мусор? В основном вещества животного и растительного происхождения. Я нашел дешевый простой способ имитировать давление в течение миллионов лет и преобразовать мусор в масло ".


"Это очень интересно, мистер Голдберг. Я слышал об экспериментах, подобных вашему".


"Да, было несколько. Большинство людей, которые этим занимались, сейчас мертвы".


"Это очень плохо", - сказал Клогг.


"Да, не так ли?" Сказал Римо.


"Убейте всех евреев", - пробормотал отец Харриган через проход и отправил в рот таблетку.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


"Оно у вас есть?" Барака спросил своего министра транспорта.


"Да, сэр. Прямо здесь. Это тоже было очень просто. Все, что я сделал, это позвонил во французское министерство, и они получили разрешение из Парижа, а Париж вызвал самолет, и самолет передал весь список пассажиров в посольство. И я заставил их доставить его мне сюда лично, потому что я не слуга, чтобы стоять и ждать, пока они решат что-то сделать, а вместо этого личный эмиссар великого полковника Бараки ".


"Тишина", - прогремел Барака. "Меня не интересуют блестящие методы, которые вы использовали, чтобы перехитрить все французское правительство и получить список пассажиров на борту самолета. Тебе когда-нибудь приходило в голову позвонить в Air France и попросить их зачитать тебе список?"


"Но предположим, они сказали "нет"?"


"Ты уберешься с моих глаз?" заорал Барака. "Уходи. уходи".


Министр повернулся и направился к двери.


"Идиот, оставь список", - прорычал Барака.


"Да, сэр. Да, сэр", - сказал министр, не в силах понять, чем он разозлил Бараку.


Он быстро вернулся к столу Бараки, положил список, отрывисто отдал военный салют и попятился к двери, наблюдая за Баракой на случай, если полковник решит застрелить его.


Барака подождал, пока тяжелая дверь полностью закроется, затем протянул руку под левую переднюю панель стола и нажал маленькую красную кнопку. Тяжелый засов, встроенный в дверную раму, медленно выдвинулся в паз, вырезанный сбоку двери. Автоматически над дверью загорелась красная лампочка, давая понять лобинианскому секретарю Бараки, что правитель занят и его нельзя, нельзя, абсолютно нельзя беспокоить под страхом смерти.


Научить секретаря этому было памятником упорству Бараки.


Сначала Барака установил только лампочку "Не беспокоить". Он нажал кнопку в день ее установки, чтобы его не беспокоили, но три минуты спустя вошла его секретарша.


Он мягко сказал ей, что его нельзя беспокоить, когда горит красная лампочка; она ответила, что не видела этого.


Он сказал ей, чтобы она впредь искала его, прежде чем входить в его офис.


В тот день она еще дважды проехала на красный свет.


Во второй раз Барака предположил, что она проведет остаток своей жизни в борделе, обслуживая коз, если не будет уважать красный свет.


То, что она расценила это как пустую угрозу, стало очевидным на следующее утро, когда она ворвалась на красный свет в офис Бараки.


Барака ответила, всадив пулю в мясистую часть левой икры.


Она вернулась к работе через две недели, ее нога была туго забинтована.


Барака пришел в свой офис рано в тот день. Он услышал, как вошла секретарша. Он включил красный свет, затем подождал.


Пять минут спустя она, прихрамывая, вошла в его кабинет, неся кипу бумаг.


Барака вздохнул. Минуту спустя он разговаривал по телефону с дворцовым электриком, приказывая установить в двери засов.


Электрик пообещал уделить ему свое личное безраздельное внимание, и всего шесть недель спустя болт был установлен. Это был новый рекорд Лобини, поскольку установка только красной лампочки заняла четыре месяца.


Теперь Барака услышал, как задвинулся засов, запирая дверь. Он подождал, пока открылась боковая дверь в его кабинет и вошел невысокий азиат по имени Нуич.


"У меня есть список", - вежливо сказал Барака человеку, который все еще наводил на него ужас.


"Я знаю это", - сказал Нуич низким и не угрожающим голосом, соответствующим внешнему виду его тела в черном деловом костюме, белой рубашке и полосатом галстуке.


"Я попросил министра транспорта достать его", - сказал Барака.


"Меня не волнует, как ты это получил". Нуич сел на диван в дальнем конце комнаты. "Принеси это сюда, вог", - сказал он. "Принеси".


Барака быстро поднялся и почти вприпрыжку пересек офис, держа список перед собой, как будто предлагая его разгневанному богу.


Не говоря ни слова, Нуич выхватил листок у него из рук и быстро просмотрел ряды имен.


"Ах, да", - сказал он. Он поднял глаза, улыбаясь.


"Ты кого-то ищешь?"


"Да. Двое мужчин. И вот они. мистер Парк и Римо Голдберг".


"Голдберг? Что делает Голдберг, приезжая в Лобинию?"


"Не волнуйся", - сказал Нуич. "На самом деле его фамилия не Голдберг. Он не осквернит великолепно чистую породу народа Лобини", - презрительно добавил он.


Он снова взглянул на список.


"Кто все эти другие люди?" спросил он.


"Один из них - Клогг. Он президент Oxonoco. Одной из нефтяных компаний. Остальные - делегаты Третьей Всемирной международной молодежной конференции. Проклятые дураки".


"Чего хочет этот Клогг?" Спросил Нуич.


"Я не знаю", - сказал Барака. "Без сомнения, он должен быть здесь, чтобы поговорить о нефтяном эмбарго. Возможно, его настоящей причиной пребывания здесь является желание попользоваться маленькими мальчиками в борделях нашего города ".


Нуич выглядел недовольным.


"А молодежь для конференции?"


"Они - ничто", - сказал Барака. "Обычное дело для Соединенных Штатов. Богатые, перекормленные, избалованные и источающие запах вины, потому что кто-то другой никогда не пробовал улитки. Они поднимут шум. Они примут резолюции, осуждающие Израиль и Запад. По-настоящему удачливых будут избивать на наших улицах, и это гарантирует им счастье, потому что подтвердит им, что они никчемные существа, достойные только презрения и издевательств мира ".


"Вы позволяете им бродить по вашей стране?"


"Клянусь бородой, нет", - сказал Барака. "Я держу их под замком. Солдатам приказано обращаться с ними жестоко. Им это нравится".


"Почему?" - спросил Нуич.


Барака пожал плечами. "Вся их жизнь потрачена на то, чтобы продемонстрировать свою никчемность. Наши солдаты помогают им. Они благодарны. Они улыбаются из-за синяков под глазами. Они громко смеются, когда порезы окровавлены. Я думаю, они получают сексуальное удовлетворение от сломанных костей ".


"Знаешь, Барака, ты не такой полный дурак, каким иногда кажешься".


"Спасибо. Есть ли что-нибудь, что я должен сделать с двумя посетителями, которых вы искали?"


Нуич ответил быстро и твердо. "Нет. Просто оставь их в покое. У тебя недостаточно солдат для этого. Когда я решу, что пришло время, я разберусь с ними".


"Они из легенды?"


"Да. Оставь их в покое".


"Как вам будет угодно", - сказал Барака.


"Да", - согласился Нуич. "Запомни это. Как я и сделаю".


Когда самолет Air France приземлился, вооруженная охрана ждала у подножия трапа для посадки.


"Эй, смотрите, настоящее оружие", - сказал один из делегатов Третьей всемирной молодежной конференции. "Тяжелое. Действительно тяжелое".


Молодой человек первым спустился по трапу самолета. Он ухмыльнулся одному из четырнадцати солдат, образовавших проход, и сунул палец в ствол винтовки мужчины.


Солдат рядом с ним шагнул вперед и ударил прикладом винтовки в челюсть молодого человека, отбросив его на землю. Из глубокой раны на его подбородке хлынула кровь.


Солдат отступил в строй, не издав ни звука и не взглянув на упавшего юношу.


Молодой армейский капитан подошел к самолету между шеренгами солдат. "Я офицер по связям с культурой", - провозгласил он. "Вы все последуете за мной. Любой, кто этого не сделает, будет расстрелян".


"Эй, ты это видела?" - спросил чернокожий юноша прыщавую девушку с прямыми черными волосами, стоявшую рядом с ним на верхней ступеньке трапа самолета.


"Да. Так ему и надо. Он получил по заслугам. Я уверен, что у великой нации Лобиния есть причины для того, что она делает. Мы должны просто делать то, что нам говорят, потому что мы абсолютно неквалифицированы, чтобы понимать или подвергать сомнению их общество ".


Молодой чернокожий кивнул в знак согласия. В конце концов, как можно спорить с девушкой, которая еще в их нью-йоркском городском колледже была председателем Комитета по свободе слова, президентом ассоциации по борьбе с жестокостью, вице-председателем крестового похода за прекращение фашизма и председателем правительственного комитета "Покончим с секретностью", специального президентского отдела по военным преступлениям. То, что она пикетировала Белый дом и Капитолий четырнадцать раз, часто втыкая цветы в оружие солдат, не получая за это ничего, кроме угрюмых взглядов, не показалось ей ироничным. У нее не было времени на иронию. Она была в Лобинии, чтобы помочь всем американцам увидеть в этом пример того, кем они тоже могли бы стать, если бы действительно постарались.


Группы молодых людей выскочили из самолета и промаршировали между двумя шеренгами солдат, наступая на пятки офицеру по связям с общественностью. Молодой человек, которого ударили, поднялся и, пошатываясь, побрел за ними.


Последними из самолета вышли отец Харриган, Клогг, Римо, Чиун.


Отец Харриган драматично позировал на верхней ступеньке трапа самолета. Он воздел руки к небу.


"Господь, благодарю тебя за исполнение моего желания ступить на свободную землю, прежде чем я умру. Господь, ты слышишь меня? Я обращаюсь к тебе".


Его повышенный голос побудил солдат у подножия лестницы поднять винтовки к плечу и направить их на него.


Римо втолкнул Чиуна обратно в дверь.


"Подожди, пока Марджо либо убьют, либо спустят", - сказал он.


Наконец, после очередной долгой громкой просьбы к Богу о его безраздельном внимании, отец Харриган спустился по ступенькам. Римо стоял в дверях, наблюдая за ним. Если бы на Харригане была соломенная шляпа, он выглядел бы так, как будто центральный кастинг прислал его для ремейка эпизода "Волшебник из страны Оз, Канзас".


Наконец, Римо и Чиун покинули самолет, Клогг последовал за ними.


Внизу все еще ждали двойные шеренги солдат, по семь с каждой стороны.


Теперь к ступенькам подошел другой офицер в форме, его лицо расплылось в улыбке.


"Мистер Клогг", - позвал он. "Одна из моих самых приятных обязанностей на посту министра энергетики - приветствовать вас во время ваших слишком редких визитов".


"Да, да, да", - сказал Клогг. "Поехали. Мои нервы расшатаны после шумной поездки".


"Совершенно верно", - сказал министр энергетики. Он взял Клогга за локоть, и они отвернулись от самолета.


- Эй, а как насчет нас? - позвал Римо.


Министр энергетики повернулся. "Я предлагаю вам вступить в вашу партию", - сказал он, махнув рукой в сторону группы делегатов Третьей всемирной конференции, состоящей из семидесяти человек. "Охранники могут потерять терпение".


Он отпустил Римо и Чиуна и вместе с Клоггом направился к лимузину, припаркованному на перроне посадочной полосы.


Римо пожал плечами. "Давай, папочка. Нам лучше уйти".


"А что с моим багажом?"


"Оно догонит нас. У них должна быть система для его доставки".


"Посмотри вокруг, Римо, на эту землю, а потом скажи мне это. Ты знаешь, что у них нет системы для того, чтобы что-то делать".


"Ну, мы не можем стоять здесь весь день и ночь".


"Мы не будем".


Чиун прошел мимо Римо и легко спустился по ступенькам к первому солдату с правой стороны шеренги.


"Кто здесь главный?" потребовал он ответа.


Солдат молчал, глядя прямо перед собой.


"Отвечай мне, ты, масляное пятно", - приказал Чиун.


Следующий в очереди солдат шагнул вперед, как он сделал с юношей, которому принадлежал назойливый палец, и плавно и эффективно снял винтовку с плеча, схватился левой рукой за верхнюю часть ствола, а правой направил приклад вперед, к лицу Чиуна.


Винтовка так и не достигла лица. Ее перехватила тонкая, хрупкая на вид рука Чиуна, а затем деревянный приклад опустился, глухо стукнув по липкой смоле, и остановился. Солдат в изумлении уставился на металлический бочонок, все еще зажатый в его руках.


Чиун встал перед ним. Он протянул руку и положил ее на левое плечо солдата. Рот солдата открылся, чтобы закричать. Чиун пошевелил пальцами, и солдат обнаружил, что не издает ни звука.


"Я спрошу тебя сейчас. Но только один раз. Кто здесь главный?"


Он ослабил давление. "Я старший сержант", - сказал мужчина.


"Хорошо", - сказал Чиун. "Теперь посмотри мне в глаза и будь внимателен. Твои люди получат мой багаж. Это чрезвычайно ценные и древние сундуки, и они будут обращаться с ними с большой осторожностью. Если они уронят одно из них, вы пострадаете. Если они поцарапают одно из них, вы пострадаете. Если они каким-то образом не выполнят задание, вы пострадаете. Но если они все сделают правильно, ты можешь дожить до того, чтобы увидеть, как в твоей никчемной жизни наступит новый день. Ты меня понимаешь? Спросил Чиун, для пущей убедительности сжимая пальцами плечо мужчины.


"Я понимаю, сэр. Я понимаю".


- Иди сюда, Римо, - позвал Чиун. - Этот прекрасный джентльмен предложил нам помощь.


Римо спрыгнул с трапа самолета и последовал за Чиуном, который решительно направился вслед за делегатами Третьей Всемирной международной молодежной конференции.


"Люди всегда готовы помочь, если к ним правильно подойти", - сказал Чиун. Позади него унтер-офицер со сломанной винтовкой приказывал своим людям действовать.


"Двигайся, никчемная мразь. В терминал. У нас есть возможность оказать услугу этому прекрасному старому джентльмену из Третьего мира. Двигайся сейчас же или почувствуй мой гнев".


Мужчины подавили улыбки и начали маршировать по-военному к терминалу, шестеро из них шли левой ногой, в то время как еще шестеро были на правой ноге, а другой солдат находился между ступенями. Позади них сержант с удивлением посмотрел на сломанный приклад своей винтовки. Он поднял ее и понес, двигаясь позади своих людей. Войдя в терминал, он выбросил обе части оружия в корзину для мусора. Это была не такая уж большая потеря. Пистолет все равно никогда толком не стрелял. И с тех пор, как его вернули из ремонтной мастерской, он боялся проверять его. Последний человек обнаружил, что в ремонтной мастерской каким-то образом наполнили ствол припоем, и когда мужчина нажал на спусковой крючок на стрельбище, пуля обратного выстрела попала в яблочко. Ему в лицо.


Аэропорт номер один в Лобинии, названный так в те оптимистичные дни, когда люди думали, что у лобинийцев может быть причина построить второй аэропорт, находился в миле от столицы Даполи.


Каравану предстояло совершить путешествие пешком. Автобус Лобинии вышел из строя в течение последних трех недель из-за замены свечей зажигания.


Семьдесят молодых американцев маршировали между колоннами вооруженных солдат. За ними, отставая, шли Римо и Чиун, а за ними, занимая свои места один за другим, шли четырнадцать солдат с паровыми чемоданами на головах или в руках.


Во главе всего невероятного каравана шел офицер по связям с культурой, который считал частоты.


"Тук, тук, поворот, четыре раза. Тук, тук, поворот, четыре раза".


Отец Харриган, великолепный в своем комбинезоне с нагрудником, футболке с римским воротником, проникся боевым духом дня.


Он выкрикнул: "Считай частоты", - а затем начал петь первым. "Раз, два, три, четыре, / Мы не будем воевать ни в какую гребаную войну, / Раз, два, три, четыре, / Мы, блядь, больше не будем воевать".


"Рота, стой", - закричал офицер по связям с общественностью.


Когда группа, пошатываясь, остановилась, он повернулся и обратился к американцам.


"Никогда не имея возможности посетить Соединенные Штаты Америки, я не знаю, что это за страна, из которой вы родом", - начал он.


"Ни хрена хорошего", - заорал отец Харриган.


"Точно", - крикнул кто-то еще.


Сотрудник по культуре поднял руки, призывая к тишине.


"Однако, - сказал он, - Лобиния - цивилизованная страна. Мы не используем ненормативную лексику на улицах. Фактически, тому, кто произнесет непристойное высказывание в общественном месте, отрежут язык тупым ножом. Такова, - гордо сказал он, - забота Лобинии о достойном цивилизованном человечестве и чувствах других людей".


"Было бы хорошо, если бы этому священнику отрезали язык", - сказал Римо.


"Он отрастил бы новый", - сказал Чиун. "Бесполезные придатки всегда отрастают снова".


"Поэтому я должен попросить вас не произносить непристойности в общественных местах". Офицер по связям с культурой переводил взгляд с одного лица на другое. "Конечно, вам будет позволено думать непристойности в тайниках вашего личного разума", - галантно добавил он.


"Давайте послушаем это в честь замечательного народа Лобини", - сказал отец Харриган. "Гип, гип, ура. Гип, гип, ура".


Другие делегаты присоединились к нему с воодушевляющими возгласами.


Сотрудник отдела культуры удовлетворенно кивнул, повернулся и "маршем вперед" повел посетителей, которые не могли ни говорить, ни свободно ходить, к тому, что, как они были уверены, станет еще большим проявлением еще больших личных свобод, в отличие от тех, что существуют в ненавистной Америке.


"Иногда я думаю, что для нашей страны нет надежды", - сказал Римо.


"Для вашей страны никогда не было никакой надежды", - ответил Чиун. "С тех пор, как вы бросили доброго короля Георга и решили попытаться править самостоятельно. Обычный человек. Птаах".


- Но у нас есть свобода, Чиун. Свобода, - сказал Римо.


"Свобода быть глупым - худшее рабство из всех. Дуракам следует обеспечить защиту от самих себя. Мне нравится Лобиния, - сказал Чиун и плотно сжал губы, снова открывая их только для того, чтобы крикнуть работающим солдатам за его спиной, что они поплатятся жизнью, если у них хотя бы останется отпечаток потной ладони на одном из его плавок.


Вот и вся свобода, подумал Римо.


Столица Даполи не возникла внезапно перед ними. Скорее, она медленно вырастала из узкой асфальтированной дороги. Сначала лачуга, потом что-то похожее на пристройку, потом две лачуги, потом три. Небольшой магазин. Случайный велосипед, валяющийся в песке на обочине дороги. Затем появились потрескавшиеся тротуары. Еще больше лачуг. И, наконец, когда их окружили лачуги, они оказались недалеко от центра города. Лачуги и заправочные станции, заметил Римо.


Офицер по связям с общественностью поднял руку, чтобы остановить группу. Он махнул им на обочину дороги, потому что движение теперь стало опасно интенсивным, иногда мимо их группы проезжало до одной машины в минуту. Он поднялся по выщербленному тротуару, чтобы обратиться к ним.


"Сейчас мы отправляемся на государственные похороны храбрых лобинских коммандос, погибших, неся послание свободы и славы в сердце страны сионистских свиней. После этого вас отведут в казармы, которые будут вашим домом до окончания конференции. Казарма была создана специально для вас для этого визита, и в ней вы найдете все необходимое для комфорта. Есть мыло и туалетная бумага. Для уединения вокруг щелевых туалетов были возведены стены. Всем будут предоставлены маты для сна. Наш славный лидер, полковник Барака, приказал нам не жалеть средств, чтобы доставить вам все изысканные блюда, к которым вы привыкли. Никому не будет разрешено покидать территорию казарм, за исключением поездки группой в здание "Революционный триумф", где будут проводиться конференции. Это правило должно соблюдаться, и безопасность должна поддерживаться из-за присутствия такого количества сионистских шпионов среди нас. Есть вопросы?"


"Да", - подхватила Джесси Дженкинс. "Когда у нас будет возможность увидеть Даполи?"


"Ну, маленькая черная девочка, мы сейчас проходим через это, не так ли? Держи глаза открытыми, и ты это увидишь ". Он улыбнулся, отвечая, затем остановился, оглядываясь вокруг в поисках одобрения.


Отец Харриган привел остальную часть группы в добродушный смех.


"Теперь, когда с вопросами покончено, мы продолжим", - сказал сотрудник отдела культуры. Он повел нас через сточную канаву вдоль тротуара вглубь города к двум зданиям побольше.


Чиун спросил Римо: "Где мы остановились?"


"Я не знаю. Я не делал никаких оговорок, мы решили уехать так быстро".


Чиун спросил унтер-офицера, ведущего своих носильщиков: "Есть ли отель в этой пустыне?"


"Да, сэр", - быстро ответил мужчина. "Оружие Лобиниана".


"Иди туда и обеспечь нам две комнаты. Аккуратно размести мои вещи в лучшей из комнат. Скажи им, что мы идем. Как тебя зовут?"


"Абу Телиб, хозяин", - сказал испуганный солдат.


"Если ты потерпишь неудачу, Абу Телиб, я найду тебя", - сказал Чиун. "Я найду тебя".


"Я не подведу, мастер. Я не подведу".


"Уходи".


"Как получилось, что тебе досталась лучшая комната?" - спросил Римо.


"Звание имеет свои привилегии".


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Городская площадь Даполи имела форму трапеции. Вдоль узкого заднего края тянулось длинное низкое здание дворца, построенное при короле Адрасе. Справа находилось здание "Триумф революции", построенное при полковнике Бараке. Здания были идентичны, за исключением того, что здание короля Адраса, построенное иностранными рабочими, находилось в гораздо лучшем состоянии, несмотря на то, что было на пятьдесят лет старше.


Две другие стороны площади были окаймлены улицами, на дальних сторонах которых стояли лачуги, по-видимому, спроектированные кем-то, кто рассматривал бусины и цветное стекло как замену формы и функциональности.


Площадь была полна людей, звуков и запахов. Мерзкий запах верблюдов на скотном дворе смешивался с запахами горящей баранины и звуками людских разговоров, криков, торгов, пения. Над ним повисли трубные звуки деревянных флейт, обычных для этого района.


"Хорошо, отойдите в сторону. Все с дороги". Атташе по культуре говорил резко. Он расталкивал людей плечами, ведя свою бригаду американцев через площадь к балкону дворца, на котором должны были состояться церемонии.


Когда группа достигла подножия балкона, офицер повернулся к американцам.


"Здесь ты останешься. Ты не выйдешь из этой группы. Ты не будешь разговаривать с лобинцами. Вы проявите должное почтение к великому лидеру, полковнику Бараке, а также к обычаям и чувствам нашего народа. Нарушители будут наказаны ".


Чиун и Римо стояли в тылу группы.


- Что мы здесь делаем, Чиун? - спросил Римо.


"ТССС. Мы пришли повидать полковника Бараку".


"Это очень важно для тебя, Чиун, не так ли?"


"Важно, да. "Может быть, очень важно?".


"Для меня это совсем не важно", - сказал Римо. "Что важно, так это Nuihc".


Чиун повернулся к Римо, его глаза от гнева превратились в две миндалевидные щелочки. "Я просил тебя не упоминать в моем присутствии имя сына моего брата. Он опозорил Дом Синанджу своим злом ".


"Да, Чиун, я знаю. Но он стоит за всем этим. Убийства ученых-нефтяников. Возможно, бойкот нефти тоже каким-то образом. И в этом заключается моя работа - положить конец убийствам и возобновить добычу нефти ".


"Дурак. Думаешь, ты, что он заботится о нефти? Он заботится о нас. Это все для того, чтобы заманить нас в ловушку. Ты помнишь лжеагентов твоего бюро расследований? Толстый и тощий. Таково было его приветствие. Сначала толстый, потом тощий. Чрезмерный вес ничего не значит для того, кто знает секреты Синанджу. Ты помнишь, ты уже однажды сталкивался с этим ".


"Хорошо", - сказал Римо. "Допустим, он охотится за нами. Давайте поймаем его".


"Он придет за нами", - флегматично сказал Чиун. "Я уже говорил тебе это однажды. Когда он нам понадобится, он найдет нас. Нам нужно только подождать".


"Я бы предпочел, чтобы это было на наших условиях", - сказал Римо, думая о своих предыдущих битвах с племянником Чиуна. Единственный человек в мире, который знал секреты ассасинов Синанджу, жаждал смерти Римо и Чиуна, чтобы стать Мастером Синанджу.


"А я бы предпочел съесть утку", - сказал Чиун, его глаза по-прежнему были устремлены на балкон. "Время он выберет сам".


- А место? - спросил Римо.


"Вызов будет брошен, как это было раньше и как должно произойти снова, в месте мертвых животных. Так было написано. По-другому и быть не может".


"В прошлый раз местом захоронения мертвых животных был музей. Я не думаю, что в Лобинии есть какие-либо музеи", - сказал Римо. Он понюхал воздух. "Я даже не думаю, что там есть ванные комнаты".


"Там есть место мертвых животных", - решительно сказал Чиун. "Там тебя снова ожидают, что ты встретишь его вызов".


"Как ты думаешь, что будет дальше?" - спросил Римо.


"У него есть преимущество в том, что он кореец и принадлежит к Дому Синанджу. С другой стороны, вы пользовались моим личным наблюдением. Он - бракованный бриллиант; ты - тщательно отполированный кусок гравия ".


"Это почти комплимент".


"Тогда я убираю его. Шшшшш."


На балкон ступил красивый мужчина итальянской внешности, одетый в безукоризненный армейский загар. Толпа одобрительно взревела. "Барака. Барака. Барака", - закричали они. Это быстро переросло в скандирование, которое, казалось, потрясло весь город.


Полковник поднял руки, призывая к тишине. Посмотрев вниз, он заметил, что самыми громкими крикунами была банда американских хулиганов, прибывших на Третью всемирную конференцию.


"Он выглядит не так уж плохо", - задумчиво сказал Чиун. "Возможно, он меня послушает".


"Вероятно, гора придет к Мухаммеду", - сказал Римо.


По приказу Бараки, соблюдая тишину, отряд солдат спустился по ступеням дворца, каждый из четверых нес по гробу, вынес их на балкон и поставил на платформу позади Бараки.


"Еще одна демонстрация трусливого еврея", - прокричал Барака, указывая на дюжину гробов позади него.


Толпа взревела.


Когда звук смолк, Барака сказал: "Мы пришли отдать дань уважения людям, которые отдали свои жизни, чтобы сохранить Лобинию свободной".


За этим последовало еще больше криков.


Так продолжалось, каждое предложение прерывалось одобрительными криками и аплодисментами, когда Барака рассказал, как эти люди узнали о планах скрытного нападения Израиля на Лобинию с помощью атомных пистолетов, и они отправились глубоко в сердце Израиля, даже в Тель-Авив, и сорвали план и опустошили большую часть этого города, прежде чем их окончательно разгромила вся израильская армия.


"Но теперь Тель-Авив знает, что ни одно место на земле для них не безопасно. Нет места вне досягаемости лобинского правосудия ", - сказал Барака, переходя на крики, даже удивляясь про себя, как Нуич, который был таким маленьким и хрупким, смог убить так много коммандос, у которых - хотя они, возможно, и не были такими уж боевыми людьми - было нормальное количество рук и ног у каждого.


Пока продолжались аплодисменты, Барака вглядывался в лица американцев, собравшихся перед ним группой, состоящей из солдат. Там был обычный набор хорошеньких девушек. Он попытался выбрать самую хорошенькую, чтобы пригласить ее на частный ужин во дворце как-нибудь вечером во время их пребывания. Он отказался от работы, но сократил число до трех. Он пригласил бы всех троих.


Существо в комбинезоне, без сомнения, было каким-то служителем. Мухаммед, благослови его имя, съежился бы, если бы у него были такие ученики. Удивительно, что память о Христе сохранилась, подумал Барака.


Он поспешно отвел взгляд от отца Харригана с отвращением. В конце группы, холодно уставившись на него, стояли двое мужчин другого склада. Один из них, очевидно, был американцем, но у него была такая же суровая внешность, как у самого Бараки. Его глаза встретились с глазами Бараки, и в них была только холодная глубина, без проблеска тепла или уважения. Еще более интересным был мужчина рядом с ним. Это был пожилой азиат в длинном золотом одеянии. Когда он встретился взглядом с Баракой, он улыбнулся и поднял указательный палец, как бы давая Бараке понять, что поговорит с ним позже. Его глаза были карими, как у Нуича, и обладали тем же видом отстраненного глубокого спокойствия, которое демонстрировал Нуич.


Барака не сомневался, что это были те двое мужчин, прибытия которых ожидал Нуич. Предстоящие дни все еще могут быть интересными, подумал Барака.


"И все же, - заорал он, - было ли хоть слово об этом отважном ударе в сердце Израиля распространено в прессе западного мира?"


Он заглушил радостные возгласы, ответив на свой собственный вопрос. "Нет. Ни единого слова. Капиталистическая сионистская пресса мира хранила молчание о храбрости наших павших коммандос".


Снова радостные возгласы. Сквозь них он услышал крик священника в комбинезоне: "Чего вы ожидали, когда издателя "Таймс" зовут Сульцбергер?"


Это было хорошо, решил Барака. Он воспользуется этим в следующий раз, когда даст интервью американскому телевидению.


На этот раз он позволил толпе перекричать себя, а затем сказал: "Мы отправим души наших коммандос к Аллаху молитвой". Вся толпа послушно повернулась на восток, в сторону нынешней Саудовской Аравии и города Мекка.


Многие из толпы достали из-под одежды молитвенные коврики и расстелили их, прежде чем преклонить на них колени.


"Молитесь Аллаху за упокой их душ", - приказал Барака. Он тоже опустился на колени, его острые глаза блестели из-под козырька военной шляпы, наблюдая за толпой, чтобы убедиться, что на него не нацелено оружие.


Американцы переминались с ноги на ногу, затем они тоже упали на колени. Все, кроме сурового на вид мужчины и пожилого азиата. Они стояли, как два стройных деревца в лесу коленопреклоненного человечества.


Барака был возмущен. Но из окон в задней части балкона донеслось шипение. "Оставь их в покое", - сказал голос Нуича. "Не трогай их".


Барака решил не обращать внимания на религиозное оскорбление. Он склонил голову в молитве.


Тишина окутала огромную арену.


Затем над толпой вознесся голос распростертого отца Харригана.


"Бог человеческий, пусть те, кто несет ответственность за эти смерти, сгорят заживо в печах, согласно твоей милости. Пусть они горят в аду за саму свою белизну. Пусть отмщение в полной мере свершится во имя твоего доброго имени. Что касается ока, пусть будет не око, а сотня глаз. Все согласно твоей доброте и любви, позволь смерти свободно разгуливать среди сионистских белых дьяволов, узурпаторов и насильников земли. Мы просим об этом во имя мира и братства".


"Неплохо", - сказал Чиун Римо, когда голос Харриган затих. "Особенно та часть, где говорится о том, как запихивать белых людей в духовки. Я когда-нибудь говорил тебе, что они были белыми, потому что Бог слишком рано вынул их из духовки?"


Всего сто раз, - сказал Римо, оглядывая толпу.


"Хорошо, ты видел Бараку. Увидел достаточно?"


"Да, на данный момент", - сказал Чиун.


Секундой позже Барака поднялся на ноги и оглядел коленопреклоненную толпу, прежде чем подать сигнал подниматься. Двое мужчин, американец и азиат, ушли, растворились, как будто земля поглотила их.


Он задавался вопросом, увидит ли он их снова, прежде чем Нуич воздействует на них своей волей.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Оружие Лобиниана" было примерно таким, как ожидал Римо.


В дни своей славы это была лачуга. Теперь обслуживание и эксплуатация находились исключительно под контролем лобинцев, которые национализировали отель как национальное достояние и превратили его в международный позор.


Краска облупилась в двух смежных комнатах, которые перепуганный солдат отвел для Римо и Чиуна.


На кроватях, состоящих из грязных, потертых матрасов на перекрученных металлических каркасах, отсутствовали не только простыни, но и чехлы. В душевых кабинах была вода, но только холодная, ручки подачи горячей воды были сняты.


Одно из окон в меньшей из двух комнат было разбито, что, по мнению Римо, должно было избавить помещение от затхлого запаха, пока он не заметил, что через разбитое стекло проникают еще более затхлые запахи большого Лобиниана на открытом воздухе.


"Милое местечко", - сказал он Чиуну.


"Это убережет наши головы от дождя", - сказал Чиун.


"В Лобинии никогда не бывает дождей".


"Это объясняет запах. Страну никогда не мыли".


Чиун тщательно пересчитал паровые сундуки, убедившись, что их все еще четырнадцать. Он открыл один и начал копаться в его внутренностях, наконец достав бутылку чернил, длинное прямое гусиное перо и пачку бумаги.


"Что ты делаешь?"


"Я отправлю коммюнике полковнику Бараке", - сказал Чиун.


"Я собираюсь позвонить Смиту".


Чего не хватало номеру в плане красоты, так это неэффективности телефонной связи, и Римо потребовалось сорок пять минут и четыре попытки, чтобы дозвониться до чикагского "dial-a-pray", номер которого он дал оператору отеля.


"Земля принадлежит Господу и полноте ее", - послышался записанный голос, скрипучий от того, что его латали на другом конце света.


"Дай мне эту старую религию", - послушно сказал Римо в трубку, а затем услышал жужжание и щелчки, когда его голосовой сигнал вызвал серию переключений, и, наконец, он услышал еще один щелчок, и Смит сказал: "Алло".


"Это Римо. Мы на открытой линии".


"Я знаю", - сказал Смит. "Во всей этой стране нет защищенной линии. Видишь что-нибудь интересное? Клогг или Барака?"


"Они оба", - сказал Римо.


"Вы сказали, что знаете, кто за этим стоит?" - осторожно спросил Смит.


"Это верно, - сказал Римо, - но я пока не могу вам сказать. Я буду держать вас в курсе".


"Кстати, есть новый элемент", - сказал Смит. Он продолжил объяснять, что также на борту самолета был человек, который разработал заменитель масла и собирался продать его Бараке.


"О, - небрежно сказал Римо, - как его зовут?"


"Голдберг", - сказал Смит. Его разозлило, когда Римо рассмеялся и спросил: "Что тут смешного?"


"Ты. И все твои шпионы", - сказал Римо. Все еще смеясь, он повесил трубку. Итак, Джесси Дженкинс была оперативником Соединенных Штатов. Это был единственный способ, которым Смит мог услышать о заменителе масла.


Что ж, приятно было знать. Он будет присматривать за ее благополучием. По крайней мере, она не была одной из гнид.


Когда он вернулся в другую комнату, Чиун закрывал свой пузырек с чернилами.


"Готово", - сказал он и протянул Римо длинный лист пергамента. Он с тревогой наблюдал, как Римо читает.


"Полковник Барака.


"У тебя есть время до полудня пятницы, чтобы отречься от престола. Если ты этого не сделаешь, для тебя нет надежды. Передай мои наилучшие пожелания твоей семье".


На нем была подпись: "Мастер синанджу, комната 316, "Лобиниан Армз"".


"Ну? Что ты думаешь?" - спросил Чиун.


"В этом есть что-то вроде очарования старого света", - признал Римо.


"Вы не думаете, что это слишком слабо? Должен ли я был быть более решительным?"


"Нет, - сказал Римо, - я думаю, у тебя как раз подходящий вкус. Я не знаю никого, кто мог бы приготовить это лучше".


"Хорошо. Я хочу дать ему шанс покаяться".


"Ты думаешь, это была хорошая идея - дать ему номер своей комнаты?"


"Конечно", - сказал Чиун. "Как еще он может связаться со мной, чтобы капитулировать?"


Римо кивнул. "Это достаточно верно. Как вы доставите это?"


"Я сам отнесу это во дворец".


"Я доставлю его, если хочешь", - сказал Римо. "Я бы хотел выбраться".


"Это было бы полезно. Настало время для моего повышения сознательности", - сказал Чиун.


Римо взял у Чиуна свернутый пергамент, спустился по лестнице через грязный неосвещенный вестибюль и вышел на яркий солнечный свет Даполи. Он впитывал запахи и звуки города, пока шел четыре квартала до городской площади.


Дворец был окружен охраной, и Римо небрежно прошелся по площади, высматривая офицера. Наконец он нашел одного с тремя звездами на плечах, что указывало на звание генерал-лейтенанта. Он ходил взад-вперед перед зданием дворца, неофициально инспектируя войска.


"Генерал", - позвал Римо, тихо подойдя к нему сзади. Генерал обернулся. Это был молодой человек с длинным белым шрамом, пересекавшим его левую щеку.


"У меня есть сообщение для полковника Бараки. Как мне передать его ему?"


"Ну, ты мог бы отправить это ему по почте".


"Значит, он это получит?"


"Нет", - сказал генерал. "Почта никогда не доставляется в Лобинию".


"Ну, на самом деле, я был больше заинтересован в том, чтобы он получил сообщение, чем в том, чтобы обеспечить пробный запуск вашей почтовой системы".


"Тогда ты мог бы оставить его у входной двери дворца".


"Он получит это таким образом?"


"Нет, если только вы не сопровождаете его стадом овец.


Нельзя преподнести что-либо верховному главнокомандующему, не сопроводив это ритуальным подарком".


"Где я могу раздобыть стадо овец?" - спросил Римо.


"Ты не можешь. В Даполи нет овец".


"Есть ли другой способ передать ему сообщение?"


"Нет", - сказал генерал, отворачиваясь от Римо. Римо похлопал солдата по плечу.


"Минутку. Ты хочешь сказать мне, что нет никакого способа передать сообщение Бараке?"


"Полковник Барака", - поправил офицер. "Это именно то, что я вам говорю".


"Ты понимаешь, о чем говоришь?" - спросил Римо.


"Я генерал-лейтенант Джафар АХ Амин, министр разведки. Я знаю, о чем говорю". надменно сказал офицер.


"Предположим, я передал тебе сообщение?"


"Я бы прочитал это, затем разорвал и выбросил кусочки. Это не Америка. У вас здесь нет особых привилегий".


"Предположим, просто в качестве гипотетического случая, я сказал бы тебе, что если ты порвешь сообщение, я выну твои кишки и задушу тебя ими? Какой была бы твоя реакция на это?"


"Моей гипотетической реакцией было бы вызвать охрану, приказать вас арестовать и создать международный инцидент, который опозорит вашу нацию". Он улыбнулся. "Гипотетически, конечно".


"Знаешь, - сказал Римо, - этот шрам у тебя на лице действительно бросается в глаза".


"Спасибо тебе".


"Но ему не хватает симметрии".


"О?"


"Да. Это должно быть частью пары". С этими словами левая рука Римо взмахнула. Казалось, его пальцы едва коснулись лица офицера. Только после того, как Римо исчез в толпе, генерал Алл Амин понял, что у него скоро будет пара таких же шрамов.


Римо остановился у киоска с соками и заказал морковный сок. Он не мог вернуться, не передав сообщение. Чиун пришел бы в бешенство. С другой стороны, если бы он штурмовал дворец Бараки, как казалось необходимым, Смит пришел бы в неистовство.


Пока он боролся с проблемой, он увидел знакомое лицо.


Джесси Дженкинс в афро-черном ореоле вокруг головы маршировали вместе с двумя другими девушками, с которыми Римо был в самолете, под охраной группы из четырех лобинских солдат,


"Привет, Джесси", - позвал Римо.


Она обернулась и улыбнулась. Фургон остановился. Солдаты нетерпеливо смотрели на приближающегося американца.


"Куда ты идешь?" - спросил Римо.


"Нас выводят маршем из нашего комплекса вон туда", - она указала за здание "Триумф революции", - "на ужин с полковником Баракой. Приглашение".


"Приглашение?" Переспросил Римо. "Под дулом пистолета?"


"Похоже, у них здесь все так устроено", - сказала Джесси.


"Ладно, хватит разговоров", - сказал один из солдат.


"Придержи своих верблюдов", - сказал Римо. "Леди занята".


"Меня это не касается. Давайте уйдем", - сказал солдат.


Римо тщательно объяснил солдату, что спешка приводит к расточительству, а затем поспешно приступил к обработке правого плеча солдата, что убедило его, что они могут подождать еще несколько мгновений.


Римо отвел Джесси в сторону. "Ты знаешь, что мы занимаемся одним и тем же бизнесом?" сказал он.


"Я студентка", - слабо запротестовала она.


"Я знаю. Я тоже, я. Я специализируюсь на иностранных правительствах и угрозах в адрес Соединенных Штатов. Ты можешь доставить это Бараке для меня?"


Она посмотрела на свернутый пергамент. "Я могу попробовать", - сказала она. Она взяла свернутую бумагу и, повернувшись спиной к солдату, сунула ее в карман своей белой нейлоновой блузки.


"Если я тебе понадоблюсь, позови меня", - сказал Римо. "Комната 315, "Лобиниан Армз"".


Она кивнула, повернулась и присоединилась к группе, чтобы продолжить шествие ко дворцу. Римо смотрел им вслед, восхищаясь фигурой Джесси Дженкинс и чувствуя себя довольным собой. Сообщение доставлено, и никто не погиб. Превосходно. Чиун гордился бы им.


Однако Чиун им не гордился.


"Вы хотите сказать, что не доставляли мое послание лично полковнику Бараке?"


"Ну... Я отдал это кое-кому, чтобы он передал это ему".


"Аааа, этот кто-то. Вы видели, как этот кто-то отдал это полковнику Бараке?"


"Ну, нет. Не совсем".


"Понятно. Вы точно не видели, как этот кто-то передавал письмо полковнику Бараке. Это означает, что вы вообще не видели, как письмо передавалось полковнику Бараке".


"Можно и так сказать".


"Другими словами, вы снова потерпели неудачу. Я посылаю тебя с простым заданием, доставить письмо, а ты возвращаешься и говоришь мне хорошо, может быть, но не совсем, и ты можешь сказать то, и с одной стороны это, и с другой стороны то, но все это означает, что ты не доставил мое письмо ".


"Будь по-своему".


Чиун покачал головой. "Для этого слишком поздно. Если бы я поступил по-своему, письмо было бы доставлено полковнику Бараке. Никому другому. Ну и чего можно ожидать, когда все приходится делать самому? Никто мне ничего не говорит и никто мне ничего не помогает делать".


"Ты делаешь много из ничего", - сказал Римо. "Барака получит письмо. Подожди и увидишь. Он ответит на него".


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Но полковник Барака не ответил на сообщение ни в ту ночь, ни на следующее утро.


Это произошло не потому, что он не получил сообщение. На самом деле, Джесси Дженкинс лично вложила его в руку Бараки, когда она и две другие девушки сидели с ним за маленьким обеденным столом в роскошной комнате во дворце, комнате, стены которой были отделаны льном, а вокруг основания были разложены подушки, циновки и валики всех размеров, форм и цветов.


Джесси не читала послание, но пожалела об этом, когда увидела реакцию, которую оно вызвало у Бараки, когда он осторожно снял красный галстук и прочитал его.


Кровь, казалось, отхлынула от его лица. Он поспешно промокнул лицо салфеткой, встал, извинился из-за стола и вышел из комнаты через боковую дверь.


Барака прошел через другую дверь, которая вела в частный коридор дворца. Он прошел по коридору, наконец остановившись перед тяжелой дверью из орехового дерева. Он тихо постучал.


"Войдите", - раздался тонкий писклявый голос.


Барака вошел в комнату. Нуич сидел за столом, читая самую верхнюю из стопки газет и журналов новостей.


Он повернулся, чтобы посмотреть на Бараку.


"Что требует вторжения?" спросил он.


"Это", - сказал Барака, протягивая свернутый пергамент. "Это только что принесли".


Нуич взял его и быстро прочитал. Небольшая тонкая улыбка мелькнула на его лице.


Он свернул его обратно и передал Бараке.


"Что мне с этим делать?"


"Ничего", - сказал Нуич. "Абсолютно ничего".


"Что это, этот Мастер синанджу?" Спросил Барака.


"Он человек-легенда, пришел вернуть трон Лобинии королю Адрасу".


"Убийца?"


Нуич снова улыбнулся. "Не так, как ты знаешь убийц. Ты привык иметь дело с людьми с оружием. С бомбами. С ножами. Но этот Мастер Синанджу не похож ни на одного человека, которого вы когда-либо видели. Он сам по себе - оружие, бомбы и ножи. Ваши убийцы подобны бризу. Мастер - это тайфун ".


"Но тогда не должен ли я выступить против него? Посадить его под арест?"


"Сколько у вас еще коммандос, которыми можно пользоваться?" - Спросил Нуич. "Ибо, говорю тебе, ты мог бы выпустить на волю все армии этой забытой богом земли, и когда бы они закончили, они все равно не прикоснулись бы к одеянию Мастера". Он успокаивающе покачал головой. "Есть только одно, что может спасти вас от этого тайфуна. Это другой тайфун. Я - это он".


Сбитый с толку Барака начал говорить. Его прервал Нуич.


"Ничего не делай. Мастер попытается снова установить с тобой контакт. Скоро я буду готов выступить против него. Предоставь это мне".


Барака прислушался. У него не было выбора. Он кивнул, двинулся к двери, но, взявшись за ручку, обернулся. "Этот Мастер синанджу? Как ты думаешь, я когда-нибудь увижу его?"


"Вы видели его", - сказал Нуич.


"У меня есть? Кто?"


"Старик во время похоронной церемонии. Это был он", - сказал Нуич.


Барака почти позволил себе рассмеяться, затем проглотил это. В голосе Нуича не было юмора. Он не шутил. И если Nuihc считал этого девяностофунтового престарелого призрака опасным, что ж, тогда Барака не стал бы спорить с этим суждением.


Он кивнул и вернулся к своему обеденному столу, но удовольствие исчезло от перспектив вечернего соблазнения. Его мысли продолжали возвращаться к двум мужчинам, которых он видел во время похоронной церемонии. Пожилой азиат и молодой американец. Они были чем-то особенным. Это он знал.


"Кто передал тебе письмо?" спросил он Джесси, когда начал желать спокойной ночи удивленным девушкам, которые полностью ожидали, что им придется отбиваться от орды обезумевших от похоти арабов.


"Мужчина, которого я встретил в самолете".


"У него было имя, у этого человека?"


"Да. Его звали..." Она на мгновение заколебалась, зная яростный антисемитизм лобинианцев. "Его звали Римо... Голдберг", - наконец выпалила она.


Барака проигнорировала фамилию, которая показалась ей очень странной. "Итак, его зовут Римо. Римо", - повторил он.


Имена проносились в его голове той ночью, когда он лежал в своей постели. Римо и Мастер синанджу. И когда он, наконец, погрузился в сон, он снова увидел долину, ведущую к Лунным горам, и вспомнил пророчество о "человеке с Востока, который приходит с Запада".


Он проснулся, сидя прямо в своей постели, пот стекал по его смугло-красивому лицу. Теперь он боялся. И он надеялся, что Нуич был достаточно сильным тайфуном, чтобы противостоять старому.


Странно было верить человеку, о котором ты ничего не знал.


В вере было нечто большее, чем это. И он встал с кровати и опустился на колени рядом с ней, лицом на восток, простерся ниц и начал искренне и пылко молиться Аллаху, чтобы Он защитил своего слугу Муаммара Бараку.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


"Видишь. Он не получил моего послания", - сказал Чиун ровно в полдень следующего дня.


"Может быть, он понял это и решил проигнорировать".


Чиун изумленно посмотрел на него.


"Это абсурд. Это было официальное сообщение от Мастера синанджу. Такие вещи нельзя игнорировать".


"Может быть, он не знает, кто ты. Может быть, он никогда не слышал о синанджу".


"Почему ты упорствуешь в этой глупости? Разве ты не усвоил, когда мы посетили племя лони, что повсюду известно и уважаемо имя Мастера синанджу? Какие еще доказательства тебе нужны?"


"Ты прав, Папочка", - сказал Римо со вздохом. "Весь мир знает о синанджу. Ты не можешь взять в руки газету, не прочитав об этом. Барака просто не получил записку. У Римо не было желания спорить с Чиуном. Его больше интересовали вопросы о Нуиче, о том, где он был и когда сделает ход, чем о том, чтобы ввязаться в одну из старых кровных распрей Чиуна.


"Я знаю, что он не получил послание", - согласился Чиун. "Но сегодня он получит". И пока Римо сидел и наблюдал, Чиун достал чернила, перо и пергамент и старательно набросал новое письмо Бараке. Когда он закончил, он поднял глаза и вежливо сказал: "Я доставлю это".


"Молодец, Чиун".


"Если бы тебе нужно было доставить письмо, я бы доставил его и для тебя".


"Я уверен, что ты бы так и сделал".


"Я бы позаботился о том, чтобы оно попало в руки полковника Бараки".


"Совершенно верно", - сказал Римо.


"Ага, ты говоришь "абсолютно", но ты не веришь Чиуну. Я могу сказать. Продолжай. Напиши письмо полковнику Бараке. Продолжай, напиши письмо для меня, чтобы я его доставил".


"Чиун, я не обязан. Я верю тебе, ради всего Святого".


"Ты говоришь это сейчас, но вопрос навсегда останется в твоей голове. Действительно ли Чиун доставил бы мое письмо? Давай, напиши письмо. Я буду ждать".


И поскольку, казалось, больше ничего не оставалось делать, Римо взял лист бумаги и быстро написал:


"Полковник Барака.


"Я обнаружил недорогой заменитель масла. Если вы заинтересованы в разговоре со мной до того, как я поговорю с западными державами, вы можете связаться со мной в номере 315 отеля Lobynian Arms, при условии, что отель не рухнет до того, как ваше сообщение попадет сюда.


"Римо Голдберг".


"Вот, Чиун", - сказал Римо, аккуратно складывая записку. "Доставь это".


"Я сделаю. Я не отдам это ни в чьи руки, кроме рук Бараки".


"Ты можешь попробовать", - неохотно согласился Римо.


"Аааа, нет. Ты пытаешься. Я пытаюсь. В этом разница между тем, чтобы быть Мастером синанджу и быть..."


"... бледный кусок свиного уха", - устало закончил предложение Римо.


"Правильно", - сказал Чиун.


Несколько минут спустя Чиун вышел из гостиничного номера. Римо спустился с ним по лестнице, потому что комната сводила его с ума, и он решил, что лучше, чем сидеть в комнате, было бы сесть на один из двух стульев в вестибюле, потому что, хотя вестибюль был таким же уродливым, как и комната, он был больше. Другое кресло в вестибюле было заполнено обильной, жирной, потной тушей Клейтона Клогга. Клогг увидел, как Римо опустился на стул рядом с ним, и кивнул, как можно слабее, признавая существование Римо.


Римо наблюдал, как Клогг потеет. Так вот какова была идея Смита о человеке, стоящем за убийствами американских ученых. Конечно, Римо знал то, чего не знал Смит, - что Нуич руководил убийствами. Но использовал ли он Клогга как инструмент? Или Бараку?


"Когда ты собираешься предложить мне замену масла?"


"С чего бы мне интересоваться", - сказал Клогг, отрываясь от "Таймс" недельной давности, его свиные ноздри трепетали, как будто их только что забило дурным запахом.


"Похоже, ты не понимаешь, Клогг. Через шесть месяцев заводы могут быть заняты выпуском моего заменителя, вероятно, до 10 процентов от общей потребности страны в нефти. Через год оно составит 50 процентов. Дайте мне восемнадцать месяцев, и у нас будет технология, позволяющая городам строить собственные заводы по производству масла. Это решит проблему твердых отходов. Города больше не будут покупать бензин для своих автопарков у нефтяных компаний. Они будут делать свои собственные. И Oxonoco будет смотреть в дуло пистолета. Пистолет, заряженный мусором. Вам повезет, если вы сохраните франшизу на жареную курицу ".


Клогг проницательно наблюдал за Римо. Его ноздри раздулись.


"Ты серьезно, не так ли, Mr....er Голдберг?"


"Конечно, я серьезно. Я потратил лучшие годы своей жизни, работая над этим проектом".


"Кажется, я просто никогда не слышал о вас в области исследований нефти", - сказал Клогг.


"Я был на смежных месторождениях", - сказал Римо. "Открытие нефти было просто счастливой случайностью. На самом деле, я торговал мусором последние десять лет".


"Где ты работал?"


Римо знал, что этот вопрос последует. Он спокойно ответил "Всеобщее расточительство", назвав компанию, которой, как он знал, манипулировал КЮРЕ. Он увидел, что Клогг сделал мысленную пометку об этом.


"Если бы у вас была такая вещь, мистер Голдберг, мы вполне могли бы быть заинтересованы в том, чтобы сделать вам предложение".


"Наличными или в процентах от продаж?" - спросил Римо.


"Я не думаю, что вы сочли бы процент от продаж очень прибыльным", - елейно заметил Клогг.


"Почему это?"


"Очевидно, что мы не могли вывести на рынок такую новую разработку, пока она не была полностью протестирована. Могут пройти годы, прежде чем она сможет соответствовать нашим строгим стандартам качества".


"Другими словами, - сказал Римо, - это было бы похоронено и забыто. Как карбюратор, который может утроить расход бензина в автомобиле".


"Этот карбюратор - миф. Такого понятия не существует".


"Сколько денег за заменитель масла?" - спросил Римо.


"Концепция настолько уникальна, что цена в шестизначных числах может оказаться приемлемой. Конечно, это, вероятно, не так уж много, когда вы делитесь ею со своими коллегами-исследователями".


"Ни в коем случае", - сказал Римо. "Здесь нет коллег-исследователей, и все это хранится здесь". Он постучал себя по голове. "Я бы никому другому не доверил свой секрет".


"Это разумно с твоей стороны. В этом мире есть недобросовестные люди".


"Которые есть".


"Всеобщее расточительство, говоришь ты".


"Это верно".


Затем Клогг снова замолчал. Вскоре Римо устал раздувать ноздри и удалился к себе в комнату, чтобы позвонить после обеда.


Он попросил Смита придумать историю прикрытия для некоего Римо Голдберга, в конце концов признав, что это один и тот же человек.


"Жаль, что ты не сказал мне вчера", - фыркнул Смит.


"Почему?"


"Потому что я потратил много времени и денег, пытаясь выследить исследователя нефти по имени Голдберг".


"Я ничего не могу поделать со временем, но ты можешь забрать деньги из следующей партии золота Чиуна в Синанджу".


"Не забудь сказать ему, что это была твоя идея", - сказал Смит, и Римо мог поклясться, что это была его первая попытка пошутить. Когда-либо.


"И еще кое-что", - сказал Римо. "Я ничего не смыслю в международной политике, но было бы неплохо, если бы король Адрас был наготове, ожидая возвращения на свой трон".


"Почему?" - взволнованно спросил Смит. "Что-то случилось с Баракой? Есть ли ... ?"


- Нет, - перебил Римо. - Но он может получить по почте что-нибудь, что не понравится.


Однако такое беспокойство о Чиуне было излишним, Чиун сам сказал об этом Римо в тот же день.


В этом не было ничего сложного, сказал он Римо. Он просто подошел к парадной двери дворца, объяснил, кто он такой, и в мгновение ока был препровожден к полковнику Бараке. Полковник Барака был добр и вежлив и обращался с Чиуном с величайшим уважением.


"Он обещал отречься от престола?"


"Он попросил время, чтобы обдумать перспективу. Конечно, я предоставил ему отсрочку до выходных".


"И у вас не было проблем с тем, чтобы попасть к нему?"


"Совсем никакого. Зачем мне это? И я тоже доставил твое никчемное письмо".


И Чиун придерживался этой истории даже позже, когда по радио, которое в Лобинии передавали для развлечения, появились бешеные репортажи о хаосе и насилии в президентском дворце. По-видимому, группа выходцев с Востока численностью до ста человек напала на дворец средь бела дня, покалечив двадцать семь солдат. Их попытка убить полковника Бараку потерпела неудачу из-за его неустрашимого мужества, проявленного при отражении нападения.


"Слышал это?" Римо спросил Чиуна.


"Да. Жаль, что меня не было там, чтобы увидеть это. Звучит очень захватывающе".


"Это все, что ты можешь сказать?"


"Что там еще есть?"


Римо склонился перед лицом неумолимой логики и оставил эту тему.


Однако это все еще было в голове полковника Бараки. Ни о чем другом он не думал с тех пор, как пожилой азиат расправился с дворцовой охраной и распахнул запертую дверь Бараки, как будто она была сделана из бумаги.


Его рука все еще дрожала, когда он думал о миниатюрном старичке, который предъявил ему письменные требования. Он считал, что ему повезло, что он остался жив. Как только он убедился, что старик ушел, он принес оба письма в комнату Нуича.


"Они вторглись в мой дворец. Что я могу сделать?"


"Ты можешь перестать болтать, как ребенок", - сказал Нуич. "Забудь о записках. Для меня почти пришло время разобраться с этими двумя".


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Третья Всемирная международная молодежная конференция открылась с яркими глазами, пышными хвостами и шумом на следующее утро в 9:00 утра. Триста пятьдесят делегатов со всего мира собрались в здании "Триумф революции", чтобы осудить Соединенные Штаты и Израиль за убийства и дикость, в которых они не были виновны, и восхвалить арабов за убийства и дикость, в которых они были виновны, но которые теперь были названы героизмом и отвагой.


Это было в 9:00 утра.


В 9:30 утра произошло с полдюжины кулачных боев. Восточная молодежь, в основном из Японии, хотела критиковать только израильтян, тем самым, как они думали, зарабатывая очки у арабов-поставщиков нефти. Однако американская делегация ничего этого не потерпела. Они требовали, чтобы не только израильтяне, но и все белые были осуждены за основной, кардинальный, непростительный грех - не быть кем-то другим, кроме белого.


Это привело чернокожих африканских делегатов в состояние ярости, поскольку, неправильно поняв резолюцию в зале, они подумали, что это похвала, и потребовали, чтобы ее тоже включили. В их требовании подразумевалась угроза, что, если их угроза не будет учтена, они съедят белых делегатов по одному за раз.


Итак, это продолжалось с 9:00 до 9:30, и в это время Джесси Дженкинс, которая была избрана председателем досрочно благодаря почти всеобщему отказу от претензий, ушла на обед.


Это разозлило большинство зрителей на галерее, которые были в основном американскими репортерами. Они обнаружили, что получаса на самом деле было недостаточно для того, чтобы обнаружить глубоко скрытую социальную значимость, наполненную смыслом для всего мира, заключенную в том, что, если бы у участников был доступ к гаечным ключам и монтировкам, точнее можно было бы описать как бандитскую драку.


Однако двое зрителей на галерее не были расстроены ранним обедом.


Сидя на своих местах на балконе, откуда открывался вид на большие залы заседаний в Зале Триумфа революции, расположенном рядом с Дворцом, Чиун повернулся к Римо и сказал: "Ты понял хоть слово из того, что произошло здесь сегодня?"


"Конечно", - сказал Римо. "Это просто. Черные ненавидят белых. Белые ненавидят самих себя. Жители Востока ненавидят всех. О белых айнах Японии еще предстоит услышать".


Чиун торжественно кивнул. "Я думал, именно это и произошло. Скажи мне, почему они все проделали такой долгий путь, чтобы признаться, что не нравятся друг другу?" Разве они не могли посылать друг другу письма?"


"Ага", - сказал Римо. "Они могли бы, но у них нет гарантии, что вы доставите их сами, и, следовательно, нет гарантии, что письма дойдут. Так проще".


Чиун снова кивнул, на этот раз не убежденный. "Если ты так говоришь", - сказал он.


- И почему полковник Барака не связался с нами прошлой ночью? - спросил Римо.


"Он обдумывает мое предложение", - сказал Чиун. "Мы услышим от него".


Эти двое покинули свои места, насмотревшись на братство в действии, и спустились вниз, чтобы вернуться в свой гостиничный номер, но на первом этаже они оказались втянуты в кружение небольших групп делегатов, которые вели содержательный диалог друг с другом, крича одновременно во весь голос.


Римо был за то, чтобы протиснуться сквозь него и выйти на солнечный свет, но его удержала рука Чиуна на его плече. Он обернулся и увидел, что Чиуна, похоже, заинтересовал один из разговоров, в котором два азиата сражались с двумя черными и двумя белыми. Чиун скользнул между двумя участниками, чтобы послушать.


"Америка - причина проблемы", - сказал один из выходцев с Востока.


Чиун кивнул в знак согласия, затем повернулся к чернокожему, который сказал: "Белым нельзя доверять".


Чиун подумал, что это самое стоящее чувство.


То же самое сделали и двое белых, которые настаивали на том, что со времен Дариуса на земле не было ничего, что могло бы соперничать со злодейством Америки.


Чиун покачал головой.


"Нет, - сказал он, - Дариус был очень хорош".


Шестеро спорщиков посмотрели на источник нового голоса.


Чиун для убедительности покачал головой вверх-вниз. "Дариус был очень хорош. Мир был бы очень хорош, если бы Дариус все еще правил. Не моя вина, что он был свергнут греком".


"Правильно", - сказал один из чернокожих. "Это Александр сделал в старом Дариусе".


"А как же фараоны?" крикнул один из белых парней, прыщавый олицетворение неуверенности в себе, неполноценности и прыщавости.


"По крайней мере, они знали, как обращаться с евреями", - сказал один из азиатов.


Чиун кивнул. "С ними все было в порядке", - сказал он. "Особенно с Аменхотепом. Он заплатил точно в срок".


Даже в этом разговоре это замечание, казалось, не имело смысла, и шестеро молодых людей остановились, чтобы посмотреть на Чиуна.


"Это правда", - сказал Чиун. "Аменхотеп заплатил точно в срок. Да здравствует его память. И Людовик Четырнадцатый тоже".


"О чем вы говорите?" - спросил один из американцев. "Вы говорите как марионетка коррумпированного короля Адраса. Да здравствует Барака".


"Нет", - сказал Чиун. "Предок Адраса не торопился с оплатой. В противном случае Адрас снова занял бы свой трон. Если бы он это сделал, он ответил бы на его почту. Да здравствует Адрас".


"Фу", - сказал прыщавый американец.


Это гарантировало двум чернокожим мудрость позиции Чиуна, которые присоединились к Чиуну в криках "Да здравствует король Адрас".


Оставшиеся двести пятьдесят других спорящих делегатов подумали, что они чего-то не поняли, когда услышали голоса, повышенные громче их собственных, и остановились, чтобы вслушаться в слова.


Затем, чтобы не остаться в стороне от какого-то очень важного нового движения, которое могло бы принести новый день мира во всем мире, они подхватили скандирование. "Да здравствует король Адрас".


"Да здравствует король Адрас".


"Да здравствует король Адрас".


Они наперебой кричали громче всех, и вскоре здание "Триумф" наполнилось их голосами и эхом.


"Да здравствует король Адрас".


"Да здравствует король Адрас".


Чиун руководил приветствиями, как будто он был дирижером оркестра, размахивая руками перед собой.


Римо с отвращением повернулся и наткнулся на очень рельефное тело Джесси Дженкинс.


"Теперь, когда вы вернули нас к поддержке монархии, что дальше? Феодализм?" - спросила она.


"Тебе повезет, если он на этом остановится", - сказал Римо. "Как прошел ваш ужин с Баракой?"


"Ну, для мужчины с такой репутацией, как любитель женщин, он проиграл".


"О?"


Джесси рассмеялась, и от этого движения ее груди под светло-фиолетовым топом, который она надела, заколыхались.


"Должно быть, это была та записка, которую я ему дала. Та, что от тебя".


"О, вы действительно доставили это?"


"Конечно. Я говорил тебе, что сделаю. В любом случае, я отдал это ему. Он прочитал это и выбежал из комнаты, как будто у него загорелся хвост. Затем он вернулся через десять минут и выпроводил нас. Перед мороженым ".


"Это интересно", - сказал Римо, которому это показалось интересным. Если Барака взял письмо, чтобы кому-то показать, то этим кем-то, вероятно, был Нуич. Это означало бы, что он остановился прямо во дворце Бараки. Почему? Он, вероятно, ждал подходящего момента, чтобы выступить против Чиуна и Римо.


"Кто-нибудь уже предлагал купить твой oil secret?" Спросила Джесси немного чересчур непринужденно.


"Я немного откусил. И, говоря о закусках, что ты делаешь сегодня на ужин?"


"После окончания дневных беспорядков нас маршем отводят обратно в наши казармы. Там нас кормят как гостей лобинского государства. Затем мы идем спать. Никакие отклонения не будут разрешены ", - сказала она, передразнивая глубокий нацистский акцент.


"Как насчет того, чтобы пропустить это и поужинать со мной?"


"С удовольствием. Но я не могу выбраться". На его удивленный взгляд она добавила: "Правда. Нам не разрешено покидать лагерь".


"Возможно, Чиун прав, настаивая на монархии. В народной демократии, похоже, есть все, кроме демократии для людей", - сказал он.


"Нет выгоды без боли", - предположила Джесси.


"Если бы ты мог выйти, ты бы поужинал со мной?"


"Конечно".


"Будь у главных ворот своего дома ровно в 8:30 вечера".


"У них есть охранники, которые выглядят так, будто ничего так не ценят, как шанс пристрелить тебя".


"Не говори им, что меня зовут Голдберг", - сказал Римо и отвернулся, чтобы поискать Чиуна.


Чиун уже приближался к нему. Стены и потолок здания все еще оглашались приветственными криками в честь Бонни Кинг Адрас.


"Я думаю, на сегодня мы сделали достаточно", - сказал Чиун.


Римо мог только согласиться.


В то же время в Лобинии было заключено соглашение другого рода, на этот раз между полковником Баракой и Клейтоном Клоггом.


По приглашению Клогга двое мужчин проехали сорок миль в пустыню к гигантскому нефтяному месторождению, главному хранилищу, куда ежедневно перекачивалось более двух миллионов баррелей нефти из восьмисот скважин Лобинии для хранения, а затем для отправки танкерами по всему миру.


Черный лимузин Клогга остановился возле склада, и он велел своему шоферу отправиться на прогулку, несмотря на пробирающую до костей температуру в сто тридцать градусов по пустыне.


"Прежде чем вы спросите, - сказал Барака, - я не буду предпринимать шагов по прекращению эмбарго на поставки нефти в вашу страну".


"Прекрасно", - сказал Клогг. "Я не хочу, чтобы ты это делал". Выражение удивления на лице Бараки быстро исчезло.


"Тогда чего ты хочешь?" спросил он, не почтительно, но и не грубо.


"Хочу задать вам вопрос. Что вы собираетесь делать со своей нефтью".


"Покупатели найдутся", - сказал Барака, испытывая отвращение к этому американцу со свиным носом, который мгновенно указал пальцем на слабое место в тактике "арабской салями".


"Да", - сказал Клогг. "На некоторое время. Русские, конечно, купятся, чтобы попытаться навредить Западу. Но в конечном итоге они накопят запасы и перестанут покупать излишки, потому что их экономика не выдержит истощения ".


"Есть Европа", - сказал Барака.


"Да. И Европа будет покупать вашу нефть до тех пор, пока американская экономика не начнет падать, а затем и их экономика не начнет падать. Нефть необходима для транспортных средств и производства, и Европа должна последовать за Америкой ".


Как это похоже на Клогга, подумал Барака, забыть о других видах использования нефти. Для людей. Отопление домов. Выработка электроэнергии. На уме у него были только транспортные средства и производство. Он был таким американским промышленником, что был бы карикатурой, если бы не был слишком уродлив, чтобы быть карикатурой. Барака окинул взглядом акр за акром резервуаров для хранения нефти, вышек, сложного оборудования, почти всем этим управляли компьютеры, созданные американскими нефтяными компаниями, но он ничего не сказал.


"Таким образом, у вас будет избыток нефти, - сказал Клогг, - и ваша нация не сможет жить на нефтяных запасах".


"Пожалуйста, обойдись без урока экономики. Я так понимаю, у тебя есть предложение".


"Да, у меня есть. Продолжайте американское эмбарго. Однако предоставьте Oxonoco право бурить на одном или нескольких ваших прибрежных островах с четким соглашением о том, что любая нефть, которую мы найдем, будет нашей для использования ".


"На прибрежных островах нефти нет".


Клогг улыбнулся, узко скривив рот, что сделало его, не дай Бог, еще уродливее, чем Бог планировал.


"Как говорят в моей стране, ну и что? Строительство подземного трубопровода от этого центра до прибрежного острова было бы вопросом всего нескольких месяцев. Мы могли бы слить вашу избыточную нефть и продавать ее как свою собственную. Лобиния получила бы большой частный доход - вы могли бы распоряжаться им по своему усмотрению ".


"И ваша компания контролировала бы экономику Америки", - сказал Барака.


"Конечно".


Барака уставился на свои нефтяные скважины. Месяц назад он бы застрелил Клогга прежде, чем тот успел закончить первое предложение. Наглость предложения Бараке взятки. Но это было месяц назад, когда он все еще верил, что этой землей можно управлять, и он сам мог бы дожить до старости в чести и славе. Но теперь было пророчество против его жизни. Итак, Нуич пообещал защитить его от американских убийц. Но кто защитит его от Нуич? Барака обнаружил, что у него нет ни терпения, ни желания, чтобы им командовали, как ребенком , пока он правит. На днях он подумал о том, какой могла бы быть жизнь в Швейцарии. Сейчас он выглянул наружу и увидел рабочего из Лобинии, пытающегося гаечным ключом открыть пробку с резьбой. Ему потребовалось шесть попыток, прежде чем он нашел правильный гаечный ключ. В Швейцарии люди делали наручные часы. В Лобинии люди создавали беспорядок и неразбериху.


"Можно ли сохранить это в секрете?" Спросил Барака.


"Конечно. Частью нашего соглашения было бы то, что только персонал из Лобини мог бы обслуживать новые нефтяные установки для Oxonoco. И ..."


"Тебе не нужно заканчивать. Я прекрасно знаю, что наши лобинские умельцы могут пятьдесят лет работать на фальшивой нефтебазе, ни разу не заподозрив, что в нефти, вытекающей из крана, есть что-то странное".


Клогг пожал плечами. Он был рад, что Барака сказал это, а не он. Иногда эти пастухи верблюдов были чувствительны к недостаткам своего народа.


Это может сработать, решил Барака. И Клогг, конечно, был прав. Без какого-либо подобного плана по сливу излишков нефти из Лобинии экономика страны, уже находящаяся на грани катастрофы, соскользнула бы за край.


Ему пришлось бы быть осторожным, чтобы скрыть план от Nuihc. Но это сработало бы. Это сработало бы.


"Однако есть проблема", - сказал Клогг, вторгаясь в мысли Бараки. Барака повернулся к нефтянику.


"Есть один американец", - сказал Клогг. "Он открыл заменитель нефти. Его зовут Римо Голдберг".


"Он связался со мной", - сказал Барака. "Он мошенник".


Клогг покачал головой. "Нет, это не так. Я поручил нашим людям проверить его. Он один из самых блестящих научных умов в нашей стране. Если позволить ему продолжить, он может навредить не только вашей стране, но и моей компании ".


"Мне не разрешено выступать против него", - сказал Барака.


"Запрещено?"


Барака осознал свою ошибку и быстро отступил. "Я не могу рисковать конфронтацией с правительством Соединенных Штатов, просто убрав одного из их граждан".


"И все же, - настаивал Клогг, - несчастный случай..."


"В последнее время произошел ряд несчастных случаев с участием американских исследователей нефти", - сказал Барака.


"Я подумал, что вы, возможно, что-то знаете об этом", - сказал Клогг.


"И я подумал, что ты, возможно, что-то знаешь об этом". Двое мужчин посмотрели друг на друга, понимая, как это иногда бывает с мужчинами, что каждый говорит правду. Барака задумался, однако, кто был прав, а "кто ошибался в этом Римо Голдберге. Ученый-нефтяник или наемный убийца? Возможно, и то, и другое. Никто никогда не знал, до каких пределов вероломства дойдут Соединенные Штаты.


Клогг посмотрел вперед и размышлял вслух: "Несчастные случаи случаются со многими людьми".


"Ну, конечно, я не могу нести ответственность за несчастные случаи", - сказал Барака, давая Клоггу то, что он хотел: лицензию на устранение Римо Голдберга.


Двое мужчин поговорили еще немного, сравнивая записи о Римо Голдберге. Оба поняли, что единственным человеком, который имел с ним какой-либо контакт в Лобинии, была Джесси Дженкинс, полногрудая чернокожая американская революционерка. Было решено, что Барака позволит одному из людей Клогга быть допущенным в лагерь Третьего мира, где он мог бы присматривать за Джесси. Барака также дал свое согласие с планом, но сказал, что с его объявлением придется подождать несколько недель, пока не завершатся "некоторые мелкие дела".


Клогг кивнул, затем наклонился вперед и нажал на клаксон автомобиля. Словно из ниоткуда, снова появился шофер и, вернувшись на свое место, повел машину в сторону Даполи.


Барака заметил, что шофером был молодой лобиниец, едва вышедший из подросткового возраста, с гладкой светлой кожей, длинными черными вьющимися волосами и дерзкими женскими губами. Он посмотрел на шофера с легким отвращением, затем спросил Клогга, наслаждался ли тот городскими удовольствиями.


Клогг улыбнулся, но не ответил. Он тоже смотрел на шофера.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Джесси Дженкинс была одета в белое платье, ожидая позади двух охранников, которые стояли по стойке смирно у единственного входа в огороженный комплекс, где располагались построенные на скорую руку бараки, используемые делегатами Третьей Всемирной международной молодежной конференции.


Территория была окружена восьмифутовым ограждением от ураганов, увенчанным еще двумя футами колючей проволоки, натянутой под углом, чтобы никто внутри не мог выбраться наружу.


Римо увидел Джесси издалека, когда подходил к воротам. Он также увидел молодого американца с рыжими волосами, который прислонился к ближайшему зданию казармы, небрежно курил и очень непринужденно наблюдал за Джесси.


Римо остановился прямо перед двумя вооруженными охранниками и окликнул молодую чернокожую женщину, проходившую мимо них.


"Привет. Ты можешь выйти и поиграть?"


"Мои хранители мне не позволят". Она кивнула в сторону охранников.


"Это правда, джентльмены?" Спросил их Римо.


"Никому не разрешается покидать территорию без письменного пропуска".


"И кто выдает эти пропуска?" - спросил Римо.


"Никто", - сказал охранник. Другой подавил улыбку.


"Спасибо за вашу любезность", - сказал Римо. "Спускайтесь сюда", - позвал он Джесси, кивнув головой вдоль забора.


Она шла на своей стороне, он на своей, пока они не оказались в полной сотне футов от охранников. Оглянувшись через плечо, Римо заметил, что рыжеволосый американец двинулся вместе с ними, все еще прячась в тени комплекса.


Забор с обращенной внутрь колючей проволокой предназначался для того, чтобы держать заключенных внутри, но не для того, чтобы не пускать посетителей.


Римо подождал, пока они с Джесси не вошли в зону, находящуюся по периметру досягаемости прожектора, затем обеими руками ухватился за перекладину на верхней части ограждения от ураганов, взбежал на два шага вверх по забору и оттолкнулся обеими ногами. Толчок выпрямил его тело; восходящий импульс развернул его, как будто он был грузом на конце веревки. Его тело перевернулось прямо в воздухе, затем упало, все еще окоченевшее, на сторону забора Джесси. Как раз перед тем, как его раскачивающееся тело ударилось бы о колючую проволоку, он ослабил хватку, подтянул верхнюю часть тела, перемахнул через колючую проволоку и бесшумно приземлился на ноги рядом с изумленной Джесси.


"Как ты это сделал?" - спросила она, когда наконец заговорила.


"Чистая жизнь".


"Ну, теперь, когда ты внутри, что нам делать?"


"Выйти, конечно".


Он повел Джесси обратно к главным воротам.


"Как прошла конференция?" спросил он.


"Не спрашивай", - сказала она.


"Если я обещаю не спрашивать, обещаешь ли ты не говорить о расизме, отсутствии возможностей, гетто, геноциде и угнетении?"


"Что вы, мистер Голдберг, вы совсем не похожи на либерала".


"Мне всегда кажется, что либералы любят людей большими массами, и это цена, которую они платят за то, чтобы ненавидеть людей по отдельности. Наверное, я не либерал".


"Ты не ненавидишь людей по отдельности?" - спросила Джесси.


"Конечно, хочу", - сказал Римо. "Но я не собираюсь платить такую цену, чтобы любить всех подряд. Я оставляю за собой право решать, что ублюдок - это ублюдок, просто потому, что он ублюдок ".


"Хорошо", - сказала Джесси. "Это имеет смысл. Никаких разговоров о гетто. Договорились".


К этому времени они были в десяти футах от двух охранников.


Рукой Римо сделал знак Джесси подождать, пока он подойдет к охранникам.


"Привет, ребята. Помните меня?" сказал он.


Оба охранника обернулись и посмотрели на него, сначала с удивлением, затем с раздражением.


"Что ты здесь делаешь?" сказали они.


"Я пошел получить два пропуска, чтобы покинуть это место".


"Да", - подозрительно сказал охранник покрупнее.


"Они у меня прямо здесь".


"Да?" - снова спросил охранник.


Римо сунул руку в карман брюк и медленно вытащил ее, сжав в кулак. Он держал ее между двумя охранниками.


"Прямо здесь", - сказал он.


Они наклонились вперед, чтобы посмотреть.


"Ну?" сказал один из них.


Теперь двое охранников наклонились друг к другу вплотную, почти голова к голове, когда Римо частично разжал руку, разматывая мизинец и указательный палец. Он двинул этими пальцами вверх.


Каждая пуля попала в лоб одного из охранников, прямо в то чувствительное место, где вены сливаются, образуя Y-образный вырез под кожей.


Твердые, как железо, пальцы, похожие на затупленные шипы, вонзились в вены, закрывая их на мгновение и приводя к полной, хотя и недолгой потере сознания. Двое солдат упали на землю, в том, что в темноте казалось кучей грязной одежды оливково-серого цвета.


"Давай, Джесси", - сказал Римо.


Он помог девушке перелезть через бесчувственные тела двух охранников. Она посмотрела на них сверху вниз, по-видимому, не в силах отвести взгляд.


"О, не волнуйся", - сказал Римо. "С ними все будет в порядке. Просто выйдут ненадолго".


"Ты всегда такой агрессивный?" спросила она.


"Я же сказал тебе, я оставляю за собой право решить, что ублюдок есть ублюдок, и поступить с ним по-ублюдочьи. Эти двое прошли квалификацию".


"У меня такое чувство, что у нас будет интересная ночь".


Когда они уходили с территории комплекса, Римо оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что их рыжеволосый спутник следует за ними. Так и было.


"Да, интересная ночь", - согласился Римо.


Он не знал, что это станет еще интереснее, если мужчина последует за рыжеволосой. Это был худощавый мужчина восточного типа в черном деловом костюме. Он редко улыбался. Его звали Нуич, и он поклялся убить не только Римо, но и Чиуна.


Это был первый случай, когда Джесси пришлось попробовать ночную жизнь Лобинии, которой на самом деле не существовало.


"Тебе нельзя выпить", - сказал Римо. "Барака не разрешает алкоголь".


"Ну, тогда джаз. Здесь должно быть джазовое заведение".


"Извини", - сказал Римо. "Барака" тоже закрыла ночные клубы".


"Мы можем потанцевать?"


"Мужчинам и женщинам не разрешается танцевать вместе".


"Барака?" - спросила она.


Он кивнул. "Барака".


"Я должна была отравить его фаршированную капусту, когда у меня был шанс", - сказала она.


"Оправдания, отговорки".


Римо и Джесси шли по Революционной авеню и, наконец, нашли одно открытое место, которое выглядело так, как будто когда-то оно могло называться ночным клубом. Теперь на нем была надпись "частный клуб "только для европейцев". Римо стал членом клуба, сунув швейцару двадцать долларов. Внутри заведение все еще хранило воспоминания о временах ночного клуба. Справа был бар. Большая комната в задней части была заставлена столами, ведущими к эстраде для оркестра, где танцовщица живота потела под музыку трех лобинианцев, играющих на безымянных струнных инструментах и неописуемом рожке.


"Это не совсем Страна птиц", - сказала Джесси.


"На сегодня достаточно", - начал Римо. Джесси предложила ему закончить цитату, но Римо отказался, поскольку не мог вспомнить остальное.


Римо настоял на том, чтобы официантка, которая подошла поприветствовать их, усадила их в одной из больших кабинок, которые граничили с главным залом. Кабинки были больше похожи на маленькие комнаты, достаточно большие, чтобы вместить восемь человек на мягких скамейках вокруг U-образной стены. Они были отгорожены от остальной части комнаты расшитыми бисером веревками, которые можно было оттянуть, если кто-то хотел посмотреть шоу на полу. Веревки нечасто отдергивали, поскольку кабинки были излюбленным местом встреч европейских мужчин и их молодых любовников-лобинийцев.


Римо настоял на кабинке. Официантка настаивала, что не понимает ни английского, ни его просьбы. Римо настоял на том, чтобы дать ей десять долларов, после чего официантка настояла на том, чтобы такой прекрасный джентльмен и его дама сели в одной из прекрасных кабинок, расположенных по периметру зала.


Когда они двигались к задней части бара, Римо оглянулся и заметил рыжеволосого американца, направлявшегося к барной стойке.


Джесси была расстроена отсутствием алкоголя, но в конце концов разделила заказанный Римо морковный сок.


"Ты заказываешь это так, словно привык к этому", - сказала она. "Трезвенник?"


"Только когда я на дежурстве".


"И что это за дежурство?" - спросила Джесси, после того как официантка ушла, а Римо отстегнул зажимы по бокам расшитых бисером веревок, позволив им упасть и закрыв их кабинку от обзора зала.


"Тот же долг, что и у тебя", - сказал Римо. "Ты знаешь. Дядя Сэм. Весь концерт".


Римо был рад, что она решила не скромничать. "Тогда, я думаю, мы должны защищать друг друга, особенно учитывая, что за нами следят", - сказала она.


"Ты видел его?" Она поднялась на девятнадцать ступеней в глазах Римо.


"Конечно. Он пожирает меня глазами с тех пор, как я начал ждать тебя у ворот".


"Он сейчас в баре".


"Я знаю", - сказала Джесси. Она замолчала, когда официантка отодвинула в сторону бусы и поставила перед ними стаканы. Когда официантка ушла и бусины перестали позвякивать друг о друга, Джесси перегнулась через угол стола и спросила: "Зачем ты здесь?"


"Клогг", - сказал Римо. "Мне интересно, что он задумал".


"Это просто", - сказала она. "У него есть какой-то план контрабанды нефти Бараки в Соединенные Штаты. Вашингтон сообщил мне об этом перед моим отъездом".


"Почему они мне не сказали?" - пожаловался Римо.


"Полегче", - сказала Джесси, медленно потягивая свой напиток и наблюдая за Римо поверх стакана проницательными глазами. "Твое настоящее задание не имеет никакого отношения к Клоггу, поэтому они не потрудились сказать тебе, точно так же, как ты еще не потрудился сказать мне, в чем заключается твое настоящее задание".


"Ладно, - сказал он наконец, - ты меня поймал. Я здесь, чтобы выяснить, как вернуть короля Адраса на трон". Римо не нравилась ситуация, в которой он оказался; девушка была умна, и он не привык к такого рода уступкам и лжи.


"Что-нибудь еще?" спросила она.


"Да. Одна вещь. Когда мы собираемся заняться любовью?"


"Я думала, ты никогда не спросишь", - сказала она. Джесси пересела рядом с Римо на мягкую скамейку. Ее руки обвились вокруг его головы, а губы встретились с его губами.


Римо ответил ей, молча проклиная Чиуна за тренировки, которые лишили секс всего удовольствия и заменили его дисциплиной и техникой.


Джесси издала легкий стон, а затем Римо просунул руку под ее тонкий топ, проделывая с ее верхней частью под подмышкой то, чего она раньше не чувствовала.


Она снова застонала. Римо почувствовал, как ее руки убрали с его шеи, и она начала задирать свою белую юбку.


Затем, в сплетении тел и извивов, Римо и Джесси занялись любовью на скамейке запасных. Ее стоны и увещевания были похоронены заживо под звуки тяжелой танцовщицы живота, топающей по тонкому деревянному полу под музыку деревянного свистка и струнного оркестра.


Когда они закончили, Джесси просто отодвинулась от Римо и некоторое время сидела неподвижно, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, она не замечала, что ее короткая юбка все еще задрана вокруг бедер, и на самом деле она даже не пошевелилась, когда официантка ворвалась через расшитую бисером перегородку, чтобы спросить, не хотят ли они еще.


Римо утвердительно кивнул. Когда официантка ушла, Джесси пришла в себя, одернула юбку и поправила свитер.


"Привет, святая скумбрия, Энди", - сказала она.


"Я так понимаю, это комплимент", - сказал Римо.


"Нет, чувак", - сказала Джесси, ее идеальные белые зубы блестели на фоне эбенового величия ее счастливого лица. "Это не комплимент. Это называется почтением".


"Если будешь хорошо себя вести, я приглашу тебя вернуться", - сказал Римо.


"Я буду хорошим. Я буду хорошим".


Официантка прервала их с напитками, и Римо спросил: "В баре был рыжеволосый мужчина. Он все еще там?"


"Да, сэр", - сказала она.


Римо сунул ей в руку банкноту. "Не упоминай, что я спрашивал". Официантка согласилась, бросив оценивающий взгляд в сторону Джесси, указывая, что, возможно, оплата за обслуживание предпочтительнее наличных.


Римо слегка сжал ее руку, коснувшись места между большим и указательным пальцами, наблюдая, как просветлело ее лицо.


"Эй, я из тех, кто ревнует", - сказала Джесси после того, как девушка ушла. "Теперь полегче".


"Просто готовлю запасы", - сказал Римо. "На случай, если ты станешь нахальным".


"Я думала, мы не будем говорить об этнической принадлежности", - сказала Джесси, и они обе засмеялись и потягивали свои напитки, пока Джесси не извинилась и не ушла в дамскую комнату.


Римо откинулся на спинку скамейки, уперся пальцами ног в скамейку на дальней стороне стола и сосредоточился на наблюдении за новой исполнительницей танца живота через маленькие щелочки между нитями бус.


Она была лучше первой. Это, как определил Римо, потому, что она, казалось, меньше потела и время от времени улыбалась. Первая танцевала так, как будто ее главным интересом было не наступить тяжелой ногой на одну из тонких половиц. Эта танцевала так, как будто у нее на уме было что-то большее, чем простое выживание.


Она закончила один танец под разрозненные аплодисменты полупустого зала и начала другой.


А затем еще одно.


И тогда Римо задумался, где Джесси. Он подождал еще несколько минут, затем выглянул в комнату сквозь расшитую бисером занавеску. Ее нигде не было видно.


Официантка стояла в глубине большого зала, внимательно следя за маленькими столиками, и Римо жестом подозвал ее.


Она с улыбкой вышла вперед. "Чек, сэр?"


"Дама, с которой я был? Вы видели, как она уходила?"


"Нет, сэр?"


"Не могли бы вы заглянуть в дамскую комнату и посмотреть, там ли она? Ее зовут мисс Дженкинс".


"Конечно, сэр".


Мгновение спустя девушка вернулась к Римо. "Нет, сэр. Ее там нет. Комната совершенно пуста".


"Оттуда есть еще одна дверь?"


"Да, сэр, здесь есть дверь, которая ведет в глухой переулок".


Римо вытащил из кармана банкноты и сунул их в руку девушки. "Спасибо", - сказал он. Направляясь к дамской комнате, он взглянул на бар. Рыжеволосый мужчина исчез.


Римо прошел в дамскую комнату, мимо единственной кабинки, маленького зеркального столика и стула, к противопожарной двери с выдвижной планкой. Он открыл ее и вышел наружу, оказавшись в узком темном переулке, черном с одного конца, где он упирался в старое здание, ярком с другого конца, где в него попадал свет с Революционного проспекта.


И он увидел то, чего боялся, смятую кучу, которая казалась черной на фоне брызг света с улицы, лежащую у стены переулка. Он побежал вперед. Это была Джесси.


Она посмотрела на него, узнала его и улыбнулась. Кровь из раны на голове медленно стекала по ее лицу.


Он увидел, что рана серьезная.


"Кто это был?"


"Рыжая. От Клогга. Хотел узнать о тебе".


"Все в порядке", - сказал Римо. "Не говори больше".


"Все о'кей", - сказала Джесси. "Я вообще ничего не говорила". И она снова улыбнулась Римо, а затем медленно, почти лениво, ее глаза закрылись, и голова склонилась набок.


Она была мертва.


Римо встал и посмотрел вниз на тело девушки, которое всего несколько минут назад было теплым, ярким и любящим, и он приложил все усилия, чтобы избавиться от любого чувства ярости, которое могло там быть. Когда он был уверен, что не осталось ничего, кроме холодной решимости, он просто отошел от ее тела и вышел на улицу.


В ртутном свете фонарей, освещавших улицу, красная кровь казалась черной, а черное пятно на тротуаре справа от переулка указало Римо правильное направление.


Он догнал рыжеволосого мужчину через два квартала.


Мужчина небрежно, беззаботно шел обратно к отелю, где остановились Клогг и Римо, вероятно, чтобы отчитаться, подумал Римо.


Бесшумно двигаясь по ярко освещенным улицам, Римо поравнялся с мужчиной. Мужчина был одет в темную спортивную рубашку и темные брюки. Римо вытянул правую руку, широко раскинув ее, и ухватился за спину мужчины, чуть выше пряжки ремня, схватившись за два тяжелых вертикальных каната мышц, которые тянулись вверх и вниз вдоль позвоночника.


Мужчина охнул от боли.


"Ты еще ничего не видел", - холодно сказал Римо.


Они проходили мимо ателье по пошиву одежды и химчистки, которое было закрыто на ночь. Все еще удерживая мужчину за спиной, направляя его с болезненным нажимом пяти твердых, как железо, пальцев, Римо использовал левую руку, чтобы выбить дверь.


Он толкнул ее, затем втолкнул мужчину в затемненный магазин впереди себя. Римо остановился, чтобы закрыть за ним дверь.


Мужчина прислонился к стойке лицом к Римо, его глаза ярко блестели в отраженном свете с улицы.


"Что это, приятель?" спросил он с американским акцентом.


"У тебя есть нож? Пистолет?" - спросил Римо. "Если есть, достань их. Мне так будет легче".


"О чем ты говоришь? У меня нет никакого оружия".


"Затем сок, который ты использовал на девушке. Получи это", - сказал Римо. Его голос был холодным и острым, таким же темным, как магазин, таким же бесчувственным, как смерть.


"Хорошо, еврейчик, если ты настаиваешь", - сказал мужчина. Он полез в задний карман и достал полицейскую кожаную дубинку, заряженную свинцом.


"Что Клогг хотел, чтобы ты сделал?"


"Накачай девчонку. Узнай, кто ты такой. У меня не было шанса. Она упала слишком быстро ". Римо видел, как сияют белизной зубы мужчины, когда он улыбался. "Ты упростил задачу. Теперь я могу накачать тебя".


"Сделай это", - сказал Римо. "Сделай это".


"Я буду с тобой помягче", - сказал рыжеволосый мужчина.


Он подошел к Римо, профессионально подняв правой рукой ведущую дубинку на уровне плеча, а левую руку поднял перед лицом, чтобы отразить любые удары.


Но ударов не последовало. Вместо этого Римо стоял там и позволил ему замахнуться своей дубинкой на висок Римо.


Но дубинка промахнулась, а затем рыжеволосый мужчина почувствовал, как ее вырывают у него из пальцев, как будто он был не сильнее ребенка.


И затем его рука оказалась у него за спиной, и его потащили в заднюю часть магазина, и он почувствовал боль в задней части шеи, и темнота магазина уступила место еще большей черноте его разума, и он почувствовал, что проваливается в беспамятство.


Несколько мгновений спустя он проснулся от странного звенящего звука.


Его спина лежала на чем-то мягком, но во рту было странное ощущение. Что это было, подумал он, приходя в сознание со стоном. И во рту было действительно странное ощущение. Он был чем-то наполнен.


Он почувствовал, что задыхается. Рот был набит его зубами. Он посмотрел.


Над ним стоял Римо Голдберг и небрежно, ритмично бил тяжелой свинцовой дубинкой по лицу рыжеволосого мужчины, выбивая ему зубы по одному.


Рыжая плюнула, разбрызгивая в воздухе зубы и кровь.


Блэкджек опустился снова. Еще больше зубов раскололось. Рыжий попытался встать, но палец в солнечное сплетение приковал его к месту, как будто он был пригвожден к доске.


"Остановись", - закричал он.


Римо остановился.


"Чего хотел Клогг?"


"Он хотел, чтобы я допросил девушку. Выяснил, кто ты такой. Она ничего не сказала".


"Почему Клогг хотел это знать?"


"У него нефтяная сделка с Баракой. Ваша формула может ему угрожать. Он хочет знать, кто еще знает об этом".


"Вы имеете какое-либо отношение к тем мертвым ученым-нефтяникам в Соединенных Штатах?"


"Нет, нет", - запротестовал мужчина, и Римо понял, что он говорит правду.


"Все в порядке, приятель".


"Что вы собираетесь со мной сделать?" - спросил мужчина, напуганный до грани паники.


"Убью тебя", - сказал Римо.


"Ты не можешь этого сделать".


"Есть интересная разница в философских школах", - сказал Римо. "Ты говоришь, что я не могу, но я говорю, что могу. Кто прав? Утром, когда найдут твое тело,


мы увидим, что я такой и есть ".


А затем он воткнул дубинку в рот рыжеволосому мужчине, запихивая ее ему в горло, сводя на нет любой шанс, который у мужчины был, чтобы закричать, но остановившись как раз перед тем моментом, когда сок прервал бы дыхание рыжеволосого мужчины.


Теперь рыжий понял, где он был и почему оно было мягким. Он лежал на гладильном столе профессионального типа, который химчистки использовали для распаривания складок на одежде.


Римо улыбнулся ему в темноте, затем опустил на него верхнюю половину стола.


Рыжеволосый почувствовал, как жар начинает обжигать его тело. Римо схватил вешалку для одежды и просунул ее через ручки верхней и нижней частей гладильного стола, скрепляя их вместе.


Он подошел к нижней части стола и увеличил температуру до полной, а затем нажал кнопку, активирующую пароварку.


Рыжеволосый сначала услышал шипение, затем почувствовал, как из обеих половинок доски начал вырываться горячий пар; сквозь тонкую летнюю одежду он почувствовал жгучую боль, когда она коснулась его тела.


"К утру у тебя должны быть хорошие складки", - сказал Римо.


Рыжеволосый мужчина начал говорить, попытался что-то сказать, но не смог с дубинкой во рту.


Его испуганные глаза искали Римо.


"О, ты чего-нибудь хочешь?" спросил Римо. "О, понятно. Еще крахмала на воротничок. Хорошо". Он взял баллончик с крахмалом и побрызгал им на лицо рыжеволосого мужчины.


"И послушай, мы даем скидку в один цент за каждую вешалку, которую ты вернешь. Не забудь сейчас".


Мужчина попытался закричать, но не издал ни звука, а затем раздался только звук мягко закрывающейся двери.


Мужчина, теперь в ужасе, лежал, надеясь потерять сознание и молясь, чтобы он умер быстро. Или был спасен.


Его желание должно было исполниться.


Раздался еще один звук, и дверь открылась. Придавленный, зажатый гладильной доской, он попытался повернуть голову к двери, но ничего не мог разглядеть.


И затем маслянистый восточный голос заговорил с ним.


"Тишина", - сказал голос.


Он услышал звук отстегиваемой проволочной вешалки для одежды, а затем благословенное облегчение, когда приподнялась нагретая поверхность гладильного стола. А затем дубинку вынули у него изо рта.


А затем восточный голос стал задавать ему вопросы о том, что он сделал и почему, и что задумали Клогг и Барака. Он честно ответил на все вопросы, и, наконец, голос сказал: "Этого достаточно".


Рыжеволосый мужчина начал выпрямляться, бормоча разбитым ртом: "Как тебя зовут? Мистер Клогг захочет вознаградить тебя".


"Меня зовут Нуич", - раздался голос. "Но никакой награды не требуется". И затем было давление, которое помешало рыжеволосому мужчине подняться, а затем он почувствовал, как дубинка снова опустилась ему на лицо, на этот раз сильно, а затем все почернело, совсем почернело, и он больше ничего не видел, не слышал, не чувствовал, потому что был мертв.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Клейтон Клогг занимал весь четвертый этаж "Лобиниан Армс", но его нигде не было на этаже. Однако большая часть его свиты, которая была там, была только рада рассказать Римо, куда подевался Клогг, если бы он только остановился.


Он остановился достаточно надолго, чтобы один человек успел ахнуть, что Клогг отправился с двумя машинами, полными "специального персонала" Oxonoco, в точку на лобинийском побережье, обращенную к одному из небольших прибрежных островов. Там был небольшой лагерь Oxonoco, до того, как все поставки газа были национализированы.


Затем Римо остановился у другого человека достаточно надолго, чтобы тот раздобыл карту и показал Римо, где находился лагерь Оксоноко, в двух часах езды от Даполи. Карта была легко читаема. Из Даполи вели три дороги. Одна вела к побережью, к лагерю Оксоноко, другая вела вглубь страны, к главной нефтебазе, а третья углублялась через пустыню к горам Геркулеса. На картах Америки были изображены поля для гольфа; на этой карте были изображены оазисы. Рядом с лагерем Оксоноко было только одно.


Было уже за полночь, когда Римо ушел. У Клогга была сорокапятиминутная фора. Пустыня еще не избавилась от своей дневной жары, и от узкой дороги, казалось, шел пар, когда Римо ехал по ней на "Форде", который еще один человек из свиты Клогга любезно предложил ему одолжить - если он только остановится.


Римо достаточно задавался вопросом, Клогг или Барака были приспешниками Нуич. Он позаботится о Клогге, а Чиун позаботится о Бараке. Убийства ученых прекратятся; с возвращением Адраса на трон поток нефти в Америку возобновится. И тогда останется только Нуич. Но он был в будущем. Клогг был сейчас.


Римо почувствовал легкое дуновение ветерка и понял, что приближается к береговой линии. Он выключил фары и продолжил движение в темноте. Впереди он увидел громоздкие очертания двух лимузинов. Он выключил мотор, выжал сцепление и позволил своей машине остановиться позади лимузинов.


Римо вышел из машины и остановился у каждого из двух черных "кадиллаков", залезая под приборные панели и вытаскивая пригоршни проводов. От машин не было бы никакого толку, если бы Клогг не привел с собой инженеров-электриков, а также нефтяников. И что, черт возьми, такое "специальный персонал" для Oxonoco? он задавался вопросом.


Римо бесшумно двинулся навстречу бризу и услышал тихий плеск средиземного моря о песок. Впереди он увидел силуэты. Он проскользнул в темноту и присоединился к группе. В один момент его там не было, в следующий момент он был и всегда был там.


Клогг говорил, указывая на море.


"Как далеко находится остров?"


"Всего в трехстах ярдах", - раздался голос справа от Римо.


"Мы могли бы проложить этот трубопровод под водой не более чем за неделю", - сказал Клогг. "Но мы должны подождать, пока этот жирный погонщик мулов примет решение. Будь готов двигаться, как только получишь от меня известие ".


"Предположим, он скажет "нет"?" - спросил голос напротив Римо.


"Он не будет. Ты когда-нибудь видел одно из этих животных, которое могло бы устоять перед наличными?" Вокруг раздались смешки. "А если он станет липким, - добавил Клогг, - что ж, у вас, ребята, есть некоторый опыт в этой области. Возможно, Лобинии просто пора назначить нового лорда верховного коменданта, - презрительно сказал он.


Клогг повернулся и посмотрел назад, на дорогу. "Интересно, где Ред. Он уже должен был быть здесь".


Мужчина справа от Римо рассмеялся. "У него пунктик насчет черного твиффа. Возможно, он не торопится".


"Убиваю ее добротой", - сказал другой.


Затем они все рассмеялись и направились обратно к двум лимузинам, Римо таял вместе с ними, сначала казалось, что он в одной маленькой группе, затем в другой. Когда они подошли к машинам, какой-то мужчина крикнул: "Эй, там еще одна машина. Чья это?"


Римо отступил на шаг от группы. "Это мое", - холодно сказал он.


"А ты кто такой?" Голос принадлежал Клоггу.


"Человек со звездой", - сказал Римо. "Вы можете быть уверены, что эта машина принадлежит человеку, который носит звезду".


Толпа мужчин придвинулась ближе к Римо. Один подошел слишком близко. Он охнул и упал, как будто вообще без причины. Рука Римо двигалась так быстро, что никто другой этого не заметил.


"Я могу быть очень дружелюбным", - сказал Римо.


Клогг узнал голос. "Чего вы хотите, мистер Голдберг?"


"Ничего особенного", - сказал Римо. "Только ты".


"Ребята, заводите машины", - сказал Клогг. Он отступил к одному из лимузинов. Человек, которого Римо уложил на землю, не пошевелился, даже когда Римо сунул руку под его легкую куртку и вытащил револьвер.


Римо пересел в свою собственную машину.


"Эй, эти машины не заводятся". Римо услышал голоса. Он завел свой "Форд" и проехал задним ходом тридцать футов, прежде чем остановить его. На востоке неба появилось светло-розоватое пятно.


"Как мы вернемся? Солнце встает".


Крикнул Римо. "Полегче. Ты идешь".


Клогг протестовал. Мужчины протестовали. Один мужчина протестовал так сильно, что подошел к Римо с пистолетом в руке. Он упал на землю раньше, чем пистолет.


Римо все еще держал пистолет в руке. Он включил фары "Форда" и выстрелил в воздух поверх голов мужчин. "Хорошо. Всем бросить оружие".


Он наблюдал и считал, как люди, ослепленные дальним светом, подчинились. Затем, сделав еще один выстрел в воздух, Римо погнал их обратно по дороге в Даполи, Римо ехал позади них на первой передаче, медленно, но достаточно быстро, так что мужчинам пришлось идти быстрым шагом, чтобы их не сбили.


Солнце помедлило, прежде чем решиться взойти, затем со страстью приступило к своим действиям и вскоре стало палить вовсю. От песка исходил жар, черная щебеночная дорога поглощала большую часть тепла и причиняла боль ногам мужчин.


Клогг начал отставать от молодых людей, и дважды Римо наехал на него машиной. Во второй раз Клогг споткнулся, но удержался и почти побежал, чтобы опередить Римо на некоторое расстояние.


"Чего ты хочешь?" крикнул он через плечо.


"Чтобы увидеть тебя мертвым".


"Как долго мы собираемся идти?"


"Пока ты не умрешь от жары".


"Знаешь, мы могли бы тебя одолеть".


"Попробуй", - сказал Римо.


Шедшие впереди люди услышали Клогга. Они знали, что всего несколько часов пребывания под безжалостным лобинийским солнцем могут ослабить человека до смертельного исхода. Сражаться было лучше, чем сдаваться. Они развернулись и разделились на две группы, все восемь из них двигались к машине, теперь обходя ее.


Римо проигнорировал их и посмотрел налево, что-то ища.


"Смотрите, ребята", - крикнул он. "Вода". Он указал налево.


Мужчины обернулись и увидели деревья оазиса, которые были отмечены на карте Римо. Они забыли обо всем остальном и побежали по песку к деревьям.


Римо переключил скорость на вторую и поехал по мягкому песку, объезжая мужчин. Он выключил двигатель и стоял рядом с машиной, ожидая их, когда они подъехали.


Позади него был бассейн с кристально чистой водой, затененный от солнца навесом пальм, окруженный кольцом кустарников.


Мужчины увидели воду. Они тоже увидели Римо, но проигнорировали его и двинулись по песку глубиной почти по колено к оазису.


"Держите его, ребята", - крикнул Римо. "Мы просто не можем допустить, чтобы все заправлялись в разных направлениях".


"Почему нет?" - крикнул один. "Здесь много воды".


"Да", - сказал Римо, держа пистолет перед собой. "Но у нас должно быть равномерное распределение. Мы собираемся взять всю эту воду и отправить ее в Англию".


"Почему?" - ахнул один из мужчин, паника и замешательство боролись за контроль над его лицом.


"Потому что никогда нельзя сказать, когда нехватка воды ударит по Англии".


"Да пошел ты, я за водой", - сказал один мужчина и бросился вперед.


Он двигался мимо Римо, когда его сбила с ног рука, схватившая за горло. Его падающее тело подняло легкие клубы серебристой пыли, а затем он перестал двигаться.


"Ладно, ребята", - крикнул Римо. "Теперь давайте сделаем это правильно, Все встаньте в очередь".


Мужчины угрюмо подчинились.


"Теперь тебе нужно дождаться своей очереди", - сказал Римо. "Выровняй эту линию".


Образовалась очередь, впереди образовался затор и начал двигаться вперед.


"Подожди", - крикнул Римо. "Мы не можем допустить здесь никакого хаоса. Здесь должен быть порядок. Жди своей очереди".


"Моя очередь. Я первый", - запротестовал Клогг.


"О, нет", - сказал Римо. "Вон там пьет птица. А там ждет обезьяна. Ты должен подождать. Оставайся на месте".


Римо запрыгнул на горячий капот "Форда" и стал ждать.


"И не забудь. Лимита в одну ложку больше нет".


Мужчины просто уставились на него.


"Совершенно верно", - сказал Римо. "Одна ложка. У нас должно быть достаточно для наших постоянных клиентов".


Птица на дальней стороне оазиса взлетела на одно из деревьев,


"Теперь я могу идти?" - спросил Клогг.


"Подожди минутку", - сказал Римо. "Сегодня четный день. Ты четный или нечетный?"


"Квиты", - выдохнул Клогг.


"Извините", - сказал Римо. "Я вам не верю. По-моему, вы все похожи на нечетные числа".


Мужчины зарычали и ринулись вперед.


"Вот и все", - сказал Римо. "Закрываюсь на сегодня". Он спрыгнул с машины и встал перед ними с пистолетом. Несмотря на то, что они были в бешенстве, они отказались бросить вызов его оружию.


"Все в машину", - сказал он.


Мужчины посмотрели на него, затем поплелись к открытому кабриолету. Они набились внутрь и наблюдали за Римо, наполовину опасаясь, наполовину надеясь, и в мгновение ока Римо усыпил их всех, оставшись в живых.


Он скользнул на водительское сиденье, завел двигатель и поехал прочь от оазиса, к бескрайним пескам, которые на карте Римо простирались бесконечно, не нарушаемые ни единым деревом.


По ходу движения Римо нашел в бардачке гаечный ключ и, наклонившись, воткнул его между педалью газа и брандмауэром. Он плотно застрял, и мотор заработал. Римо выжал сцепление и позволил машине затормозить, затем переключился на первую передачу, прогоняя передачи мимо гоночного двигателя.


Он медленно отпустил сцепление, и машина двинулась вперед. Он подсчитал, что бензина в машине оставалось на час, даже на первой передаче. Мужчины должны были выехать как минимум через два часа.


Римо подождал, пока машина не выровнялась по ровному песку, затем встал на сиденье и выпрыгнул из машины с откидным верхом. Он наблюдал, как машина продолжает двигаться вперед, набирая скорость, неся свой бессознательный груз. Они придут в себя, когда в машине закончится бензин. И они умрут в пустыне.


Римо смотрел, как отъезжает машина, затем отдал ей честь. Значит, они умрут. Чего они ожидали?


"Вы ожидаете большего от американца", - пробормотал он. "И вы это получаете".


Римо повернул обратно к Даполи и быстрой рысью направился в столицу. Это был хороший день для пробежки; в последнее время он недостаточно упражнялся.


Он увидел одну машину на обратном пути в город, но она была на дальней дороге, ведущей с гор Геркулеса, и он проигнорировал ее. Ему все равно не хотелось ехать.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Группа Римо и Клогга была не единственными людьми в пустыне в предрассветной темноте.


Полковник Барака проснулся в своей постели со смутным чувством страха. Он огляделся и увидел Нуича, стоящего рядом с его кроватью и смотрящего на него сверху вниз. Маленький ночник, горевший в комнате, выделял мягкое желтое лицо Нуича резкими черными углами, и он выглядел злым.


"Вставай, вог", - сказал Нуич.


Не утруждая себя протестами, Барака встал и оделся, затем молча последовал за Нуичом из дворца на задний двор, где они сели в лимузин. Барака сел за руль, и Нуич направил его в пустыню по самой южной дороге, ведущей через мили и мили пустыни к горам Геркулеса, возвышающимся на заднем плане.


Барака несколько раз обращался к Nuihc, но не получал ответа и, наконец, прекратил попытки завязать разговор.


Они были в часе езды от Даполи, когда Нуич наконец заговорил.


"Этого хватит", - сказал он.


Барака посмотрел на него, и Нуич зарычал: "Останови машину, вог".


Барака остановил лимузин посреди дороги, повернул ключ зажигания и стал ждать.


"Я должен был знать лучше, чем ожидать честности от свинопаса", - сказал Нуич.


Барака только посмотрел на него. Нуич смотрел через лобовое стекло на горы Геркулеса вдалеке.


"Я предложил тебе защиту от смерти, предсказанной тебе в легенде, а ты отплатил мне предательством".


"Но..."


"Молчи, вог. Это правильно, что ты знаешь мои мысли. Я предложил тебе эту защиту, потому что хотел; по своим собственным причинам, избавиться от людей, которые пришли бы в эту страну, чтобы убрать тебя. Именно для того, чтобы заманить их в ловушку, я устранил тех ученых-нефтяников в Соединенных Штатах; именно для того, чтобы привести их сюда, я ввел нефтяное эмбарго. Я заставил тебя игнорировать их сообщения и предупреждения, чтобы вывести их из равновесия. Все это было подготовлено моим планом на тот день, когда я нанесу им удар. Для этого плана было необходимо удержать их здесь ".


"Почему?" - спросил Барака, военный, рассматривающий военную проблему. "Вы знаете, кто они? Почему бы просто не устранить их?"


"Потому что, вог, я хочу, чтобы они подумали. Они знают, что я здесь. Я хочу, чтобы они немного задумались. Когда он появится? Когда он нанесет удар? Удовольствие доставляет не атака. Это ослабление напряжения перед атакой ".


"И что?" - спросил Барака.


"Итак, вог, ты и твое вероломство сговорились лишить меня удовольствия".


"Нет, Нуич, нет", - серьезно сказал Барака.


"Не лги мне". Нуич все еще смотрел прямо через лобовое стекло, четко проглатывая слова, стиснув зубы. "Вы согласились на частную сделку с Клоггом, нефтяником, по передаче лобинианской нефти его компании для возможного использования в Соединенных Штатах".


Барака хотел возразить, затем остановился. Не было смысла клеймить правду ложью. Каким-то образом Nuihc знал.


"Но какое это имеет значение? Эмбарго в отношении Америки сохраняется".


"Дурак", - прошипел Нуич, и впервые его глаза сверкнули гневом. "Если я, уединившись во дворце, смогу узнать об этом плане, как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем американское правительство узнает о нем?"


Он повернулся, чтобы посмотреть на Бараку. "Не говори "но", вог. Даже для тебя это должно быть просто. Как только правительство узнает, что нефть снова потечет в их страну, оно будет удовлетворено, даже если поток нефти будет тайным. Они будут осторожны и не сделают ничего, что могло бы нарушить соглашение между вами и вашим другом-извращенцем. Они перезвонят двум мужчинам, которых я ищу. И все мои планы пойдут прахом".


Нуич покосился на Бараку. "Ты видишь, что ты почти сделал?" Он не стал дожидаться ответа. "Выходи из машины, вог", - сказал он.


Барака открыл дверцу машины, но, выбираясь наружу, достал пистолет из маленького потайного кармана рядом с водительским сиденьем. Он не сомневался, что Нуич планировал убить его. Он получит травму, как только выйдет через другую дверь. Он повернулся, чтобы посмотреть через крышу машины на другую дверь.


Дверь открылась. Он подождал, пока появится голова Нуича. И тогда Нуич оказался рядом с ним. Он вышел через открытую водительскую дверь. Его рука мелькнула, невидимая в темноте, и пистолет выпал из руки Бараки, мягко стукнувшись о песок.


"Дурак", - сказал Нуич. "Ты думаешь, я доверяю пастуху?"


"Что ты собираешься делать?" - спросил Барака.


"Убить тебя, конечно".


"Но ты не можешь. Легенда гласит, что мне нужно бояться только убийцы с Востока, который приходит с Запада".


"Дурак", - сказал Нуич, и на этот раз его губы растянулись в тонкогубой улыбке. "Я тоже исполняю это пророчество. В жилах моего убийцы течет кровь Востока. И я пришел к вам с Запада. Помяните меня перед Аллахом".


И было одно медленное, ленивое движение одной руки, и Барака упал замертво, без шанса закричать или застонать, или даже почувствовать боль, его сердце превратилось в кашицу под защитной оболочкой грудины, которая была раздроблена в крошево рукой Нуича.


Nuihc даже не взглянул на тело.


Он вернулся в машину и поехал обратно в Даполи. Теперь он должен выступить против Чиуна и Римо. Его разум был полностью сосредоточен на том, как он это сделает, пока он вел машину, поэтому он лишь мимоходом обратил внимание на человека, которого увидел вдалеке, бегущего по параллельной дороге в сторону города Даполи.


Когда Римо вернулся в свой гостиничный номер, Чиун уже встал и сидел в своей позе для медитации, уставившись в пустую стену.


- Я дома, Чиун, - весело сказал Римо.


Ему ответила тишина.


"Это была ужасная ночь", - сказал он.


Тишина.


"Ты не беспокоился обо мне?"


Чиун продолжал смотреть прямо перед собой.


Римо был раздражен. "Ты не беспокоился, что Nuihc мог достать меня".


Упоминание неприличного имени привело Чиуна в чувство.


Он повернулся к Римо. "Вызов будет брошен только в месте мертвых животных", - сказал он. "Так написано; так и должно быть. Ты можешь провести всю ночь, разгуливая по городу, если хочешь; меня это не касается ".


Тело Бараки было найдено до полудня, и вскоре Даполи сообщил эту новость.


Римо и Чиун все еще были в своих комнатах, занимаясь упражнениями на равновесие, когда по радио, которое Чиун постоянно включал вместо телевизора, передали новости - как будто он надеялся, что из приемника выйдет кинескоп и каким-то образом включится передача "Как вращается планета".


На высокопарном официальном английском, на фоне звучащей траурной музыки, диктор радио сказал: "Уважаемый лидер, полковник Барака, мертв".


Римо висел на каблуках, держась за тонкий карниз над входной дверью, и ловил мячи, брошенные ему Чиуном. Упражнение было трудным, и для обычного спортсмена было бы невыполнимым. Пытаться координировать движения рук, глаз и мозга, вися вниз головой, было бы чересчур. Для Римо это было упражнение, необходимое, чтобы научить его тому, что тело должно быть способно работать в любых условиях, независимо от окружающей среды.


Упражнение проходило следующим образом: Чиун бросал мяч. Римо поймал бы его одной рукой и покатил бы обратно по полу к Чиуну, находящемуся в шести футах от него, в то время как Чиун уже взял бы другой мяч из стопки, который был бы на пути к Римо.


Влево. Вправо. Высоко. Низко. Быстро. Медленно. Римо поймал их все и начал испытывать то гордое чувство, которое возникает после идеального выступления. Он знал, что это было идеально. Настолько хорошее, настолько совершенное, что он был уверен, что это могло бы вызвать "адекватный" отзыв Чиуна. От Чиуна это была высшая награда. Только однажды Чиун оступился и сказал Римо, что что-то "идеально", но тот быстро взял себя в руки и добавил: "... для белого человека".


Рука Чиуна была отведена назад, чтобы бросить еще один твердый розовый мяч, когда голос диктора сообщил о смерти Бараки. Чиун услышал это и яростно бросил мяч в Римо, так сильно, что Римо не смог пошевелиться, прежде чем мяч попал ему прямо в лицо.


"Черт возьми", - взвыл он.


Но Чиун повернулся, ушел и стоял рядом с радио, слушая, его руки сжимались и разжимались.


"Тело прославленного лидера было найдено недалеко от мемориальной дороги Барака посреди пустыни по пути к горам Геркулеса. Генерал-лейтенант Джафар Али Амин, который взял на себя руководство правительством, объявил национальный траур.


"Генерал Али Амин обвинил сионистскую империалистическую свинью, финансируемую Америкой, в убийстве полковника Бараки. "Должно быть, потребовалась дюжина убийц, чтобы усмирить его", - сказал генерал. "Следы борьбы были повсюду. Он храбро сражался против превосходящих сил противника. Честь и память полковника Бараки будут отомщены".


Римо скатился на пол. Он не обратил внимания на радио.


"Черт возьми, Чиун, это больно", - сказал он, потирая правую щеку.


"Молчать", - скомандовал Чиун.


Римо молчал. Он прислушался.


Наконец, диктор сказал, что станция прекратит вещание на три минуты в память о полковнике Бараке и даст людям время взять свои молитвенные коврики и помолиться в сторону Мекки.


"Хорошо, Чиун", - добродушно сказал Римо. "Барака мертв. Избавляет тебя от работы".


"Это был он", - сказал Чиун. "Это был он".


Его голос был холодным, отстраненным, сердитым.


"Ну и что?" Римо пожал плечами.


"Ну и что? Итак, долг Мастера Синанджу должен быть оплачен Мастером Синанджу. Это был мой контракт на возвращение короля Адраса на трон. Он лишил меня права выполнить этот контракт. В глазах моих предков это будет выглядеть так, как если бы я потерпел неудачу. Я опозорен ".


"Да ладно тебе, Папочка, все не так уж и плохо".


"Это еще хуже", - сказал Чиун. "Такое вероломство. Я бы никогда не ожидал этого от того, кто родился в этом Доме".


Голос диктора повторил сообщение. Чиун прослушал его от начала до конца, словно надеясь, что диктор скажет, что все это было ошибкой. Но это была не ошибка. Барака был мертв, и на этот раз Чиун приветствовал трехминутную паузу в память о Бараке ударом правой руки, от которого древний радиоприемник в деревянном корпусе превратился в кучу осколков. Чудесным образом оно продолжало пищать.


Римо наблюдал за лицом Чиуна. Казалось, за несколько минут оно постарело на двадцать лет.


Старик повернулся и медленно прошелся по комнате. Он сел на пол лицом к окну. Его пальцы соприкоснулись перед ним в молитвенной мольбе. Он молчал, уставившись в небо.


Римо знал, что подбодрить его невозможно; что ему нечего сказать.


Зазвонил телефон.


Почти благодарный за перерыв, Римо поднял трубку.


Это был Смит.


"Римо, какого черта ты там делаешь?"


"О чем ты говоришь?" Раздраженно спросил Римо.


"Мы слышали, что Клогг и многие его люди мертвы. И правительственный агент. Чернокожая девушка. А теперь Барака. Ты что, с ума сошел?"


"Я этого не делал", - сказал Римо. "Во всяком случае, не все".


"Ну, хватит, значит, хватит", - сказал Смит. "Забыл о задании и пытаюсь снова наладить подачу нефти. Правительство собирается разобраться с новым президентом политически и посмотреть, что получится. Я хочу, чтобы вы с Чиуном вернулись домой. Немедленно."


Римо посмотрел на Чиуна, который печально сидел, глядя в окно.


"Вы меня слышали?" - спросил Смит. "Я сказал, вы двое, немедленно возвращайтесь домой".


"Я тебя услышал", - сказал Римо. "Набивай.. У нас есть дела".


Он повесил трубку.


Он снова посмотрел на Чиуна, но старик был глубоко опечален тем, что Римо не мог войти, что никто не мог войти, потому что это место принадлежало только Мастеру Синанджу. Чиун был таким, каким его сделали история и традиции.


Точно так же, как Римо был Римо и должен был делать то, что должен был делать Римо. Прямо сейчас это была его работа. Ему было поручено снова включить подачу масла. Он выполнял бы свою работу, и если бы мог, он бы сделал что-нибудь для Чиуна в этом направлении.


Римо знал, что Чиун хотел сейчас побыть один, поэтому он тихо вышел из комнаты и пробежал четыре квартала до президентского дворца. Он выглядел так же. Столько же охранников. Изменения произошли только на флаге Лобиниана, потому что теперь он развевался наполовину, и Римо заметил, что втулки начали ослабевать. Огромная городская площадь начала заполняться людьми, вероятно, ожидающими сообщения от нового правителя, генерал-лейтенанта Али Амина.


Что ж, Римо увидит, что первое сообщение от нового правителя было интересным.


Римо обошел здание с тыльной стороны. Через шесть охранников и четыре сломанные двери он стоял перед новым правителем Лобинии, генерал-лейтенантом Али Амином.


Генерал посмотрел на него, и почти непроизвольно его рука потянулась к правой щеке, где затянулась длинная рана, обещавшая затянуться красивым белым шрамом.


"Хорошо", - сказал Римо. "Ты помнишь меня. Теперь, если ты хочешь продолжать дышать, вот что ты собираешься сделать".


Пока Римо объяснял генералу Али Амину, что он собирается делать, в его гостиничном номере было оставлено сообщение.


Раздался стук в дверь. Чиун в своей комнате услышал стук, а затем что-то еще. Что-то скользило.


Чиун вышел через смежную дверь и увидел на полу у двери Римо белый конверт. Он поднял его, осмотрел с обеих сторон, затем открыл.


В чистом конверте лежал единственный маленький листок бумаги. На нем был написан корявый почерк, который Чиун сразу узнал. Там было написано: "Свинья Римо. Я жду тебя в назначенном месте. N."


Чиун много минут держал бумагу в руках, словно впитывая ее ощущение, словно мог извлечь из ее текстуры послание, отличное от того, что было написано.


Затем он бросил записку на пол и вернулся в свою комнату. Даже Чиун не мог сказать как, но теперь он знал, где находится назначенное место. В легендах Синанджу говорилось, что вызов должен быть брошен в месте мертвых животных, и теперь он знал, где это место.


Для него не имело значения, что вызов предназначался Римо. У Чиуна был только один способ восстановить свою честь мастера синанджу. Это означало бы наказать человека, который лишил Чиуна долга, который принадлежал ему: долга свергнуть полковника Бараку с трона Лобинии.


Это многое оставалось Чиуну. Он медленно облачился в черный костюм-двойку типа костюма для каратэ и натянул на ноги сандалии с ремешками. Затем открыл дверь и спустился вниз.


Несколько минут спустя перепуганный водитель такси вдавил педаль газа в пол своего автомобиля и выехал на центральную дорогу в пустыню, к обширным месторождениям для хранения нефти в Лобинии - месту мертвых животных. Там погибли миллионы животных, чтобы создать для будущих веков нефть, на которой работали их глупые страны. Сегодня Чиун может умереть. Станет ли он когда-нибудь ничем иным, как нефтью? Даже воспоминанием?


Водитель такси, чей счетчик был вырван голыми руками Чиуна, нервно улыбнулся своему пассажиру, который молча сидел на переднем сиденье, уставившись вперед.


"Радио, сэр?" спросил он.


Ответа не последовало. Приняв молчание за согласие и нуждаясь в чем-нибудь, чтобы заглушить звук своего затрудненного дыхания, водитель включил радио.


Зазвучал голос того же диктора: "Генерал Алль Амин только что завершил свое обращение к народу Лобинии с балкона дворца. Он объявил о следующих важных шагах.


"Во-первых, прекращение нефтяного эмбарго Лобинии против Соединенных Штатов.


"Во-вторых, в попытке объединить всю Лобинию в единую мировую силу и покончить с фракционностью, он направил приглашение королю Адрасу присоединиться к нему в формировании нового правительства, признающего как монархию, так и право свободных людей управлять собой.


"Да здравствует генерал Али Амин. Все берут на поруки короля Адраса".


Чиун слушал и улыбался. Римо сделал это для Чиуна. Римо был действительно добросердечным ребенком.


И Чиун был счастлив, что именно он, а не Римо, отправился в пустыню, чтобы принять вызов Нуич.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Чиун остановил такси в двухстах ярдах от гигантской нефтебазы, сказал водителю, что тот получит свою награду на небесах, и вышел на раскаленный лобинийский песок.


Как он и ожидал, склад был безлюден. Не было ни людей, ни признаков активности. Нуич случайно не вмешался в его вызов Римо.


Пожилой кореец медленно двинулся по песку, не обращая внимания на жар, к резервуарам для хранения. В его сердце были и печаль, и гнев из-за того, что сын его брата, рожденный в Доме Синанджу, попытался опозорить его, убив Бараку. Смерть была слишком хороша для Нуич, но смерть была единственным наказанием, которое Чиуну не разрешалось применять. Потому что с незапамятных времен существовало изречение, что правящий Мастер Синанджу не может лишить жизни никого из деревни. Это правило было введено столетия назад, чтобы не дать благодетелю деревни стать ее тираном. Оно все еще связывало Чиуна, и, что еще хуже, Нуич знал это.


И потом, еще был тот факт, что Нуич был моложе Чиуна меньше чем вдвое и имел доступ к секретам Синанджу с рождения, когда его помазали и назначили тем, кто однажды станет Мастером. Насколько велики были навыки Nuihc?


Он все еще стремился стать Мастером синанджу. Сегодня Мастер должен был испытать его.


Чиун остановился перед гигантским резервуаром с нефтью в красно-белую полоску и прислушался. Издалека, за много миль, он слышал, как тихий бриз обдувает береговую линию этой страны. Он услышал легкое шуршание маленьких пустынных животных. Он услышал звук нефти, медленно, тяжело текущей по массивной трубе шириной в четыре фута, которая змеилась через пустыню и заканчивалась здесь, в маленьком бетонном блокгаузе, где ее драгоценный сок по трубам поменьше поступал из здания в ряды резервуаров,


Но больше он ничего не услышал.


За длинным рядом резервуаров виднелись вышки добывающих скважин, но они тоже были закрыты на этот день. Чиун мягко продвигался по песку к гигантским стальным башням.


Он остановился, не доходя до башен, и обернулся. Это было так, как если бы он был в амфитеатре. С трех сторон его окружали нефтяные цистерны, с обратной стороны - нефтяные вышки. Нет лучшего места для выступлений, чем на арене.


Чиун остановился, скрестил руки, облаченные в черную мантию, и заговорил, его голос зазвенел в промозглой тишине лобинского лета.


"Я Хозяин, приди посмотреть в лицо узурпатору моих обязанностей. Где он? Он прячется в песке, как больная и умирающая ящерица? Покажись".


И голос ответил, эхом отразившись от нефтяных цистерн: "Уходи, старик. Я бросаю вызов белому человеку, которому ты выдал секреты. Уходи".


"Ты не обесчестил белого человека", - сказал Чиун. "Ты обесчестил меня и обесчестил память всех Мастеров, ушедших раньше. Покажись".


"Как пожелаешь", - ответил голос Нуича, и затем он появился на крыше нефтяного бака в шестидесяти ярдах по песку от Чиуна. Как и Чиун, он был одет в черный костюм из двух частей, и теперь он простер свои облаченные в мантию руки к выбеленному солнцем белому небу и крикнул: "Ты дурак, старик, потому что теперь ты должен умереть".


Нуич посмотрел вдаль на своего дядю с презрением на лице, затем спрыгнул с верхней части бака. Казалось, он плывет в замедленной съемке. Он мягко приземлился на песок у основания резервуара и снова поднял глаза на Чиуна.


Он медленно направился по песку к престарелому, хрупкому Чиуну.


"Ты слишком стар, старик. Пришло время другому занять твое место", - сказал Нуич.


Чиун ничего не сказал; он не двигался.


Нуич двинулся вперед. "А после того, как ты уйдешь, я разберусь с бледным куском свиного уха, который является твоим учеником".


Чиун по-прежнему молчал.


"Канюки обглодают твои постные кости", - сказал Нуич, продолжая наступать, теперь всего в двадцати ярдах от Чиуна.


Чиун по-прежнему не говорил и не двигался.


А затем их разделяло всего десять ярдов, и Чиун медленно поднял руку над головой.


"Стой!" - крикнул он, и его голос прозвучал как гром на тренировочной арене, и Нуич остановился на полушаге, словно замороженный.


Через ярды Чиун устремил свои стальные карие глаза на племянника.


"Ты должен молиться своим предкам о прощении", - мягко сказал Чиун. "И особенно моему брату, отцу, которого ты опозорил. Сейчас ты отправляешься на встречу с ним в другой мир".


Нуич тонко улыбнулся. "Ты забыл, старик, что ты не можешь убивать никого из деревни? Я защищен".


"Я знал, что ты спрячешься, как женщина, за щитом традиций", - сказал Чиун. "Но я не стану изменять своим обязанностям. Я не убью тебя." Он сделал паузу, а затем его глаза сузились еще больше, пока не превратились в тонкие, обведенные карандашом щелочки на лице, которое теперь выглядело как примитивная маска ненависти и обреченности. Нуич, казалось, почувствовал облегчение, но Чиун сказал: "Нет, я не убью тебя. Но я оставлю тебя здесь разбитым на куски, и пусть солнце завершит задачу, которую мне не разрешено выполнить".


А затем Чиун сделал шаг вперед. И еще один. И еще.


И Nuihc дал задний ход. "Вы не можете этого сделать", - закричал он.


"Свинья", - заорал Чиун. "Как ты смеешь читать наставления Мастеру о его способностях?" А затем он прыгнул по воздуху к Нуичу, который развернулся и побежал, спасаясь бегством между двумя танками в широкой бездорожной пустыне.


Но Чиун был перед ним. Нуич снова обернулся. Он почувствовал жужжание воздуха и слегка наклонил голову. Желтая рука мелькнула над его длинными волосами. Оно с грохотом ударилось о стенку одного из резервуаров, и густая клейкая нефть хлынула через дыру, образовавшуюся в стали от удара Чиуна.


Нуич ахнул и рванулся вправо, снова направляясь к отверстию. Но там ... снова. Чиун стоял перед ним, призрак смерти и разрушения в черном.


В отчаянии Нуич оторвался от своих ног и прыгнул к Чиуну, поджав ноги под себя, готовый нанести удар в лицо или тело старика. Чиун стоял неподвижно, когда Нуич подлетел к нему. Затем правая нога Нуича метнулась вперед, целясь Чиуну в лицо, но Чиун просто поднял правую руку, и Нуичу показалось, что его нога врезалась в гору. Он тяжело упал на песок, но так же быстро, как и был, он поспешил прочь в другом направлении.


Он поскользнулся, пересекая растущую лужу нефти, которая хлынула из пробитого резервуара, превратив песчаную арену в липкую трясину, затем увидел впереди одну из двух нефтяных вышек и отчаянно побежал к ней. Он подпрыгнул вверх, ухватился за перекладину, развернулся всем телом, а затем начал взбираться вверх по тонкой пирамидальной стальной паутине.


Чиун медленно шел по песку к башне.


Римо вернулся в свою комнату, довольный проделанной за день работой, надеясь, что возвращение Адраса на трон помогло Чиуну избавиться от уныния.


"Привет, Чиун", - позвал он, входя в гостиничный номер. Ответа не последовало, и единственным звуком в комнате было радио, когда диктор говорил о влиянии нефтяного эмбарго на то, чтобы Запад понял единство арабских народов.


"Чиун?"


Римо оглядел комнату, затем прошел через дверь в свою комнату. Там он увидел записку на полу. Он поднял ее и прочитал.


"Свинья Римо. Я жду тебя в назначенном месте. N."


Вместо Римо ушел Чиун. Но где было намеченное место. Он отнес записку обратно в другую комнату. Чиуну не следовало уходить. Это был вызов, который должен был принять Римо. Предположим, это была ловушка? Если Нуич каким-либо образом причинил Чиуну вред, то он не проспит больше ни одной ночи на земле, поклялся Римо. Но где было намеченное место?


Крик диктора ворвался в его мысли, и он сердито подошел, чтобы выключить радио.


"... и нехватка ископаемого топлива серьезно повредила экономике Запада ..." - оборвал его Римо. Предполагаемым местом было место мертвых животных. Но где?


А потом оно появилось, подстегнутое радиопередачей. Ископаемое топливо. Конечно. Местом мертвых животных было нефтяное месторождение, Римо бросил записку и сбежал вниз. Мгновение спустя он был в такси.


Водитель посмотрел на лицо Римо, искаженное гневом и страхом за Чиуна, затем перевел взгляд на то место на приборной панели, где несколько часов назад находился его счетчик, пока его не снял пожилой азиат.


"Не говорите мне, сэр. Вы хотите отправиться на наши нефтяные месторождения, верно?"


- Веди, - сказал Римо.


Если бы он мог забраться выше, он бы это сделал, но он не мог, и поэтому сейчас Нуич висел на самом верху нефтяной вышки, со страхом глядя вниз на Чиуна, который стоял в восьмидесяти пяти футах под ним, скрестив руки на груди.


"Самая робкая белка всегда стремится забраться на самую высокую ветку", - сказал Чиун.


"Уходи", - крикнул Нуич. "Мы члены Палаты представителей. У нас нет ссор".


"Я иду", - сказал Чиун. "И все же послушай это. Белый человек, Римо, истинный наследник Синанджу. Считай, тебе повезло, что он не пришел сегодня, чтобы принять твой вызов. Он не стал бы обращаться с тобой так любезно".


Нуич цеплялся за верхушку вышки. Старик уйдет; Нуичу нужно только подождать. Он будет жить, чтобы сражаться в другой раз.


Он наблюдал, как Чиун медленно разводит руки ниже.


Затем Чиун отвел правую руку назад и ударил ею по комплексу клапанов, труб и механизмов у основания буровой вышки.


Нуич услышал прежде, чем увидел. Шипение, а затем глубокий горловой рокот. И затем далеко внизу он увидел, как первый пузырек скользкого черного масла выскользнул из трубы, которую разорвал Чиун, а затем он превратился в пенистый шлейф, и он становился все сильнее и громче, и внезапно он взметнулся в воздух, а затем он оказался на нем, и масло захлебнуло его и покрыло, и его давление становилось все больше и больше, когда фонтан ударил в него, а затем его руки, покрытые маслом, больше не могли держаться, и он почувствовал, как они соскользнули, а затем его унесло с вышки высоко в небо на вершине черная труба из нефти.


Чиун посмотрел снизу вверх и увидел тело Нуича, унесенное высоко в небо извержением нефти. Казалось, что оно несколько мгновений подпрыгивало на поверхности черного потока, прежде чем его подбросило в воздух, далеко в песок, и тонны масла мягко изогнулись и начали стекать на тело Нуича.


Чиун понаблюдал мгновение, затем снова скрестил руки на груди и пошел прочь от вышки, через теперь уже залитую маслом песчаную арену к узкой черной дороге, которая вела обратно в Даполи.


Римо увидел хрупкую фигуру в черном, медленно идущую по дороге, и приказал водителю такси остановиться. Таксист узнал своего предыдущего пассажира и застонал, но быстро затормозил старый автомобиль.


Римо толкнул заднюю дверь.


"Чиун", - тревожно позвал он. "С тобой все в порядке?"


Чиун поднял на него вежливый взгляд. "Я хорошо сплю. Я хорошо питаюсь. Я ежедневно занимаюсь спортом. Почему со мной не должно быть все в порядке?" Он скользнул мимо Римо на заднее сиденье, и Римо сел за ним, захлопнув дверь.


"Возвращаемся в город", - сказал он водителю, затем повернулся, чтобы посмотреть на Чиуна. Глаза старика были закрыты, а на лице застыло выражение умиротворения.


"У вас были какие-нибудь проблемы?" - спросил Римо.


"Почему у меня должны были возникнуть какие-то проблемы?" - спросил Чиун, его глаза все еще были закрыты.


К тому времени, как они добрались до Даполи, он уже храпел.


Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru


Оставить отзыв о книге


Все книги автора


***********************************************


* Название: #017 : ТАНЕЦ ПОСЛЕДНЕЙ ВОЙНЫ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


На глубине двадцати пяти футов они начали бить по телам. Большой ковш, который последовал за рабочими вглубь земли Монтаны, пожирая остатки динамита и кирки, высыпал кости из своих пропитанных землей челюстей.


Там были расколотые черепа, большие и маленькие, а некоторые такие крошечные, что казались вырванными из шей обезьян. Кости конечностей, некоторые треснутые, некоторые целые, некоторые разбитые на острые белые осколки. Вы могли бы ходить под хруст костей тем сухим летним днем 1961 года.


Рабочие спросили, должны ли они остановиться.


"Нет", - сказал правительственный надзиратель из Вашингтона. "Я так не думаю. Впрочем, я проверю. Боже. Все в одной связке, да?"


"Пока что", - сказал бригадир. "В последнем выпуске".


"Боже", - снова сказал начальник и исчез в своем сером трейлере, где все знали, что у него есть телефон без циферблата, о котором он не говорил, и сейф, спрятанный под его койкой, о котором он не говорил, и помощник, который носил автоматический пистолет 45-го калибра и ни с кем не разговаривал.


Мастер повернулся к рабочим, которые стояли вокруг в ожидании решения. "Чего вы уже от меня хотите?" он спросил с акцентом, который был странным для страны прерий. "Вы знаете, что это за контракт. Кто еще роет стофутовые ямы посреди прерий? Не тратьте свое время на ожидание руководителя. Даже не ждите его. Он скажет: "Возвращайся к работе". Гарантировано. Когда он выйдет из трейлера, он скажет: "Пройди еще семьдесят пять футов".


Крановщик спустился из кабины своего крана и поднял то, что выглядело как фрагмент беловатой чаши.


"Кто мог такое сотворить? Кто бы захотел сотворить такое?" - Спросил он, глядя на остатки маленькой головки, которая умещалась на ладони одной руки, и на потрескавшуюся дыру в ее задней части. Затем он начал плакать. Он аккуратно положил его на небольшое возвышение и отказался копать дальше.


"Ты должен", - сказал бригадир. "Это часть контракта окружного прокурора. По такого рода контрактам перерывы не допускаются. Они заберут твою профсоюзную карточку".


"Ты можешь забрать свой контракт и утереть им нос! Этот крейн дальше не пойдет", - завыл он на тяжелом бруклинском диалекте.


Другие машины остановились, кирки остановились, и в прерии воцарилась тишина.


Правительственный надзиратель выбежал из серого трейлера. "Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке", - крикнул он. "Продолжайте. Не беспокойтесь о костях. Им сотни лет".


"Ты это слышишь?" - крикнул бригадир в яму. "Он говорит, что костям сотни и сотни лет".


"Тогда как получилось, что в его черепе кусок свинца и маленькая дырочка в нем? Как получилось, а?" - крикнул в ответ один из рабочих. "А вот женские бусы или что-то в этом роде. Откуда взялась эта пуля?"


"Может быть, она упала на кусок свинца. Откуда мне знать?"


"Это не сотни лет".


"Так что, если это уже вчерашний день, какая тебе разница?" - заорал бригадир.


"Потому что мне не все равно", - сказал рабочий.


"Ты больше никогда не будешь работать ни над одним из этих", - сердито сказал правительственный надзиратель. "Но все в порядке. Если вам, мужчины, нужно показать, мы найдем кого-нибудь, кто объяснит вам, что мы не просто игнорируем массовое убийство ".


Ближе к вечеру того же дня вертолет ВВС США приземлился на месте, и из него вышел седовласый мужчина с великолепным загаром. Он говорил с мягким спокойствием авторитета и простотой настоящего профессионала. Там было не одно массовое убийство, сказал он, а два. Они произошли с разницей в тысячи лет.


Последний танец войны произошел в 1873 году — одно из последних сражений с индейцами, если это можно было назвать сражением. Отряд кавалерии США, разыскивающий отряд сиу, совершивший набег, наткнулся на мирную индейскую деревню Раненый Лось и вырезал мужчин, женщин и детей. Отсюда пули в некоторых черепах.


Это произошло в то время, когда правительству впервые стало стыдно за свое обращение с индейцами. Итак, о резне умолчали, и наказанием для кавалерийского отряда было выкопать яму глубиной пятьдесят футов и закопать уличающие улики.


Но на глубине двадцати пяти футов они обнаружили более старые кости, и капитан приказал им не копать дальше, а похоронить жертв на этом уровне.


"Откуда взялись кости постарше?" - спросил крановщик.


"Ну, ты видишь череп этого ребенка вон там, на том маленьком холмике?" - спросил седовласый мужчина, указывая на голову, из-за которой недавно текли слезы. "Он был убит по индейскому обычаю. Они хватали ребенка за ноги и били его головой о камень ".


На лице крановщика появилось отвращение. "Это ужасно", - сказал он. "Когда это случилось?"


"Наилучшая оценка - от десяти до пятнадцати тысяч лет назад. Это приблизительные параметры, но в этой прерии глубина в двадцать пять футов равна примерно пятнадцати тысячам лет. Индейцы не закапывали свои убийства под землю, вы видите. Они оставили их на уровне земли ". В его голосе звучала та легкая танцевальная радость веселья, но в глубокой степной дыре не было другого веселья.


Брови были нахмурены, а глаза этих мужчин с грубыми, обветренными лицами выражали глубокую жалость. Пятнадцать тысяч, сто тысяч лет мало что значили, когда они думали о том, что кто-то раскачивает ребенка за ноги, чтобы разбить его голову о камень.


"В более поздней резне", - начал мужчина, опираясь толстыми руками на рукоятку кирки, - "тот, с голгофой… откуда вы, ребята, знаете об этом, когда правительство окружной прокуратуры хотело сохранить это в тайне, понимаете. Как так вышло?"


"Да, как же так?" - спросил крановщик.


Седовласый мужчина улыбнулся так, как будто очевидный факт всегда доставлял удовольствие, даже когда он касался убийства ребенка. "Он находится в архивах старого министерства армии, которое сейчас является Министерством обороны. Мы знали, где находится это место, но не думали, что вы попадете точно туда. Шансы не попасть точно в него были миллионы к одному, учитывая, что первоначальное местоположение было определено по звезде и очень отдаленному ориентиру. Это большая-пребольшая прерия ".


"Да. Ты можешь повторить это еще раз. Я не уверен, где мы, черт возьми, находимся", - сказал крановщик.


"Тебе не положено", - сказал бригадир. "Ты что думаешь, они взяли нас, городских парней, на эту работу, потому что им нравится Бруклин или что-то в этом роде?" Дерьмовый игрок может точно знать, где он. Давай. Поехали. Ты получил свой ответ. Возвращаемся в woik ".


Крановщик вернулся в свою кабину, и заработали другие машины. Вертолет покинул прерию, где снова слышался грохочущий шум цивилизации.


Рабочие продолжали две недели, копая в точном соответствии со спецификациями, а затем отправились на другое место, за сотни миль отсюда, где они вырыли еще одну яму, единственной целью которой было ввести их в заблуждение относительно местоположения первой.


Надзиратель из Вашингтона и его тихий помощник с пистолетом остались у первой скважины. После экскаваторов пришли люди, которые строили металлическую конструкцию для бетона. И после того, как бетон был залит, в прерии Монтаны образовалась идеально круглая дыра глубиной ровно сто одиннадцать футов. Надзиратель и человек с пистолетом остались.


После бетона прибыли квалифицированные техники, которые завершили монтаж гигантской подземной шахты. А за ними в три этапа на бортовых грузовиках ВВС прибыла ракета. Установить его было все равно что построить одиннадцатиэтажное здание под землей с помощью ювелирной лупы. Это тоже было завершено, и надзиратель и человек с пистолетом смотрели, как уходят техники.


Была зима, когда в прицепе к трактору привезли большую коробку. Водителем был тот самый седовласый мужчина, который отвечал на вопросы землекопов. Его загар все еще был великолепным.


Когда он вошел в серый трейлер, правительственный надзиратель встал по стойке смирно. "Генерал Ван Рикер, сэр", - сказал надзиратель.


Седовласый мужчина сдул холод с кончиков пальцев. Он кивнул в сторону сейфа, циферблат которого выглядывал из-под койки.


"Ты все это понимаешь?" - спросил он.


"У меня было время изучить его, сэр", - сказал руководитель.


Генерал Ван Рикер посмотрел на спокойного мужчину с пистолетом. Мужчина кивнул.


"Хорошо", - сказал Ван Рикер, легко опускаясь на складной стальной стул. "Вы знаете, мы почти отменили встречу во время инцидента с костями. Вам следовало подготовиться к возможности появления тел. Я не должен был приходить сюда раньше, чем должен был ".


Правительственный надзиратель поднял руки, пожимая плечами. "Для всех рабочих известно, что это обычная ракета с обычной головной частью. Их напугали кости, вот и все. Крановщик устроил небольшие похороны для одного черепа, я думаю, на следующий день после того, как ты ушел."


"Я знаю, они думают, что это обычная МБР. Проблема не в этом. Я просто не хочу, чтобы это была шахта, которую они помнят. Вот почему я разослал их по всем этим прериям, копать новые ямы. Просто чтобы сбить их с толку. Но это не твоя забота и не твоя вина ".


Генерал Ван Рикер снова кивнул на сейф. "Давай, это нам понадобится".


Из сейфа надзиратель достал две папки с заметками и схемами. Генерал Ван Рикер сразу узнал их. Он написал их. Он никогда не командовал даже взводом пехоты или одним самолетом, но он написал эти планы. И в тот день, когда он разработал подземную ракетную установку, рассчитанную на двух человек и рассчитанную на две погоды в течение двух дней — в отличие от обычного метода, требующего множества людей, недель и идеальных условий, — он был произведен в генерал-лейтенанты военно-воздушных сил Соединенных Штатов из лаборатории на объекте Комиссии по атомной энергии.


Прежде чем покинуть свой гражданский пост в лаборатории AEC, Ван Рикер также разработал кое—что еще - то, что один ученый из аналитического центра назвал "боеголовкой неудачника", потому что "вы используете ее, когда теряете одну из двух вещей: мировую войну или свой рассудок".


Теперь, в прериях Монтаны, Ван Рикер объединил обе свои теории.


Надзиратель надел свое снаряжение для холодной погоды и с планшетами подмышкой присоединился к генералу Ван Рикеру и вышел в зимнюю ночь с отрицательной температурой.


Тихий мужчина, который нес пистолет, наблюдал, как эти двое подошли к грузовику и задним ходом подкатили его к укрытому брезентом бункеру. Он выключил свет в маленьком трейлере, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, но все, что он увидел, была большая металлическая рука, торчащая из задней части фургона. Большой темный козырек, казалось, медленно скользил вдоль чего-то похожего на блокирующее устройство на рычаге, наконец останавливаясь над брезентом.


Утром тихий человек увидел, что темный навес был маленькой, наполненной воздухом мастерской. Ван Рикер и надзиратель вышли только для того, чтобы поспать несколько часов, когда снова наступила темнота. Затем они вернулись в мастерскую с балдахином.


На второй день, когда снова стемнело, генерал Ван Рикер вернулся в трейлер и сказал тихому мужчине: "Продолжай. Хочешь сначала выпить?"


"Не во время работы", - сказал тихий мужчина.


"Как насчет после?"


"Я пью бурбон. Сделай двойной". Тихий человек достал из кобуры свой автоматический пистолет 45-го калибра, проверил обойму и патронник, один раз выстрелил досуха, затем вернул его в наплечную кобуру со снятым предохранителем.


"Я знаю, что ты пьешь бурбон", - сказал Ван Рикер. "Ты пьешь его много".


"Не тогда, когда я высохну".


"Я тоже это знаю. У тебя бывают длительные периоды воздержания. Ты очень способен на это".


"Спасибо", - сказал тихий человек.


И Ван Рикер улыбнулся своей радостной улыбкой, той самой улыбкой, которая появилась от осознания того, что в прериях Монтаны найдены останки двух жертв массовых убийств и что на глубине двадцати пяти футов в этой прерии первоначальным костям должно быть около пятнадцати тысяч лет.


Выйдя на улицу, тихий человек почувствовал холод зимней ночи Монтаны, почувствовал над собой навес из прозрачных, как лед, звезд и, хрустя, двинулся вперед в лунном свете, таком ярком, что он почти мог читать в нем.


"О" было всем, что он сказал, когда увидел место. Там, где раньше был брезент, а затем мастерская, теперь была огромная мраморная глыба пяти футов высотой и почти пятидесяти футов в поперечнике. Гигантская глыба мрамора посреди прерии. Примерно на полтора фута над ней возвышалось что-то темное. Он подошел к мрамору, который доходил ему до подбородка, и увидел, что что-то темное оказалось круглым латунным цилиндром.


"Сюда, наверх", - раздался голос надзирателя. "Я здесь, наверху. Генерал Ван Рикер сказал, что вы должны помочь".


Когда тихий человек взобрался на мраморную глыбу, он увидел, что стоит рядом с гигантским бронзовым кругом, на котором, казалось, были выпуклые буквы.


Это была огромная мемориальная доска. Было забавно ходить по надписи. Он никогда раньше не ходил по мемориальной доске и рассеянно подумал, не врезаются ли рельефные буквы в подошвы его ботинок.


Он жестом показал надзирателю, что ему нужны планшеты, затем молча взял их и надежно прикрепил к своему поясу.


"Ван Рикер сказал, что, когда я отдам вам эти планшеты, вы объясните причину появления вон тех двух отверстий", - сказал надзиратель, указывая на другую сторону мраморного основания, где были два темных отверстия диаметром три фута, похожие на мини-бункеры. "В этих планах нет никаких оснований для них, но генерал Ван Рикер сказал, что они необходимы и что вы мне скажете".


Тихий человек кивнул надзирателю, чтобы тот проводил его через мемориальную доску к лункам.


"Ты можешь что-нибудь сказать?" сердито потребовал надзиратель. "Ван Рикер говорит, что ты собираешься дать мне объяснение. Я сказал ему, что это будет первый раз, когда я услышу, как ты говоришь. А теперь говори ".


Тихий человек посмотрел на трехфутовые отверстия, а затем на надзирателя, с которым он так долго жил, не глядя, не разговаривая, прилагая усилия, чтобы не слушать ничего более важного, чем просьба передать соль. Он даже украл фотографию семьи начальника, которая была у него на столе, потому что не хотел смотреть на трех маленьких мальчиков и улыбающуюся женщину. Он выбросил фотографию, рамку и все остальное, в пакеты для максимальной утилизации, которые сжигались на месте происшествия каждый день.


"Есть причина, по которой я не разговаривал с тобой все это время", - сказал тихий мужчина. "Я не хотел узнавать тебя получше".


Он вытащил пистолет 45-го калибра из наплечной кобуры и всадил первую пулю надзирателю между глаз. Тяжелая пуля отбросила голову назад, как будто по ней ударили бейсбольной битой. Тело последовало за ним. Надзиратель ударил по табличке. Тело сильно дернулось, а затем затихло. Тихий человек вернул пистолет в кобуру, но не поставил на предохранитель.


Он подтащил ноги надзирателя к одному из отверстий на боковой стороне мраморного памятника, затем сбросил ноги через край. Он схватил за плечи и подтолкнул их к ногам, и труп надзирателя соскользнул в яму, его голова находилась всего в восемнадцати дюймах от верха бронзовой таблички, которая выглядела как гигантская раздутая монетка на спичечном коробке.


Когда тихий человек снова потянулся за своим 45-м калибром, он почувствовал влажность рукоятки и понял, что его руки покрыты кровью. Он встал коленями на мемориальную доску и наклонился к отверстию, вытянув пистолет перед собой. Когда он коснулся головы надзирателя, тот выстрелил три раза. Разлетевшиеся осколки костей, мозг и кровь хлынули в лицо спокойного человека, когда он выпустил последние патроны уверенности.


"Черт", - сказал он, убирая липкий пистолет обратно в кобуру.


"Он сопротивлялся?" - спросил генерал Ван Рикер, когда увидел окровавленное лицо и правую руку тихого человека.


"Нет. Я просто немного отомстил ему, когда сделал свои уверенные выстрелы. Это полный бардак ".


"Вот твой напиток. Без льда, потому что я подумал, что тебе и так было достаточно холодно. Планшеты, пожалуйста".


Тихий человек взял стакан и посмотрел на него. Он не пил.


"Как получилось, что здесь две дыры, генерал?"


"Второй - это что-то вроде фильтровальной камеры для первого. Тела имеют тенденцию гнить и вонять, ты же знаешь".


"Ну, я подумал ... Поскольку ты, очевидно, тот парень, который разработал боеголовку для ракеты… Я имею в виду, я не эксперт по ракетам, но я знаю, что два человека за два дня не устанавливают обычные боеголовки. Я имею в виду, это должна была быть какая-то специально разработанная боеголовка. Как бы мало я ни знал, я знаю, что вы не заряжаете ракету так, как вы вкладываете пулю в патронник пистолета ".


Ван Рикер прервал. "Итак, вы хотите сказать, что вы думаете, что любой, кто мог бы спроектировать такого рода легко устанавливаемую боеголовку, безусловно, мог бы спроектировать один погребальный цилиндр, и вы подозреваете, что второй цилиндр предназначен для вас. Верно?"


"Ну, да. Правильно".


"И вы думаете, что мы убили надсмотрщика, как фараоны убивали рабочих, строивших пирамиды".


"Ну, вроде того".


"Вы знаете, что это за боеголовка?" - спросил Ван Рикер.


"Нет".


"Ты знаешь, есть ли вообще ядерное оружие?"


"Нет".


"Видишь? Ты знаешь недостаточно, чтобы быть убитым. Все, что ты знаешь, это то, что это что-то особенное и где это находится. И даже фараоны не убивали людей, которые знали только, где находится пирамида. Честно говоря, если бы я был способен убивать, не думаете ли вы, что я бы сам разобрался с надзирателем? Зачем мне человек из вашего агентства?"


"Ну что ж", - сказал тихий мужчина, который все еще не подносил бокал к губам.


"Я понимаю", - сказал Ван Рикер. "Тебя учили быть тщательным сверх всякой тщательности, и ты защищаешься так, как будто другие делают то же самое. Например, делаешь несколько выстрелов вместо одного. Я слышал тебя." Ван Рикер задумчиво кивнул и медленно взял стакан с бурбоном у тихого мужчины. Он выпил половину.


"Хорошо?" спросил он, возвращая стакан. "Не отравленный".


"Хорошо", - сказал тихий человек, но когда его стакан снова наполнили, он не стал пить, пока генерал не сделал первый глоток из него.


"Все дело в этом", - объяснил он извиняющимся тоном. "Это было жутко с самого начала. Начиная с костей, это было жутко. Я имею в виду, что было достаточно плохо так долго жить с человеком, которого я собиралась убить, но я не могу передать вам, что эти старые кости сделали с нами. Маленькие дети! Эти индейцы, должно быть, были чем-то особенным, генерал ".


Он много пил и расслабился. Он ни с кем не разговаривал в течение нескольких месяцев.


Генерал Ван Рикер выслушал, сказал, что да, древние индейцы действительно были чем-то особенным, и внезапно щелкнул пальцами. "О, нет. Мы забыли печать. Это нужно запечатать немедленно. Я был так расстроен тем, как ты выглядел — кровью и всем остальным, — что забыл о печати. Мы должны надеть ее прямо сейчас. Давай."


Тихий мужчина оперся о маленький столик, Он немного покачнулся и попытался лучше сфокусировать взгляд. Прошло много времени с тех пор, как он позволял себе такое.


"Знаете, генерал Ван Рикер, вы не настоящий военный, но вы мне нравитесь, приятель", - сказал он, затем налил себе еще полстакана бурбона и выпил его одним большим глотком. "Один для прерий, хе-хе".


Ван Рикер добродушно улыбнулся и помог мужчине из трейлера.


"Еще один для моего ребенка и еще один для прерии", - пел человек, который так долго молчал. "Еще один для моего ребенка и еще один для дороги, или прерии, или ракетного полигона. Еще один для пирамид. Знаешь, Ван Рикер, я чертовски люблю тебя, детка. Не странная любовь или что-то в этом роде. Ты знаешь. Ты самый гребаный парень в мире ".


Ван Рикер помог ему взобраться на гигантское мраморное основание памятника. "Я сниму крышку с грузовика", - сказал он.


"Да. Сделай это, черт возьми. Хорошая идея. Открой крышку грузовика". И некогда тихий мужчина начал напевать беззвучную песенку о том, как весь день опускают крышки грузовиков, а старина ракета, он ничего не делает, просто сидит в своей норе и ждет кнопки, старина ракета, он просто продолжает ждать.


"Эй, генерал, дорогой, я автор песен", - крикнул он, но не смог вспомнить текст, и, кроме того, металлическая рука, протянувшаяся из грузовика над мемориальной доской, что-то издавала. Снизу это выглядело как гигантская приплюснутая штанга, и когда она оказалась над двумя отверстиями, он увидел, что два круглых колпачка точно подойдут. От одного колпачка спускалась длинная проволока.


"Прикрепите проволоку ко дну одного из цилиндров", - крикнул Ван Рикер.


"Один из цилиндров полон".


"Тогда пустой".


"Конечно, старина". И в своем веселье он схватил проволоку обеими руками и прыгнул в пустой цилиндр. Проволока последовала за ним, свистя от какой-то катушки, которую он не мог видеть.


"У твоих ног крюк", - крикнул Ван Рикер. "Ты должен привязать проволоку".


"Ищу крючок, старина, ищу крючок", - пел некогда тихий человек на мотив "Внося снопы". Поскольку там не было места, чтобы наклониться, ему пришлось присесть на корточки и нащупать крюк между ног. Цилиндр был черным и холодным на его щеке и спине, холодом, прилипающим к коже.


Когда он, наконец, намотал проволоку на крючок, он услышал что-то наверху. Это был жужжащий звук катушки. Проволока туго натянулась, прижимая его к холодному металлическому боку, и он увидел, как сплющенный тренажер с гантелями опускается точно над его отверстием, притянутый той самой проволокой, которую он привязал к крюку между ног. Он протрезвел в одно мгновение.


Он потянулся за пистолетом, чтобы зажать его между крышкой и цилиндром, но к тому времени, как пистолет был извлечен из кобуры, крышка плотно закрылась, и звезды над ним исчезли. Теперь он был во тьме.


Наверху, на равнине, где военные отряды сиу и кавалерия США когда-то вырезали беспомощных аповас, генерал Дуглас Ван Райкер выбрался из задней части фургона на мраморный монумент.


Теперь у него было герметичное надгробие, запечатывающее два тела, надеюсь, навсегда. На дальней стороне сплющенной гантели была надпись "Резня раненого лося". На ближайшем было написано: "17 августа 1873 года".


Буквы на ракетной печати, огромном центральном бронзовом диске, гласят: "Здесь 17 августа 1873 года подразделение кавалерии Соединенных Штатов убило пятьдесят пять представителей племени апова. Бюро по делам индейцев и нация глубоко сожалеют об этом преступлении и теперь, навсегда, признают его факт. 23 февраля 1961 года ".


Ван Рикер прочитал надпись. Более десяти лет спустя он будет в ужасе от своего выбора камуфляжа. Но в то время он считал его настолько совершенным, что это стоило даже жизней двух мужчин, похороненных внутри мраморного памятника у его ног.


Ван Рикер услышал приглушенный звон под собой. Некогда тихий мужчина пытался отстреливаться. Неважно. Пуля, вероятно, будет вращаться вокруг погребального цилиндра, пока не остановится в человеке. Он был мертв. Если не сейчас, то через несколько минут. Если не от собственных пуль, то от удушья. К сожалению, кому-то пришлось умереть, но это была не обычная ракета. Две смерти сейчас могут спасти миллионы жизней позже.


Потому что это был ядерный век, и жизнь всей планеты могла зависеть от мер предосторожности, принятых людьми, которые контролировали ядерное оружие — всех наций. Вопрос не в лучшем оружии. Это был вопрос о том, будет ли жизнь продолжать существовать на земле.


Ван Рикер не так усердно работал над созданием этой установки для обычной ракеты. Нет, эта ракета была "Кассандрой", и поскольку это была "Кассандра", только один живой человек мог знать, где она была и что это было. Руководитель заподозрил это, когда начал понимать, чем эта ракета отличается от других. Так ушел тихий человек с проблемой выпивки, который долгое время был на взводе. Ван Рикер спланировал даже эту деталь.


"Я сожалею, джентльмены", - сказал он, зная, что никто не мог услышать его в прериях Монтаны, "но есть миллионы, чьи жизни будут спасены этим. Может быть, миллиарды, потому что, джентльмены, это устройство должно спасти нас от ядерной войны ". И затем он подумал о слоях тел, на которых он стоял, — тел, которые упали туда за тысячи лет до Рождества Христова, а затем в 1873 году, а теперь в 1961 году. Возможно, если бы остальная часть плана сработала, другой войны никогда бы не было, подумал Ван Рикер.


Он проехал на грузовике по пыльной грунтовой дороге около семидесяти миль, прежде чем увидел человеческую жизнь — маленькую индейскую резервацию Апова. Он оставил грузовик на военной стоянке в пятидесяти милях к востоку и, даже не проверив, вынул ли ключи из замка зажигания, сел на коммерческий лайнер, направляющийся на Багамы, где у него было поместье с очень эффективными телефонами, подключенными непосредственно к Пентагону.


К тому времени, когда Ван Рикер впервые почувствовал тепло багамского солнца, в посольство Соединенных Штатов в Москве прибыл новый военно-воздушный атташе é. У него была запланирована встреча в Кремле, и он указал некоторых мужчин, которые должны быть там. Он назвал несколько ученых, военных и сотрудников НКВД, и — к удивлению русских — он назвал человека, личность которого они считали засекреченной, человека, которого не знали даже большинство высокопоставленных сотрудников иностранного бюро НКВД. Валашников.


Теперь Валашникову было двадцать восемь лет — на добрых двадцать лет моложе всех остальных российских военных, настолько молодых, что в предыдущих поколениях другие чиновники предположили бы, что он состоит в родстве с царем. Но в этом поколении, когда они увидели его гладкое молодое лицо и пронзительные черные глаза юности, они поняли, что перед ними, вероятно, будущий начальник генерального штаба. Перед ними был гений. Передо мной был человек, который, по крайней мере, в их возрасте мог бы командовать армиями. Командовать армиями, если не всей нацией, хотя в это время на нем была только форма полковника НКВД. Поэтому они были вежливы с Валашниковым, несмотря на его молодость и относительно низкое звание, поскольку никто другой в зале не был ниже генерала.


"Джентльмены, - сказал американский военно-воздушный атташеé, - мое правительство попросило встретиться с вами, чтобы объяснить новую разработку в области ракет, ядерную боеголовку".


Русские тупо кивнули, все, кроме одного молодого человека. Казалось, его больше интересовала чистка ногтей.


"Для эффективности оружия важно, чтобы вы знали о его существовании", - продолжало прикреплениеé.


"В таком случае, мы все уходим", - сказал полковник Валашников.


Мужчины постарше потрясенно смотрели на него. Когда они увидели, что он направляется к двери, они тоже начали вставать, потому что никто не хотел быть единственным человеком, оставшимся в комнате.


Но Валашников остановился в дверях, его розовые щеки сияли румянцем победы. "Вот и все для вашего оружия. Мы выбираем не слушать и не верить, а ваше оружие - ничто".


Мужчины в комнате увидели, как американец слабо улыбнулся.


"Но мы разумные люди", - сказал Валашников. "Если капиталисты решат тратить заработную плату своих рабочих на то, что ничего не значит, мы будем внимательны". И Валашников вернулся на свое место за столом, как и все остальные, понимая, что Валашников уже выиграл важную битву. Теперь американцам пришлось бы рассказать им гораздо больше, чем они намеревались, если бы они хотели, чтобы русские в это поверили. И все это даже без угроз. Мальчик-полковник был гением. Гений.


Те офицеры, которые не знали Валашникова, взяли за правило тепло смотреть на него и улыбаться во время встречи, которая теперь, конечно, проходила между американским генералом и


"Я здесь, чтобы рассказать вам о ракете "Кассандра"", - сказал американец. И он рассказал о ядерной боеголовке, состоящей из боеголовок меньшего размера, некоторые из которых снабжены собственными проекционными устройствами. Он рассказал о зонтичном прикрытии и многократном возвращении. Некоторые русские делали заметки. Другие — те, кто участвовал в великих танковых сражениях против нацистов и не знал ракетной техники или ядерной войны, — слушали с притворным пониманием, благодарные таким людям, как Валашников, чьи знания позволили им игнорировать такие вещи, как наука и международная политика.


"То, что вы описываете, глупо", - сказал Валашников. "Это самая грязная ядерная боеголовка, о которой я когда-либо слышал. Это крайне безответственно. У него была бы, в лучшем случае, лишь неопределенная точность. Вы бы едва попали из него в наш континент. После того, как вы выстрелили из него, не ожидайте, что будете есть морскую рыбу в течение следующих пяти поколений. Если существует пять поколений. Абсурд!"


"Спасибо", - холодно сказал американский генерал. "Спасибо за понимание "Кассандры". Она будет запущена только в том случае, если вы атакуете первыми и добьетесь успеха. Другими словами, теперь вы знаете, что если мы проиграем ядерную войну, вы тоже проиграете ".


"Идиот!" - крикнул Валашников. "Я отверг подобное устройство два года назад, еще до того, как оно сошло с чертежной доски. Оно нестабильно, дурак. Оно нестабильно даже в земле".


Но американский генерал не слушал его. Он направлялся к двери с пустой улыбкой на лице. Настала его очередь не слушать.


Когда американец ушел, гнев Валашникова испарился, и он слегка пожал плечами. Начальнику штаба он объяснил, что способ справиться с "Кассандрой" - найти ее и оставить там, где она была. "Видите ли, - объяснил он фельдмаршалу, - слабость "Кассандры" отчасти психологическая, в чем и заключается ее сила. Позвольте мне объяснить. Если вы верите, что никто не посмеет напасть на вас, вы становитесь небрежным. Если вы верите, что у вас идеальная защита, тогда вы начинаете тратить свои деньги на такие вещи, как социальные улучшения и тому подобное. Теперь, если мы найдем, где это, то проигнорируем это, мы оставим им их иллюзию. Пока мы не решим атаковать. И, конечно, наш первый удар в атаке - "Кассандра ".


"Что, если у них две Кассандры? Даже три?" - спросил фельдмаршал, который начал свою военную карьеру с сабли, а теперь видел себя завершающим ее ученым-философом.


Валашников покачал головой. "Это технический вопрос, и я думаю, что наши ученые меня поддержат. У вас не будет двух Кассандр или трех. Потому что, если пойдут двое или трое, это может — в самом простом смысле — создать эффект Дрездена на всей планете ".


"Вы имеете в виду бомбардировки во время Второй мировой войны, когда горел сам воздух, было так жарко?"


"Правильно", - сказал Валашников. "Только здесь кислород буквально подпитывал бы ядерный пожар, настолько горячий и всепоглощающий, что, предположительно, весь кислород был бы сожжен на планете. Вся жизнь. Нет. Две или три Кассандры выходят за рамки безответственности и переходят в безумие. Безумными американцы не являются ".


"Не будьте так уверены", - сказал советник по международным отношениям. "Посмотрите, что они только что сделали на Кубе".


Все смеялись. Это был хороший разрядник напряжения.


Шефу НКВД и начальнику иностранного бюро Валашников объяснил, что найти "Кассандру" будет не так уж трудно. По крайней мере, пять футов его должно было находиться над землей и быть заключено, вероятно, в мрамор или, по крайней мере, в какую-то форму каменного материала. Кроме того, у Кассандры был еще один недостаток, который был бы наиболее заметен.


"Бронзовый", - сказал один из ученых, улыбаясь. "Конечно. Бронзовый. Бронзовый щит двадцати футов в диаметре. Съемный для стрельбы".


Валашников кивнул. И, подражая американцу, он сказал: "Джентльмены, перед нами стоит большая проблема. Мы должны найти гигантский кусок мрамора с бронзовым центром вдали от любого американского населенного пункта. И на случай, если мы не узнаем его сразу, центр должен быть идеально круглым. Настоящая проблема, джентльмены. Это займет у нас по меньшей мере несколько дней, джентльмены."


Все засмеялись, кроме фельдмаршала. "Сколько дней?" он спросил. Он видел, как многое шло не так, от кавалерийских атак до нового танка, которого немцы, как предполагалось, так боялись, что никогда не пошли бы в атаку. У него все еще были шрамы с тех пор, как он сбежал из пылающей башни одного из тех танков в июне 1941 года.


"Ну, во-первых, товарищ фельдмаршал, у нас есть наши собственные спутники наблюдения, и они с легкостью могут обнаружить мрамор и бронзу".


"Статуи сделаны из мрамора и бронзы", - сказал фельдмаршал. "И в Америке много статуй".


"Да, есть, товарищ, и тот, кто служил с царем, был бы хорошо осведомлен о статуях и тому подобном. И НКВД тоже. Я не думаю, что мы будем скучать по подобной конфигурации из мрамора и бронзы, которая скрывает "Кассандру" где-нибудь в пустыне. Кроме того, на ее строительство, должно быть, у многих рабочих ушло много месяцев. Наши агенты узнают об этом ".


"Что, если это не в пустыне? Что, если это в городе?"


"Я сомневаюсь, что они разместили бы в городе что-то столь нестабильное, как "Кассандра", товарищ фельдмаршал. Они не смогли бы так долго держать в секрете труд стольких рабочих".


"Я помню американцев", - сказал фельдмаршал. "Все те невозможные вещи, которые они делали. О, да, сегодня все смеются над ними, но я говорю вам, эти мягкие, глупые, потакающие своим слабостям дети становятся очень жесткими и проницательными, когда им приходится. О, да. Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, есть фельдмаршал, который начинал сержантом в царской кавалерии. Есть фельдмаршал, который принес горячий шоколад Сталину, выжил и стал генералом. Есть фельдмаршал, который сражался с немцами на танках, а затем подружился с Берией и Хрущевым и стал фельдмаршалом. Что ж, говорю вам, люди с логарифмическими линейками, я видел русскую кровь, пролитую русскими. Я видел русскую кровь, пролитую немцами. Я видел русскую кровь, пролитую китайцами и американцами, англичанами и финнами".


По сильному, опухшему лицу фельдмаршала потекли слезы, и некоторым ученым стало немного неловко.


"Я не увижу больше пролитой русской крови, чем должен. Я увидел достаточно. Ты, Валашников, молодой человек, такой уверенный в себе, ты, который никогда не плакал и не молился Богу ... да, молился Богу… Я видел, как это делали даже политические комиссары во время суровых зим прошлой войны… Ты, кто думает, что все можно решить в уме и на бумаге… Ты, прежде чем что-то предпринять, найди ракету "Кассандра". Найди ее. Ты больше ничего не будешь делать, не получишь никакого другого звания, пока не найдешь этот ужас для Матери-России. Я говорю, Мать-Россия. Мать-Россия. Мать-Россия. Доброго дня, джентльмены. Да благословит Бог матушку Россию".


После того, как фельдмаршал ушел, в комнате воцарилась тишина, смущенная тишина. Наконец Валашников заговорил. "Он попал прямо в их психологическую ловушку. И подумать только, что этим мы победили немцев. Ну, я не думаю, что это займет больше недели. Кто-нибудь из вас видит это по-другому?"


В тот день никто не участвовал. Но по мере того, как проходила неделя, а затем месяц и еще много месяцев, многие высшие офицеры начали вспоминать, что, подобно фельдмаршалу, они тоже думали, что "Кассандра" может создать некоторые проблемы.


И Валашников наблюдал, как его одноклассники становятся капитанами, затем майорами, затем подполковниками и полковницами, пока он все еще искал "Кассандру". Однажды он подумал, что нашел это, но это оказалось его самым горьким разочарованием. Для "Кассандры" все было идеально, но мрамор и бронза оказались дурацким памятником каким-то мертвым дикарям, очень похожим на русских татар. Именно в тот день Валашников заметил первый намек на залысины и понял, что он уже не молодой человек. И он все еще был полковником.


Время шло и в Америке. И то, что когда-то считалось благородным памятником, построенным Бюро по делам индейцев, стало местом сбора для того, что многие воспринимали как вопиющую несправедливость по отношению к единственным коренным американцам. Особенно после бестселлера Линн Косгроув "Моя душа восстает из "Раненого лося".


Крича: "Это хороший день, чтобы умереть", около сорока мужчин и женщин в индейской боевой раскраске и шляпах захватили мраморный и бронзовый памятник в прериях Монтаны и епископальную церковь, которая была построена в нескольких ярдах от него. Они хотели привлечь внимание, по словам их лидеров, "к угнетению американских индейцев".


Настоящие индейцы апова— которые за последние десять лет покинули свою резервацию и построили городок Раненый Элк в полумиле от памятника, наблюдали за происходящим и почесывали в затылках.


Появились телевизионные камеры, чтобы окружить раненого Лося. Федеральные маршалы вошли и образовали гигантский свободный круг вокруг памятника и епископальной церкви, но не предприняли никаких усилий, чтобы убрать индейцев. И генерал Ван Рикер наблюдал по багамскому телевидению, как полдюжины индейцев колотили прикладами винтовок по бронзовому щиту "Кассандры". Затем какой-то сумасшедший начал работать дрелью. Генерал Ван Рикер позвонил в Пентагон и потребовал переговорить с председателем Объединенного комитета начальников штабов.


Нахальный бригадир объяснил Ван Рикеру, что у него есть разрешение только на экстренный вызов Max-7, которого не существует, за исключением случая ядерной войны.


"Надень адмиральский костюм, - сказал Ван Рикер, - или ты закончишь свою карьеру в Ливенворте, превращая маленьких в больших".


"Да", - донесся из трубки сонный голос адмирала. "Чего ты хочешь, Ван Рикер?"


"У нас проблема".


"Мы можем поговорить об этом в понедельник?"


"Понедельника может и не быть", - сказал Ван Рикер. "По крайней мере, не для нас ..."


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и у него была проблема. Не ломая никаких инструментов, он должен был схватить некоего Дугласа Ван Рикера, пятидесяти шести лет, белого, загорелого, с блестящими белыми волосами, голубыми глазами и родинкой под левой рукой. Это была только первая часть проблемы.


"Вы Дуглас Ван Рикер?" - спросил Римо у седовласого голубоглазого джентльмена с прекрасным густым загаром, читавшего журнал Fortune в багамском аэропорту. На мужчине был дорогой костюм из белого шелка, который, казалось, подходил к его идеальной улыбке. Даже если бы он не читал "Форчун", он выглядел так, как будто мог бы быть в нем.


"Нет. Извини, я не такой, старина", - любезно ответил мужчина.


Римо схватился за левую сторону белого шелкового костюма мужчины и, схватив в охапку нейлоновую рубашку, сорвал ее с мужчины одним мучительным рывком. Он проверил подмышку. Не было никакого крота.


"Ты прав", - сказал Римо. "Ты прав. Я должен это признать. Я признаю это. Ты прав. "Крота" нет."


Мужчина моргал, разинув рот, костюм наполовину снят, журнал болтается.


"Что?" ошеломленно переспросил он.


"Что ты делаешь полуодетый, Джордж?" - спросила дородная женщина, сидевшая рядом с ним.


"Ко мне подошел мужчина, спросил, не я ли Дуглас Ван Райкер, и сорвал с меня костюм. Я никогда не видел, чтобы руки двигались так быстро".


"Зачем ему срывать с тебя костюм, дорогая, если ты не этот Дуглас?"


"Зачем бы ему срывать это, даже если бы я был? Смотрите. Вон он идет", - сказал полуодетый мужчина. Он указал на мужчину около шести футов ростом, худощавого и жилистого, с высокими скулами и удивительно крупными запястьями. На мужчине были серые брюки и синяя спортивная рубашка.


"Кто-то показывает на вас, сэр", - сказал молодому человеку мужчина с такими белыми волосами, что они казались обесцвеченными. "Странно. Он кажется наполовину раздетым".


"Не обращайте на него внимания", - сказал Римо. "Вы Дуглас Ван Рикер?"


"Почему ты хочешь знать?"


"Не будь грубой. Я спросил первой", - сказал Римо.


"Обернитесь, и вы увидите, что человек, который показывал на вас, сейчас приближается с двумя констеблями".


"У меня нет времени на беспокойство", - сказал Римо. "Вы Дуглас Ван Рикер?"


"Да, я такой, и когда выйдешь из тюрьмы, найди меня".


Римо почувствовал руку на своем плече. Схватив ее за ладонь, он резко повернул ее вперед, чтобы посмотреть, кто к ней привязан. Это был констебль. Констебль с грохотом вернулся в кабинку бронирования. Вторая рука, коснувшаяся его, также принадлежала констеблю. Он заплыл в багажный отсек и продолжал медленно вращаться вместе с багажом рейса 105 авиакомпании Pan Am из О'Хара.


"Боже мой", - сказал Ван Рикер. "Я никогда не видел таких быстрых рук. Ты даже не обернулся".


"Это не быстро. Быстро - это когда ты их не видишь", - сказал Римо. "Давай, у нас есть работа. Ты Дуглас Ван Рикер".


"Да, я такой, и мне нравится оставаться одетым".


"У тебя есть какой-нибудь багаж?"


"Только этот захват?"


Римо проверил бейдж с именем. Там было написано "Ван Рикер". Седовласый мужчина протянул свой бумажник. Там были кредитные карточки, водительские права и военное удостоверение. Он был генерал-лейтенантом Военно-воздушных сил Соединенных Штатов, в отставке.


"Хорошо", - сказал Римо. "Пойдем со мной. Этим рейсом мы летим в Вашингтон. Ты этого не хочешь".


"Я действительно этого хочу".


"Нет, ты не хочешь. Ты хочешь пойти со мной. Не устраивай сцен. Я терпеть не могу сцен".


"Но я устрою сцену", - сказал Ван Рикер. Внезапно он почувствовал невероятную мучительную боль в правых ребрах.


"Вот это было быстро", - сказал Римо. Давай. люди смотрят".


Изо всех сил стараясь перенести свой вес на правый бок и стараясь не дышать глубоко, Ван Рикер вышел с молодым человеком на улицу, чтобы поймать такси. Они поехали на небольшой частный аэродром, где Ван Рикер увидел черный реактивный самолет "Лир", готовый к взлету.


"Куда мы направляемся?" - спросил Ван Рикер, когда ему помогли подняться по небольшому трапу на платформе, служившему входом в самолет.


"Чтобы ты получил ответы на некоторые вопросы".


Когда самолет был в воздухе, Ван Рикер попросил обезболивающее для своего ребра. Но вместо химикатов он заставил молодого человека дотянуться до его позвоночника. Затем прозвучал небольшой чечеточный танец, и, к счастью, ребро больше не болело.


"Нервы", - сказал Римо. "Твое ребро не было сломано. Это были нервы".


"Спасибо. Не могли бы вы объяснить себя немного яснее? Куда мы идем? Кто вы? Почему вы похитили меня?"


"Не похищен", - сказал Римо. "Я одалживаю тебя. Я думаю, мы на одной стороне".


"Я ни на чьей стороне", - сказал Ван Рикер. "Я в отставке. Я был административным офицером в Военно-воздушных силах Соединенных Штатов. Не могли бы вы узнать, сколько полотенец у нас было в Лэкленде?"


"Я не сломал никаких инструментов, не так ли?"


"Конечно, нет", - сказал Ван Рикер. "У меня нет инструментов. Зачем мне носить инструменты?"


"Я не имею ни малейшего представления. Я просто выполняю приказы", - сказал Римо. "Ты поговоришь с тем, кто тебе понравится".


"Я не думаю, что мне понравится, если меня вот так похитят. Ты хочешь денег? Тебе нужны деньги? Я могу гарантировать разумную сумму денег, если ты будешь сотрудничать".


"С меня хватит", - сказал Римо.


"Я заплачу тебе больше".


"Как ты можешь платить больше, чем достаточно?" - спросил Римо. "Это нелогично. И они говорят, что ты крутой ученый. Боже, храни Америку".


"Если ты веришь в Америку, доставь меня в Вашингтон. Это срочно".


"Ты не поедешь в Вашингтон. Заткнись", - сказал Римо.


"Боже, храни Америку", - сказал Ван Рикер. И стояла тишина, пока самолет не приземлился на небольшом частном поле, которое, как объяснил Римо, находилось недалеко от Голдсборо, Северная Каролина, на месте крупной базы ВВС.


Как только генерал Ван Рикер коснулся ногами земли позади молодого человека, самолет начал выруливать обратно на взлетно-посадочную полосу.


"Куда он направляется?"


"Подальше отсюда. Смитти не любит, чтобы кто-то знал, что он делает. Он тот парень, которого ты увидишь. Немного странный, но ладно ".


"Если вы считаете кого-то странным, - сказал генерал Ван Рикер, - да поможет нам Бог. Да поможет ему Бог".


"Ты довольно религиозен для ученого, который изобрел одну чертову ракету", - сказал Римо.


Услышанное было более шокирующим, чем внезапная боль в ребрах. Годы тренировок к такому моменту едва удержали Ван Рикера от изумленного вздоха.


Этот человек не мог знать о бомбе. Невозможно. Все это было задумано так, чтобы никто не знал об этом, кроме Ван Рикера, президента и председателя Объединенного комитета начальников штабов. И все, что знал председатель, это то, что там было оружие. Не то, какого рода и не то, где. В этом была сила "Кассандры". Что никто, кроме Ван Рикера, не знал, где оно было. Потому что, если другая сторона когда-нибудь узнает, она сможет взорвать его без особых трудностей. Взрыв на уровне земли с эффектом Дрездена, поднимающимся, а не опускающимся.


Когда Ван Рикер последовал за молодым человеком в ангар, ему показалось, что он что-то услышал. Он был глубоко потрясен. "Ты что, насвистываешь?" - недоверчиво спросил он.


"Да".


"Весело насвистывая?"


"Да".


"Ты знаешь, что в любой момент ты можешь превратиться в пепел?"


"И что?"


"Так почему же ты так чертовски доволен собой?"


"Я выполнил свою работу. Ты здесь. Без сломанных инструментов".


"Тебя не беспокоит, что ты можешь сгореть заживо в ядерной катастрофе?"


"В отличие от пули в мозгу или что? Ядерный холокост меня не захватывает. Ты знаешь, что я могу покончить с собой из-за неправильного баланса во время некоторых своих выпадов? Ты знал это? Как бы ты хотел умереть только потому, что твоя техника неправильная? Это ужасно. Это пугает. Неправильная техника вызывает у меня кошмары ".


В дальнем конце ангара стоял мужчина в темном костюме и галстуке. Он сидел за маленьким столом и читал. Справа был хрупкий восточный мужчина с жидкой всклокоченной белой бородой. На нем была красно-золотая мантия, и он сидел в позе лотоса на большом, ярко покрытом лаком паровом сундуке. Рядом было еще тринадцать человек.


"В дальнем конце - Смитти", - сказал Римо, указывая на мужчину за столом.


Направляясь к фигуре в дальнем конце ангара, Ван Рикер услышал, как его похититель сказал старому азиату: "Знаешь, Папочка, этот парень совершенно не думает о технике. Изобретает бомбу, которая может стереть с лица земли континент и отравить мир, и ему наплевать на технику ".


"Когда человек не может сделать что-то хорошо, он стремится сделать многое, чтобы компенсировать это. Затем, в суматохе, он надеется, что никто не заметит его недостоинства. Если бы этот мог сделать бомбу, чтобы правильно убить одного человека, тогда он бы сделал что-то стоящее. Но он не смог. Поэтому он сделал бомбу, чтобы жестоко убить много людей. Он представляет угрозу для себя и для окружающих", - сказал азиат.


"Он генерал американских военно-воздушных сил, Папочка".


"О", - сказал Азиат, как будто это утверждение все объясняло. "Высший пример торжества количества над качеством".


Ван Рикер услышал последнюю реплику, но это его не обеспокоило. Катастрофа, о которой он мечтал ночью и с которой боролся в подсознании в часы бодрствования, происходила сейчас. И он, единственный человек, который мог предотвратить холокост, был пленником сумасшедших. Было почти благословенным облегчением увидеть очень консервативный костюм и сухое лимонное лицо человека, который представился как доктор Гарольд В. Смит.


"Пожалуйста, сядьте", - сказал Смит. "Я знаю, что вы, должно быть, испытываете большие мучения. Мы здесь, чтобы помочь вам сделать то, что вы должны сделать. И нет никого другого, кто мог бы помочь вам так же, как мы. В обычных условиях мы бы не стали участвовать в миссии такого рода. Но мы знаем о Кассандре. Мы знаем, что это в Вундед Элк".


"О чем это?" - спросил Ван Рикер. "Я еду в отпуск в Вашингтон. Меня похищают, а затем рассказывают о каком-то раненом животном, персонаже из греческой поэзии и какой-то ужасной ракете… Я просто не понимаю ".


"Именно," сказал Смит. "Именно. Почему вы должны нам доверять? И это теперь моя работа. Я предлагаю, генерал Ван Рикер, создатель ракеты "Кассандра", чтобы вы позволили нам помочь вам сделать то, что вы должны сделать ".


"Боже мой, это кошмар! Кто ты такой? Я никогда не имел ничего общего с ракетами. Я был офицером материально-технического обеспечения".


"И так написано на вашей обложке", - сказал Смит. "И так тоже делают многие вещи. Что я предлагаю сейчас, так это использовать свой разум, чтобы доказать вам, что мы оба на одной стороне и что мы единственные люди, которые могут помочь вам сделать то, что вы должны сделать с "Кассандрой". Первое: мы не иностранцы. Если бы мы были иностранцами, нам было бы достаточно знать наверняка местонахождение Кассандры. Это уязвимое, нестабильное оружие, главной защитой которого является его маскировка. Поскольку он может быть запущен в бункере, о котором когда-то знала иностранная держава, он представляет большую опасность для Соединенных Штатов, чем для кого-либо другого. Правильно?"


Ван Рикер ничего не отрицал. Его лицо было каменным, но он слушал.


"Второе: являемся ли мы какой-то преступной организацией, которая могла бы эффективно шантажировать Соединенные Штаты, угрожая запустить "Кассандру"? Могу добавить, что это очень эффективный шантаж. Чтобы ответить на этот вопрос, мне придется раскрыть вам нечто настолько важное для функционирования Америки, что я приказал убить людей, которые знали об этом. Когда вы узнаете, кто мы такие, вы поймете, что мы, вероятно, единственные люди, которые могли знать о Кассандре, кроме вас самих. И когда я скажу вам, кто мы такие, вы поймете, что я дал вам против нас более мощное оружие, чем все, что у нас есть против вас ".


"У вас есть сигарета?" - спросил Ван Рикер. Ему было жарко, и его телу не хватало воздуха, или никотина, или чего-то еще.


"Нет. Прости. Я не курю".


"Я бросил это несколько лет назад", - сказал Ван Рикер. "Продолжай".


Ван Рикер почувствовал слабость, даже присев. Смит предложил ему воды, и он выпил ее, затем выслушал объяснения Смита.


Более десяти лет назад президенту, находящемуся у власти, стало очевидно, что Америка движется к превращению в полицейское государство. Причиной был хаос — не просто толпы, захватившие улицы, но корпорации, действующие как органы самоуправления без уважения к закону, транспорт, фактически принадлежащий рэкетирам, коррупция, проявляющаяся во всех аспектах американской жизни.


"Это закон истории, что хаос приводит к диктатуре", - сказал Смит. "Но президент подумал, что Америка слишком хороша, чтобы сдаваться, что, возможно, есть другой путь, и он решил, что все, что нужно Конституции, - это немного помочь. Освободите судью здесь, защитите свидетеля там, что-то в этом роде ".


"Вы хотите сказать, что Конституция не могла бы работать, если бы ее не нарушали", - сказал Ван Рикер. "Чтобы это сошло с рук, вам пришлось бы полностью очистить свою систему от информаторов. Разоблачение - это единственное, чего ты не смог бы вынести ".


"Точно", - сказал Смит. "Ты действительно великолепен. Чтобы защититься от разоблачения, нам понадобилась рука убийцы".


Ван Рикер достал из кармана блокнот и начал рисовать: "Я бы подсчитал, что восемьсот человек".


"Это было бы невозможно, и вы это знаете", - сказал Смит. "Вы эксперт по безопасности. Вы знаете, что пять человек не могут сохранить секрет. Таким образом, у нас есть только трое, которые знают. Я, Римо, с которым вы встречались, и каждый президент ..."


"Есть ли контроль над президентом?" - спросил Ван Рикер.


"Конечно. Он может только распустить нас. Он не может приказывать нам", - сказал Смит.


"Я полагаю, вы проделали большую работу по разделению обязанностей".


"Конечно", - сказал Смит. "По сути, это функция изоляции, разработанная с помощью простой компьютерной программы. Только так вы можете нанимать людей, не ставя их в известность о характере операции. Разумеется, в большом количестве. Кроме того..."


У входа в ангар сверхчувствительные уши уловили нарастающее возбуждение с оттенком радости в голосах Ван Рикера и Смита.


- Я говорил тебе, Папочка, - сказал Римо, - что эти двое чокнутых прекрасно поладят. Звучит как двое детей с их моделями лодок. "Функция разделения работы". О чем, черт возьми, они говорят?"


"В Доме Синанджу уже сотни лет существует мнение, - сказал Чиун, мастер синанджу, - что члены королевской семьи женятся на членах королевской семьи не столько потому, что это могущественный союз, сколько потому, что только члены королевской семьи могут понять королевскую семью. Или терпеть это, если уж на то пошло ".


"Я не понимаю, Папочка", - сказал Римо. С тех пор как более десяти лет назад началось его обучение, он стал иногда понимать, без объяснений, кое-что из мудрости Дома Синанджу, многовекового дома корейских ассасинов, мастером которого был Чиун.


"С кем тебе больше всего нравится разговаривать?" - спросил Чиун.


"Почему, я думаю, ты, потому что мы делаем ту же работу".


Чиун кивнул.


"И я думаю, что больше всего тебе нравится разговаривать со мной", - сказал Римо, улыбаясь.


Чиун покачал головой. "Что мне нравится больше всего, так это я сам. Видишь? Я член королевской семьи… хозяин".


"Я знаю это. Я имел в виду после этого", - сказал Римо, выбивая ногой кусок деревянного настила у входа в ангар. "Динь-дон-динь", - пробормотал он.


Вернувшись за стол, Ван Рикер наблюдал, как на его глазах разворачивается организация.


"Суть в том, - сказал Смит, - что мы не думаем, что военные способны должным образом справиться с этой ситуацией — тем более, что она хуже, чем вы могли подумать".


"Я не понимаю, как это могло быть".


"Когда вы построили "Кассандру" в 1961 году, у нас было ядерное превосходство над русскими. У нас его больше нет. Тогда "Кассандра" нам действительно была не нужна. Это была просто дополнительная страховка. Но нам это действительно нужно сейчас. Обладая стратегическим преимуществом, Россия атаковала бы в любой момент, если бы считала, что может уничтожить "Кассандру". И, как вы хорошо знаете, если объединенный комитет начальников штабов попытается защитить его, они сделают это с помощью дивизии, и весь мир узнает, где он находится. "Кассандра" во многом похожа на мое агентство "КЮРЕ". Если нас узнают, мы потерпим неудачу ".


"Что ты можешь мне дать?" - спросил Ван Рикер.


"Лучшие убийцы в мире".


"Сколько?"


"Они оба", - сказал Смит, кивая на вход в ангар.


"Ориентал выглядит едва передвигающимся".


"Он номер один", - сказал Смит.


"Я полагаю, они - ваша силовая рука. Ваши восемьсот человек разделены на две части".


"В одном флаконе", - сказал Смит. "Римо - это подразделение правоохранительных органов. Чиун - его тренер и, насколько я могу судить, поддерживает его инвестиции в обучение. Никто не давит на мастера Синанджу из-за того, что он считает мелкими деталями."


"Рука-убийца одного человека", - задумчиво произнес Ван Рикер. "Вероятно, у него было много заданий. Друзья и знакомые… даже семья по всей стране. Отпечатки пальцев. Дай угадаю… Ты используешь мертвеца?"


"Римо Уильямс, полицейский из Ньюарка, был казнен более десяти лет назад. Отпечатков пальцев этого сироты больше нигде нет в досье", - сказал Смит.


"Человек, которого не существует для организации, которой не существует", - сказал Ван Рикер, уважительно кивая.


Смит улыбнулся. "Если у меня когда-нибудь будет преемник, я надеюсь, что он будет таким же, как ты. Ты прав на сто процентов".


"И теперь я четвертый человек, который знает", - сказал Ван Рикер. "Потому что ты хочешь..."


"Потому что нам нужно доверять друг другу", - сказал Смит. "Потому что..."


"Потому что не будет страны, которую нужно защищать, если мы тайно не защитим "Кассандру", - сказал Ван Рикер.


Он встал и протянул руку. Смит поднялся и принял ее.


"Готово", - сказали они в унисон, и Смит повел Ван Рикера ко входу в ангар, положив руку на плечо генерала.


"Удачи", - пожелал Смит. "Если вам понадобится связаться со мной, позвоните в санаторий Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк".


"Это твое прикрытие?"


"Правильно. Я директор санатория. Линия санатория открыта. Замкнутые линии - это вариационный код, кратный пяти, основанный на дне недели по среднему времени по Гринвичу."


"Удобно", - сказал Ван Рикер.


"Тарабарщина", - сказал Римо.


"Ты миришься с этим?" - спросил Ван Рикер.


"Должен. Он лучший в своем деле".


- Прошептал Чиун Римо. - Откуда ему знать? - спросил я.


"Он считает тела, Папочка".


"Это так бело с его стороны", - сказал Чиун.


У Ван Рикера был еще один вопрос. Как Смит узнал о "Кассандре"?


"Это, сэр, - сказал Смит, - вы понимаете, если подумаете об этом". Римо показалось, что он увидел первый луч радости, когда-либо исходивший от лица Смита.


"Конечно", - сказал Ван Рикер. "Я был ориентирован на сингулярность, а ты, по самой своей природе, множественен".


"Что это значит?" Спросил Римо.


"По сути, это означает, - сказал Ван Рикер, - что "Кассандра" была настроена против российского обнаружения и даже нашего собственного военного обнаружения, но не против организации, у которой были перцепторы в каждом правительственном агентстве и которая могла сокращать данные с помощью простой функции рабочей программы. Было неизбежно, что вы узнали бы об этом по тому, чего не получили в отзывах ".


"Отрицательный позитив", - сказал Смит.


"Конечно", - сказал Ван Рикер.


"Конечно", - сказал Чиун.


Римо вопросительно посмотрел на него.


"Позволь мне разобраться с этим, сын мой. С ним могут возникнуть некоторые проблемы", - сказал Чиун на базовом корейском.


"Я все еще не понимаю", - сказал Римо Ван Рикеру.


Там ждал новый реактивный самолет с новым пилотом. Над Арканзасом Ван Рикер объяснил Римо, как Кюре обнаружил Кассандру. Похоже, он сказал, что многие люди, сообщающие о материалах и передвижении людей, могли бы быть упрощены в компьютерах, чтобы показать, что они делали, просто по тому, что они притворялись, что не делают.


"Я все еще не понимаю", - сказал Римо.


"Ты не обязан", - сказал Ван Рикер.


"Будь внимателен", - сказал Чиун Римо. "Возможно, ты чему-нибудь научишься". И за спиной Ван Рикера он широко подмигнул Римо, затем закатил глаза назад, показывая, что он считает седовласого мужчину сумасшедшим.


Над Раненым Лосем самолет содрогнулся. Загар Ван Рикера побелел. Через несколько мгновений он дрожащим голосом произнес: "Слава Богу. Это была всего лишь воздушная яма".


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


План, изложенный Смитом, был прост по концепции. Во-первых, защитить бронзовый ядерный колпачок под памятником, чтобы средний запад Америки не превратился в пепел. Затем убедитесь, что сохраняете в тайне "Кассандру", разоблачение которой может привести к опасному ядерному дисбалансу.


Но в плане был изъян.


Недостатком были ABC, CBS, NBC, "Нью-Йорк таймс", "Нью-Йорк глоуб", "Вашингтон пост", "Сан-Франциско Кроникл", "Чикаго Трибюн", лондонская "Дейли мейл", "Тайм", "Ньюсуик", "Эсквайр", "Пари Матч", "Асахи Симбун", "Юнайтед Пресс Интернэшнл", "Ассошиэйтед Пресс", "Рейтер", "Правда" и несколько сотен других представителей СМИ, растянувшихся волнистой линией пикетов вдоль плоской прерии Монтаны, ставшей пыльно-коричневой из-за жаркого лета и продолжительной засухи.


В полумиле отсюда, на вершине плоской горы, находился городок Раненый Элк. Он был организован десять лет назад представителями племени апова, которые покинули резервацию, прошли по ныне асфальтированной дороге и начали строить для себя хорошую жизнь. Однако мировую прессу не интересовали две тысячи индейцев, которые жили в городе. Вместо этого их заинтересовали сорок индейцев из Чикаго, Гарлема, Голливуда и Гарварда, которые захватили памятник и церковь вдоль мощеной дороги, ведущей к новому городу Раненый Элк.


Федеральные маршалы все еще образовывали большое свободное кольцо вокруг индийских захватчиков, но они получили приказ из Вашингтона не пытаться выселить протестующих, чтобы кто-нибудь не подумал, что это был репрессивный акт. Сначала маршалы пытались держать прессу подальше от протестующих, но это оказалось слишком большой работой, и теперь они не слишком старались.


Наблюдая за происходящим, Римо увидел, как кто-то несет голубой флаг от церкви к памятнику. Операторы приготовились. Мужчина сбросил флаг, поднял над головой российский автомат Калашникова, запрыгнул на мраморный памятник, исполнил военный танец, а затем спрыгнул обратно.


"Мы этого не засняли. Мы этого не засняли", - услышал Римо голос одного оператора. "Помашите им рукой или что-то в этом роде".


С передовой линии репортеры помахали руками, а затем голос проревел через мегафон рядом с памятником: "Что с вами, говнюки? На том танце у тебя был голубой флаг ".


"Некоторые из нас пропустили это, сэр", - крикнул в ответ один репортер.


"Хорошо", - проревел голос. "Но это все. На сегодня больше ничего".


Мужчина с заплетенными в косу черными волосами снова вскочил на вершину мраморного памятника, исполнил свой танец войны, размахивая винтовкой, затем спрыгнул обратно и побрел обратно к церкви.


Затем оператор повернул камеру к своему диктору, который начал интонировать то, что звучало как завершение телевизионного новостного шоу.


"Итак, окруженная вооруженными федеральными маршалами, Революционная индийская партия клянется сражаться насмерть или до тех пор, пока, как они говорят, их народу не будут возвращены полные и справедливые права. Это..."


Диктора прервала молодая блондинка в индийских бусах, которая закричала: "Весь мир смотрит! Весь мир смотрит! Весь мир смотрит!"


Римо схватил бьющуюся в истерике девушку за руку и потащил ее к краю толпы, где федеральные маршалы оцепили огромную парковку для представителей ПРЕССЫ. Площадь, вдвое превышающая футбольное поле, была так опутана электрическими проводами от телевизионных фургонов, что походила на поле из черных спагетти.


"Куда ты меня ведешь, ублюдок?" заорала девушка. "Деспотичная мужская шовинистическая свинья".


"Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня".


"Свинячий ублюдок".


"Пожалуйста, не кричи. Весь мир смотрит", - сказал Римо, когда они подошли к черному лимузину.


"Весь мир наблюдает. Весь мир наблюдает!" - мстительно завизжала девушка. "Все слово наблюдает!"


Одной рукой Римо открыл заднюю дверь машины, а другой засунул вопящую голову на заднее сиденье.


"Весь мир смотрит! Весь мир смотрит!" - продолжила девушка. Римо поднес ее к лицу Ван Рикера, и когда генерал кивнул, что с него хватит, Римо отбросил девушку, крутанувшись, на несколько машин в сторону. Она врезалась в украшение на капоте и затихла.


"Это, - сказал Римо, - незначительный изъян в вашем плане. Очень трудно оставаться незаметным, когда весь мир наблюдает".


"Хммм", - сказал Ван Рикер.


"Есть еще какие-нибудь блестящие идеи?"


"Сама негативность этого позитивна", - сказал Чиун, и только Римо понял, что он смеется.


"Конечно", - сказал Ван Рикер. "Но как мы его используем?"


"Послушай, - сказал Римо, - я останусь у монумента и буду защищать щит. Ты иди, делай, что хочешь. Может быть, вы со Смитти поиграете в code или что-нибудь еще. Чиун останется с тобой".


"Что ты собираешься делать? Как ты собираешься это сделать?"


"Ты - величайшее бедствие, обрушившееся на эту страну со времен гражданской войны, и ты спрашиваешь меня о моих планах. Мой план таков: попытаться устранить некоторые последствия этой катастрофы. Как это звучит?"


"Не придирайся ко мне, сынок. Единственная причина, по которой я хочу тебя, это то, что подразделение бронетехники выдало бы нас. В этом деле есть некоторая деликатность. Нам нужна секретность ".


"Мы тоже не совсем общественная организация, Ван Рикер", - сказал Римо.


"Позволь мне поговорить с ним", - сказал Чиун Ван Рикеру. "Я научу его уважать власть".


Чиун вышел из машины вместе с Римо и, как только они отошли подальше от места, где мог слышать Ван Рикер, спросил, правда ли, что Америка столкнулась с огненной катастрофой. Римо сказал, что это то, что сказал Смит, и Ван Рикер подтвердил.


"И правда ли, что Америка была бы всего лишь оболочкой страны, если бы это произошло?"


"Наверное, папочка".


"Тогда наш курс ясен. Мы должны искать работу в другом месте. Персия летом, сын мой, самое вкусное место для убийцы. Там есть дыня, которая созревает перед самым рассветом ..."


"Забудь об этом. Я не пойду", - сказал Римо и направился к первому кольцу репортеров, в ушах у него звучали упреки Чиуна. Он знал всю речь наизусть: как Чиун нашел неподходящий кусок бледного свиного уха и наделил его мудростью Дома Синанджу, и как этот неблагодарный пренебрег этой великой мудростью и бессмысленно рисковал своей жизнью, служа глупым целям, — и это после того, как мастер Синанджу посвятил несколько лучших лет своей жизни обучению Римо. Осознавал ли Римо, сколько времени учителя было бы потрачено впустую, если бы его ученик был убит? И за что? Стране двести лет? Дом Синанджу был намного старше этого, но опять же, будучи белым, Римо, вероятно, тоже не очень хорошо умел считать.


Чиун вернулся к машине Ван Рикера, что-то бормоча. В радиусе двадцати пяти футов к нему обратились две телекомпании и газета с просьбой об интервью, спрашивая, не является ли он кем-то.


"Вы поддерживаете освобождение Третьего мира, сэр?" - спросил репортер с низким голосом. Чиун увидел камеру. Он увидел грим на лице мужчины.


"Третий мир - это что?" - спросил мастер синанджу.


"Все коричневые, черные, желтые и латиноамериканцы".


"Да, я полностью поддерживаю освобождение стран Третьего мира — за некоторыми незначительными исключениями, к которым относятся коричневые, чернокожие, латиноамериканцы, китайцы, тайцы, японцы, филиппинцы, бирманцы и вьетнамцы".


"Осталось не так уж много, сэр".


"Остается все, что нужно. Остаются корейцы", - сказал Чиун, поднимая высохшую руку с длинными ногтями. И чтобы репортер не распространял неподобающих мыслей, он объяснил, что даже не все корейцы были достойны освобождения. Южане были ленивы, деревни Ялу были грязными, а Пхен Янг на самом деле был замаскированным борделем. Но деревня Синанджу — она была достойна освобождения, за исключением, конечно, четырех домов у залива, рыбацкой пристани, дома ткача. И, естественно, никто не стал бы считать фермеров частью деревни, поскольку они все равно никогда не выращивали достаточно, чтобы накормить кого-либо.


"Тогда что тебе нравится в Третьем мире?"


"Никаких белых", - сказал Чиун.


Увидев, как азиат дает интервью, другой телевизионный репортер присоединился к нему, чтобы спросить, что произойдет в Вундед Элк, куда движется индейское движение и как правительство может наилучшим образом наладить отношения с индейцами.


Поскольку все любят деньги, сказал Чиун, правительство должно давать индейцам больше денег, исходя из предположения, что, если правительство даст им сушеную рыбу, им это может не понравиться. Чиун на горьком опыте убедился, что многие люди не любят сушеную рыбу, особенно жители Запада. Так что деньги были приятнее.


Это немедленно перевели по национальному телевидению как "не подлежащее обсуждению требование представителя воинствующего Третьего мира".


"Будете ли вы сражаться до смерти, сэр?"


"Твой, да— мой, нет", - сказал Чиун, подводя итог сути обучения синанджу.


Репортер газеты был с фотографом, и когда Чиун сел в машину с Ван Рикером, его сфотографировали, Ван Рикер попытался прикрыть лицо, и это было ошибкой, потому что это вызвало шквал снимков, когда он сердито уезжал по телевизионным кабелям мимо федеральных маршалов, что-то бормоча азиату, который казался невероятно спокойным.


"Ваши инструменты нуждаются в защите?" - спросил Чиун.


"Нет. У меня их с собой нет", - сказал Ван Рикер. "Мы идем к ним".


Ван Рикер припарковал машину у ближайшего мотеля на шоссе, который выглядел так, как будто был сделан из картона и скрепок. Он не стал утруждать себя посещением офиса, а направился прямо к безвкусной двери комнаты и открыл ее ключом из своего кармана. Он увидел, как Азиат шаркающей походкой подошел к индейцу Апова в комбинезоне, прислонившемуся к двери офиса. Апова последовал за азиатом к машине и достал единственный чемодан, который азиат принес с собой.


В комнате азиат сказал Апове, что "молодой человек" позаботится об этом, и Ван Рикер дал индейцу на чай доллар, затем кивком указал ему выйти из комнаты.


Из шкафа Ван Рикер достал серую униформу уборщика и щетку с длинной ручкой, которая чем-то напоминала веник.


"Это все, что мне нужно", - сказал Ван Рикер. "Однако мне понадобится место, чтобы поработать над некоторыми диаграммами.


Чиун услышал замечание, на мгновение задумался, а затем понял, что белый человек не мог иметь в виду то, что сказал. Поэтому он проигнорировал его.


Ван Рикер был поражен тем, как быстро старый азиат обустроил комнату. Там, где Ван Рикеру понадобились его карта и схема Раненого Лося и схемы подключения монумента, у азиата был телевизор, оснащенный устройством для записи на пленку, так что, как мог сказать Ван Рикер, телевизор записывал на пленку два других канала, в то время как азиат смотрел третий.


"Извините меня, - сказал Ван Рикер, - я не хочу быть оскорбительным, но будущее Соединенных Штатов зависит от точности моих расчетов. Я был бы очень признателен, если бы вы передвинули свой телевизор, чтобы я мог настроить свои чарты ".


"Сходи в туалет", - сказал Чиун.


"Я не думаю, что ты понимаешь, насколько это жизненно важно".


"Это второй раз, когда ты прерываешь мои дневные драмы красоты. Большинство не переживают первого. Но пусть никто не говорит, что Дом Синанджу не желает жертвовать ради большего блага ".


"Спасибо", - сказал Ван Рикер.


"Ты можешь жить", - сказал Чиун. "Иди в ванную и спаси свою страну".


Тем временем Римо приближался к шеренге федеральных маршалов. Они помахали ему, чтобы он возвращался, но он продолжал идти. Один маршал приставил винтовку к плечу и пригрозил стрелять. Римо увидел, что предохранитель включен, и продолжил движение к линии.


"Куда ты идешь, приятель?" - спросил один маршал, круглолицый мужчина с маслянистым лицом и усиками карандашом.


Римо похлопал маршала по плечу в знак нежности и товарищества. "Я один из вас", - сказал Римо, убирая руку с плеча мужчины. "Только что был направлен сюда из Вашингтона, чтобы проверить ситуацию. Продолжайте в том же духе".


Римо отошел от мужчины и небрежно положил в карман значок, который он взял из нагрудного кармана мужчины. Он показал им другому маршалу, стоявшему в сотне ярдов ниже, прошел сквозь строй и направился к церкви и памятнику.


Когда он приблизился к траншее у дороги, проходившей мимо памятника и церкви, из траншеи поднялась женщина в оленьей шкуре с удивительно белой кожей для индианки. Она направила пистолет в живот Римо.


"Кто ты?" - требовательно спросила она.


"Джордж Армстронг Кастер", - сказал Римо, увидев, что предохранитель поставлен.


"Теперь вы пленник Революционной индийской партии, мистер Кастер".


"Давай, давай, у меня есть предложение для твоего лидера. Меня зовут Римо".


Она провела его мимо траншеи к церкви. Двое мужчин сидели на ступенях церкви, играя в пинокль, ружья лежали у них на коленях, передавая бутылку виски "Корби" взад-вперед между ними.


Насколько мог судить Римо, один был должен другому 23,50 доллара и заплатит их, как только они освободят еще один город от гнета белых.


Они подняли глаза, когда Римо и женщина приблизились.


"Один из репортеров, пробирающийся сюда. И без того, чтобы мы вызвали его", - сказала женщина.


"Ладно, оставь его здесь и проваливай к черту. А что у нас на ужин?" - спросил один из мужчин со слиянием.


"Вы не можете так разговаривать со мной. Это освободительное движение. Я разделяю вашу борьбу за освобождение нашего народа от угнетения".


"Мои извинения, товарищ. Что за супер?"


"Бизоны".


"Бизоны? Здесь нет бизонов".


"Новый бизон", - сказала молодая женщина.


"Ты имеешь в виду корову за церковью?"


"Корова и все остальные буйволы — буйволы, которые бродят по универмагам, отдыхая на нашей земле, буйволы, которые наполняют супермаркеты продуктами, выращенными на нашей земле, и буйволы в ювелирных магазинах, полные драгоценностей, купленных на то, что было украдено у нас. Наш бизон. Мы - раса охотников ".


"Они все еще стреляют в корову", - сказал мужчина, смешивая флеш и сотню тузов и вознаграждая себя еще одним большим глотком из бутылки.


"По крайней мере, к ужину он будет мертв", - сказала девушка.


"Тогда с него нужно содрать кожу".


"Тогда мы должны освободить продукты из магазинов", - сказала она.


"Единственные магазины находятся в деревне Апова", - сказал мужчина, решившись на хитрость. "Я не думаю, что им понравится, если мы освободим их еду".


"Наша еда, наша еда", - пронзительно закричала девушка. "Это не их еда. Это наша еда. Наша кровь купила для нас эту землю".


"Да, да, да, да", - сказал мужчина. "Перетасуй".


"Отведите меня к вашему лидеру", - сказал Римо. "Я хочу поддержать его доблестную борьбу против жестокого белого расизма. Я хочу быть одним из вас. Я один из вас. Я индеец".


"Я никогда не видел тебя в Чикаго", - сказал мужчина, поднимая глаза. "Где ты живешь в Чикаго?"


"С каких это пор нужно быть из Чикаго, чтобы вступить в Революционную партию индейцев?" - спросил Римо.


"Ты не должен. Технически нет. Просто, поскольку все наши участники в Чикаго, нам не нужно тратить много денег на рассылку вещей по всей стране. Вот что я тебе скажу. Вы можете оказать нам моральную поддержку. Сколько моральной поддержки у вас в карманах?"


"Пара сотен", - сказал Римо и бросил несколько купюр на ступеньки.


"Я принимаю твою поддержку, брат. А теперь убирайся отсюда к черту. Тебе нравятся индейцы? Поезжай в деревню Апова".


"Я знаю, где вы можете купить еду. Сочная вырезка и жареный цыпленок, хрустящие снаружи и сочно-сочные внутри, - сказал Римо. - внутри они нежные".


"Не ослабевайте, братья. Мы будем охотиться на бизонов и будем свободны", - сказала женщина.


"Клубничное мороженое на черничном пироге, горячая пастрами и светлое пиво, пицца с сосисками и жареный фаршированный гусь", - продолжил Римо.


"Он лжет. В нем нет правды", - сказала девушка.


"Заткнись, Косгроув", - сказал мужчина. "Ты хочешь увидеть Денниса Петти, верно?"


"Если он лидер, то да", - сказал Римо.


"Когда доставят еду?"


"Я могу подарить его тебе сегодня вечером".


"Я не ел вкусной лазаньи с тех пор, не знаю когда. Не могли бы вы заказать лазанью? Я имею в виду, не то дерьмо в упаковке, которое поставляют епископалы, а действительно вкусную лазанью".


"Лазанья, как готовила твоя мама?"


"Моя мать не готовила лазанью. Она была наполовину катоба, наполовину ирландкой".


"Но ее душой была катоба", - сказала девушка по имени Косгроув.


"Заткнись, Косгроув".


"Это Линн Косгроув, которая написала "Моя душа восстает из раненого лося"?" - спросил Римо.


"И развернутый, как конфетти", - сказал мужчина.


"Я не Линн Косгроув. Я Горящая звезда".


"Она действительно помешана на этом", - сказал мужчина, опуская руку с пиноклем. "Я Джерри Люпин. Это Барт Томпсон".


"Это Дикий пони и Бегущий медведь", - сказала Пылающая Звезда.


"Не видел ли я ее где-нибудь?" - Спросил Римо у Люпина.


"Да. Вручение премии "Оскар". Испортило все шоу. Предполагалось, что Дебби Рейнольдс будет петь. А эта должна была разозлиться на РИПА. Такие психи, как она, все портят. Давай, я отведу тебя на Петти".


"Он на военном совете. Не впускайте белого угнетателя на наши священные военные советы", - кричала Пылающая Звезда.


"Косгроув", - сказал Люпин, сжимая кулак. "Закрой рот, или вместо улыбки на тебе будут понтоны".


Римо увидел, как она дрожащим движением подняла большой пистолет и направила его ему в голову.


"Я увижу завтрашний день свободным, или я залью эту священную землю белой кровью. Белая кровь - единственная кровь, которая может очистить этот континент. Реки белой крови, Океаны белой крови", - скандировала Пылающая Звезда.


Римо отбросил пистолет, и Горящая Звезда изумленно моргнула, затем закрыла лицо руками и заплакала.


"Она всегда становится такой после доставки еды из епископальной церкви", - сказал Люпин. "Они отправляют ее на грузовике со священником, и он думает, что должен прочитать проповедь. Как в Армии спасения, только еда дерьмовая. Проповедник думает, что у него есть особое послание для нас, потому что он индеец ".


- И что? - спросил Римо.


"Нет, - сказал Люпин, - чероки. Забавные глаза и все такое. Мы иногда позволяем ему болтаться поблизости и показываем его фотографам".


Военный совет проходил в том, что осталось от красивой белой церкви. Снаружи красиво. Внутри скамьи были в беспорядке, библии порваны, в углах воняли человеческие экскременты. Мужчины и женщины спали на скамьях. Некоторые в полудреме прислонились к разбитым витражным окнам, пытаясь отпить глоток виски из бутылок, в которых уже не было воды. Американский флаг был разорван над разбитым пианино.


И там были пистолеты. Пистолеты за поясами, винтовки в подлокотниках, сложенные у стен, сваленные в кучу по углам. Если бы кто-то построил арсенал в никогда не чищеном туалете, это был бы он, подумал Римо.


Мужчина в косах и оленьей шкуре сел там, где раньше была кафедра. Он махнул Римо. "Держи этого ублюдка снаружи. Я его не знаю".


"Он знает, как добыть еду", - завопил Люпин. "И виски".


"Приведи его сюда".


"Это Деннис Петти", - сказал Люпин, когда они с Римо приблизились.


Петти посмотрел вниз с кафедры, на его тонких губах появилась усмешка. "Он похож на другого репортера", - сказал он.


"Он не такой, Петти", - сказал Люпин.


У Петти было бледное, почти лоснящееся лицо, похожее на рябое от переедания шоколадных батончиков, молочных коктейлей и арахиса. На переднем зубе у него была золотая коронка, из-за чего его ухмылка выглядела как попытка начистить зуб или, по крайней мере, выставить его напоказ.


"Как ты собираешься добыть нам еду и почему?"


"Я возглавлю военный отряд, рейдерский отряд", - сказал Римо.


"У нас было две охотничьи вечеринки, и все, что мы получили за это, были две мертвые коровы, которые сейчас гниют".


"Это потому, что ты не умеешь охотиться", - сказал Римо.


"Я не умею охотиться? Я не умею охотиться? Я верховный вождь племен сиу, ирокезов, ирокезов, шайеннов и дакота. Арапахо, навахо и..."


"Эй, босс, я думаю, он действительно может раздобыть здесь немного еды".


"Чушь собачья. Он даже не может остаться в живых", - сказал Петти и щелкнул пальцами. "Написано, что верховный вождь не должен смотреть на кровь во время совета". Петти повернулся спиной к незваному гостю, который, очевидно, не читал "Нью-Йорк Глоуб" или "Вашингтон пост". В противном случае он бы сразу узнал Петти.


"Я пытался", - извиняющимся тоном сказал спутник Римо.


"Не беспокойся об этом", - сказал Римо. Он увидел, как пятеро мужчин приближаются к нему из ризницы. На одном были перья, у других заплетены косы, как у Петти. Человек в перьях вытащил складной нож из своего мягкого пончо. Он щелкнул лезвием.


"Он мой", - сказал он.


Мужчина сделал выпад по низкой линии, стремясь быстро убить Римо между ребер. К несчастью для него, никто не совершает быстрых убийств ножами, когда чей-то нож потерял контакт с плечом. И это еще сложнее, когда твое горло внезапно чувствует, как большой палец проходит сквозь него и проникает в твой позвоночник.


Насвистывая "Ближе к тебе, Боже мой" в честь того, что осталось от освобожденной церкви, Римо соединил большой и указательный пальцы и швырнул владельца ножа на заднюю скамью.


Он поймал мужчину с самыми длинными косами и туго завязал их вокруг шеи, чтобы боевая раскраска на лице имела красивый синий фон. Простой шаг влево, и он получил удар в лоб ударом левой руки. Шаг вправо и еще один удар в другой лоб свалил четвертого индийского революционера и оставил пятого с внезапным видением. "Ты мой брат", - сказал он Римо. "Добро пожаловать в племя".


Услышав это, Петти обернулся и увидел, что у одного мужчины из горла хлещет кровь, другой задыхается от собственных косичек, а двое других с уродливыми темными рубцами на лбах лежат на церковных скамьях, и их последние заботы навсегда остались последними.


"Добро пожаловать в племя", - сказал Петти.


"Спасибо тебе, брат".


Внезапно скамья затряслась, и церковь задрожала под его лучами.


"Что это?" - спросил Римо.


"Ничего", - сказал Деннис Петти. "Мы взрываем памятник. Пойдем посмотрим, сработал ли первый взрыв".


"Держу пари, что первый не прошел", - сказал Римо, переводя дыхание.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Там были должности похуже, чем во Владивостоке. По крайней мере, там было электричество, и когда ты был помощником офицера по кадрам в крупнейшем тихоокеанском порту России, ты мог получить половину доли телевизора и собственную однокомнатную квартиру.


Допустим, это была не дача под Москвой и допустим, там не было лимузинов, но мясо подавали три раза в неделю, а весной там были свежие дыни, привезенные из Кореи, прямо через Японское море.


Могло быть хуже. В эпоху Сталина Валашников был бы мертв — если повезет — или в одном из тех лагерей, которые морем раскинулись по всей России. Те, кто попал в лагеря, были живыми мертвецами.


Но это была новая Россия, то есть настолько новая, насколько Россия вообще могла быть, и после многих лет неудачных поисков "Кассандры" он избежал военного трибунала за государственную измену и ему позволили использовать свой разум на службе в Народном порту Владивосток, где он много смотрел российское телевидение. Как он сказал другу: "Человек действительно готов ко сну в последний раз, когда он может смотреть российское телевидение час за часом".


Темные глаза Валашникова больше не сияли четким блеском его юных лет, а плоть обвисла на его щеках. Волос у него не было, за исключением седеющих пучков вокруг ушей, а толстый живот выдавался вперед, как туго натянутый воздушный шар. На нем был старый шелковый халат, и он потягивал чай через кусочек сахара, который держал в зубах.


"Разве российское телевидение не лучшее телевидение в мире?" - спросила его юная подруга, хорошенькая десятилетняя девочка с пухлыми щечками и миндалевидными глазами, которая позволяла ему трогать ее всю, если он давал ей финики в меду и монетки.


"Нет. Нет. Это довольно скучно".


"Вы смотрели другое телевидение?"


"О, да. Америка. Французский. Британский."


"Ты был в Америке?"


"Мне не позволено говорить, моя дорогая. Подойди. Сядь рядом со своим старым другом".


"В моих трусиках?"


"Нет. Ты знаешь, как они мне нравятся".


"Мама говорит, что ты должен дать мне на это больше денег. Но я бы предпочел конфеты".


"Ну, денег не хватает. Но я дам тебе лимонную конфету".


"Я бы хотел сначала посмотреть новости. Мы должны рассказывать в школе о том, что мы видим в новостях".


"Я скажу тебе, что скажут в новостях. В нем будет сказано, что капитализм распадается, коммунизм поднимается, но мы все должны быть осторожны с фанатичным ревизионизмом китайских поджигателей войны за рубежом и с тайными фашистскими писателями дома. Вот вам официальный взгляд партии на мир. Теперь позвольте мне коснуться ".


"Если я не смогу смотреть, - сказала девушка, - тогда мне придется рассказать своему учителю, почему я этого не сделала. Что я делала".


"Давайте посмотрим", - сказал Валашников, которого перехитрила десятилетняя девочка. Если бы его великий, но сейчас сонный ум не накопил столько обширных знаний, он бы подумал, что это самая низкая точка в его жизни. Но он знал лучше. Мужчина никогда не опускается так низко, чтобы не смог опуститься еще ниже.


Новости начались с распада Америки. Беспорядки охватили капиталистическую страну. Индейцы — оборванные остатки истребленных племен — восстали, пытаясь вернуть свои украденные земли с помощью лучшего знания марксистско-ленинской теории, которой учат истинные хранители диалектического материализма, а не китайские ревизионисты.


"Что это?" - спросила девушка, указывая на экран.


"Это, моя дорогая, памятник резне небольшой группы американских индейцев в 1873 году, которую их правительство сначала держало в секрете, а затем признало в начале 1960-х, воздвигнув памятник собственному вероломству. Памятник из черного мрамора, имеет пятьдесят футов в длину и двадцать пять футов в ширину, и бронзовую табличку диаметром ровно двадцать футов, установленную точно в центре. Это памятник. Просто памятник. Просто памятник. Вокруг него вырос городок Раненый Элк, жители которого - апова. Эти люди в подражательной индейской одежде - не апова. Я знаю об Апове. То, что ты видишь, не Апова, но никому не говори. Могу добавить, что ни один из Апова никогда не работал на правительство Соединенных Штатов в каком-либо официальном качестве и никто никогда не прослушивал курс ядерной физики. Примерно сто тысяч человек в настоящее время посещают "Раненого Лося" каждый год, и это объясняется книгой некоей Линн Косгроув.


"Мисс Косгроув также никогда не работала на правительство Соединенных Штатов, будучи изначально членом Социалистической партии. ЦРУ также не платило ей за написание книги.


"В радиусе сорока миль от памятника нет военных объектов, и единственным государственным служащим там является один человек, который посещает памятник раз в месяц, чтобы подстричь траву и вымыть мрамор.


"Хотели бы вы знать имя этого человека, его возраст, образование и речевые привычки? Хотели бы вы знать название мотеля, в котором живет этот человек? Вы должны. Ваш труд оплачен. Собственно говоря, так же обстояло дело и с моей карьерой.


"Человек, который убирает памятник, вне всякого сомнения, уборщик. Союз Советских Социалистических Республик потратил целых две недели на то, чтобы выяснить, что уборщик действительно был уборщиком. От утробы до тазика для мытья посуды этот мужчина - уборщик.


"И вы знаете, почему это было так важно? Потому что мы должны были убедиться, что этот памятник был памятником. Если бы это не был памятник, ему раз в месяц понадобился бы техник или ученый, а не уборщик. Счетчик Гейгера, а не метла. Но уборщик был цветным ".


"Какого цвета?" - спросила девушка, когда телевизионный экран показал людей, шествующих парадом по прерии возле памятника. Это был глупый вопрос.


"Лавандовый", - саркастически сказал Валашников.


"У человека может быть много цветов", - сказала девушка, отодвигаясь от толстого старика.


"Прости, моя дорогая", - сказал Валашников. "Он был загорелым негром, африканцем, чернокожим. В Америке нет чернокожих физиков-ядерщиков. Следовательно — и это было окончательным доказательством — мужчина был уборщиком. Многие чернокожие в Америке работают уборщиками из-за расизма, моя дорогая, который исходит от капитализма и от которого мы, истинное марксистско-ленинское государство, свободны. А теперь тащи сюда свою пухлую маленькую задницу или убирайся к черту из моей квартиры.


"Белые люди становятся коричневыми летом", - сказала девушка, защищаясь. "Мы учили это в школе. Капиталистические угнетатели зимой уезжают на юг, чтобы стать коричневыми, а затем возвращаются на север, чтобы не пускать настоящих коричневых людей в их дворцы и замки, построенные потом и кровью трудового класса".


"Первоклассный агент, - кричал Валашников, - не спутал бы летний загар с расой!" Девушка схватила свои трусики, которые были наполовину сняты, натянула их на зад и, схватив свои книги, выбежала из квартиры. Как раз в этот момент Валашников увидел по телевизору кимоно с рисунком, который он сразу признал корейским — Владивосток находился всего в нескольких минутах езды от дружественной северной части этой страны. Он увидел, как кимоно садится в машину, где за рулем сидел знакомо выглядящий мужчина в светлом костюме. Валашников видел это лицо раньше, на цветных фотографиях, сделанных ближе к концу его карьеры. Но теперь лицо на черно-белом телевидении казалось белым. И черты лица, которые, как ему всегда казалось, в высшей степени походили на кавказские, теперь на экране выглядели абсолютно кавказскими. Валашников хлопнул себя ладонью по лбу.


"Конечно. Конечно".


Теперь диктор начал свое тяжеловесное объяснение того, что происходит в капиталистическом государстве. Но Валашников не слушал. Он радостно кричал в телевизор: "Не уборщик! Не уборщик! Не уборщик!"


Громко смеясь, Валашников быстро оделся и выбежал за дверь, мимо блюда с конфетами. С тех пор как он приехал во Владивосток, он ни разу не выходил из своей квартиры, не прихватив конфету. Но сейчас на это не было времени. Он побежал, пыхтя, смеясь, обливаясь потом в душной портовой жаре, в свой кабинет, где был телефон.


Он набрал номер Москвы. Поскольку номер иностранного отделения КГБ менялся каждые несколько месяцев, он давно потерял к нему доступ, и теперь он разговаривал с местным отделом КГБ, который мог охватить все, что угодно, от контрразведки до продажи помидоров на черном рынке.


"Это полковник Иван Иванович Валашников, и если вы не узнаете мое имя, ваше начальство его запомнит. Я должен немедленно прибыть в Москву ... Нет. В настоящее время я не полковник. Я полковник в отставке. Я должен немедленно попасть в Москву… Нет, я не могу вам сказать… Тогда, черт бы вас побрал, обеспечьте мне военный приоритет на самолет, вылетающий из Владивостока… Да, да, я знаю… Я Иван Иванович Валашников, и я помощник офицера по кадрам, и да, я знаю, чем рискую, требуя немедленного вылета. Да, я понимаю, что могу полететь на одном из ваших специальных самолетов, но если это игра или пьяный трюк, я сяду на поезд и отправлюсь в один из лагерей. Да, я согласен. Ты можешь мне перезвонить ".


И Валашников повесил трубку и стал ждать. Через десять минут зазвонил служебный телефон. Это был офицер КГБ более высокого ранга. Его голос был доброжелательным. Разве Валашников не хотел подумать об этом, прежде чем заявлять о такой важности своей миссии? Перед офицером лежало досье Валашникова, и он увидел то, что казалось очень важной карьерой, которая остановилась из-за одержимости чем-то, что в досье было помечено как совершенно секретное. Такого рода сверхсекретность, недоступная офицеру КГБ, была областью, в которой проявился провал, граничащий с государственной изменой.


Итак, разве товарищ Валашников не хотел подумать над своей срочной просьбой о самолете до Москвы? Возможно, он мог бы записать свои выводы и передать их во Владивостокское КГБ, чтобы офицер мог изучить их и переслать в соответствующий офис. Если бы товарищ Валашников ошибся, то ни ему, ни кому-либо другому не было бы причинено никакого вреда.


"Но я говорю, что это кризис, - сказал Валашников, - и теперь вы можете отказаться заказать мне самолет. Я предварю свой письменный отчет заявлением о том, что я разговаривал с вами в четыре пятнадцать вечера и запросил немедленную транспортировку в связи с вопросом максимальной секретности кризисных масштабов, но вы посоветовали мне изложить все это в письме ".


Валашников услышал глоток, который разнесся за тысячи миль по Сибири от столицы. Он держал офицера в ложе. Было чудесно снова почувствовать силу, быть способным волновать мужчин просто силой и умением своего разума.


"Сэр, это ваша позиция?"


"Такова моя позиция", - сказал Валашников, и на его глазах выступили слезы от радости, что к нему возвращается мужественность. "У нас есть международное преимущество, и я предупреждаю вас, каждое мгновение может означать его потерю".


"Ждите в своем кабинете. Из-за вашего прежнего положения я собираюсь санкционировать частное и немедленное лечение для транспортировки вас, Валашников, но позвольте мне предупредить вас ..."


"Ты теряешь время, сынок", - сказал Валашников и повесил трубку. Он понял, что дрожит, и захотел выпить или принять успокоительное. Нет. Он ничего не хотел.


Напряжение было восхитительным. Но, возможно, он ошибался. Он видел картинку лишь мельком. Возможно, из-за того, что девушка говорила о загаре и расах, и это было у него на уме, он только вообразил, что на фотографии был мужчина, который раз в месяц посещал памятник, чтобы подстричь. Может быть, он слишком долго отсутствовал в залах власти? Что, если он ошибался? Он мог ошибаться. Это был всего лишь мимолетный взгляд на седовласого мужчину в машине.


И тогда его великий ум начал работать, вычленяя и сводя все факты к очень простому: что, если он ошибался? Была ли смерть на самом деле хуже, чем его жизнь? Разве он не делал расчетов возможных мегасмертей в ядерных войнах, когда был в Москве? Теперь он делал другие расчеты. На этот раз для одной смерти. Оно того стоило. Он будет продолжать, несмотря ни на что, исходя из предположения, что монумент из мрамора и бронзы в прериях Монтаны - это Кассандра.


Независимо от того, какой факт всплывал, он предполагал, что это был камуфляж. Если бы ему показали, как убирают верхнюю часть памятника, и если бы он стоял на голой земле, а затем наблюдал, как землю убирают лопатами, он все равно действовал бы исходя из предпосылки, что Кассандра была там. Он посвятил этому свою жизнь. Что еще ему было терять? Ничего.


Он услышал стук в дверь своего кабинета, и прежде чем он смог сказать "Войдите", дверь открылась.


Двое мужчин в уличной форме КГБ ярких цветов, с золотыми эполетами и сверкающими ботинками, промаршировали в офис. За ними последовал человек в штатском, о котором Валашников всегда думал как о коменданте своего здания, человеке, не представляющем особой важности.


Мужчина нес картонный саквояж, в котором Валашников узнал свой собственный, даже по разрывам на кожаных ремнях вокруг него. Мужчина щелкнул пальцами, и другой офицер КГБ ввел девушку, которая сбежала из его квартиры.


"Да", - сказал Валашников.


"Вы готовы к вылету?" - спросил человек, которого Валашников считал своим начальником строительства.


"Да", - холодно сказал Валашников. "Что здесь делает эта девушка?"


"Для твоего удовольствия, товарищ. Твое досье показывает, что ты доволен ею".


"Уведите ее отсюда", - сказал Валашников. Его голос приобрел жесткую властность.


Услышав это, девушка заплакала.


Валашников вынул из кармана купюры и, опустившись на колени, вложил их ей в руки.


"Маленькая девочка, всего несколько часов назад я думала, что у жизни нет дна. Теперь я вижу, что у нее также нет верха. Не плачь. Вот деньги для твоей матери. Ты милая маленькая девочка. Иди домой ".


"Ты не хочешь меня", - всхлипнула девушка.


"Как внучка, я бы хотела тебя, моя дорогая, но никак иначе. Ты вырастешь и будешь держаться подальше от стариков. Хорошо? Хорошо?"


Девушка шмыгнула носом и кивнула. Валашников нежно поцеловал ее в щеку и взял свою сумку у суперинтенданта, который слабо улыбнулся и пожал плечами.


"Вы отведете ее домой, товарищ суперинтендант. Не прикасаясь. Я буду проверять вас из Москвы".


И Валашников почувствовал себя хорошо, потому что узнал лицо белого человека, человека, которого можно было принять за черного только в результате бюрократической ошибки.


Загорелый, а не негритянский, подумал Валашников, покидая свой офис, чтобы сесть на самолет, который доставит его обратно в Москву. И, возможно, вернуться к своей карьере.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Римо увидел двух мужчин в синих джинсах и фланелевых рубашках, натягивающих проволоку от памятника, и он предложил им прекратить то, что они делали.


Очевидно, этот довольно худой незнакомец произвел на них впечатление, потому что они немедленно выронили свои катушки с проволокой и упали в пыль Монтаны, схватившись за пах.


"Спасибо, ребята", - сказал Римо.


"Зачем ты это сделал?" - пронзительно спросила Петти.


"У меня есть идея получше", - сказал Римо.


"Откуда у вас может быть идея получше? Newstime сообщает, что структура моего командования безупречна. Телеканалы назвали это поглощение "гладким". Телеграфные службы процитировали федеральных маршалов, которые сказали, что я невероятно хорошо организован. Ты не можешь нападать на моих людей без моего приказа ".


"Мне жаль, но взорвать этот дурацкий памятник", - сказал Римо, указывая на массивное мраморное основание, - "можно одним выстрелом. Тогда все, что у вас есть, - это дыра в земле. Это все, что ты занимаешь. Пока, телевизионные репортажи ".


Вокруг них начала формироваться группа революционеров из церкви, которые все еще были в состоянии стоять. Из задних рядов толпы Горящая звезда, née Линн Косгроув, издала низкий, жалобный вопль.


"Что это?" - спросил Петти.


"Это индийская песнь", - сказал мужчина, стоявший рядом с ним.


"Откуда, черт возьми, тебе знать?" - спросил Петти.


"Я видел это в фильме "Пылающие стрелы" с Рэндольфом Скоттом и Виктором Мэтьюром в главных ролях. И, кроме того, я ваш министр культуры". Он акцентировал свое предложение тем, что допил остатки из своей пинтовой бутылки Old Grand Dad и сердито швырнул бутылку в мраморный памятник, где она ударилась о брезент и отскочила на землю, не разбившись.


"Братья, братья!" - кричала Пылающая Звезда. "Не слушайте раздвоенный язык белого человека. Мы должны уничтожить этот памятник угнетению, или мы никогда больше не сможем стать людьми. Что такое наша мужественность под властью белого человека, как не пьянство, азартные игры и грабеж? Наше наследие призывает к уничтожению остатков угнетения белых ".


"Да, да, да!" - закричали несколько оруженосцев. Римо услышал несколько боевых возгласов.


"Братья!" - воскликнул Римо. "Если мы уничтожим памятник, у нас ничего не останется. Но если ты пойдешь со мной на рейдовую вечеринку, у нас будут стейки, отбивные, пирожные, пиво, картофель фри, мороженое и все такое вкусное ".


"Кто вы?" - требовательно спросил министр культуры.


"И виски", - крикнул Римо.


В духе великого рейда министр культуры ударил Горящую Звезду кулаком в лицо.


"За великий рейд", - заорал шеф Петти.


"За великий рейд", - кричали подвижные члены Революционной индийской партии.


"А как же наше наследие?" - воскликнул кто-то еще. Увидев, что это женщина, Джерри Люпин ударил ее прикладом винтовки прямо между кос. Ее парень обошел толпу вслед за Люпином, который нашел место рядом с Римо, затем показал парню средний палец, указывающий в голубое небо Монтаны.


Парень сжал кулак, молча угрожая обсудить этот вопрос позже. Люпин сложил два пальца вместе, чтобы показать, что они с Римо близки.


Петти взмахом руки призвал всех к тишине. "Мы совершим набег. Я назначаю этого человека своим рейд-шефом, руководителем рейда".


Раздались одобрительные возгласы.


"Остерегайся апова, когда выберешься отсюда", - прошептал Петти Римо. "Они ненавидят нас. Ненавидят страстно. Если бы не федералы, обзванивающие это место, мы все могли бы быть мертвы. Эти Апова могут быть подлыми. Ты уверен, что сможешь провести рейдовую группу туда и обратно, минуя маршалов?"


"Гарантирую", - сказал Римо.


"С грузовиками?"


"Сколько у вас здесь людей?"


"Около сорока. И если ты берешь мороженое, то карамельную помадку для меня, а не диетическую дрянь. Знаешь, настоящее мороженое".


Римо подмигнул в знак заверения, и Петти положил руку ему на плечо.


"Но памятник мой", - сказал Римо. "Предоставьте это мне. У меня есть кое-что действительно замечательное для памятника".


"Что?" - с тревогой спросила Петти.


"Полчаса прайм-тайма", - сказал Римо. "Но вы не можете взорвать памятник".


"Раньше у нас никогда не было прайм-тайма", - сказал Петти. "Шестичасовые новости, вечерние новости и, конечно, тот обозреватель из "Нью-Йорк глоуб", который пишет мои пресс-релизы и принимает от нас заказы. Он тот, кто занимался связями с общественностью во время тюремного бунта в Аттике. Но он далеко не в прайм-тайм ".


"Полчаса", - сказал Римо.


Римо проследовал по проводам к большому плоскому памятнику. С уровня земли он выглядел как гигантская упавшая надгробная плита. Он запрыгнул на мраморное основание и увидел, где от предыдущего взрыва динамита откололись куски бронзы. Он почувствовал, как у него свело живот, а во рту стало очень сухо.


Он знал, что то, что было у него под ногами, могло превратить эту прерию, этот штат и многие окружающие штаты в глубокие ямы в земле. И почему-то, хотя его разум говорил ему, что смерть есть смерть, будь то от брошенного камня или другой управляемой ракеты, было что-то более ужасающее в том, чтобы оказаться в центре ядерного холокоста.


После смерти тело обычно разлагается на другие вещества. И хотя Римо верил, что смерть положила всему конец, каким-то образом это все еще было частью продолжающейся жизни, даже если ты был просто удобрением для маргаритки. Но ядерный холокост уничтожает материю. Он не просто сжигает ее до газов, которые улетучиваются или оставляют угольный шлам — он просто устраняет материю из существования. И под ногами Римо было достаточно ядерной энергии, чтобы уничтожить большую часть материи от Скалистых гор на западе до Аппалачей на востоке.


Римо наклонился и отсоединил две нити, ведущие к динамитным шашкам. Держа их в руке, он чувствовал себя в большей безопасности. Затем он обошел всех из сорока человек оккупационной армии РИПА и убедился, что у них больше нет динамита. Он нашел одного из взрывников в туалете церкви.


"Ты не указываешь мне, что делать, приятель", - сказал мужчина, все еще сердитый из-за того, что его пнули в пах. Если я хочу взорвать этот чертов кусок камня, я собираюсь взорвать этот чертов кусок камня ".


Римо поспорил с ним. Он объяснил мужчине, что, возможно, тот ведет себя немного по-детски. Возможно, эта враждебная незрелость проистекала из отсутствия должного приучения к туалету. Римо понял. Он понимал основные проблемы, возникающие в раннем детстве. И он знал, что на самом деле мужчине нужно было не взрывать памятник. Нет, мужчине нужно было правильно приучать к туалету.


"О, да", - сказал мужчина, ухмыляясь кудрявому коротышке, который получил "лаки панч" перед тем у монумента, когда все, что он делал, это натягивал провода для взрыва.


"Да", - повторил Римо, снова выводя мужчину в туалет в точности наоборот тому, как это делали его родители более двух десятилетий назад. На этот раз не было никаких жалоб, никаких просьб оставить горшок, никакого психологического ущерба, который наносит слишком раннее приобщение современного человека к контролю за кишечником. В чаше было всего несколько пузырьков, а потом ничего не осталось. Мужчина осел, уткнувшись подбородком в бортик унитаза, изо рта капала вода, глаза были пустыми. Римо забросил динамитные шашки через мертвое горло в остывающий кишечник, где они были бы в безопасности.


В сгущающихся сумерках возле церкви собрались двадцать храбрецов, добровольцев для великого рейда. Линн Косгроув захотела присоединиться.


"Но держи рот на замке", - сказал Римо. "А ты, Люпин, прекрати бить ее по лицу".


"Я только пытался помочь", - сказал Люпин.


"Оставь ее в покое", - сказал Римо.


"Я буду вести хронику ваших храбрых подвигов", - сказала Пылающая Звезда. "Как отважные группы вознесли свои чистые сердца к бизонам и лосям, как храбрецы вознамерились снова сделать Америку прекрасной, домом, где чистые воды текут с матери-океана и высокой большой горы.


Римо нежно приложил палец к распухшим губам Горящей Звезды. "Мы собираемся ограбить винный магазин и супермаркет, а не штурмовать Бастилию", - сказал он.


"Винный магазин и супермаркет - это наша Бастилия", - сказала Горящая звезда.


"Мы все Бастилии", - крикнул кто-то, поднимая автомат Калашникова.


"Заткнись, или ты не будешь есть", - сказал Римо.


В прериях Монтаны стояла тишина, если не считать жужжания репортеров, сидевших кружком вдалеке. Римо мог видеть их огни, трейлеры и палатки. В темноте, на вершине холма слева, был город Раненый Элк, населенный аповами, которые, если Петти был точен, убили бы любого из RIP. И в центре этого беспорядка был конец Америки под расшатанной бронзовой табличкой, которая почти исчезла при первом взрыве.


Далеко за пределами круга репортеров и маршалов находился мотель, где Чиун наблюдал за Ван Рикером, который, как предполагалось, вычислял что-то научное, что, как надеялся Римо, он оставит при себе.


По крайней мере, никто не снесет ядерный колпачок динамитом, подумал Римо, приказывая своей группе сохранять тишину и следовать за ним.


"И вот, на темную тропу вышел могучий отряд, первым среди них был человек по имени Римо, а затем по этой тропе пошли оглала и чиппева, нез перк é и навахо, ирокезы и шайенны, ..."


"Заткнись, Косгроув, или ты не пойдешь", - сказал Римо.


Когда они с лязгом пробирались через траншею перед памятником, Римо понял, что у них ничего не получится. Слишком много шума. Итак, когда они двинулись к шеренге федеральных маршалов, Римо похлопал по одному, затем по другому, приказывая каждому вернуться. Когда они приблизились к первому федеральному аванпосту, Римо остался один, но он знал, что один тихо двигающийся человек лучше, чем толпа. Он даже не заметил, кто этот человек, но он узнал хорошие сбалансированные движения, когда услышал их, ту внутреннюю походку, которая удерживала энергию централизованной.


"Положи руку мне на спину и следуй за мной", - сказал Римо. "Куда бы я ни двинулся, двигайся и ты, и двигайся медленно, ничего быстрого".


Чувствуя руку на своей спине, Римо крадучись шел по мягкой земле. Когда наступила тишина, он остановился. Когда раздался гул, он двинулся вперед, каждое движение было созвучно земле и людям. Заметив сутулого, скучающего маршала, который, казалось, отключил свои чувства, он подобрался к нему на расстояние пятнадцати футов. Затем он вышел на свет, схватил человека позади себя и развернулся так, что казалось, что он и его спутник бегут к памятнику, а не прочь от него.


"Следуйте за мной", - громко сказал Римо. "Мы прошли мимо него".


"Вы там, стойте!" - крикнул маршал. "Вернитесь сюда".


"Ублюдок", - мрачно сказал Римо.


"Вы, люди, могли погибнуть, пытаясь пройти мимо меня", - сказал маршал. Он сдвинул назад свою синюю бейсболку с федеральной эмблемой на ней. "Не пытайтесь повторить это снова".


"Ладно, ты победил", - сказал Римо, подняв руки вверх. Он и его спутник прошли мимо охраны к толпе репортеров.


"И вот, храбрый воин по имени Римо, который шел во тьме, двигался с чистым сердцем..."


"Заткнись, Косгроув", - сказал Римо, понимая, что у Burning Star был лучший баланс из группы, с которой он начинал.


"Она в оленьей шкуре", - сказал маршал. "Она репортер или кто?"


"Она репортер", - сказал Римо.


"Репортер", - сказала Горящая Звезда.


"Заткнись, Косгроув", - сказал Римо.


"Зови меня горящей звездой".


"Где ты научился так двигаться? Это лучше, чем черный пояс по карате", - сказал Римо.


"Балет", - сказала Пылающая Звезда,


"Хах. Вот и все для племенного наследия", - сказал Римо.


"Ты выглядишь как индеец", - сказала Пылающая Звезда. "Я поняла это еще там. Ты индеец, не так ли?"


"Я бы не знал", - честно признался Римо. "Во время моего недавнего обучения я узнал, что мир состоит из корейцев и кучи других людей".


Увидев Горящую звезду в "оленьей шкуре", несколько репортеров попытались взять у нее интервью, но Римо спокойно объяснил ей, что они должны были избавиться от репортеров, потому что угонять грузовик на телевидении от побережья до побережья - не самый мудрый поступок.


Сказав самому настойчивому репортеру, что да, она верит, что курс евро к доллару вернется в свое русло, если рынок золота стабилизируется, она нырнула за тележку телекомпании. Римо объяснил водителю, что ему пришлось отогнать грузовик, потому что у него не было остаточного зазора.


"Что?" - спросил водитель, высунувшись из кабины. Римо подробно объяснил остальное, оставив его без сознания под ближайшей машиной.


"Ты не мог бы достать что-нибудь менее заметное, чем грузовик сетевого вещания?" - спросила Пылающая Звезда, тряхнув своими длинными прямыми рыжими волосами.


"Где-то здесь?" - спросил Римо. Когда они выезжали с импровизированной стоянки, Римо внезапно заметил, какие прекрасные черты лица у Горящей Звезды, как ночной свет играет на ее нежных щеках и как набухают ее груди под оленьей шкурой.


"Ты знаешь", - сказала Пылающая Звезда. "Ты привлекательный мужчина. Очень привлекательный".


"Я сам думал о чем-то в этом роде", - сказал Римо. Но потом он почувствовал, как грузовик содрогнулся, и перестал думать о таких вещах, хотя, когда они мчались по шоссе, понял, что кочка была всего лишь мягкой обочиной дороги. Он припарковался перед мотелем, где были Чиун и Ван Рикер.


Он оставил "Горящую звезду" в грузовике и зашел внутрь, чтобы найти Чиуна, смотрящего последнее из записанных шоу. С тех пор как телеканалы растянули мыльные оперы до девяноста минут и двух часов, он смотрел отложенные шоу все позже и позже,


Было девять тридцать вечера.


Римо сидел на кровати мотеля, терпеливо ожидая, когда одна сестра откажется пойти на вечеринку в честь возвращения домой другой сестры, потому что она завидовала успеху сестры, и мать хотела знать почему, тем более что знаменитая сестра действительно умирала от рака и ей было трудно разговаривать с мальчиками.


Римо убедился, что даже последняя реклама закончилась, прежде чем заговорить.


"Где Ван Рикер?"


"Где он не разрушит ритмы искусства", - сказал Чиун.


"Что ты с ним сделал? Ты должен был сохранить ему жизнь. Ты же не убивал его, правда? Мы должны были сохранить ему жизнь. Жить - значит дышать, даже если дыхание на мгновение должно помешать вашему удовольствию ".


"Я хорошо осведомлен об инструкциях Императора Смита и о том, как вы рабски им следуете. Я знаю, что некоторые мужчины достигают синанджу, а другие погрязли в рабстве слуг, независимо от того, насколько совершенна подготовка или мастер, который ею руководит. Смит, будучи белым, не увидел бы разницы между убийцей и слугой ".


"Где Ван Рикер?"


"Где он не может навредить простому удовольствию нежной души, получающей скудный комфорт в золотые годы своей беззаботной жизни".


Римо услышал храп.


"Ты запер его в ванной, не так ли?"


"У меня не было подземелья", - сказал Чиун в качестве объяснения.


Римо распахнул дверь, не потрудившись отпереть ее. Ван Рикер, который спал, прислонившись к двери, вывалился наружу со своими планами на груди.


"О", - сказал он. Он поднялся на ноги, привел себя в порядок, разложил свои бумаги и отметил, что с ним никогда не обращались так неуважительно.


"Мастер Синанджу тоже", - сказал Чиун. "Римо, сколько еще я должен терпеть этот поток оскорблений, этот непрекращающийся визг?"


"Все, что я сказал, было..."


"Ш-ш-ш", - сказал Римо, приложив палец к губам. "Послушай, у меня не так много времени. Они пытались взорвать бронзовую крышку динамитом".


"О, Боже мой", - сказал Ван Рикер.


"Садитесь, садитесь. Есть хорошие новости. Я могу гарантировать, что никто там не знает, что это "Кассандра"."


"Я говорил тебе. Они пытались взорвать крышку. Сделали бы они это, если бы знали?"


"Это верно. Я просто был так потрясен. Они попытаются еще раз?"


"Я сомневаюсь в этом. Я спрятал динамит".


"Хорошо. Пока. Я должен попасть туда, чтобы проверить на определенные утечки радиации". Чтобы объясниться, Ван Рикер нарисовал диаграммы того, что он назвал критической массой, и различных других вещей, которые имели для Римо лишь смутный смысл.


"Послушайте, позвольте мне выразить это так", - сказал Ван Рикер. "Я должен измерить эту чертову штуку, чтобы посмотреть, сработает ли она. Я могу это сделать. Я знаю, как это делать. Я делаю это каждый месяц. Там не одно ядерное устройство — их пять и ..."


"Хорошо, хорошо, хорошо", - сказал Римо. "Что ж, сегодня вечером мы отправим тебя в "Раненого лося"".


Ван Рикер подошел к шкафу, где достал специальную метлу, которую он ранее показывал Азиату.


"Что это?" - спросил Римо.


"Это счетчик Гейгера", - сказал Ван Рикер. "Это был мой маленький дополнительный штрих ко всему плану Кассандры. Одна из деталей, благодаря которой он сработал".


"Это сработало так хорошо, - сказал Чиун, - мы все здесь ждем, чтобы превратиться в пепел".


"Это сработало так хорошо, - сказал Ван Рикер, чувствуя, как кровь приливает к его загорелой шее, - что русских держали в страхе более десяти лет. И, возможно, сэр, в какой-то малой степени потому, что стойка джигера выглядела как метла ".


На другом конце земного шара, в комнате без окон в комплексе под названием Кремль в городе под названием Москва, кто-то другой высказывал ту же точку зрения.


И высшее начальство слушало так, как не слушало никогда, поскольку выступающим был молодой человек, который мог объяснить научные последствия военным и военные последствия ученым, а международную политику - всем им.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Произошла какая-то неожиданная неприятность из-за дипломатической связи. Валашников не сел и не отошел от карты Соединенных Штатов, и при этом он — как подсказывали его самые последние инстинкты — извиняющимся тоном пересел на боковое сиденье среди множества генералов и фельдмаршалов, ожидающих, когда представитель дипломатического представительства изложит свою точку зрения.


Улыбаясь, Валашников оперся костяшками пальцев правой руки о край стола, почти касаясь председателя российских народных сил обороны. "Вы закончили?" он обратился к дипломатическому посреднику. "Или вы хотите, чтобы разведка спросила военную разведку?"


"У нас есть несколько вопросов, - ответил чиновник, - вопросов, которые, по нашему мнению,, возможно, должны были быть заданы военной разведкой до того, как нас неожиданно вызвали сюда, чтобы услышать, как помощник офицера по кадрам в тихоокеанском порту рассказывает нам о военных дисбалансах, которые могут стать политическими дисбалансами, которые дадут нам весь мир — который мы в любом случае не смогли бы оккупировать в такой короткий срок".


"Не обязательно оккупировать землю войсками, чтобы контролировать ее. Продолжай, товарищ", - решительно сказал Валашников.


"Тебе не кажется странным, товарищ, что эта гигантская грязная бомба — ибо это и есть Кассандра, гигантская грязная бомба на конце ракеты — тебе не кажется странным, что американцы оставили ее лежать посреди прерии? Прерия, между прочим, это место несправедливости, совершенной против меньшинства во время революции? А? Странно? А?"


"Да", - сказал Валашников со спокойствием замерзшего озера, и генералы обменялись короткими взглядами, указывающими на то, что человек только что очень быстро закончил карьеру и, возможно, жизнь, сдав этот важный пункт.


"Да", - повторил Валашников. "Это полный абсурд. Или было бы абсурдом, если бы "Кассандру" построили сегодня, а не в начале 1960-х годов. В начале 1960-х годов был другой американский индеец. В Америке все было по-другому. В то время самым безопасным местом для чего бы то ни было была индейская резервация, куда, я мог бы добавить, товарищ, обычно не пускали белых. И желтых тоже."


"Но там была дорога прямо к памятнику?"


"Верно. И она даже не была заасфальтирована, пока книга не сделала это место знаменитым", - сказал Валашников. "Пока дорога не была заасфальтирована, она была достаточно хороша только для того, чтобы военные грузовики перевозили компоненты ракет".


Дипломатический представитель покачал головой. "Дело не в том, что я отчаянно пытаюсь защитить d étente. D étente с Америкой - это просто еще один шаг в нашей внешней политике. Это не означает изменений в чем-либо. Это инструмент, который нужно выбросить, когда он больше не пригодится. Чего я боюсь, так это безрассудной угрозы этому инструменту d étente из-за того, что вы увидели картинку на экране телевизора ".


"И сделал из него натюрморт, в котором я точно опознал инженера-ядерщика по имени Дуглас Ван Райкер, генерал-лейтенант. Военно-воздушные силы Соединенных Штатов—"


"Которого вы годами принимали за уборщика, который ходил к памятнику каждый месяц, за уборщика, который был однозначно идентифицирован нашим собственным КГБ как уборщик".


Валашников громко хлопнул в ладоши и просиял. "Это, товарищ, сбило меня с толку на годы. На годы. Я предполагал, что памятник не может быть Кассандрой. И почему? Из-за доклада КГБ. Теперь это не критика. КГБ был прав… в общей политике. Я посвятил карьеру поиску этой ракеты-бомбы, и я потерпел неудачу. Видя провал за провалом с моей стороны, КГБ поступил наиболее правильно, направив своих лучших агентов в более важные области ".


Валашников поймал кивок представителя КГБ. Это означало, что, будучи оправданной, его организация позволит себе допустить незначительную оплошность, особенно если это было частью общей правильной позиции.


"Итак, - сказал Валашников, - был назначен менее компетентный агент. Агент, который указал уборщика как тана. Теперь, когда отчет вернулся, также в второстепенный отдел, загар был прочитан как коричневый, что было переведено как негр, что было переведено обратно как уборщик. В то время не было негритянских физиков-ядерщиков или инженеров-ядерщиков. Но давайте, товарищи, переведем tan обратно в tan, и мы обнаружим, что на Багамах живет инженер-ядерщик, у которого очень красивый загар. Его зовут Ван Райкер, наш собственный генерал Ван Райкер, которого видели в Вундед Элк, хотя частично его заслоняло кимоно кого-то из его машины. Валашников оглядел сидящих за столом.


"Я поздравляю вас", - сказал представитель дипломатической службы. "Но, во-первых, вы привели веские доводы. Если бы этим памятником была Кассандра, разве американское правительство не вмешалось бы, чтобы защитить его от демонстрантов, чтобы не взорвать самый центр страны? Если бы у нас была Кассандра, она была бы защищена подразделением за подразделением за подразделением. Теперь вы хотите, чтобы мы поверили, что группа маршалов Соединенных Штатов безмятежно сидит, пока кучка ренегатов танцует над своим специальным устройством судного дня? Будьте реалистичны. Будьте реалистичны, товарищ."


"Ты забываешь, товарищ, - сказал Валашников, - что лучшей защитой Кассандры всегда было то, что мы не знали, где она находится".


"И мы не знали, где он находится, - сказал представитель дипломатической службы, - потому что он никогда не существовал. Да, я пришел к выводу, что он никогда не существовал. Я тоже знаю, насколько сильна была Америка по отношению к России в начале 1960-х годов. Разве с их стороны не было бы умно тратить наши ресурсы на поиски несуществующей бомбы?"


"Кассандрой", - сказал Валашников, - звали пророчицу рока в западной литературе. Ее никто не слушал. Она обладала способностью видеть будущее, но ее проклятие заключалось в том, что ее никто не слушал. Возможно, в конце концов, американская машина смерти получила удачное название. Возможно, только на такой момент, как этот, чтобы мы послушали, прежде чем совершить просчет ".


В комнате воцарилась тишина. Затем заговорил представитель дипломатической службы. "Вы не ответили на вопрос о том, почему сейчас нет защиты "Кассандры". Ни одна страна не оставила бы без защиты что-то настолько опасное. По милости банды сумасшедших".


Валашников увидел, как представитель КГБ кивнул в знак согласия. Адмирал флота кивнул в знак согласия. Генерал ракетных войск кивнул в знак согласия. Все важные головы закивали, и Валашников растерялся. Затем шеф КГБ дважды щелкнул пальцами.


"Покажите фотографию Ван Рикера еще раз", - сказал он. Ассистент немедленно затемнил область экрана и вставил нужный слайд.


"Этот рисунок на кимоно у двери машины… Я видел его раньше. Недавно, в прошлом году", - сказал КГБ. "Где я это видел?"


"Это корейская интерпретация китайской иероглифы, сэр", - сказал помощник.


"Но что? Где я это видел? Это попало ко мне на стол, и если это попало ко мне на стол, это должно было быть важно ".


"Иероглиф означает "абсолют" или "мастер", - сказал помощник. "Письмо имело какое-то отношение к синанджу, запрос о приеме на работу. Ассасины, сэр, довольно древний их род."


"И какова была мотивировка этого запроса работать на нас?"


"Не было точно никакого расположения, сэр. Это было длинное, бессвязное письмо о том, как в молодой стране не ценят ассасинов и как Дом Синанджу ищет нового работодателя, как только сможет успешно вернуть свои инвестиции у бледнолицых неблагодарных."


"Инвестиции? Какие инвестиции?" - спросил шеф КГБ.


"Ну, сэр, мы не смогли толком разобрать это". Он сделал паузу. Письмо казалось не совсем тем, что предъявляют военным лидерам нации. Он больше подходил для слезливого любовного романа. "Сэр, инвестиции были направлены на обучение белого человека, которому учитель отдал лучшие годы своей жизни. Это продолжается долго, сэр, о различных формах неблагодарности. Это кажется, сэр, в высшей степени жалостливым к себе ".


"Так как же это идиотское письмо оказалось на моем столе?"


"Сэр, Синанджу - это не то, что мы относим к категории сумасшедших. Дом ассасинов когда-то работал на Романовых, и в письме конкретно упоминался Иван Великий. Мы нашли упоминания о синанджу в архивах царя. Похоже, он любил их, а они его. В любом случае, сэр, когда пришла революция, мы отказались от того, что было ежегодным задатком."


"Почему?"


"Идеализм. Этот дом ассоциировался со всеми реакционными режимами со времен династии Мин".


"Ты бы назвал эту штуку синанджу эффективной защитой? Я имею в виду, одного человека?"


"Именно поэтому он был у вас на столе, сэр. Да, сэр. В некоторых случаях намного превосходит подразделение. Синанджу был первоначальным создателем рукопашного боя. Его называют солнечным источником боевых искусств ".


"Этот человек в кимоно выглядит старым".


"Согласно архивам, мастеру синанджу, служившему царю Ивану, было девяносто, когда он вырезал казачий отряд для развлечения царя".


В комнате раздалось приглушенное покашливание. Затем заговорил представитель дипломатической службы: "Что ж, Валашников, поздравляю с тем, что вы нашли свою Кассандру. Вы, конечно, должны это подтвердить".


"Да", - сказал КГБ. "Вы также уполномочены нанять этого человека из синанджу. Мы в вашем полном распоряжении".


"Вы знаете, если мы сможем точно определить местонахождение "Кассандры" — без всяких сомнений — мы сможем использовать безграничные ядерные вариации", - сказал командующий российскими ракетными войсками. И в той комнате они знали то, чего в то время не знал никто другой: баланс ядерных сил в мире, возможно, только что был безвозвратно изменен, потому что помощник узнал корейский символ.


Но чего они не знали, так это того, что, хотя мастеру Синанджу нравилась их тактика полицейского государства и он был очень высокого мнения об их очень быстрой судебной системе, для него не было большой разницы между загорелым седовласым занудой со счетчиком Гейгера и другими, которые называли себя коммунистами. Для него все они были белыми. Ему даже было трудно отличать их друг от друга.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


"Скольких мы должны быть вынуждены убить, чтобы освободить нашу землю?" - спросила Пылающая Звезда, когда они с Римо мчались сквозь ночь к деревне Апова Раненый Лось. "Сколько людей должно погибнуть в наших поисках бизона, прежде чем великий орел свит гнездо в скалах дома своего отца?"


"Ты имеешь в виду супермаркет Apowa?" - спросил Римо. Впереди он увидел скопление огней, мигающую неоновую стрелку и огромную неоновую вывеску с надписью "Big A Plaza — Открыто допоздна".


"В новых охотничьих угодьях на бизонов, да. Убьем ли мы десятки, или сотни, или еще десятки сотен, чтобы освободить нашего священного буйвола и вернуть его шкуру в вигвам, где люди смогут смотреть на себя как на мужчин, а не как на беспомощных детей, которых алкоголь белого человека заставляет унижать себя и свое священное наследие ".


"Мы собираемся заплатить за еду, это то, о чем ты просишь".


"Но это наша еда. Наш буйвол. Хотя я осуждаю само убийство, я могу понять, почему мы должны это сделать. Чтобы привлечь внимание к несправедливости, причиняемой нашему народу".


"У меня полный карман денег", - сказал Римо. "И я бы с таким же успехом заплатил за товар. Кроме того, ты хочешь загрузить грузовик?"


Пылающая Звезда покачала головой, ее ярко-рыжие кудри метнулись из стороны в сторону. "Как у наших предков отняли их землю, так и мы отнимем у этих угнетателей их украденного буйвола".


"Эй, Косгроув, - сказал Римо, въезжая на стоянку, - все эти магазины принадлежат чистокровным Аповам".


"Они сакаджавеи".


"Мешки с чем?"


"Сакаджавея. Она была предательницей, которая провела Льюиса и Кларка по нашей земле".


"Значит, это дает право кому-то по имени Косгроув воровать у Аповаса?"


"Если мы сжигаем младенцев, разве они не сжигали наших младенцев? Если мы сжигаем их заживо в домах белых людей, разве они не сжигали нас в наших палатках? Мы выступаем против угнетения и ..."


Когда они въехали на большую парковку "А", Линн Косгроув внезапно замолчала. Она не видела движения руки Римо, но почувствовала внезапную боль в горле и поняла, что не сможет произнести ни слова.


Римо нашел менеджера магазина и договорился о покупке замороженных продуктов и ужинов быстрого приготовления.


"Я не думаю, что в церкви найдется кто-нибудь, кто смог бы намазать индейку", - сказал Римо менеджеру, который, как и все менеджеры супермаркетов, был измотан до изнеможения в конце дня и с большим трудом сумел скрыть все это яркой улыбкой. Но когда Римо произнес "церковь", улыбка исчезла с красновато-загорелого лица, а темные глаза на высоких индейских скулах больше не радовали Римо.


"Это для головорезов, которые захватили нашу церковь?"


"Они тоже должны есть".


"Ты был там?"


"Ну, да", - сказал Римо.


"Они действительно облили нашу церковь экскрементами?"


"Что ж, скоро их выгонят".


"Вы чертовски правы, их скоро вытеснят", - сказал менеджер магазина, и слезы навернулись на его темные глаза.


"Что ты хочешь этим сказать?" - спросил Римо.


"Не твое дело. Ты хотел еды. Ты получил еду".


"Я хочу знать, что ты имел в виду под этим. Я имею в виду, что люди могут пострадать. Убиты. Много людей".


"Тогда погибнет много людей".


"Федеральные маршалы выведут их", - сказал Римо.


"Без сомнения, когда-нибудь. 155-миллиметровая гаубица уничтожит их намного быстрее, я вам это скажу. И при этом ни одному настоящему индейцу не придется погибать. И даже без необходимости здороваться с федералом ".


Римо подумал о 155-миллиметровом пушечном снаряде, врезающемся в монумент. Он подумал о взлетающей на воздух "Кассандре". Взлетают все пять ядерных устройств. Взлетает "Монтана". Большие районы Канады вспыхивают, и никто их не замечает. Вайоминг, и Колорадо, и Мичиган, и Канзас, и Иллинойс, и Индиана, и Огайо, и все точки на востоке и западе — одно большое ядерное пламя.


"У тебя отличная идея, приятель, - сказал Римо, - но ты же не хочешь волей-неволей палить по своей собственной церкви".


"Мы можем восстановить его. Мы построили его своими руками в первый раз, чтобы увековечить то, что сейчас увековечивает памятник. Мы подумали, что если правительство сможет установить там памятник, мы тоже сможем его построить. Церковь - наш памятник. Знаете, если бы обозреватель "Нью-Йорк Глоуб" не настаивал на разговоре с этими ворами и жуликами из Чикаго, он бы узнал, что чувствует настоящий индеец. Не какая-нибудь школьная комната, философия переулка-гетто".


"Тебе не придется восстанавливать церковь. Как бы ты отнесся к тому, чтобы пристрелить Денниса Петти? Голыми руками?"


Когда Римо сказал "голыми руками", он увидел радостную похоть в глазах менеджера магазина.


"Ты получишь ту сумасшедшую сучку, которая затеяла эту чушь с той книгой? Ты получишь ее для нас? Ту горящую планету?"


"Горящая звезда? Косгроув. Линн Косгроув?"


"Да", - сказал менеджер магазина.


"Если ты не взорвешь свою собственную церковь".


"У вас есть час. Пусть будет полтора часа", - сказал менеджер магазина. "Не могли бы вы уделить этому пять минут?"


"Подожди. Мне нужно время", - сказал Римо.


"Они гадят не в вашей церкви", - сказал менеджер магазина. "Что, черт возьми, вы, белые, знаете о том, что священно, а что нет? Вы приходите на наши земли и оскверняете их. Вы оставляете нам объедки, и когда мы целуемся на них, вы приходите в места, которые мы построили, и обсираете их ".


"Не я", - сказал Римо. "Революционная индийская партия".


"Да. Индианки. Хах! Это страна Апова. Разве француз позволил бы немцу прийти и снести Нотр-Дам только потому, что немец тоже белый? Какого черта мы, Апова, должны терпеть это дерьмо от этих гребаных полукровок, которые хотят раскрасить свои лица и пойти стрелять в наших коров?"


"Нет причин", - сказал Римо. "Я достану их для тебя через день. Итак, где гаубица?"


"Не твое дело, белый человек. Но я обещаю тебе вот что. Я буду благоразумен. Ты приведешь мне этих бездельников, этих осквернителей, и я дам тебе один день. Восход солнца, послезавтра. Больше, чем на день, потому что это подарок индейца тебе ".


"Послезавтра. Верно. Кого мне искать? Я имею в виду, я не могу просто попросить индийского дарителя ".


"Тебе нужно мое настоящее имя или официальное?"


"Независимо от того, под каким именем тебя знают люди".


"Мое официальное имя Уэйн Рэймидж Хендерсон Хаббард Мейсон Вудлиф Келли Брандт".


"Давай попробуем твое настоящее имя".


"Обещаешь, что не будешь смеяться?"


"Я прочитал твое официальное имя с невозмутимым видом, не так ли?"


"Это Тот, Кто Ходит ночью, как Кугуар".


"У тебя есть серийный номер, по которому тебя знают люди?" - спросил Римо.


"Как тебя зовут, большая шишка?" - спросил Брандт, защищаясь.


"Римо".


Тот, Кто ходит по ночам, как Кугуар, позвал людей послушать забавное название, и после того, как все они от души посмеялись, они загрузили тележку сети замороженными ужинами и креветками в собственном коктейльном соусе, хлопьями Captain Crunch в сахарной глазури и семью коробками Twinkies.


"Хорошо. Наш буйвол", - сказала Пылающая Звезда, когда к ней вернулся голос, и она увидела, что товары загружают в грузовик сети. Римо снова ударил ее по тому же месту, что и раньше, и Пылающая Звезда затихла.


Он поехал к строю маршалов возле церкви Раненого Лося, но потом не смог найти свой украденный значок маршала.


Он показал куском целлофана одному из маршалов. "Федеральное министерство юстиции Соединенных Штатов", - сказал он авторитетно.


"Это чертова обертка от "Твинки"", - сказал молодой федеральный маршал в темно-синей бейсболке и с карабином. На кепке был американский орел.


"Не всякий план безупречен", - сказал Римо, схватил карабин за ствол, дал парнишке хорошего пинка сбоку по голове и поехал дальше к памятнику и церкви. Как раз вовремя, потому что к Линн Косгроув вернулся голос, и она начала петь о храбром охотнике, возвращающемся с бизонами для племени.


Мастер Синанджу пробрался в "Раненый Лось" другим способом. Когда ночь была самой темной, он надел свое черное ночное кимоно и подал знак Ван Рикеру, что они должны идти.


Странный белый человек был одет в костюм, отражающий свет, из одной из химических тканей, столь распространенных на Западе. Он держал в руках забавную метлу, которая, как предполагалось, должна была сказать, сбудется ли созданная им потенциальная катастрофа. Как странно, что эти жители Запада создают оружие, представляющее большую опасность для них самих, чем для их врагов, подумал Чиун. Но он оставался спокойным, потому что, если бы глупцы захотели уничтожить себя, даже он и все его предки не смогли бы защитить их от самих себя.


"Ты должен сменить этот костюм", - сказал Чиун.


"Не могу, папасан", - сказал генерал Ван Рикер. "Этот костюм защищает меня от радиоактивности".


"Как можно защитить мертвеца?" - спросил Чиун.


"Послушай, Папасан, я очень уважаю ваши традиции и все такое, но у меня нет времени на загадки. Пошли".


Вежливо кивнув, Чиун последовал за белым человеком в ночь, мимо машин и вниз по дороге. Когда они подъехали к грязной канализации на обочине дороги, Чиун помог Ван Рикеру сохранить равновесие, сбросив его в канаву. Затем он наступил на более крупного мужчину ногами, катая его в грязной воде, как бревно.


Выплевывая черноту изо рта, Ван Рикер выдавил: "Для чего ты это сделал? Для чего ты это сделал? Сначала ты говоришь мне, что мы должны идти пешком, а потом сталкиваешь меня в канаву ".


"Ты хочешь жить?"


"Чертовски верно, но не в канаве".


"Ну что ж", - вздохнул Чиун. Ему придется упростить задачу великому американскому ученому генералу. Чиун попытался придумать какую-нибудь притчу, которая прояснила бы ситуацию. Что-нибудь простое. То, что понял бы ребенок.


Ван Рикер выбрался из канализационной канавы, отплевываясь и тяжело дыша.


"Давным-давно, - сказал Чиун, - жил-был нежный лотос, красота которого была известна повсюду".


"Не показывай мне этот папасанский номер. Почему ты столкнул меня в канаву?"


Что ж, вежливый человек пробует много путей к пониманию, подумал Чиун. Поэтому он объяснил по-другому.


"Если бы мы поехали к церкви и памятнику, нас бы остановили, потому что все машины остановлены".


Ван Рикер кивнул.


"Ты видишь, что плывущее утро не может выдержать того, что..."


"Нет, нет, я поймал тебя в первый раз. Почему в канаве?"


"Твой костюм действует как маяк в ночи".


"Почему ты просто не сказал мне сменить костюм вместо того, чтобы пинать меня в канаву?"


"Я танцевал".


"Но ты не сказал мне почему".


"Не всегда можно быть уверенным, что в наперстке поместится озеро. Лучше, если ты знаешь что, тогда позже, возможно, ты сможешь разобраться с почему".


"Хорошо, хорошо, хорошо".


Они шли по дороге, и когда они были в трехстах ярдах от маршальских огней, Чиун подал сигнал своим подопечным спуститься в канаву слева, а затем подняться по другой стороне. Они некоторое время шли по хрустящему гравию, а затем Чиун подал знак Ван Рикеру остановиться.


"Я в порядке. Я могу продолжать", - сказал Ван Рикер.


"Нет, ты не можешь. Ты неправильно дышишь. Отдохни".


На этот раз Ван Рикер не спорил. Он ждал. Затем его глаза поднялись вверх, и он увидел ночное небо и звезды и был поражен Вселенной и своей собственной малостью в ней. Даже "Кассандра" не была бы пятнышком на одной из тех звезд, что там.


"Великолепно", - сказал он, в основном самому себе. "Как можно отблагодарить за такое потрясающее великолепие?"


"Не за что", - сказал Чиун, несколько удивленный, потому что он мало что показал этому странному парню и не думал, что этот парень поймет, если увидит что-то впечатляющее.


"Глава вашей организации сказал еще в том ангаре в Роли, что вы лучший ассасин в мире", - сказал Ван Рикер, тянувший время, пока не получил сигнал двигаться снова.


"Смит не глава моей организации. Я глава своей организации, и я считаю то, что он говорит, глупостью".


"Как тебе это?"


"Если он не лучший убийца или даже второй по мастерству, откуда ему знать? Что я знаю о вашей Кассандре, если я не принадлежу к мудрости вашего дома науки? Что я знаю?"


"Я понимаю", - сказал Ван Рикер. "Вы знаете, в этом эффективность "Кассандры". Мы имеем дело с людьми, которые понимают, что у нас есть. Если бы они не понимали, то у нас не было бы оружия ".


Чиун положил руку на грудь Ван Рикера. Дыхание было нормальным, но он не был готов двигаться, не для того, чего от него хотел Чиун.


"Это плохое оружие", - сказал Чиун. "Из всех видов оружия, которые я знаю, величайшее - это разум. Но эта Кассандра плохая. Если бы я был советником императора, ты бы никогда не совершил этого плохого поступка ".


"У нас нет императоров — у нас есть президенты".


"Император - это президент, это царь, это епископ, это король. Если вы называете человека, который правит вами, лепестком лотоса, все равно ваш лепесток лотоса - император, а ваш император совершил ошибку. Это плохое оружие ".


"Почему?" - спросил Ван Рикер, заинтригованный рассуждениями странного азиата, который, как предполагалось, обладал такой устрашающей смертоносной силой.


"Оружие - это угроза. Верно? Так и есть", - продолжил Чиун, не дожидаясь ответа. "Но оружие также представляет опасность для вашей страны. Иначе тебя не было бы здесь со мной. Ты создал оружие, у которого нет направления. С таким же успехом ты мог бы создать торнадо. Нет. Хорошее оружие направлено только на врага ".


"Но "Кассандра" должна была быть сверхмощным оружием, чтобы быть эффективным средством устрашения".


"Неправильно. Твое оружие должно было быть мощным только в одном месте, но ты сделал его мощным в двух, и именно поэтому это плохое оружие", - сказал Чиун, указывая на огни монумента. "Там оружие находится не в том месте… где оно может навредить вашему собственному королевству".


Чиун указал на свою голову. "Здесь, в сознании твоего врага, самое подходящее место для твоего оружия. Вот где ему самое место — в его страхе, — потому что это единственное место, где он действительно может сработать. Если это вообще сработает ".


"Но мы должны были создать его, предоставить достаточно точные детали, чтобы они знали, что он у нас был. Как заставить их поверить, что у вас есть то, чего у вас нет?"


"У меня нет привычки прорабатывать мелкие детали военных неудач", - сказал Чиун. Затем, снова почувствовав сердце Ван Рикера, он добавил: "Ты готов. Пойдем".


Они двигались в темноте по равнинам, Чиун вел Ван Рикера между сусличьими норами. Когда они добрались до темного участка, прямо перед огнями на кольце маршальских постов, Чиун сказал Ван Рикеру не двигаться. Подождать. Подумать о своем дыхании и звездах. Но что бы ни случилось, не двигаться.


Затем Ван Рикер увидел то, что с трудом мог осознать. Древняя фигура в темном кимоно была перед ним, давая ему инструкции, а затем он был не перед ним, а частью тьмы. Огни на одном аванпосту федерального маршала потускнели, а затем и на другом, но не было слышно ни звука, даже звука того, что человека ударили, или того, что человек двигался после удара. Был свет, а потом света не стало. И пока он пытался разглядеть, где Чиун, он почувствовал прикосновение к спине.


"Двигайтесь", - услышал он голос мастера синанджу, и Ван Рикер пошел прямо вперед. Проходя мимо аванпостов маршалов, он увидел, что люди, похоже, спали.


"Ты ведь не убивал их, не так ли?"


"Посмотри еще раз".


Ван Рикер повернул голову обратно к кольцу маршалов и увидел, что свет снова зажегся, а маршалы по-прежнему стояли спиной к нему и азиату, их пистолеты покоились в руках, а бедра были расслабленно выпячены. Они перебрасывались любезностями друг с другом — все так, как будто они ждали там, скучая и не прерываясь, в течение нескольких часов.


"Как ты это сделал?"


"Сущий пустяк", - сказал Чиун. "В нашей деревне дети могут это исполнять".


"Но как ты это сделал?"


"Как вы построили "Кассандру"?"


"Я не мог объяснить просто так".


И Чиун улыбнулся, и он увидел, что мужчина понял. Когда они были рядом с памятником, Чиун настоял, чтобы они подождали. Даже когда небо посветлело, угрожая появлением утреннего солнца, они ждали на открытой равнине, и, казалось, никто их не заметил.


"Римо вернулся", - сказал Чиун. "Мы пойдем. Просто пройдись со мной".


"Откуда ты это знаешь?" - спросил Ван Рикер. "С другой стороны, почему я должен сомневаться, что ты это знаешь?"


Грузовик телевизионных новостей повернул к шпилю церкви впереди. Группа мужчин и женщин окружила его и начала разгружать.


Ван Рикер увидел, как Римо выпрыгнул из кабины. В движениях этого человека была особая безмолвная грация, почти сведение всех усилий к простому скользящему движению, которое показалось Ван Рикеру знакомым. Где он его видел? На восточном, конечно.


Римо увидел Чиуна и Ван Рикера в рядах маршалов и направился к ним. Как раз в этот момент охранник с дробовиком и шестизарядным револьвером, пошатываясь, поднялся на ноги, глухо звякнув, когда он прошел по алюминиевым пивным банкам, разбросанным за пределами его обложенного мешками с песком окопа. "Стойте, говнюки", - сказал он Чиуну и Ван Рикеру.


"Доброе утро", - сказал Римо охраннику, который развернулся и двумя пальцами раздробил ему нос. Он отлетел назад, сначала горизонтально. Он увидел темно-синее утреннее небо Монтаны, затем он увидел коричневую грязную прерию, а потом он вообще почти ничего не видел.


"Очень утонченно", - с упреком заметил Чиун. "Ты, Римо, принадлежишь к расе мусорщиков. Пивные банки, тела. Мусор".


"Как Ван Рикер?" - спросил Римо, увидев ученого, покрытого засохшей грязью.


"Он демонстрирует хорошие примитивные способности к боевым концепциям. Кто знает, кем бы он мог стать, если бы цивилизация поощряла его инстинкты".


"Мы должны добраться до "Кассандры", - сказал Ван Рикер. "И, прежде всего, пожалуйста, не называйте это "Кассандрой". Назовите это памятником или как-нибудь еще".


"Тогда давайте поспешим к чему-нибудь", - сказал Чиун, и он захихикал и повторил комментарий, и снова захихикал и повторил комментарий. Пока они шли сквозь толпу, вскрывая замороженные обеды, обваливая их в хлопьях с сахарной глазурью и вынимая белую начинку из Твинкиз, Чиун продолжал повторять свою шутку.


Ван Рикер был удивлен, увидев, как толпа расступается перед ним, когда люди отпрыгивают с пути мастера Синанджу, по-видимому, по собственной воле. Это был не Папасан, подумал Ван Рикер.


"Великие духи вернули нам наших буйволов", - воскликнула Линн Косгроув, забравшаяся на крышу грузовика. "Мы очищаем землю от содержащегося в ней белого яда".


Порыв ветра подхватил ее юбку из оленьей кожи и поднял ее, и, увидев это, один из храбрецов бросил недоеденный Твинки между ее красивых белых ног.


Римо, Чиун и Ван Рикер двинулись дальше. Когда они были в сорока ярдах от памятника, метла Ван Рикера начала потрескивать.


"О", - сказал Ван Рикер. Его колени ослабли и подкашивались, и Римо и Чиуну пришлось поддерживать его в вертикальном положении. Он на мгновение закрыл глаза. Затем он отодвинул в сторону маленький щит у основания метлы, который выглядел как фирменный знак. Под ним была игла. Ван Рикер посмотрел на иглу, моргнул и рассеянно улыбнулся Римо, который заметил внезапную вспышку влажной темноты вокруг ширинки Ван Рикера.


"Здесь есть ванная?" - хрипло спросил Ван Рикер.


"Слишком поздно", - сказал Римо.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


"Сейчас взорвется". Лицо Ван Рикера внезапно стало таким же влажным, как и его брюки.


"Ладно, прекрати это", - сказал Римо. "Как ты думаешь, сколько правительство платило тебе все эти годы?" Стоять вокруг, описываться и повторять: "Глориоски, Зеро, небо падает"?"


Он посмотрел на Чиуна в поисках моральной поддержки. Чиун с отвращением покачал головой, глядя на Ван Рикера. Седовласый генерал был занят тем, что снова проверял иглу на метле, постукивая по ней указательным пальцем правой руки.


"Я не могу остановить это", - сказал он. "Все пусковые механизмы скрыты под уплотнителем крышки".


"Так снимите колпачок, что бы это ни значило", - сказал Римо со всем возмущением, которое, по его мнению, было позволено тому, чья логика безупречна.


Ван Рикер начал восстанавливать самообладание. Он подошел к гигантскому монументу из черного мрамора и указал на два бронзовых диска с правой стороны от него.


"Это заглушки, - сказал он, - и мы не можем их открыть. Они приспособлены к машине с допуском менее стотысячной доли дюйма. После того, как они были установлены на место, расширители открылись внутрь, плотно зафиксировав их. Затем устройство, открывавшее расширители, было демонтировано. Открыть их можно только с помощью специального уплотнительного инструмента. И это в Вашингтоне".


Римо ухмыльнулся. "Чиун, открой это для него, ладно?"


"Одна сторона или обе стороны?"


"Может, вы двое перестанете дурачиться? Это серьезно", - сказал Ван Рикер. "У нас нет инструментов".


Чиун медленно поднял руки перед лицом. "Это инструменты, глупый производитель игрушек. Можно подумать, что после всех этих лет ваш вид тоже научился бы ими пользоваться. Или это потому, что они не ломаются через шесть месяцев после того, как ты их приобретаешь?"


"Сколько у нас времени?" - спросил Римо.


Ван Рикер снова посмотрел на скрытый счетчик Гейгера. "Думаю, не более пятнадцати минут. Это приближается к критической точке. И тогда это уже не остановить. Все взрывается". Он сделал паузу. "Ты знаешь… это странное чувство. У меня есть идея, что я должен сказать: "Быстро, все побежали, попытайтесь спастись". Но за пятнадцать минут вы не смогли уйти достаточно далеко, чтобы сбежать ".


"Чиун, пойди открой его, будь добр", - попросил Римо. "Довольно скоро рассветет".


Чиун кивнул и отвернулся от них.


"Эти огни", - сказал Ван Рикер. "Все увидят его". Он указал на прожекторы, установленные на двух сорокафутовых столбах, по одному с каждого конца памятника.


"Посмотрим", - сказал Римо. Он на мгновение отодвинулся от Ван Райкера. Ван Райкер услышал болезненный звук и обернулся. Пока он смотрел, Римо отходил от ближайшего фонарного столба. Столб был вкручен в глубокое бетонное основание, и теперь свет падал на прерию, подальше от памятника.


"Как...?" - начал Ван Рикер.


"Я спрашиваю тебя, как построить дурацкую ракету?" - спросил Римо.


Вне досягаемости света Чиун, одетый в свою черную ночную мантию, казался сверхтенью, когда склонился над первой медной пластиной. Его движения были скрыты в темноте, но внезапно в ночи раздались оглушительные глухие звуки, похожие на звон встречающего молота.


Затем раздался другой звук. Это был гул голосов, и Римо понял, что он приближается.


"Убей дьявола. Разделайся со свиньей".


"Белоглазый угнетатель народа".


В ярком свете прожекторов, снова направленных на памятник, появились участники RIP во главе с Деннисом Петти. Крем "Твинки" все еще блестел на его лице, под стать дикому сверканию белков его глаз, когда он тяжело топал перед неистовствующим РИПОМ.


"Вот он", - крикнул Петти толпе, указывая обвиняющим пальцем на Римо. "Вот предатель".


Римо выступил вперед и пошел им навстречу, пока они не подошли слишком близко к тому месту, где работал Чиун. "Привет, ребята", - сказал он. "Как там с едой?"


"О, белый угнетатель", - простонал Петти. "Приготовься отвести свою душу к той большой подставке для цыплят в небе".


"В чем дело?" - спросил Римо. Позади себя в темноте он все еще слышал, как руки Чиуна с глухим стуком бьют по металлическим крышкам. Римо знал, что ему придется держать этих психов подальше от Чиуна, пока он работает. "В чем дело?" Повторил Римо. "Ты раздобыл еду в "священном буйволе", верно?" потребовал он, указывая на фургон. "Я могу сказать, - сказал он, - потому что у вас это на всех лицах".


"Ты обещал нам провизию для большой битвы".


"Верно", - сказал Римо.


"И ты принес нам Твинки".


"И мясо, и молоко, и хлеб, и сыр, и овощи, и..."


"Ахах", - сказал Петти. "Верно. Но никакого виски".


"Никакого виски. Никакого виски. Никакого виски", - взревели голоса за спиной Петти. "И даже никакого пива тоже", - пропищал кто-то.


"Я подумал, что будет лучше, - сказал Римо, - не приносить тебе огненную воду злого белого человека, поскольку сейчас ты начинаешь самую трудную борьбу в своей жизни. Защищая свои священные земли и священное наследие от злых людей из большого вождя, который находится в Вашингтоне ".


"О, к черту Вашингтон".


"К черту президента".


"Долой Объединенный комитет начальников штабов".


"Распустить Палату представителей".


"Моя душа восстает из раненого лося", - раздался голос, который мог принадлежать только Линн Косгроув.


"О, заткнись, болван", - заорал Петти. "Ты здесь такой же плохой, как белоглазый. Ты пошел с ним за едой и забыл выпивку".


Когда он повернулся обратно к Римо, Джерри Люпин шагнул вперед и ударил Линн Косгроув прикладом своей винтовки.


"И что ты теперь собираешься с этим делать?" Петти обратился к Римо с вопросом.


"Предположим, я дам каждому из вас по доллару", - сказал Римо. "Тогда вы сможете купить пару упаковок по шесть штук".


"Пиво - это жестокая мистификация белых, направленная на то, чтобы лишить красного человека огненной воды, которая принадлежит ему по праву".


Стук, чмок, треск… Чиун все еще был за работой. Затем наступила тишина. Должно быть, он открыл его. Ван Рикеру могла понадобиться помощь в демонтаже устройства. Пришло время разогнать вечеринку.


"Ладно, мальчики", - крикнул Римо. "Возвращайтесь в епископальный вигвам. Держите парики в тепле".


"Расистская шутка!" - завопил Петти. "О, мое сердце падает, как умирающий голубь".


"Забава забавой, но хватит", - сказал Римо. "Иди домой".


"Ты один?" - спросил Петти.


"Хорошо", - сказал Римо. "Один".


"В атаку!" - закричал Петти. Пораженные его ревом, сорок членов RIP бросились в атаку. Половина растерялась и бросилась не в том направлении. Половина оставшейся половины бросилась друг на друга и начала драться между собой. Только десять двинулись в направлении Римо. Первым, кто добрался до него, был Петти, которого Римо немедленно усыпил. Затем Римо поднял Петти над головой и швырнул его в девятерых других нападающих.


"Лидер болен", - сказал Римо. "Ему нужна куча лекарств. Вы забираете его домой и лечите. Или я надеру вам задницы. Шевелитесь!"


Потрясенные ужасной дерзостью Римо, отправившего в нокаут одного из сорока человек, которые планировали его убить, индейцы отступили, чтобы спланировать свою новую стратегию.


Новая стратегия вращалась вокруг некоторых новостей, которые они получили только этим вечером. Перкин Марлоу, голливудская звезда, который был 256-м индейцем, если вы могли ему верить, хотя никто так и не нашел для этого причины, направлялся в Вундед Элк. Он все исправит. Как указал Петти, разве Марлоу только что не сыграл мексиканского бандита, который перехитрил целую армию? Если он мог исполнить это для простых мексиканцев, кто знает, какие замечательные вещи он мог бы сделать для индейцев?


Когда участники RIP поплелись прочь, Римо повернулся обратно к памятнику, чтобы помочь Ван Рикеру. Но как раз в этот момент он услышал другой голос. Привлеченный шумом, Джерри Кэндлер из "Глоуб" проскользнул мимо шеренги маршалов. Теперь он стоял в ярком свете прожектора, всего в десяти футах от Римо.


"Зверства!" он закричал, указывая на Петти, которого тащили за руки. "Зверства!"


Сухожилия на его шее натянулись, когда он кричал, делая его похожим на цыпленка с мускулистой шеей. Он был маленького роста, и его кожа, которая казалась слишком туго натянутой, приобрела смутное свечение в ослепительном свете.


"О, заткнись", - сказал Римо.


"Аттика! Чили! Сан-Франциско! А теперь Раненый Лось!" - крикнул Кэндлер. "Что ж, я разоблачу это скотство".


Он пристально посмотрел на Римо, затем сглотнул и сказал: "О, боже мой. Ты убил их".


"Убил кого?"


Теперь Кэндлер смотрел мимо него, в темноту. Римо повернулся и проследил за его взглядом. Он увидел, что крышки с отверстий для доступа в монументе были сняты, а Чиун вытащил два тела из сдвоенных цилиндров. Ван Рикер карабкался вниз, в цилиндр слева. Оставалось всего несколько минут из пятнадцати, которые Ван Рикер подарил этой части света.


"Мне кажется, у тебя что-то не так с глазами", - сказал Римо.


Кэндлер усмехнулся. "С моими глазами все в порядке. Я могу распознать убийственную жестокость геноцида, когда вижу это".


Римо покачал головой. "О, нет. Что-то не так с твоими глазами. Что-то определенно не так".


Впечатленный его искренностью, Кэндлер поднял правую руку к лицу и коснулся впадин вокруг обоих глаз. "Что не так с моими глазами?" он спросил.


"Они открыты". Римо шагнул вперед и похлопал Джерри Кэндлера сзади по шее, и глаза репортера закрылись, как будто его веки отяжелели. Римо позволил ему упасть на землю, затем вернулся, чтобы помочь Чиуну и Ван Рикеру.


Внутри цилиндра он слышал, как Ван Рикер тяжело дышит, время от времени кряхтя от напряжения.


"Как дела?" Спросил Римо.


"Это нация мессеров", - сказал Чиун. "В цилиндрах были мертвые люди".


"О, это ужасно", - сказал Римо. "Нерв Америки - подвергать тебя смерти таким образом".


"Да, - согласился Чиун, - это бездумно".


Они снова услышали хрюканье, а затем голова Ван Рикера появилась из цилиндра.


"Готово", - сказал он.


"Он разоружен?" - спросил Римо.


"Верно. Безвреден, как новорожденный младенец". Он поднял над головой двенадцатидюймовую деталь. Это было похоже на какую-то передаточную шестерню. "Это делает его безопасным".


Он осторожно положил деталь на место и выбрался из ямы. Он постоял там мгновение, отряхивая грязь со своего запекшегося серебристого костюма. "Я просто не знаю, как ты снял эту печать", - сказал он Чиуну.


"Ты наблюдал за мной. Теперь ты должен уметь это делать".


Ван Рикер слабо улыбнулся. "Я полагаю, наука не знает всех мировых секретов".


"То, что вы называете наукой, не знает ни одного из них", - поправил Чиун.


"Слезай с этого места", - сказал Римо. "Нам придется вернуть эти тела на место".


Он шагнул к памятнику, и Ван Рикер быстро поднял обломок, который он снял с "Кассандры". "Осторожно, не прикасайтесь к этому", - сказал он. "Это очень радиоактивно. Это может убить тебя за считанные минуты ".


Он бросил его под куст рядом с памятником, затем спустился с мрамора.


Он посмотрел на два тела, лежащие на земле. "Я думал, что никогда больше их не увижу", - сказал он.


"Твоя работа?" - спросил Римо.


Ван Рикер кивнул. "Неприятно. Но необходимо".


Чиун кивнул в знак согласия. Затем они с Римо положили двух мертвецов обратно в цилиндры и закрыли отверстия двойным бронзовым колпачком в форме штанги.


"Теперь послушай, Ван Рикер. Тебе не придется открывать это снова?"


"Правильно. Только не снова".


"Хорошо, Чиун", - сказал Римо. "Ты можешь плотно закрыть его".


Он отошел, чтобы встать рядом с Ван Рикером, и оба смотрели, как Чиун суетится вокруг бронзовой обложки.


Он двигался, как муравей, по краям, его руки, похожие на желтые искорки на порывистом ветру. Сначала один конец, затем другой. Общее затраченное время: тридцать секунд.


Он встал. "Они запечатаны. Они останутся запечатанными".


"После того, как все здесь придет в норму, - мягко сказал Ван Рикер, - нам придется открыть его, чтобы он снова заработал. Но тогда мы обязательно привезем специальные инструменты из Вашингтона".


- Если ты когда-нибудь захочешь открыть его снова, - поправил Чиун, - тебе не мешало бы захватить с собой взрывчатку. Я сказал, что он запечатан.


Их прервал стон. Джерри Кэндлер перекатился на земле, открыл глаза и посмотрел вверх. Он покачал головой, словно не веря своим глазам, затем увидел Римо, Чиуна и Ван Рикера вокруг памятника.


"Террористы!" - завопил он. "Фашистские палачи! Правые угнетатели! Геноцид ..."


"Кто этот человек?" - спросил Чиун вслух. "Почему он кричит на меня?"


"Я - часть растущего сознания Америки", - истерично кричал Кэндлер.


"Сделай его частью растущего бессознательного Америки", - предложил Чиун Римо.


"Я уже делал это", - сказал Римо.


"Тебе следовало делать это сильнее". Кэндлеру, который теперь поднимался с земли, Чиун сказал: "Проваливай, ты. Пока я не запечатал тебе рот камнем".


Кэндлер медленно отступил. "Что вы сделали с телами?"


"Какие тела?" - спросил Римо.


Кэндлер продолжал отступать, его голос становился все громче по мере увеличения расстояния между ним и памятником.


"Вы слышали это не до конца", - сказал он. "Я видел их. Я видел тела. Я знаю, что вы убили двух бедных индейцев. Скоро мир узнает".


"Хорошо", - сказал Римо. "Всем нравится, когда его работу признают".


Кэндлер улизнул.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Джонатан Бушек был раздражен. У него начали появляться прыщи. Под своим блинным гримом он почти чувствовал, как маленькие ублюдки сначала делают крошечные комочки, а затем становятся больше, создавая маленькие лужицы гноя под комочками в форме вулкана.


И все из-за этого долбаного правительства!


Бушек был в осаде Раненого Лося четыре дня и пользовался косметикой двадцать четыре часа в сутки. Это было особенно важно ночью, поскольку каждую ночь в палатке прессы сходились во мнении, что сегодня будет ночь, что как только правительство почувствует, что пресса спит, оно задействует свои огромные силы и вооружение и уничтожит небольшой лагерь РИП.


Ночь за ночью Бушек не ложился спать и ждал, когда правительство начнет свое жестокое наступление.


У него в голове был весь сценарий. Правительство пошлет танки и бронетранспортеры. Они никого не обманывали, имея на месте происшествия только младшего лейтенанта, капрала и один джип. Все репортеры знали, что правительство собрало тысячи людей и тонны тяжелой техники всего в нескольких милях отсюда. Они знали это как факт, потому что, как они сказали друг другу, правительство должно было следовать этим курсом. Если бы правительство позволило этому восстанию индейцев продолжаться — еще бы, вся средняя Америка вскоре вышла бы на улицы, маршируя по своим аккуратным лужайкам, управляя одной из трех семейных машин, выражая свою ненависть к правительству, которое их так угнетало.


Итак, правительство пошлет свои армии. И Бушек будет всего на шаг впереди всех остальных. Он уже выяснил, что младший лейтенант Национальной гвардии, присутствующий на сцене, хотел стать ведущим. Бушек пообещал устроить ему такой танец, а второй лейтенант пообещал Бушеку воспользоваться его джипом, когда начнется сражение.


Бушек поедет в зону боевых действий на капоте джипа. Камеры уже были установлены на заднем сиденье автомобиля. Мысленным взором он мог видеть это сейчас.


Джонатан Бушек, в профиль, силуэт в три четверти, его силуэт темнеет на фоне вспыхивающих огней правительственных взрывчатых веществ и бомб, движется вперед в бой, чтобы сообщить Америке новости о том, как это произошло. Эдвард Р. Марроу, Элмер Дэвис, Фултон Льюис—младший - отойдите в сторону. А вот и Джонатан Бушек.


Но ненавистное правительство еще не выступило, и теперь его блинный макияж начал трескаться в складках на лице, как это случалось каждое утро после того, как он был на нем всю ночь. И когда он трескался, он зудел. И он боялся поцарапать его, потому что знал, что в тот момент, когда он поцарапает его, начнется атака, и он даже не будет презентабельным перед камерой.


Это было бы просто его везением. Когда правительство взбесилось против тех милых молодых людей в Аттике, Бушек был в кафетерии и пил кофе. Когда поступило первое требование о выкупе в ходе того похищения в Сан-Франциско, Бушек находился в трех кварталах отсюда, в телефонной будке, споря со своим офисом по поводу своего расходного счета.


На этот раз он не потерпит неудачу. Он не поцарапает свое лицо, как бы сильно оно ни чесалось. Если у него появятся прыщи — что ж, тогда у него появятся прыщи, и дерматолог решит эту проблему позже. Но на данный момент он будет продолжать страдать. Все это было ради блага Америки.


Он оглядел сонный лагерь журналистов в свете раннего утра. Он достал из кармана маленький баллончик спрея для горла и несколько мгновений обрабатывал миндалины.


Еще одна смертельно скучная ночь без новостей. Вернувшись в Нью-Йорк, где беспокоились о подобных вещах, они вскоре собирались начать задаваться вопросом, стоило ли приглашать Бушека на сцену, если он передавал так мало новостей, достойных эфирного времени.


И затем Бушек услышал какой-то визг и поскрипывание. Это был Джерри Кэндлер, который бегал вокруг, объявляя, что он собирается провести свою собственную пресс-конференцию ровно через тридцать минут и требуя, чтобы все присутствовали.


Бушек приберег эту уловку для использования в будущем. Проведите собственную пресс-конференцию. Если нет новостей, сделайте что-нибудь. Это дало бы время на просмотр. С другой стороны, его канал мог быть недоволен тем, что он стал ньюсмейкером. Ему пришлось бы вынюхивать, чтобы попытаться выяснить, какова их политика по этому поводу.


Бушек нанял члена экипажа с ручной камерой и звукооператора, и после чашки бодрящего кофе он последовал за толпой репортеров к месту, расположенному на полпути между шеренгой маршалов и оккупированной церковью Раненого Лося.


Кэндлер собрал себе толпу. Там были все репортеры. И около дюжины людей из RIP, включая Линн Косгроув, которая громко настаивала на том, чтобы ее называли Burning Star. Она много кивала во время разговора, и иногда она стонала. Рядом с ней был Деннис Петти, а рядом с ним сенатор Соединенных Штатов от партии меньшинства.


Кэндлер взмахом руки призвал к тишине. "Правительство свиньи ночью жестоко убило двух невинных индейцев. Я знаю, потому что я был там. Я видел их тела. И я знаю, что они не сделали ничего, что оправдывало бы их смерть. Они были безоружны. Они мирно стояли у памятника, когда их жестоко убили пятеро мужчин, одетых в форму Армии свиней Соединенных Штатов.


"Армия, конечно, будет это отрицать. Это могут отрицать вплоть до высших кругов Вашингтона. Но это произошло. Я видел это собственными глазами. И я веду колонку для New York Globe".


Когда он закончил, в толпе почти не осталось сухих глаз. Но у зрителей не было шанса обуздать свои эмоции, прежде чем этот назойливый репортер с гипсовой головой с одной из местных нью-йоркских станций начал задавать вопросы. Смелость у него, хотя и Джонатан Бушек.


"Кто были эти двое погибших мужчин?" спросил назойливый репортер.


Кэндлер выглядел удивленным, что это кого-то волнует. Он повернулся к Деннису Петти. "Кто были эти двое мучеников?" он спросил Петти.


Петти повернулся к Линн Косгроув и прошептал: "Ты хороша в этом. Назови мне два индейских имени".


"Уххх, как насчет яркой воды и высокой верхушки дерева", - прошептала она в ответ.


Петти выглядел недовольным. "Яркая вода" - это хорошо, но "Высота на верхушке дерева" звучит как что-то из сорока лучших". Оттягивая время, он прикрыл глаза рукой, как будто охваченный эмоциями. "Поторопись, сука", - прошипел он.


"Солнце, которое никогда не заходит", - сказала она.


"О-о-о", - громко простонал он. "Мои два товарища, которые ехали со мной по тропе лося и бизона, Яркая вода и солнце, которое никогда не заходит. Жестоко убит белоглазыми дьяволами, и больше их никогда не увидят ".


Репортеры яростно строчили. Сенатор от партии меньшинства задыхался от горя. Слезы текли по его лицу.


"Это ужасно", - всхлипывал он. "Ужасно. Я думаю, мы должны дать каждому по тысяче долларов".


"Символический", - сердито сказал Петти. "Мы не удовлетворимся грязными деньгами вашего правительства. Если бы это была адекватная сумма, а не просто символический, мы могли бы поговорить".


"Я думаю, мы должны дать каждому по пять тысяч долларов", - сказал сенатор. "Репарации. Чтобы попытаться восстановить израненную душу храброго красного человека".


"О, моя душа истекает кровью при виде Раненого Лося", - простонала Линн Косгроув.


"Прекрати рекламу", - прошипел Петти. "Ты же знаешь, я пишу свою собственную книгу".


Пресс-конференция продолжалась и продолжалась. Кто-то вручил Петти винтовку, и он затанцевал вокруг, размахивая ею над головой.


Джонатан Бушек немного приободрился. Эта видеозапись была хорошей, и это позволило бы ему отказаться от фильма с Джерри Кэндлером, выдвигающим первоначальные обвинения. Зачем публиковать конкурирующего репортера?


Бушек схватил свою небольшую съемочную группу и отошел от кольца репортеров и растущего числа индейцев, которые теперь, когда они проснулись, показывались на телевидении.


Бушек облизал указательный палец правой руки и разгладил косметику в складках лица.


Затем, пока его камера вращалась, он импровизировал: "Раненый Лось сегодня стал местом еще одной резни в своей долгой, кровавой истории. Два индейца — Bright Ocean… вода ... и Солнце, которое никогда не восходит — были сбиты и убиты ротой солдат здесь, в городе, который оккупирован индейцами, протестующими против американского угнетения.


"Свидетелями жестоких убийств были несколько человек, среди них репортер крупной нью-йоркской газеты. Деннис Петти, глава Революционной индийской партии, сказал, что погибшие люди проводили мирную демонстрацию, когда их убили. Он описал их как порядочных, честных семьянинов, оба глубоко вовлечены в индейское движение. Он поклялся никогда не успокаиваться, пока их смерти не будут отомщены.


"И таким образом, сцена может снова быть подготовлена для кровопролития в Раненом Элке".


Джонатан Бушек не знал об этом, пока его офис не запросил его об этом, но удача снова улыбнулась ему. Пока он был перед камерой, он пропустил еще несколько моментов с пресс-конференции.


Во-первых, сенатор от партии меньшинства пообещал провести сенатское расследование этого зверства, которое он назвал худшим актом геноцида со стороны Америки со времен убийства мексиканских патриотов в Аламо.


Во-вторых, Деннис Петти поклялся, что его участники RIP выйдут на тропу войны, как только Перкин Марлоу, великий актер, лидер индейцев и революционеров, появится на сцене, что может произойти в любую минуту.


"Когда он придет, - сказал Петти, - мы возьмем наше оружие и выступим против угнетателей. Подобно красной волне, мы захлестнем эту нацию. Мы победим или умрем", - сказал он, добавив: "это будет названием моей книги об этих зверствах ".


Чиун и Ван Рикер вернулись прямо в номер мотеля.


Римо пробрался сквозь разгорающийся утренний свет в лагерь прессы и оказался на краю пресс-конференции, стараясь, чтобы его не узнали, наблюдая, как сумасшедшие разглагольствуют друг о друге.


Однако пресс-конференция вскоре закончилась. Хотя реклама была приятной, завтрак был вкуснее, решила Петти, вспомнив коробки с "Твинкиз" в церкви.


Линн Косгроув столкнулась с Римо, когда толпа расходилась.


"Приветствую тебя, о Пылающая Звезда, освободительница угнетенных, хранительница наследия и культуры красного народа", - сказал Римо.


"Пошла ты, мать", - сказала Горящая Звезда.


Римо пожал плечами.


"Пошел ты, к черту твое правительство и к черту твои обещания", - продолжила она.


"Ты говоришь дерьмовым языком", - сказал Римо.


"Почему ты не взял ликер?" спросила она.


"Ты был там. Почему ты этого не запомнил?"


"Я доверил тебе возглавить охотничий отряд, а ты подвел меня. Никогда больше я не буду так доверять".


Она подпрыгивала вверх-вниз. Ее груди сильно колыхались под оленьей шкурой, а рыжие волосы вспыхивали вокруг лица.


"Давай поговорим об этом", - сказал Римо. Он взял ее за руку и повел к телевизионному фургону. Его двери были открыты, и внутри никого не было. Римо легко поднял ее, последовал за ней, а затем запер дверь изнутри.


"Твое сердце не с красным человеком", - сказала Пылающая Звезда.


"Мое сердце с тобой", - сказал Римо, засовывая правую руку за вырез ее платья и касаясь ее левого плеча.


"Тебя не волнует, что мы творим историю", - сказала Пылающая Звезда.


"Мне интереснее заставлять тебя", - сказал Римо. Он скользнул рукой ей за плечо и нащупал один из трех эрогенно эффективных нервных узлов у нее на спине.


Горящая Звезда содрогнулась. "Ты фашистская свинья", - сказала она.


"Никогда", - сказал Римо. "Я не фашист".


Он снова сжал ее нервы, и она упала вперед в его объятия. "О, великий охотник", - сказала она. "Я твоя".


Римо осторожно усадил ее на покрытый ковром пол фургона, отодвинув в сторону коробки с оборудованием, затем коснулся губами мочки ее уха.


"Ты уверена?" спросил он.


"Перестань так много говорить", - сказала она.


И Римо занялся с ней любовью, когда гигантский самолет, на борту которого были изображены красные серп и молот, пронесся над головой в ярком утреннем небе, как серебряная птица.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Когда Римо вернулся в комнату, он обнаружил Чиуна сидящим на полу между кроватями, уставившись на маленькую настольную лампу без абажура.


"Где Ван Рикер?" Спросил Римо.


"Я снял для него комнату по соседству", - сказал Чиун. "Вон там". Он указал на смежную дверь.


"Как ты это сделал? Это место битком набито".


"Это ничего не значило", - сказал Чиун.


"Как именно "ничего"?" Римо настаивал.


Чиун вздохнул. "Если ты настаиваешь на том, чтобы проверять меня, как ребенка, то там был репортер… Уолтер как-там-его. Я сказал ему, чтобы он шел домой, если он хочет жить".


Римо начал говорить, но Чиун сказал: "Я не прикасался к нему. Я знаю твою страсть к секретности". Он снова повернулся, чтобы посмотреть на лампочку, которая ярко горела в комнате.


"Это была хорошая работа там," сказал Римо.


Чиун молчал.


"Я сказал, это была хорошая работа".


"Ты хвалишь лампочку за то, что она горит?"


"Что это за вопрос?" - спросил Римо.


"Простой вопрос. На который ты лучше всего отвечаешь".


"Лампочка должна гореть", - сказал Римо.


"Ага", - сказал Чиун, как будто это решало все.


"Правильно", - сказал Римо. "И камень тает перед водой — но медленно".


"Это глупо", - сказал Чиун,


"Это глупо, атакуешь ты его или нет", - настаивал Римо.


"Все, что ты делаешь, глупо, что бы кто ни делал".


"В этом секрет всего этого чуда", - сказал Римо. "Это отрицательный позитив".


"О, заткнись", - сказал Чиун.


Когда Римо подошел к телефону, он сказал: "В любом случае, мы здесь закончили. Осталось сделать еще кое-что, и мы закончим".


Чиун что-то проворчал, и Римо, расценив это как поощрение, продолжил, набирая номер: "Да, Кассандра в безопасности. Она не взорвется. Завтра Апова совершит нападение на этих людей из RIP, но нас это не касается. Алло, Смитти?"


"Ну?" ответил голос цвета лимонной дольки.


"Все в порядке", - сказал Римо.


"Пожалуйста, хорошо объясни".


"Ван Рикер обезвредил устройство. Теперь оно в безопасности".


"Хорошо", - сказал Смит. "Тогда ты знаешь, что тебе нужно делать".


"Да, я знаю. Хотя он в некотором роде милый старый утенок. Совсем не похож на тебя".


"Сентиментальность", - сказал Смит, как будто это был обвинительный акт большого жюри.


"Не совсем", - сказал Римо. "Когда я буду это исполнять, я просто буду думать о тебе. Это упростит все".


"Отлично. Просто сделай это".


Римо повесил трубку, уже не такой веселый, каким был, когда набирал номер. Это казалось паршивым началом дня. Но все, что стоит делать, стоит делать быстро, решил он, направляясь к двери, соединяющей комнату Ван Рикера. Он тихо открыл ее и услышал раздраженный звук. Затем он вошел внутрь.


Кровать была пуста. Перед окном стоял Ван Рикер, спиной к Римо, делая глубокие приседания.


Он услышал Римо и обернулся. "Доброе утро", - сказал он. "Упражнения. Выполняйте их каждое утро. Вы занимаетесь спортом?"


"Нет", - сказал Римо. "Я не занимаюсь физическими упражнениями".


Ван Рикер покачал головой. "Ни за что, парень. Никто не может отказаться от упражнений. Неважно, в какой ты форме, упражнения могут помочь. Они могут исправить тенденцию к распаду".


"Роспуск", - повторил Римо. "Вот об этом я и хотел с тобой поговорить".


"Ну, послушай", - сказал Ван Рикер. "Если хочешь, я мог бы составить программу упражнений, которая могла бы помочь. Немного гимнастики, много медленного бега… Это помогло бы тебе выпрямиться. Как быстро ты можешь бегать?"


"Какое расстояние?" - спросил Римо.


"Скажем, на милю".


"Три минуты", - сказал Римо.


Ван Рикер посмотрел с жалостью. "Нет. Правда."


- Три минуты, - сказал Римо.


"Мировой рекорд составляет чуть меньше четырех минут", - сказал Ван Рикер.


"Это не мой мировой рекорд", - сказал Римо.


"Делай по-своему", - сказал Ван Рикер, понимая, что Римо не разделяет его страсти к ненужным движениям. "Тем не менее, регулярные физические упражнения сотворили бы с тобой чудеса. Ты бы поверил, что мне пятьдесят шесть лет?"


"Ты вел полноценную жизнь?"


"Да", - сказал генерал.


- Счастливый? - спросил Римо, направляясь к бронзовокожему генералу.


"В значительной степени. По крайней мере, до последних двух дней. Обезвреживание этой штуки этим утром снова сделало мою жизнь счастливой ".


"Доволен этим, да?" - спросил Римо, делая еще один шаг вперед.


"Да, сэр", - сказал Ван Рикер. "Кассандра теперь в безопасности. Пожалуй, единственное, что могло бы это спровоцировать, - это какой-нибудь сильный артиллерийский удар".


- Артиллерийский обстрел? - спросил Римо.


"Конечно. Но он должен быть большим. калибра 155 миллиметров, по крайней мере".


"О", - сказал Римо, останавливаясь на месте. "155-миллиметровый снаряд мог привести к взрыву?"


"Я думаю, да. Но это должен быть хороший хит. Эй, куда ты идешь?"


- Чтобы найти 155-миллиметровую пушку, - бросил Римо через плечо.


Чиун услышал слова Римо, когда тот вернулся в комнату.


"Если найдешь пушку, отдай ее зануде", - сказал Чиун. "Может быть, он придумает другой способ взорвать свою собственную страну".


"Фу, фу", - сказал Римо, выходя в утреннее тепло.


Ему было противно. Все, что нужно было "Кассандре", чтобы взорвать, - это снаряд калибра 155 миллиметров, а у "Аповы" была 155-миллиметровая пушка, и они собирались использовать ее по городской церкви и памятнику, если Римо не доставит им членов RIP к завтрашнему утру.


Римо нашел Брандта в большом супермаркете "А", где тот отчитывал группу женщин за то, что они сжимают туалетные принадлежности. Салфетки были завалены почти до потолка.


"Зачем их останавливать?" - спросил Римо. "Это так мягко, что можно сжать".


"Ерунда", - сказал Брандт. "Единственное, что мягкое, - это воздух внутри неплотно обернутой упаковки. Сама ткань на ощупь похожа на наждачную бумагу".


Глядя на огромную кучу, Римо сказал: "Вы, должно быть, продаете много туалетной бумаги".


"Не-а", - сказал Брандт. "Но парень, у которого я это купил — так вот, он продал много туалетной бумаги". Он рассмеялся над собственной шуткой, затем спросил: "Ты собираешься выступить?"


"Ну, видишь ли, я хотел поговорить с тобой об этом".


"Нет времени на громкие пафосные речи", - сказал Брандт. "Мне нужно заняться бизнесом".


"Черт возьми, чувак, мы пытаемся спасти мир", - сказал Римо.


"Ты спасаешь мир. Все, что я хочу сэкономить, - это прибыль за эту неделю, и если я не буду следить за кассами, продавцы ограбят меня вслепую. Я хочу, чтобы эти рваные тряпки были к завтрашнему утру, или мы взорвем это место ".


"Сколько из них ты хочешь?"


"Все они", - сказал Брандт.


"Что ты собираешься с ними делать?"


"Искупайте их. Затем повесьте их".


"Это противозаконно", - сказал Римо.


"К черту закон. Эй, ты, оставь в покое эту туалетную бумагу! К черту закон. Они разрушают нашу церковь там, внизу. И закон позволяет им это делать. Это достаточно плохо. Хуже всего то, что они портят наш имидж. Люди смотрят это по всему миру, и вы знаете, о чем они думают — так вот каковы индейцы. Мы должны остановить это. Я хочу их всех. Единственный хороший потрошитель - это мертвый потрошитель ".


"Как насчет просто Петти и Косгроува?"


"Ни за что. Косгроув будет танцевать вокруг и петь, отчего у меня разболится голова. Петти будет так пьян, что его повесят прежде, чем он протрезвеет. Они нужны нам всем ".


"Хорошо, я попробую. Но что, если я не смогу? Эта твоя пушка, вероятно, все равно не выстрелит".


"Не ставь на это".


"Как пушка, из которой никогда не стреляли, может что-нибудь выстрелить?"


"Из него стреляли", - сказал Брандт.


"О".


"Каждую неделю больше года".


"Зачем?" - спросил Римо.


"Мы взяли его из армейских запасов. Мы посмотрели все эти телевизионные новости о беспорядках, городской разрухе и прочем, и мы решили, что это не займет слишком много времени, чтобы добраться сюда, и мы собирались быть готовыми к любым негодяям, которые попытаются разрушить наш город.


"Я бы с удовольствием посмотрел на эту пушку", - лукаво сказал Римо.


"Сначала ты услышишь это. Завтра утром. Потом, если ты все еще будешь рядом, я покажу это тебе. Послушай, ты, со смешным именем, я хочу их всех. Все. Все."


"Хорошо, ты их получишь", - сказал Римо.


"Прекрати выжимать туалетную бумагу!" - заорал Брандт, отвернувшись от Римо и угрожающе надвигаясь на шестидесятилетнюю индианку в джинсах и мокасинах, которая подождала, пока он подойдет поближе, затем швырнула в него упаковкой из четырех рулонов и убежала по проходу супермаркета.


Римо вышел на утреннее солнце, испытывая отвращение к самому себе. Попытка доставить хотя бы одного из людей RIP в нужное место в нужное время могла бы подвергнуть испытанию его изобретательность; заставить сорок человек доставить себя Брандту — и еще на рассвете — было, вероятно, невозможно.


Римо вошел в небольшой муниципальный парк с аккуратно подстриженной травой и ухоженными цветами в геометрических узорах, которые окружали большой деревянный памятник, восхваляющий ветеранов Apowa. Он сел на скамейку, чтобы все обдумать.


Парк, как и Большой супермаркет "А", находился недалеко от края плато, а в полумиле от него, значительно ниже возвышающейся деревни, Римо мог видеть памятник Раненому лосю и церковь.


Почему апова не должны сердиться? Они были гордым народом — гордостью за себя, гордостью за свою страну. Парк, в котором он сидел, был мемориалом войн, в которых сражались и погибли. Маленькие индийские дети играли среди церемониальных пулеметов, вмонтированных в бетон, старых артиллерийских орудий, наполовину зарытых в землю, танка без гусениц — и также без граффити. Радостные голоса детей пронзительно звенели в чистом воздухе.


И там, в церкви, были самые отъявленные оборванцы. Жулики, лишенные гордости за себя — и это вполне оправданно. Вороватые артисты, которые обманывали прессу и правительство и когда-нибудь, возможно, даже убедят публику. Сначала публика подумала бы, что они сумасшедшие. Но сила прессы кумулятивна, и вечер за вечером новости об угнетении и храбром отряде индийских освободителей заставили бы даже самые сильные умы забыть о том, что было на самом деле правдой. Именно это временами превращало прессу в угрозу для страны. Подобно воде на камне, он мог стереть традиции, верования, стандарты и растопить все в котле релятивизма, пока не исчезнут абсолюты, а единственным богом не станет великий спаситель Ad Hoc.


Римо слушал, как дети радостно играют на инструментах прошлых войн.


Эти дети заслуживали жизни, даже если бы им позволили умереть позже за то, что стоило бы их жизней. Было абсурдно позволить им умереть из-за вспышки ярости против RIP garbage, вызвавшей смертоносный ядерный взрыв.


Римо встал и пошел прочь из парка с его прекрасным видом на монумент, церковь и шоссе, и направился обратно к своему мотелю. Он доставит участников RIP Брандту. Каким-нибудь образом.


Когда Римо вернулся в свой мотель, он обнаружил Линн Косгроув, сидящую на корточках перед его дверью. Она посмотрела на него умоляющими глазами. "Ты ограбил меня, белый человек", - сказала она.


"Да, конечно".


"Ты сделал из меня Сакаджавеа".


"Как скажешь".


"Я разрушен, обесценен силой твоего зла".


"Правильно, правильно".


"Мне ничего не осталось, кроме как обречь себя на жизнь раба в твоих окровавленных руках".


"Потрясающе, милая, но не прямо сейчас".


"Я изгой среди своего народа. Я буду твоим рабом".


"Иди, съешь твинки".


"Черт возьми, Римо, трахни меня".


Она вскочила на ноги и начала притопывать вверх-вниз,


Римо коснулся места у нее под ухом, возле горла, и она превратилась из шипящей пантеры в мурлыкающую полосатую кошечку. "Оооооооо", - простонала она.


"Да, действительно", - сказал Римо. "Послушай, сегодня я буду очень занят. Но вечером, скажем, в три часа ночи, я встречу тебя в церкви".


"Оооооооо".


"Ты понял? В три часа ночи в церкви".


"Оооооооо. ДА. Оооооооо."


Римо отпустил свое легкое прикосновение. "Хорошо, а теперь уходи".


"Я ухожу, мастер. Это никчемное создание уходит, потому что она живет только для того, чтобы исполнять твою волю".


Она ушла, а Римо смотрел, как она уходит. В церкви было три часа ночи. У него был план, и это могло просто доставить группу RIP в город.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Чиуна не было в комнате, но Ван Рикер был. Он сидел в кресле и смотрел позднее утреннее ток-шоу, в котором участвовали два социолога и сенатор от партии меньшинства, присутствовавший на пресс-конференции Джерри Кэндлера. Они говорили о глубоком социологическом значении восстания Раненых лосей.


Ван Рикер отвернулся от телевизора, когда вошел Римо.


"Меня слишком долго не было в Америке", - сказал он. "Неужели все настолько спятили?"


"Нет", - сказал Римо. "Только самые яркие. Обычные люди все еще довольно вменяемы".


"Слава Богу за это!" - сказал Ван Рикер, проводя рукой по своей гладко выбритой загорелой щеке. "Послушай это дерьмо. Ты можешь просто послушать это?"


Римо слегка присел на край кровати и наблюдал, как один социолог — блэк - сказал, что события в Раненом Элке - это все, чего можно было ожидать, когда народ так долго был порабощен. "В конце концов, они должны восстать против правящего класса", - сказал он. "В этом значение того, что происходит в Wounded Elk. Бедные, неимущие, угнетенные индейцы восстают против правительства, политика которого в отношении Индии граничит, в лучшем случае, с фашизмом и геноцидом. В этом урок для всех меньшинств ".


Ага, подумал Римо, и есть еще один урок в Большом супермаркете "А", где Апова делают покупки и беспокоятся о такой ерунде, как выжимание туалетной бумаги в городе, где они живут как люди, городе, который они построили своим потом.


Его немного утешило осознание того, что, вероятно, ни одна душа там, в деревне Апова, не смотрела шоу. Если кто-то и был, то случайно, он, вероятно, катался по полу от смеха.


Второй социолог — Уайт — теперь просил, чтобы с него содрали кожу. Он предсказал еще более высокий уровень насилия, и его глаза дико сверкнули, а в уголке рта появилась слюна. Он был человеком в муках страсти, в экстазе от мысли, что кто-то нападает на белых.


Затем выступил сенатор от партии меньшинства. "Политические решения провалились. Администрация отказалась поддержать мой план выплатить всем по десять тысяч долларов в качестве репараций. Так что, хотя я поддерживаю восстание на тысячу процентов, теперь я должен умыть руки. Более высокий уровень насилия, который должен сейчас произойти, будет не на моей совести, а на совести тех в Вашингтоне, кто остался глух к мольбам этих бедных индейцев ".


Ведущим был стройный блондин со склонностью смеяться над собой. Римо подумал, что это фрагмент из философии французского генерала, который однажды спросил, куда идут люди, чтобы он мог поторопиться и повести их туда.


Теперь ведущий спросил, что за люди занимали место бойни в Раненом Элке.


"Обычные, повседневные индейцы", - сказал сенатор. "Краснокожие братья, которые трудились, пытаясь построить нормальную жизнь, несмотря на ужасные лишения".


Ван Рикер сердито встал. "О ком и о чем они говорят? Есть ли где-нибудь еще один раненый Лось, о котором мы не знаем?"


"Генерал, вы слишком долго отсутствовали в стране. Видите ли, чернокожий — он за любое насилие со стороны кого бы то ни было. Он хочет сделать насилие таким же американским, как яблочный пирог, потому что это оправдывает насилие, когда оно используется для продвижения чего-то, во что он верит.


"Белый, ну, он за насилие, потому что думает, что его следует наказать за то, что он ходил в школу Лиги плюща. Ему никогда не приходило в голову, что он пошел в школу Лиги плюща, потому что его родители работали и потому что у него хватило мозгов, чтобы сделать это. Каким-то образом он вбил себе в голову, что его образование было получено насильно от кого-то, кто думает, что "он делает" - это правильный английский ".


"А сенатор?" - спросил Ван Рикер.


Римо пожал плечами. "Он просто тупое дерьмо".


"Вы знаете, это самый проницательный социальный анализ, который я когда-либо слышал", - сказал Ван Рикер.


"Всем этим я обязан Чиуну", - сказал Римо. "Кстати, он скоро вернется. Не думаю, что ему понравится, что ты смотришь его телевизор".


Ван Рикер выключил телевизор. "Все в порядке. В любом случае, я собираюсь прогуляться. О, будет здорово снова попасть на Багамы. Как только все это уляжется, и бригады AEG смогут приехать и снова собрать Cassandra ".


"Приятной прогулки", - сказал Римо.


Ван Рикер исчез через смежную дверь в свою комнату, а Римо плюхнулся обратно на кровать, размышляя, делать зарядку или нет.


Он решил, что сделает это, поскольку у него не было хорошей тренировки больше недели. Где он будет тренироваться сегодня? Лондон? Париж? Алжир? Сан-Франциско? Дейтон, Огайо? Уайт Плейнс, Нью-Йорк? Ни один из них не взволновал его сегодня.


Подождите. В горах Беркшира был маленький городок, где Чиун получал почту в почтовом ящике. Однажды они с Римо поехали туда, чтобы забрать почту, после того как она пролежала без дела несколько месяцев, а почтовое отделение пригрозило закрыть ящик. Чиун ожидал предложений о работе и был разочарован, потому что в письмах не было ни одного предложения о временной занятости. Но он флегматично отверг предложение Римо выбросить письма.


Что это был за город? Точно. Питтсфилд, Массачусетс. Точно. Теперь он вспомнил. И рядом с ним был пруд. И лагерь девочек-скаутов, где девочки пели ужасные песни в ужасные часы дня и ночи. И был флейтист, который каждое утро выходил на берег пруда, чтобы поиграть и пристыдить самих птиц.


Римо представил это сейчас. Питтсфилд. Он закрыл глаза. Пруд. Он поставил ногу на край воды. Он медленно двинулся вправо, вдоль кромки воды, скользя. Была ночь и темно, и он скользил вдоль кромки воды, двигаясь быстро, но легко, стараясь не издавать ни звука.


Мысленно он услышал, как его нога коснулась ветки и сломала ее. Мысленно он критиковал себя. Он побежал быстрее, вприпрыжку вдоль края пруда, легко ступая по деревянным докам, когда они попадались у него на пути, иногда перебегая через носы стоящих на якоре лодок. Двигайся, двигайся. Его скорость возросла. Он почувствовал, как на его шее выступила испарина. Он проверил свои чувства. Его сердцебиение участилось. Хорошо. Ни одна тренировка не приносила пользы, если только сердцебиение не ускорялось. Он почувствовал, как холодный ветерок сдул воду с его лба.


Теперь он мчался на полной скорости. Он был на полпути вокруг пруда. Он кое—что забыл - ему не удалось перекачать больше крови в ноги. Он лежал там, желая, чтобы кровь прилила к его нижним конечностям, и он почувствовал, как они покраснели и разгорячились.


Хорошо. Он продолжал двигаться. Он замедлился в лагере девочек-скаутов, крадучись, мрачно двигаясь сквозь темную ночь. Своими руками он нашел и вырвал провода их системы громкой связи, затем продолжил свой путь.


Прошло еще десять минут, прежде чем он вернулся к исходной точке.


Его сердце сильно билось; его дыхание участилось до двенадцати вдохов в минуту вместо обычных семи. На его шее, под подбородком и у правого виска выступили капельки пота.


Великолепно, подумал Римо, глотая воздух, успокаивая сердцебиение и нормализуя дыхание. Какая отличная тренировка. Какой прекрасный вечер в Питсфилде, штат Массачусетс.


Открылась входная дверь, и вошел Чиун. Он остановился в дверях и посмотрел на Римо, лежащего на кровати.


"Почему ты потеешь?"


"Я просто тренировался, Папочка", - сказал Римо.


"Самое время тебе заняться чем-нибудь, кроме как лечь на спину в постель", - сказал Чиун.


"Спасибо. Я стремлюсь понравиться".


Чиун вошел в комнату, затем повернулся, чтобы впустить кого-то еще.


"Римо, я хочу, чтобы ты познакомился с этим милым человеком, которого я только что встретила. У него дурацкое имя, но он хороший человек". Толстяк, пошатываясь, вошел в комнату и посмотрел на Римо пронзительными электрическими глазами, которые выглядели как кусочки голубого антрацита на лице из сырого теста для кексов.


"Как тебя зовут?" - спросил Римо.


"Валашников".


"Это верно", - сказал Чиун. "Это его имя. Но ты можешь называть его товарищ. Он сказал мне, что каждый может называть его товарищ. Товарищ, это мой сын, Римо". Он придвинулся ближе к Валашникову и притворился, что говорит шепотом, но говорил достаточно громко, чтобы Римо мог слышать. "На самом деле он не мой сын, но я говорю это, чтобы он чувствовал себя адекватным".


"Приятно познакомиться с вами", - сказал Валашников Римо, который все еще лежал на кровати.


"Видишь", - сказал Чиун. "Видишь. Разве он не приятный? Он передает привет. Разве он не милый? Разве он тебе не нравится? Разве он тебе не нравится больше, чем некоторые императоры, которых мы знаем?"


В этот момент Римо решил, что ненавидит Валашникова больше, чем кого-либо, кого он когда-либо встречал или даже слышал. Русский. Раненый Лось был недостаточно серьезной проблемой. Теперь прибывали русские, чтобы превратить это в международное фиаско.


"Что ты здесь делаешь, Валашников?" - спросил Римо.


"Я атташе по культуре é при посольстве России".


"И ты пришел сюда, чтобы найти культуру?"


"Я отвечаю за российско-американскую дружбу с помощью музыки. Я прихожу послушать подлинную индийскую музыку. Матушка Россия интересуется такими вещами".


"Россия заинтересована во многих вещах, Римо", - сказал Чиун. "Почему, ты знаешь, что они даже относятся к убийцам как к уважаемым людям, а не так, как некоторые люди, которых мы знаем, относятся к ним?"


"Это здорово", - сказал Римо без энтузиазма.


Валашников вошел в комнату и тяжело опустился на табурет перед комодом.


"Это правда", - сказал он. "Россия понимает принцип использования разных навыков, которыми обладают разные люди. Мы чтим убийц. Особенно тех, кто много лет трудился без вознаграждения".


Он испытующе посмотрел на Римо. Римо посмотрел на Чиуна, чьи глаза были закатаны в жесте смирения и безразличия. На лице Римо отразилось отвращение. Итак, Валашников был всего лишь агентом по вербовке; Римо предпочел бы, чтобы он был шпионом.


И Римо начал раздражаться из-за того, что Чиун искал работу. Одно дело ожидать, что Америка свернется калачиком к трем часам следующего дня, но искать работу в других странах - это другое… почему, это было неправильно. И то, что Римо думал, что это неправильно, было единственным доказательством, в котором он когда-либо нуждался, что он не мастер Синанджу и никогда им не мог быть. Чиун был наемным убийцей; все стороны были для него одинаковы, пока они вовремя платили. Римо был патриотом; он не хотел использовать свои навыки ни для кого, кроме Америки. Он не стал бы выносить морального суждения о том, какое отношение было лучше. Просто они с Чиуном были другими.


"Любой наемный убийца, пришедший работать на Россию-матушку, нашел бы теплый прием", - сказал Валашников. Он посмотрел на Чиуна. "Высокие почести", - сказал он. Он посмотрел на Римо. "Много денег".


"Служебная машина?" - спросил Римо.


"Да", - с готовностью согласился Валашников. "Не только это. Но и квартира. Две спальни. Совсем рядом с Москвой. Семнадцатидюймовый телевизор. Ваше собственное радио. Пополните счет в Gumm's".


Он внезапно улыбнулся, и так же внезапно улыбка исчезла. "Я понимаю, что ваши лидеры называют это предложением, от которого вы не можете отказаться".


"Разве он не милый человек, Римо?" - спросил Чиун. "Он тебе не нравится?"


"Он милый, папочка, и ты тоже. Я надеюсь, вы будете очень счастливы вместе". Он встал с кровати. "Я собираюсь прогуляться. Идея моего собственного семнадцатидюймового телевизора потрясла меня. Мне нужен воздух, чтобы прочистить голову ".


Римо вышел на улицу, решив на время выбросить русского из головы. У него были другие проблемы. Члены племени апова были готовы взорвать памятник и церковь из 155-миллиметровой пушки, если бы Римо не доставил банду РИПА. Теперь, как Римо собирался доставить их всех на Большой А?


Это была проблема номер один. И если Римо потерпит неудачу, Брандт воспользуется своей пушкой и, более чем вероятно, уничтожит Америку, запустив "Кассандру".


На фоне этого русская проблема казалась незначительной. Он позволил бы Чиуну продолжить переговоры с Валашниковым за предложение поехать в Россию за чистую монету. Когда дело доходило до драки, Римо мог закончить эти переговоры в мгновение ока. У него было особое секретное оружие, о котором Чиун не знал.


Идея о том, что русские послали вербовщика на такое расстояние, чтобы попытаться схватить Чиуна!


И тогда Римо обнаружил, что у него возникла другая проблема. Идя по грунтовой дороге, ведущей от мотеля к комплексу прессы, он встретил Ван Рикера. Генерал решительно шагал по улице со скоростью сто двадцать шагов в минуту. Он увидел Римо, улыбнулся и спросил: "Где ориентал?"


"Он вернулся в свою комнату, и русский агент делает ему предложение", - беззаботно сказал Римо.


Ван Рикер выглядел удивленным, не уверенный, верить Римо или нет. Наконец он сказал: "О? Кто?"


"Вейлаш-что-то", - сказал Римо.


Лицо Ван Рикера побледнело под загаром. "Скажи мне. Он сказал "Валашников"?"


"Да, это все".


"О, Боже мой", - сказал Ван Рикер.


"В чем проблема?"


"Он был офицером русской разведки. Его задачей было найти "Кассандру". Когда он потерпел неудачу, его изгнали. И теперь он вернулся. После всех этих лет. И на этот раз он нашел это ".


"Я так не думаю", - сказал Римо. "Я действительно думаю, что он просто пришел предложить Чиуну работу".


"Может быть, он и это делает. Но он пришел сюда из-за "Кассандры". Он знает, что она здесь".


"Ну и что?"


"Тогда вся его ценность пропадает", - сказал Ван Рикер. "Если его местоположение известно, враг может вывести его из строя с первого удара. И мы потеряли нашу способность уничтожать насмерть".


"Если бы он знал, что это было здесь, пришел бы он сюда?" - спросил Римо.


"Хммм", - задумался Ван Рикер. "Знаешь, ты прав. Он подозревает, но не уверен".


"Хорошо", - сказал Римо. "Тогда просто прикидывайся дурачком. Предоставь его мне".


Он отошел от Ван Рикера, сказав себе, что ему придется позвонить Смиту сегодня днем для получения дополнительных инструкций о том, как вести себя с русским. Убить его, возможно, было бы просто, но это привело бы в ярость Чиуна, который подумал бы, что Римо сделал это только для того, чтобы помешать Чиуну принять предложение русских.


Проблемы, проблемы, проблемы.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Смит, как обычно, был аналитиком. Нет, Римо не стал бы убивать Валашникова, потому что, если бы русские сейчас не знали о местонахождении "Кассандры", внезапная смерть Валашникова была бы единственным доказательством, в котором они нуждались, что ракета попала в Раненого Лося.


Если бы Римо только помнил, у его задания было две цели. Первой и самой важной было убедиться, что "Кассандра" не взорвалась. Римо все еще работал над этим и должен был сосредоточиться на нем. Помешать русским выяснить местонахождение Кассандры было лишь второстепенной целью… неудачная вторая.


Смит продолжал в том же духе в течение девяти минут, прежде чем Римо наконец остановил его, повесив трубку. Римо сделал то, что должен был сделать: предупредил Смита. Теперь он оставит проблему Валашникова ему.


Собственной проблемой Римо было доставить контингент RIP в деревню Раненый Лось, и он чувствовал себя довольно хорошо по этому поводу. У него был план. Он радостно насвистывал, пока рысью бежал по темной дороге к лагерю РИП в епископальной церкви. Его план сработает. Это будет несложно. Думающий человек побеждал каждый раз.


"Кто идет туда?"


Упс. Если он не хочет, чтобы его заметили, решил он, ему лучше перестать насвистывать.


Он замер. Он был одет в черное, и его темная фигура сливалась с темнотой. Охранник, находившийся в десяти футах от него, внимательно огляделся, но ничего не увидел. Он подозрительно обернулся и посмотрел назад. Он по-прежнему ничего не видел. С подозрением напоследок он снова вгляделся в темноту в сторону Римо, но в конце концов опустил винтовку и снова оперся на нее.


Римо тихо прошел мимо охранника, продолжая двигаться к церкви.


Это было бы легко.


Ребятам из RIP захотелось выпивки. Римо сказал бы им, что нашел немного. Он загрузил бы их всех в кузов телевизионного фургона "Священный буффало", который телевизионщики побоялись потребовать обратно, и он отвез бы их всех в магазин Брандта. И на этом бы все закончилось.


Блестяще, Римо.


Впереди церковь сверкала светом, единственное светлое пятно в черной ночи. Римо услышал пение, сначала тихие голоса, затем громче по мере приближения.


"Прижми свою задницу к стене… Я иду ..."


Они пели непристойные песни. И громко, понял Римо, подойдя еще ближе.


"Я знаю девушку, которая живет на холме. Чего не сделает она, сделает ее сестра. Звучит отрывисто ..."


Теперь они кричали. Что ж, по крайней мере, ему не придется их будить. Когда Римо остановился у подножия церковных ступеней, он услышал звук: "Псссс. Белоглазые."


Он повернулся к живой изгороди слева от церковных ступеней.


"Псссс. Сюда".


Он шагнул вперед и услышал шорох.


"Ты опоздал".


Он посмотрел вниз. На земле, в задранной до бедер рубашке из оленьей кожи, лежала Линн Косгроув. Но она была не одна. Рядом с ней, по-видимому, спал Джерри Люпин. Он был обнажен.


"Опоздал на что? Прикройся. Это неприлично".


"Ты сказал, что будешь здесь в три. Уже пять после. Человеческое тело никогда не бывает неприличным. Оно великолепно во всей своей необузданной сексуальности. Кроме того, я твоя рабыня. Ты надругался надо мной и украл мою честь. Я твоя, делай со мной, что пожелаешь. Так что делай со мной. Пожалуйста! Я ждал ".


"Ждешь? С ним?" - спросил Римо, указывая на Люпина.


Линн Косгроув улыбнулась. "Я обнаружила, что это хорошо с кем угодно. Вообще с кем угодно".


"Хорошо", - сказал Римо. "Держись за него".


"Ты обещал", - закричала она.


"Ты знаешь, что нельзя доверять белому человеку", - сказал Римо.


"Ты не можешь доверять никому старше тридцати", - сказала она.


"Реакционеру нельзя доверять", - сказал он.


"Ты не можешь доверять мужчине", - сказала она. "Сексист, безмозглая свинья. Я не твой объект, ты знаешь. Я человеческое существо с человеческими чувствами".


"Ты мог бы одурачить меня", - сказал Римо.


"Ты собираешься меня изнасиловать?"


"Нет".


"Ты должен. Ты должен изнасиловать меня".


"Почему я должен?" - спросил Римо.


"Потому что мне это нужно".


"Это все, что я для тебя? Сексуальный объект?"


"Это не имеет значения. Изнасилуй меня".


"Нет", - сказал Римо.


"Грязная свинья", - прошипела она. "Я никогда больше не потрачу свое тело на мужчину, недостойного этого дара".


Римо услышал, как она шуршит в траве. Затем он услышал ее голос. "Давай. Просыпайся. Мне это нужно снова. Проснись там, ты".


Римо захотелось поддержать бессознательного Джерри Люпина. По крайней мере, секс мог заставить ее замолчать — то, что казалось недоступным для любой другой техники.


Рев из церкви был оглушительным.


"Однажды мы победим…


Umgawagawa. Umgawagawa."


Римо взбежал по лестнице и вошел в открытую дверь.


Интерьер церкви напоминал уголок Бауэри воскресным утром. Некоторые люди спали сидя; другие спали лежа на полу и на скамьях. Алтарные подносы и скатерти были сброшены на пол, и алтарь использовался как бар. Он был полон всевозможных видов спиртного, а Деннис Петти исполнял обязанности бармена, одновременно руководя пением.


Он увидел Римо и помахал рукой. "Эй, спой с нами", - позвал он.


"Мы не дрогнем", - взревел он, размахивая полным стаканом виски над головой, его слова повторила дюжина человек, которые все еще были в состоянии шевелить губами для чего-то другого, кроме глотания.


"У берегов Гитчи-Гуми", - крикнул Римо.


"Мы победим ... когда-нибудь...", - прорычал Петти.


"У старой пагоды Моулмейн", - крикнул Римо.


"Это не те слова", - сказал Петти.


"Где ты достал выпивку?" - с отвращением спросил Римо.


Петти постучал себя по лбу указательным пальцем правой руки. "У нас есть друг, умник. Не только ты со своими Твинками".


"Назови хоть одного друга, который у тебя есть", - бросил вызов Римо.


"Перкин Марлоу, вот кто", - сказал Петти.


"Он прислал тебе эту выпивку?"


"Точно. Целый грузовик".


"Он придет?" - спросил Римо. "Я надеюсь, что он придет сюда. Я просто надеюсь, что он придет сюда. Я хочу его увидеть. Я надеюсь, что он придет".


"Кого волнует, что он придет?" заорал Петти. "У нас есть выпивка. И завтра их будет еще больше. Мы победим… этот день ... и следующий день ... и еще через день. И пока хватит выпивки".


На этот раз ему аккомпанировали всего четыре или пять голосов. Все остальные рухнули. Римо оглядел интерьер церкви. Вот и все для хорошо продуманных планов. Потребовалась бы транспортная компания, чтобы вовремя доставить этот груз человеческого мусора в деревню Апова.


Он снова подумал о том, чтобы просто потащить с собой Петти и Линн Косгроув. Но Брандт не согласился бы на них.


Решение было простым. Римо собирался найти ту 155-миллиметровую пушку.


Ван Рикер спал, когда Римо ночью пробирался в деревню Апова, но генерал был не один. В комнате Ван Рикера была еще одна фигура. Здоровенный мужчина, сидящий на стуле рядом с кроватью Ван Рикера, курит сигарету за сигаретой, зажимая окурки возле фильтра всеми пятью пальцами правой руки. Его левая рука сжимала пистолет на коленях. Мужчина изучал загорелое лицо Ван Рикера в тусклом свете ночника возле ванной.


Сон Ван Рикера был беспокойным. Он был расстроен, когда Римо сказал ему, что Валашников прибыл в Раненый Лось. Но когда Ван Рикер зашел в комнату Чиуна, ни Чиуна, ни Валашникова там не было.


Генерал ждал несколько часов, пытаясь решить, следует ли ему звонить в Вашингтон. Но кому он мог позвонить? Что он мог сказать? Никто в Вашингтоне не знал о "Кассандре", и мало кто даже слышал о генерале Ван Райкере. Позвонить в ФБР? Они заведут досье на Ван Райкера как на чудака. ЦРУ? Они сделают тщательную заметку, чтобы обсудить это на брифинге в следующем месяце, через пять дней после того, как какой-нибудь клерк передаст это Джеку Андерсону.


Наконец Ван Рикер вернулся в свою комнату и заснул, но сон его был беспокойным, его преследовали видения волны русских ракет, запущенных по Америке в качестве превентивного первого удара войны. И полдюжины из этих ракет были нацелены на Раненого Лося, чтобы уничтожить единственную надежду Америки на спасение мира от войны. Как только Валашников был уверен в местонахождении "Кассандры", русским было бы легко. Валашникову даже не пришлось бы устанавливать самонаводящееся устройство рядом с памятником. Все, что понадобилось бы русским, - это учебник географии.


Глаза Ван Рикера моргнули во сне, двигаясь взад и вперед, когда он увидел, как холмы Монтаны взрываются ядерным цветом, а великие города Америки сровняли с землей российские ракеты.


И тогда он проснулся. В своем воображении он увидел красный огненный шар разрушения, поднимающийся над Балтимором. Теперь, когда он открыл глаза, он увидел слабое красное свечение в своей комнате. На мгновение он испугался, но потом понял, что красный шар был всего лишь головкой зажженной сигареты. Кто-то сидел у его кровати.


"Валашников?"


"Да, генерал", - раздается голос с сильным акцентом. "Это приятно после всех этих лет".


"Как давно это было?"


"Десять лет", - сказал Валашников, затушив сигарету в пепельнице. "Десять лет впустую, потому что идиотское НКВД не смогло отличить в переводе "тан" от "негр". Ну, неважно… Сейчас я здесь, и ты тоже. Это все, что имеет значение ".


"Я тебе ничего не скажу", - сказал Ван Рикер.


"Вы не обязаны", - сказал Валашников. "Тот факт, что вы здесь, говорит мне все, что мне нужно знать. Если вы здесь, Кассандра здесь. Матушке России не нужны никакие другие знания".


Ван Рикер медленно сел в постели. За окном чернота ночи становилась светлее. Скоро должен был наступить рассвет.


"Это кажется маловероятным", - сказал он Валашникову. "Если бы это было так просто, зачем вы пришли сюда?"


"Простите меня, генерал", - сказал Валашников. "По человеческой причине — чтобы позлорадствовать. Вы прокляли мою жизнь на десять лет. Вы и это ваше адское устройство. Но теперь я победил. Я пришел, чтобы вы могли познать чувства, которые я носил в себе на протяжении десяти лет. Чувства проигравшего ". Он рассмеялся. "Я полагаю, это кажется тебе глупым, но я хотел, чтобы ты знал, что ты сделал со мной".


"Ты собираешься убить меня?" - спросил Ван Рикер.


Валашников снова рассмеялся, жестким, ломким смехом. "Убить вас? Убить вас? После всех этих лет? Нет, генерал, я собираюсь позволить вам… как вы, американцы, это говорите?… тушиться в соку?


"Я перенесу Кассандру и установлю ее в другом месте".


"Это займет у вас месяцы. Вы знаете, и я знаю, что через месяцы будет слишком поздно. Это будет видно. Однажды вы смогли построить это тайно, потому что мы не знали о его существовании. У тебя больше нет такой роскоши ".


"Я буду..." - сказал Ван Рикер и затем остановился, потому что не мог придумать никакой другой угрозы, ничего, что могло бы напугать Валашникова.


Валашников встал. "Хорошо, генерал. По крайней мере, вы больше не пытались мне лгать. Теперь можете снова ложиться. Ты должен засыпать с блаженством от осознания того, что ты обрек свою нацию ".


Он положил пистолет в карман куртки. "Спи спокойно". он сказал. "Хахахахаха". Когда он выходил из комнаты через парадную дверь, в воздухе за его спиной повис долгий взрыв смеха.


Ван Рикер сидел в постели, размышляя. Затем он встал, включил свет и подошел к телефону.


Был один человек, который мог помочь. Один человек, которому он мог позвонить.


Доктор Гарольд В. Смит, в санатории Фолкрофт.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


До восхода солнца оставались считанные минуты, когда Римо добрался до деревни Апова, расположенной высоко на холме, откуда открывался вид на толпу репортеров, маршалов и фальшивых индейцев в прериях Монтаны.


Римо остановился на краю плато и посмотрел вниз. Под ним, рядом с дорогой, ведущей в деревню Апова, стояла церковь революционной индийской партии и бронзово-мраморный памятник "Кассандре".


Римо развернулся и потрусил в сторону города Апова.


Он знал, что время приближалось к половине шестого, и у него оставалось не так уж много времени, чтобы помешать 155-миллиметровой пушке взорвать монумент и "Кассандру".


На мгновение он позволил себе подумать о том, что произойдет, если "Кассандра" взорвется. Он умрет. Чиун тоже. Эта мысль немного потрясла его, поскольку мысль о смерти Чиуна казалась невероятной, такой же невероятной, как идея отмены закона всемирного тяготения или остановки какой-либо другой силы природы.


Но они не могли сопротивляться силе Кассандры. Смерть. Странная вещь. И Римо решил, что ему это не нравится. Он задавался вопросом, чувствовали ли себя так все люди, которых он убил. В следующий раз, когда он убьет кого-нибудь, ему придется спросить его, о чем он думает. То есть, будет ли следующий раз.


Брандт думал, что поступил умно, спрятав пушку. Но Римо продумал проблему до конца, и решение пришло к нему в порыве вдохновения. Почему бы не спрятать пушку на открытом месте? Где еще, как не в парке? Парк с его коллекцией пулеметов и артиллерии и детьми, безобидно играющими вокруг них. Парк с его прекрасным видом с высоты на церковь, памятник и шоссе. Все, что ему нужно было сделать, это пойти в парк и найти работающую 155-миллиметровую пушку.


Это было все, что ему нужно было сделать.


Но это было уже слишком. Римо тщательно прошелся по парку, проверяя каждое оружие. Ни одно из них не было потенциально опасным. Были пистолеты-пулеметы, которые не стреляли. Базуки, которые не стреляли. Минометы, которые не могли стрелять. Пушки, которые никогда не стреляли. Но не было работающей пушки, которая могла бы сравнять церковь с землей, разрушить памятник и взорвать "Кассандру".


Оставалось всего двенадцать минут, и Римо был потерян. Он даже не знал, где живет Брандт, чтобы успеть добраться до его дома вовремя, чтобы вытянуть из него информацию о местонахождении пушки. У него не было идей и перспектив.


Деревня вокруг него медленно начинала оживать. Люди тихо двигались по улицам.


Римо наблюдал за ними. Америка на пути к работе. Богобоязненная, трудолюбивая Америка.


Он некоторое время лениво наблюдал за богобоязненной, трудолюбивой Америкой со своего насеста на скамейке в парке, затем кое о чем подумал. Кто ходил на работу в пять тридцать утра? И все это были молодые люди. Храбрецы. И все они, казалось, двигались в одном направлении.


Надежды не было никакой, но это была его единственная надежда. Римо присоединился к небольшим группам, двигавшимся мимо парка на север. Он шел быстро, иногда обгоняя одну из групп, но все еще мог следовать за той, что была впереди.


Затем он понял, куда они направлялись. Большой супермаркет "А"!


Римо прибыл туда всего за несколько минут до шести. Несмотря на то, что до открытия оставалось два часа, интерьер магазина был уже ярко освещен. Внутри Римо увидел Брандта. Он разговаривал с группой из двадцати молодых людей, и с каждой минутой прибывало все больше молодых людей, входивших через незапертые входные двери, приводимые в действие давлением.


Когда двери открылись и закрылись, Римо мог слышать фрагменты того, что говорил Брандт: "... должны были быть здесь… должны были избавиться от них сами ... Вы рассчитали координаты?"


Группа, которая теперь увеличилась до сорока человек, последовала за Брандтом в одну сторону магазина. На глазах у Римо они упали на огромную витрину туалетных салфеток, унося рулоны, сначала упаковки по четыре рулона, затем коробки, а затем картонные коробки, наконец обнажив под защитным слоем бумаги пушку. Римо понял, почему Брандт так расстроился, когда покупательницы столпились вокруг витрины. Через некоторое время после того, как RIP захватили церковь, он перенес пушку в магазин из того места, где она была спрятана.


Что за дурацкое место для хранения пушки. Настолько дурацкое, что Римо едва не нашел его.


Теперь все, что ему нужно было сделать, это помешать выстрелу, надеюсь, никому не причинив вреда. В конце концов, апова были людьми его типа, и симпатии Римо были связаны с тем, чтобы всадить снаряд в церковь.


Теперь Брандт наблюдал за тем, как индейцы выкатывали пушку из небольшого сарая, огороженного проволокой. Пушка была большой. Верхушка ее дула поднималась выше головы человека.


Сообразив, что для вывоза должна быть боковая дверь, Римо рысцой обогнул низкое здание из шлакоблоков и нашел широкие двери для доставки в задней части. Он нашел и кое-что еще — основные линии электропередачи для здания. Римо поискал блок предохранителей на внешней стене, но не смог его найти. Две линии электропередачи тянулись от инженерных столбов к месту примерно в двенадцати футах на стене. Там они были подсоединены к креплениям с фарфоровой изоляцией, а затем прошли через отверстия в каменной кладке стены внутрь здания.


Римо вскочил и схватился левой рукой за один из изоляторов. Это было бы непросто. Он не разбирался в электричестве, поэтому приложил все усилия, чтобы разобраться в нем как следует. Если бы он просто перерезал один из электрических проводов, когда касался стены или земли, он был бы заземлен, и разряд электричества прошел бы через него и, вероятно, убил бы его. Предположим, он был в кроссовках? Глупо, это не имело бы значения, решил он. Но он хотел бы, чтобы они у него были. В любом случае, ему пришлось перерезать провод, не будучи заземленным.


Римо спрыгнул на асфальт погрузочной площадки. Он встал под двумя проводами, затем пригнулся и прыгнул прямо вверх.


В кульминации прыжка он взмахнул правой рукой вокруг тела и над головой. Рука наткнулась на тяжелый изолированный кабель и перерезала его, разделив провод на две части.


Римо, все еще оторванный от земли, не почувствовал ничего, кроме слабого покалывания на тыльной стороне ладони. Он легко приземлился и, отплясывая, ушел с пути отрезанного участка кабеля, который извивался по земле, как электрическая змея, искря и выплевывая свой зловещий сок.


Римо приготовился, затем прыгнул снова и ударил рукой по второму проводу. Он тоже треснул и ударился о землю с брызгами электричества.


Как только Римо приземлился, он двинулся прочь от шипящих проводов. Он услышал крики из супермаркета.


"Что, черт возьми, происходит?"


"Кто-нибудь, идите посмотрите на этот блок предохранителей".


Теперь ему нужно было работать быстро. Он вернулся к передней части магазина как раз в тот момент, когда небо на востоке начало светлеть слабым розовым оттенком. Автоматические двери перед рынком больше не работали, и Римо пришлось открыть их силой. Затем он оказался внутри, в темноте, двигаясь среди индейцев, которые перестали вращать пушку и ждали, когда снова зажжется свет.


Он придвинулся ближе и почувствовал холодную полированную сталь ствола над своей головой. Он попробовал металл пальцами и пробно постучал по нему тыльной стороной ладони. В машине всегда есть слабые места, а пушка - это машина. Чиун сказал, что всегда есть место, где вибрация может развалить ее на части. Теперь он работал быстрее, ударяя тыльной стороной ладони по металлу. И тогда он нашел это — место, которое не вибрировало под его руками с таким же глухим гулом, как другие места на стволе.


Римо обхватил рукой это место на стволе. Затем снизу он начал размахивать руками вверх и над головой, ударяя ладонью по стали. Это был ритм — удары левой рукой за правой, левой рукой за правой, в точное время, почти как метроном. Супермаркет наполнился глухими гудками бонгов.


"Кто издает этот шум?" - крикнул кто-то поблизости.


- Инспектор по пушкам, - ответил Римо.


Кто-то еще усмехнулся.


Затем внезапно Римо, удовлетворенный тем, что металл теперь вибрирует в такт ударам его рук, сменил ритм на серию стаккато ударов. Ствол пушки, казалось, застонал от боли. Римо остановился и медленно двинулся к входной двери.


Из задней части магазина он услышал голос. Брандта. "Проклятые провода каким-то образом оторвались от здания. У меня здесь есть несколько лампочек. Всем по одной".


Мужчины бросились к Брандту и забрали фонари на батарейках, которые он держал в руках. Затем они вернулись к пушке, включив фонари и размахивая ими перед собой, и осветили огромное орудие.


"Что за черт?" сказал кто-то.


"Я буду сукиным сыном", - сказал Брандт.


Пушка стояла там, как и прежде, но теперь ее ствол, вместо того чтобы с фаллической гордостью устремляться к потолку, бессильно свисал к полу магазина, как сморщенный стебель сельдерея.


Римо уже был снаружи, направляясь к дороге, чтобы вернуться к другой своей главной проблеме — Валашникову.


Но он был недостаточно быстр. Разъяренный Брандт подошел к окну, чтобы выглянуть наружу, и в свете раннего утра увидел удаляющегося Римо.


"Черт возьми", - сказал он. "Грязный, двурушничающий, двурушник". Он ударил правым кулаком по левой ладони. "Если ты думаешь, что мы закончили, забавное имя, у тебя впереди еще кое-что".


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Генерал Ван Рикер добился успеха. Валашников понял это, когда в его номере в мотеле зазвонил телефон. По телефону разговаривал главный помощник российского посла по культурным вопросам, что означало главного красного шпиона в Америке.


"Товарищ Валашников, вы должны немедленно уехать", - сказал он без предисловий.


"Уйти? Но почему?"


"Почему? Почему? Есть ли изменения в политике, которые вы спрашиваете меня, почему?"


"Но я нашел то, за чем пришел. Это здесь. Это здесь. Спустя десять лет я нашел это", - сказал Валашников.


"Да. Возможно, так и было. Вы также могли стать причиной международного инцидента. Вы можете подвергнуть опасности д éтенте, а без д é тенте, без дружбы, без взаимопонимания, как мы вообще сможем совершить внезапную атаку? Валашников, ты дурак, и ты должен немедленно уйти ".


Валашников глубоко вздохнул. Он был слишком близок к успеху, чтобы изящно проиграть. "Не могли бы вы сказать мне, что я, как предполагается, сделал?"


"С удовольствием", - сказал главный помощник по культурным вопросам. "Во-первых, ваше нападение на эту маленькую девочку, этого маленького индийского ребенка, навлекло на вас уголовные обвинения, а на нашу нацию - позор".


"Но..."


"Не говори мне "но". Если бы ты был просто извращенцем, этого было бы достаточно. Но ты дурак. Подумать только, что ты предложил русское оружие индейцам в Вундед Элк! Вы вмешались во внутреннюю американскую проблему. Вы втянули нас в дела, в которые мы не должны быть вовлечены ".


"Но я никогда..."


"Не отрицай этого, Валашников. Я слышал это сам, своими собственными ушами, всего несколько минут назад. Тебе просто повезло, что мэр Раненого Лося - разумный человек. Мэр Ван Рикер не будет выдвигать обвинений ".


"Ван Рикер? Он..."


"Он избранное должностное лицо, Валашников. Избранное должностное лицо. И стал бы американский мэр лгать? Вы немедленно уедете. Вы вернетесь во Владивосток и будете ждать там, пока от нас не поступят известия".


В ухе Валашникова резко щелкнул телефон.


Идиоты! Глупые, безмозглые идиоты! Они были одурачены Ван Рикером. Каким-то образом он получил информацию о Валашникове, и он использовал эту информацию, чтобы придать правдоподобность остальной части истории, которую он рассказал российскому посольству. И посольство поверило в это.


Глупо. Что ж, они могли быть настолько глупы, насколько хотели, но Валашников не стал бы помогать им в их глупости. В течение десяти лет он был прав, и его наказывали за его убеждения и за глупость КГБ. И теперь, когда он был на пороге успеха, искупления, его не обманул бы шпион в Вашингтоне, который поверил в нелепую, невероятную историю.


В Москве они должны узнать, что Валашников был прав. Для него в жизни больше ничего не оставалось. Его жизнь была борьбой и потерями, но на этот раз он должен был уравновесить баланс. Он должен был доказать, что он был прав.


Уехать сейчас? Вернуться во Владивосток к своей работе клерка? Нет! Даже если бы он захотел, он знал, что никогда бы не добрался до Владивостока. Любой, кого считали достаточно глупым, чтобы вмешиваться в американскую политику, был бы сослан — или расстрелян.


Валашников положил пистолет в ящик комода, надел куртку и вышел из своей комнаты. Он найдет способ показать России, что он был прав.


Когда Римо возвращался по дороге из деревни Апова, его не остановили федеральные маршалы, которые все, казалось, собрались вокруг большой палатки, которая использовалась в качестве штаба прессы.


Римо направился в ту сторону и увидел, что по телевизору горит свет, камеры жужжат, а репортеры с ручками и карандашами торопливо строчат заметки. В центре всеобщего внимания было лицо, которое Римо сразу узнал. Оно украшало обложки новостных журналов. Его увеличили в сорок раз и видели на киноэкранах по всему миру. Это был Перкин Марлоу. Актер был одет в синие джинсы и футболку, а его редеющие, длинноватые светло-каштановые волосы были собраны в маленький конский хвост.


"Америка-геноцид", - тихо произнес он, едва шевеля губами.


"Что он сказал?" - крикнул один из репортеров. "Что он сказал?"


"Америка-убийца", - сказал другой репортер.


"Спасибо", - сказал первый, довольный, что ничего не пропустил.


Перкин Марлоу продолжал, отвечая на вопросы таким глухим и рассеянным голосом, что его было трудно понять. Но суть заключалась в том, что Америка была злой страной, а американцы были злыми, унылыми, тупыми людьми, у которых не хватило здравого смысла поддержать это явно стоящее дело честного, свободного, любящего природу красного человека.


То, что тот же самый злобный, тупой американский народ сделал Перкина Марлоу богатым, посещая его фильмы, он не счел достойным упоминания, и если кто-то из репортеров подумал об этом, они тоже не упомянули об этом, чтобы не показаться своим коллегам марионетками истеблишмента.


"Я направляюсь в лагерь РИП", - сказал Марлоу. "Там я встану рядом со своими братьями-индейцами, даже если мы можем пасть под натиском правительственных войск".


"Какие войска?" крикнул Римо, прежде чем проскользнуть в другое место в толпе.


Марлоу выглядел смущенным. "Все знают, что здесь повсюду спрятаны войска".


"Это верно", - пропищал Джерри Кэндлер. "У меня это было в "Глобусе". Тише там, сзади".


Марлоу продолжил: "Да, мы можем пасть под натиском, но мы будем храбро сражаться".


"Забудь о драке", - крикнул Римо. "Ты не забыл захватить еще выпивки?" Весь последний грузовик закончился."


Он снова двинулся, прежде чем кто-либо смог его заметить. Марлоу огляделся, пытаясь найти говорившего. Наконец он сказал: "Джентльмены, я думаю, это все. Если я никогда больше не увижу никого из вас, продолжайте в том же духе. Сражайтесь в хорошей битве ".


Он быстро повернулся и, когда Кэндлер вызвал аплодисменты аудитории, быстро вышел из палатки прессы и через травянистую прерию направился к церкви.


Репортеры последовали за ним, волоча свое оборудование. Маршалы двинулись вместе с толпой через поле к церкви.


И невидимый на главной дороге, направлявшийся от мотеля к памятнику, был Валашников.


Римо, который не видел его, вернулся в мотель. Он нашел Чиуна в позе лотоса на полу, смотрящим в большое окно на фасаде.


Чиун быстро поднялся на ноги. "Тебя так долго не было. Он тебе понравился? Разве он не милый?"


"Сколько он тебе предложил?"


"Ну, дело было не только во мне", - сказал Чиун. "Он бы тоже захотел тебя. И он бы тоже тебе что-нибудь заплатил".


"Как мило", - сказал Римо. "Чиун, ты меня удивляешь".


"Я пытался, Римо. Я сказал ему, чтобы он обязательно заплатил тебе много, иначе это заденет твои чувства".


"Не то, Чиун. Доверять русским. Ты знаешь, почему ты не доверяешь китайцам? Русские еще хуже".


"Я никогда о них такого не слышал", - сказал Чиун.


"Нет? Вы говорили с ним о телевидении?"


Чиун поднял бровь. "Телевидение? Почему я должен говорить с ним о телевидении? Я не ведущий. Что такое ведущий, в любом случае?"


"Ведущий - это человек, который портит новостное шоу тяжелыми попытками юмора", - сказал Римо. "Я говорю о ваших дневных драмах. Что ты собираешься смотреть вместо "Как вращается планета"?"


"Почему вместо?" - спросил Чиун.


"Потому что в России нет "As the Planet Revolves", - сказал Римо.


"Ты лжешь", - сказал Чиун, его лицо побелело, когда кровь отхлынула.


"Нет, папочка, это правда. В России нет мыла".


"Он сказал мне, что они сделали".


"Он солгал".


"Ты уверен? Ты не просто патриотичен, потому что не хочешь работать на Россию-матушку?"


"Спроси его еще раз".


"Я буду".


Чиун первым вышел из комнаты. Они направились к комнате Валашникова, и Чиун постучал в дверь. Когда ответа не последовало, он положил правую руку на дверную ручку и убрал ее. Дверь медленно открылась. Чиун заглянул внутрь.


"Его здесь нет".


"Это хорошо для него", - сказал Римо, глядя на дверную ручку, все еще зажатую в руке Чиуна.


"Мы найдем его. Есть только два места, где можно быть. Здесь ты либо в своей комнате, либо вне своей комнаты. Вот и все".


Когда они шли по бетонной ленте перед номерами, генерал Ван Рикер вышел из своей комнаты с довольной улыбкой на лице.


"Ты видел его?" - спросил Чиун.


"Видел кого?"


"Негодяй русский с дурацким именем", - сказал Чиун.


"Валашников", - сказал Римо.


"Нет", - сказал Ван Рикер. "Возможно, он уже на пути обратно в Россию".


"Посмотрим", - сказал Чиун и повернулся, направляясь от мотеля к монументу.


Пресса была разочарована. Перкин Марлоу просто исчез в епископальной церкви, а Деннис Петти отказал журналистам в допуске.


"Когда ты нам понадобишься, мы погремим твоей цепью", - сказал он.


"Но мы освещаем эту историю для всего мира", - запротестовал Джонатан Боучек.


"Пошлите весь мир", - сказал Петти, захлопывая дверь церкви у них перед носом.


Репортеры просто посмотрели друг на друга.


"Должно быть, на него оказывается ужасное давление", - сказал Джерри Кэндлер.


"Да", - согласился другой репортер. "Тем не менее, ему не обязательно было быть грубым".


"Нееет, - сказал Кэндлер, - но он так долго имел дело с правительством, что, я думаю, трудно действовать по-другому".


Раздались одобрительные кивки, и пресса, убедив себя, что в высокомерии Петти каким-то образом виноват Вашингтон, повернулась и зашагала прочь от церкви к памятнику.


Валашников уже был там. Так вот оно что. Кассандра. Злая машина, которая стоила ему карьеры, будущего, счастья. Чего еще это могло ему стоить?


Он посмотрел на бронзовую табличку в центре приподнятой мраморной плиты. Это было гениально, подумал он. Ван Рикер хорошо ее спроектировал.


Валашников медленно обошел памятник. В кустах позади него он заметил блестящий предмет. Он опустился на колени и достал кусок металла, деталь, которую Ван Райкер снял с вооружения ракеты,


Валашников держал его в руках, внимательно разглядывая, его тело уже впитывало смертоносное излучение. Но он был счастлив, что распознал в нем связующее звено, необходимое для запуска "Кассандры".


Без этого, понял он, Кассандра не могла работать. Она не могла двигаться. При попадании в нее она могла взорваться, но взорвалась бы в Америке, а не в России. В конце концов, Америка была уязвима. Он должен передать сообщение обратно в Москву. Он должен дать им знать!


Впереди он увидел приближающуюся прессу. Он помахал им рукой. Он не заметил группу, приближающуюся сзади — Римо, Чиуна и Ван Рикера.


"Вот он. Вот дьявол", - сказал Чиун. "Ты не лжешь мне, Римо?" он спросил.


"Нет, папочка. Стал бы я лгать?"


"Хммммм".


Валашников поднял свою тушу на монумент. Он держал недостающую часть "Кассандры" над головой, размахивая ею перед журналистами.


"Сюда!" - крикнул он. "Сюда!"


Репортеры остановились и уставились на странного толстяка, танцующего на памятнике. Он продолжал махать им частью ракеты.


"Приходите скорее!" - позвал он. "Свидетельство американского разжигания войны".


"Нам лучше поторопиться", - сказал Кэндлер. "Возможно, у него что-то есть".


"Начинайте снимать", - сказал Джонатан Боучек своему оператору, и когда репортеры двинулись к Валашникову, зажужжали камеры и загудели магнитофоны.


Валашников посмотрел на свои руки и увидел, как краснеет кожа. Неважно. Он сделает свою работу для Матери-России. Он танцевал взад-вперед на памятнике, махая прессе. "Быстрее! Быстрее!" - крикнул он.


"Что он делает?" Спросил Римо.


Ван Рикер смотрел. "Черт возьми, - сказал он, - у него есть часть с ракетами. Он знает, что Кассандра разоружена".


"Ну и что?" - спросил Римо.


"Итак, Россия тоже узнает. Любой техник, который увидит эту деталь в руках Валашникова, поймет, что ракета не полетит. Защита судного дня завершена. Америка уязвима ".


Чиун проигнорировал разговор. Он решительно направился к мраморному основанию памятника. Над его головой Валашников все еще прыгал вверх-вниз и вопил.


- Эй, ты! - позвал Чиун.


Валашников посмотрел вниз.


"Скажи мне правду. У тебя по телевизору показывают "Как вращается планета"?"


"Нет", - сказал Валашников.


"Ты солгал мне".


"Это было необходимо для блага государства".


"Нехорошо дурачить мастера синанджу".


Тем временем Римо обошел вокруг памятника и сдерживал прессу, которая приблизилась на расстояние тридцати футов к мраморной плите.


"Извините, ребята, вы не можете подойти ближе".


"Почему бы и нет?"


"Радиоактивность", - сказал Римо.


"Я знал это, я знал это!" - воскликнул Кэндлер. "Правительство планирует применить ядерное оружие против индийских освободителей".


"Правильно", - сказал Римо. "А после этого мы собираемся забросать зажигательной смесью пешеходов-переходов".


Камеры продолжали смотреть на Валашникова, когда он ревел: "Я русский шпион. Это ракета, которая взорвет мир. Она больше не работает. Она сломана. Эта часть заставляет ее больше не работать ".


Он взмахнул деталью над головой, как лассо, затем спрыгнул на землю, уронив блестящий металл в грязь. Он посмотрел вниз на свои руки. Плоть покрылась волдырями, горела у него на глазах, жидкость под ней кипела.


Он поднял глаза на генерала Ван Рикера, который печально смотрел на него. "Я победил, генерал", - торжествующе сказал Валашников.


Ван Рикер не ответил.


"Они увидят фильм в России и узнают, что "Кассандра" больше не работает".


Он повернулся, когда Чиун схватил его за плечо.


"Почему ты солгал мне?" Потребовал ответа Чиун.


"Я должен был. Мне жаль, старина. Но не слишком жаль. Я победил. Я победил ". Его лицо сияло от счастья. "Россия знает, где Кассандра. Я победил ".


"Посмотрим", - прошипел Чиун.


Он метнулся под брезент, который все еще лежал перед мраморным памятником. Брезент начал подниматься и опускаться, когда Чиун двигался под ним. Это выглядело так, как будто дети играли под одеялом.


"Мы хотим поговорить с этим русским шпионом", - сказал Бушек Римо.


"Ты не можешь", - сказал Римо, стараясь, чтобы его лицо не исказилось в гримасе, которая сделала его неузнаваемым. "Он сбежавший сумасшедший. Он может быть опасен".


"Что это за радиоактивная чушь?" - спросил другой репортер.


"Совершенно секретно. Я не могу вам сказать", - сказал Римо.


Позади себя он услышал хлопки в ладоши, резкие щелкающие звуки, которые, как он понял, исходили от ногтей Чиуна.


Он время от времени оглядывался через плечо и, наконец, увидел, что Чиун вылез из-под брезента. Чиун отодвинул тяжелое полотно от черной мраморной плиты, которая казалась неповрежденной, за исключением небольшой тонкой трещины в верхней части.


Ван Рикер разговаривал с Валашниковым. "Ты победил, ты знаешь".


"Спасибо, генерал", - сказал русский. Теперь его сердце бешено колотилось, а огонь в руках разгорался до невероятной агонии. "Как долго я проживу?"


"Как долго ты держал этот активатор?"


"Десять минут".


Ван Рикер только покачал головой. "Извини".


"Я должен быть уверен, что моя победа полная". Валашников повернулся к журналистам, но между ним и ними оказался Чиун.


"Если ты хочешь полной победы, у меня есть для тебя одна", - сказал Чиун.


"Да?"


"Вы хотите доказать России, что это "Кассандра"?"


"Да".


"Хорошо", - сказал Чиун. "Там, наверху, ты увидишь трещину в мраморе на вершине памятника. Иди, нажми на нее".


Камеры зажужжали, когда Валашников, пошатываясь от отравляющей его тело и мозг радиоактивности, двинулся к мраморному монументу. Казалось, его разум бурлит от собственных мыслей. Он боролся, чтобы сохранить контроль над идеями и образами, которые кружились у него перед глазами.


"Я русский шпион", - заорал он. "Это американская капиталистическая ракета".


Он добрался до места, указанного Чиуном. Он споткнулся и упал на него. Часть мраморного блока отодвинулась, обнажив новую часть мрамора под ней.


Валашников увидел это, когда падал. "Нет, нет", - захныкал он. "Нет, нет". И затем он затих. Камеры зажужжали, и репортеры столпились вокруг его безжизненного тела, которое лежало перед мраморной надписью, гласившей:


КАССАНДРА 2.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Репортеры посмотрели друг на друга.


"Что такое Кассандра 2?" Джонатан Бушек спросил Римо.


"Секретная ракета, предназначенная для того, чтобы взорвать весь мир", - ответил за него Кэндлер.


Бушек повернулся к нему. "Ты это точно знаешь?"


"Что еще это могло быть?" - спросил Кэндлер. "Что еще ..."


Он остановился, когда они услышали первый шум. Это было похоже на слабый ветерок, дующий с востока, а затем он усилился по интенсивности и тону, как будто становился сильнее, приближаясь. Это было позади них, и они обернулись.


И тогда они увидели источник шума.


На гребне плато, на котором находилась деревня Апова Раненый Лось, стал виден один человек. Затем другой. Затем еще один. Затем их скопления. И вскоре весь край утеса был заполнен мужчинами верхом на лошадях, плечом к плечу. На них были перья и боевая раскраска. Они были обнажены по пояс, а за спинами у них были пристегнуты пистолеты и луки. Теперь они остановились, чтобы посмотреть вниз, на полмили в сторону церкви, где участники RIP мирно выпивали, а затем один человек в центре, верхом на пони пинто, взмахнул винтовкой над головой, и с оглушительным криком храбрецы из Апова ринулись вниз по склону холма на своих пони, направляясь к церкви.


Римо улыбнулся про себя. Брандт не собирался позволить, чтобы какая-то старая погнутая пушка лишила его возможности отомстить.


"Это индейцы атакуют", - воскликнул один репортер.


"Не обманывайтесь. Вероятно, это переодетые "зеленые береты", - сказал Кэндлер. "Зачем индейцам нападать на силы РЛП, которые добиваются справедливости для всех краснокожих?"


"Это правда", - сказал Джонатан Боучек. "Поехали", - сказал он своему оператору, и они затрусили по дороге от памятника к церкви. Другие репортеры бросились бежать и последовали за ними.


Воины апова, численностью в двести человек, спустились с холма и галопом помчались по открытой прерии к церкви, их вопли банши наполняли прерию.


Шум тоже оживил церковь. Внутри участники RIP праздновали прибытие Перкина Марлоу коктейльной вечеринкой, на которой самым популярным напитком был скотч с добавлением виски. Деннис Петти услышал звук первым.


"Здесь становится так шумно, что вы даже не можете устроить хорошую вечеринку", - сказал он, бросая пустую бутылку в угол алтаря, где она упала и снова разбила кучу бутылок. Затем, с бокалом в руке, он направился к передней части церкви. "Перкин, старина кемосабе, налей себе выпить". он сказал. Он открыл входную дверь церкви и выглянул наружу. "Святое дерьмо", - присвистнул он.


"Что это?" - спросила Линн Косгроув, которая сидела на соседней скамье и делала заметки.


"Это индейцы", - сказал Петти. "Эй, это индейцы", - крикнул он на всю церковь. "Настоящие индейцы".


"Вероятно, планирует изнасиловать всех нас, женщин", - сказал Косгроув.


"Эй! Черт! Они идут сюда", - завопил Петти. "Они идут сюда".


"Что они кричат?" - спросил Марлоу, подходя к Петти.


"Они кричат: "Убей РИПА. Убей РИПА". Черт. Шииит! Я ухожу отсюда".


"Они лакеи правительства", - сказал Косгроув, не оборачиваясь.


"Верно", - сказал Перкин Марлоу.


"Правительственные лакеи, черт возьми. Они индейцы. Настоящие индейцы. Я не связываюсь ни с какими настоящими индейцами", - сказал Петти.


К этому времени все сорок участников RIP перешли на сторону Петти.


"Дерьмо - это правильно", - сказал один из них. "Они выглядят злобно. Я ухожу отсюда".


"Пошли", - сказал Петти. "Пока один из нас не пострадал".


Они начали спускаться по ступеням церкви и бросились бежать к шеренге федеральных маршалов.


Пока они бежали, Петти сорвал с себя грязную футболку и размахивал ею над головой. "Убежище!" - закричал он. "Мы сдаемся. Убежище".


Другие участники RIP последовали его примеру, срывая с себя рубашки и размахивая ими над головами.


"Помогите! Защитите нас! Убежище!" Пивные бутылки и фляжки из-под виски выпали у них из карманов, когда они бежали.


Репортеры совершили ошибку, попытавшись преградить им дорогу, и были растоптаны.


"Убирайтесь с моего пути, вы, придурковатые ублюдки", - крикнул Петти, ударив Джерри Кэндлера прямой рукой и наступив на Джонатана Боучека.


Окончательно убежденный и замыкающий шествие RIP stampede, но с каждой минутой набирающий обороты, был Перкин Марлоу. Он хныкал: "Я просто хотел помочь. Я просто хотел помочь. Не дай мне пострадать".


В одно мгновение участники RIP миновали прессу. Кэндлер приподнялся на локте и посмотрел на убегающие фигуры. Он повернулся к Бушеку, который лежал на спине в пыли. "Не могу винить его за панику. Я имею в виду, в конце концов, он находится под ужасным давлением, когда эти переодетые солдаты преследуют его, пытаясь убить ".


Кэндлер поднял глаза и увидел мужчину на пони пинто, стоявшего над ним. Мужчина был краснокожим и носил головной убор из перьев. В правой руке он небрежно держал винтовку.


"Кто ты?" - спросил мужчина.


Кэндлер с трудом поднялся на ноги. "Я рад, что ты спросил. Я Джерри Кэндлер из "Нью-Йорк Глоуб", и я знаю, в чем, по вашему мнению, заключается ваша игра, но вам это не сойдет с рук, если вы вот так запугаете этих бедных индейцев ".


"Ты имеешь в виду всех этих индейцев с Южной стороны Чикаго?" - спросил Брандт, глядя вниз со своего пони.


"Мир услышит об этом зверстве", - сказал Кэндлер.


"Ты родился дураком или изучал его в школе?" - спросил Брандт. Он поднял глаза и увидел, что члены RIP пересекли линию федеральных маршалов и сдавались так быстро, как маршалы могли до них добраться. Затем он повернулся к остальным членам своей военной партии. "Идемте, мужчины. Давайте пойдем и уберем мусор из нашей церкви".


Они развернули своих пони и затрусили прочь. Кэндлер направился к маршалам, уже сочиняя заголовок для своей воскресной колонки: "Вьетнам. Аттика. Сан-Франциско. И теперь Раненый Лось присоединяется к длинному списку американских злодеяний ".


Римо наблюдал за атакой и ближним сражением с места на вершине мраморного монумента. Он был удовлетворен ее исходом и повернулся, чтобы посмотреть на реакцию Чиуна. Но Чиун был погружен в дискуссию с Ван Рикером. "Вот, - говорил Чиун. "Вот оружие, которое ты изобрел бы, будь у тебя хоть капля мозгов".


"Что вы имеете в виду?" - спросил Ван Рикер. "Вы только что сообщили миру, что это Кассандра".


Чиун покачал головой. "Это Кассандра 2. Так написано на табличке, которую я сделал. Это означает, что существует Кассандра 1, и ни один враг не сможет ее найти, и она также никому не причинит вреда ".


Ван Рикер выглядел смущенным. "Русские?"


"Русские будут более уверены в существовании "Кассандры", потому что они видели части "Кассандры 2". Я создал для вас идеальное оружие. Безвредное, но эффективное. Единственным добрым белым мужчинам должно быть позволено играть с ними".


Загорелое лицо Ван Рикера расплылось в медленной улыбке. "Знаешь, ты прав". Он посмотрел на мраморную плиту, где лежал мертвый Валашников, и покачал головой. "В некотором смысле мне жаль его. Все эти годы он потратил на поиски этой ракеты, а потом, когда ему это удается, он все равно проигрывает".


"Пфффффуй", - сказал Чиун. "Смерть слишком хороша для него. Нет человека ниже, чем тот, кто лжет убийце о своем жалованье".


Вместе трое мужчин вернулись в мотель, где Ван Рикер немедленно занялся делом. Он позвонил в Вашингтон и приказал атомщикам демонтировать "Кассандру-2". Он делал это по открытой линии и разговаривал с каждым клерком, который подходил к телефону, просто чтобы убедиться, что его приказы не только перехватываются, но и распространяются как можно шире среди общественности.


Ван Рикер улыбнулся. Теперь он мог говорить о Кассандре 2 все, что хотел. У него было идеальное оружие — Кассандра 1.


Римо сидел в соседней комнате с Чиуном. Для дневных мыльных опер было еще слишком рано, поэтому они посмотрели новости. Он был заполнен кадрами Валашникова и Кассандры 2, а также атакой Apowa на церковь и разгромом участников RIP.


Джонатан Бушек сунул камеру и микрофон в лицо Линн Косгроув. "Горящая звезда..." - начал он.


"Меня зовут Косгроув", - сказала она, - "Линн Косгроув".


"Но я думал, что твое индейское имя было..."


"Это была прошлая глава в моей истории. Борьба индейцев пришла и ушла. Сегодня перед всеми американцами стоит новая и более масштабная борьба. Борьба за сексуальное освобождение. У меня здесь наброски моей новой книги. Она помахала перед ним блокнотом. "Это укажет путь к честным здоровым сексуальным отношениям между всеми людьми. Ханжество должно умереть". Она потянулась свободной рукой к вырезу своего платья из оленьей кожи и разорвала его, обнажая грудь перед камерами. "Что плохого в том, чтобы трахаться?" она закричала. "Секс, сейчас и навсегда".


Позади нее раздался крик: "Сакаджавея. Сакаджавея".


Это был Деннис Петти.


Линн Косгроув развернулась и крикнула в ответ: "Мошеннический ублюдок. Фальшивый, фальшивый, куриное дерьмо, мошеннический ублюдок".


Пока команда Боучека продолжала снимать, Петти схватил себя за промежность правой рукой и выставил ее вперед, к Косгроуву. "Это тебе".


Наблюдая за тем, как его выступление в прямом эфире превращается в демонстрацию непристойных жестов, показанных в порнофильмах, Бушек медленно опустился на землю. Перед тем, как уйти, последний кадр, который сделала камера, был запечатлен плачущим Бушеком, по щекам которого стекал грим.


Программа переключилась обратно в студию на объявление сенатора от партии меньшинства о том, что он внесет в Сенат законопроект о выплате двадцати пяти тысяч долларов каждому из выживших участников того, что он назвал "новой резней раненого лося".


Римо выключил телевизор: "Что ж, Папочка, нация жива".


"Я могу сказать", - сказал Чиун. "Безумие все еще бушует".


"Говоря о безумии, мне лучше позвонить Смиту".


Смит спокойно выслушал объяснение Римо о событиях дня, и поскольку он не критиковал действия Римо, Римо воспринял это как означающее, что все прошло хорошо.


"Помните, вам нужно сделать еще кое-что", - сказал Смит.


"Я знаю", - сказал Римо.


Он повесил трубку и прошел через смежные двери в комнату Ван Рикера.


Ван Рикер как раз вешал трубку телефона. Он обернулся и, увидев Римо, улыбнулся, потирая руки.


"Что ж, все в полном порядке", - сказал он. "Пентагон собирается опубликовать историю о цепочке Кассандр, спрятанных по всему миру. Бригады будут здесь, чтобы демонтировать эту. В целом, я бы сказал, довольно хороший день. Он посмотрел на Римо и улыбнулся. "Так что ты скажешь, если мы продолжим с этим?"


"На чем?" - спросил Римо.


"Ты пришел убить меня. Я слишком много знаю… о тебе, Азиате, Смите и КЮРЕ".


"Почему ты не убежал?" - спросил Римо.


"Помнишь те два тела в монументах? Я должен был сделать это, чтобы сохранить Кассандру в секрете. Ты должен сделать то же самое. Зачем убегать? Ты бы добрался до меня ".


"Это верно. Я бы так и сделал", - сказал Римо.


"Передайте Смиту мои наилучшие пожелания. Он блестящий человек", - сказал Ван Рикер.


"Я буду", - сказал Римо и быстро убил загорелого генерала. Он разложил тело на кровати так, чтобы все выглядело так, будто Ван Рикер умер от сердечного приступа, вызванного волнением, затем вернулся в свою комнату.


"Ну, Папочка, нам пора уходить".


Чиун стоял у туалетного столика и писал прямой ручкой на длинном куске пергамента.


"Как только я закончу с этим".


"Что это ты делаешь?"


"Это письмо Безумному императору Смиту. Я думаю, мне должны заплатить за создание "Кассандры 1" и "Кассандры 2". Создание оружия выходит за рамки контракта и должно быть оплачено". Он повернулся к Римо. "Особенно с тех пор, как я отклонил очень заманчивое предложение из матушки России".


***********************************************


* Название: #018: СМЕШНЫЕ ДЕНЬГИ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


В последний день, когда его руки были прикреплены к плечам, а позвоночник все еще представлял собой неповрежденную гибкую колонну, Джеймс Кастеллано достал свой полицейский специальный 38 калибра с верхней полки шкафа в фойе.


Они были в обувной коробке Тома Макана, закрепленной плотной изолентой, которую его дети не смогли бы расковырять или прокусить, даже если бы обнаружили ее в маленьком ранчо в районе Сан-Диего со средним достатком, где жил Кастеллано.


Но детей уже давно не было, и у них были свои дети. Старая кассета треснула у него в руках, когда он снимал ее за кухонным столом, где сидел, поедая твердый раннелетний персик и слушая, как его жена Бет Мари жалуется на цены, его зарплату, новые элементы, появляющиеся по соседству, машину, нуждающуюся в ремонте, и, конечно, на то, что они не могут позволить себе ремонт.


Когда Кастеллано слышал паузу, он говорил "угу", а когда Бет Мари повышала голос, он говорил "это ужасно". Последний слой скотча оторвался вместе с верхней частью коробки, обнажив цену в 7,95 доллара; Кастеллано запомнил туфли как более изящные и прочные, чем те, за которые он сейчас заплатил 24,95 доллара.


Пистолет был завернут в белую туалетную бумагу и покрыт запекшимся веществом, похожим на вазелин, которое кто-то из Оружейного отдела дал ему много лет назад. На карточке размером три на пять была записка для него самого, напечатанная от руки старыми мазками авторучки с кляксой в углу.


Карточка, напечатанная от руки, представляла собой написанную им десятиэтапную программу чистки пистолета. Она начиналась с удаления липкого вещества и заканчивалась словами "направь его в лицо Николсу и нажми на курок".


Кастеллано улыбнулся, прочитав карточку. Николс, насколько он помнил, был помощником окружного начальника секретной службы. Все его ненавидели. Теперь ненависть казалась несколько непристойной, потому что Николс умер более пятнадцати лет назад от сердечного приступа, и теперь, когда Кастеллано сам был помощником районного инспектора по борьбе с фальшивой валютой — "смешными деньгами", как они их называли, — он понял, что Николс не был таким уж суровым начальником. Он просто был точен. Что ж, вы должны были быть точны. Это был точный бизнес.


"Угу", - сказал Кастеллано, рассматривая абсолютно чистый бочонок при ярком потолочном освещении на кухне. "Это ужасно".


"Что ужасно?" потребовала ответа Бет Мэри.


"То, что ты сказал, дорогой".


"Что я такого сказал?"


"Каким ужасным это становится", - сказал Кастеллано и, увидев, что восьмой шаг требует вставки шести пуль, поскреб по дну коробки, пока не нашел их.


"Что мы собираемся с этим делать? Эти цены убивают нас. Убивают нас. Это как если бы вам каждый месяц урезали зарплату", - сказала Бет Мари.


"Мы съедим еще гамбургеров, дорогая".


"Еще гамбургера? Это то, что мы сокращаем, чтобы сэкономить деньги".


"Что?" - спросил Кастеллано, отрывая взгляд от своего пистолета.


"Я сказал, что мы отказываемся от гамбургеров, чтобы сэкономить деньги".


"Хорошо, дорогая", - сказал Кастеллано. Вместо десятого шага, который на данный момент потребовал бы выкопать давно мертвое тело помощника окружного инспектора Николса, Кастеллано поставил пистолет на предохранитель и положил его во внутренний карман своего серого пиджака из натуральной кожи. Он получал наплечную кобуру в офисе.


"Зачем пистолет?" - спросила Бет Мэри.


"Офис", - сказал Кастеллано.


"Я знаю, что это офис. Я не думал, что ты собираешься ограбить Bank of America. Тебя понизили до агента или что-то в этом роде?"


"Нет. Сегодня вечером будет что-то особенное".


"Я знаю, что это что-то особенное. Ты бы не доставал пистолет, если бы это не было чем-то особенным. Я знаю, что напрасно трачу время, даже спрашивая ".


"Ага", - сказал Кастеллано и поцеловал жену в щеку. Он почувствовал, что она обняла его сильнее, чем обычно, и он ответил на крепкое объятие, просто чтобы дать ей понять, что комфорт их отношений не погасил его любовь.


"Принеси домой несколько образцов, дорогая. Я слышал, они становятся лучше с каждым днем".


"Что?" - спросил Кастеллано.


"О, не смотри так обеспокоенно. Я прочитала об этом в газете. Ты мне ничего не сказал. Ты никогда мне ничего не рассказываешь. Я читала, что вокруг полно поддельных двадцаток. Высококачественные."


"Хорошо, дорогая", - сказал Кастеллано и тепло поцеловал Бет Мари в губы. Когда она повернулась, чтобы вернуться на кухню, он похлопал ее по пышному заду, и она взвизгнула, точно так же потрясенная, как тогда, когда они только поженились, и пригрозила, что если он когда-нибудь сделает это снова, она уйдет от него. Более двадцати пяти лет и 70 000 похлопываний назад.


В федеральном здании в центре Сан-Диего Кастеллано вошел в благословенную прохладу своего офиса с кондиционированным воздухом, которая требовала пребывания в нем в этот жаркий летний день. Во второй половине дня посыльный из отдела снабжения принес ему наплечную кобуру и показал, как ее надевать.


В 16:45 позвонил окружной надзиратель, чтобы спросить, есть ли у него оружие. Кастеллано сказал "да", и надзиратель сказал: "Хорошо, я вам перезвоню".


В 19 часов вечера, через два с половиной часа после того, как Кастеллано обычно уходил домой, начальник снова позвонил и спросил, получил ли Кастеллано это.


"Что получил?" - спросил Кастеллано.


"Они уже должны были быть там".


В его дверь постучали, и Кастеллано рассказал об этом своему начальнику.


"Должно быть, это оно", - сказал руководитель. "Перезвоните после того, как посмотрите на это".


Двое мужчин вошли в его офис с запечатанным конвертом из манильской бумаги. На конверте черным шрифтом было напечатано: "Только для ваших глаз". Двое мужчин попросили его расписаться в получении, и когда Кастеллано подписал квитанцию, он увидел, что ее подписал его начальник, а также, как ни странно, заместитель министра финансов и заместитель государственного секретаря. Этот конверт был где-то поблизости. Соблюдая надлежащую форму, Кастеллано подождал, пока двое мужчин выйдут из его кабинета, прежде чем вскрыть печать конверта. Внутри были два маленьких конверта и записка. На первом маленьком конверте была пометка: "Сначала открой это." Второй предупредил: "Не открывай без специального разрешения по телефону". В записке от его руководителя говорилось: "Джим, скажи мне, что ты думаешь".


Кастеллано открыл первый конверт с уголка и вытряхнул мятую пятидесятидолларовую купюру. Он подержал ее в руках. Бумага казалась настоящей. Самой распространенной ошибкой при подделке была бумага. Опытный банковский кассир, перебирая пачки банкнот, мог легко обнаружить смешные деньги, иногда даже с закрытыми глазами. Было ощущение подделки, ощущение дешевой бумаги, потому что содержание тряпки обычно было недостаточным.


Эта купюра казалась настоящей. Он очень сильно потер уголки купюры о лист обычной белой бумаги. Зеленые чернила размазались. Это была проверка не столько чернил, сколько бумаги. Специальная денежная бумага правительства Соединенных Штатов была недостаточно пористой, чтобы чернила могли высохнуть. Пока эта купюра выглядела хорошо. В углу его кабинета, под увеличенными экземплярами ныне известных подделок — таких, как гитлеровские пятидесятые, которые были настолько хороши, что им просто позволяли оставаться в обращении, — горел ультрафиолетовый свет. Многие фальшивомонетчики, стремясь получить правильный вид, который обманул бы банковского кассира, использовали коммерческую бумагу с высоким содержанием тряпья.


Недостаток заключался в том, что коммерческая тряпичная бумага была изготовлена из использованной ткани, а использованную ткань стирали по крайней мере один раз, и все моющие средства оставляли следы, которые были видны под ультрафиолетовым излучением. Деньги Соединенных Штатов были сделаны из нестиранных тряпок. Новый контент для газетенок.


Кастеллано рассмотрел эту купюру в жутковатом пурпурном свете, из-за которого казалось, что манжеты его белой рубашки светятся. На купюре не было отраженного блеска, и Кастеллано знал, как эта группа, должно быть, это сделала. У них были отбеленные свежие однодолларовые банкноты. Эта бумага была настоящей.


Однако это создавало другую проблему для фальшивомонетчика. У них была настоящая бумага с надлежащим содержанием тряпья, но также и головная боль при печати. Государственные деньги печатались на больших листах и урезались. Но если фальшивомонетчик отбеливал отдельные долларовые купюры, а затем перепечатывал бумагу более высокого достоинства, печатный регистр не был бы идеальным. Печать могла быть нанесена не точно по центру. Обратная сторона банкноты может отличаться по расположению от лицевой. На этой банкноте границы были идеальными.


Под увеличительным стеклом Кастеллано рассмотрел линии на лице Улисса С. Гранта. Линии гравировки были чистыми и непрерывными, умелая работа мастера-гравера, подобные линиям на действительных банкнотах. На фотопластинке, изготовленной для офсетной печати, иногда можно было получить такие линии, но нельзя было напечатать их на гладкой бумаге с высоким содержанием тряпья, которую он держал в руках. На такой бумаге офсетные чернила растеклись бы, размазались и промокли. Очевидно, у фальшивомонетчика были пластины с ручной гравировкой, и когда Кастеллано рассматривал чашу из пяти монет, составлявших пятьдесят, в уголках банкноты, он тихо присвистнул от восхищения. Эту купюру изготовил ремесленник.


Последним пунктом, который он проверил, был серийный номер. В редких случаях фальшивомонетчик, у которого была отличная пластина, правильная бумага, идеальный регистр и надлежащие чернила, совершал последнюю распространенную ошибку. Серийные номера были бы нечеткими. Эти большие четкие цифры на банкноте каким-то образом всегда обходились без внимания фальшивомонетчика, который мог даже потратить годы на гравировку остальной части пластины. Кастеллано изучил каждый номер.


"Сукин сын", - сказал он и набрал номер своего начальника по офисному телефону. "Теперь ты доволен? Сейчас половина десятого, а я отработал пять часов сверхурочно. Я с утра таскал с собой старый пистолет, гадая, для чего мне придется его использовать, и теперь я обнаружил, что это старый-престарый трюк, который не срабатывает с самым зеленым новобранцем. Мне не нужно больше никакого обучения идентификации. Я начальник этого отделения ".


"Так ты говоришь, что счет, который я тебе отправил, подлинный?"


"Это так же реально, как мой гнев".


"Ты поклянешься в этом?"


"Ты чертовски хорошо знаешь, что я это сделаю. Ты прислал мне подлинник. Мы получали их на тренировках, чтобы подставить себя. Ты, вероятно, тоже это получил. Каждый образец был лучше предыдущего, пока они не давали вам настоящие для изучения, а вы не указывали на недостатки в подлиннике ".


"Ты бы поставил на это свою работу?"


"Да".


"Не надо. Открой второй конверт и ничего не говори по телефону".


Кастеллано разорвал второй конверт с надписью "Не вскрывать без специального разрешения по телефону". Внутри была еще одна пятидесятидолларовая купюра, свежая, мятного цвета. Кастеллано потрогал банкноту, взглянув на изящную гравировку вокруг лица Гранта.


"Я вскрыл конверт", - сказал Кастеллано в трубку, зажатую между плечом и щекой.


"Тогда сравни серийные номера и приезжай".


Когда Джеймс Кастеллано сравнил серийные номера на двух пятидесятидолларовых банкнотах, он тихо сказал себе: "Господи, нет".


Когда он явился в офис контролера с двумя купюрами, у него возникло два вопроса: произошла ли ошибка на монетном дворе Канзас-Сити? Или у Америки были серьезные проблемы?


Кастеллано не потрудился задать вопросы. Он знал ответ, когда вошел в кабинет начальника. Это выглядело как командный пункт перед началом маленькой войны. Кастеллано не видел столько оружия со времен Второй мировой войны. Четверо мужчин в костюмах и галстуках сжимали в руках М-16. Они сидели у дальней стены с пустым скучающим выражением лиц людей, сдерживающих страх. Другой контингент стоял вокруг стола с макетом угла улицы, который Кастеллано узнал. Он часто водил свою жену в ресторан на юго-западном углу, и когда один из мужчин за столиком шевельнул рукой, Кастеллано увидел, что ресторан действительно находится там в миниатюре.


Начальник сидел за своим столом и сверял часы с худощавым блондином, у которого на коленях лежал длинный красноватый кожаный футляр. Кастеллано увидел, что он заперт на блестящий кодовый замок.


Увидев Кастеллано, надзиратель дважды хлопнул в ладоши.


"Ладно, тихо", - сказал он. "У нас не так много времени. Джентльмены, это Джеймс Кастеллано из моего отдела. Он тот, кто произведет обмен. Пока он — и никто другой — не подаст сигнал, что у нас действительный обмен, я не хочу, чтобы что-то выходило из-за этого угла улицы ".


"В чем дело?" - спросил Кастеллано. Во рту у него был нервный привкус меди, и когда холодность на лицах этих странных людей произвела на него впечатление, он почувствовал благодарность, что все они были на одной стороне. Он надеялся.


Ему ужасно захотелось сигареты, хотя он бросил курить более пяти лет назад.


"Случилось то, что нам повезло. Очень повезло, и я не знаю почему. Я не вправе говорить вам, кто эти люди, но, само собой разумеется, мы получаем сотрудничество, нравится нам это или нет, от другого департамента ".


Кастеллано кивнул. Он почувствовал, как на его правой руке, в которой он держал маленькие конвертики с двумя купюрами, образовалась влага. Он пожалел, что держит их. Он чувствовал, что люди с М-16 смотрят на него, и ему не хотелось оглядываться на них.


"Мы не знаем, как долго эти банкноты были в обращении", - сказал надзорный орган. "Вполне возможно, что, если бы они были на улицах какое-то время, они могли бы стать основным фактором инфляции. Они могут обесценивать нашу валюту. Я говорю "могли", потому что мы просто не знаем. Мы не знаем, многое ли из этого было передано или это первая партия ".


"Сэр, - сказал Кастеллано, - как мы в итоге узнали что-либо? Я не понимал, что это странно, пока не увидел дубликаты серийных номеров".


"В том-то и дело. Нам повезло. Фальсификатор прислал их нам. Это второй набор. В первом наборе были другие номера. Чтобы доказать, что это подделки, ему пришлось предъявить нам идентичные серийные номера ".


"Это невероятно", - сказал Кастеллано. "Чего он хочет от нас? С его пластинами и процессом печати он может купить все, что угодно".


"Кажется, ничего. Ему нужно это сложное программное обеспечение — компьютерное программирование — это, ну, часть нашей космической программы, а не для продажи. Джим, не думай, что я обращаюсь с тобой как с ребенком, но я могу объяснить тебе это только так, как это было объяснено мне. НАСА, космическое агентство, говорит, что когда вы отправляете предметы в космос, они должны быть очень маленькими. Иногда вам приходится отправлять в космос очень сложные предметы, и они должны выполнять очень большую работу. Все это подпадает под новую дисциплину, называемую миниатюризацией. Эти очень маленькие штуковины могут делать очень сложные вещи, такие как воспроизведение реакций сетчатки глаза. Хорошо. Эта программа, которую хочет получить фальшивомонетчик, является близким подобием того, что НАСА называет творческим интеллектом. В любом случае, это настолько близко, насколько вы можете к этому приблизиться, если только вы не хотите построить что-то размером с Пенсильванию. Понимаете?"


"Парень, который делает пятидесятки, хочет эту штуковину", - сказал Кастеллано.


"Верно", - сказал начальник. "Он готов обменять на них пластины для глубокой печати. Сегодня в двенадцать пятнадцать на углу Себастьяна и Рэндольфа. Это макет угла. Наши друзья расскажут вам, что там происходит. Ваша задача в первую очередь - убедиться, что пластины глубокой печати действительны ".


Кастеллано увидел мужчину в сером костюме с безукоризненно уложенными волосами в углу макета, который подал ему знак указкой на доске подойти ближе. Кастеллано пошел в the model и почувствовал себя Богом, смотрящим сверху вниз на угол маленькой улицы Сан-Диего.


"Я руководитель группы Фрэнсис Форсайт. Вы опознаете таблички на углу. Человек, которого вы встретите, будет опознавать компьютерную программу. Вы не покинете освещенный угол с табличками. Вас заберет бронированная машина. Вы не должны попадаться никому на глаза с этими номерами. Если контакт попытается вернуть номера по какой бы то ни было причине, вы уполномочены убить указанного контактного лица. Ты знаком с оружием?"


"У меня здесь есть пистолет 38-го калибра".


"Когда ты в последний раз ими пользовался?"


"Тысяча девятьсот пятьдесят третий или сорок четвертый".


"Это замечательно, Кастеллано. Что ж, просто направь это в лицо связному и нажимай на курок сильно и часто, если он попытается что-то предпринять. Позволь мне предупредить тебя еще раз. Вы не должны покидать этот угол с тарелками при возможности ... нет, сделайте это вероятностью смерти ".


"Ты пристрелишь меня, если я исчезну вместе с тарелками?"


"С удовольствием", - сказал Форсайт и постучал указкой по углу улицы.


"Ну, я все равно никуда не собирался. Какая мне польза от этих пластинок? У меня нет доступа к бумажному источнику этого парня. На чем бы я напечатал "квир"? Бумажные полотенца?" - спросил Кастеллано.


"Понадобятся бумажные полотенца, чтобы забрать вас, если вы попытаетесь покинуть этот угол", - сказал Форсайт.


"Вы, должно быть, из ЦРУ", - сказал Кастеллано. "Никто другой на этой земле не настолько глуп".


"Давайте успокоимся", - сказал окружной инспектор. "Джим, этот процесс изготовления пластин настолько важен, что это больше, чем просто подделка. Это может буквально разрушить нашу страну. Вот почему все так жестко. Пожалуйста, постарайся сотрудничать и понять, хорошо, Джим? Это больше, чем просто очередной фальшивый счет. Хорошо?"


Кастеллано устало кивнул в знак согласия. Он увидел, как человек с красным кожаным кейсом подошел к столу. Указка Форсайта опустилась на крышу.


"Это наш основной снайперский пост, и этот человек будет дежурить на нем. Отсюда меньше всего препятствий и лучший обзор. Покажите мистеру Кастеллано свое оружие ".


Кастеллано наблюдал, как пальцы набирают комбинацию на красном кожаном футляре так быстро, что никто не мог на нем отследить. Футляр открылся, обнажив тонкий ствол винтовки и металлический приклад, оправленный в красный бархат. Там было восемь картриджей из нержавеющей стали длиной в два дюйма, каждый с наконечником из белого металла, который, по-видимому, был заточен. Кастеллано никогда не видел таких тонких картриджей. Они были похожи на палочки для коктейлей.


Стрелок щелкнул своим оружием, и Кастеллано увидел, что в очень толстом стволе было очень тонкое отверстие. Терпимость к расточке этого оружия, подумал Кастеллано, должно быть, невероятна.


"Я могу выбить радужную оболочку глаза с пятидесяти ярдов", - сказал стрелок. "Это оружие. Я видел, что вы обратили внимание на пули. Они предназначены для разрушения при ударе о металл любого вида, поэтому мы не повредим ваши пластины или какое-либо оборудование. Однако они убивают очень красиво. Они проникают в кожу и содержат наконечники кураре, поэтому, если вы увидите небольшой укол булавкой на лице вашего собеседника или услышите что-то вроде пощечины, вы будете знать, что ваш мужчина находится в процессе смерти. Мне не нужен второй выстрел. Так что, как только я доберусь до него, никуда не убегай ".


"Просто подумал, что тебе следует знать, что именно он остановит тебя, если ты решишь куда-нибудь переехать с номерными знаками", - сказал Форсайт.


"Вы заставляете меня болеть за другую сторону", - сказал Кастеллано и был удивлен, услышав, как несколько мужчин с М-16 разразились смехом. Но когда он оглянулся в поисках выражения поддержки, которое сопровождало бы смех, мужчины отвели глаза.


Ему снова показали угол улицы, где он должен был стоять, и дали серую коробку, обернутую войлоком.


"И не забывай. Постарайся поддерживать контакт между тобой и основным снайпером. Он наш лучший".


Мужчина со своеобразной винтовкой с толстым стволом и тонким стволом коротко кивнул.


"Когда вы будете уверены, что у вас есть нужные товары, падайте", - сказал снайпер. "Просто падайте и держите пластины защищенными своим телом".


"Я готовлю кого-то к убийству?" - спросил Кастеллано.


"Вы выполняете приказы", - сказал человек с указкой.


"Делай, что он говорит, Джим", - сказал окружной инспектор. "Это важно".


"На данном этапе моей жизни я не знаю, хочу ли я нести ответственность за смерть другого человека".


"Это очень важно, Джим. Вы должны знать, насколько это важно", - сказал окружной надзиратель, и Джеймс Кастеллано, сорока девяти лет, впервые в жизни согласился участвовать в убийстве, если бы это было необходимо.


Он доехал до угла Себастьян и Латимер на заднем сиденье серого четырехдверного седана. За рулем был один из людей Форсайта. Предмет обмена был завернут в проволоку, скотч и толстый пластик внутри серой коробки, обтянутой войлоком; это было сделано для того, чтобы дать Кастеллано больше времени на изучение поддельных пластинок, чем его контакту пришлось бы смотреть на компьютерную программу для творческого интеллекта.


На заднем сиденье машины пахло несвежими сигарами, обивка сиденья была липкой, а от остановки и отъезда водителя у Кастеллано кружилась голова. Он немного разбирался в компьютерах и космической эре, и то, что он предлагал, было разработано, как он был уверен, для того, чтобы дать возможность беспилотным космическим аппаратам принимать творческие решения, находясь за пределами досягаемости контроля Земли.


Но зачем кому-то понадобилось что-то подобное? На земле это было почти бесполезно, потому что любой нормальный человек обладал творческим интеллектом во много раз большим, чем эта программа.


Когда лимузин проезжал мимо супермаркета, Кастеллано внезапно осознал грандиозность своей миссии. Вполне возможно, что эти банкноты Федеральной резервной системы 1963 года серии А уже обесценили всю валюту. Массовое использование печатных форм, которые он должен был приобрести, могло объяснить феномен инфляции во время экономической депрессии. В витрине супермаркета он увидел цену на гамбургер в 1,09 доллара за фунт, и в тот же миг это стало ясно. Когда деньги стоят меньше, их нужно больше, чтобы покупать меньше. Сами деньги Америки обесценивались, если бы эти законопроекты принимались массово. А почему они не должны были обесцениваться? Кто мог их остановить?


Если помощника директора по валютному обеспечению калифорнийского отделения секретной службы можно было обмануть, то в стране не было ни одного банковского кассира, который не принял бы банкноты. Они были такими хорошими, они были настоящими. И с каждой пропущенной фальшивой купюрой доллар в чеке социального страхования для вдовы становился намного меньше, гамбургер стоил намного дороже, и каждый сберегательный счет становился немного менее надежным, на каждую зарплату покупалось меньше, чем неделей ранее.


Итак, Джеймс Кастеллано, который не стрелял из специального полицейского 38-го калибра более двадцати лет, который шлепал своих детей нечасто и то только по настоятельному настоянию жены, приготовился помочь лишить человека жизни. Он сказал себе, что эти фальшивомонетчики ежедневно отнимают кусочки жизней у людей, которые не могут позволить себе жилье или хорошую еду из-за инфляции, и все эти маленькие потери кусочков жизней в сумме составляют полное лишение одной жизни.


"Чушь собачья", - сказал Джеймс Кастеллано, достал из кармана обтянутую войлоком коробку, положил ее на колени и не ответил водителю, который спросил, что он сказал. На его часах было 11:52 вечера, когда он вышел на перекрестке Себастьян и Латимер и начал медленно брести сквозь жаркую душную ночь несколько кварталов в сторону Рэндольфа.


Контакт будет осуществляться под именем мистера Гордонса, и мистер Гордонс, по словам лидера группы Форсайта, совершит обмен ровно в 12:09:3.


"Что?" Спросил Кастеллано, думая, что у лидера группы Форсайта внезапно проявилась жилка юмора.


"Мистер Гордонс сказал 12:09:3, то есть полночь, девять минут и три секунды".


"Что, если я буду там в полночь, через девять минут и четыре секунды?"


"Вы бы опоздали", - сказал лидер группы Форсайт.


Итак, Кастеллано снова посмотрел на часы, когда шел по Себастьян-стрит, и в 12:05 достиг угла Рэндольф-стрит, с усилием избегая смотреть на крыши шестиэтажных зданий, где находился снайпер. Он не сводил глаз с ресторана, где часто обедал. Его окна были темными, и серая кошка презрительно смотрела из ящика кассового аппарата, на котором она сидела. Расшатанный желтый "Форд" с перетянутым проволокой глушителем, изрыгающий черный дым, пыхтел в квартале с полудюжиной пьяных мексиканцев и одной старой крашеной блондинкой, призывающей мир веселиться. Машина проехала дальше по кварталу, и вдали Кастеллано мог слышать случайные гудки в ночи.


Он помнил, как положил свой 38-й калибр в наплечную кобуру в офисе, но сейчас не мог вспомнить, снял ли он его с предохранителя. Он собирался выглядеть очень глупо, хватаясь за пистолет, а затем нажимая на заблокированный спусковой крючок. Что бы он сделал? Крикнуть "бах"? С другой стороны, на крышах были те эксперты, и теперь было слишком поздно доставать его пистолет и осматривать его. Ночь была жаркой, Кастеллано вспотел, и его рубашка промокла даже на талии. Его губы были солеными на вкус.


"Добрый вечер; Я мистер Гордонс", - раздался голос из-за спины Кастеллано. Он обернулся и увидел очень спокойное лицо, холодные голубые глаза и губы, которые были раздвинуты в полуулыбке. Мужчина был на добрых два дюйма выше Кастеллано, возможно, шесть футов один дюйм или полтора. На нем был светло-голубой костюм и белая рубашка с бело-голубым галстуком в горошек, который был почти модным. Почти. В теории белый и синий были хорошими сочетаниями, а на практике синий костюм с белой рубашкой был очень безопасным. Но это сочетание отбеленного белого и ослепительного синего казалось более чем броским и даже безвкусным. Это было забавно. И мужчина не вспотел.


"У вас есть посылка?" - спросил Кастеллано.


"Да, у меня действительно есть посылка, предназначенная для вас", - сказал мужчина. В голосе не было даже намека на регионализм, как будто он научился говорить у диктора сети. "Вечер довольно теплый, вы не находите? Извините, у меня нет с собой напитка, чтобы предложить вам, но мы находимся на открытой улице, а на открытых улицах нет кранов".


"Все в порядке", - сказал Кастеллано. "Я получил твою посылку. Ты получил мою?"


Кастеллано почувствовал тяжесть своего дыхания, как будто этой ночью в воздухе никогда не могло быть достаточно кислорода. Странный человек со странным разговором казался спокойным, как утренний пруд. Вежливая улыбка осталась приклеенной к лицу.


"Да", - сказал мужчина. "У меня ваша посылка, а у вас моя. Я отдам вам вашу посылку взамен моей. Вот ваша посылка. Это банкноты Федерального резерва Канзас-Сити 1963 года серии E, лицевой номер 214, оборотной номер 108, в которых ваша страна отчаянно нуждается, чтобы они не попали в руки фальшивомонетчиков. Это стоит больше, чем жизнь вашего президента, поскольку в ваших глазах это влияет на саму основу вашей экономики, которая является вашим источником средств к существованию ".


"Ладно, ладно", - сказал Кастеллано. "Просто отдай мне номера". Этот человек был просто нарциссом, подумал Кастеллано и напомнил себе, что, когда он будет уверен, что у него есть товар, он упадет. Он не стал бы испытывать свой пистолет. Предоставьте снайперу превратить этот цветок в мертвый нарцисс. Что ж, Кастеллано не советовал ему заниматься фальшивомонетничеством.


Мужчина держал две пустые тарелки в правой руке. Между ними был тонкий листок мясной бумаги. Для Кастеллано это означало, что тарелки уже испортились от трения друг о друга. Контакт не смог бы удерживать пластины вместе с необходимым давлением, чтобы они не скользили друг по другу, не оказывая при этом такого сильного давления, которое привело бы к затуплению тонких выгравированных выступов.


И Кастеллано пришло в голову, когда он передавал обтянутую войлоком коробку в правую руку и очень осторожно взял две тарелки в левую, что руководитель группы Форсайт не дал ему инструкций о том, что делать, если тарелки были повреждены, хотя, если они были повреждены, это было равносильно тому, что они были изъяты из обращения. Никто не передал бы полтинник с царапиной на печати.


Взяв тарелки, Кастеллано, чтобы убедиться, что ими больше никогда не будут пользоваться, сильно потер их друг о друга левой рукой, прежде чем разделить, чтобы осмотреть. Это был глупый ход, понял Кастеллано, увидев царапину на бороде Гранта на лицевой стороне. Это могло разозлить его связного. Кастеллано поместил лицевую пластину с головой Гранта поверх задней пластины с изображением Капитолия США и с помощью фонарика начал рассматривать печать. Это была буква "Дж" для Федерального резервного банка Канзас-Сити. Спицы на пломбе, окружающей букву J, были настолько хороши, что Кастеллано снова почувствовал прилив восхищения мастерством исполнения. Он услышал, как его собеседник издал звук разрываемого серого фетрового пакета, и подумал, что, как бы громко мужчина ни открывал его, у Кастеллано все равно будет достаточно времени, чтобы осмотреть пластины. В конце концов, мужчине пришлось пройти через ленту, проволоку и пластик, чтобы добраться до компьютерной программы. Кастеллано не позволил разрывающемуся шуму поторопить его.


"Эта программа не соответствует спецификациям", - сказал контакт. Кастеллано в замешательстве поднял глаза. Контакт держал перед собой маленькое колесо. Тяжелая лента, провода и пластик свисали с его рук. Войлок был изорван на тротуаре у его ног.


"О, Господи", - сказал Кастеллано и подождал, пока кто-нибудь что-нибудь сделает.


"Эта программа не соответствует спецификациям", - снова сказал мужчина, и Кастеллано почувствовал, что ему сообщают какой-то абстрактный далекий факт, который не имеет никакого отношения к их жизням. Затем мужчина потянулся за тарелками, но Кастеллано не смог их вернуть. Даже с царапиной в бороде Гранта он не мог выпустить эти тарелки из рук правительства. Он потратил всю жизнь, защищая истинность американских денег, и он не откажется от этого сейчас.


Он вогнал тарелки себе в живот и позволил себе упасть на тротуар. Он услышал мгновенный звон, очевидно, выпущенной его основным снайпером пулей с наконечником кураре, но затем почувствовал, как гаечный ключ раздробил его левое запястье с невероятно болезненным хрустящим звуком, а затем почувствовал, как горячий расплавленный металл хлынул в его левое плечо, и он увидел, как его собственная левая рука прошла мимо его лица с пластинами, омытыми темной жидкостью, которая была его собственной кровью, а затем правое плечо пронзила жгучая боль, и эта рука оказалась у него под коленом, когда он оседал обратно на тротуар, крича о своей матери. И затем, к счастью, у него защемило в затылке, как будто кто-то нажал на выключатель, который положил конец всему. Его взгляд уловил проблеск окровавленного ботинка, а затем больше проблесков не было.


Когда в здании казначейства в Вашингтоне показывали фильмы о расчленении Джеймса Кастеллано, Фрэнсис Форсайт, руководитель группы, приказал остановить проектор и указал пальцем на покрытую пятнами руку, держащую две продолговатые металлические пластины.


"Мы считаем, что номерные знаки были испорчены в потасовке. Как большинство из вас, джентльмены, знают, поверхностные выступы денежных знаков очень важны. Ваши собственные сотрудники Казначейства верят, что наша группа покончила с угрозой ".


"Но вы уверены, что номера поцарапаны?" - раздался голос из затемненной комнаты. В темноте никто не увидел торжествующей ухмылки Форсайта.


"В нашей группе мы готовимся к неожиданностям. У нас были не только три кинокамеры с инфракрасным освещением и пленкой, у нас были еще камеры с зеркальными телеобъективами и специальной эмульсионной пленкой, которая могла раздуть ноготь размером со стену, и вы могли видеть клетки ногтя ". Форсайт прочистил горло, затем громким приказом заказал еще одну порцию тарелки. Экран с рукой Кастеллано, сжимающей две тарелки, потемнел, а вместе с ним и комната. Затем экран заполнили черные контуры увеличенной во много раз гравировальной пластины.


"Смотри", - сказал Форсайт. "На бороде Гранта царапина. Вот здесь".


Теперь из темноты в глубине комнаты раздался лимонный голос. "Вероятно, это произошло, когда Кастеллано забрал тарелки", - сказал голос.


"Я не думаю, что мы должны спорить о том, кто получит кредит. Давайте просто будем благодарны, что эта угроза больше не является угрозой. В конце концов, никто не знал, что эти деньги были в обращении, пока наш контакт, этот мистер Гордонс, не попытался получить ту космическую программу ", - сказал Форсайт.


"Как он сбежал? Я все еще не понимаю", - снова раздался резкий лимонный голос.


"Сэр?" - спросил Форсайт.


"Я сказал, что мистеру Гордонсу не следовало убегать".


"Вы видели фильм, сэр. Вы хотите посмотреть его снова?" - спросил Форсайт. Его тон был одновременно снисходительным и угрожающим, подразумевая, что только тот, кто не знает, что делает, был бы настолько глуп, чтобы просить еще раз посмотреть то, что было очевидно. Это срабатывало сотни раз на брифингах в Вашингтоне. На этот раз не сработало.


"Да", - сказал голос, - "Я хотел бы увидеть это снова. Начните с того, что Кастеллано берет две тарелки и трет их друг о друга, оставляя царапину на бороде Гранта. Это происходит одновременно с тем, как он передает мистеру Гордонсу эту фальшивую программу ".


"Снова фильм, примерно со 120-го кадра", - сказал Форсайт.


"В 140-х", - раздался лимонный голос.


Увеличенная гравюра с бородой Улисса Гранта исчезла с экрана и быстро сменилась замедленными движениями Джеймса Кастеллано, который правой рукой протягивал фетровый сверток, а левой брал две темные прямоугольные тарелки, и тут лимонный голос сухо заметил:


"Вот он царапает номерной знак".


И когда Кастеллано рассмотрел лицевую панель под своим фонариком, голос снова отметил:


"И теперь мы видим царапину".


Легкая улыбка не сходила с лица мистера Гордонса, когда он вскрывал упаковку, сначала справа, затем слева, без спешки, но, безусловно, без затруднений, и при всей его медлительности на вскрытие упаковки все равно ушло всего пять секунд.


"Во что ты завернул этот пакет?" - спросил лимонный голос.


"Проволока и скотч. Должно быть, у него в руках были какие-то кусачки или плоскогубцы, чтобы вот так разрезать упаковку".


"Не обязательно. Некоторые руки могут это сделать".


"Я никогда не видел рук, которые могли бы", - сердито сказал Форсайт.


"Это едва ли исключает их существование", - раздался спокойный лимонный голос, и несколько смешков нарушили удушающую торжественность.


"Что он сказал?" прошипел другой голос.


"Он сказал, что если Форсайт никогда этого не видел, это не значит, что этого нет".


Снова раздался смех, но Форсайт указал на мистера Гордонса, расчленяющего Кастеллано, сначала левую руку, затем правую, затем отрывающего ему шею, пока на окровавленном тротуаре не осталось только туловища.


"Теперь скажите мне, что у него в руках не было орудия", - потребовал Форсайт, обращаясь ко всему залу в целом, но явно бросая вызов мужчине с лимонным голосом в тылу.


"Перенеситесь в 160-е", - произнес лимонный голос, и на 162 кадре, пока шла замедленная съемка, мистер Гордонс снова начал разбирать Кастеллано на части.


"Остановись. Вот. Эта маленькая царапина на лбу мистера Гордона. Это все. Я знаю, что это. Это одна из твоих маленьких пуль с ядом внутри, не так ли? Тот, который вы используете, когда речь идет о технике или вещах, которые вы не хотите повредить. Правильно?"


"Э-э, я действительно верю, что это была функция нашего главного стрелка, да", - сказал Форсайт, кипя от злости, потому что существование оружия должно было быть сверхсекретным, известным только нескольким лицам в правительстве.


"Ну, если это сработало, и человек был ранен и отравлен до смерти, как получилось, что мы видим его на кадрах 240-х годов убегающим с тарелками?"


Несколько человек кашлянули. Свет от того, что кто-то прикуривал сигарету, разогнал темноту. Кто-то высморкался. Форсайт молчал.


"Ну?" сказал лимонный голос.


"Что ж, - сказал Форсайт, - мы не во всем уверены. Но после долгого времени, когда наша валюта размывалась так, что сотрудники Казначейства даже не подозревали об этом, мы можем быть довольны тем фактом, что пластина была повреждена и не подлежала дальнейшему использованию. Угроза устранена ".


"Ничто не закончилось", - отрезал лимонный голос. "Человек, который может приготовить один набор идеальных тарелок, может приготовить и другой. Мы не в последний раз слышали о мистере Гордонсе".


Два дня спустя министр финансов получил личное письмо. В нем содержалась просьба об одолжении. Отправитель хотел получить небольшую космическую программу, касающуюся творческого интеллекта. В обмен на это он передал бы Казначейству идеальный набор печатных форм для стодолларовых банкнот. В доказательство этого он приложил две идеальные стодолларовые банкноты. То, что они были поддельными, доказывалось тем фактом, что на обоих были одинаковые серийные номера.


Записка была от мистера Гордонса.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он легко передвигался в предрассветной темноте переулка, каждым движением тихо, точно, но быстро продвигаясь вперед, скользя мимо мусорных баков и ненадолго останавливаясь у запертых железных ворот. Его рука, потемневшая от специальной пасты из бобов и жженого миндаля, сомкнулась на замке ворот. Со слабым стоном ворота открылись. Его рука бесшумно положила треснувший замок на тротуар. Он поднял глаза. Здание вздымалось на четырнадцать этажей к черно-серому небу. В переулке пахло старой кофейной гущей. Даже за Парк-авеню в Нью-Йорке аллеи пахли кофейной гущей, точно так же, как аллеи в Далласе или Сан-Франциско или даже в Африканской империи Лорда.


Переулок есть переулок есть переулок, подумал Римо. С другой стороны, почему бы и нет?


Его левая рука коснулась кирпича и двинулась вверх, ощущая текстуру стены здания. Его выступы и трещины ощущались гораздо глубже, чем его сознание. Теперь для этого не требовалось больше размышлений, чем моргание. На самом деле, мышление умаляет большую силу человека. Во время его обучения ему говорили об этом, но он не мог в это поверить; после многих лет обучения он постепенно пришел к пониманию. Он не знал, когда его тело и, что более важно, нервная система начали отражать изменения в его сознании, делая его кем-то другим. Но однажды он понял, что это произошло давным-давно, и тогда то, что когда-то было осознанной целью, теперь делалось без особых раздумий.


Как карабкаться по гладкой кирпичной стене, которая уходила прямо вверх.


Римо прижался лицом и руками к стене, придвинул нижнюю часть туловища поближе и позволил ногам свободно двигаться, а затем с легкой грацией лебедя прижался к стене и приподнял свое тело, опустив руки с большим нажимом на стену, и когда его руки опустились на уровень талии, внутренняя сторона больших пальцев ног коснулась края кирпича, закрепившись и отдохнув, и руки снова поднялись.


Он почувствовал запах недавней пескоструйной обработки стен. Когда они были старыми и неочищенными, стены очень сильно впитывали автомобильный дым с улицы. Но когда они были чистыми, дым был очень слабым. Руки взметнулись вверх, затем вниз и зацепились внутренней стороной больших пальцев ног, а затем вверх.


Сегодня вечером это была бы простая работа. На самом деле, мероприятие почти отменили из-за срочного сообщения сверху о проблеме с валютой, и не мог бы Римо посмотреть несколько фильмов с расчленением мужчины и сказать наверх, использовал ли этот человек какое-то скрытое оружие или это была какая-то особая техника. Римо сказал, что его учитель Чиун, престарелый мастер синанджу, должен знать, но наверху сказали, что при общении с Чиуном всегда возникают проблемы со связью, и Римо ответил:


"Он кажется мне очень понятным".


"Ну, честно говоря, ты тоже становишься немного не в себе, Римо", - последовал ответ лемони, и ответить было нечего. Прошло уже больше десяти лет, и, возможно, его слова звучали немного неясно. Но для обычного человека радуга - это всего лишь сигнал о том, что ливень закончился. Для мудрых это означает совсем другое. Были вещи, которые Римо знал, и его тело знало, о которых он не мог рассказать другому жителю Запада.


Его руки взметнулись вверх и поймали обломок кирпича. Он пропустил его через ладони, не думая о предмете, падающем в переулок внизу, а думая о себе и стене как об одном. Он не мог упасть. Он был частью стены. Руки опустились, поймать пальцами ног, руки поднялись, надавить внутрь и вниз.


Тренировка изменила бы любого человека, но когда Римо начал свою, он только что оправился от удара током, одним из последних умер на электрическом стуле в тюрьме штата Трентон в Нью-Джерси. Он был патрульным Ньюарка Римо Уильямсом, осужденным за убийство в первом, быстро и без всяких помилований, при этом все в рамках сурового закона работало идеально, пока электрический стул, который был установлен, не перестал работать, и он проснулся, и ему рассказали историю об организации, которая не могла существовать.


Организация называлась CURE, и признать ее существование означало бы признать, что Америка неуправляема законными средствами. Организация, созданная скоропостижно скончавшимся президентом, которая позаботилась о том, чтобы прокуроры получили надлежащие доказательства, полицейские, берущие взятки, были каким-то образом разоблачены, и в целом сдержала лавину преступности, против которой мягкая и гуманная конституция свобод казалась бессильной. Это должно было продлиться совсем недолго. Несуществующая организация использовала бы в качестве своего силовика человека, которого не существовало, человека, чьи отпечатки пальцев были уничтожены, когда он умер на электрическом стуле.


Но прошло не так уж мало времени. Прошло более десяти лет, и тренировки сделали больше, чем просто сделали Римо Уильямса эффективным силовиком. Они сделали его другим человеком.


Пальцы ног захватывают. Не слишком сильно нажимайте. Руки вверх, вниз, пальцы ног захватывают.


"Эй, ты", - раздался голос молодой женщины. "Ты там, на чертовой стене".


Голос раздавался слева от него, но его левая щека была прижата к кирпичу, и если бы он повернул голову в сторону голоса, Римо мог бы немедленно упасть обратно туда, откуда он пришел. Еще дальше вниз.


"Эй, ты, на стене", - повторил голос.


"Ты со мной разговариваешь?" - спросил Римо, очень внимательно прислушиваясь, нет ли у этого металла в ее руке пустотелого ствола пистолета. Он бы удивился, если бы это было так. В ее голосе не было напряжения, присущего человеку с орудием убийства. Круг света осветил стену. Металл, который он почувствовал в ее руке, был фонариком.


"Ну, конечно, ты. Есть ли кто-нибудь еще на стене?"


"Пожалуйста, изложите свое дело", - сказал Римо.


"Что ты делаешь на стене уже в четыре часа утра, на двенадцатом этаже?"


"Ничего", - сказал Римо.


"Ты пришел изнасиловать меня?"


"Нет", - сказал Римо.


"Почему бы и нет?"


"Потому что я собираюсь изнасиловать кое-кого другого".


"Кто? Может быть, я ее знаю. Может быть, она тебе не понравится. Может быть, я понравлюсь тебе больше".


"Я люблю ее. Безумно. Отчаянно".


"Тогда почему бы тебе не воспользоваться лифтом?"


"Потому что она меня не любит".


"Не-а, я в это не верю. У тебя потрясающее тело в этом черном трико. Худое. Но действительно милое. Что это за черная штука у тебя на руках? Давай, повернись. Дай мне хотя бы увидеть твое лицо. Давай, будь спортивным. Покажи это ".


"Тогда ты оставишь меня в покое?"


"Конечно. Почему бы и нет? Покажи это".


Римо скользнул вбок, обеими ногами вцепившись внутрь, а руками вжимаясь в выступ, где его правая рука надежно опиралась на скобу, и он позволил своему телу оторваться от стены, повернув лицо и прищурившись в луче фонарика.


"Вот ты где", - сказал Римо. "Наслаждайся, наслаждайся".


"Ты прекрасна. Великолепна. Я не могу поверить, что кто-то может быть настолько красив. Посмотри на эти скулы. И эти карие глаза. Острые губы, даже с этой черной мазью на твоем лице. И посмотри на эти запястья. Как бейсбольные биты. Подожди здесь, я выхожу за тобой ".


"Оставайся там, оставайся там", - прошипел Римо. "Тебе нельзя выходить отсюда, ты упадешь. Здесь двенадцать этажей".


"Я наблюдал за тобой. Это легко. Как бабочка".


"Ты не бабочка".


"Если ты придешь сюда, я не приду туда".


"Позже".


"Когда?"


"Когда я закончу".


"Когда ты закончишь, ты, возможно, не захочешь".


"На самом деле я здесь не за изнасилованием".


"Я так не думал. Может быть, ты захочешь встречаться со мной".


"Может быть", - сказал Римо. "Но самая большая любовь всегда остается несбывшейся. С незнакомцами, которые проходят мимо ночью".


"Это прекрасно. Это для меня?"


"Да. Возвращайся в дом, закрой окно и ложись спать".


"Спокойной ночи, милая. Если я тебе понадоблюсь, это комната 1214".


"Спокойной ночи", - сказал Римо и увидел, как погас свет, толстая физиономия вошла внутрь, а окно закрылось. Он отшатнулся к стене. Внутрь вошли ноги, а вверх поднялись руки. На тринадцатом этаже он снова бочком повернул направо, на этот раз забравшись на карниз и открыв окно. Квартира оказалась пустой, как и сказали ему наверху. Ему не пришлось обыскивать все комнаты. Он прислонился к стене, замедляя дыхание, а затем сердцебиение, и когда снова почувствовал, что напряжение спало, вернулся к окну и взобрался еще на один выступ до четырнадцатого этажа. Окно в том пентхаусе было заперто. Римо отодвинул деревянную раму, надавив большими пальцами на замок, а затем проскользнул вверх и через окно. Он проскользнул в комнату и опустился на мягкий ковер. Большой холмик под легким белым одеялом храпел достаточно громко, чтобы загрохотали внутренности пещеры. За большим холмиком был холмик поменьше со светлыми волосами на макушке.


Римо тихо подошел к холмику побольше и осторожно приподнял одеяло. Он закатал пижамные штаны, обнажив две белые толстые волосатые ноги. Из-за своего темного пояса он достал толстый рулон плотной упаковочной ленты. Одним быстрым движением он надежно обмотал ножки. Ноги дернулись, когда их владелец проснулся, но прежде чем он смог издать хоть звук, Римо просунул правую руку под толстую спину и, выставив большой палец, надавил на спинной нерв, и большой бугор плоти немного задрожал, затем остановился, и Римо плавно подбросил большое тело в воздух правой рукой, отнес его к окну и медленно выпустил на конце ленты, как рыболовную приманку на конце лески. Когда толстяка опустили на девять футов, Римо обмотал другой конец ленты вокруг встроенного в стену холодильного агрегата, закрепив тело. Бесшумно и быстро.


Затем, держась левой рукой за подоконник, он сам выпрыгнул в окно, ориентируясь левой рукой, и зацепился за подоконник квартиры на тринадцатом этаже, этажом ниже. Римо скользнул в комнату, затем выглянул наружу и увидел очень большую седую голову, чье перевернутое лицо сильно покраснело. Мужчина был в сознании.


"Доброе утро, судья Мантелл", - сказал Римо. "Я представляю группу заинтересованных граждан, которая желает обсудить ваш подход к юриспруденции".


"Ухххх, ухххх, Тельма", - выдохнул голос.


"Тельма наверху спит. Ты на один пролет ниже, подвешен за ноги над тринадцатью этажами пустого пространства. Ты подвешен на скотче. Я режущий скотч ".


"О. Что. О. пожалуйста. Нет. О. что."


"Наша группа хочет поздравить вас со смелостью ваших убеждений. Или, на самом деле, с их отсутствием. Когда публично стало известно, что за последние два года вы председательствовали по 127 делам о наркотиках, признав виновными только двоих, и вы вынесли этим людям условные приговоры, вы заявили прессе, что не позволите общественному давлению заставить вас признать невиновных виновными. Это верно?"


"Э-э-э, да. Помоги мне выбраться из этого". Обе руки судьи Мантелла потянулись к выступу. Римо оттолкнул их.


"Не делай этого", - сказал Римо. "Лента соскальзывает".


"О, Боже, нет".


"Боюсь, что это так. Но вернемся к важным вопросам. У тебя на подходе дело Джозефа Боско, или Биско, или что-то в этом роде, я не слишком разбираюсь в именах. Ему грозит пожизненное, потому что молодой пуэрториканский толкач назвал его главным источником ".


"Недостаточно доказательств", - простонал Мантелл.


"О, но они есть", - сказал Римо и легонько нажал на подбородок судьи Мантелла.


"Это обязательная жизнь", - сказал Мантелл. "Обязательная. Я не могу осудить только по словам ребенка".


Римо нажал снова, на этот раз сильнее. От светло-голубых пижамных штанов начало расползаться мокрое пятно, спускаясь к верху пижамы, а затем, разжижаясь, вдоль шеи судьи Мантелла, до его ушей, а затем в его волосы, а затем каплями далеко вниз.


"Но этот Боско или Биско уже выразил вам достаточно доверия, чтобы его адвокат отказался от суда присяжных", - сказал Римо. "Разве богатый судья, очень богатый судья вроде вас, живущий на Парк-авеню, не обладал бы достаточным авторитетом и уверенностью в себе, чтобы знать, кто виновен, а кто нет?"


"Гинея виновна как грех", - выдохнул судья Мантелл. "Вытащите меня отсюда. Пожалуйста. Виновен, виновен, виновен".


"Хорошо. Делай, что я говорю. Я хочу, чтобы ты запомнил картинку. Ты будешь вспоминать эту картинку каждый раз, когда перед тобой будет ящик героина и кто-нибудь предложит тебе один из тех толстых конвертов, которые ты так любишь. Я знаю, у вас будет много поводов вспомнить, потому что половина крупных героиновых арестов в этом городе уже занесена в ваш календарь, судья. Подними голову."


Судья Мантелл прижал подбородок к груди.


"Нет. В другую сторону", - сказал Римо, и судья откинул голову назад.


"Открой глаза", - сказал Римо.


"Я не могу".


"Ты получишь".


"О Боже", - простонал судья Мантелл.


"Теперь, если бы я уронил вас, ваша смерть была бы бесконечно легче, чем смерть от белого порошка", - сказал Римо, слегка дернул ленту и увидел, как руки судьи упали над головой, и он понял, что Мантелл потерял сознание. Он втащил мужчину в комнату, сорвал скотч и помассировал покрытый плотью позвоночник, чтобы привести судью в сознание.


Римо помог мужчине подняться на ноги.


"Я буду помнить тот переулок внизу, глядя на него, всю свою жизнь", - выдохнул судья.


"Это мило", - сказал Римо.


"Но я, возможно, проживу недолго. Мой телохранитель, Дом, не совсем телохранитель. Он мой палач".


"Я знал, что у тебя есть телохранитель, вот почему я не зашел с парадного входа", - сказал Римо.


"Он здесь для того, чтобы убедиться, что я не совершу ошибок", - сказал Мантелл. "Кнут и пряник. Деньги - это кнут; Дом - это кнут".


"У него есть комната в твоей квартире?"


"Совершенно верно", - сказал судья Мантелл, дрожа.


"Дыши глубже", - сказал Римо. "Я вернусь через минуту. Дыши в основание позвоночника. Я не хочу, чтобы ты умерла от шока теперь, когда ты обрела религию. Вот и все. К позвоночнику. Представьте, что ваши легкие прикреплены к позвоночнику ".


Дородный судья в пропитанной мочой пижаме дышал так, как ему было сказано, и чудесным образом почувствовал, как ужас отступил. Он едва заметил, как худощавый молодой человек покинул пустую квартиру под его собственной, и он испытал такое облегчение, почувствовав, как ужас уходит с каждым выдохом, что не обратил внимания на время. Казалось, прошло всего мгновение, а затем молодой человек вернулся, направляя огромную массу Дома, который был на добрый фут выше и на добрую сотню фунтов бугрящихся мышц больше, чем худощавый мужчина. Но мужчине, очевидно, было больше скучно, чем трудно, когда он проводил Дома в квартиру.


"Это Дом?" - спросил Римо, положив одну руку на спину, другую на плечо.


"Да, это он", - сказал судья Мантелл. "Это Дом".


"Прощай, Дом", - сказал Римо и подтолкнул его к окну, где Дом расставил ноги, по одной с каждой стороны окна, упираясь своим огромным телом. К несчастью для Дома, эта огромная масса пробила его таз и вылетела на открытый воздух над переулком, прижав ноги к плечам. Он взлетел с глухим стуком и приземлился с грохотом.


"Я знаю, ты не забудешь, кто мы такие и чего мы от тебя хотим", - сказал Римо мужчине в испачканной пижаме. Римо подождал, пока он уйдет, чтобы подняться обратно наверх, прежде чем зайти в ванную пустой квартиры, чтобы смыть черную субстанцию с лица и рук. Он снял свою черную рубашку, вывернул ее наизнанку, обнажив белую подкладку, застегнул пуговицы и вышел из квартиры мужчиной в белой рубашке и черных брюках, который, насвистывая, сбежал вниз по лестнице на тринадцать этажей и вышел мимо швейцара с бодрым пожеланием доброго утра.


Он вернулся в свой отель пешком, совершив утреннюю прогулку по Парк-авеню. Когда он добрался до своего временного номера в отеле Waldorf Astoria, он, тяжело дыша, делал утреннюю зарядку и надеялся, что хрупкая восточная старушка, свернувшаяся калачиком на коврике в гостиной, спит. Это была способность Чиуна размещать свой спальный коврик таким образом, чтобы доминировать и прерывать любую другую деятельность в комнате. Какой бы большой ни была комната, в ней всегда мог доминировать мужчина с седыми прядями бороды. Даже во сне.


Только этим утром он не спал.


"Если вы должны дышать неправильно, зачем делать это там, где люди могут вас услышать?"


"Я думал, ты спишь, Папочка".


"Я был. Но раздор разрушил мой покой".


"Ну, если бы ты спал в спальне, как все остальные, тебя бы не разбудило мое дыхание".


"Никто не может быть похожим на кого-то другого, потому что никто по-настоящему не знает никого другого. Он может быть таким, каким, по его мнению, является кто-то другой, но, не зная, что это за человек, он, естественно, должен быть меньшим. Теперь кто-то еще, с кем я провожу большую часть времени, - это ты, и для меня быть меньше, чем ты, явно невозможно. Поэтому я сплю здесь ".


"Спасибо", - сказал Римо, который вообще не следил за этим, а потом заметил оторванную коробку на телевизоре. Темная пленка, скрученная в спутанные круги, поднималась из него, как головка пива. Коробка была адресована в номер Римо и доставлена лично, Римо знал это, потому что на ней была синяя бирка. Синяя бирка означала и что-то еще.


"На этой коробке синяя бирка, папочка", - сказал Римо.


"Да, вы правы", - сказал Мастер Синанджу, поднимаясь в своей желтой пижаме. "Она голубая".


"И ты знаешь, что этот синий, этот синий цвет в форме треугольника - сверху, не так ли?"


"От Императора Смита", - сказал Чиун, имея в виду их общего босса, доктора Гарольда В. Смита, человека с лимонным голосом, который был главой секретной организации КЮРЕ.


Для Чиуна, поскольку Смит руководил организацией, он был императором. Не имело значения, что предполагаемый титул Смита был директором санатория Фолкрофт. Из поколения в поколение Чиун и его предшественники, более ранние мастера синанджу, предоставляли свои услуги императорам для поддержки маленькой деревни Синанджу в Корее, к югу от реки Ялу. Некоторые из этих императоров называли себя королями, этнархами, патриархами, царями, принцами, священниками и директорами санаториев. Или даже "наверху", как Римо называл Смита. Но император был императором, и тот, кто платил Дому Синанджу , был императором.


"Я знаю, что синяя бирка от Смита. Это означает, что коробка предназначена только для меня. Ты не должен ее открывать. Ты это знаешь", - сказал Римо.


"Это гремело", - сказал Чиун.


"Синяя бирка не означает, что вы не должны открывать ее, пока она не загремит. Это означает, что вы не должны ее открывать. Погремушка она или нет".


"Какая разница? Он все равно был сломан. Он весь был сломан. Когда его подключили, изображения не было. Только свет и жужжание ".


"Это не телевизор, папочка. Это кинопроектор с пленкой", - отрезал Римо.


"Что они забыли прикрепить синюю бирку. Но то, что я не должен ее открывать, о, это важно. Кто что видит, это важно; но что это такое, не имеет значения. Кто может понять белый разум?"


"Это фильм, который Смитти хотел, чтобы я посмотрел".


"Это красивая история любви и преданности?" - спросил Чиун, его руки с длинными изящными ногтями легли друг на друга перед ним, как прекрасные птицы, устраивающиеся в своих гнездах.


"Нет. На самом деле, это своего рода личная атака, один на один, с расчленением или что-то в этом роде. Смитти хочет технику. Он сказал мне, что где-то это видел и это важно. Что-то, связанное с деньгами ".


"Деньги для нас?"


"Нет. Фальшивые банкноты".


"Когда вы не имеете дела с золотом, все это фальшивка. Я никогда не доверял этим бумажкам и, как вы знаете, я не разрешаю передавать свои деньги деревне в бумажном виде. Золото. Все остальное - надежда или обещание. Помни это, Римо. Иногда драгоценности. Но ты не разбираешься в драгоценностях."


Римо осмотрел коробку и приступил к трудоемкому процессу распутывания пленки и растягивания ее по всей комнате и обратно, пока она полностью не распласталась на полу, откуда он мог снова намотать ее на катушку. Чиун смотрел, тщательно следя за тем, чтобы ни одна часть фильма не коснулась его коврика или телевизора, по которому шли дневные драмы, которые он так любил.


"Зачем кому-то хотеть наблюдать за кем-то за работой?" Спросил Чиун. "Я этого не понимаю, хотя иногда я вижу это по телевизору и, естественно, выключаю его. Почему бы Смиту не прислать тебе красивые фотографии?"


"Это работа. Он хочет знать что-нибудь о технике".


"Ах, вот почему он придет сюда этим утром".


"Он приедет? Почему ты мне не сказал?" - спросил Римо.


"Потому что у телефонного звонка не было синей метки, хе, хе, хе", - сказал Чиун и периодически хихикал, пока проектор не был настроен и запущен. Они наблюдали, как один мужчина подошел к углу улицы и подождал, пока подойдет другой. Чиун отметил, что в шоу можно было бы использовать органную музыку, хотя ему не особенно хотелось слышать, что они говорили. Римо сказал, что мужчина с легкой улыбкой, похоже, очень, очень хорошо контролировал свое дыхание. Чиун подумал, что Рэд Рекс из "Как вращается планета" был более красивым. Римо подумал, что у мужчины прекрасное равновесие. Чиун сказал, что не может дождаться рекламы. Римо указал, что что-то маленькое ударило нападавшего в лоб и разорвало плоть. Чиун считал, что подобные вещи позорно показывать в кино. Римо отметил, что равновесие этого человека было каким-то неправильным. Чиун подумал, что всему шоу не хватает женственности: "Что такое искусство без женщины?" Римо задавался вопросом, как этот человек произвел расчленение, испытывая уважение к жертве, которая, очевидно, пыталась удержать предметы в своих руках из последних сил. Чиун подумал, что шоу мог бы понадобиться врач или, по крайней мере, нежелательная беременность.


Но когда фильм закончился, Чиун молчал, уставившись на пустое место на стене, где раньше мелькали картинки.


"Ну что, Папочка?" - спросил Римо.


"Я никогда раньше не видел его школу. Это не одно из новомодных направлений, таких как каратэ, кунг-фу или другие игровые вариации синанджу".


"Что бы ты сказал, что это такое?"


"Я бы сказал, что мы ничего не скажем Смиту", - сказал Чиун. "Этот человек - не игра. Этот человек реален, и я никогда не видел его техники".


"У меня такое чувство, - сказал Римо, - что то, что он делал, не должно было сработать. Мы знаем, как движется тело. В том, что он сделал, ну, в общем, не было течения жизни ".


"Ты должна избегать этого человека какое-то время".


"Почему?" - спросил Римо, очень обеспокоенный.


"Ты его знаешь?"


"Нет".


"Ты знаешь его технику?"


"Нет".


"Тогда почему ты думаешь, что он не одержит над тобой верх?"


"Он движется слишком медленно. Я могу справиться с ним. Я могу справиться с кем угодно, кроме, может быть, тебя, Папочка".


"Неужели я тебя ничему не научил? Нападает ли собака на льва? Нападает ли змея на мангуста? Нападает ли червь на птицу? Откуда ты знаешь, что ты не червяк, или змея, или собака, если ты не знаешь наверняка, кто он или что он такое?"


"Он медлительный".


"Лавина может быть медленной. Волна может быть медленной".


"Аааа, дерьмо", - сказал Римо, в отчаянии отворачиваясь.


"Мы снова слышим мудрость Запада", - сказал Чиун.


Когда Смит пришел в тот день и объяснил опасность совершенных подделок и возможность того, что вся страна может пойти ко дну, а люди буквально умрут с голоду на улицах, Римо был просто благодарен, что доктор Смит задал только один вопрос о технике контакта.


"Нет", - сказал Римо. "Чиун этого не узнал".


"Я присутствовал на встрече, и человек, который отвечал за несостоявшийся обмен, сказал, что, по его мнению, у контактера, этого мистера Гордонса, был какой-то острый инструмент", - сказал Смит ледяным голосом, который соответствовал его изможденному, иссохшему лицу цвета лимона, на котором улыбка выглядела бы инородным телом.


Римо пожал плечами.


"Но это неважно", - сказал Смит. "Теперь здесь четыре пластины с гравировкой. Пятидесятидолларовая банкнота и эта новая стодолларовая банкнота. Я хочу их, и я хочу, чтобы ты выяснил, есть ли еще какие-нибудь. Возможно, это самое важное задание, которое у тебя когда-либо было ".


"Да. Это связано с деньгами", - сказал Римо.


"Я не понимаю твоего негативного отношения".


"Это потому, что у тебя их никогда не было".


"Негативное отношение?" - спросил Смит.


"Нет. Вообще никакого отношения. Эти компьютеры в Фолкрофте - душа этой организации. Мы просто работаем на эти машины ".


"Эти компьютеры необходимы, Римо, чтобы нам не приходилось использовать людей. Было бы невозможно сохранить организацию в секрете, если бы о ней знали тысячи. Благодаря компьютерам у нас есть идеальные координаторы информации. Сборщики информации? Ну, это люди, которым на самом деле не обязательно знать, что они делают. Большинство людей в обычной жизни вообще не знают, как их работа вписывается в общую картину ".


"А мы?"


Смит прочистил горло и поправил портфель на коленях.


"У нас есть контактное лицо для мистера Гордонса. Руководитель группы Фрэнсис Форсайт из ЦРУ работает над этим с Министерством финансов. Он ожидает специального агента по имени Римо Брайан, и ваши документы, удостоверяющие личность, и кредитные карточки сейчас здесь, со мной. У нас нет времени на наши обычные закрытые проверки документов, удостоверяющих личность. Идите и проясните это дело как можно быстрее. В прошлом я иногда жаловался на чрезмерное насилие, которое вы применяли. На этот раз все настолько опасно, что я не думаю, что может быть такое понятие, как чрезмерное насилие ".


"Конечно", - сказал Римо. "Мы защищаем всемогущий доллар. Боже упаси нас напрягаться, чтобы защитить жизнь американца".


"Мы защищаем жизни американцев. За каждым обеденным столом", - сказал Смит. По пути к выходу он задержался, чтобы заверить Чиуна, что ежегодная золотая дань была переведена в деревню Синанджу в Северной Корее.


"Деревня Синанджу доверяет императору Смиту, и Мастер Синанджу всегда будет обеспечивать его славу".


"Кстати, вы случайно не смотрели фильмы?" - спросил Смит.


"Прекрасный день здесь, в вашем прекрасном Нью-Йорке, не так ли?" - сказал Чиун и казался спокойным, как белое облако, когда Смит попытался разгадать ответ, пожал плечами и сдался, пожелав Мастеру Синанджу удачи в продолжении обучения американца.


"Почему ты не сказал ему, что видел фильм?" - спросил Римо, когда Смит вышел из номера.


"По той же причине, по которой ты выполняешь приказ Смита вопреки моей воле".


"И что за причина такая?"


"Чем меньше император знает о нашем бизнесе, тем лучше. Мы пойдем вместе. Я слишком много ценю в твоей жизни, чтобы позволить тебе разбазаривать ее", - сказал Чиун и снова сложил руки.


"Ты хочешь сказать, что тебя что-то беспокоит?"


Чиун не ответил.


"Ты беспокоишься о Смите?" - спросил Римо. "Ты постарался уклониться от ответа. Ты не хотел отвечать ему по поводу этого фильма. В этом фильме есть что-то, о чем ты беспокоишься?"


Но Чиун, последний мастер синанджу, великого и древнего дома ассасинов, молчал, и молчал он весь остаток дня.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Лидер группы Фрэнсис Форсайт в куртке цвета буш цвета хаки и жемчужно-сером аскоте постучал указкой по самолетному ангару высотой в три дюйма, который был частью макета чикагского аэропорта О'Хара, собранного окно за окном, распашная дверь за распашной дверью, каркас ангара за каркасом ангара в герметичном вашингтонском подвале здания казначейства.


Резкий луч над головой осветил желтым искусственным солнцем взлетно-посадочные полосы, терминалы, даже миниатюрные пассажирские самолеты. Аэропорт покрывали круглые круги, от светло-розовых до темно-кроваво-красных. Темно-красные в пассажирских терминалах и билетных кассах, светло-розовые на взлетно-посадочных полосах.


"Мы закодировали аэропорт кровью, - сказал Форсайт, - так что, если снайперский огонь не увенчается успехом в нашей попытке захватить Гордонс, мы причиним как можно меньше вреда невинным прохожим. Темно-красный - для большей концентрации людей, а светло-розовый - для меньшей. Теперь, когда вы видите это, вы поймете наши схемы огня для завтрашнего обмена. Наши основные, второстепенные и третичные снайперские станции будут иметь перекрестную матрицу на эволюционирующем плане, окрашенном не более чем в розовый цвет. Максимум, в розовый ... если Римо Брайан не против ".


"Как это может быть в порядке?" - спросил Римо. "Я не понял ни слова из того, что ты сказал".


"Я говорю о моделях возгорания, мистер Брайан", - сказал Форсайт с такой горечью в голосе, что стены задрожали. Горечь не покидала Форсайта с тех пор, как ранее в тот же день он связался со своим командиром в Лэнгли, штат Вирджиния, и обнаружил, что этот грубиян, который разгуливал в брюках и спортивной рубашке с открытым воротом, не носил оружия и, казалось, больше интересовался мнением дряхлого азиата, чем самыми современными технологиями контршпионажа, был — в этой миссии — начальником Форсайта. Приказ поступил с такого высокого уровня, что даже начальник Форсайта не был уверен, откуда он взялся.


"Схемы возгорания, мистер Брайан. Я говорю о схемах возгорания, если вы знаете, что это такое".


"Это стреляют пушки, верно?" - спросил Римо. Тонкие длинные пальцы Чиуна скользнули к миниатюрному "Боингу-747" на макете аэропорта. Он покатил его по взлетно-посадочной полосе, чтобы проверить, работают ли колеса. Руками он оторвал его от взлетно-посадочной полосы, а затем спустил над ангаром и совершил идеальную посадку.


Лидер группы Форсайт наблюдал. Его шея покраснела. Он повернулся обратно к Римо.


"Правильно. Модели огня - это выстрелы из оружия. Теперь вы знаете, что такое модель огня ".


В конце стола, подальше от Римо и Чиуна, раздался сдавленный смешок.


"Нет", - сказал Римо. "Никаких выстрелов из оружия. Никаких этих дурацких штучек. Мне не нравится мысль о том, что вы, люди, разгуливаете с оружием по улицам среди граждан".


"Я не думаю, что вы понимаете, насколько опасным, по нашему мнению, может быть этот Гордонс", - сказал Форсайт. "Что более важно, у него есть доступ к идеальным пластинам для пятидесятидолларовых и стодолларовых банкнот, которые могут буквально разрушить нашу экономику. Я не знаю, каковы ваши инструкции, сэр, но мои таковы: А, найдите источник этих пластинок и уничтожьте его; Б, возьмите сами пластинки; и В, найдите мистера Гордонса."


"Теперь у вас новые инструкции. Перестаньте использовать алфавит", - сказал Римо. "Теперь я должен завтра кое-что передать Гордонсу в обмен на эти тарелки".


"Это проходит предварительную обработку", - сказал Форсайт.


"Что это значит?" - спросил Римо. Чиун пересел из Pan Am 747 в TWA 707. Затем он обогнул 707-й вокруг ангара и вернулся в 747-й, уткнувшись носом в крыло.


Форсайт прочистил горло и заставил себя отвести взгляд от одетых в кимоно старых рук, которые сейчас переставляли модели самолетов перед макетом пассажирского терминала.


"То, что мы используем в качестве приманки и о чем просил мистер Гордонс, - это очень сложное программное обеспечение. Это компьютерная программа. Ее нужно скопировать, чтобы она не была потеряна".


"Это довольно ценно, да?"


"Ни для кого, кроме НАСА. В этом-то и странность. Этот мистер Гордонс хочет то, что практически не нужно в пределах нескольких сотен тысяч миль от Земли ".


Голос Форсайта смягчился. Легкое покашливание в дальнем конце комнаты прекратилось. Чиун перестал играть с самолетиками. Форсайт продолжил.


"То, что он хочет, - это компьютерная программа для беспилотного транспортного средства, очень сложная и новейшая программа. Мы и русские, особенно россияне, которые провели больше беспилотных исследований, получали сигналы с космических аппаратов через день или два после того, как аппарат прекратил свое существование. Именно столько времени требуется для возвращения некоторых сигналов. Естественно, это означает, что управление из НАСА в Хьюстоне или с российской базы невозможно в случае реальной непредвиденной чрезвычайной ситуации. Дело в том, что эти космические аппараты просто не могут думать. Вы можете запрограммировать их так, чтобы они справлялись с почти все, но когда появляется что-то, что не входит в их программу, они не могут импровизировать. У них нет творческого интеллекта. Пятилетний человек подавил бы их. Способность увидеть слона в куске глины, способность делать то, что делали наши предки, - насаживать камень на кусок дерева и изобретать топор, даже если они никогда раньше его не видели, - выше их сил. Вот чего не хватало этим космическим аппаратам, и вот почему они погибли. И они не могли обратиться к нашему человеческому разуму здесь, на Земле, потому что к тому времени, когда сигналы дошли сюда, все это было академическим ".


Римо почувствовал толчок Чиуна.


"Он думает, что человеческий разум находится между ушами. Что за суеверия", - сказал Чиун.


Форсайт постучал указателем по взлетно-посадочной полосе.


"Не хотел бы твой друг поделиться этим с остальными из нас?" спросил он.


"Нет, он бы не стал", - сказал Римо.


На мгновение воцарилось молчание, затем Римо сказал: "Итак, программа, которую хочет получить Гордонс, не представляет ценности ни для кого на земле".


"Верно", - сказал Форсайт.


"Значит, когда вы пошли подменять его в прошлый раз, вы дали ему фальшивую программу", - сказал Римо.


"Верно", - сказал Форсайт.


"Почему?" - спросил Римо.


"Мы не хотим, чтобы кто угодно имел доступ к секретам нашей страны. Это поставило бы под угрозу нашу национальную честь".


Единственным звуком в комнате было хихиканье Чиуна, когда он снова повернулся к моделям самолетов.


Его лицо покраснело под тонким слоем пота, Форсайт сказал: "Я хотел бы еще раз предложить вам нанять снайперов".


"Опять нет", - сказал Римо.


"Тогда, возможно, один человек", - сказал Форсайт, и на макет появился красный кожаный футляр. Он открылся, и толстый ствол с маленьким отверстием защелкнулся на металлическом замке. Рука под фонарем вытащила длинную тонкую пулю.


"Я могу попасть этим в ресницу со ста ярдов. Одно попадание - это убийство. Оно отравлено".


"Ты ударил мистера Гордонса, и у него все еще оставалось достаточно сил, чтобы разорвать на части того беднягу, которого ты подставил", - сказал Римо.


"Это был агент казначейства, и он собирался рисковать своей жизнью", - сказал Форсайт, по-военному напрягаясь, указка взметнулась у него под мышкой, как хлыст для верховой езды. Римо бросил на него злобный взгляд. Снайпер направил свою специальную пулю дальше по макету в сторону Римо. В это время появился Чиун.


"Ратататататататат", - сказал он, обстреливая главный пассажирский терминал с самолетом American Airlines DC-10 в левой руке. Правой он поднял Pan Am 747.


"Зоооом", - сказал Чиун, когда "Боинг-747" набрал высоту, как истребитель, и погнался за DC-10. "Рататататататат", - сказал Мастер синанджу. "Варуум. Буум. Буум. Варуооом", и DC-10 бешено закружился над макетом аэропорта О'Хара в подвале здания Казначейства.


"Ого-го-го", - сказал Чиун, когда нос DC-10 врезался в ангар. Он позволил модели самолета опуститься на взлетно-посадочную полосу.


"Ты закончил играть в игрушки?" - спросил Форсайт.


"В твоих руках, - сказал Чиун, - и в руках твоих последователей все - игрушка. В моих руках все - оружие".


"Очень мило", - сказал Форсайт. "Полагаю, теперь вы двое возьмете эти модели самолетов на завтрашнюю встречу с мистером Гордонсом в О'Хара".


"В моих руках или в руках этого человека", - сказал Чиун, указывая на Римо, - "все является оружием, более мощным оружием, чем тот пистолет, что у твоего мужчины. Этот пистолет - игрушка".


"С меня хватит", - сказал Форсайт. "Это смешно".


"Ты не в своем уме, придурок", - сказал снайпер, и его лицо появилось из темноты под светом — холодные водянисто-голубые глаза за очками без оправы.


"Заряди свой игрушечный пистолет", - сказал Чиун.


"Прекрати это. Сию же минуту", - сказал Форсайт. "Сию же минуту. Это приказ. Брайан, ты должен остановить своего человека, чтобы он не пронзал моего снайпера".


"Я не ввязываюсь", - сказал Римо.


"Заряди свой игрушечный пистолет", - хихикнул Чиун, и маленький DC-10, казалось, сам поплыл в его правую руку и поднялся к плечу. Его нос и кабина были направлены на снайпера. Снайпер дослал пулю в патронник. Форсайт отступил от стола. Руки, которые опирались на края макета со всех четырех сторон, исчезли, когда люди отступили в темноту. Римо остался на краю стола между Чиуном и снайпером, от скуки барабаня пальцами. Он напевал то, что Форсайт в своем ужасе счел "Молодым сердцем".


Снайпер вставил специальную пулю в патронник. Она щелкнула с глубоким металлическим звуком тонкой оснастки. Он поднял винтовку. Римо зевнул.


"Огонь", - сказал Чиун.


"Отсюда я не могу промахнуться", - сказал снайпер. "Отсюда я мог бы расколоть ресницу".


"Огонь", - сказал Чиун.


"Ради Бога. Не в подвале здания Казначейства", - сказал Форсайт.


"Что ж, - сказал снайпер, - чего бы Динко ни захотел, Динко получит. Думаю, я собираюсь открыть тебе еще один глаз".


И когда его палец нажал на спусковой крючок, изящная рука Чиуна с длинными ногтями, казалось, затрепетала в желтом свете верхних ламп, и DC-10 больше не было в его руках. Только Римо видел, как она двигалась. Но все видели, как он приземлился. Его крылья были прижаты ко лбу снайпера, а нос и кабина были встроены в его череп. Из задней части фюзеляжа сочилась кровь, и когда голова полетела вперед, хвост утонул в теплом красном свете жизни снайпера. Снайперская винтовка с толстым стволом с грохотом упала на макет, ее дуло уперлось в пассажирский терминал.


Чиун отмахнулся от них. "Игрушка", - сказал он.


"Нет", - сказал Форсайт. "Вы не можете убить кого-либо в подвале здания Казначейства без письменного приказа".


"Не дай ему уйти безнаказанным", - сказал Римо Форсайту. "Заставь его убрать тело. Он всегда оставляет тела повсюду".


"Он начал это", - сказал Чиун. "Если бы я начал это, я бы очистил тело".


"Ты втянул этого тупицу с пиф-паф в это дело, потому что тебе стало скучно", - сказал Римо.


"Я просто играл с самолетиками", - сказал Чиун. "Но все знают, что вы, белые, держитесь вместе".


"У нас здесь мертвец", - сказал Форсайт.


"Верно. И не позволяй ему уйти, не прибрав за собой", - сказал Римо.


"Если бы я был белым, ты бы так не говорил", - сказал Чиун.


"Что мы собираемся делать с убийством?" - спросил Форсайт.


"Отнеси это к расовому фанатизму", - сказал Чиун, который слышал эти слова в своих дневных телевизионных мыльных операх и теперь решил, что настало подходящее время использовать их. "Вы, белые, не только странно пахнете и глупы, но вы еще и фанатики. Расисты. И вы даже не самая лучшая раса".


"Не обращай на него внимания", - сказал Римо. "Он просто не хочет убирать за собой. Где программа? И на этот раз, поскольку они не представляют ценности ни для кого на земле, лучше бы они были честными. Никаких подделок ".


Во время полета в Чикаго Римо рассматривал коробку, на которой были надписи "компонент миниатюризации" и "Ввод", и задавался вопросом, кому может понадобиться помощь в творчестве, которая едва ли доступна пятилетнему ребенку. Форсайт объяснил, что, хотя им нужны были компьютеры и лучшие научные умы, чтобы приблизиться к альтернативному творчеству, они все еще не достигли этого. У них была только симуляция.


После смерти снайпера от рук Чиуна. Форсайт не слишком возражал против того, чтобы оставить снайперов здесь.


"И ваши операторы, и звукооператоры, и все, что у вас есть с оборудованием", - сказал Римо.


"Но это самое современное технологическое оборудование из всех существующих", - запротестовал Форсайт.


"Ты пользовался ими в прошлый раз?" - спросил Римо.


"Да, но..."


"Они останутся здесь. Вместе с тобой".


Форсайт начал было возражать, но, увидев, как тело снайпера переложили на носилки и накрыли белой простыней, внезапно переориентировал свои мысли.


"На этом решающем этапе мы должны диверсифицировать кадровую инициативу", - сказал он.


"Это означает, что мы устанавливаем связь в одиночку", - сказал Римо. "Верно?"


"И никогда не возвращайся", - предсказал лидер группы Форсайт.


Римо увидел, как Чиун жестикулирует.


"А мой друг хочет взять модели самолетов".


"Пусть они будут у него. Боже мой, как ты думаешь, мы могли бы найти кого-нибудь, кто попытался бы его остановить?"


Чиун достал из кимоно полдюжины миниатюрных реактивных самолетов, когда они пролетали над озером Эри. Чиун некоторое время изучал модели, затем сказал:


"Я не знаю, как вы, жители Запада, это делаете, но эти самолеты почти идеальны для передвижения по воздуху. Не зная сути движения или философии, которой я вас научил, эти люди с помощью всего лишь своих машин, пишущих машинок и прочих глупостей сконструировали эти самолеты. Я поражен ".


То же самое Мастер синанджу сказал стюардессе, которая рассказала пилоту, который подошел к тому месту, где Чиун и Римо сели в DC-10, направлявшийся в Чикаго.


"Это хороший самолет", - сказал Чиун.


"Спасибо", - сказал пилот, которому было чуть за пятьдесят, с загорелым ярким лицом спортсмена, который никогда не переставал заботиться о себе.


"Но у него есть один недостаток", - сказал Чиун и указал на конфигурацию хвоста. "Здесь он должен входить туда, откуда выходит".


Пилот повернулся к стюардессе. "Вы двое издеваетесь надо мной". А затем обратился к Чиуну: "Вы инженер из McDonnell Douglas, не так ли?"


"Что происходит?" - спросил Римо, который дремал.


"Ну, этот джентльмен только что попытался выдать себя за дилетанта, а не инженера по аэронавтике. Он только что показал мне дизайн, который, как я знаю, компании пришлось отклонить, потому что у них не было достаточно передовых материалов ".


"Продвинутый?" переспросил Чиун и захихикал. "Этому предложению, которое я сделал, тысячи лет".


В О'Хара маленький мальчик захотел поиграть с моделями самолетов Чиуна. Чиун сказал ему купить свои собственные. Им пришлось ждать пять часов. Было чуть больше десяти, и встреча с мистером Гордонсом была назначена на 3 часа ночи у выхода на посадку номер 8 в Аллегейни. Форсайт сказал, что Гордонс, очевидно, выбрал его из-за того, что оттуда было трудно добраться до удобного выхода. Это была, как и сказал Форсайт, длинная коробка.


Римо и Чиун наблюдали, как люди знакомятся с людьми и как люди уходят. Они наблюдали то общее небольшое напряжение, которое возникает у людей в ожидании посадки. В три часа они отдыхали и должны были увидеть его. То особое чутье, которое было у Римо на приближение людей, не сработало. Чиун, впервые на памяти Римо, казался пораженным. Его глаза открылись. Медленно, с бесконечно совершенным равновесием, которое сделало его мастером синанджу, он отступил, поставив билетную будку между собой и мистером Гордонсом. Римо вспомнил, как Чиун однажды сказал, что в крайних чрезвычайных ситуациях можно замаскировать свою защиту, спрятав ноги.


"Добрый вечер, я мистер Гордонс", - представился мужчина. Римо решил, что они примерно одного роста, но Гордонс был тяжелее. Он двигался со странной медлительностью, не грациозной медлительностью Чиуна, а скорее преднамеренным, почти спотыкающимся скольжением ног вперед. Когда он остановился, серый костюм почти не шелохнулся. Его губы раздвинулись в чем-то, что было почти улыбкой. И остались такими.


"Я Римо, твой контакт. У тебя есть номерные знаки?"


"Да, у меня действительно есть тарелки, предназначенные для вас. Вечер довольно теплый, вам не кажется? Мне жаль, что у меня нет возможности предложить вам выпить, но мы находимся в терминале аэропорта, а в терминале аэропорта нет кранов для спиртного ".


"Здесь нет ни дорожек для боулинга, ни столов для маджонга. О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"Я произношу приветствие, которое должно вас успокоить".


"Я спокоен", - сказал Римо. "Ты достал номерные знаки?"


"Да. У меня ваша посылка, и я вижу по вашей руке, что у вас моя. Я отдам вам вашу посылку за свою", - сказал мистер Гордонс.


"Сдавай их, Римо", - крикнул Чиун из-за билетной кассы. Римо увидел модель самолета, эту совершенную ракету в руках Мастера Синанджу, стремительно летящую в мистера Гордонса. Едва заметно кивнув головой, мистер Гордонс увернулся от этого. И от следующего. И от следующего. Они взломали стальные и алюминиевые стены посадочного коридора, оставив зияющие дыры, заполненные ночью. Один из них оторвал голову от настенной рекламы the Pump Room с изображением певицы, у которой теперь была большая грудь и воздух вместо головы.


"Римо", - завопил Чиун. "Дай ему то, что он хочет. Дай ему то, что он хочет".


Римо не обернулся.


"Отдай мне номерные знаки", - сказал Римо.


"Римо. Не занимайся глупостями. Римо".


"У меня есть четыре пластинки для пятидесятых и сотенных банкнот. Пятидесятые - банкноты Федерального резерва Канзас-Сити 1963 года выпуска E, спереди 214, сзади 108. Сотни - это банкноты Федеральной резервной системы Миннеаполиса 1974 года выпуска B, лицевая сторона 118, оборотная 102."


"На кого вы работаете?" - спросил Римо, просунув левую руку под правую подмышку мистера Гордонса и надавливая на нерв, который должен был удерживаться и причинять боль. Боль должна была возникнуть при задании вопроса и усиливаться во время ожидания ответа. Так это срабатывало много раз раньше.


"Я работаю на себя. Ради своего существования", - сказал мистер Гордонс.


"Дай ему то, что он хочет, Римо. Убери свою руку! - крикнул Чиун, а затем в волнении разразился потоком корейских слов, которые показались Римо похожими на фразы, которые он слышал на ранних тренировках о том, что "что-то не работает". На более поздних тренировках Чиун всегда называл "неработоспособными" именно его тренировки. Все остальное в мире работало идеально. Но теперь Римо знал, что крик Чиуна не имел отношения к его тренировкам.


"Посмотри на лицо".


Мистер Гордонс все еще улыбался своей глупой улыбочкой, поэтому Римо усилил давление и почувствовал, как кожа стала эластичной и хрустнула какая-то кость, но это была не та кость, с которой Римо был знаком.


"Не делай этого. Ты уже причинил ущерб", - сказал мистер Гордонс. "Если ты продолжишь, ты вызовешь временную потерю моей правой стороны. Это может угрожать моему выживанию. Я должен остановить тебя ".


Возможно, это была улыбка, которая сбила его с толку, шок от того, что она все еще была там. Возможно, это было странное ощущение мышц и плоти. Но когда Римо сделал двойной заход правой рукой, используя программу в качестве жесткого ребра вместо своей руки, он, казалось, поскользнулся, и его равновесие не соответствовало равновесию мистера Гордонса, и он падал, когда мистер Гордонс поймал его за правый локоть и с устойчивым давлением, которое он не должен был оказывать из той позиции, в которой он находился, мистер Гордонс сомкнулся на запястье Римо, сжимая его, чтобы заставить его выпустить программу.


"Пусть они достанутся ему. Отдавай их", - заорал Чиун.


"Брось это, черт возьми", - сказал Римо и резко поднял колено, чтобы попасть мистеру Гордонсу в пах. Но колено взметнулось в воздух, когда правое плечо Римо почувствовало, как раскаленное железо разрывает сухожилия.


Римо увидел, как мелькнуло кимоно Чиуна, приближающееся к нему, а затем, к своему шоку, он не увидел, как устрашающее мастерство хрупких рук сорвало улыбку с лица мистера Гордонса. Вместо этого он увидел, как Чиун кончил от его собственных рук. Римо почувствовал, как длинные ногти Чиуна разжали его правую руку. А затем программа исчезла. Они были у мистера Гордонса, он уронил пластинки, когда засовывал программку под рубашку.


"Спасибо", - сказал мистер Гордонс, который затем спокойно ушел, несмотря на поврежденный правый бок. Римо снова вскочил на ноги и под углом, чтобы компенсировать повреждение руки, сделал первый шаг к тому, чтобы схватить эту песочно-белокурую голову и отсечь поддерживающую ее шею. Но нога Чиуна оказалась быстрее, и Римо, споткнувшись, полетел вперед, застонав от боли в плече. Чиун обошел Римо и встал между мистером Гордонсом, который выходил из зоны посадки в главный вестибюль.


"Зачем ты это сделал? Он был у меня. Он был у меня", - завопил Римо, его глаза наполнились слезами от отчаяния.


"Мы должны бежать, и я должен перевязать твои раны, глупец", - сказал Чиун.


"Ты позволил ему получить программу. Ты позволил ему получить ее. Теперь мы его больше никогда не увидим".


"Будем надеяться на это", - сказал Чиун и своими длинными тонкими пальцами начал прощупывать плечевые мышцы своего юного ученика. Полосками от своего собственного кимоно он перевязал руку, чтобы больше не было разрывов, а затем отвел его к кассе, где Мастер Синанджу спросил, где есть солнце и морская вода. И, узнав о множестве мест, он выбрал ближайшее, Сент-Томас на Виргинских островах, которое было неизвестно Мастеру Синанджу, но которое, как он решил, вероятно, было открыто совсем недавно, за последние пятьсот лет или около того.


Из пластинок для бумажных денег белого человека Чиун сделал упаковку. А из других бумажных оттисков - их марок - наклеил стоимость их пересылки. И с их ручками, которые не нужно было макать в чернила, даже кисточки не были этими ручками, он подготовил послание для Смита, чья империя наняла этого последнего мастера синанджу.


Дорогой Гарольд Смит, мистер


О чудо, эти долгие годы Дом Синанджу служил вашей империи, и о чудо, эти долгие годы ваша милость была дарована нашей маленькой деревне. Наши дети, наши бедняки и старики едят, одеваются и спят под крышами из новых материалов.


Империя Смита никогда не пренебрегала своими обязательствами. Она полностью расплачивалась своим золотом в назначенное время. Без выполнения этих обязательств деревня Синанджу умерла бы с голоду, поскольку почва здесь каменистая, а в море не водится рыба из холодного залива. Услуги Мастера Синанджу на протяжении веков позволяли нашему народу сначала питаться, а затем жить достойно. Вы выполнили свое соглашение, заключенное более десяти лет назад.


Мастер Синанджу тоже встретил своего. Мастер был нанят, чтобы взять обычного белого человека и обучить его синанджу. Вы помните, это было оговорено ровно столько, сколько было необходимо, чтобы ему не нужно было носить оружие для выступления. Этому молодой человек научился. В течение самого первого года он научился этому. Но он узнал гораздо больше, чем было куплено за ваше золото. Ему дали больше, чем можно было купить за ваше золото. Он стал синанджу больше, чем кто-либо, даже японцы и другие корейцы, за пределами Синанджу, когда-либо становился.


Он принял солнечный источник в свое сердце, и вы за это не заплатили. Он покорил свое тело и стал его хозяином, и вы за это не заплатили. Он присоединился к Синанджу и получил его в полноте того, что мог постичь. За это вы не платили, и это Дом Синанджу никогда бы не продал. For Sinanju не продается; продаются только его услуги.


Поэтому, с большим сожалением и благодарностью, Мастер должен сообщить вам, что Синанджу расторгает соглашение. Мы найдем средства к существованию для деревни в другом месте, как и мы с Римо.


Кстати, Римо, будучи не просто белым, а белым американцем, естественно, питает особую привязанность к своей родине, и если позже вам понадобятся его услуги, он будет высоко ценить вас.


Прилагаются кусочки металла, которые вы хотели. Миссия окончена. Контракт расторгнут.


Чиун сделал знак синанджу, перевернутую трапецию с вертикальной линией, разделяющей ее пополам, — цифру хауса, — а затем еще один знак для "абсолюта", который был посложнее, но представлял его имя и должность, и конвертом, который он купил вместе с марками, оберточной бумагой, канцелярскими принадлежностями и ручкой в магазине аэропорта, он накрыл послание и убедился, что оно помещено в металлические коробки, которые регулярно опорожнялись и доставлялись посыльными. Со времен Чингисхана не было такой службы, которая была бы так хорошо защищена. Неплохое достижение для жителей Запада.


Когда он вернулся на скамейку, где ждал Римо, он был рад видеть, что Римо сидит, правильно отрегулировав свой вес, чтобы другие мышцы поддерживали разорванные. Часто творческие и образованные знания этого молодого человека доставляли мастеру радость. Но нельзя было признавать такую радость, потому что высокомерие молодого человека было уже невыносимо. "Что ты делал, Папочка, писал книгу? Ты заполнил почти весь блокнот", - сказал Римо.


"Я рассказывал Императору Смиту о ваших несчастьях, о нанесенном вам ущербе".


"Почему? Со мной все будет в порядке".


Чиун покачал головой с преувеличенной торжественностью. "Да. Я знаю это, и вы это знаете, но императоры есть императоры, даже если вы хотите называть их директорами, или президентами, или как вам угодно. И когда наемный убийца ранен, неважно, насколько высоко он ценится, императорам они ни к чему."


"Смитти?"


"Да. Это печально, сын мой. У раненого убийцы нет дома. Лояльность императоров имеет пределы".


"Но я часть организации. Я единственный, кроме Смитти, кто знает, чем мы занимаемся".


"Это печальный урок взросления, который ты усваиваешь", - сказал Чиун. "Но не бойся. Если императоры не проявляют лояльности к убийцам, все же всегда есть рынок для наших услуг. В мирное время в Риме была необходимость, в ордене сыновей хана была необходимость, и в годы смуты необходимость определенно существует. Не беспокойтесь. Рима больше нет, китайских династий больше нет. Синанджу жив."


"Я не могу поверить, что Смитти мог так думать", - сказал Римо, и Чиун успокоил его, потому что молодому человеку сейчас нужен был отдых. Их самолет скоро улетал, и этот бизнес с полетами, хотя, казалось, причинял мало вреда, будоражил кровь в людях, как и смена лун. Но белые люди этого не знали. Даже немногие желтые люди так поступали.


Когда они сели на самолет до Сент-Томаса, который должен был прибыть в аэропорт, названный в честь умершего императора Трумэна, менее чем через пять часов, Чиун заметил маленькую металлическую шпору, вживленную в одежду Римо. И поскольку он не знал, что это такое, он не стал их выбрасывать. Это могли быть деньги мистера Гордонса, чья техника за все века синанджу была неизвестна, и кому Римо по глупости решил бросить вызов. Но это можно было простить Римо. Он был молод, ему не было еще и шестидесяти лет.


Римо не знал, что для противостояния неизвестному нужно сначала отойти в сторону, наблюдать за ним и ждать, пока оно станет известным. Римо не знал, что Мастер Синанджу надеялся, что мистер Гордонс продолжит свои приключения и тем самым прославится своими методами, как это сделали аравийские хашашины с их методами фанатизма и мастерства.


Другой Мастер столкнулся с Хашашинами, когда они были новичком, и он немедленно прекратил сотрудничество с Исламабадом, а затем ждал, наблюдал и работал в другом месте, поскольку год от года методы хашашинов становились все более известными. Они были настолько хороши, что само название assassin пошло от них. И этот Мастер передал следующему Мастеру то, что он знал. И следующий Мастер передавал то, что знал, поскольку каждое поколение наблюдало за богатыми рынками Аравии и избегало их. Прошло восемьдесят лет, прежде чем Синанджу осознали, как хашашины использовали гашиш для своих последователей и как они вербовали внешний слой фанатиков, готовых умереть за рай, и эти фанатики защищали свой внутренний слой лидеров.


Когда об этом стало известно, Дом Синанджу вернулся к богатым исламского мира и за одну ночь последовал за одурманенным воином дома Хашашинов и дождался, пока не появились первые признаки их дыма, а затем перебил их в их пещерах до последнего человека. Хашашинов больше не было.


То же самое и с мистером Гордонсом. Если не в этом году, то в следующем. А если не в следующем, то уж точно через год. Но когда-нибудь либо Чиун, либо Римо, либо последователи Римо обнародовали бы методы мистера Гордонса. И тогда Дом Синанджу вернулся бы к богатству Америки.


Но не сейчас. Сейчас было время бежать. Пусть у мистера Гордонса будет свое десятилетие, или поколение, или столетие. Для синанджу были другие рынки сбыта.


Чиун отметил, куда была воткнута металлическая шпора, убедился, что она не проколола кожу Римо, и положил ее в свое собственное кимоно для хранения и осмотра. Она могла принадлежать мистеру Гордонсу. В таком случае это стоило изучить.


Когда самолет набрал высоту, посылку, адресованную Чиуном, забрала почтовая служба США. Она направлялась в санаторий Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк.


Там любой из сотен техников-электронщиков мог бы сказать Мастеру синанджу, что если он хотел сбежать от человека, который дал ему эту металлическую шпору, ему следовало отдать ее первому встречному незнакомцу.


При условии, что незнакомец направлялся в другую часть света.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Моррис "Мо" Алштейн владел единственным баром на Южной стороне Чикаго, который потерял деньги. Он купил его в 1960-х годах, когда это была невзрачная таверна по соседству, которая регулярно приносила своему владельцу приличные 40 000 долларов в год сверху и еще от 40 000 до 50 000 долларов за не облагаемые налогом вспомогательные права, такие как номерной фонд, ростовщичество и букмекерская контора.


Реставраторы Мо Алштейна убрали гниющую деревянную лепнину, смели опилки с пола и установили элегантную барную стойку из красного дерева, скрытое освещение, новые ванные комнаты, изысканные столы, новые стены, новый инкрустированный пол, сломали стены, чтобы дать его клиентам больше места, построили сцену, и с помощью специалиста по поиску талантов и нового горячего молодого ведущего Алштейну удалось изменить финансовую картину к первоначальному убытку в размере 247 000 долларов в первый год и 40 000 долларов в каждый последующий год. Некоторые приписывали эту потерю смене направления рынка — то есть он потерял постоянных клиентов и не заменил их другими. Именно это люди говорили публично.


В частном порядке они могли бы рассказать очень близким друзьям с поджатыми губами, что привычки Мо могут иметь какое-то отношение к его потерям. Мо любил пистолеты, и в подвале спа-салона "Эльдорадо", в отличие от "Мюррея", у него был пистолетный тир. Он тренировался там ежедневно. Проблемы начались, когда он перенес ассортимент из подвала на сцену. Он сделал его частью шоу на полу. Чтобы показать, насколько он хорош, он снимал серьги с клиентов и выбивал бокалы из рук. Но лояльность клиентов в Саут-Сайде Чикаго была непостоянной. Несмотря на то, что Мо "никогда никого, блядь, не бил", клиентура сократилась.


К счастью, у Мо была альтернативная профессия, которая компенсировала убытки бара. Именно об этом мистер Гордонс хотел поговорить с ним тем утром.


"Я вас не знаю", - сказал Мо мягко улыбающемуся мужчине с аккуратно причесанными песочно-светлыми волосами и правой рукой, которая двигалась правильно, но казалась немного ниже левой.


"Меня зовут мистер Гордонс, и мне жаль, что я не могу предложить вам выпить, но это ваше заведение, и вы обязаны предложить мне выпить".


"Хорошо, чего ты хочешь?"


"Ничего, спасибо, я не пью. Я хочу, чтобы ты попытался убить кого-нибудь из своего пистолета".


"Эй, че, совсем из головы выжил?" - сказал Мо Алштейн. Мо был худощавым и ниже этого человека. Его глаза были ярко-голубыми, а лицо сморщенным, как растянутый целлофановый пакет. Его глаза не доверяли невыразительным чертам этого человека, но даже если бы доверяли, он не собирался выполнять работу по контракту для кого-то, кто пришел с улицы.


"Я не понимаю вашего разговорного выражения "из головы", - сказал мистер Гордонс.


"Во-первых, я не убиваю людей. Во-вторых, если бы я убивал, я бы не делал этого ради какой-то девки, которая приходит с улицы, и в-третьих, кто ты, черт возьми, такая?"


"Я не уверен, что ваши выражения точны. То есть, я думаю, вы говорите что-то для своей защиты, а не потому, что это правда. Я нахожу это обычным делом, так что не обижайтесь, как часто делают люди, когда их уличают в неточностях. У меня есть то, что вам нужно ".


"Чего я хочу, так это чтобы ты убирался отсюда, пока еще можешь ходить", - сказал Алстейн.


"Не обязательно", - сказал мистер Гордонс и достал из кармана пиджака свежую пачку из пятидесяти 100-долларовых банкнот. Он положил ее на стол между ними. Затем он положил вторую упаковку поверх первой. И третью, и четвертую. И пятую. Мо удивлялся, как этот человек поддерживает свой костюм в таком порядке, когда в карманах столько денег. Когда стопка достигла десяти стопок, мистер Гордонс начал вторую стопку. И когда она достигла десяти стопок, он остановился.


"Это сто тысяч", - сказал Мо Алштейн. "Настоящие сто тысяч. Ни одна правительственная структура никогда не предлагала сто тысяч".


"Я предполагал, что ты так подумаешь".


"Ни один хит никогда не платил сто тысяч. Я имею в виду, что это вроде как не обычный контракт", - сказал Алстайн.


"И эти купюры действительны", - сказал мистер Гордонс. "Изучите шелковое волокно, гравировку вокруг лица Франклина, четкость серийных номеров, которые идут последовательно и не все одинаковы".


"Настоящие", - сказал Мо Алштейн. "Но вы знаете, я не могу сразу переехать. Снять капо - это непросто. Я должен кое-что из этого распространить".


"Это не за вашу обычную работу по оказанию помощи этнической группе в урегулировании споров между членами их преступных семей. Это за простое избиение".


"Попал", - сказал Мо.


"Попал. Спасибо. Теперь это хит", - сказал мистер Гордонс. "Этот хит прост. Я лично покажу вам, где он".


Голова Мо Алштейна в шоке дернулась назад.


"За что ты мне платишь, если собираешься быть там? Я имею в виду, смысл нанимать кого-то другого для нанесения удара в том, что тебя там нет. Если только ты не хочешь смотреть, как парень страдает?"


"Нет. Я надеюсь посмотреть, как ты убьешь его. Там два человека. Они очень интересны. Особенно пожилой желтый мужчина, который самый интересный. Каждое его движение наиболее естественно и заметно у людей, но оно достигает гораздо большего, чем движения других людей. Я хочу видеть его. Но я не могу наблюдать должным образом, если я должен также выступать ".


"О, два попадания", - сказал Алстейн. "Это обойдется вам дороже".


"Я дам тебе больше".


Олстайн пожал плечами. "Это твои деньги".


"Это ваши деньги", - сказал мистер Гордонс и подтолкнул две пачки банкнот через стол.


"Когда ты хочешь, чтобы этих парней прикончили?"


"Скоро. Сначала я должен получить остальные".


"Другие?"


"С нами будут и другие. Я должен их заполучить".


"Подожди минутку", - сказал Мо, отступая от стола. "Я не против, чтобы ты смотрел. Перед судом ты виновен так же, как и я, возможно, даже больше. Я просто выполняю контракт. Ты бы, конечно, прожил жизнь, понимаешь, что я имею в виду? Я что-то имею над тобой. Но незнакомцы, свидетели, они что-то имеют надо мной. И ты. Понимаешь, что я имею в виду?"


"Да, я понимаю", - сказал мистер Гордонс. "Но они будут не только свидетелями. Я их тоже нанимаю".


"Мне не нужна помощь. Правда. Я в порядке", - сказал Алстайн и велел бармену подняться на сцену со стаканом.


Бармен, лысеющий чернокожий мужчина, который стал очень хорош в кроссвордах "Чикаго Трибьюн", редко обслуживая кого-либо, кроме Алштейна, поднял глаза от своей газеты и поморщился.


"Сделай два стакана", - предложил Алштейн.


"Я ухожу", - сказал чернокожий мужчина.


Правая рука Мо Алштейна сунулась под куртку и со свистом вытащила "Магнум" калибра 357, хромированный, как большая блестящая пушка. Раздался такой грохот, словно сорвалась крыша. Тяжелая пуля пробила полку со стаканами и разбила зеркало над головой бармена. Осколки рассыпались по инкрустированному полу, как блестящие капли росы с острыми краями под утренним солнцем.


Бармен нырнул под стойку. Черная рука с длинным бокалом шампанского на кончиках пальцев поднялась над стойкой.


Грохнул "Магнум" калибра 357. Фанерная подложка, где раньше было зеркало, разлетелась вдребезги. В руке теперь была только ножка от шампанского.


"Видишь, мне не нужна никакая помощь", - сказал Мо Алстейн и, повысив голос, заорал: "Теперь ты можешь выходить, Вилли".


"Я не Вилли", - сказал голос, все еще из-под стойки. "Вилли уволился".


"Когда?" - спросил Алстейн, его глаза прищурились, личная обида отразилась на его лице.


"Когда тебе пришлось заказать последнее зеркало. То, что сейчас на полу".


"Почему он уволился?"


"Некоторым людям не нравится, когда в них стреляют, мистер Алштейн".


"Я никогда никого не бью, если не планировал. Никогда, блядь, никого не бью. Вы, антисемиты, все одинаковы", - сказал Мо Алштейн и признался мистеру Гордонсу, что это был тот же самый яростный антисемитизм, который разрушил его барный бизнес.


"Люди могут чувствовать себя в опасности, даже если вы не причинили им физического вреда", - предположил мистер Гордонс.


"Чушь собачья", - сказал Мо Алштейн. "Антисемит есть антисемит. Ты еврей? Ты не похож на еврея".


"Нет", - грустит мистер Гордонс.


"Ты выглядишь как оса".


"ОСА?"


"Белый англосаксонский протестант".


"Нет".


"Польский?"


"Нет".


"Немец?"


"Нет".


"Греческий?"


"Нет".


"Кто ты такой?" - спросил Алстейн.


"Человеческое существо".


"Я это знаю. Какого рода?"


"Креативно", - сказал мистер Гордонс с оттенком, похожим на гордость.


"Некоторые из моих лучших друзей - креативщики", - сказал Мо Алштейн и поинтересовался, сталкивались ли креативщики с антисемитизмом и как кто-то, кто говорит по-английски без акцента и кажется таким знающим, не знает термина "WASP".


Но, уходя, мистер Гордонс знал этот термин и никогда его не забудет, применив его к этническим разделениям, посредством которых американцы отделяют себя друг от друга, иногда в целях социального общения, а иногда и нет. Это была высокая переменная без какой-либо реальной константы, решил мистер Гордонс.


Следующим человеком, который увидел его в тот день, был сержант морской пехоты Соединенных Штатов в вербовочном пункте в центре Чикаго. У мистера Гордонса было много вопросов к сержанту в синей форме морской пехоты с рубашкой и ленточками, с лицом, которое отливало красной отечностью от слишком большого количества виски и пива.


"Ты знаешь, как пользоваться огнеметом?" - спросил мистер Гордонс.


"И ты тоже будешь, если ты морской пехотинец. Сколько тебе лет?"


"Что вы под этим подразумеваете?" - спросил мистер Гордонс.


"Когда ты родился?"


"О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю, я не выгляжу на один год старше".


"Ты выглядишь на двадцать девять. Тебе двадцать девять, верно. Это хороший возраст", - сказал сержант, который должен был заполнить квоту и не мог заполнить ее людьми сорокалетнего возраста.


"Да, двадцать девять", - сказал мистер Гордонс, и сержант, подумав, что у этого новобранца, возможно, слабоват интеллект, настоял, чтобы он прошел стандартный тест на умственные способности, прежде чем сержант пойдет дальше.


То, что произошло, потрясло сержанта и заставило его вытаращить глаза, что, возможно, объясняло его восприимчивость к последовавшему предложению.


Сержант видел, как новобранец заполнял бланки вопросов, клик, клик, клик-клик, без паузы, по-видимому, даже не читая вопросы, в то время как он продолжал расспрашивать сержанта о навыках обращения с огнеметами. Если этого было недостаточно, то, когда сержант просмотрел ответы, все они были правильными, за исключением одного, требующего определения некоторых распространенных инструментов. Это был самый высокий балл, который сержант когда-либо видел. Никто никогда раньше не заполнял тест так точно и так быстро.


"Вы пропустили только один", - сказал сержант.


"Да. Я не узнаю эти инструменты. Я никогда не видел их раньше".


"Ну, вот этот - обычный смазочный пистолет".


"Да. Из-за очень высокой устойчивости многих машин, таких как автомобили здесь, на земле, смазка использовалась бы для придания металлическим деталям, скажем, скольжения без трения. Смазка антифрикционная, правильно ", - сказал мистер Гордонс.


"Ага", - сказал сержант. "Ты знаешь все, кроме того, что такое масленка".


"Да. Но я чувствую себя в большей безопасности, зная, что мог бы выяснить, для чего можно использовать смазочный пистолет. Всего неделю назад я не смог бы этого сделать. Но я могу сейчас. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы разбогатеть и уйти из морской пехоты Питульски?" сказал мистер Гордонс.


"Моя фамилия Питульски", - сказал сержант Питульски. "Вы смотрите на мое имя. Это не мое подразделение, - сказал он, постукивая по черному пластиковому прямоугольнику с белой надписью, который он носил над правым карманом рубашки.


"Ах, да. Название. Ну, не все идеально. Хотели бы вы быть богатым?" - спросил мистер Гордонс, и прежде чем сержант Питульски смог собраться с мыслями, он согласился встретиться с мистером Гордонсом следующим вечером в спа-салоне "Эльдорадо", принадлежащем Мо Алштейну, и он был уверен, что тот сможет захватить с собой огнемет. Гарантирую. На самом деле он пожалел, что у него сейчас нет огнемета, чтобы защитить "сами-знаете-что", которое мистер Гордонс только что выдал ему двумя пачками и которое сержант Питульски быстро засунул в верхний ящик своего стола, который он запер. В его ошеломленном состоянии у него был только один, ну, глупый, вопрос: почему мистер Гордонс извинился за то, что не предложил выпить, когда вошел?


"Разве это не то, что ты должен сделать при встрече?"


"Нет. Не обязательно", - сказал сержант Питульски.


"Когда это уместно?"


"Когда кто-то приходит к вам домой или в офис, если в вашем офисе разрешено подавать алкоголь".


"Понятно. Что ты обычно говоришь?"


"Привет" - это нормально, - сказал сержант Питульски.


Час и семь минут спустя мистер Гордонс вошел в спортивный магазин недалеко от Чикагской петли. На стенах висели черные резиновые костюмы и желтые баллоны с воздухом. За прилавком стояли подводные ружья. Стеклянная витрина была заполнена масками для подводного плавания.


"Чем я могу вам помочь?" - спросил продавец.


"Привет, все в порядке", - сказал мистер Гордонс, и двадцать минут спустя продавец воспользовался единственной в своей жизни возможностью разбогатеть. На самом деле, когда он сказал владельцу магазина, что тот был "тупым сукиным сыном, который не отличал продажи от своей прямой кишки", он уже был богатым человеком. Прежде чем появиться на следующий вечер в спа-центре "Эльдорадо" в Саут-Сайде Чикаго, он разместил свои богатства в десяти отдельных банках на десять разных имен, потому что думал, что депозит в сто тысяч долларов наличными может вызвать некоторые вопросы.


Его звали Роберт Джеллико, и когда он вошел в "Эльдорадо" следующей ночью, он пошатывался под грузом баллонов, резиновых костюмов и трех копьеметалок. Он никак не мог решить, какое ружье взять. До этого он стрелял только рыбу. Поэтому он решил взять все три.


Мистер Гордонс и двое других мужчин сидели за столиком. Единственным другим звуком в пустом баре было легкое гудение кондиционера. Джеллико недоумевал, зачем кому-то понадобилось тратить столько денег на обустройство спа-салона, поскольку кто-то, очевидно, потратил, а затем использовать длинный кусок фанеры поперек всей задней стенки бара. Особенно когда зеркало подошло бы просто идеально.


"У меня вопрос", - сказал сержант Питульски, одетый в зеленый костюм, белую рубашку и синий галстук. "Как мы собираемся пройти таможню в аэропорту?" Он похлопал по двойным бакам своего огнемета цвета хаки.


"И мой пистолет", - добавил Мо Алштейн, похлопывая по наплечной кобуре.


"С моим снаряжением для дайвинга не возникнет никаких проблем", - сказал Джеллико. "Многие люди берут с собой снаряжение для подводного плавания в отпуск. Я брал. Много раз".


"Вы не привезете ничего из своего оборудования", - сказал мистер Гордонс. "В его нынешнем виде".


"У меня должен быть свой особый пистолет", - сказал Алстейн.


"Мое снаряжение сломалось", - сказал Джеллико. "Я не могу использовать новое снаряжение".


"Я могу поладить с любым старым дерьмом", - сказал сержант Питульски. "Я морской пехотинец. Чем хуже оборудование, тем лучше я им пользуюсь".


Мистер Гордонс успокоил всех. Он велел им подождать снаружи. Алштейн сказал, что ему следует остаться, потому что это его место. Мистер Гордонс взял Алштейна за шею, перевернул его вверх ногами, легко довел до двери, поставил брыкающегося мужчину на ноги, затем жестом пригласил остальных следовать за ним. Они последовали. Он запер дверь и через тридцать минут вернулся с пакетом для каждого.


Самый большой достался Джеллико. Он был размером и формой с большой чемодан, но весил почти столько же, сколько сундук. На самом деле, они весили столько же, сколько его баллоны, гидрокостюм и копейные ружья. Следующий по величине достался сержанту Питульски. Его были почти такими же большими, очень тяжелыми, и внутри что-то плескалось. Алштейну досталась самая маленькая коробочка, подходящая для ожерелья.


В аэропорту О'Хара, при посадке на рейс до Сент-Томаса, когда таможенники вскрыли все посылки, Джеллико увидел на своей металлической упаковке гравировку с маленьким желтым солнцем в углу, как будто кто-то расплавил желтизну с покрытия его баллонов. Вокруг гравюры была черная резиновая рамка, и Джеллико, который провалился на втором курсе инженерного колледжа, узнал материалы, из которых изготовлено его снаряжение для подводного плавания. Но в другой форме.


Это было невозможно, но так оно и было. Он знал. Он знал, что каким-то образом мистеру Гордонсу удалось уплотнить материалы и спрессовать их в эту маленькую гравюру. Джеллико почувствовал, как у него затрепетало в животе, а затем ослабли колени. На лице Гордонса появилась глупая улыбка, и Джеллико сказал, что с ним все в порядке. Он ждал у двери, которая проверяла пограничников на наличие металла, наблюдал за удивлением Алштейна, когда тот понял, что несет идеальное подобие статуи Авраама Линкольна — в хроме, — а Питульски тупо смотрел вперед, когда таможенный инспектор открыл большой стальной бюст Джорджа Вашингтона и пять стальных флаконов с жидкостью.


"Что в этих бутылках?" - спросил инспектор.


"Никаких легковоспламеняющихся жидкостей", - сказал мистер Гордонс, направляясь к таможенному столу. "Что более важно, перепады давления не повлияют на них в воздухе".


"Да, но что это такое?"


Когда Джеллико услышал ответ — основные элементы, которые вошли в горючую жидкость огнемета, — он с трудом сглотнул. Он оперся рукой о стоящую рядом пепельницу высотой до колена, взял себя в руки, сказал мистеру Гордонсу, что заболел, и мистер Гордонс и таможенники разрешили ему выйти через металлический сканер в дверях.


Он двигался, шаркая ногами, как больной, пока не скрылся из виду у выхода на посадку, а затем побежал. Его ноги были слабыми, но легкие могли пройти милю, подумал он, просто чтобы бежать и дышать, преодолеть невероятный страх, который наполнил его, ужас перед тем, ради кого он согласился совершить убийство. Он не знал, кто этот человек, но знал, что этот человек превосходит по мастерству любого, о ком он когда-либо слышал. И если этому человеку, мистеру Гордонсу, нужна была помощь в совершении убийства, что ж, тогда, да поможет им всем Бог.


У стойки "Брэнифф" он направился к канцелярскому киоску, затем нырнул в темный бар, заказал выпивку, зашел в ванную, в туалет с дверцей, встал на сиденье унитаза, согнулся всем телом и стал ждать. Он взглянул на часы. До вылета оставалось двадцать минут. Хорошо, подумал он, что все рейсы, вылетающие вблизи Кубы, проверяются на предмет возможного оружия угонщиков. Хорошо, что у него была возможность увидеть, с чем он имеет дело.


Когда оставалось всего десять минут, раздался стук в дверь туалета. Что было странно, потому что никто не мог видеть, как его ноги покоятся на сиденье унитаза.


"Роберт Джеллико. Выходи. Ты опоздаешь на свой самолет".


Это был голос мистера Гордонса.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Карибское солнце жаркое, а его воды аквамариновые. Его острова представляют собой скопления скал, поднимающихся из моря, где люди борются за пропитание на бедной почве и где в подлеске снуют длинные коричневые мохнатые мангусты, потомки грызунов, завезенных из Индии, чтобы избавить острова от зеленых змей. Зеленых змей больше нет, но мангуст стал проблемой.


Чиун, Мастер синанджу, думал об этом и о других вещах, которые он слышал.


"Это острова выживших", - сказал он. "Солнце полезно для вашего плеча. Соленая вода полезна для воздуха, которым вы дышите. Это хорошее место для исцеления".


"Я не знаю, Папочка", - сказал Римо. Он полулежал на веранде дома, который они сняли, с видом на залив Маген, дом из дерева и стекла с тремя верандами и гостиной, которая выходила на выступ, так что казалось, что он может смотреть куда угодно и быть окружен морем внизу. С плавок Римо капала вода - результат четырехмильного заплыва, два туда и два обратно, совершенного под бдительным присмотром Чиуна. Так было каждый день, и когда Римо возразил, что его плечу нужен отдых для заживления, а не физические упражнения, Чиун усмехнулся и сказал: "Полагаю, как и твоей спине".


"Нравится мое что?"


"Как будто твоя доля вернулась. Каждый год у него болят колени, и ему дают год отдыха, а потом он возвращается и болит колени еще сильнее ".


"О ком ты говоришь?" - спросил Римо. "И если ты не можешь ответить на этот вопрос, то подойдет то, о чем ты говоришь".


"Фракция вернулась в ваши телевизионные игры. Знаете, где все эти толстяки сбивают друг друга с ног и прыгают друг на друга".


"Футбол?"


"Правильно. Футбол. И часть обратно. Забавно выглядящий парень, который смешно разговаривает и носит женские чулки в рекламных моментах по телевизору ".


Римо кивнул. "Он квотербек".


Чиун кивнул. "Правильно. Немного назад. В любом случае, нам не нужны твои плечи, как его колени. Поэтому ты тренируешься".


И на этом все закончилось, а теперь Римо развалился в кресле, истекая потом, и услышал, как Чиун сказал, что этот остров выживших - хорошее место для исцеления.


"Я не знаю", - сказал Римо. "У меня такое чувство, что мне здесь не место. Я как будто не настроен на это. Не должен ли я, для исцеления, вернуться туда, где я родился?"


Чиун медленно покачал головой, его жидкую бороду развевал юго-западный бриз, дующий с островов, которые они не могли видеть.


"Нет. На этих островах выживают только захватчики, такие как мангуст. Где находятся карибские индейцы, вы должны спросить себя ".


"Я не знаю. Напился в Шарлотт-Амалии", - сказал Римо, имея в виду торговый район Сент-Томас, где спиртное из-за статуса безналогового было почти таким же дешевым, как газировка. Казалось, что в каждом другом магазине в этом порту беспошлинной торговли продаются часы Seiko, которые также привлекали пассажиров круизов, оставлявших там свои деньги вместе с бледностью своей кожи.


"Карибских индейцев, которые жили здесь, больше нет", - сказал Чиун. "Они жили здесь сытой и счастливой жизнью, пока не пришли испанцы, и новые правители были так жестоки, что все карибские индейцы забрались на утес и сбросились с него. Но перед смертью их вождь пообещал, что боги отомстят за них."


"И они это сделали?"


"Согласно истории, которую здесь широко рассказывают, да. Землетрясение разрушило город, погибли тысячи, тридцать тысяч".


"Но не все испанцы", - сказал Римо.


"Нет. Потому что тот, кто оставляет месть другим, никогда не утолит свою жажду. Но синанджу, как вы знаете, это не месть. Месть - глупая вещь. Наше искусство синанджу - это жизнь. Жить - это то, что мы есть. Само наше служение смерти направлено на выживание деревни. Это то, что делает нас могущественными. Тот, кто жив, силен. Взгляните истинно на множество черных лиц на этих островах, их привезли в цепях. Их высекли. Их посадили здесь, на этих бесплодных землях, собирать сахар для других. Но кто выжил? Гордые карибские индейцы, жаждущие мести своих богов, или чернокожие, которые день за днем рожали своих детей, строили свои дома и сдерживали свой гнев? Черные жизни. Мангуст жив. Зеленого змия и карибских индейцев больше нет ".


"Какого рода гордость была у зеленого змия?"


"Это история о том, что вам не следует думать о мести мистеру Гордонсу. Это история о том, что вам следует следовать урокам выживания, которым обучают в синанджу. Это не история о зеленых змейках ".


"По-моему, звучит как зеленый змей", - сказал Римо, зная, что это разозлит Чиуна, и он не был разочарован, поскольку услышал обрывки корейской речи, которые сводились к неспособности превратить бледный кусок свиного уха в шелк или грязь в бриллианты. Римо знал, что это превратится в вечернюю лекцию о том, как тысячи лет синанджу были потрачены впустую из-за белого человека. Но Римо не обратил бы внимания на эти слова. За то, что Чиун сказал своими действиями, было сказано громко и ясно.


Пожилой кореец оставил свои вещи в Штатах: свою мантию и, что более важно, специальный телевизор, предоставленный "наверху", по которому Чиун мог смотреть свои дневные мыльные оперы, не пропуская те, что шли одновременно. Устройство записывало другие каналы, чтобы Чиун мог часами смотреть непрерывную мыльную оперу. Чиун также оставил фотографию Рэда Рекса с автографом, звезды "Как вращается планета", который в этот самый момент, как заметил Чиун, раздумывал, говорить миссис Лоретта Ламонт о том, что аборт ее дочери выявил раковую опухоль, которая каким-то образом докажет, что Уайатт Уолтон невиновен в том, что оставил свою жену и семерых детей на Майорке, прежде чем пришел в дом миссис Ламент в качестве духовного наставника. Чиуну этого не хватало, отметил он.


И если Чиун мог оставить свои дневные драмы, то, конечно, Римо, не раздумывая, мог бы уйти из организации. Но на этом Чиун не зацикливался слишком долго. Выживание - вот что он ежедневно читал Римо с тех пор, как они приехали в Сент-Томас почти неделю назад. Но уход из организации беспокоил Римо до глубины души.


На другом конце острова, в аэропорту Гарри Трумэна, приземлялся самолет American Airlines с другим человеком, который был обеспокоен до глубины души. Но в отличие от Римо, Роберт Джеллико показал это. В то время как все остальные пассажиры прошли в переднюю часть самолета, Роберт Джеллико прошел в заднюю часть, в маленький туалет, и его снова вырвало. Он не потрудился запереть дверь или даже остаться и спрятаться, а покраснел, вышел и, спотыкаясь, побрел обратно по проходу самолета и вниз по посадочному трапу в терминал, где ждали мистер Гордонс, Мо Алштейн и сержант Питульски. Алштейн отметил, что из-за духоты в его костюме ощущается печень. Сержант Питульски сказал, что единственным лекарством от этого была порция Seagrams Seven и бутылка Bud.


Мистер Гордонс запретил пить. В отеле Windward с видом на порт мистер Гордонс попросил всех троих подождать его несколько минут. Ему нужно было сделать кое-какие покупки. Сержант Питульски сказал мистеру Гордонсу не торопиться, а когда тот ушел, заказал бутылку "Сигрэмс" и ящик пива и продолжал пить, пока не признался, что сегодняшние морские пехотинцы на самом деле не морские пехотинцы. Настоящие морские пехотинцы не воевали во Вьетнаме, иначе Америке не пришлось бы уходить, оставив незаконченное дело. Настоящими морскими пехотинцами были те, кто служил в Сан-Диего, Япония, Черри-Пойнт, Северная Каролина и Пэррис-Айленд.


"Вы служите в этих местах?" - спросил Мо Алштейн.


На самом деле, сержант Питульски имел, сержант Питульски признал.


"Я так и думал", - сказал Алстейн.


Джеллико молчал. Олстайн предложил ему выпить. Джеллико отказался. Олстайн спросил, в чем дело.


"Ничего", - сказал Джеллико.


"Знаешь, мне тоже не нравится с тобой работать, ты, антисемитский сукин сын", - сказал Алштейн. "Ты любитель. Любители. Меня могут убить любители ".


"Мог бы?" спросил Джеллико.


"Что значит любители? Я морской пехотинец".


"Ты наркоман", - сказал Алстейн.


"Вы не знаете, на что способны морские пехотинцы", - сказал Питульски.


"Напиваться и проигрывать кулачные бои", - сказал Алстейн. "Господи, жаль, что у меня нет с собой оружия. Жаль, что у меня его нет".


"Ты получишь", - сказал Джеллико.


"Не-а", - сказал Олстайн. "Он взял их в Чикаго. Этот Гордонс - забавный парень. Бьюсь об заклад, он приносит мне какой-нибудь дешевый кусок дерьма, который я должен засунуть в ноздри убийцы, чтобы получить кусок носа. Вот увидишь. Все смеются над хромированной пластиной и размером с .357 Magnum, хром - это моя собственная идея. Но с этой маленькой штуковиной я король ".


"Ты получишь свой пистолет обратно", - сказал Джеллико.


"Чушь собачья. Он не смог пронести оружие через таможню. Я знаю. Они с опаской относятся к тем рейсам, которые проходят мимо Кубы ".


"Морские пехотинцы могли бы доставить оружие на Кубу", - сказал Питульски. "На самом деле мы получили его там. Гитмо. Боже, благослови морскую пехоту Соединенных Штатов ", - он рыдал и стонал, что бросил единственную семью, которая у него когда-либо была, морскую пехоту, и ради чего? Деньги. Грязные, гнилые деньги. Даже украли огнемет, которого не хватило бы морской пехоте. Не то что Военно-воздушные силы, где можно потерять парк самолетов, а правительство пополнит запасы в пяти эскадрильях. Морские пехотинцы дорожили своим оружием.


"Заткнись", - сказал Алстейн. "Ты беспокоишься о жалких шестистах в месяц, а у меня на этом стоит целая карьера".


"Вы оба получите свое оружие", - сказал Джеллико.


"Не те же самые", - сказал Алстейн. "Не те ощущения".


"Точное ощущение", - сказал Джеллико.


"Не те серийные номера".


"Те же серийные номера. Вплоть до углублений в хроме", - сказал Джеллико.


Когда мистер Гордонс вернулся в гостиничный номер, он нес чемоданы, размахивая ими медленно и легко. Он велел всем принести пакеты, которые он вернул им в Чикаго и которые прошли проверку в аэропорту, в его комнату. Когда он увидел, что Питульски пьяно спотыкается, он легко поставил пакеты на землю.


"Отрицательно. Прекрати. Не так уж много пью. Переизбыток. Прекрати. Прекратите, - сказал мистер Гордонс и дважды ударил сержанта Питульски по красноватому лицу, отчего его пунцовые щеки засияли чуть ярче. Он перевернул его и повел к шкафу, где запер дверцу перевернутого морского пехотинца.


"Чрезмерное употребление алкоголя опасно, особенно когда у людей в руках инструменты и они несут ответственность за выживание других вещей", - сказал мистер Гордонс.


"У него не было никаких инструментов", - сказал Алстейн.


"Я говорю о его навыках использования инструментов и о моем выживании", - сказал мистер Гордонс. Он кивнул на сумки, и Джеллико наклонился, взялся за ручку и рывком опустился на покрытый ковром пол гостиничного номера. Чемодан не сдвинулся с места.


"Это немного чересчур для вас, не так ли?" - сказал Гордонс. "Я возьму их", - и, как будто чемоданы были наполнены плетеными тканями и носовыми платками, мистер Гордонс поднял их и плавно перенес в другую комнату.


"Здесь ты довольно слаб, Джеллико", - сказал Олстейн.


Примерно полчаса спустя, когда Олстайн читал журнал в гостиной люкса, а Джеллико тупо смотрел на дверь, которую мистер Гордонс запер за собой, дверь внезапно открылась.


"Что это?" - спросил мистер Гордонс.


"Ничего", - сказал Алстейн.


"Я что-то слышу".


Олстайн и Джеллико пожали плечами.


"Я что-то слышу. Я знаю, что я что-то слышу", - сказал мистер Гордонс. Его руки были прикрыты холщовой тканью, по крайней мере, там, где должны были быть руки, но смутные очертания под холстом выдавали инструменты, прикрепленные к его запястьям. "Открой тот шкаф".


Когда Алстайн открыл дверцу шкафа, они все увидели сержанта Питульски, перевернутого вверх ногами и с красным лицом. Алстайн приложил ухо.


"Он напевает "Чертоги Монтесумы", - сказал Алстейн.


"Поставьте его на правильную сторону", - сказал мистер Гордонс. "И для него никаких напитков. Вы, другие, кажетесь способными пить, не желая становиться беспорядочными, так что можете пить. Но не Питульски".


"Как мы собираемся удержать его от выпивки, если выпьем сами?" - спросил Алстейн.


"Ты имеешь в виду, что только потому, что человек видит, как кто-то другой пьет, он хочет пить?"


"Это работает таким образом", - сказал Алстейн.


"Учтите это", - сказал Джеллико.


"У меня только что есть", - сказал Гордонс.


"Положительный результат на семьдесят три процента", - сказал Джеллико.


"Как вы их используете?" - спросил мистер Гордонс.


"Как и в семидесяти трех процентах случаев, это было бы точно".


"Сделано, но со стандартным отклонением для человеческой неточности", - сказал мистер Гордонс и исчез в своей комнате. Когда он вернулся, он держал в двух руках — теперь они казались Джеллико нормальными, как он и ожидал, — "Магнум" калибра 357 с зажатыми в ладони патронами и пистолеты-копья. Огнемет был обвешан вокруг его левой руки; баллоны для акваланга и резиновый костюм висели на правой. Огнемет расплескался. Он был наполнен.


Он отдал Алштейну пистолет, Джеллико подводное снаряжение и положил огнемет к ногам Питульски. Питульски дремал в кресле.


Алштейн посмотрел на блестящий хром. Он подбросил пистолет плашмя на ладони. Он крутанул барабан. Он посмотрел на патроны, пальцами отделил один и поднес к свету.


"Тот же пистолет, те же пули", - сказал Алштейн. "Я знаю этот патрон. Два дня назад я заряжал и был очарован бронзовой гильзой. Я всегда такой. Пули прекрасны. Искусство. Действительно красивое. И булавкой, черт возьми, я нацарапал на нем свои инициалы. Неглубоко. Я не хочу ослаблять оболочку. Но вот оно ".


"Меня это заинтересовало", - сказал мистер Гордонс. "Я подумал, что, возможно, у вас есть какая-то особая система. Но я вижу, вы собираетесь поместить ее в другую камеру".


"Камеры все одинаковые", - сказал Алстейн.


"Это не так. Как и пули. Все они разные по размеру и форме, но вы не можете этого заметить. Вот. Позвольте мне зарядить их так же, как вы их зарядили ".


Олстайн посмотрел и прокомментировал, что не понимает, как мистер Гордонс мог догадаться. Но это был не первый безумный поступок и не последний. Это был не только первый раз, когда Алстайн участвовал в командном налете, но и первый раз, когда он был подключен и получил то, что мистер Гордонс называл трекером. Он заставил Алштейна встать в центре комнаты и медленно повернуться. Когда похожая на пуговицу штука, приклеенная скотчем к животу Алштейна, завибрировала, мистер Гордонс сказал, что две цели были в том направлении, куда смотрел Алштейн.


"Ты имеешь в виду, здесь, в комнате?"


Мистер Гордонс разложил карту Сент-Томаса. "Нет. Примерно либо в районе Петерборг-Эстейтс, либо над заливом Маген. Когда вас направят в их сторону, вы почувствуете вибрации. Они будут становиться сильнее по мере того, как вы будете приближаться ".


Сержант Питульски зевнул, моргнул и попытался сосредоточиться. Что-то зацепилось сзади за его рубашку.


Он потянулся за спину и с огромным усилием оторвал их от рубашки. Это была маленькая металлическая шпора с шипами. Он сжал ее в пальцах, а затем, чтобы проверить ее твердость, прикусил.


Алштейн развернулся и схватился за живот.


"Это горит, это горит, это горит", - кричал он.


"Отвернись от Питульски", - сказал Гордонс и пальцами выдернул шпору изо рта Питульски, как будто мешал собаке жевать какую-то нечистоту.


Джеллико наблюдал, как пальцы мистера Гордонса меняют форму шпоры, и Олстейн вздохнул с облегчением. Так вот каким образом мистер Гордонс нашел его в туалете аэропорта О'Хара, подумал Джеллико. "Шпоры" представляли собой миниатюрные передатчики — устройства наведения — и когда сержант Питульски вгрызся в свой, он каким-то образом изменил частоту на частоту двух целей. Джеллико пошарил у себя за спиной, и его пальцы нащупали красивую острую шпору. Он быстро отдернул руку. Очевидно, мистер Гордонс его не видел. Он оставлял их там, пока не видел шанса сбежать. И на этот раз он не стал бы носить с собой свой собственный маяк. Он выбросил бы его и сбежал. Когда у него был шанс.


"Банча орешков", - пробормотал Алстайн, а затем быстро взглянул на фотографии двух хитов. Одного, по словам мистера Гордонса, звали "Римо высокой вероятности", а другого "Чиун высокой вероятности". Азиата звали Чиун. Мистер Гордонс поверил в это, потому что он слышал, как они называли друг друга именно так.


Фотографии выглядели так, как будто кто-то снял их с высоты птичьего полета, но когда Джеллико взял в руки два листа бумаги, черные и серые чернила размазались на его большом пальце правой руки, образовав пятно, похожее на маленький греческий щит. Они блестели. Это были не фотографии. Это были невероятно красивые гравюры. Сделанные тушью.


Кто был этот мистер Гордонс? Каковы были его способности и откуда он их взял? Он был похож на ходячую лабораторию и завод по производству, все в одном. Джеллико вздрогнул и попытался вспомнить более приятные времена.


"Я вернусь через час с выполненной работой, и мы все сможем разойтись по домам", - сказал Алстайн. Но он не вернулся через час. Он даже не нашел дом до восхода солнца. Вибрирующая кнопка работала нормально, но казалось, что она вибрирует прямо над полями или прямо на скалистых склонах, и уже наступил рассвет, когда Алштейн рассчитал правильное сочетание дорог для своей машины и остановился перед маленьким деревянным домиком с прекрасным видом на широкий нефритово-голубой залив и воды внизу. Длинное пушистое существо, похожее на крысу, юркнуло под банановую пальму. Маленькая коричневая ящерица, цеплявшаяся за стену дома, злобно смотрела поверх его головы вращающимися глазами.


Мо Алштейн взвел курок пистолета, постучал левой рукой в дверь. Никто не ответил. Он постучал снова.


"Кто это?" - раздался голос.


"Вестерн Юнион", - сказал Алштейн. "У меня для тебя сообщение".


"Для кого?"


"Какой-нибудь Ремо".


"Одну минуту".


Алштейн поднял пистолет и прицелился чуть выше дверной ручки. Когда ручка повернулась и дверь слегка приоткрылась, он выстрелил первым, и от края деревянной двери отделился кусок размером с кулак. Дверь с грохотом распахнулась, и Алстайн вошел, ища раненое тело. Но там были только щепки и большая дыра в раздвижной стеклянной двери в другом конце дома. Там даже не было крови. Бородатый старикашка высунул голову из двери. Алштейн выстрелил в бородатое лицо. Но крови не было. Ни одно тело не откинулось назад, как будто по нему ударили кувалдой. Просто большая сенсация из-за стены.


Где был человек, который открыл дверь? Где? Мо Алштейн отступил назад во внезапной панике. Он отступит к дороге и расстреляет их оттуда. В этом доме не было ничего, что могло бы остановить "Магнум" калибра 357.


Но что случилось? Он, должно быть, кого-то ударил, но крови не было. И он отлично справился с маленьким чудаком. Он мог снять чашу с бокала для шампанского с расстояния тридцати футов; он не собирался промахиваться мимо целой головы. Дверь позади него, должно быть, послала в кого-то деревянные щепки. Вы не откроете дверь без помощи. Когда Алстайн отступил назад, он почувствовал легкое покалывание в руке, в которой был пистолет. Он увидел руку над своим плечом, спускающуюся прямо к его правому запястью. На карнизе над дверью сидел парень, опираясь на него, как на широкий гамак.


"Привет. Я Римо. У тебя есть для меня сообщение? Что ж, просто отдай его мне и не пой. Я терпеть не могу распевать телеграммы".


Алштейн попытался высвободить руку, но не смог. Пистолет глухо упал на деревянный пол. Азиат появился из дальнего дверного проема перед отверстием для "Магнума" калибра 357. Ни один ус на длинной жидкой бороде не пострадал.


Чиун быстро подошел к Олстейну, и его руки запорхали по телу более крупного мужчины, как взбесившиеся бабочки. Он почувствовал металлическую шпору, приклеенную скотчем к животу Алштейна, но еще мгновение удерживал руки в движении, прежде чем отступить.


"Кто тебя послал?" - спросил Римо, спрыгивая с порога.


"Мистер Гордонс".


"Он здесь, на острове? Где он?" - спросил Римо.


Но изо рта Алштейна не вырвалось ни слова. Он открылся, а затем наполнился кровью. Мастер Синанджу вытащил длинный гвоздь из горла, и, словно выдернутый из розетки кран, кровь Алштейна хлынула из проколотого отверстия в его горле.


"Зачем ты это сделал?" - спросил Римо. "Зачем ты это сделал? Он собирался рассказать нам о Гордонсе".


"Слушайте вы, слушайте вы", - причитал Мастер Синанджу. "Гордоны, мы не желаем вашей смерти. Синанджу уступает. Мир достаточно велик для нас обоих. Да здравствует Дом Гордонов".


"Теперь я знаю, почему ты убил его", - сказал Римо. "Ты не хочешь, чтобы я нашел Гордонса".


Алштейн корчился на полу, его пиджак пропитался кровью, руки бесполезно размахивали. Римо отступил от растущей, сочащейся темной лужи.


"Это кровь", - сказал Римо. "Ты знаешь, как трудно отмыть кровь? С сухого дерева, не меньше. Ты знаешь, как трудно? Уведи его отсюда".


Но Чиун снова завыл.


"Мы не испытываем горя, не должны выставлять счетов против славы Дома Гордонов. Мы не хотим богатства. Синанджу уступает".


"Дерьмо", - сказал Римо и здоровой рукой ухватил Алштейна за пояс и отнес его на расстоянии вытянутой руки, чтобы не запутаться, на крыльцо, где одним рывком сбросил тело с плеском в бухту Магена.


"У нас в доме есть "Комет", "Бэббо" или "Фантастик"? - спросил Римо. "Дерьмо".


"Уступите Гордонам. Мы стремимся к миру", - сказал Чиун.


"Может быть, немного Лестойла?" - спросил Римо.


В отеле "Уиндуорд" маленький телеэкран на телевизоре без чехла передавал слова Чиуна о мире. Последнее изображение, которое он показывал, было небо. Гаснущие утренние звезды, казалось, уносились прочь, а затем картинка вздрогнула, вспыхнуло изображение пузырьков, а затем только чернота и тишина.


Джеллико наблюдал, как телевизор выключился сам по себе. Он покачал головой и застонал. Сержант Питульски выглядел смущенным.


"Я ничего не видел. Только дверь. Выстрел, гук, который должен был упасть, а затем рука, опускающаяся, как будто она была подвешена сверху, вы знаете. Ты думаешь, у них в том доме есть какое-то хитрое оборудование или что-то в этом роде?"


"Нет", - сказал мистер Гордонс. "Ну, с металлом покончено. Теперь попробуем огонь, сержант Питульски".


"Морские пехотинцы готовы выдвигаться", - сказал Питульски.


"Держитесь подальше, чем на расстоянии вытянутой руки", - сказал мистер Гордонс. "Если мы уйдем сейчас, то можем застать их в доме. Держитесь на расстоянии двадцати пяти ярдов и бейте по дому оттуда. По-моему, я видел поляну в телевизионной передаче, так что у них не будет преимущества в виде мест, где можно спрятаться, чтобы напасть на вас. Это может оказаться эффективным ".


Направляясь к дому с видом на залив Маген, все трое не поехали экспериментальными дорогами, которые пробовал Алштейн. Они знали лучший способ, потому что всю ночь наблюдали, как он бродит по маленькому телевизору. Поскольку жаркое утро затрудняло дыхание в машине, сержант Питульски поинтересовался, почему мистер Гордонс захотел сопровождать его.


"Потому что ты пьешь. Нет ничего более ненадежного, чем человеческое существо с алкоголем в крови".


"Пьяный я дерусь лучше, чем трезвый", - сказал Питульски.


"Химическая иллюзия", - сказал мистер Гордонс, подъезжая к извилистой авеню Мафоли; внизу, позади них, они могли видеть Шарлотту-Амалию у подножия поднимающегося холма и прекрасные белые круизные лайнеры, пришвартованные в бухте.


"Могу я спросить, почему мы хотим убить этих двоих?" - спросил Джеллико. "Я имею в виду, если ты захочешь рассказать нам".


"У меня нет желания скрывать это от вас. Тот, что без бороды, что указывает на то, что он моложе, обладает необычайной силой. Он повредил мне левый бок. Теперь, если бы он мог это сделать, то либо он, либо бородатый, либо оба вместе могли бы уничтожить меня. Правильно?"


"Верно", - сказал Джеллико. "Но азиат сказал, что не хочет. Это было единственное, что он ясно дал понять. Что он не хотел связываться с тобой".


"Запутка", как я понимаю, означает битву, - сказал Гордонс. "Это единственное, что он сказал. То, что человек что-то говорит, не означает, что он будет действовать в соответствии с этим".


"Но мы должны были пойти и найти их, не так ли?" - спросил Джеллико.


"Вы правы. Однако это лишь указывает на то, что они не придут за мной сейчас", - сказал мистер Гордонс.


"И из того, что я понял, они не хотят преследовать тебя. По крайней мере, не тот старик, который, кажется, добивается своего; он вообще не хочет преследовать тебя, никогда ", - сказал Джеллико.


"Кому какое дело?" - сказал сержант Питульски.


"Может, ты заткнешься, болван?" сказал Джеллико.


Мистер Гордонс продолжал спокойно вести машину, явно игнорируя Питульски.


"Я тоже на шестьдесят четыре процента уверен, плюс-минус восемь процентов, что бородатый будет избегать меня. По крайней мере, сейчас. И я тоже мог бы избегать их".


"Тогда почему вы, мы, мы, все мы пытаемся их убить?"


"Потому что это оптимально", - сказал мистер Гордонс.


"Я не понимаю".


"Если они мертвы, мои шансы на выживание повышаются. Следовательно, я убью их. Убивая их, я также стану эффективным против любого, подобного им".


"Хорошо, могу я спросить почему? Я имею в виду, почему вы хотите стать эффективным против них и таких людей, как они?"


"Чтобы максимально увеличить свое выживание".


"Но должна быть еще какая-то причина. Существует такой маленький шанс, что ты когда-нибудь снова встретишь таких людей, как они. Я имею в виду, ты тратишь все свое время на то, чтобы просто выживать?"


"Совершенно верно", - сказал мистер Гордонс.


"Ничего не делаешь, кроме как выживаешь?"


"Выживание требует всех моих усилий".


"А как насчет любви?" - спросил Джеллико, отчаянно надеясь вызвать какие-то эмоции, отличные от этой компьютерной настойчивости в стремлении только к выживанию.


"У любви столько значений, сколько есть людей". - сказал мистер Гордонс. "Она не поддается программированию", - добавил он и свернул на узкую дорогу, которая поднималась над заливом Маген.


"Вот оно, сержант Питульски", - сказал мистер Гордонс, когда они остановились на подъездной дорожке, которая вела на поляну. В центре небольшой поляны стоял деревянный дом с большой дырой во входной двери, там, где могла быть дверная ручка.


"Теперь вот как я хочу, чтобы вы это сделали", - сказал мистер Гордонс, пристегивая огнеметную установку к спине сержанта Питульски и проверяя наконечник трубки, которая помещалась у него под мышкой. "Я не хочу прямого распыления, от которого можно уклониться. Я хочу, чтобы вы сначала подожгли дальнюю сторону дома, затем переместили пламя влево по кругу, который доходит почти до ваших ног, а затем продолжайте двигаться вправо, пока круг не замкнется. С помощью огня ты поднимешь пламя поближе к дому, пока у нас не будет погребального костра ".


Сержант Питульски сказал, что это не по-морскому; мистер Гордонс сказал, что так это будет сделано.


Первая линия пламени взметнулась дугой над сухим деревянным домом, и капли попадали и вспыхивали там, куда попадали. Описав на удивление ровный круг, сержант Питульски поджег кисть и замкнул круг, но, сделав это, он потерял точное изображение дома в поднимающемся пламени. Он отступил на возвышенность и наугад залил центр круга, но кустарник и древесина дома были такими сухими, что вся территория с ревом вспыхнула под воздействием жидкого пламени. Сержант Питульски попятился от ревущей жары.


"Ну, вот и все", - сказал Джеллико, наблюдая с переднего сиденья, как мистер Гордонс садится обратно в машину.


"Инвалид", - сказал мистер Гордонс, с ревом завел машину и развернул ее по дороге. Когда Джеллико оглянулся, он увидел, как две фигуры, одна в едва дымящемся кимоно, а другая с чем-то похожим на забинтованную руку, бросают сержанта Питульски в его собственный погребальный костер. Жирное тельце даже не хрустнуло на пути к хрустящей корочке.


Вождение мистера Гордонса поразило Джеллико. Он проходил повороты на максимально возможной скорости и вскоре оказался на открытом шоссе, но, оглянувшись назад, Джеллико увидел, что молодой человек с поврежденным плечом не только не отстает от них, но и обгоняет их, двигаясь с такой невероятной скоростью, что, казалось, он несется над самой бетонной дорогой.


"Надевай свое водное снаряжение, надевай его. Оно на заднем сиденье", - сказал мистер Гордонс. "Это твой единственный шанс на выживание. Быстро". Джеллико боролся с костюмом, пока они мчались по ухабистой горной дороге, но сдался и довольствовался баллонами, маской и ластами. Въезжая в маленькие ворота пляжа Мэгенс-Бей, мистер Гордонс развернул машину, чтобы объехать большой пляжный домик. Раздались крики купальщиков. Чтобы избежать столкновения с деревом, мистер Гордонс задавил маленького малыша. Дальше по пляжу он затормозил машину до заносящей песчаной остановки.


"Выходи. Вода - твой единственный шанс. Быстро, в нее".


В ластах Джеллико мог приближаться к воде только по-пингвиньи, но, оказавшись в ней, его ласты начали работать, и он зажал в зубах резиновый мундштук, включил аквариум и, благословенный, двинулся по песчаному дну.


Бухта Маген была неглубокой у берега, поэтому Джеллико поплыл прямо в море. Здесь, в этих чистых водах, он был как дома, потому что то, чего он боялся, находилось на суше. И он подумал, что, возможно, когда человек впервые покинул море, выполз в том примитивном состоянии на сушу, он сделал это, чтобы спастись от того, что могло быть в море.


На глубине сорока футов его задний плавник за что-то зацепился, и он повернулся, чтобы вытащить это. Когда он это сделал, то увидел молодого человека с поврежденным плечом. Его лицо было очень спокойным.


В воде Джеллико использовал один шанс, удерживая мужчину без воздуха. Удивительно, но мужчина не сопротивлялся. Джеллико обнял мужчину за шею, и тот застыл неподвижно, этого мужчину, чье единственное имя, которое Джеллико знал, было Римо.


Джеллико не увидел пузырьков, и мужчина не сопротивлялся. Итак, Джеллико подержал десять минут, затем отпустил и поднялся к сверкающей поверхности, заработав, как он думал, свои сто тысяч долларов.


Но он остановился, не доходя до света над головой. Что-то дергало его за ласты. Это был Римо. И он потянул вниз, и когда его лицо оказалось на одном уровне с маской Джеллико, он улыбнулся и снял загубник, подсоединенный к воздуху из баллонов позади дайвера. И когда вода залила легкие Джеллико, у него возникла странная мысль: у него никогда не было шанса избавиться от металлической шпоры. А затем произошло нечто еще более странное. Под водой ему показалось, что он услышал, как этот Римо что-то сказал, что-то, что звучало как:


"Таков бизнес, милая".


На утесе над заливом Маген мистер Гордонс остановился, чтобы понаблюдать за боем под прозрачной водой.


"Это отрицательно сказывается как на воде, так и на огне, а также на металле", - тихо сказал он себе. "Если бы я только был более изобретательным. Эту новую программу, которую я приобрел в аэропорту О'Хара, можно улучшить. Но как?"


Он услышал, как что-то шевельнулось в кустах в пятидесяти ярдах от него, и хотя он не мог этого видеть, он мог отследить его направление. Оно двигалось быстрее, чем могли бежать люди, и когда оно вышло из кустов, то остановилось. В одеждах, опаленных темным по краям, был азиат.


"Мистер Гордонс, почему вы упорствуете?" - спросил Чиун. "Каким начинаниям мы, мой сын и я, подвергаем опасности ваши? Расскажите нам, чтобы мы могли избежать их".


"Твое существование - это то, что ставит меня под угрозу".


"Как? Мы стремимся не нападать на вас".


"Это ты так говоришь".


"Итак, я показываю. Я держу дистанцию. Без твоих лакеев рядом с тобой я все еще держу дистанцию".


"Вы бы выступили против меня? Атакуйте", - сказал мистер Гордонс.


"Нет", - сказал Мастер Синанджу. "Нападай на меня, если посмеешь".


"У меня уже есть. С этими лакеями".


"Напади на меня своей персоной", - бросил вызов Чиун.


"Вы человек?" - спросил мистер Гордонс.


"Да. Самый опытный из людей", - сказал Чиун.


"Я задавался вопросом. Я задавался вопросом, как вы узнали, что тот, кто нападает сам первым, выдает свои паттерны атаки и становится более уязвимым", - сказал мистер Гордонс.


"Вопрос в том, откуда ты знаешь, белый человек", - сказал Чиун.


"Такова моя природа. По своей природе я реагирую".


"Пистолет и огонь не были реакцией", - сказал Чиун.


"Немного моего нового творчества", - сказал мистер Гордонс. "Это то, чего мне нужно больше".


"Спасибо", - сказал Мастер Синанджу и исчез обратно в густых зарослях, покрывающих холм, возвышающийся над заливом Маген. Ни ему, ни Римо не пришлось бы ждать более позднего поколения мастеров синанджу. мистер Гордонс выдал себя.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


"Мы атакуем", - сказал Чиун, и Римо в замешательстве пожал плечами, потому что не видел врага, как не видел врага, когда они покидали Сент-Томас, и Чиун сказал "Мы атакуем", как не видел врага в Космическом центре НАСА в Хьюстоне, когда Чиун сказал "Мы атакуем", как не видел врага, когда отдел по связям с общественностью НАСА сказал:


"Исследования по компоненту креативности в значительной степени были прекращены из-за сокращений в программе. Сейчас она не работает".


"Ага", - сказал Чиун.


"Означает ли это, что он закрыт?" Спросил Римо.


"В значительной степени", - сказал специалист по связям с общественностью.


"Мы поняли тебя с первого раза", - сказал Чиун.


"Лошадиные отцы", - сказал Римо. Согласно брошюре о беспилотных космических полетах, которую они получили от специалиста по связям с общественностью, нужный им компонент был разработан в Шайенне, штат Вайоминг, и к тому времени, когда их самолет приземлился, и Римо, и Чиун были измотаны нагрузками полета на системы, более тонко настроенные и чувствительные, чем у обычного человека.


Лаборатория Уилкинса, как ее называли, представляла собой трехэтажное здание, возвышавшееся над плоской травянистой равниной, как будто кто-то поставил изолированную коробку на голый пол. Когда Римо и Чиун прибыли, уже смеркалось: все три этажа лаборатории были освещены.


"Не похоже, что здесь произошло какое-то сокращение", - сказал Римо.


"Мы атакуем", - сказал Чиун.


"Какого черта мы атакуем? Сначала вы хотите убежать, затем, после того как мистер Гордонс придет за нами, вы хотите атаковать, но я не вижу, на что мы нападаем ".


"Его слабость. Он поделился с нами своей слабостью".


"Я уже видел его слабость. Он странно двигается. Если бы я не подумал, что это он был в воде в Мэдженс-Бей, я мог бы вернуть его обратно в Сент-Томас. Он заманил меня в ловушку ".


"Неправильно", - сказал Чиун. "Он заключил нас в квадратные скобки. Чтобы выяснить, что есть, он выяснил, чего не было. Ни металл, ни огонь, ни вода не сработали против нас. Он узнал об этом без риска для себя. Но в своем высокомерии он сказал нам, что не оставит нас в покое, поэтому мы должны атаковать ".


"Но вы сказали о будущем поколении, и только тогда, когда они узнают о недостатках мистера Гордонса".


"Мы и есть то поколение. Он сказал мне об этом на утесах. Ему не хватает креативности. Теперь это место, где разрабатывают машины для творчества. Мистер Гордонс знал об этом. Вот почему он хотел ту штуковину, которую ты подарил ему в аэропорту в том грязном городе. Теперь мы здесь. И мы атакуем. Ты, конечно, позаботишься о деталях ".


"Ну, и как мы собираемся избавиться от приступа креативности?"


"Я не разбираюсь в машинах", - сказал Чиун. "Я не японец и не белый. Это твоя работа. Все белые разбираются в машинах".


"Не все жители Востока знают синанджу; почему все белые должны знать машины? Я ничего не знаю о машинах".


"Тогда спроси кого-нибудь. Ты быстро этому научишься".


"Возможно, я смогу поменять свечу зажигания, Папочка".


"Видишь. Я тебе говорил. Ты разбираешься в машинах. Все белые разбираются в машинах. Ты починил машину с помощью оскорбительной драмы ".


"Это было просто прокручивание катушки кинопроектора".


"И это будет просто вычисление атаки, которая использует машины, создающие креатив".


"Это компьютеры космической эры, Чиун. Не кинопроекторы".


"Мы атакуем", - сказал Чиун, приближаясь к зданию.


"Откуда нам знать, что мы когда-нибудь снова увидим Гордонса?" - спросил Римо.


"Ага", - сказал Чиун, сжимая кусок свинца, который носил на ремешке вокруг шеи. "Мы знаем. Вот в чем секрет ", но больше он ничего не сказал, потому что, хотя он знал, что Римо хорошо разбирается в машинах, потому что все белые таковыми были, он все еще боялся, что Римо может каким-то образом найти способ сломать металлическую шпору, по которой Гордоны могли бы их выследить. Чиун хранил бы их, завернутыми в свинец, до тех пор, пока не пришло бы время позвать Гордонса присоединиться к ним.


Когда они подошли к входной двери лаборатории, женский голос, хриплый от слишком большого количества сигарет и сухого мартини, спросил: "Кто там?" Римо поискал глазами женщину, но не увидел ее.


"Я спросил, кто там?" Голос звучал не так, как будто он доносился из динамика, но когда голос повторил вопрос, Чиун определил источник. Это был динамик, по-видимому, невероятной точности, без звона или вибрации обычных колонок.


"Мастер синанджу и ученик", - сказал Чиун.


"Положи руки на дверь".


Чиун положил свои руки с длинными ногтями плашмя на металлическую дверь. Римо последовал за ним, держа ухо востро на случай любого возможного нападения сзади.


"Ладно, ты вспотел. Можешь заходить".


Дверь скользнула вправо, открывая освещенный проход. Войдя, Римо и Чиун бегло проверили над дверью и рядом с ней. Никого.


В коридоре странно пахло, как в баре.


Дверь за ними закрылась.


"Хорошо. Говорить. Кто тебя послал?"


"Мы здесь по поводу творческой программы", - сказал Римо.


"Я так и думал, ублюдки. Крыса не посмеет прийти сюда сам. Сколько он предложил вам заплатить? Я добавлю".


"В золоте?" - спросил Чиун.


"Наличные", - сказал голос.


"Если бы это было золото, Дом Синанджу в данный момент ищет работу".


"Синанджу? Это город в Корее, верно. Секундочку. Подожди. Ладно, Синанджу, Северная Корея, Дом. Тайное общество убийц, известное исключительной безжалостностью и готовностью сдаться любому покупателю. Говорят, что это солнечный источник боевых искусств, но о его существовании известно мало. Ничего не известно о способах их получения и даже о том, не является ли это просто какой-то древней сказкой, используемой китайскими династиями, чтобы запугать людей и заставить их подчиниться. Ты не выглядишь таким уж пугающим, парень."


"Я не такой. Я всего лишь сосуд смирения, пришедший в твой великий дом, о, прекрасная дева машин", - сказал Чиун, который прошептал Римо: "У нее, вероятно, нет золота. Не берите бумажные деньги".


"Я это слышал. Заходи. Ты выглядишь нормально".


Дверь скользнула в кажущуюся цельной стену справа от них. За маленьким столиком для коктейлей с полками спиртного позади нее сидела блондинка с телом, которое могло заставить священника поджечь воротник. Ее груди выпятились в гигантском заявлении о молочном потенциале, доходя до пределов растягивающегося белого халата. Ее талия резко втянулась и снова раздалась в бедрах. Короткая светло-голубая юбка открывала гладкие белые бедра.


Когда Римо наконец обратил внимание на ее глаза, он увидел, что они голубые. И налиты кровью.


"Что я могу предложить тебе выпить?" - спросила она. "Садись".


"Ах, милый нежный цветок", - сказал Чиун. "Какие заоблачные высоты твое присутствие придает нашим смиренным сердцам".


"Рад познакомиться с вами", - сказал Римо.


"Ты лжешь сквозь зубы", - сказала она, указывая бокалом с мартини на Римо. "Ты не можешь вешать мне лапшу на уши. Тебе нравятся мои сиськи или мозги". Затем она указала на Чиуна. "Ты, с другой стороны, на уровне. Ты настоящий. Скажи своему фальшивому другу, чтобы он не прикидывался".


"Он всего лишь невежда в истинной чувствительности. Истинная любезность, воплощением которой вы являетесь, прекрасная леди".


"Хорошо. Но убедитесь, что он держит свои руки при себе", - сказала она. "Что вы будете пить? Привет, мистер Сигрэмс. Сделайте выпивку побольше".


Из-за стойки выкатилась тележка со спиртным, при этом бокалы зазвенели.


"Спасибо, просто воды", - сказал Чиун.


"Для меня то же самое", - сказал Римо.


"Где ты встретил это мокрое одеяло?" женщина спросила Чиуна.


"Как видишь, у меня с ним свои трудности".


"Трудности. Я могу рассказать вам о трудностях".


Металлические подносы на металлических ручках двигались и перетасовывали бутылки, стаканы и лед. Чтобы приготовить воду, на одном подносе растопили кубики льда.


"Эти машины доводят меня до грани шизофрении", - сказала она. "Ты программируешь их и программируешь, а потом они перестают функционировать. Если я однажды запрограммировал мистера Сигрэмса предлагать напитки всякий раз, когда кто-то входит, я запрограммировал его сто раз. Вы предлагаете выпить или объясняете, почему вы не можете. Я не знаю, почему это должно быть так сложно ".


"Я знаю твои проблемы", - сказал Чиун, кивая Римо. "Но я думал, что машины никогда не забывают".


"Ну, на самом деле дело не в машинах. Дело в том, что программирование должно быть невероятно тонким. Я Ванесса Карлтон, доктор Карлтон. Возможно, вы слышали обо мне".


"А, знаменитый доктор Карлтон", - сказал Чиун.


Римо поднял глаза к потолку и вздохнул. Чиун не только не слышал о докторе Карлтоне, он все еще не слышал о Ньютоне, Эдисоне и Эйнштейне.


"Беспилотный космический полет. Мы производим здесь компьютерные компоненты, которые являются его мозгом. Немного освежите мартини, мистер Сигрэмс, - сказала она, и тележка подала блестящую руку, которая поднесла бокал для мартини к большой бутылке джина, наполнила его двумя чистыми порциями, а затем добавила немного вермута.


"Хочешь чего-нибудь поесть?"


"Немного коричневого риса было бы неплохо", - сказал Чиун.


"Привет. Джонни Уокер. Немного коричневого риса. Сто граммов. И на этот раз не позволяй ему прилипать. На чем я остановился?"


"Вы - мозг беспилотной космической программы", - сказал Римо.


"Беспилотная космическая программа - ничто без своего компоста", - сказал Чиун.


"Компьютерные компоненты. Вы правы. Что ж, если бы экспедицией Колумба руководило НАСА, они бы отказались от руля, чтобы сэкономить. Я серьезно. Они не бросаются наутек. Эй, этот мартини хорош. Ты становишься все лучше. Как тебя зовут?"


"Римо. Я тоже хорошо выгляжу, когда люди трезвы".


"Я не пьян, говнюк", - сказала доктор Карлтон и сделала большой глоток своего мартини.


"На чем я остановился?"


"Колумбу отказали в руле", - сказал Римо. Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и к маленькому столику подкатился маленький поднос на колесиках. На нем стояли две дымящиеся миски. Поднос подал их на стол с помощью того же металлического рычага.


"Черт возьми", - взвизгнула доктор Карлтон. "У вас подгорел рис". Она пнула тележку через всю комнату. "Черт возьми. Теперь вы знаете, почему я пью. Эти автоматы".


"Рули", - сказал Римо.


"Верно. Ну, в любом случае, об этом мы позаботились", - сказала доктор Карлтон, расстегивая одну пуговицу на верхней части ее блузки и обнажая восхитительную ложбинку. "Но ты знаешь, что они сделали? Ты знаешь, что они делают все время? Сначала они дают мне кучу денег. Они говорят мне сделать это, купить то и попробовать это. Вы знаете, что у меня есть ракета, готовая к запуску, встроенная прямо в землю здесь, в этих лабораториях? Моя собственная ракета. Прямо здесь. Они настояли на этом. Итак, они дают вам все эти деньги, и вы получаете персонал и материалы, и вы начинаете, а затем они говорят вам, что денег больше нет, и вы должны уволить своих сотрудников, а купленные вами материалы собирают пыль на полках. Ах, помочись на них ".


"Конечно", - сказал Чиун, и Римо понял, что тот притворяется, потому что ненавидит западную ненормативную лексику, особенно в женском роде.


"То, ради чего мы пришли, - сказал Чиун, - это творчество. Как сделать из машины творчество?"


"Ага", - сказал доктор Карлтон. "Пойдем со мной. Хочешь знать о творчестве, что ж, я тебе покажу. Это связано с выживанием", - и, поднимаясь на ноги, она схватила Римо за руку и, не отпуская, повела их в комнату размером со стадион. До сводчатого потолка с балками поднимались лицевые панели машин, циферблаты были такими высокими, что Римо искал лифты, на которых люди могли бы подняться и прочитать их. Высотой в три этажа, и Римо предположил, что это всего лишь панель управления.


"Друзья мои, это мистер Дэниелс. Я окрестил его мистером Джеком Дэниелсом. Вы же не могли отправить его в космос, не так ли?"


Она провела их в комнату. Мужчина стоял слева, спиной к ним, глядя на аппарат.


Доктор Карлтон тихо подошла к нему сзади, затем нанесла мощный апперкот носком правой ноги. Она попала мужчине в ягодицы и протащила его через комнату, где он с глухим стуком ударился головой об пол.


"Не путайтесь под ногами, мистер Смирнофф", - заорал доктор Карлтон. Фигура мужчины не двигалась, а неуклюже лежала на твердом каменном полу. "Хахаха-хахахаха". Смех доктора Карлтон эхом разнесся по комнате с высоким сводом, как крик злобной птицы. Она обернулась и увидела, что Римо и Чиун молча смотрят на нее.


"Эй," быстро сказала она, "не принимайте это так близко к сердцу. Это не человек. Это манекен. Мистер Смирнофф. Мы используем его для измерений здесь, в лаборатории. Кто-то, должно быть, оставил их посреди комнаты. Итак, на чем мы остановились? О, да, творчество ".


Доктор Карлтон подошла ближе к панелям управления, Чиун и Римо следовали за ней по пятам. "Джек Дэниэлс" - это компьютер. Вы знаете, что такое синапс?"


Римо выглядел озадаченным. Чиун сказал: "Далеко не так много, как вы, любезный и блестящий доктор". Прикрывшись рукой, он прошептал Римо: "Синапс - это когда тебе рассказывают, что произошло во вчерашней истории. Но позволь ей рассказать нам. Это заставит ее почувствовать себя умной".


"Синапс, - сказал доктор Карлтон, - это соединение двух клеток мозга. В человеческом мозге их более двух миллиардов. Из всех этих соединений возникает то, что мы знаем как интеллект. Мистер Джек Дэниэлс ближе всего к этому, что у нас есть. У него тоже два миллиарда синапсов. Если бы не транзисторы и миниатюризация, чтобы их было так много, он должен был бы быть размером с Центральный парк. Благодаря транзисторам я смог уменьшить его до размеров чуть меньше городского квартала ".


"Пусть она лепечет", - прошептал Чиун. "Синапс - это пересказ истории, но более короткий".


"Это краткое изложение, Чиун, а не синапс", - сказал Римо.


"Вы, белые, все держитесь вместе", - пробормотал Чиун.


Ванесса Карлтон смотрела на панель управления. Римо увидел, что ее ноздри сжаты, губы сжаты в тонкую прямую линию, грудь поднимается и опускается, как кипящий пудинг.


"Посмотри на это", - сказала она. "Кретин размером с городской квартал. Слабоумный".


"Отправь это обратно производителю", - сказал Римо.


"Я производитель", - сказала она. "Я вложила в эту чертову штуку все, что знаю".


"Может быть, ты недостаточно знаешь", - сказал Римо.


"Нет, Брауни. Я знаю много. Первоклассный, сертифицированный, типа Менса, гений высокого уровня".


"Если она такая умная, то наверняка должна знать, что такое синапс", - прошептал Чиун.


Ванесса Карлтон его не слышала. Она продолжала, обращаясь больше к компьютеру, чем к кому-либо из мужчин. "Вы знаете, что такое гений? Гений знает, когда что-то невозможно. Мой величайший акт творческого гения - это осознание того, что создать креатив невозможно ".


"Придешь еще?" - спросил Римо.


"Это что-то другое", - сказала она. "Не снова, а всего один раз. Я бы с удовольствием. Но выбросьте секс из головы. Боже, почему вас, мужчин, всегда интересует только секс. Сиськи. Задницы. Это все, о чем ты когда-либо думаешь. Я пытаюсь вразумить тебя, а все, о чем ты можешь думать, - это женский оргазм ".


"Не беспокойся из-за него", - сказал Чиун. "Он необученный и бездарный".


Ванесса Карлтон кивнула в знак согласия. "В любом случае, - сказала она, - я сдалась. Я запрограммировала свои машины на все. На речь. На движение. На силу. На приспособляемость. Для анализа. Для выживания. Я зашел дальше, чем кто-либо другой когда-либо заходил. Но я просто не могу вложить в них творческий потенциал ".


- Ну и что? - спросил Римо.


Она покачала головой в ответ на то, что считала безудержной глупостью. "Вы, должно быть, хороши в постели, Брауни, потому что в остальном вы не слишком блестящи".


"Зовите меня Римо", - сказал Римо.


"Прекрасно. И вы можете называть меня доктор Карлтон. Если бы мы могли внедрить креативность в компьютер космического корабля, три беспилотных зонда, которые мы потеряли, все еще работали бы. Видите ли, компьютер работает нормально, когда все предсказуемо ".


"Изменения погоды. Неполадки. Метеоритные дожди, все те вещи, которые выводят из строя космические корабли. Они кажутся не очень предсказуемыми", - сказал Римо.


"Но они есть. Переменные - самые предсказуемые вещи из всех. Вы просто программируете различные возможности и учите компьютер, что делать в ответ на них. Но чего вы не можете сделать, так это научить машину реагировать на что-то уникальное, на что-то, что не было запрограммировано. Или делать что-то уникальное, если уж на то пошло. Вы не сможете найти компьютер, который нарисует улыбку Джоконды на Моне Лизе ".


Чиун прошептал на ухо Римо: "Это фотография толстой итальянки с глупой ухмылкой".


- Спасибо, Чиун, - сказал Римо.


"Вы видели, как компьютеры играют в шахматы", - сказала женщина. "Вы можете запрограммировать их на миллион различных игр, в которые играют тысячи разных мастеров. И в первый раз, когда они сталкиваются с игроком, который делает блестящий ход, ход, который не входит в их программу, они начинают лепетать как идиоты. Они не только не могут творить, они не могут функционировать перед лицом творчества. Какая обуза ".


Их прервал тележка по имени мистер Сигрэмс, бесшумно вкатившийся в комнату и взявший из рук доктора Карлтон бокал для мартини. Он смешал свежий мартини и протянул ей. Она молча взяла их, тележка дала задний ход и покатилась обратно к двери. Доктор Карлтон сделал большой глоток.


"Что за занудство", - повторила она. "Мой вклад в историю науки будет заключаться в том, что творчеству человека есть предел. Он не может создать его дубликат. Интересный парадокс, вы не находите? Человек настолько безграничен, что достигает своего предела, когда пытается копировать самого себя. Парадокс Карлтона ".


"О чем она говорит?" - спросил Римо.


"Тихо", - прошипел Чиун. "Она учит нас, как бороться с мистером Гордонсом".


"Ну, если вы не можете создавать креативность, что это была за творческая программа, которую вы недавно разработали для НАСА?" - спросил Римо.


"Это было лучшее, что я могла сделать", - сказала она. "Креативность пятилетнего ребенка. Это своего рода творчество наугад. Пятилетний ребенок не может сосредоточиться. Моя программа для творчества тоже не могла. Вы не могли использовать ее для решения какой-либо конкретной проблемы, потому что никогда не знали, когда это проявится творчески ".


"Тогда почему правительство забрало их?" - спросил Римо.


"Почему бы и нет? Им может повезти. Предположим, что он решил проявить творческий подход как раз в нужное время, как раз в тот момент, когда на задании возникает какая-то непредвиденная проблема? Бац, это могло бы спасти полет. Это не повредит, а может помочь ".


"И это программа, которую они дали мистеру Гордонсу", - сказал Римо.


Бокал для мартини выпал из руки Ванессы Карлтон и разбился о каменный пол, выплеснув ликер на ее ноги в мини-юбке, но она не обратила на это внимания.


"Что ты сказал?" Она пристально посмотрела на Римо.


"Это была программа, до которой добрался мистер Гордонс", - сказал Римо.


"Нет", - сказала она, не веря своим ушам. "Нет. Они не были настолько глупы, чтобы..."


"Конечно, были", - весело сказал Римо.


"Они понимают, что натворили? У них есть какие-нибудь идеи?"


"Нет", - сказал Римо. "Мы тоже. Вот почему мы здесь. Поговорить с вами о мистере Гордонсе. Кто он вообще такой?"


"Мистер Гордонс - самый опасный ... человек в мире".


- Он раньше здесь работал? - Спросил Римо.


"Можно и так сказать. И если они дадут ему креативность, хотя бы немного, он может взбеситься. Креативность может просто сказать ему убивать всех, потому что все представляют для него угрозу ".


"И что потом?"


"И тогда погибнет много людей. Кто вы вообще такой? Вы ведь не из НАСА, не так ли?"


"Позволь мне разобраться с этим, Римо", - сказал Чиун. Он повернулся к доктору Карлтон. "Нет, дорогая леди, мы просто два скромных человека, привлеченных вашим блеском и пришедших учиться к вашим ногам".


"Знаешь, старина, я не думаю, что я тебе больше доверяю".


Чиун кивнул. "Лучше быть осторожным. Я сам никогда не доверяю никому моложе семидесяти. Но вы можете доверять нам".


"Нет, пока вы не скажете мне, кто вы", - сказал доктор Карлтон.


Римо перебил Чиуна. - Мы из правительства. Мы должны выследить Гордонса и вывести его из строя, пока он не наводнил страну фальшивками. Теперь нам нужна ваша помощь. Он остановился. доктор Карлтон смеялся.


"Что тут смешного?" Спросил Римо.


"Вы не можете вывести мистера Гордонса из строя", - сказала она.


"Может быть", - сказал Римо. "Но для начала, вы могли бы просто сказать нам, где находится его типография. Если я смогу добраться до этого ..." Он снова остановился. Доктор Карлтон оглушительно смеялась, ее глаза наполнились слезами. Римо снова попытался заговорить, но едва мог расслышать себя из-за ее пронзительного хохота.


"Черт возьми, это серьезно", - попытался сказать он. Он посмотрел на Чиуна. Чиун сказал: "Сегодня мы больше ничему не научимся. Чему мы можем научиться у женщины, которая даже не знает, что такое синапс?" Он выглядел обиженным.


Они направились к двери, отступая от раскатов смеха, которые эхом отдавались в комнате, когда доктор Карлтон перешла от веселья к истерике. Они молча поплелись по коридору к металлической входной двери. Когда они добрались до раздвижной панели, Римо сказал: "Черт возьми, Чиун, я не возьму это".


"Что ты собираешься делать?"


"Атакуй", - сказал Римо. "Атакуй. Подожди меня снаружи".


Чиун пожал плечами и вышел через автоматическую дверь. Римо был один в коридоре. Он бесшумно вернулся в главный компьютерный зал.


Дверь в комнату все еще была открыта, но изнутри больше не доносилось смеха. Вместо этого Римо услышал внутри гул голосов. Женский голос принадлежал Ванессе Карлтон.


"... вы должны сменить все комбинации замков и установить дополнительные электронные детекторы. Вы понимаете?"


Ответивший мужской голос был тусклым и тонким. "Я понимаю. Все, что вы пожелаете, доктор".


"Тогда сделай это".


В этот момент в комнату вошел Римо.


Перед панелью управления, где он ее оставил, стоял доктор Карлтон. Но перед ней стоял мужчина. На нем был серый деловой костюм. Римо посмотрел налево. Манекен, который она пнула на пол, исчез. На нем тоже был серый костюм. И доктор Карлтон, и мужчина обернулись, когда Римо вошел в комнату, глаза мужчины проследили за испуганным взглядом доктора Карлтона. Резко, отрывисто существо сделало шаг вперед к Римо. Его глаза были ясными, но казались расфокусированными, и все же устремленными на Римо взглядом, который он мог бы поклясться, был полон ненависти, если бы его можно было увидеть где угодно, кроме этого невыразительного лица.


"Нет, мистер Смирнофф", - сказала Ванесса Карлтон. "Делайте то, что я сказала насчет замков".


Мужчина прекратил свое продвижение к Римо. Его металлический голос ответил снова. "Как пожелаете, доктор".


Римо наблюдал, как существо двинулось к нему, двигаясь целенаправленно, как человек, выздоравливающий после парализующего удара, который обнаружил, что его тело больше не выполняет простые базовые действия естественным образом, и каждое действие является прямым результатом воли. Римо отступил в сторону, наблюдая за руками мистера Смирноффа в ожидании хода против него, а затем понял, что был дураком: стали бы роботы предупреждать свои ходы руками? Но мистер Смирнофф молча проскользнул мимо него, даже не взглянув, и вышел за дверь.


После того, как он ушел, заговорил доктор Карлтон. "И что теперь, Брауни?"


"Ты можешь начать где угодно".


"Где твой друг?"


"Жду снаружи".


"Как много вы знаете о мистере Гордонсе?" спросила она.


"Теперь я знаю одну вещь".


"Что именно?"


"Он не человек", - сказал Римо.


Ванесса Карлтон кивнула. "Нет, он не такой. Но ты, вероятно, пожелаешь, чтобы он был таким".


"Ты занимаешься производством роботов?" Спросил Римо.


"Нет. Компоненты космического корабля". Ванесса Карлтон поставила свой новый бокал для мартини и, легко переступая через осколки от выпитого последнего напитка, подошла к компьютерной консоли. Из маленького шкафчика перед компьютером она достала горсть электрических проводов. Говоря, она осторожно начала разделять спутанные провода.


"Просто было эффективнее придать им гуманоидную форму", - сказала она. "Это позволило им лучше понять, с чем столкнется член экипажа в более поздней пилотируемой миссии. То, что является проблемой для шестифутового астронавта, может не быть проблемой для металлической коробки площадью в квадратный фут. Поэтому я использовал гуманоидную форму ".


"Почему вы не использовали их на своем бармене на колесиках, мистер Сигрэмс?"


"Он был всего лишь ранним экспериментом по заставлению компьютеров реагировать на голосовые сигналы". Она начала раскладывать электрические провода, отделяя каждый из них от блока, на длинном столе перед компьютерной панелью. "Я решила эту проблему. Они не только могли слышать и понимать, но я дала им возможность говорить. Я запрограммировала их на выполнение все более сложных задач. Но..." Она печально покачала головой. "Никакого творчества. Давайте посмотрим правде в глаза, Брауни, машины ничего не значат, если у них нет такого размаха. Мистер Гордонс был самым близким человеком, к которому я когда-либо подходил ".


Римо присел на краешек стула, наблюдая за доктором Карлтон, за тем, как ее подпрыгивающие груди обходят стол, вытягивая провода на всю длину.


"В чем разница, скажем, между Гордонсом и вон тем мистером Смирноффом?"


"Днем и ночью", - сказала блондинка. "Мистер Смирнофф запрограммирован подчиняться и делать все, что мне заблагорассудится. Он просто преданный механический дворецкий. Но мистер Гордонс, теперь он другой".


"Как?"


"Он ассимилятор и фабрикант. Это был крупный прорыв. Мистер Гордонс - это весь американский военно-промышленный комплекс, собранный в одном лице. Он может взять что угодно и сделать из этого что угодно. Поставьте перед ним стул, и он сможет сделать из него бумагу или точную копию дерева, из которого она была сделана. При наличии сырья он может воспроизвести что угодно. Если хочешь знать, этот его мужской вид, он сам все это создал из пластика и металлов ".


Теперь у нее были разделены все провода, и она приподнялась на столе для совещаний, сев на его край. Она взяла один из электрических проводов и начала приклеивать его скотчем к своему левому виску.


"Так чем же он отличается?" - спросил Римо. "Значит, он сильный робот, похожий на человека. Почему он преследует нас?"


Доктор Карлтон покачала головой с отчаянием специалиста, пытающегося объяснить непрофессионалу сложное. "Это его программа", - сказала она. "Смотрите. Вот как все прошло. Правительство хотело программу творчества. Я не мог им ее предоставить. Похоже, правительство собиралось закрыть нашу лабораторию. Мне нужно было что-то придумать. Я придумал программу выживания ".


"Выживание", - сказал Римо.


"Верно. Мистер Гордонс запрограммирован на выживание. Для него больше ничего не имеет значения, кроме того, как выжить ". Оставив электрод на месте, она начала приклеивать другой электрод к правому виску. "Каким-то образом ему, должно быть, пришла в голову мысль, что вы и ваш друг угрожаете его шансам на выживание. Я думаю, он решил, что должен избавиться от вас, чтобы выжить. Помните, это все, что он знает ".


"Что об этом сказало правительство?"


"Ну, это была моя мысль", - сказал доктор Карлтон. "Если бы я не мог спроектировать творческий интеллект, я мог бы получить практически тот же результат, если бы смог запрограммировать робота на выживание. В любом случае, именно поэтому им нужен был творческий интеллект: чтобы помочь космическому кораблю выжить. Я подумал, что механизм выживания может работать так же хорошо, как и механизм творческого интеллекта ".


"И что?"


"Итак, - с горечью сказала она, - я не смогла убедить правительство. Они не хотели иметь с этим ничего общего. Они дали мне три месяца на то, чтобы проявить творческий подход".


Два головных электрода были на месте, и доктор Карлтон теперь начал прикреплять третий к ее левому запястью.


"Итак, я вернулся сюда и сказал персоналу, что у нас проблемы. Что, похоже, лаборатория не выживет. Мистер Гордонс услышал меня. Той ночью он создал для себя человеческую форму и сбежал. С тех пор я его не видел ".


"Ну, ты никому не сказал? Предупредил их?"


"Предупредить их о чем? Помните, когда мистер Гордонс был здесь, он был просто машиной. Он был похож на маслобойку на больничной тележке. Он принял человеческий облик в качестве механизма выживания, когда уходил. Он ассимилировал пластик и металл и переделал себя. Но я никогда его не видел. Я не знаю, как он выглядит. Вот почему у меня здесь такая охрана. Я боялся, что он вернется, если решит, что здесь есть что-то, что ему нужно, и я, например, не хотел бы пытаться остановить его ".


Она закончила закреплять электроды на обоих запястьях и теперь поманила Римо к себе пальцем.


"Иди сюда, Брауни".


Римо подошел к тому месту, где на краю стола сидела Ванесса Карлтон. Она обняла его за грудь. "Насколько я знаю, вы могли бы быть мистером Гордонсом. Вот почему я собираюсь испытать тебя ".


Она потянулась, прижалась губами к его губам, крепко поцеловала, а затем упала спиной на стол, увлекая Римо за собой.


"Я не знаю, что в тебе такого", - сказала она. "Это, конечно, не твой мозг, но что-то меня заводит. Займись со мной любовью". Ее натянутые запястья расстегнули передние пуговицы блузки, затем задрали юбку на несколько дюймов, необходимых для того, чтобы обнажить бедра.


"Я возбуждаю большинство женщин. Но на тебе достаточно проводов, чтобы включать и выключать себя, как лампу".


"Это твой гражданский наблюдательный совет. На случай, если ты потерпишь неудачу, как любой другой мужчина. Продолжай в том же духе".


Римо просунул руку между ними, начал осторожно работать ею, а затем вскочил из-за стола, когда прогремел голос: "Немного влево". Раскатистый звук разнесся по всей комнате. Римо огляделся. Комната была пуста.


"Что, черт возьми, это было?"


"Наш компьютер, мистер Дэниелс. Он будет держать вас в курсе того, как у вас идут дела".


"Вот дерьмо", - сказал Римо.


"Возвращайтесь сюда", - сказал доктор Карлтон.


"Твои мягкие, уступчивые манеры - это действительно путь к сердцу мужчины", - сказал Римо.


"Выполняй свой долг. На кого ты вообще работаешь?"


- Правительство. Секретная служба, - солгал Римо. - Мы расследуем операцию Гордонса по фальшивомонетничеству.


На этот раз он снова просунул между ними правую руку, но компьютер не позволял ему диктовать, поэтому он передвинул руку не влево, а еще дальше вправо.


На этот раз компьютер не жаловался. Вместо этого он, казалось, жалобно загудел.


"Налево, да?" Римо пробормотал себе под нос. "Посмотрим".


Он переместил руку еще правее. Гудение компьютера превратилось в стон. Римо просунул левую руку под атласные бока Ванессы Карлтон. Стоны усилились. Приглушенный рев компьютера сказал: "О, да. О, да".


Римо присоединился к доктору Карлтону на столе. Над всем ревом раздался металлический голос компьютера, говорящий: "Это замечательно. Это замечательно. Магия. Волшебство".


Римо чувствовал себя неуютно. Это было все равно что выступать перед свидетелями. И тот факт, что у мистера Дэниэлса, компьютера, был баритон, тоже не помогал. Раздраженный, Римо принялся за работу.


"Магия, магия, магия, магия", - сказал компьютер. Его голос начал меняться. С баритона на тенор.


"Магия, магия, магия, магия". От тенора к сопрано, затем все быстрее и быстрее. "Магия, магия, магия, магия". Так быстро, что некоторые слоги стали неразборчивыми.


Слово "волшебство" повторялось снова и снова, а затем машина начала лепетать. "Ма-ма-ма-ма-гик-гик-гик-гик. Гик-ма. Гик-ма. Волшебство-ма, Гик-ма-гик." Затем оно захихикало, высоким писклявым хихиканьем кастрата, которое становилось все длиннее, выше и пронзительнее и перешло в вопль.


"О, яйца", - сказал Римо и сдернул скотч-электроды с висков Ванессы Карлтон. Компьютер остановился на середине вопля, сменившись очень аутентичным сопрано Ванессы Карлтон, стоном и лепетом.


"Волшебство-ма, Гик-мэджик... хихикай, хихикай... гик-мэджик-ма".


А потом он почувствовал ее спазм и стон, и ему захотелось врезать ей и ее умному компьютеру тоже. Он поднялся и попятился от нее, и она сказала: "О, Римо. Такое удовольствие. Такого никогда не было. О, вау. Это может заменить алкоголь, если ты не будешь осторожен. Такое удовольствие ".


Римо повернулся, чтобы начать приводить в порядок одежду, и, подняв глаза, увидел мистера Смирноффа, молча стоящего в дверях, глаза его робота были прикованы к доктору Карлтон, которая с наслаждением лежала на столе, бормоча: "Замечательно, я так счастлив, чудесно, волшебно, счастливо, удовольствие".


Оправив одежду, Римо повернулся к ней. "Хорошо, теперь, где мистер Гордонс хранит свое оборудование для изготовления подделок?"


Вопрос вызвал у нее смех. "Я ничего не знаю о подделках", - сказала она. Ее смех звучал неискренне. Римо решил больше не развивать тему. Пока.


"Есть какие-нибудь советы? Как мне его заполучить?"


"Помни. Он может творить не лучше пятилетнего ребенка. Броско, но непоследовательно". Она села и начала разглаживать свою одежду. "Это его слабость. С ним было бы легко справиться, если бы эти идиоты в Вашингтоне не дали ему программу творчества ".


Римо кивнул и повернулся, чтобы уйти. Ванесса перезвонила ему. "Римо?"


Он обернулся.


"И вообще, как он выглядит?"


"Мистер Гордонс?"


Она кивнула."


Римо описал мистера Гордонса. Его рост, более шести футов, волосы песочного цвета, тонкие губы, голубые глаза. На середине она начала смеяться.


"Я задавался вопросом, где он взял свою модель".


"И что?"


"Он получил это по фотографии на моем столе. мистер Гордонс скопировал внешность моего отца".


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


"Мне это не нравится", - сказал Римо, глядя в окно "Боинга-747", мчащегося на восток, в сторону Нью-Йорка.


"Что это за штука, которая тебе не нравится?" - спросил Чиун, мирно сидя в кресле у прохода, его руки держались за свинцовый комок, висевший у него на шее. "Приглядывай за этим крылом", - быстро добавил он.


"Смит зовет нас обратно на восток. Это, должно быть, важно".


"Почему? Потому что Император Смит зовет? Что это значит? Может быть, он просто снова сошел с ума. Он уже сходил с ума раньше, если ты помнишь. Когда он был в местечке под названием Цинциннати, а вы пытались найти его в местечке под названием Питтсбург?"


"Хорошо, хорошо, хорошо", - сказал Римо. "Давай просто оставим это. В любом случае я рад, что ты согласилась вернуться к работе на него".


"Были ли когда-нибудь сомнения? Мы с тобой должны атаковать. Он заплатит нам за атаку. Мы не должны брать его золото? Мы были бы такими же сумасшедшими, как он, вероятно, сейчас, точно такими же, каким он был, когда был в местечке под названием Цинциннати, а ты пытался..."


Римо отключил Чиуна и снова уставился в окно.


Когда они встретили Смита несколько часов спустя, он не сошел с ума. Он ждал их в подвальном помещении под зданием крупнейшего банка Нью-Йорка. Его лицо было осунувшимся, более лимонным, чем обычно.


"В чем дело, Смитти, это так важно?" - беззаботно спросил Римо.


"У вас есть какая-нибудь зацепка относительно того, где мистер Гордонс печатает деньги?"


Римо покачал головой.


"Тогда у нас серьезные проблемы".


"Когда это не так? Ты знаешь, что каждый раз, когда я вижу тебя за десять лет, у нас случаются неприятности? Небо всегда падает. И это, конечно, худшее из всех. Всемогущий доллар в опасности ".


Настала очередь Смита покачать головой. "Не доллар", - сказал он. "Ты".


"Видишь", - сказал Чиун Римо. "В конце концов, это не так уж важно. Это всего лишь ты".


Однако это, решил Римо, делало их очень важными. "А как насчет меня?" - спросил он.


Смит протянул вперед желтый листок бумаги. "Это пришло", - сказал он.


Римо взял бумагу. Прежде чем прочитать, что на ней было написано, он подержал маленький листок между кончиками пальцев. Он был исключительно тонким, тоньше луковой кожуры, но жестким и прочным, хрустящим, чем бумага. Он никогда так не ощущал бумагу, как сейчас.


Он посмотрел на них и прочитал напечатанную записку:


ТЕМ, СРЕДИ КОГО МОЖЕТ ВОЗНИКНУТЬ БЕСПОКОЙСТВО:


С приветом все в порядке. Пожалуйста, имейте в виду, что если мне не доставят голову некоего Ремо с высокой вероятностью, то миллиард долларов будет выплачен и рассеян — интересно, что два похожих слова имеют совершенно разные значения, но в данном случае оба употреблены правильно, факт, которым я горжусь, — в американском городе без предупреждения. Это серьезное обещание. Я бы предложил вам выпить, но это невозможно по почте. С наилучшими пожеланиями, я, искренне, мистер Гордонс.


Записка была напечатана на машинке, но вместо того, чтобы правые края всех строк были неровными, как это было бы, если бы они были напечатаны обычным способом, правое поле было прямым, как если бы записка была напечатана на линотипной машине. Римо перевернул бумагу и почувствовал выпуклые точки там, где напечатанные точки выдавились сквозь бумагу.


"Что вы думаете?" Спросил Смит.


"Довольно гладкая работа по набору текста", - сказал Римо. "Правое поле идеально ровное. Посмотри на это, Чиун. Идеально ровное поле. Но это было сделано на пишущей машинке. Я никогда не видел пишущей машинки, которая могла бы печатать такие строки ".


"Римо, ты прекратишь это?" - горячо сказал Смит. "Мы здесь не для того, чтобы говорить о том, как мистер Гордонс печатает".


"Ты завидуешь. Бьюсь об заклад, ты не можешь набрать такую маржу, а мистер Гордонс может. Если подумать, ты должен уметь, потому что вы оба одинаковые. Роботы ".


Глаза Смита удивленно расширились. "Роботы?"


"Верно. Роботы. Без плоти и крови. Он просто продвинулся дальше тебя, потому что хорошо печатает. Все, что ты можешь делать, это играть со своими компьютерами. Где ты допустил ошибку, Смитти?"


"Чиун", - сказал Смит. "Это верно? Мистер Гордонс робот?"


"Да", - сказал Чиун. "Мы знали это все время".


"Мы знали это? Откуда мы это узнали?" - спросил Римо.


"Я исправился", - сказал Чиун. "Мы этого не знали. Я это знал".


"Расскажи ему, как", - сказал Римо. "Расскажи ему, как ты узнал. Расскажи ему, как я узнал для тебя".


"Римо подтвердил, но я знал. Когда мужчина не по-мужски ходит, или говорит, или действует, как мужчина, самое время подумать, что он, возможно, и не мужчина".


Римо заметил, что Смит смотрит на него в ожидании дополнительных объяснений. Он пожал плечами. "Я не знаю. Какие-то глупости с доктором Ванессой Карлтон. Она делает компьютерные штуки для ракет. Мистер Гордонс был чем-то вроде компьютера выживания. Когда он услышал, как она сказала, что лабораторию собираются закрыть из-за того, что больше не будет государственных денег, он нарядился мужчиной и убежал. Потому что это все, что она умеет делать, - выживать. А потом, конечно, глупое правительство передумало и все равно возобновило финансирование лаборатории ".


"Правительство так и не изменило своего мнения", - сказал Смит. "Оно прекратило финансирование доктора Карлтона два месяца назад".


"О, кого это волнует?" Сказал Римо. "В любом случае, этот робот сейчас бегает на свободе, размышляя, что ему нужно сделать, чтобы выжить. Она думает, что ей приходится туго; ей следует попробовать стать домохозяйкой с такими ценами ".


"Технически, я полагаю, он андроид", - сказал Смит.


"Нет. Он робот", - сказал Римо.


"Робот - это узнаваемая машина. Андроид - это гуманоид, то есть робот, который выглядит и действует как человек".


"Ладно, поступай по-своему. Андроид. Это решает твою проблему?"


"Проблема по-прежнему в тебе. Никто, кроме меня, конечно, не знает точно, кто ты и чем занимаешься. Но некоторые люди в Казначействе, которые встречались с тобой, считают, что мы должны дать мистеру Гордонсу то, что он хочет. Это мнение может иметь некоторый вес в глазах президента ".


- Форсайт, верно? - спросил Римо. Смит кивнул.


Чиун поиграл с трехпозиционным выключателем лампы, меняя его с тусклого на яркий, с ярчайшего на выключенный, с тусклого на яркий, с ярчайшего на выключенный, ритмично погружая комнату в темноту.


"Предположим, президент скажет "Сделай это"?" - спросил Римо.


Смит пожал плечами. Чиун сломал маленький выключатель лампы.


"Куда предполагается доставить мою голову?" Спросил Римо.


"Предполагается, что их оставляли в корзине для мусора на стойке регистрации Eastern Airlines в аэропорту Даллеса в любое время суток после трех часов ночи, Гордонс звонил Форсайту с сообщением. Если бы вы только могли найти типографию".


Чиун поднялся, держа в руке выключатель. "Римо, давай оставим императора Смита наедине с его мыслями". Он положил руку на локоть Римо и вывел его из комнаты. "Не разговаривай больше с ним", - предупредил Чиун. "Он снова сумасшедший".


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Чиун настаивал на том, что он должен немедленно увидеться с Форсайтом. Римо сказал, что его не волнует, если он никогда больше не увидит Форсайта. Чиун сказал, что это показывает только то, что Римо глуп и ничего ни о чем не знает, но чего можно ожидать от белого, который такой же, как все остальные белые, даже с его бледным цветом лица, глупо большими ногами и кистями, толстыми запястьями и полным отсутствием мозгов.


"Неполноценные всегда действуют одинаково. Они думают, что это придаст им сил. Но многие дураки, даже вместе взятые, все равно остаются дураками".


"Хватит, уже", - сказал Римо. Он больше не хотел говорить и дулся, когда они садились в такси, поклявшись не говорить Чиуну, где находится офис Форсайта.


Чиун сказал таксисту: "Отвези нас в офис мистера Форсайта".


"Что?" - спросил водитель.


"Офис мистера Форсайта. Он очень важный человек. Вы должны его знать". Он наклонился вперед и доверительно прошептал: "Он белый, как и вы".


"Приятель, я не знаю никакого Форсайта".


"Я опишу его для вас. Он уродлив и глуп. Типичный экземпляр".


Водитель посмотрел на Римо в поисках помощи. Римо ничего не сказал. Чиун спросил: "Какое самое уродливое здание в этом уродливом городе?"


"Это просто. Они получили это здание для сокровищницы, которое выглядит как гробница".


- Отвези нас туда, - сказал Чиун, поудобнее устраиваясь на сиденье. Обращаясь к Римо, он сказал: - Где еще мог быть Форсайт? - Спросил он.


Здание Казначейства выглядело как гробница, потому что было спроектировано в честь гробницы — гробницы Мавсола, который на протяжении веков давал свое имя зданию, известному как мавзолей.


Чиун подождал, пока Римо расплатится со своим соотечественником. Внутри здания за столом сидел охранник в форме.


Чиун подошел к нему. "Мы ищем мистера Форсайта".


"Это смешно", - сказал Римо.


Охранник спросил: "У вас назначена встреча? Он вас ожидает?"


Чиун сказал: "Мастер синанджу не нуждается в предварительной записи".


"Что?" - Спросил я.


"Скажи ему, что Мастер Синанджу и его слуга здесь", - сказал Чиун.


"Я слуга", - сказал Римо.


"Я мастер синанджу", - сказал Чиун.


"А я белая королева. Уходи".


Чиун поговорил с охранником, ткнув его большим пальцем в ключицу, и охранник понял, что позвонить в офис мистера Форсайта имеет большой смысл.


"Да", - сказал он в трубку с болью, - "Есть человек ... здесь человек, звонивший Мастеру Синанджу, чтобы повидаться с мистером Форсайтом. Фу-скрей олл-бей. Да, я подожду".


"Что это значило?" Чиун спросил Римо.


"Что?"


"Что это он сказал?"


"Он сказал, что ты чокнутый".


Чиун сердито посмотрел на охранника, который сказал в трубку: "Мистер Форсайт не знает ни одного мастера синанджу?" Он беспомощно поднял глаза. "Скажи ему, что Римо тоже здесь", - предложил Римо.


"Некто по имени Римо тоже здесь", - сказал охранник. "Пожалуйста, проверьте". Он подождал мгновение, затем улыбка расслабила его черты. "Хорошо", - сказал он и повесил трубку, осторожно, потому что любое быстрое движение причиняло боль не только его плечу, но и каждому мускулу вплоть до талии. "Он увидится с тобой".


- Отпусти его, Чиун, - сказал Римо.


Чиун сжал один раз сильно, затем отпустил охранника, который хлопнул его левой рукой по правому плечу, пытаясь массировать боль.


"Нет никакой надежды для страны, в паспорте которой значится имя Римо, в то время как имя Мастера остается неизвестным", - сказал Чиун.


"Ты же знаешь, какие мы, белые", - сказал Римо. "Хитрые, как воры".


"Слушай, слушай", - сказал Чиун со злобным хихиканьем. "Слушай, слушай".


Форсайт ждал их в своем кабинете на пятом этаже здания. Он остался сидеть за своим столом в большой комнате размером с приусадебный участок, когда вошли Чиун и Римо, и Римо простил отсутствие манер как жертву хорошему вкусу, потому что, когда Форсайт сидел, была видна только рубашка Форсайта, розовая с фиолетовыми цветами, но позже, когда он встал, Римо увидел, что на нем были подходящие брюки, которые делали его похожим на багамского торговца ракушками. Ему нужна была соломенная шляпа, чтобы завершить наряд, решил Римо, который позже увидел соломенную шляпу на столике в углу.


"Рад снова видеть вас, мистер Мастер", - сказал Форсайт Чиуну. "И ты тоже, в чем дело, Римо?"


И Римо знал, что Форсайт очень хорошо знал, что это такое, и что это был Римо, и что мистеру Гордонсу нужна была голова Римо, иначе он обклеил бы весь город фальшивыми деньгами.


Чиун кивнул. Римо ничего не предпринял.


"Что я могу для вас сделать?" - спросил Форсайт. Римо посмотрел на Чиуна, который неподвижно стоял перед столом Форсайта, ничего не говоря.


Чтобы заполнить вакуум молчания, Римо сказал: "Мы хотели узнать, как у вас дела с мистером Гордонсом".


Форсайт солгал. "О, мы все еще пытаемся разыскать его. После того, как вы получили от него эти номера в аэропорту, мы ничего о нем не слышали. Совсем ничего. Тебе хоть немного повезло?"


Одна хорошая ложь заслуживала другой. "Мы провели небольшое расследование его прошлого", - сказал Римо. Чиун бросил на него предупреждающий взгляд. Римо беспечно продолжал: "Он из маленького городка в Миссури. Его отец, ныне покойный, был печатником. Его мать занималась стиркой. Он ходил в местные школы, каким-то образом избежал службы в Корее и был школьным учителем. Его хобби - изготовление моделей, просмотр бейсбольных матчей по телевизору и вышивание. Он не пьет и не курит, но и не является членом организованной церкви ".


"Это очень хорошо", - с энтузиазмом сказал Форсайт. "Действительно здорово, что вы двое так много узнали за такой короткий промежуток времени. Впечатлен, приятель. Я действительно впечатлен ".


Римо глупо улыбнулся в ответ на глупую улыбку Форсайта. Чиун продолжал смотреть на человека за столом.


"Может быть, если мы будем работать вместе, ребята, мы сможем заполучить этого мистера Гордонса", - с надеждой сказал Форсайт.


"Может быть, парень", - сказал Римо. "Полный вперед. Мы действительно могли бы это сделать. Работая вместе, оба тащили одно весло и все такое".


"Рассеянно", - сказал Форсайт. "В точности мои точные чувства. У вас есть, где остановиться в городе?"


Римо покачал головой.


Форсайт сказал: "Одну минуту", - и поднял трубку. Он набрал номер и попросил соединить его с менеджером. "Привет, Фредерик. Форсайт слушает. Несколько очень важных людей... - он подмигнул Римо, - ... только что приехали в город, и я хочу, чтобы ты приютил их сегодня вечером. Какая-то особая комната. Второй этаж. Рядом с центральными лифтами. Звучит заманчиво. Сделайте заказ на имя мистера Мастера ... неважно, сделайте это для мистера Римо. Увидимся, Фредерик."


Он повесил трубку с довольной улыбкой на лице. "Это Кэрол Армс. Он приберегает для вас номер 226. Отличная берлога, ребята. Почему бы тебе там немного не поспать, и мы поговорим вечером, когда ты отдохнешь. Я позвоню тебе. Может быть, мы что-нибудь услышим от мистера Гордонса. Он с надеждой улыбнулся Римо. Чиун все еще смотрел на Форсайта.


Римо кивнул.


Форсайт встал, и Римо увидел его брюки в цветочек. Форсайт протянул руку Римо, который пожал ее. Он протянул руку Чиуну, но Чиун притворился, что не заметил этого, продолжая смотреть Форсайту в глаза. Протянутая рука на мгновение зависла в воздухе, как йо-йо на вершине подъема, прежде чем быстро опуститься в его сторону.


"Что ж, поговорим вечером, ребята", - сказал Форсайт. "Действительно был рад вас видеть. Я все думал, встретимся ли мы снова. Отчасти надеялся, что встретимся. После нашей первой встречи".


Он снова сел, показывая, что аудиенция окончена. Римо повернулся к двери. Чиун бросил последний взгляд на Форсайта, затем последовал за Римо. В дверях Римо взглянул в зеркало на стене. Рука Форсайта уже тянулась к телефону, и он нетерпеливо барабанил пальцами, ожидая, когда они уйдут, прежде чем он возьмет трубку.


Перед зданием Римо сказал: "Неплохой собеседник, не так ли?"


"Мне нечего сказать этому человеку. Он забавно одевается".


"Разве тебе никто не говорил, что пялиться невежливо? На что ты вообще смотрел?"


"Я смотрел на его голову".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Номер был идеально обставлен. Он находился в задней части отеля, рядом с лифтом. Пожарная лестница спускалась вдоль нее в переулок, и прыгающий человек мог подхватить с земли выдвижную лестницу. Команда мужчин могла подняться по ней на платформу возле комнаты 226. Если бы дверь и окно были закрыты, у жильцов не было бы возможности сбежать.


- Это подстава, Чиун, - сказал Римо, оглядывая комнату, сбрасывая свои итальянские мокасины и плюхаясь спиной на кровать.


"Да", - сказал Чиун. Его взгляд был прикован к цветному телевизору. Он подошел и быстро включил телевизор. "Ты знаешь, что я почти две недели скучал по своим прекрасным историям?"


"Слава богу, Бетси", - воскликнул Римо. "Ты видел, как он смотрел на меня?"


"Да", - сказал Чиун. "Как блюдо на его вкус".


Декорации медленно преобразовывали путаницу в изображение.


- В любом случае, зачем ты хотел его видеть? - спросил Римо.


"Мы нападаем на мистера Гордонса. Мы не можем отвлекаться на этого бабуина в цветастых штанах, который охотится за твоей головой".


Римо хмыкнул. "Интересно, Форсайт сам придет за нами?"


Чиун начал переключать каналы, со слабой надеждой ожидая одну из своих дневных мыльных опер, хотя солнце медленно клонилось к западу.


"Он придет сам", - сказал он.


"Почему ты так уверен?"


"Потому что твой мистер Форсайт идиот. Ш-ш-ш, - сказал Чиун. Он продолжал крутить диски, но обнаружил только новостные программы и научное шоу для детей. Он ударил по кнопке включения-выключения телевизора с такой силой, что треснул край корпуса телевизора.


"Это целая нация идиотов", - сказал он. "Почему мистер Форсайт должен отличаться либо от вас, либо от идиотов, которые планируют ваши телевизионные шоу, этих мерзких респондентов из Вашингтона. Это штаб-квартира вашего правительства, не так ли?"


"Да".


"Ну, почему по телевидению ничего нет от вашего правительства? Если у них не будет все время красивых историй, почему у них нет ваших правительственных шоу по телевидению? Последнее шоу, которое у них было, было очень хорошим с толстяком, задававшим вопросы, и гавайцем, который смешно разговаривал. Я думал, всем понравилось это шоу. Почему они его сняли?"


"Это было не шоу", - объяснил Римо. "Это был комитет Сената, и когда их работа была закончена, они остановились".


"Это было не шоу?"


"Нет".


"Это действовало ваше правительство?"


"Да".


"Боже, помоги Америке".


Лидер группы Фрэнсис Форсайт, которого ЦРУ одолжило Министерству финансов, не удовлетворился ожиданием, что Бог поможет Америке, потому что, как правильно заметил Чиун, он был идиотом.


Как только Чиун и Римо покинули его кабинет, он позвал главных помощников, которых привел с собой из ЦРУ, "чтобы покончить с этим маленьким делом с фальшивыми деньгами". Он сидел, закинув ноги на стол, курил сигарету в длинном, пропитанном водой мундштуке с фильтром и ждал, когда соберутся трое сотрудников.


Вошедший последним спросил: "В чем дело, шеф?"


"Мы идем на казнь", - сказал Форсайт, ухмыляясь.


Он быстро сел, затушил сигарету в пепельнице и потер руки в радостном предвкушении развлечений предстоящей ночи. Форсайт знал, что это — открытая деятельность — было тем, что у него получалось лучше всего. Именно так он создал себе репутацию и начал свое восхождение по правительственным рядам.


Он был офицером-шифровальщиком в Европе во время Второй мировой войны, когда нацисты устроили ловушку для американских войск. Разведывательное подразделение перехватило немецкое кодовое сообщение. Это было отправлено командующим генералом Форсайту, который передал это клерку для расшифровки. Пять минут спустя генерал позвонил, требуя расшифровки. Форсайт выхватил послание из рук клерка вместе с частичным переводом и направился к палатке генерала.


Он пытался закончить расшифровку на ходу. Когда он добрался до палатки, он сказал генералу, что немцы планируют захватить два города в рамках прорыва на территорию, контролируемую американцами. Первый город, по словам Форсайта, "почти не пострадал". Так говорилось в немецком сообщении, сказал он генералу


Генерал бросил подразделения в первый город. Когда они добрались туда, то обнаружили, что немцы были во втором городе, а американцы перекрыли им путь к отступлению.


Нацисты сдались. Их командир хотел знать, почему американцы не попали в ловушку.


"Какая ловушка?" Форсайт спросил его через переводчика.


Нацистский офицер объяснил, что их зашифрованное сообщение предназначалось для перехвата. "Когда вы получили его и в нем говорилось, что первый город сильно пострадал, мы ожидали, что ваши войска подойдут ко второму городу, где мы могли бы заманить их в ловушку. Вместо этого ты отправился в первый попавшийся город и отстал от нас. Почему?"


"Превосходное планирование", - сказал Форсайт, который отказывался верить, что был слишком большим дураком, чтобы его можно было одурачить.


Его работа с кодом принесла ему высокую оценку и повышение по службе и привела к его вступлению в ЦРУ после войны. За этим последовали другие успехи, многие из которых были столь же случайными, и теперь, годы спустя, он сидел за письменным столом в здании Казначейства, пытаясь спасти Америку от угрозы фальшивомонетничества, но все еще тоскуя по тем дням, когда он сражался и победил нацистскую угрозу практически в одиночку.


Что ж, даже если нацистов больше не было, враги все еще оставались. Мистер Гордонс был одним из них. И из того немногого, что он смог увидеть, этот человек, выступающий против организации Римо, вероятно, был другим. И если один враг хотел отрубить голову другому врагу, что ж, тогда кто пострадал?


Действительно, у этого Ремо был высокий клиренс. Но никому никогда не нужно знать, что Форсайт сам решил передать голову Римо мистеру Гордонсу — то есть до тех пор, пока Форсайт не будет уверен, что этот поступок заслужит похвалу, а не порицание. На данный момент его оправданием была необходимость Республики.


Форсайт и его главные помощники тщательно разработали свои планы на ночь. Азиат был расходным материалом. Если бы он встал у них на пути, ему тоже пришлось бы умереть. Но им нужно было тело Римо — или, по крайней мере, его часть.


Пока он говорил, глаза Форсайта заблестели, и он нервно провел рукой по своим пухлым щекам, щекам, на которых плоть приглушила очертания того, что когда-то было высокими, твердыми скулами.


"Скорость важна, но время еще важнее", - сказал Форсайт. "Элемент неожиданности на нашей стороне. Они будут легкой добычей. Они ничего не ожидают. Мы встретимся в 23:55 вечера в переулке ".


"Может, нам взять утку?" - спросил Чиун.


"Я ненавижу утку", - сказал Римо. "Кроме того, у них может не хватить времени приготовить ее прямо перед нападением Форсайта".


Чиун покачал головой. "Он не нападет раньше полуночи".


"Почему?"


"Я уже объяснял это. Он идиот. Идиоты всегда нападают в полночь".


Это разозлило Римо, который лежал на одной из кроватей, пытаясь выбрать лучшее время для внезапной атаки, и остановился на полуночи.


"Ах, да?" - сказал Римо.


"Может, нам взять утку?" - терпеливо спросил Чиун.


"Нет. Никакой утки". Римо схватил телефонную трубку и попросил обслуживание номеров прислать рис и рыбу.


Когда с ужином было покончено, Чиун предложил пойти спать. "У нас, вероятно, завтра будет тяжелый день".


Римо кивнул, забирая две пустые тарелки. Он закрепил один из них на окне, ведущем в комнату с пожарной лестницы, а другой просунул сначала на уровне глаз в щель двери гостиничного номера.


Чиун наблюдал за ним без комментариев.


"Что-то вроде системы раннего предупреждения", - объяснил Римо. Чиун что-то пробормотал себе под нос.


Позже, когда погас свет и в комнате воцарилась тишина, Римо почувствовал сквозняк, слабое дуновение ветерка. Но он ничего не услышал.


Затем он услышал голос Чиуна. "Тарелки. Почему не коровьи колокольчики? Или сигнальные ракеты? Или нанять охранников, чтобы они сообщали нам, когда они придут? Трюки. Он всегда хочет использовать трюки. Он никогда не понимает, что суть искусства - в чистоте".


Римо по-прежнему не мог его видеть и слышал только голос Чиуна, когда Чиун вынул тарелку из двери, а другую - из окна и бесшумно поставил их на маленький приставной столик.


Римо молча лежал на кровати, едва дыша.


Чиун, довольный тем, что теперь и он, и Римо были по-настоящему беззащитны, свернулся калачиком на своей соломенной циновке в углу и почти мгновенно заснул. Но прежде чем он это сделал, он тихо сказал: "Спокойной ночи, Римо, потому что ты все еще не спишь".


"Как парень может спать со всем этим шумом?" Спросил Римо.


Нападение произошло в 12:00:48 утра.


Этому предшествовал один из людей Форсайта, опрокинувший один из мусорных баков в переулке под пожарной лестницей. Затем помощник воспользовался канистрой, на которую встал, чтобы схватиться за пожарную лестницу, которая отвязалась и опустилась со скрипом корабля, натыкающегося на айсберг.


Форсайт, однако, не слышал этого шума. Сверив часы с двумя своими людьми, которые не забыли их надеть, он взял третьего помощника по имени Эл, вошел в отель через заднюю дверь и поднялся по задней лестнице на второй этаж. Двигаясь по коридору к палате 226, Форсайт задел стол и опрокинул вазу с пластиковыми цветами.


Форсайт оставил их там, где они лежали, а затем ждал с Элом возле комнаты 226. Он стоял молча, сжимая и разжимая руки, чувствуя, как кровь приливает к кончикам пальцев. Кончики пальцев были ключом. Они скажут ему, когда он будет психологически готов действовать. Он потер кончики пальцев о тыльную сторону ладоней.


Войдя в комнату, Римо тихо спросил: "Ты не спишь, Чиун?"


"Нет. Я собираюсь проспать свое убийство".


"Почему они ждут там?" - спросил Римо.


"Кто знает? Возможно, они поглаживают кончики своих пальцев".


Форсайт закончил поглаживать пальцы, взглянул на часы и медленно вставил ключ в замок, слегка повозившись с ним, потому что его взгляд был прикован к светящемуся циферблату Timex, работающего на батарейках.


Позади него Эл нервно переминался с ноги на ногу, его вес сосредоточился сначала на правой ноге, затем на левой, чисто инстинктивно обнаружив единственный возможный для человеческого существа способ никогда не сохранять равновесие.


Наконец секундная стрелка часов Форсайта достигла отметки одиннадцать. Осталось пять секунд. Он достал из внутреннего кармана куртки поношенный пистолет 32-го калибра, которым пользовался бесчисленное количество часов на тренировочном полигоне, затем повернул ключ, толкнул дверь и запрыгнул внутрь. Его помощник запрыгнул вслед за ним. Форсайт резко остановился, и Эл врезался в него, заставив Форсайта, спотыкаясь, сделать еще несколько шагов вглубь комнаты. Теперь комнату освещал свет из коридора, и Римо повернул голову в сторону Чиуна и с жалостью покачал головой. Форсайт увидел Римо в постели, восстановившего равновесие, и усмехнулся. Он не видел Чиуна, все еще свернувшегося калачиком на своем коврике в углу комнаты.


Форсайт снова усмехнулся, ожидая, когда двое его помощников влезут в окно, чтобы схватить свою жертву в клещи.


В комнате воцарилась тишина, пока все ждали. Эл неловко стоял рядом и жалел, что Форсайт не разрешил ему носить пистолет. Но Форсайт настоял, чтобы единственное оружие на задании было его.


Они продолжали ждать. Наконец, тридцать три секунды спустя, по меркам Римо, за окном раздался скрип. Все повернулись посмотреть. Двое агентов сильно дергали окно снаружи, пытаясь поднять его, но оно было свежевыкрашено и крепко приклеено.


"О, ради бога", - сказал Форсайт.


"Послушай, приятель", - сказал Римо Форсайту. "Это почти конец?"


Голос Римо вернул Форсайту чувство долга и ответственности.


Довольный тем, что ему больше не нужны люди на пожарной лестнице, он сердито отмахнулся от них. Они прислонились к окну, прижав носы к стеклу, заглядывая внутрь. Наконец Форсайт поднял обе руки над головой и, отмахнувшись ими, крикнул: "Идите домой", безошибочно отпуская двух помощников с наручными часами. Они на мгновение остановились. Римо видел, как они пожали плечами, затем отвернулись от окна. Мгновение спустя раздался устрашающий скрежет лестницы, опускающейся к земле. Минуту спустя визг повторился, когда мужчины высадились, и лестница начала подниматься обратно.


Форсайт наблюдал еще долго после того, как витрина опустела.


"Давай, давай, я не могу торчать здесь всю ночь", - сказал Римо.


"Я полагаю, ты хочешь знать, почему ты умрешь", - сказал Форсайт, растягивая губы, чтобы они казались тонкими и сардоническими.


"Еще бы, старина", - сказал Римо.


"Ваша смерть необходима для благополучия Соединенных Штатов Америки".


"Так вот что они подразумевают под словом "Сделай и умри", - сказал Римо.


"Верно", - сказал Форсайт. Запоздало осознав, что любой, кто идет по коридору, может что-то заподозрить, если посмотрит в открытую дверь и увидит человека с пистолетом, направленным на другого мужчину, он сказал через плечо Элу: "Включи свет и закрой дверь".


Эл включил лампу на столе позади Форсайта и повернулся, чтобы пойти к двери.


"Сначала дверь", - сердито сказал Форсайт. "Сначала не свет. Сначала дверь".


"Извините за это, шеф", - сказал Эл. Он наклонился к лампе и выключил ее, затем ушел в темноту, чтобы закрыть дверь, планируя вернуться следующим и снова включить лампу.


Форсайт с отвращением глотнул воздуха. В тот момент, когда обоих мужчин ослепила вспышка света лампы, Чиун поднялся со своего коврика в углу комнаты и направился к двери. Когда Эл добрался до них, Чиун вытолкнул его на улицу и прошипел: "Иди домой. Ты здесь не нужен", - и закрыл дверь одним плавным движением.


Эл оказался снаружи запертой двери. Он не мог вернуться без стука. Но если бы он постучал, шеф мог отвлечься и потерять контроль над ситуацией. Ему лучше просто тихо подождать, решил Эл.


Теперь, в темноте, с закрытой дверью, Чиун прошел за спину невидящего Форсайта и включил лампу.


"Хорошо, Эл", - сказал Форсайт. "Теперь ты все понял правильно". Он посмотрел на Римо. "Старого китайца сегодня нет с тобой, я вижу".


"О, конечно, он такой".


"Не лги мне, парень. В его постели никто не спал".


"Он спит на полу в углу", - сказал Римо.


Форсайт проследил за рукой Римо до угла и увидел там коврик Чиуна.


Он кивнул. "Вышел погулять, да?"


"Нет", - сказал Римо.


"Где он?"


"Прямо за тобой".


Не оборачиваясь и ухмыляясь Римо за то, что тот попробовал такой старый трюк, Форсайт сказал через плечо: "Эл, видишь того старого китайца?"


Эл, находившийся в коридоре, не мог слышать Форсайта, поэтому он не ответил.


"Эл, черт возьми, я с тобой разговариваю", - сказал Форсайт.


"Мистера Эла здесь нет", - сказал Чиун.


Прыгнув вперед, как будто его ударило током, Форсайт прыгнул вперед, развернулся и увидел Чиуна. Он попятился к окну, чтобы оказаться вне досягаемости двух мужчин и все еще мог прикрывать их обоих одновременно.


"А, это ты", - сказал он.


Чиун кивнул. "Я всегда остаюсь собой".


"Я надеюсь, мне не придется убивать тебя, старина, - сказал Форсайт, - но я это сделаю, если ты пошевелишь хоть мускулом. Даже не задумываясь, я разнесу тебя вдребезги".


"Осторожнее, Чиун", - сказал Римо. "Он хладнокровный убийца".


Форсайт снова повернулся к Римо. "Я собирался сказать тебе, почему ты умрешь".


"Давай покончим с этим", - сказал Римо. "Я хочу немного поспать".


"Ты собираешься хорошенько выспаться", - сказал Форсайт.


"Хорошо", - сказал Римо.


"Но сначала я должен сказать тебе, почему ты должен умереть. Я в долгу перед тобой". Римо посмотрел на Чиуна с безнадежной мольбой. Чиун присел на край столика с лампой. Он не стал бы стоять вечно, даже если бы этот дурак настаивал на том, чтобы говорить вечно.


Форсайт сказал Римо, что жизнь Римо была ценой, которую мистер Гордонс потребовал за прекращение подрыва экономики Америки. "Я здесь, чтобы заплатить эту цену", - сказал он. Он объяснил, что его обычной позицией в отношении выкупа было не выплачивать его, но это были чрезвычайные обстоятельства. "Я должен выполнять свои обязанности. Я надеюсь, что ты тоже отнесешься к своим обязанностям государственного служащего и уйдешь тихо и добровольно. Это больше, чем мы оба. Я уверен, ты согласишься. Он сделал паузу в ожидании ответа. Единственным звуком в комнате было слабое шипение дыхания из ноздрей спящего Римо.


Форсайт посмотрел на Чиуна. "Как ты можешь убить человека, который без сознания?" спросил он.


"Это легко", - сказал Чиун. Его правая рука, покоившаяся на краю стола, схватила одну из тарелок, которые он поставил на них ранее. Зажав лезвие между большим, указательным и средним пальцами, он плавно вытянул руку вперед. Пластина, казалось, приклеилась к кончикам его пальцев, когда его рука двинулась в направлении Форсайта. В последний момент, когда казалось, что тарелка непременно упадет на пол, его запястье хрустнуло, и тарелка полетела к Форсайту со скоростью, которая сделала ее невидимой.


Он вращался так быстро, что загудел, но жужжание длилось всего долю секунды, прежде чем за ним последовал жужжащий удар, когда тупой передний край пластины врезался в, развернулся и распилил, а затем прошел через шею Форсайта. Тарелка, розоватая от капли крови, со звоном отлетела от левого плеча Форсайта и упала на пол.


Глаза Форсайта все еще были широко открыты, рот все еще был искривлен в выражении последнего слова, которое он собирался произнести, затем его тело, больше не поддерживаемое жизнью, рухнуло на пол, выпав из-под больше не прикрепленной головы Форсайта, которая упала долю секунды спустя, ударившись о спину трупа и откатившись к стене.


Римо продолжал спать.


Чиун подошел к двери и открыл ее. Эл нервно расхаживал взад-вперед перед дверью.


"Твой работодатель говорит, чтобы ты шел домой", - сказал Чиун. "Он собирается остаться".


"Все в порядке?"


"Иди домой", - сказал Чиун и закрыл дверь.


Вернувшись в комнату, он подошел к голове Форсайта, схватил ее за темно-каштановые волосы и вгляделся в черты лица. Жирные, но достаточно близко. Используя ребро ладони, сначала как топор, а затем как скальпель, Чиун начал наносить удары по голове, разбивая ее и придавая ей форму, чтобы в ней больше не было узнаваемого Форсайта, чтобы это был уже определенно не Римо.


Это заняло тридцать секунд. Когда Чиун закончил, нос Форсайта был сломан так, что казалось, будто когда-то это мог быть нос Римо. Лишняя плоть была спрессована со щек и подбородков Форсайта, чтобы напоминать высокие, выступающие скулы Римо. Кости глазниц были сломаны, поэтому глаза Форсайта после смерти еще глубже провалились в глазницы, напоминая задумчивые, глубокие глаза Римо.


Уши. С ушами что-то не так, подумал Чиун, глядя на кровавый комок на полу. Он бросил взгляд в сторону кровати, где спал Римо. У Римо почти совсем отсутствовали мочки. У Форсайта были длинные полные мочки ушей, что, по мнению Чиуна, было характерно для американцев, и это было справедливо, поскольку, если все они собирались вести себя как ослы, им следовало бы поделиться с ними не только интеллектом, но и ушами. Загрубевшими пальцами и ногтями он начал сбривать лишнюю плоть с мочек ушей Форсайта. Он откинулся назад, чтобы осмотреть. Все еще что-то не так.


Двумя взмахами правой руки он удалил лишнюю плоть, лишив Форсайта доли. Возможно, это было не идеально, но это было лучшее, что он мог сделать. Это должно было сработать. Он надеялся, что сойдет.


Чиун снял пластиковую скатерть со столика с лампой и туго завернул в нее голову, затем засунул весь комок в наволочку, которую сорвал с одной из подушек на своей кровати. Он положил стопку на диван и оглядел комнату. Обезглавленное тело Форсайта все еще лежало посреди пола. Так не пойдет. Весь смысл обмана был бы утрачен, если бы было найдено обезглавленное тело Форсайта и об этом сообщила пресса, как они сообщали обо всех подобных мелочах этой нации коллекционеров мелочей.


Чиун подошел к окну, ведущему на пожарную лестницу. Он ударил тыльной стороной обеих рук одновременно по обеим сторонам окна, затем указательным пальцем правой руки надавил вверх. Окно плавно и легко скользнуло вверх, и Чиун, высунувшись, увидел мусорное ведро под пожарной лестницей.


Он легко перетащил тело Форсайта через окно на пожарную лестницу. Он достал бумажник мужчины из его кармана, затем перекинул тело через край пожарной лестницы и бросил его. Он плавно соскользнул в мусорное ведро, не касаясь края до того, как ножки коснулись дна, словно плюнул в раковину.


Чиун удовлетворенно опустил глаза. Если бы была одна из этих коварных газетных статей, в ней говорилось бы о обезглавленном теле, найденном возле комнаты мистера Римо. Это вполне соответствовало тому, что имел в виду Чиун. Он пошел в ванную и спустил бумажник Форсайта в унитаз. Пистолет на полу был еще одной проблемой. Используя свою руку как нож, Чиун вспорол одну из диванных подушек и засунул пистолет поглубже в нее.


Затем он подобрал сверток с наволочкой, бросил последний взгляд на спящего Римо и вышел из комнаты, заперев за собой дверь, чтобы грабители не проникли внутрь и не потревожили покой Римо.


"Хе, хе, хе, старина. Доставишь свои рождественские посылки в начале этого года?"


Охранник аэропорта усмехнулся, обращаясь к Чиуну, который был одет в красную мантию и нес свою наволочку через плечо, как мешок Санты.


"Не утруждайте себя попытками быть смешным. Где находится стойка увольнения в Eastern Airlines?"


"Стол для подачи заявления об отставке?"


"Где они выписывают много копий билетов, потому что вам нужен только один, чтобы сесть в самолет".


"О, стойка бронирования. Хе-хе, - сказал охранник с желтоватым лицом. "Там, внизу, старина". Он махнул в сторону другого конца главного пассажирского здания терминала.


Чиун молча отошел от него.


Он увидел мусорную корзину перед стойкой Eastern Airlines.


И тогда его чувства сказали ему, что мистер Гордонс был рядом, но он не знал почему. Он чувствовал людей, потому что у людей был живой пульс, свой собственный ритм. Машины вибрировали. мистер Гордонс вибрировал; Чиун только недавно осознал, что это не человеческие вибрации. Теперь он чувствовал эти вибрации. Они становились сильнее по мере того, как он приближался к корзине для мусора.


Осторожно оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и убедившись, что никто не смотрит, Чиун опустил маленький белый мешочек на верх корзины.


Вибрации, исходившие от мистера Гордонса, были такими сильными, что чуть не заставили тело Чиуна задрожать.


Где бы он ни был, сейчас он наблюдал за Чиуном. Чиун убедился, что на его лице отразилась только печаль - подходящее выражение для старика, отдающего голову своего ученика, затем повернулся и пошел прочь от корзины, мягко ступая по твердому полу терминала, к двери, через которую он вошел.


В двадцати пяти ярдах от билетной кассы вибрация почти исчезла. Чиун обернулся. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как спина мистера Гордонса, неуклюже несущего белую наволочку на боку, исчезает за вращающейся дверью на другом конце терминала.


Чиун посмотрел в сторону стойки бронирования "Истерн Эйрлайнз".


Корзина для мусора исчезла. Там, где она стояла, на полу была только небольшая кучка бумаг, банок из-под газировки и окурков. Но сама корзина для мусора исчезла, ее нигде не было видно.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Вернувшись в гостиничный номер, Чиун пробудил Римо от крепкого сна.


"Пойдем, нам нужно найти другое жилье", - сказал он.


"Что случилось с Форсайтом?" спросил Римо. Он оглядел комнату и увидел вездесущее пятно крови. "Неважно, - сказал он. "Где ты был?" Чем ты занимался?"


"Просто соберись с мыслями", - сказал Чиун с веселым хихиканьем. Ему было так хорошо, что это заслуживало повторения. "Соберись с мыслями. Хе, хе, хе, хе."


"О, прекрати это", - сказал Римо, скатываясь с кровати. Оказавшись на ногах, он увидел залитое кровью блюдо в углу комнаты.


"Думаю, мои тарелки пригодились", - сказал он. "Разве ты не рада, что я подумал о них?"


"Я передумал", - сказал Чиун.


"По поводу чего?"


"Никто не может заставить тебя собраться с мыслями. Хе, хе, хе, хе".


В маленькой комнате на другом конце города, в комнате без единого предмета мебели, мистер Гордонс сидел на полу. Он схватил пакет с наволочкой двумя руками и мягко, без малейшего признака напряжения, развел руки в стороны. Наволочка порвалась, а пластиковая скатерть внутри разорвалась, и маленькие пушинки с фланелевой спинки упали на пол.


Мистер Гордонс опустил две половинки пакета и посмотрел на его грязное, пропитанное кровью содержимое.


"Очень хорошо", - сказал он вслух. С тех пор как он перепрограммировал себя с помощью программы элементарного творчества, разработанной лабораторией доктора Ванессы Карлтон, он стал высказывать свои мысли вслух. Он задавался вопросом, зачем он это сделал, но он был недостаточно изобретателен, чтобы понять, что пятилетние дети разговаривали сами с собой не потому, что это имело какое-то прямое отношение к их творчеству, а потому, что их растущий творческий потенциал впервые позволил им осознать, что они всего лишь песчинки в огромном, непостижимом мире, и это сделало их одинокими.


Эти мысли все еще были за пределами понимания мистера Гордонса, а не имея их, он даже не знал, что для него это возможно.


"Очень хорошо", - повторил он, опустив обе руки и коснувшись лица. Голова определенно была похожа на голову Римо. И старый азиат, которого, скорее всего, звали Чиун, определенно выглядел несчастным. Несчастным должен был выглядеть человек, потерявший друга или вынужденный заставить его расстаться с жизнью. Ему рассказывали о таких друзьях; у древних греков их было много. Мистер Гордонс не совсем понял, что имел в виду друг, но если друг переживает о вашей потере, то разве не логично, что друг может помочь вам выжить? Это было, решил он. Очень логично. Это было также креативно. Мистер Гордонс был доволен собой. Смотрите: он уже стал более креативным. Творчество было средством выживания, а выживание было самой важной вещью в мире. Друг также помог бы выжить. Ему пришлось бы завести друга. Но с этим пришлось бы подождать.


А пока ему придется повнимательнее присмотреться к этой голове. Из электронных схем, которые проходили по его человекоподобному телу, он извлек изображение с высокой вероятностью имени Римо. Вот оно. Высокие скулы. У этой головы были такие скулы. Темно-карие глаза глубоко запали внутрь головы. Мистер Гордонс протянул руку и приподнял веко. Это были темно-карие глаза, и они казались глубоко посаженными, хотя его палец мог сказать, что кости вокруг глазниц были сломаны, и было трудно быть уверенным. Темно-каштановые волосы.


Он провел пальцами по мясистому лицу отрезанной головы на полу между его ног и установил корреляцию между своими тактильными впечатлениями и анализом изображения Римо, которое он держал в голове. Разницы не было. Каждое измерение, которое ощущали его пальцы, было теми же измерениями, которые его механический мозг измерял в те времена, когда он видел Римо с высокой вероятностью.


Мистер Гордонс провел кончиками пальцев от щек к ушам. Уши были сильно изуродованы. Римо, должно быть, вел гигантскую борьбу, чтобы не умереть. Возможно, он сражался со старым желтокожим человеком, которого, скорее всего, звали Чиун. Мистер Гордонс почувствовал желание увидеть ту битву. На это стоило бы посмотреть.


Когда они впервые встретились, Римо нанес ущерб мистеру Гордонсу. Мистер Гордонс какое-то время думал, что Римо тоже может быть андроидом. Но больше он так не думал. В конце концов, вот его голова между ног, один глаз, который был приоткрыт, тупо, невидяще уставился на мистера Гордонса. Другой глаз оставался плотно закрытым.


Мистер Гордонс пощупал, где должны были быть мочки ушей.


Уши были скручены, порезаны и окровавлены. Почему уши должны быть порезаны подобным образом? Удар по носу убил бы человека. Удары, которые сломали кости глазницы, убили бы человека. Удары по мочкам ушей не убили бы человека. Это были калечащие раны. Мог ли старик, который выглядел печальным, изуродовать голову Римо с высокой вероятностью? Нет. Они были друзьями. Когда-нибудь у него будет свой собственный друг, подумал мистер Гордонс. Стал бы он калечить уши своего друга? Нет. Возможно, кто-то другой изуродовал голову Римо. Мистер Гордонс на мгновение задумался над этим. Нет. Никто другой не мог искалечить Римо. Никто другой, кроме пожилого желтого человека, не мог его убить.


К чему эти увечья?


Мистер Гордонс направил весь свой творческий потенциал на решение проблемы. Он не мог придумать ответа. В этом, должно быть, кроется опасность. Опасность для выживания мистера Гордонса. Он должен больше думать об этом. Больше расследований. Больше данных. Больше креативности.


Он запустил пару пальцев в спутанную плоть с нижней стороны правого уха. Он нащупал что-то, чему там не место. Это было не того веса, и не той массы, и не той плотности. Он извлек это. Это был маленький кусочек кожи. Он пощупал его кончиками пальцев. На ощупь это было похоже на кожу с остальной части головы. Он поднес его близко к глазным сенсорам и посчитал количество пор на квадратный миллиметр на маленьком кусочке кожи, затем опустил голову и произвел случайную проверку количества пор на миллиметр в трех разных местах на голове. Все было в пределах вероятности. С высокой вероятностью, кусочек кожи был с уха головы мертвеца между его ног.


Он тщательно осмотрел ухо, чтобы увидеть, где был отделен кусочек кожи. Он увидел небольшой V-образный вырез в ухе, с которого была удалена кожа. Заостренный конец кусочка кожи в его руке точно вписался в букву V. Он придержал это место левой рукой и оттянул кожу вниз, под и вокруг плоти, пытаясь найти место, где на задней части уха прилегает кожа. Он нашел это и придержал там другой рукой. Кусочек кожи образовал U-образную петлю, но петля не была полностью заполнена мякотью уха. Там было свободное место. Пространство в три с половиной миллиметра. Ухо было уменьшено. Часть плоти была удалена. Он снова посмотрел на кожную петлю, правильно закрепленную спереди и сзади уха. Если бы эта кожа была заполнена плотью, как при жизни, из такого количества плоти получилась бы мочка уха. Но, с большой вероятностью, у Римо мочек ушей не было.


Следовательно, это был не глава high probability Римо.


Это было логично. Он был прав. Хотя у него не было инстинктов, позволяющих ощутить правильность, он знал, что прав, потому что его сенсорный аппарат был безошибочен.


Он оставил голову на полу и встал, глядя на нее сверху вниз.


Это была не голова Римо. Когда он снова посмотрел на нее, он попытался решить, чья это могла быть голова, но он не знал. Неважно; он знал, что это не голова Римо.


Старый желтокожий пытался обмануть его. Он сказал, что не будет оспаривать выживание мистера Гордонса, но теперь он делал это, пытаясь обмануть мистера Гордонса. Теперь он тоже должен умереть. С высокой вероятностью Чиун должен умереть вместе с с высокой вероятностью Римо. мистер Гордонс позаботится об этом.


Но были и другие вещи, которые он должен был сделать. Он должен был сбросить деньги на город, как он и обещал.


И он должен найти друга.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


"Если ты будешь моим другом, я угощу тебя выпивкой. Ты будешь моим другом?"


Пилот самолета Pan Am с удивлением посмотрел на невзрачного мужчину, стоявшего перед ним, держа в руках большую картонную коробку.


У капитана Фреда Барнсвелла было свидание. Новое рагу на его борту ясно дало понять, что она запала на него, а он только что закончил заполнять отчеты о полете и направлялся в свою квартиру на Манхэттене, где она присоединится к нему за поздним ужином.


У него не было времени на авиационных фанаток, особенно на мужчин среднего возраста.


"Конечно, приятель, конечно. Все, что ты захочешь. Я буду твоим другом на всю жизнь".


Невзрачный мужчина благодарно улыбнулся, но не двинулся с места. Он все еще стоял на пути капитана Барнсвелла в узком коридоре, ведущем от кабинетов пилотов к главному терминалу аэропорта Кеннеди за пределами Нью-Йорка.


"О'кей, приятель?" - сказал Барнсвелл с улыбкой. Он ужасно спешил. "Теперь, что ты скажешь, двигайся дальше".


"Хорошо", - сказал мужчина. "Теперь, когда ты мой друг, ты окажешь мне услугу, верно?"


Вот они, подумал Барнсвелл. Еще один бродяга накладывает укус. Почему все время он? У него, должно быть, доброе лицо.


"Конечно, приятель", - сказал он, залезая в карман. "Теперь тебе много нужно? Четвертак? Доллар?"


"Мне нужен твой самолет".


"Что?" - спросил Барнсвелл, размышляя, не следует ли ему сразу же вызвать службу безопасности аэропорта.


"Твой самолет. Это не так уж много, чтобы просить друга".


"Послушай, приятель, я не знаю, в чем заключается твоя игра, но..."


"Вы не отдадите мне свой самолет?" Улыбка исчезла с лица мужчины. "Тогда вы мне не друг. Друг заботился бы о моем выживании".


"Ладно, хватит. Почему бы тебе не убраться отсюда, пока у тебя не возникли проблемы?"


"Есть ли здесь другой пилот, который был бы моим другом и который одолжил бы мне свой самолет?"


Я не знаю, почему я беспокоюсь, подумал Барнсвелл. Может быть, я добрый. Он терпеливо сказал: "Послушай, друг, самолеты принадлежат не нам. Они принадлежат авиакомпаниям. Мы просто работаем на компанию. Я не могу одолжить вам свой самолет, потому что у меня его нет ".


Улыбка вернулась на лицо мужчины. "Значит, ты действительно мой друг?"


"Да", - сказал Барнсвелл.


"Неужели ни у кого нет собственного самолета?"


"Только частные пилоты. Маленькие самолеты, которые вы видите. Они находятся в частной собственности".


"Будет ли один из них моим другом? Может ли у человека быть более одного друга одновременно?"


"Конечно. Все они будут твоими друзьями. Выбирай любых шестерых". Какую историю Барнсвелл мог бы рассказать этой стюардессе, пока снимал с нее панталоны.


"Ты настоящий друг", - сказал мужчина, все еще улыбаясь. "Возьми миллион долларов. Видишь, я тоже буду твоим другом". Он поставил картонную коробку и открыл крышку. Она была до краев набита стодолларовыми купюрами. В коробке, должно быть, миллионы, подумал Барнсвелл. Может быть, миллиарды. Она наверняка была фальшивой. В банке было не так уж много наличных, не говоря уже о картонной коробке, которую повсюду таскал с собой какой-нибудь больной с повреждением мозга.


"Все в порядке, приятель", - сказал Барнсвелл. "Мне не нужны твои деньги, чтобы быть твоим другом. Где ты вообще все это взял?"


"Я сделал это".


"Сделал это как произведенное или сделал это как заработанное?"


"Как будто изготовлено, друг", - сказал мужчина.


"Ну, приятель, я думаю, тебе следует передать это властям".


"Почему, друг?" - спросил улыбающийся мужчина.


"Потому что с тобой будет проще, если ты сдашься. Правительству просто не нравится, когда люди печатают деньги самостоятельно".


"Они меня арестуют?"


"Может быть, не сразу, но они захотят допросить тебя".


"И вы говорите, что я должен это сделать?" - спросил улыбающийся мужчина.


"Конечно, должен, приятель. Признайся. "Признайся".


"Ты не настоящий друг", - сказал мужчина с улыбающимся лицом, который внезапно перестал улыбаться. Он взмахнул правой рукой в воздухе, и там, где тыльная сторона его ладони ударила капитана Барнсвелла по голове, кости виска раздробились, и капитан Барнсвелл мгновенно улетел в ту большую кабину для стюардесс в небе.


Мистер Гордонс посмотрел на тело без каких-либо чувств, кроме недоумения. Что пошло не так в их дружбе?


Следующий мужчина, которого он встретил, был маленьким и жилистым, с плохими зубами и в выцветшей синей пилотской фуражке, в которую он был влюблен после пятидесяти боевых вылетов. У него был старый DC-4, и он был рад быть другом мистера Гордонса, и он не предлагал мистеру Гордонсу передать его деньги властям, особенно после того, как убедился, что коробка действительно полна денег, и если они фальшивые — а у него был некоторый опыт в перемещении фальшивых денег — это была лучшая подделка, которую он когда-либо видел.


Конечно, он был бы рад прокатить мистера Гордонса на самолете. Что угодно для друга. Наличными вперед. Две тысячи долларов.


В воздухе мистер Гордонс спросил его, где находится место с наибольшей плотностью населения.


"Гарлем", - сказал пилот. "Тамошние кролики из джунглей похожи на кроликов. Каждый раз, когда вы оборачиваетесь, они выводят еще одного".


"Нет", - сказал мистер Гордонс. "Я имею в виду плотное общение с людьми, а не с кроликами. Извините, что я выражаюсь не так ясно".


"Ты достаточно ясно выразился, приятель", - сказал пилот мистеру Гордонсу, сидевшему в кресле второго пилота рядом с ним. "Следующая остановка, 125-я улица и Ленокс-авеню".


Когда они заходили на посадку над Гарлемом, пилот спросил мистера Гордонса, почему он хочет увидеть такую плотную зону с неба.


"Потому что я хочу раздать свои деньги тамошним людям".


"Вы не можете этого сделать", - сказал пилот.


"Почему я не могу?"


"Потому что эти придурки просто купят на них еще больше "кадиллаков" и зеленых туфель. Не трать свои деньги впустую".


"Я должен. Я обещал. Пожалуйста, друг, пролети низко над этим гарлемским кроличьим заповедником".


"Конечно, приятель", - сказал пилот. Он наблюдал, как мистер Гордонс поднял коробку и подошел к правой двери фюзеляжа самолета четвертьвековой давности. Если бы этот псих-мультяшка собирался открыть дверь, что ж, возможно, это были бы не деньги, падающие на Гарлем, а сам псих-мультяшка.


Мистер Гордонс отодвинул дверь самолета. Пилот почувствовал свист ветра, циркулирующего по самолету. Он слегка повернул самолет вправо, затем резко накренился влево, дав полный газ. Инерционное прямолинейное движение его тела должно было выбросить мистера Гордонса из открытой двери.


Ничего не произошло. Он просто стоял там, балансируя на двух ногах в открытом дверном проеме. Картонная коробка была прижата к стенке самолета у его ног, и он полез внутрь, начал хватать пригоршнями деньги и бросать их в открытую дверь. Пока пилот смотрел через плечо, деньги засосало вдоль борта самолета, подхваченные воздушными потоками, затем они медленно оторвались и начали опускаться на предрассветный Гарлем.


Пилот снова попробовал правый поворот и левый крен в надежде сместить мистера Гордонса. Это снова не удалось, и ранним утром раздача денег продолжилась.


Он попробовал еще пять раз, и каждый раз мистер Гордонс просто стоял как ни в чем не бывало и продолжал выбрасывать деньги. Наконец, копилка опустела.


Мистер Гордонс оставил дверь открытой и вернулся в кабину пилотов. Пилот посмотрел на него с благоговением.


"Сколько ты там выбросил?"


"Один миллиард долларов", - сказал мистер Гордонс.


"Надеюсь, ты приберег немного для меня, старина", - сказал пилот.


"Ты не мой приятель, а я не твой. Ты пытался причинить мне вред, заставив меня выпасть из самолета. Ты не мой друг".


"Но я, я, я твой друг". Пилот продолжал кричать это, пока его тащили с места по проходу к открытой двери. "Ты не можешь управлять этим кораблем", - крикнул он. "Ты разобьешься", - крикнул он, проходя через открытую дверь и решительно, не по-денежному, падая прямо на землю. Самолет слегка накренился вперед, и мистер Гордонс вернулся назад и сел в кресло пилота. Почему пилотирование должно было быть трудным? Все было очень просто и механически. Он заставил это казаться таким, когда садился в самолет обратно в аэропорт Кеннеди. Однако он ничего не знал о схеме полетов, поэтому проигнорировал бормочущее радио и просто приземлился без разрешения на главной взлетно-посадочной полосе восток-запад и подрулил к одному из терминалов. Его едва не задел заходящий на посадку гигантский реактивный самолет, который со свистом пронесся мимо него с порывом воздуха, который чуть не сделал его собственный самолет неуправляемым. Мистер Гордонс услышал крик по радио: "Что, черт возьми, происходит в этом DC-4? Герман, у меня будет твоя чертова лицензия на это ".


Мистер Гордонс понял, что сделал что-то не так и власти будут преследовать его. Он наблюдал, как первые люди направились к припаркованному самолету. Это были какие-то полицейские в синей форме, фуражках с козырьками и значками. Он вложил это в свой разум, чтобы его фабрикаторы работали более точно. Он оглянулся через плечо. Пассажирские сиденья в самолете, те немногие, что остались после того, как самолет освободили для перевозки груза, были из грубого синего ворсистого материала.


Когда трое полицейских поднялись на борт его самолета, они никого там не обнаружили. Они тщательно обыскали самолет, заглянув даже под пассажирские сиденья, ткань которых была порвана. Позже к ним присоединились другие мужчины, на этот раз в костюмах, и они, казалось, так и не заметили, что трое полицейских в форме превратились в четырех полицейских в форме. И несколько минут спустя мистер Гордонс, сменив свою униформу на синий деловой костюм, проходил через главный вход терминала.


Ему пришлось бы написать еще одно письмо, требуя теперь не только главу отдела высокой вероятности Римо, но и главу отдела высокой вероятности Чиуна, Он мог бы не выжить в Америке, если бы они оба были живы. Он должен придумать угрозу, достаточно мощную, чтобы правительство подчинилось ему. Для этого потребуется весь его творческий потенциал.


Это было хорошо. Это отвело бы его компьютеры от мучительного вопроса о том, что случилось с его дружбой. Возможно, некоторым людям просто суждено не иметь друзей.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Это не сработало, Чиун", - сказал Римо, держа в руках экземпляр вечерней газеты.


На первой странице красовался гигантский заголовок, набранный шрифтом "Конец света":


ДЕНЬГИ ПРИХОДЯТ В ГАРЛЕМ


История рассказывала о том, как ночью улицы были завалены деньгами. Она сопровождалась фотографией некоторых банкнот. Когда их фотограф добрался до Гарлема, все деньги исчезли с улиц, но он остановился в винном магазине и там смог сфотографировать много банкнот. Двум менеджерам банка в этом районе показали образцы денег и подтвердили их подлинность.


Газета намекала, что за выбросом миллиарда долларов — таково было их вдохновенное предположение — на улицы Гарлема стоял какой-то коварный заговор, какой-то трюк властной структуры, чтобы удержать борющихся чернокожих на их месте.


То, что в газете вообще появилась эта история, было данью мастерству и настойчивости некоторых сотрудников редакции.


Через два часа после того, как они узнали, что в Гарлеме "что-то происходит", они, наконец, узнали о деньгах. В течение этих двух часов сотрудники работали над блокбастером, рассказывающим о том, как Гарлем объявил забастовку, никто не выходил на работу, и хотя объявлений не было, акция была явно хорошо организована и явно представляла собой массовый протест чернокожего сообщества против предвзятости, дискриминации и всех форм символического нееврейского либерализма. Когда денежное объяснение было найдено, редактор собрал всю работу, проделанную над "всеобщей забастовкой", и положил ее в верхний ящик своего стола. Уйма времени, чтобы использовать его в другой раз.


Министерство финансов, когда его спросили об этих деньгах, ответило бы только, что проводит расследование.


"Мы атакуем", - сказал Чиун.


"Но я думал, что это сработает", - подколол Римо. "Я думал, он подумает, что это из-за моей головы".


"Он, вероятно, открыл его и, когда увидел что-то внутри черепа, понял, что это не может быть твоим. Мы атакуем".


Они поговорили в такси и через несколько мгновений были на борту самолета, направлявшегося в лаборатории доктора Карлтона в Шайенне, штат Вайоминг.


На следующий день у доктора Гарольда В. Смита в санатории Фолкрофт на столе лежали два вызывающих беспокойство предмета.


Первым было безукоризненно напечатанное письмо, которое выглядело как распечатка. Они поступили от мистера Гордонса в Федеральное бюро расследований, откуда были перенаправлены непосредственно на стол директора, а тот - в офис президента и, наконец, оказались на этом самом сверхсекретном столе из всех. В нем просто говорилось, что, если мистеру Гордонсу не отдадут головы Чиуна и Римо, он купит всю группу стратегического воздушного командования, заплатив по миллиону долларов каждому из ее членов, и будет использовать оборудование для взрыва ряда американских городов.


Второй статьей была вырезка из газеты. В ней сообщалось, что доктор Ванесса Карлтон, глава знаменитой лаборатории космических компонентов и оборудования Уилкинса, объявила, что ее сотрудники разработали совершенно новую творческую программу. Это позволило бы компьютерам космических кораблей мыслить оригинально впервые в их истории.


"Наши предыдущие попытки в рамках программы развития креативности сравниваются с этой, как слабоумный сравнивается с гением", - сказал доктор Карлтон. "С этой программой в действии космический корабль сможет блестяще реагировать на любое непредвиденное событие в космосе".


Доктор Карлтон также объявил, что оборудование будет установлено на борту лабораторной ракеты и запущено в космос через два дня.


Римо и Чиун не явились с повинной. Они были живы. Смит знал это, потому что мистер Гордонс осуществил свою угрозу и перевел миллиард долларов в Гарлем. Но они, вероятно, каким-то образом связались с мистером Гордонсом. Иначе зачем мистеру Гордонсу сейчас выдвигать требование включить в список голову Чиуна, а также Римо?


Смит развернулся в своем офисном кресле и посмотрел через одностороннее стекло на воды пролива Лонг-Айленд, мягко набегающие на береговую линию Рая, штат Нью-Йорк. Он просидел на этом месте более десяти лет. Десять лет с КЮРЕ. Для Римо и Чиуна это было то же самое. Они, наряду со Смитом, были незаменимыми частями операции.


Легкая гримаса пересекла его изможденное, кислое лицо, и он поднял правую руку, чтобы погладить аккуратно выбритую челюсть. Незаменимы? Римо и Чиун незаменимы? Хотя он был один в своем кабинете, он покачал головой. Не было никого, кто был бы незаменим. Ни Римо, ни Чиун, ни сам доктор Смит. Незаменимой была только Америка и ее безопасность, а также ее защищенность. Даже сам президент, единственный человек, который знал о CURE, не был незаменим. Президенты приходили и президенты уходили. Единственной незаменимой вещью была сама нация.


Но эта последняя записка от мистера Гордонса потрясла его. Ответственность Смита заключалась в том, чтобы сообщить президенту, какие у него есть варианты, и это был новый президент. Кто знал, какой может быть его реакция? Предположим, он просто скажет: заплатите мистеру Гордонсу его цену. Это было бы неправильно, потому что шантаж всегда приводил к еще большему шантажу, и этому никогда не было конца. Они все должны бороться. Они должны.


Но годы на государственной службе научили доктора Смита тому, что между "должен" и "сделал" часто существует пустота. И если бы президент сказал пожертвовать Римо и Чиуном, тогда у Смита не было бы другого выхода, кроме как попытаться найти способ доставить их головы мистеру Гордонсу.


Вот и все для верности и долга. Но как насчет дружбы? Неужели это ничего не значило? Смит посмотрел на волны, мягко накатывающие на скалистую береговую линию, и принял свое решение. Прежде чем он выдаст Римо и Чиуна, он лично займется мистером Гордонсом. Это не имело, убеждал он себя, никакого отношения к дружбе. Это был просто правильный административный поступок. Но он не мог объяснить себе, почему это административное решение — не сдавать Римо и Чиуна без боя — наполнило его удовольствием, тогда как другие административные решения никогда раньше не доставляли ему такого удовольствия.


Он вернулся к своему столу и снова взглянул на вырезку с объявлением доктора Карлтона. Программа творчества. Это было то, чего хотел мистер Гордонс. С программой творчества его можно было не остановить. Почему было объявлено об этом? Разве доктор Карлтон, создавшая мистера Гордонса, не знала, что такое объявление приведет Гордонса к ее двери, чтобы украсть программу?


Он снова перечитал вырезку. Слова посыпались на него с листа бумаги. Креативность. Идиотизм. Гениальность. Выживание. И тогда у него возникло подозрение.


Он снял телефонную трубку и запустил программу, которая в течение нескольких минут доставила на его стол имена всех пассажиров, которые в тот день забронировали билеты на рейс в Вайоминг. Какое имя может использовать мистер Гордонс? Он был запрограммирован на выживание; он не использовал бы свой собственный. Люди, берущие псевдонимы, обычно сохраняли свои инициалы; это была степень их креативности. Стал бы мистер Гордонс? Смит просмотрел тонкий список из семидесяти имен, направлявшихся в тот день в район Шайенн. Его палец остановился в самом низу списка. Мистер Г. Эндрю. Он знал. Он знал. Он не думал, он знал, не задумываясь, что это был мистер Гордонс. Он использовал свой единственный инициал и свое описание. Он сменил андроида на Эндрю. Это было все.


Смит позвонил своему секретарю и получил место на ближайший самолет до Вайоминга. Запуск был назначен на завтрашнее утро. Мистер Гордонс должен был быть там. Он подозревал, что Римо и Чиун уже были там.


И теперь то же самое сделал бы доктор Гарольд В. Смит.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Идея использовать доктора Карлтона в качестве приманки для мистера Гордонса принадлежала Чиуну.


"На человека нужно нападать через то, что он воспринимает как свою потребность", - объяснил Чиун Римо.


"Но Гордонс не мужчина".


"Тишина", - сказал Чиун. "Как ты чему-то учишься? Во всем чувствуется необходимость. Вы строите плотину, чтобы остановить реку в пустыне, где есть только равнинная местность, и река будет просто огибать вашу плотину? Нет, вы строите плотину там, где река чувствует необходимость течь между горами. Во всем чувствуется необходимость. Ты понимаешь?"


Римо мрачно кивнул. Если бы он быстро согласился, то, возможно, смог бы предотвратить одну из бесконечных историй Чиуна о китайцах-ворах.


"Много лет назад, - сказал Чиун, - у вороватых китайцев был император, который даже для такого народа был низкого пошиба. И он действительно нанял Мастера Синанджу, чтобы тот оказал ему незначительную услугу, а затем отказался платить ему. Он сделал это, потому что думал, с высокомерием всех китайцев, что он выше всех правил. Он был, по его словам, императором солнца, и ему нужно поклоняться, как солнцу ".


"Итак, ваш предок пробил свой проездной билет", - сказал Римо.


"Суть этой истории не в этом", - сказал Чиун. "Этот император действительно жил в замке, окруженном стенами, охраной и множеством устройств, предназначенных для защиты императора".


"Детская забава для твоего предка", - сказал Римо.


"Возможно. Но пропитание деревни зависело от моего предка, и поэтому он не мог рисковать своей личностью. Что он сделал потом, этот предок? Он поехал домой в Синанджу и сказал: "О, я потерпел неудачу. Отправьте детей домой к морю". Потому что именно так поступали с детьми в Синанджу, когда там был голод. Они бросили их в море и снова "отправили домой", но люди знали, что они не отправляли их домой, а на самом деле топили, потому что не могли их накормить. Синанджу, как вы знаете, очень бедная деревня и..."


"Чиун, пожалуйста. Я все это знаю".


"Итак, этот предок не сказал: "Я потерпел неудачу". Он посмотрел, в чем нуждался император. Теперь этот император мог бы годами оставаться в безопасности за своими стенами. Но он был тщеславен и думал, что вороватые китайцы не смогут управлять собой, если он останется за стенами замка. Ему нужно было чувствовать себя важным. И вскоре император открыл ворота своего дворца, чтобы люди могли прийти к нему с мольбами о справедливости и милосердии.


"И вот мой предок испачкал лицо и одолжил старую рваную мантию ..."


"Держу пари, не заплатив за это", - сказал Римо.


"Он вернул это; когда возвращаешь вещь, не нужно платить. И он действительно вошел во дворец в обличье нищего, и когда император, толстый и самодовольный, барахтался на своем троне и удовлетворял то, что, по его мнению, было его потребностью править, мой предок схватил его за горло и сказал, что я пришел за своей платой ".


"Выйдите из одного императора", - сказал Римо.


"Нет", - сказал Чиун. "Император заплатил ему на месте множеством драгоценностей и большим количеством золотых монет. И жители деревни были накормлены, и младенцев не нужно было отправлять домой к морю ".


"И все из-за того, что, по мнению императора, ему было нужно?"


"Правильно", - сказал Чиун.


"Молодец для твоего предка. Итак, какое это имеет отношение к мистеру Гордонсу?"


"Он думает, что ему нужна креативность, чтобы выжить. Если мы скажем ему, где он может это достать, он пойдет туда. И тогда мы нападем ".


"И это сработает?"


"Ты подаешь надежды мастера синанджу".


"Слышу, слышу", - сказал Римо. "Я все еще думаю, что тебе следовало позволить мне пойти за ним, лицом к лицу, мне и ему".


"Видишь. У тебя тоже есть потребность", - сказал Чиун. "Тебе нужно быть глупым".


А потом он больше ничего не сказал, пока они не предстали перед доктором Карлтон в ее кабинете в лаборатории Уилкинса. Она была счастлива их видеть.


"Я не думала ни о чем, кроме тебя, Брауни, с тех пор, как ты ушел", - сказала она Римо. "У тебя чертовски крепкие нервы. Мне потребовалось три дня, чтобы приготовить мистера Джека Дэниэлса. Ты действительно здорово поработал с его транзисторами. И с моими тоже."


"А, чушь собачья", - сказал Римо. "Ничего особенного".


"Это тоже кое-что", - сказала она, разглаживая белую нейлоновую блузку на пухлых грудях. "Вы могли бы брать уроки у этого человека, мистера Смирноффа", - бросила она через плечо Римо. "Предполагается, что ты машина для удовольствий, а ты не прыщ на его заднице".


Римо обернулся. Андроид, мистер Смирнофф, молча стоял в углу комнаты, глядя на них. Наблюдал ли он? Слушал? Или он просто сидел, опустошенный, выключенный? Пока Римо смотрел, он увидел, как мистер Смирнофф кивнул головой, как бы соглашаясь с доктором Карлтоном. Затем его взгляд остановился на Римо. Римо отвернулся.


"Да, вы действительно нечто, Брауни".


"Да, да, да, да", - сказал Чиун, - "но мы здесь по важному делу".


"Я никогда не обсуждаю дела без выпивки. мистер Сигрэмс!" Тележка с автономным приводом вкатилась в дверь и, повинуясь ее команде, заказала двойной сухой, очень сухой мартини. Она сделала большой глоток, пока автомат с ликером отъезжал в сторону.


"Итак, что у тебя на уме?"


"Вы собираетесь объявить об открытии новой программы для творчества", - сказал Римо.


Доктор Карлтон рассмеялся. "И ты собираешься ходить по потолку".


"Ты должен", - сказал Римо. Чиун кивнул. "Они нужны нам, чтобы заманить сюда мистера Гордонса".


"И именно поэтому я не собираюсь этого делать. Я больше не могу контролировать мистера Гордонса. Я не знаю, что он, скорее всего, сделает, если появится здесь. Мне не нужна эта головная боль. Как ты думаешь, почему я сменил всю охрану на входах? Нет, спасибо. Нет, спасибо. Нет, спасибо. "


"Вы меня неправильно поняли", - сказал Римо. "Мы не просим вас объявлять программу. Мы говорим вам об этом". Чиун кивнул.


"Я так понимаю, это угроза".


"Они у тебя есть".


"Чем ты можешь мне угрожать?"


"Это", - сказал Римо. "Правительство прекратило финансирование этого заведения. Но вы все еще работаете так же весело, как и прежде. На что? С помощью чего? За два цента вы получите четыре, что это фальшивые деньги мистера Гордонса. Правительство негативно относится к людям, даже к ученым, которые распространяют смешные деньги ".


Доктор Карлтон сделала еще один большой глоток из своего бокала, затем села за свой стол. Она начала отвечать, затем остановилась, сделала еще глоток мартини и, наконец, сказала: "Хорошо".


"Никаких возражений?" - спросил Римо. "Просто "все в порядке"?"


Она кивнула.


- Что вообще натолкнуло вас на мысль запрограммировать мистера Гордонса на подделку? - Спросил Римо.


"Ты, коричневоглазый ублюдок", - сказала она. "Ты просто предполагал".


Римо пожал плечами.


"Я не программировала его на подделку", - горячо сказала она. "Однажды у меня было совещание персонала по поводу наших денежных проблем. Я сказала, что правительство уничтожает нас. Кажется, я сказал, что если бы у нас были деньги, мы бы выжили. Деньги всегда означают выживание. Что-то в этом роде ".


Она одним сердитым глотком допила напиток и снова позвала мистера Сигрэмса.


"В любом случае, мистер Гордонс был в комнате. Он подслушал. Той ночью он ушел. На следующий день он прислал мне кучу фальшивых денег. В записке говорилось, что это поможет мне выжить".


"А с идеальными подделками это было просто", - сказал Римо.


"Поначалу они не были идеальными". Она сделала паузу, пока тележка с ликером снова наполняла ее бокал. "Но я продолжала посылать ему счета обратно с предложениями. Наконец он все сделал правильно".


"Что ж, теперь мы собираемся разобраться с ним правильно. Сегодня вечером вы объявляете новую творческую программу. Объявите, что собираетесь протестировать ее послезавтра на запуске ракеты отсюда ".


"Я сделаю это", - сказал доктор Карлтон. "Но какие, по-вашему, у вас будут шансы против него? Он неуничтожим. Он умеет выживать".


"Мы что-нибудь придумаем", - сказал Римо.


Но у Римо были дурные предчувствия. В ту ночь в их комнате в лаборатории он сказал Чиуну: "Это не сработает, Чиун".


"Почему?"


"Потому что мистер Гордонс раскусит это. Он поймет, что это обман и за ним стоим мы. Не нужно обладать изобретательностью улитки, чтобы увидеть это ".


"Ага", - сказал Чиун, подняв к небу указательный палец правой руки с длинным ногтем. "Я думал об этом. Я подумал обо всем".


"Почему бы тебе не рассказать мне об этом?"


"Я так и сделаю". Чиун расстегнул кимоно у горла. "Ты что-нибудь замечаешь?"


"Твоя шея кажется тоньше. Ты худеешь?"


"Нет, не мой вес. Помнишь свинцовую шишку, которую я носил на шее? Она исчезла".


"Хорошо. В любом случае это было некрасиво".


Чиун покачал головой. Иногда Римо был туповат. "Это была уловка мистера Гордонса. Один из тех бип-бипов, которыми всегда пользуется ваше правительство. Кажется, вы называете их насекомыми ".


"Жучок"?"


"Да. Это оно. Насекомое. В любом случае, я сохранил его и закопал в свинец, чтобы мистер Гордонс не получал от него никаких сигналов".


"И что?"


"Поэтому, когда мы приехали сюда, я убрал это из-под контроля, чтобы мистер Гордонс получал сигналы".


"Ну, это глупо, Чиун. Теперь он узнает, что мы здесь. Это именно то, что я сказал".


"Нет", - сказал Чиун. "Я вложил их в конверт и отправил по почте. В место, которое любят все американцы и куда они всегда ходят".


"Где это?" - Спросил я.


"Ниагарский водопад. Мистер Гордонс увидит, что мы уехали на Ниагарский водопад. Он не будет знать, что мы здесь ".


Римо поднял брови. "Это может сработать, Чиун. Очень изобретательно".


"Спасибо. Теперь я собираюсь спать".


Позже, когда Римо засыпал, Чиун сказал: "Не расстраивайся, Римо. Однажды ты тоже станешь творческим человеком. Может быть, доктор Карлтон составит для тебя программу ". И он захихикал.


"Забирай свои", - сказал Римо, но очень тихо.


На следующий день объявление доктора Карлтон появилось в прессе. Это привлекло внимание двух пар глаз: блестящих глаз доктора Гарольда В. Смита и электронных датчиков, которые располагались за пластиковым лицом мистера Гордонса. Оба сели на самолеты до Шайенна, штат Вайоминг.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Было поздно на следующий день, когда доктор Гарольд В. Смит появился у стальных ворот перед лабораториями Уилкинса.


Римо был в кабинете с доктором Карлтон, когда она потребовала сообщить, кто стоит у двери.


"Доктор Гарольд В. Смит", - раздался в ответ голос.


Римо взял микрофон у доктора Карлтон.


"Извините. У нас есть все щетки, которые нам нужны", - сказал он.


"Римо? Это ты?" - Спросил я.


"Кто такой Римо?" - спросил Римо.


"Римо. Открой эти ворота".


"Уходи".


"Позвольте мне поговорить с кем-нибудь, обладающим всеми его способностями", - настаивал Смит.


Римо вернул микрофон доктору Карлтону. "Должно быть, он хочет поговорить с вами".


"Ты думаешь, у меня есть все мои способности?" спросила она.


"У тебя есть все", - сказал Римо.


"Ты действительно так думаешь?"


"Я всегда так думал".


"Что вы собираетесь с этим делать?" - спросил доктор Карлтон.


"Я знаю, чем бы я хотел заниматься".


"Да?"


"Но".


"Но что?"


"Но мне на самом деле не хочется заниматься любовью и с тобой, и с этим компьютером тоже".


"К черту компьютер", - сказал доктор Карлтон.


"Этому придется подождать своей очереди", - сказал Римо.


"Римо, Римо", - пронзительно закричал голос доктора Смита.


Римо взял микрофон. "Подожди здесь несколько минут, Смитти. Сейчас мы заняты".


"Хорошо, но не трать на это вечность".


"Не указывайте ему, что делать", - сказала доктор Карлтон в микрофон. Она выключила его и сказала Римо: "Мне не нравится доктор Смит".


"Знать его - значит не любить его. Знать его хорошо - значит ненавидеть его".


"Пусть он подождет".


Доктор Смит прождал сорок пять минут, прежде чем стальная панель открылась. Он прошел по коридору, стальная стена открылась, и он вошел, обнаружив Римо и доктора Карлтон, сидящих за ее столом.


"Я знал, что ты будешь здесь", - сказал он Римо. "Вы доктор Карлтон?"


"Да. доктор Смит, я полагаю?"


"Да". Он посмотрел через открытый дверной проем на панель управления компьютерного центра высотой в три этажа. "Это нечто", - сказал он.


"Мистер Дэниелс", - сказала она. "Джек Дэниелс. В мире нет ничего подобного".


"Сколько синапсов?" - спросил Смит.


"Два миллиарда", - сказала она.


"Невероятно".


"Пойдем, я тебе покажу", - и она поднялась на ноги.


Римо ждал, но в конце концов ему стало противно от такого количества "невероятных", "чудесных" и "чудесных" вещей, что он вернулся в свою комнату, где позже к нему и Чиуну присоединился Смит и доложил о последнем требовании мистера Гордонса.


"Ну, об этом не беспокойся", - сказал Римо. "Он будет здесь".


"Я думаю, он здесь", - сказал Смит. "Был пассажир, забронировавший билет на более ранний рейс. мистер Г. Эндрю. Я думаю, это был он".


"Тогда мы увидим его утром".


Смит кивнул и больше ничего не сказал, пока не ушел в свою комнату спать.


"Император встревожен", - сказал Чиун.


"Я знаю это. Он думает то, и он думает то. Когда ты когда-нибудь слышал от Смита что-нибудь менее позитивное?"


"Он беспокоится о тебе", - сказал Чиун. "Он боится, что его император может приказать ему отдать твою голову".


"Моя голова? А как насчет твоей?"


"Если уж на то пошло, Римо, ты должен сказать мистеру Гордонсу, что я - единственная опора большой деревни. С тобой все по-другому. Ты сирота, и на тебя никто не полагается. Но многие люди будут голодать и нуждаться в еде и крове, если меня больше не будет здесь, чтобы обеспечить их ".


"Я постараюсь замолвить за тебя словечко", - сказал Римо.


"Спасибо", - сказал Чиун. "Это единственно верное решение. В конце концов, я важен. И креативен".


На следующее утро, когда они с Римо отправились осматривать пусковой желоб ракеты, настроение у Смита улучшилось. Это была гигантская кирпичная труба, покрытая стальными пластинами, встроенная в центр здания. Он был высотой с крышу трехэтажного здания и простирался на два этажа ниже земли, всего на пятьдесят футов в высоту.


Сейчас там стояла ракета, тридцатифутовая ракета в форме иглы. Жидкий кислород заливался в ее двигатели с помощью сложного насосного оборудования, встроенного в стены. Заглядывая в желоб, приподнятый на несколько футов над стартовой площадкой, можно было увидеть диспетчерскую, скрытую за толстым прозрачным пластиковым окном. В стене желоба рядом с окном была прорезана стальная дверь, которая вела в диспетчерскую.


В рубке управления Смит посмотрел на ракету и спросил Римо: "Есть ли способ заманить его в ракету и запустить в космос?"


Римо покачал головой. "Ты не понимаешь. Он машина выживания. Он нашел бы способ спуститься обратно. Мы должны уничтожить материю, из которой он создан. Это единственный способ заполучить его ".


"С дороги, мальчики". Доктор Карлтон, сама деловитость в длинном белом халате, прошла мимо них и подошла к панели управления, где начала щелкать тумблерами и проверять показания внутреннего давления ракеты. Позади нее шел Чиун, который стоял у нее за плечом и наблюдал за ее работой.


"И у вас есть план, как это осуществить?" Смит спросил Римо.


"Спроси Чиуна", - сказал Римо. "Он творческий человек".


Смит подозвал Чиуна и спросил: "У тебя есть план уничтожения мистера Гордонса?"


"План не требуется", - сказал Чиун, поворачиваясь, чтобы посмотреть на доктора Карлтона за работой. "Он придет, когда придет, и когда он придет, я нападу на него из-за его нужды. Трудностей не возникнет. Она очень милая женщина ".


"Ты бросаешь Барбару Стрейзанд?" Спросил Римо. "После того, как так долго был в нее влюблен?"


"Один может любить многих", - сказал Чиун. "В конце концов, я всего лишь один, и меня любят многие. Разве не должно быть возможно обратное?"


"Вы двое прекратите?" Сказал Смит. "Мы не можем просто оставить все на волю случая. У нас должен быть план".


"Ну, давай, придумай что-нибудь", - сказал Римо. "До старта осталось три часа. Я собираюсь позавтракать". Он повернулся и ушел.


"Да. Ты придумай план", - сказал Чиун Смиту, и тот отошел, чтобы снова встать за плечом доктора Карлтон. "Ты хорошо двигаешь этими переключателями", - сказал он.


"Спасибо тебе".


"Ты исключительная женщина".


"Спасибо тебе".


Смит раздраженно покачал головой, нашел стул в углу и сел, пытаясь выработать план. Кто-то здесь должен вести себя разумно.


В тот момент мистер Гордонс вел себя вполне здраво. Он подошел к входной двери лаборатории и прочитал табличку, в которой говорилось, что из-за запуска ракеты в полдень всему персоналу был предоставлен выходной.


Полдень. Его датчики времени показывали ему, что до полудня осталось 172 минуты. Он подождет. Опасности не будет. Двух людей, Римо и Чиуна, здесь не было. Устройство самонаведения показывало, что они находятся где-то в северо-восточной части Соединенных Штатов. Он подождет, пока приблизится время запуска. Оптимальное время, когда персонал запуска будет занят своими задачами.


Часы над пластиковым окошком за панелью управления показывали 11:45.


Доктор Карлтон сидела за пультом, Смит рядом с ней. Она непрерывно проверяла датчики.


"Все готово", - крикнула она через плечо. "Это может произойти в любое время".


"Хорошо", - сказал Римо, который лежал на столе. "Держите меня в курсе".


Чиун встал рядом с Римо.


"Послушай", - сказал он Римо.


"Что слышно?"


"Разве ты не слышал этот звук?"


"Нет".


Но у Чиуна были. Он продолжал прислушиваться к другому звуку, похожему на первый. Он узнал первый. Это был звук рвущегося металла. Стальная дверь в лабораторный комплекс распахнулась. Над панелью управления загорелась мигающая красная лампочка.


"Он здесь", - сказала доктор Карлтон. Римо вскочил на ноги и подошел к ней. "Кто-то в проходе", - сказала она. "Только что включился тепловой датчик".


"Хорошо", - сказал Римо. "Мы можем как-нибудь зашторить это окно? Чтобы он нас не видел?"


Доктор Карлтон нажала кнопку. Прозрачный пластик медленно начал темнеть. "В центре находится полароидный снимок", - сказала она. "Поворачивая его, вы закрываете свет".


"Хорошо", - сказал Римо. "Это достаточно мрачно. Прекрати сейчас же".


В проходе, который вел к ракетной шахте, мистер Гордонс двигался медленно. Времени было достаточно. Оставалось четырнадцать минут. Стальная панель преградила ему путь. Он прижал руки к краю стальной панели. Его пальцы потеряли человеческую форму, превратившись в тонкие стальные лезвия, которые скользнули в отверстие между панелью и стеной. Они вытягивались, пока не достигли конца панели, затем обвились вокруг нее. мистер Гордонс потянул. Панель застонала, сдалась и распахнулась, открывая другой коридор позади. Мистер Гордонс на ходу преобразовал свои руки в человеческие пальцы. Он дошел до закрытой лестницы в конце коридора и поднялся наверх.


Три пролета спустя он был на крыше, направляясь к большому отверстию в центре здания, которое было ракетной шахтой. Он мог видеть капли жидкого кислорода, переливающиеся через край. Он добрался до края шахты и заглянул вниз. Под собой он увидел острый нос ракеты. Металлическая лестница перекинулась через край и спустилась в яму, которая затуманилась парами жидкого кислорода. Мистер Гордонс подтянулся и начал спускаться по лестнице.


- Вот он, - тихо сказал Римо. - Он все еще странно двигается.


Мистер Гордонс почувствовал людей за пластиковым экраном, но это его не беспокоило, потому что там должны были быть люди. Он достиг дна ракетной трубы и шел, пока не оказался в тумане из жидкого кислорода под ракетой.


"Уберите этот туман", - сказал Римо доктору Карлтону. "Я не вижу, что он делает".


Доктор Карлтон нажал кнопку, которая перекрыла подачу охлаждающей жидкости в ракету. Когда туман начал рассеиваться, они увидели, как мистер Гордонс протянул руку над головой, схватился за запертый люк ракеты и сорвал его. Он бросил их к ногам. Он поднял руки над головой, ухватившись за две стороны открытого люка, и подтянулся.


Рука Смита потянулась к кнопке запуска, но Римо накрыл ладонью руку Смита. "Ничего подобного", - сказал он. "Я же говорил тебе, что это не сработает".


"Что будет?"


"Это".


Римо открыл дверь из диспетчерской в шахту ракеты и легко спрыгнул на пол трубы. Он услышал над собой, внутри ракеты, треск рвущегося металла и механизмов.


"Эй, ты, беженец из страны Оз, вылезай оттуда", - крикнул Римо. "Там для тебя ничего нет". На борту ракеты воцарилась тишина. "Ты слышал меня", - крикнул Римо. "Слезай оттуда. Я собираюсь нарезать тебя, как консервный нож".


Он посмотрел на открытый люк ракеты. Он увидел ноги, а затем легким прыжком мистер Гордонс выпрыгнул из люка и встал на полу шахты, под ракетой, уставившись на Римо.


"Привет, все в порядке. Я думал, тебя здесь нет".


"Это то, что ты должен был думать, ты, амбулаторная счетная машина".


"Я бы предложил тебе выпить, но у меня не будет времени. Я должен уничтожить тебя".


"Как пожелаешь", - сказал Римо.


"Желтокожий тоже здесь?"


"Да".


"Тогда я уничтожу и его тоже. Тогда я всегда буду выживать".


"Сначала ты должен пройти мимо меня. Я выполняю всю легкую работу Чиуна", - сказал Римо.


"Ради тебя я не буду использовать свои искусственные руки", - сказал мистер Гордонс, и на глазах у Римо кости под кожей мистера Гордонса, казалось, задрожали, а затем его руки изменили форму, превратившись из десяти пальцев телесного цвета, соединенных с ладонью, в два блестящих стальных лезвия ножей, торчащих из запястья Гордонса. Римо двинулся вперед, как будто собираясь атаковать. Внутри диспетчерской Чиун нажал на выключатель, который осветил окно, и оно прояснилось перед ними, как раз вовремя, чтобы увидеть мистера Гордонс поднимает обе руки с ножами над головой и бросается на Римо, размахивая обоими лезвиями взад-вперед в воздухе. Римо остановился и подождал, пока Гордонс не окажется почти рядом с ним, затем сделал ложный выпад влево, переместился вправо, выскользнул из-под сдвоенных лезвий и оказался позади Гордонса, глядя ему в спину.


"Вернись сюда, железный дровосек", - позвал он.


Мистер Гордонс обернулся. "Это был очень эффективный маневр", - сказал он. "Ты знаешь, что теперь я это запрограммировал? Если ты сделаешь это снова, я наверняка убью тебя".


"Ну, тогда я займусь чем-нибудь другим".


Мистер Гордонс двинулся к Римо, на этот раз двигая лезвиями ножей перед собой большими кругами, как будто он дирижировал оркестром, используя ножи вместо дирижерских палочек.


Римо подождал, пока мистер Гордонс сократит разрыв. Гордонс бросился вперед на Римо, который вскочил, поставил ногу Гордону на плечо и поднялся над спиной андроида за долю секунды до того, как левое лезвие ножа сверкнуло в этой области. Лезвие не задело Римо, но глубоко вонзилось в собственное механическое левое плечо мистера Гордонса.


"Включите это в свою программу", - сказал Римо из-за спины мистера Гордонса. "Если вы сделаете это еще раз, вы перережете себе горло".


Мистер Гордонс почувствовал, как в нем поднимается странное ощущение. Это было ново; он никогда не испытывал этого раньше. Он сделал паузу, чтобы выделить его, но оно не позволяло ему остановиться. Это был гнев, холодный, злобный гнев, и он заставил его побежать вперед к Римо, который проскользнул между ног Гордонса и оказался у него за спиной, даже когда собственный импульс Гордонса швырнул его вперед на стальную стену, выстилающую стартовый желоб, а правое лезвие ножа отломилось и с тяжелым щелчком упало на пол.


Мистер Гордонс посмотрел поверх его головы через пластиковое окно. Там он увидел доктора Карлтона, с высокой вероятностью Чиуна и кого-то, кого он никогда раньше не видел. Вид доктора Карлтона, наблюдающего за его неудачей, еще больше разозлил его. Он снова развернулся и бросился на Римо, который стоял, прислонившись к стене на дальней стороне трубы. И снова Римо подождал, пока Гордонс не окажется почти рядом с ним, затем полностью развернулся, подпрыгнул, схватился за одну из ракетных опор высоко над головой и перемахнул через голову мистера Гордонса.


Гордонс в ярости взмахнул рукой без ножа. Металлический обрубок с громким треском ударился о икру Римо. Римо ушел от опасности и легко поднялся на ноги, но когда он приземлился, его левая нога подогнулась под ним, и он упал на пол ракетного отсека. Он попытался подняться на ноги, но левая нога не держала его. Мышцы были повреждены взмахом руки Гордонса. Римо приподнялся, перенеся вес тела только на правую ногу, и снова повернулся лицом к Гордонсу.


"Теперь ты поврежден", - сказал мистер Гордонс. "Я уничтожу тебя".


И затем, эхом разнесшись по желобу со звуком грома, раздался голос, который, казалось, находился вне времени и пространства.


"Держись, машина зла".


Это был голос Чиуна, Мастера синанджу. Дверь рядом с панелью управления была открыта, и в ней, одетый в красную мантию, стоял пожилой азиат.


"Привет, все в порядке", - сказал мистер Гордонс.


"Лучше попрощаться", - сказал Чиун. Он выпрыгнул из открытого дверного проема на дно ямы и схватил с пола нож длиной в фут, которым была отрублена рука мистера Гордонса.


"Теперь я уничтожу и вас", - сказал мистер Гордонс.


Он повернулся к Чиуну, который медленно пятился вдоль стены, пока не оказался на противоположной стороне от открытой двери диспетчерской.


"Как ты уничтожишь меня, если у тебя нет творческих способностей?" сказал Чиун. "Я вооружен оружием. Римо, дверь".


Римо повернулся и подтянулся через открытую дверь, тяжело переваливаясь на пол диспетчерской. Как только он оказался внутри, Смит захлопнул дверь. Римо доковылял до панели, чтобы понаблюдать за битвой.


"Это ужасно", - тихо сказала доктор Карлтон самой себе. "Все равно что наблюдать за моим отцом".


"Я творческий человек", - раздался голос мистера Гордонса.


"Я нападу на тебя с этим клинком", - сказал Чиун.


"Отрицательно. Отрицательно. Ты имитируешь атаку с оружием, а затем нападаешь на меня с открытой ладонью. Это творческий способ. Я понимаю творческие способы ".


Он стоял на своем, всего в восьми футах от Чиуна, глядя на него.


"Но я думал об этом", - сказал Чиун. "Я знал, что ты так подумаешь. И поэтому, поскольку ты думаешь, что атака клинком будет ложной, я действительно осуществлю ее. И клинок уничтожит тебя ".


"Отрицательно, отрицательно", - закричал мистер Гордонс, его голос повысился в гневном отчаянии. "Теперь я знаю ваш план. Я буду защищаться от нападения блейда".


"Я тоже думал об этом", - сказал Чиун. "И из-за этого настоящая атака будет нанесена моей рукой".


"Отрицательный, отрицательный, отрицательный, отрицательный, отрицательный", - взвизгнул мистер Гордонс. "Никто не настолько изобретателен. Я творческий человек. Никто не может обмануть меня".


"Я обманываю тебя", - сказал Чиун.


"И я уничтожу тебя", - крикнул мистер Гордонс и совершил роковую ошибку, которую он был запрограммирован никогда не совершать. Он напал первым. Лезвие его левого ножа взметнулось перед ним. Его глаза следили за лезвием в правой руке Чиуна, а затем метнулись к открытой левой руке Чиуна, затем обратно, снова и снова. И когда он был почти рядом с Чиуном, Чиун убрал открытую левую руку от своего тела, и когда взгляд мистера Гордонса повернулся, чтобы проследить за этим, Чиун выбросил лезвие ножа вперед из правой руки. Пуля попала мистеру Гордонсу между глаз и вонзилась на четыре дюйма вглубь. Был сноп искр, когда металл прорезал электрические цепи в голове мистера Гордонса, и он закричал: "Мои глаза, мои глаза, я ничего не вижу".


Чиун склонился над его упавшим телом и вытащил нож из промежутка между глаз мистера Гордонса, а затем снова вонзил его ему в грудь. Он зашипел, и полетели искры, когда он перерезал еще больше проводов, и мистер Гордонс судорожно забился на полу ракетного отсека, а Чиун посмотрел в окно, откуда наблюдали три человека, и жестом приказал им нажать кнопку запуска.


Римо покачал головой, но Смит протянул руку и нажал красную кнопку с надписью "запуск". Ракетная шахта немедленно наполнилась грохотом, подобным раскату грома. Из нижней части ракеты вырвалось пламя, красное, оранжевое, желтое и синее пламя, которое полилось на каменный пол трубы и отскочило вверх огненными каплями. И под их выстрелом лежал мистер Гордонс, и пока они смотрели, они могли видеть, как с него сгорает одежда, затем плавится розовая пластиковая плоть, а затем масса проводов, трубок, транзисторов и металлических соединений начинает светиться красным и вспыхивать пламенем.


Чиуна нигде не было видно, но затем с порывом жара, который, казалось, исходил от самих врат ада, дверь диспетчерской открылась, и Чиун прыгнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Он быстро подошел к окну, оказавшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как ракета задрожала на стартовой площадке, а затем медленно приподнялась на несколько дюймов. Он завис там, неподвижный, а затем начал подниматься, отрываясь со все возрастающей скоростью, его мощные двигатели визжали в узких пределах пусковой трубы, его пламя освещало затененную область под ним, а затем шахта осветилась солнцем, когда ракета покинула трубу и устремилась ввысь.


На дне трубки лежала небольшая кучка электронных обломков, все еще кипящих и дымящихся.


Римо посмотрел на Чиуна.


"Ты был прав", - сказал Чиун. "Он странно двигался".


Всхлипнув, доктор Карлтон отвернулась от панели управления и выбежала из комнаты.


"Как твоя нога?" - Спросил Смит у Римо, который сидел за панелью управления.


"Это возвращается. Мышцы были просто ошеломлены, я думаю".


"Хорошо, потому что нам все еще нужно кое-что сделать".


"Например, что?"


"Например, найти типографию мистера Гордонса и уничтожить его тарелки и принадлежности для бумаги. У нас будут такие же большие неприятности, если их найдет кто-то другой".


Римо кивнул. Он повернулся, чтобы поговорить с Чиуном.


Но Чиуна там не было.


Мистер Сигрэмс как раз протянул доктору Карлтон бокал мартини, когда Чиун вошел в ее кабинет.


"Вы прекрасная леди", - сказал он.


Она не ответила, вместо этого уставившись в его холодные карие глаза, ее напиток застыл в ее руке.


"Вы также умны", - сказал он. "Вы знаете, почему я здесь, не так ли?"


Она сглотнула и кивнула.


"Никогда больше мы с Римо не должны сталкиваться с таким вызовом. Мистер Гордонс появился из твоего мозга. Больше такие существа не должны появляться из твоего мозга ".


Она снова посмотрела ему в глаза, запрокинула голову и одним глотком осушила мартини, затем опустила голову для удара.


Рука Чиуна поднялась и опустилась как раз в тот момент, когда Римо, прихрамывая, вошел в комнату.


"Чиун", - позвал он. "Не надо..."


Но было слишком поздно. Удар уже был нанесен.


Римо подбежал к доктору Карлтону. "Черт возьми, Чиун, нужно еще кое-что сделать".


Он опустился на колени рядом с Ванессой Карлтон. "Типография, Ванесса", - сказал Римо. "Пластины, бумага, пресс… где Гордонс их хранит?"


Она посмотрела на Римо, и слабая улыбка появилась на ее лице. "Римо", - выдохнула она. "Он... тот ..."


Ванесса Карлтон умерла.


Римо осторожно опустил ее на пол и встал. "Черт возьми, Чиун, мы должны выяснить, где он хранил свое денежное растение".


"Меня не интересуют деньги. Мне платят золотом".


Взмахнув мантией, Чиун повернулся и вышел из комнаты, Римо последовал за ним.


В углу комнаты молча стоял андроид для удовольствий, мистер Смирнофф. Он наблюдал, как двое мужчин ушли — тот, кто доставил ей такое удовольствие, — затем повернул голову, чтобы посмотреть на кремово-белые ноги доктора Карлтон, обнаженные до бедер, когда она лежала на полу. Медленно он начал приближаться к ее распростертому телу, расстегивая на ходу молнию на брюках


Той ночью в квартире Ванессы Карлтон Римо нашел конверт, адресованный ей. В левом углу над напечатанной надписью "Трастовая компания Ферст Ранчерс, Биллингс, Монтана" он увидел напечатанную на машинке пометку: "От мистера Джи".


"Вот и все", - сказал он Смиту. "Где-то в этом банке".


"Отправляйся туда", - сказал Смит. "Я возвращаюсь в Фолкрофт".


Римо и Чиун прошли через комнату управления ракетой несколько минут спустя, когда выходили из лаборатории. Они посмотрели через пластиковое окно вниз, в шахту ракеты. Римо удовлетворенно хмыкнул, но Чиун промолчал. Его глаза сыграли с ним злую шутку? Показалась ли груда щебня там меньше, чем девять часов назад?


Чиун ждал в аэропорту Биллингса, пока Римо брал такси до города. Таксист сказал ему, что Первая трастовая компания Ранчеров прекратила свое существование десять лет назад. "Сюда переехало много восточных хиппи, и владельцы ранчо съехали. Банк закрыл свои двери".


"Ну, все равно отвези меня туда", - сказал Римо.


Была полночь, когда водитель высадил его перед старым зданием из желтого кирпича на окраине делового района города. Окна были обшиты деревом, а входная дверь закрыта металлическими пластинами.


Римо подождал, пока водитель такси завернет за угол, убедился, что никто не смотрит, затем приподнял край одной из металлических пластин, чтобы открыть дверной замок. Он хлопнул по ней ладонью, и дверь задрожала, затем открылась. Римо шагнул в кромешную тьму банка и закрыл за собой дверь.


Он был не одинок.


Он понял это. Он почувствовал это скорее ногами, чем ушами; в банке была вибрация. Что-то двигалось. Кто-то уже обнаружил операцию мистера Гордонса. Или, может быть, у него был партнер? Боже, не еще один, он надеялся.


Римо двигался в темноте банка, следуя за вибрациями. Они спустили его по задней лестнице на подземный уровень. Перед ним была закрытая дверь хранилища. Он двинулся к нему и остановился. За ним он мог слышать вибрации, работу механизмов.


Он подождал, затем открыл дверь хранилища. Хранилище было маленьким и ярко освещенным лампочкой над головой. В центре пола стоял печатный станок; его мотор работал, а перед ним на полу лежала большая стопка стодолларовых банкнот.


Но там никого не было видно. Римо вошел в дверь и проверил с обеих сторон. Никого. Хранилище было пусто.


Он подошел к дальней стене. Возможно, там была потайная панель. Он ничего не знал о банках. Возможно, в хранилищах были потайные панели, за которыми банкиры прятали настоящие деньги, ипотечные кредиты и облигации, украденные у вдов и сирот.


Он провел руками по стене, ища швы в бетоне. Но их не было. Озадаченный, он на мгновение замер. Затем он услышал голос позади себя.


"Ты причинил мне вред, Римо". Это был голос мистера Гордонса. Но он не мог.… Римо повернулся. Печатный станок сам собой въехал в дверь. В комнате больше никого и ничего не было.


Дверь хранилища закрылась. Снаружи он услышал голос мистера Гордонса.


"Ты повредил мне, но я исправлюсь. Затем я приду за тобой и желтым человеком. Подобно вашему Дому синанджу, у которого я учился в бою, я не позволю выжить ни тебе, ни твоему создателю ".


Римо подбежал к двери и толкнул, но она была плотно закрыта. "Как ты выжил?" он закричал.


"Я ассимилятор", - донесся снаружи слабый голос Гордонса. "Пока остается хоть одна частичка меня, она может восстановить остальное из любых подручных материалов".


"Но почему ты превратился в прессу?" позвонил Римо.


"Доктор Карлтон однажды сказал мне, что если у тебя есть деньги, ты выживешь. Я должен выжить, поэтому я должен зарабатывать деньги. Прощай, высокая вероятность, Римо".


Римо приложил ухо к двери. Снаружи послышался слабый скрип, как будто по полу тащили какой-то механизм. Затем наступила тишина.


У Римо ушло два часа на то, чтобы снять петли с двери хранилища и освободиться. Перед уходом он поджег свежую тряпичную бумагу, которая была чистой, почти маслянисто-белой, в углу. Новоиспеченные стодолларовые купюры, которые он засунул за пазуху.


На опустевших ночью улицах Биллингса никого не было видно.


Он направился к немногочисленным огням в центре города.


Сидя на тротуаре перед редакцией газеты, он увидел бородатого бродягу в старой рубашке морского пехотинца и соломенной шляпе.


Римо достал все деньги из кармана рубашки и бросил их к ногам бродяги. "Вот, - сказал он, - возьми миллион долларов. Я сам когда-то был газетчиком".


"Всего миллион?" переспросил бродяга.


"Ты знаешь, как это бывает", - сказал Римо. "С деньгами сейчас туго".


***********************************************


* Название: #019: СВЯЩЕННЫЙ УЖАС *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Многие вещи святы, но лишь немногие из них - святые люди. —ДОМ СИНАНДЖУ.


Когда преподобный Титус Пауэлл увидел, как тела грузят на повозки, запряженные волами, на окраине Калькутты, он спросил себя, готов ли он умереть.


Более конкретно, был ли он готов отдать свою жизнь за белую девушку?


Еще более конкретно, был ли он готов отдать свою жизнь за богатую белую девушку, отец которой всего два десятилетия назад заставил преподобного Пауэлла задать себе аналогичный вопрос о ценности чашки кофе. Он отчетливо помнил это. Ты не забываешь, что стоишь лицом к лицу со смертью.


"Никто не помешает вам всем выпить эту чашечку кофе, преподобный. Но и никто не помешает им повесить вас всех на большом вязе в Уитерс-Крик".


Это были слова Элтона Сноуи, владельца "Аптеки Сноуи", "Мельницы Сноуи", "Драйв-ин Сноуи" и "Фермы Сноуи" в Джейсоне, штат Джорджия. Мистер Сноуи, который был Джейсоном по материнской линии, стоял с "Сайлексом", все еще пузырящимся, у буфетной стойки в своей аптеке, а молодой преподобный мистер Пауэлл сидел перед пустой кофейной чашкой, а за его спиной толпилась глумящаяся белая молодежь.


"Я возьму сливки и сахар", - сказал преподобный Пауэлл и увидел два темных ствола дробовика, приставленных к его лицу. На спусковых крючках внизу стволов был один толстый розовый палец. Ноготь был грязным. Ноготь, палец, рука и пистолет принадлежали мастеру лесопилки, который, как знали все в Джейсоне, был лидером местного ку-клукс-клана.


"Один бочонок или два с твоим кофе, ниггер?" - спросил бригадир.


Преподобный Пауэлл услышал смех позади себя, увидел, как Сноуи держит кофейник над чашкой, почувствовал аромат свежемолотого кофе и понял, что, если он выживет, он никогда больше не будет пить кофе.


"Я сказал, один бочонок или два, ниггер?" повторил мастер лесопильного завода.


"Уберите это отсюда", - заорал Снежок. "В этой аптеке стрельбы не будет".


"Ты собираешься обслужить ниггера?"


"Ты не испортишь это место своей двустволкой".


"И ты не будешь обслуживать ни одного ниггера".


"Эй, мистер Сноуи", - раздался запыхавшийся голос от двери аптеки. "Это девушка".


"Если ты думаешь, что я допущу здесь кровопролитие в тот день, когда моя жена подарит мне дочь, то ты не в своем уме собирать хлопок", - сказал Сноуи. "Уберите эту двустволку, и давайте все пойдем ко мне, чтобы немного по-настоящему освежиться. Я закрываю аптеку".


"Все", конечно, не включали преподобного Пауэлла. Но к общей радости, он получил свою чашку кофе без бочек.


"Как раз по такому случаю", - сказал мастер лесопильного завода, направляя дробовик на чашку. "Это не будет чем-то необычным".


Но Юг менялся повсюду, и для чернокожих в Джейсоне стало обычным делом есть за одними и теми же прилавками, ходить в одни и те же кинотеатры и пить из одних и тех же фонтанов, и двадцать лет спустя, если бы кто-нибудь спросил, может ли чернокожий, и меньше всего преподобный мистер Пауэлл из баптистской церкви Маунт-Хоуп, выпить чашечку кофе в Snowy's, житель Джейсона посмотрел бы на спрашивающего так, как будто его следует поместить в сумасшедший дом.


Теперь, когда повозка, запряженная волами, проскрипела мимо него по чужой дороге в Индии, преподобный Пауэлл вспомнил тот давний день в Джейсоне. Он мог видеть тела, конечности которых свисали с тележки так свободно, как ни один живой человек не смог бы воспроизвести. Животы раздулись вперед, но ребра выступали, щеки ввалились под пустыми глазами, смотрящими в вечность, чтобы никогда больше не моргнуть.


Дорога пропахла человеческими экскрементами, и утро не принесло с собой прохлады, только удушающую жару, которая станет невыносимой, когда солнце взойдет в полную силу. Преподобный Пауэлл почувствовал, что его костюм из непромокаемой ткани прилипает к телу, как и вчера, но накануне вечером в отеле было так грязно, что он не осмелился сменить его. Он прислонился к серому "Паккарду" 1947 года выпуска с новым слоем краски, машине, которая была бы выброшена на свалку еще в Джейсоне, и посмотрел на водителя, смуглокожего мужчину с чертами лица кавказца. Водитель остановился из-за большой серой коровы с обвисшим мясистым горлом. Всего за несколько минут до этого он отказался остановиться из-за плачущего ребенка на улице, потому что это был тот, кого он называл "неприкасаемым". Коровы были священными в Индии. Жуки были священными в Индии. В Индии все было священно, думал преподобный Пауэлл, — все, кроме человеческой жизни.


Вместо того, чтобы ждать на засаленном заднем сиденье автомобиля, пока пройдет корова, преподобный Пауэлл вышел, и когда он увидел, как мимо проехала повозка с телами, запряженная волами, он понял, что должен принять решение: идти дальше, навстречу тому, что, как он чувствовал сейчас, было бы его смертью, или вернуться к Джейсону.


Ему все еще предстояло пройти несколько сотен миль по дорогам, подобным этим, чтобы добраться до Патны у подножия горного хребта Виндхья, Патны на Ганге, расположенной выше Калькутты. Голод был на земле, несмотря на дары американского зерна, которое гнило на складах Калькутты, Бомбея и Шолапура, несмотря на еще большее количество зерна, которое доходило до людей. Несмотря на самую большую помощь, которую Америка когда-либо оказывала какой-либо стране, с которой она не воевала, Индия все еще собирала своих умерших от голода в повозках, запряженных волами, в то время как ее ханжеские министры в Нью-Дели, которые осмеливались проповедовать мораль всему миру, расточали деньги на атомные бомбы.


Преподобный Пауэлл прочел короткую молитву и взял себя в руки. Корове скоро нужно было уходить, и она должна была решить, ехать ли ей дальше по дороге в Патну или вернуться в аэропорт и вернуться туда, где он мог дышать свежим воздухом соснового леса, или разделить со своей семьей порцию сома, или воззвать о своей любви к Богу перед своей паствой в аккуратной белой церкви, расположенной на травянистом склоне рядом со старой Снежной мельницей.


Он чувствовал, что его жизнь зависит от принятого им решения, но всего лишь на прошлой неделе оно не казалось таким уж окончательным. Трудным, да; окончательным, нет. Он рассматривал все это как упражнение в том, чтобы подставить другую щеку.


"Преподобный, - сказал Элтон Сноуи в "Джейсоне" ровно семь дней назад, - вы должны помочь мне. Я думаю, возможно, вы единственный, кто может. Я получил здесь письмо от Джолин. Я думаю, что ее, ну, вроде как похитили. Вроде как."


"Джолин. Маленькая Джолин. Да ведь она такая милая девочка. Настоящая христианка, если можно так выразиться, мистер Сноуи".


"Да, сэр, милая девушка, прелестная девушка", - сказал Сноуи. Преподобный Пауэлл мог видеть красные круги вокруг глаз Сноуи, как будто плакал самый богатый человек в Джейсоне.


"Мне нужна ваша помощь, преподобный. Я знаю, что Джолин пробиралась в ваш район города и занималась общественной работой и все такое. И я знаю, что она нравилась вам и вашим людям".


"Она милая девушка, мистер Сноуи. Могу я предложить вам чашечку кофе? Сам я не пил ни капли уже двадцать лет".


"Нет, большое вам спасибо", - сказала Снежинка и подтолкнула к преподобному Пауэллу потрепанное письмо. "Прочтите это, пожалуйста. Это от Джолин ее маме".


Преподобный Пауэлл прочитал письмо и пришел в замешательство. Оно показалось ему достаточно приятным посланием от девушки, которая обрела счастье и общение с божественной силой. Что смутило Пауэлл, так это упоминание о хорошей работе ее отца в области гражданских прав, но это было ничто по сравнению с работой Блаженного Учителя, которого она нашла там, в Патне, Индия.


"Если бы только ваш очень близкий друг, преподобный Пауэлл, мог увидеть полное счастье миссии "Божественное блаженство" здесь, в Патне, - говорилось в письме, - я был бы бесконечно благодарен. Ради Джейсона, он должен увидеть это прямо сейчас ".


Надпись на письме гласила: "Миссия Божественного блаженства", и, согласно ее фирменному бланку, у нее были офисы в Париже, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Лондоне. Ее родиной была Патна, Индия. В верхней части письма была выгравирована фотография толстощекого мальчика-подростка. Его голову окружал ореол цвета фуксии.


"Я вижу, ваша дочь совершила то, чего не смог совершить Господь", - любезно сказал мистер Пауэлл. "Она сделала меня вашим близким другом".


"Это кодекс, преподобный. Она в беде. Я не уверен, в какой беде, но она в беде. Она думает, что вы единственный мужчина, который может спасти ее. Я не знаю почему. Может быть, это потому, что эти индейцы тоже цветные. Она хорошая девушка, преподобный. Я знаю, что она не ваша паства, но... но... Элтон Сноуи отвернулся. "Пожалуйста, не перекладывай грехи отца на дочь".


"Почему бы тебе не отправиться в одну из этих миссий Божественного Блаженства и не спросить о ней самой?"


"Я сделал. Я нанял людей. Я нанял много людей. Двое отправились в Индию. Они так и не вернулись. Они присоединились к этому маленькому… этому маленькому Блаженному Мастеру".


"Понятно", - сказал преподобный Пауэлл. "Ну, я помню день, когда родилась Джолин. В то время я пил кофе".


"Я прошу не за себя. И если что-нибудь случится, твоя семья будет хорошо обеспечена. Я даю тебе слово в этом".


"Сносное предложение, мистер Сноуи. Но я знаю, что о моей семье позаботятся. Потому что, если я отправлюсь на поиски Джолин, вы переведете 50 000 долларов на депозитный счет моего адвоката".


"Я дам это вам сейчас, преподобный. Наличными. Я могу достать тебе это наличными ".


"Мне не нужны твои деньги. Я хочу безопасности для своей семьи, если меня не должно быть здесь, чтобы обеспечить их".


"Возможно, страховка. Я мог бы оформить полис на сто тысяч долларов, преподобный, и..."


"Депозитный счет моего адвоката. Если я умру, моя семья будет обеспечена. Я бы предпочел не повторяться, если вы не возражаете, мистер Сноуи".


"Конечно. Конечно. Ты настоящий христианин".


Итак, теперь он искал Джолин мистера Сноуи, и если это было доброе дело, то, конечно, он должен был доверять Господу. Если бы у него была вера, и он, и дочь мистера Сноуи вернулись бы в Джейсон к концу месяца. Он вернул бы деньги мистера Сноуи, и, возможно, это дало бы этому жадному человеку шанс прославиться благотворительностью. Церкви, несомненно, не помешала бы прекрасная новая система кондиционирования воздуха.


Если бы у него была вера. Но было так трудно иметь веру перед лицом смерти.


Корова снисходительно огляделась по сторонам, затем побрела прочь по пыльной дороге, следуя за тележкой, которая, если бы накануне корова съела гамбургер, сейчас не была бы полна по пути на свалку трупов.


"В Патну. Вперед, в Патну", - сказал преподобный Титус Пауэлл из баптистской церкви Джейсона Маунт-Хоуп.


"Знаешь, я подумал, что ты можешь вернуться", - сказал водитель с резким британским акцентом. "Большинство возвращается, когда видят тележки".


"Я думал об этом".


"Я надеюсь, вы не будете из-за этого думать об Индии хуже. На самом деле, почти все они неприкасаемые и не вносят никакого реального вклада в истинное величие Индии, как вы думаете?"


"Я вижу людей, которые умерли из-за недостатка пищи".


"Патна - странное место для афроамериканца", - сказал водитель. "Вы собираетесь увидеть святого человека?"


"Возможно".


"Патна - дом святых людей, ха-ха-ха", - сказал водитель. "Они знают, что правительство не тронет их там из-за пророчества. Они там так же важны, как священная корова ".


"Какое пророчество?" - спросил преподобный мистер Пауэлл.


"О, это старое пророчество. У нас больше пророчеств, чем грязи в Ганге. В это, однако, верят больше, чем хотели бы признать, ха-ха-ха".


"Ты говорил о пророчестве".


"Ах, да. Конечно. Действительно. Если святому человеку, настоящему святому человеку, причинят вред в Патне, тогда земля содрогнется, и с востока донесется гром. Даже британцы поверили в это. Во время их правления в Патне произошло землетрясение, и они повсюду искали святого человека. Но все богатые, могущественные святые люди были здоровы и пребывали в прекрасном расположении духа. Затем они обнаружили, что у самого низкого факира, жившего у подножия гор, отняли один обед. Его последнюю трапезу. И вскоре после этого вторглись японцы. Затем, снова, святого человека облили сладкими маслами и подожгли, потому что наложница магараджи сказала, что у него прекрасный дух. И монголы вторглись после этого. С тех пор у каждого предприимчивого святого ордена был по крайней мере один дом в Патне. Правительство уважает их, да, действительно ".


"Ты знаешь что-нибудь о миссии Божественного блаженства, Инкорпорейтед?"


"О, один из тех американских фильмов. Да, очень успешный".


"Ты слышал о Блаженном Мастере?"


"Блаженный Учитель?"


Преподобный Пауэлл достал из кармана куртки письмо Джолин. "Его индийское имя Махараджи Гупта Махеш Дор".


"Парень из Дора, конечно. Конечно. Если ты умеешь хорошо читать и писать по-английски, с ним всегда найдется работа. И если ты сможешь..." Водитель не договорил, и как бы Пауэлл на него ни давил, он не ответил, какой другой человек всегда мог бы найти работу у парня из Дор.


Патну, как и остальные охваченные голодом районы Индии, вывозили мертвецами на тележках. Мимо них пронесся нетерпеливый "Роллс-ройс", и водитель Пауэлла заметил, что это был правительственный министр, направляющийся в Калькутту на важную конференцию, посвященную зверствам империалистической Америки, таким как неспособность рефинансировать библиотеку освобождения в Беркли, Калифорния.


"Это будет хорошая речь", - сказал водитель. "Я читал, где он собирается назвать закрытие библиотеки тем, чем оно является, — геноцидным расистским репрессивным злодеянием". "Паккард" 1947 года выпуска слегка подбросило, и сердце преподобного Пауэлла упало. Водитель не пропустил маленького ребенка с коричневой кожей. Возможно, ребенку было лучше.


"Ну, вот и вы", - сказал водитель, подъезжая к тяжелым деревянным воротам, укрепленным большими стальными засовами, возвышающимся почти на два этажа и окруженным белыми цементными стенами. Это было похоже на тюрьму.


"Это миссия Божественного блаженства? Это похоже на крепость".


"Для западного ума то, чего он не понимает, является дурным предчувствием", - сказал водитель. "Он видит свое собственное зло за каждой неясностью. У нас нет людей с копьями, подобных вашему папе".


Преподобный Пауэлл пытался объяснить, что он баптист, и поэтому Папа Римский не является его духовным лидером, и в любом случае швейцарские гвардейцы в Ватикане были всего лишь декоративной достопримечательностью без намерения использовать какое-либо оружие. Водитель, казалось, понимал все это, пока ему не дали чаевые, а затем, с криками приветствия и "ура!", он тронулся с места, крича, что папство - это инструмент Центрального разведывательного управления и прочая чушь.


Преподобный Пауэлл крикнул ему вслед, что хочет, чтобы водитель подождал обратной поездки, но ему показалось, что он услышал только смех из кашляющего, отплевывающегося "Паккарда" 1947 года выпуска.


Когда Пауэлл повернулся обратно к двери миссии, он увидел, что она открыта. Индийский священник в розовом одеянии, стоявший в дверном проеме, улыбался. У него на лбу была нарисована серебряная полоса.


"Добро пожаловать, преподобный Пауэлл. Мы ждали тебя, ло, уже много дней".


Вошел преподобный Пауэлл. Он не мог видеть, как люди закрывали высокую тяжелую дверь из дерева и металла, но она медленно закрылась со стоном своей массы.


В центре двора возвышался великолепный розовый дворец, за ним вдалеке маячил заснеженный хребет Виндхья. Мерцающие отблески цветного стекла играли на розовом фоне, а венчающий дворец купол золотого сияния в центральной точке заставил преподобного отвести глаза.


"Дядя Титус, дядя Титус. Ты здесь. Вау". Это был голос молодой женщины. Это звучало как Джолин, но исходило от бегущей девушки с очень темными глазами и цокающим бегом ног в сандалиях. Ее лицо было обернуто розовым полотном, а серебристая полоса рассекала лоб пополам. Подойдя ближе, она сказала: "Думаю, мне больше не стоит говорить "вау"".


"Джолин. Это ты?"


"Ты не узнал меня, я так сильно изменился, верно?"


"Твои глаза".


"О, ощущение блаженства". Она взяла сильные, усталые руки преподобного Пауэлла, вырвала у него потертый плетеный чемодан и коротким хлопком заставила священника в рясе подбежать к ним и забрать саквояж.


"Это похоже на какой-то древесный грим на веках", - сказал преподобный Пауэлл. Он почувствовал, как ее ногти заиграли на его ладони, и инстинктивно отдернул руку. Она рассмеялась.


"Макияж глаз - это только внешнее. Ты видишь макияж своими глазами. Но ты не видишь, что происходит под моими глазами, глазами, которые плавают под озерами чистого покалывания".


"Тингл?" - спросил Пауэлл. Пыталась ли она общаться с помощью кода? Был ли макияж глаз наркотиком? Была ли она подслушана? Преподобному Пауэллу все это показалось странным.


"Чувство за моими глазами. Мы были созданы, чтобы наслаждаться своими телами, а не страдать вместе с ними. Блаженный Мастер, да будет хвалено его имя, научил нас освобождать себя. Покалывание - это часть свободы ".


"Да, мы получили твое письмо — твой отец, мой хороший друг и я".


"О, это. Вся хвала имени Блаженного Мастера. Хвала его бесконечному имени и бесконечному существу. Он чудесен в своей жизни, и его жизнь - наше доказательство. Восхваляйте блаженную, наполненную мастерством жизнь".


"Джолин, дитя мое, есть ли здесь какое-нибудь место, где мы могли бы поговорить наедине?"


"Нет ничего тайного от того, кто знает все".


"Понятно. Тогда, возможно, вы хотели бы вернуться со мной сегодня вечером или как можно скорее, чтобы рассказать Джейсону доброе слово", - сказал преподобный Пауэлл, осматривая стены. Вдоль них стояли люди в мантиях и тюрбанах с нечестивыми автоматами и патронташами. Пол внутреннего двора был выложен изящной золотой и красной плиткой. Преподобный Пауэлл слышал стук своих грубых кожаных ботинок, когда он шел с девушкой, которая была Джолин Сноуи, в здание под золотым куполом. Внутри восточное великолепие исчезло вместе с порывом холодного воздуха. Он шел по линолеуму, скрытый кондиционер охлаждал его, а непрямое освещение успокаивало, хотя и странно, его глаза. Было хорошо находиться в холоде и сухости, вдали от жарких, пыльных смертных дорог Индии, вдали от коричневой грязи Ганга и вони человеческих отходов жизнедеятельности и выделений.


Из чистого хромированного фонтанчика журчала прозрачная вода. У прозрачно-белой пластиковой стены стоял автомат с газировкой red man-high.


"Блаженный Мастер верит, что свято то, что стало святым", - сказала Джолин. "Он верит, что мы здесь для того, чтобы быть счастливыми, а когда мы не счастливы, это потому, что мы отравили себя в наших умах. Пусть вас не шокирует современное сердце этого дворца. Это еще одно доказательство правды Блаженного Мастера. Хочешь содовой?"


"Всем своим сердцем, дитя, я бы очень хотел содовой. У вас здесь, в Патне, есть апельсиновая содовая?"


"Нет. Просто Таб. Блаженный Мастер предпочитает Таб. Если вы хотите апельсин, отправляйтесь в Калькутту или Париж. Здесь у нас есть Таб ".


"Я вижу, у Блаженного Мастера проблема с калориями".


"Это не проблема. Диетический напиток - это решение". Преподобный Пауэлл увидел, как румянец вспыхнул на ее мягких бледных щеках. Впервые он увидел прядь ее золотисто-желтых волос, выглядывающую из-под розового капюшона.


"Мы можем отправиться распространять его слово сегодня вечером, если ты хочешь, дитя".


"Ты думаешь, что меня похитили, не так ли? Не так ли?"


Преподобный Пауэлл обвел взглядом большое пространство прохладной комнаты с белыми стенами, похожее на горизонтальный снежный пирог, выложенный на ярко-розово-коричневое блюдо, которым была Индия. Современная роскошь на континенте прогорклой смерти. Если бы он был современным, там могли бы быть электронные подслушивающие устройства. Внезапно он заметил чистоту в воздухе. Он больше не чувствовал запаха человеческих экскрементов.


"Конечно, я не думаю, что тебя похитили. Как я уже говорил твоему отцу, моему близкому другу, я просто хочу приехать и увидеть нашу маленькую Джолин".


"Чушь. Папа тебе не друг. В тот день, когда я родился, тебе чуть не стоило жизни купить кофе в его аптеке. Папа - реакционный расист. Всегда был. Так будет всегда".


"Но письмо, Джолин?" - спросил преподобный Пауэлл, открыв рот от изумления.


"Блестяще, не правда ли? Еще одно доказательство совершенства нашего Блаженного Учителя. Он сказал, что ты придешь. Он сказал, что папа пойдет к тебе, а ты придешь сюда за мной. Он сказал, что ты сделаешь это по просьбе человека, который двадцать лет назад смотрел бы, как ты умираешь за чашечку кофе. Разве это не доказывает его гениальность? О, совершенство, совершенство, совершенство - мой Блаженный Хозяин", - взвизгнула Джолин и запрыгала вверх-вниз, в экстазе хлопая в ладоши. "Совершенство. Совершенство. Совершенство. Еще одно совершенство ".


Из дверей, которых он не видел, из-за портьер, которые он не замечал, пока они не зашуршали, с лестниц, которые сливались со стенами, пока он не увидел спускающиеся по ним сандалии, вышли молодые мужчины и женщины, почти все белые, несколько черных. Ни одна из них не выглядела индианкой, за исключением одной девушки, которая, скорее всего, была еврейкой или итальянкой, подумал Пауэлл.


"Позвольте мне привести вам еще одно доказательство совершенства нашего Благословенного Учителя", - объявила Джолин толпе и рассказала о Джейсоне, штат Джорджия, и истории рас, черных и белых, о том, как между ними всегда было расстояние, но Благословенный Учитель сказал, что его совершенство превосходит расы.


"И чтобы доказать это, - взвизгнула Джолин, - вот чернокожий мужчина, который пришел по приказу моего отца, белого человека и ненавистного сторонника сегрегации. О чудо, мы видим совершенство".


"Вот, мы узрели совершенство", - скандировала группа. "Вот, мы узрели совершенство". И Джолин Сноуи провела преподобного мистера Пауэлла через группу молодых людей к двум белым дверям, которые раздвинулись, открывая лифт.


Когда дверь отделила их от толпы, Пауэлл сказал: "Я не думаю, что обман - это форма совершенства. Ты солгала, Джолин".


"Это не ложь. Если ты здесь, разве это не более сильная реальность, более сильная правда, чем лист бумаги? Следовательно, большая правда побеждает меньшую".


"Ты отправила письмо, в котором содержался обман, дитя. Этот обман все еще остается обманом, все еще ложью. Ты никогда раньше не лгала, дитя. Что они здесь с тобой сделали? Ты хочешь вернуться домой?"


"Я хочу достичь совершенного блаженства через Мастера Блаженства".


"Посмотри на меня, дитя", - сказал преподобный Титус Пауэлл. "Я проделал долгий путь и я устал. Твой отец беспокоится о тебе. Твоя мать беспокоится о тебе. Я беспокоился о тебе. Я пришел, потому что думал, что тебя похитили. Я пришел, потому что твое письмо читалось как код, призывающий меня прийти. А теперь, ты хочешь пойти со мной домой, обратно к Джейсону?" Он увидел, как она наклонила голову и уставилась ему в грудь, пока ее разум собирал воедино хитросплетения ее ответа.


"Я дома, преподобный. И, кроме того, вы не понимаете. Вы думаете, что вас привело сюда то, что вы называете своей христианской добродетелью. Это не так. Это было совершенство Блаженного Мастера, и я так счастлив за тебя, потому что теперь ты войдешь в блаженство вместе с нами. И ты чуть не пропустил это из-за своего возраста ".


Двери лифта открылись в комнату, обставленную хромом и черной кожей, с глубокими креслами и длинными диванами, круглыми стеклянными столами и освещением, которое преподобному Пауэллу показалось сошедшим со страниц того модного журнала, который он когда-то купил по ошибке. Они с миссис Пауэлл прочитали это, смеясь над ценами. На стоимость кое-какой из этих вещей можно было купить дом.


Он услышал механическое "понг" из дальнего угла комнаты, от которого пахло лимоном Airwick.


"Мы здесь", - сказала Джолин. "Внутреннее святилище миссии "Божественное блаженство". Приветствую совершенство, полное благодати".


"Понг", - снова раздался шум. Преподобный Пауэлл заглянул в большую комнату с низким потолком. Шум исходил от машины. Две пухлые светло-коричневые руки нервно подергивались по бокам шкафа.


"Понг", - снова прогудела машина.


"Черт", - произнес голос из-за шкафа.


"Преподобный Пауэлл здесь, о Блаженный Учитель", - пела Джолин писклявым напевом.


"Что?" - раздался голос из-за шкафа.


"Понг", - произнесла машина.


"Преподобный Пауэлл здесь, как ты и предсказывал, О Совершенство, О Просветление".


"Кто?"


"Тот, кого ты воспринимал, придет. Христианин. Баптист, которого мы покажем как обращенного к нашему истинному просветлению".


"Что? О чем ты говоришь?"


"Помнишь письмо, о Совершенный?"


"О, да. Ниггер. Приведите его".


Джолин сжала руку Пауэлла и с лучезарной улыбкой кивнула ему, чтобы он шел с ней.


"Мне не нравится это слово. В последний раз, юная леди, его использовали по отношению ко мне хулиганы в аптеке вашего отца".


"Ты не понимаешь. "Ниггер" в устах Блаженного Мастера лишает слово жала и предубеждения. Что это за слово, как не два незначительных звука? Ниггер и эр. Ничего".


"Это не тебе решать. И не твоему хозяину".


Когда преподобный Пауэлл увидел Блаженного Мастера, он коротко кивнул и сказал: "угу", как бы в подтверждение. Он был неподвластен потрясениям в этом здании. На пухлом светло-коричневом теле Блаженного Мастера были слишком узкие белые шорты и ничего больше.


Он был похож на сардельку с тугим белым лейкопластырем посередине. Юношеские усы топорщились над четко очерченными губами. Прядь сальных черных волос свисала на его лицо. Он стоял перед экраном телевизионного типа, наблюдая за прыгающей белой точкой и манипулируя рычагами с обеих сторон.


"Понг", - произнесла машина, и индикатор бешено запрыгал от одной стороны машины к другой.


"Всего одну секунду", - сказал юноша, которому Пауэлл дал лет пятнадцать или шестнадцать. Губы парня нервно дернулись. В его английском был лишь легкий акцент, что-то вроде английского, как у белых ребят, которые так давно приезжали летом на юг работать за гражданские права.


"Понг. Понг. Понг", - продолжала машина, и Блаженный Хозяин ухмыльнулся.


"Ладно, ты ниггер. Давай приступим к работе. Я Махараджи Гупта Махеш Дор. Благословенный Учитель для тебя".


Преподобный Пауэлл вздохнул, усталый вздох, сотни миль пыльных индийских дорог, он вздохнул. Ночи, проведенные на заднем сиденье машины, он вздохнул. Наблюдая, как уносят человеческие памятники голоду, он вздохнул. Беспокойство о белой девушке, которая когда-то была такой доброй и дружелюбной ко всем. Все это он произносил со вздохом и чувствовал себя очень усталым, когда говорил.


"Индюк, работай на какой-нибудь другой улице. Моя душа принадлежит Иисусу. А ты, Джолин, мне жаль тебя. Это не духовный человек ".


"Хорошо", - сказал Махараджи Дор. "Мы можем обойтись без этого дерьма. Сделка такова. Мы с тобой могли бы сто лет спорить о Святом Павле и священных писаниях Веданты или о том дерьме, которое распространено в наши дни. Моя сделка такова. Я знаю, как ты должен жить, чтобы быть счастливым. Вот и все. Твой язык создан для того, чтобы пробовать. Твои глаза, чтобы видеть. Твои ноги, чтобы двигаться. И когда они не делают всего этого, значит, что-то не так, верно?"


Преподобный Пауэлл пожал плечами.


"Верно?" - сказал Махараджи Дор.


"Глаза видят, а ноги двигаются, когда этого желает Бог".


"Достаточно хорошо. Теперь спросите себя обо всем комплексе. Предполагается ли, что вы должны ходить с чувством, что вы несчастливы? Что-то не так? Неудовлетворенность? Никогда ничего не бывает так хорошо, как ты думал, верно? Верно?"


"Иисус так хорош, как я и думал, что он будет".


"Конечно, потому что ты никогда его не встречал. Если бы этот еврейчик был сейчас поблизости, он был бы здесь, если бы я до него добрался. Не висел бы с гвоздями в руках. Я имею в виду, детка, что это за сделка? Я бы никогда не согласился на такую сделку с тобой ".


"Хвала Блаженному Мастеру", - сказала Джолин, хлопая в ладоши.


"Тихо, дитя", - строго сказал преподобный Пауэлл.


"То, что я излагаю, - это то, что я заставляю тебя чувствовать то, что ты должен чувствовать. Твое тело скажет тебе, что я прав. Твои чувства скажут тебе, что я прав. Только не пытайся отключить их. Но если ты это сделаешь, я все равно выиграю, потому что я - путь. Копаешь?"


"Благословенный Господин", - воскликнула Джолин и бросила свою розовую льняную головную повязку к двум пухлым коричневым ножкам. Ее светлые волосы рассыпались по розовому сари. Преподобный Пауэлл увидел, как ее юные груди затрепетали под платьем.


Махараджи Дор щелкнул пальцами, и Джолин сорвала с себя сари. Она стояла бледная и обнаженная, гордо улыбаясь. Словно показывая помидор на продажу, Махараджи Дор сжал левую грудь.


"Хорошая штука", - сказал он.


Преподобный Пауэлл увидел, как розовый гребень ее груди затвердел между коричневым большим и указательным пальцами.


"Ты думаешь, ей это не нравится?" сказал мальчик. "Ей это нравится. Так в чем дело? Правильно". Сожми.


Преподобный Пауэлл отвернулся. Он не собирался унижаться, споря с этими язычниками.


"Хочешь это? Возьми это".


"Спокойной ночи, сэр, я ухожу", - сказал преподобный мистер Пауэлл, и младший сержант улыбнулся. Когда Пауэлл повернулся, он почувствовал, как две руки схватили его за локти, и пока он боролся, он почувствовал, как на его шею надели ошейник и защелкнули его, а руки заковали в кандалы и стянули за спиной. Его голова откинулась назад, и кто-то дернул его за ноги. Он приготовился к сокрушительному падению, но приземлился мягко. Даже наручники были мягкими, когда они стянули его запястья. Он попытался поджать под себя ноги, но они разъехались в мягких переплетах вправо и влево. Чьи-то руки занялись его одеждой, расстегнули куртку и рубашку, и каким-то непостижимым для него образом они сняли одежду с его запястий и лодыжек, не снимая кандалов. Он увидел светильники на потолке и звукоизоляционную мозаику, расположенную вокруг полос света.


Он увидел лицо Джолин прямо над собой. Он увидел, как высунулся ее язык, и почувствовал его в центре своей головы. Ее упругие груди коснулись его груди, а язык скользнул по его носу к губам. Они ненадолго приоткрыли его губы. Он отвернул голову и почувствовал влажный язык на своей шее.


"Кое-что ты можешь изменить, ниггер, а кое-что нет", - сказал Махараджи Дор.


Язык пощекотал пупок преподобного, и к тому времени, как он добрался до его чресел, он понял, что потерял контроль.


"Я вижу, твое тело что-то говорит тебе, ниггер. Как ты думаешь, что оно тебе говорит? Ты знаешь, что оно тебе говорит? Ты думаешь, это неправильно. Вы думаете, что знаете лучше, чем тело, которое дал вам Бог, говорите вы. Когда вам нужен воздух, вам нужен воздух. Когда вам нужна вода, вам нужна вода. Когда вам нужна еда, вам нужна еда. Верно?"


Преподобный Пауэлл почувствовал, как влажные горячие губы сомкнулись на нем. Он не хотел, чтобы это было приятно. Он не хотел, чтобы это возбуждало его, захватывало его, двигало им, подводило его к дрожащей грани изысканного напряжения. А потом рот исчез, а он все еще хотел. Он дрожал там, его тело умоляло.


"Еще, пожалуйста", - сказал преподобный Пауэлл.


"Прикончи его", - сказал Махараджи Дор.


Когда изысканное, нахлынувшее, пульсирующее облегчение поглотило его, преподобный Пауэлл начал чувствовать свой собственный гнев на самого себя. Он подвел себя, своего Бога и девушку, которую пришел спасти.


"Эй, детка, не переживай", - сказал Махараджи Дор. "Твое тело здоровее, чем ты есть. Ты чувствуешь себя плохо не из-за своего тела, а из-за своей большой-пребольшой гордости. Гордость, христианин. Ты положил голову на плаху за чашку кофе, но это было не за гражданские права. Что за человек смотрит в дуло пистолета и говорит: "Стреляй"? Мужчина, который чувствует себя неполноценным? Чушь собачья. Ты чертовски хорошо знал, что ты лучший сукин сын в той аптеке. Большой герой. По той же причине, герой, ты пришел сюда ради блондиночки, как ее зовут? Ты был великим христианином. Подставлять другую щеку самому богатому белому человеку в этом городе, как его зовут? Верно? Большой человек.


"Когда молодые крикуны начали называть тебя дядей Томом, ты не возражал. Ты знал, что у них не хватит смелости сделать то, что сделал ты. Посмотри в дуло дробовика и закажи кофе, здоровяк. У них были бусы, одежда и поднятые кулаки, но у тебя был Бог. Замечательный Титус Пауэлл. Я скажу тебе, что ты здесь делаешь. Ты пришел сюда, чтобы доказать, что ты просто самый замечательный ниггер в царстве Божьем. Что ж, ты, черный ублюдок, здесь твою гордость не заденут никаким дробовиком. Здесь тебя не ждет мученическая смерть. Никакой толпы линчевателей. Ты получаешь то, от чего убегал всю свою жизнь. Итак, сначала мы избавимся от проклятого чувства вины ".


Ощущение покалывания в правой руке, а затем стремительная волна сознания того, что все в порядке, наполнила преподобного Пауэлла. Кончики его пальцев почувствовали покалывание, костяшки пальцев покалывало, запястья были живыми и спокойными, как и предплечья. Его плечи, которые столько раз поднимались в его жизни, расслабились, превратившись в красивые плавающие суставы, а грудь стала похожа на пузырьки подо льдом замерзшего гладкого озера. Его ноги растворились в полу, и он почувствовал, как прохладные пальцы нанесли мазь на его веки, а затем появились звезды, прекрасные покалывающие звезды. Он был на небесах, и там был голос. Жесткий, скрипучий голос, но если ты сказал "да" этому голосу, все снова было в порядке. И голос говорил, что он должен делать все, что сказал ему Блаженный Мастер. Блаженство продолжалось "да" и закончилось "нет". Преподобный Пауэлл подумал, что это могут быть минуты, а могут быть и дни. Лица над ним изменились, и однажды ему показалось, что он видит ночь через очень близкое окно. Во всем этом он пытался сказать Богу, что сожалеет о своей гордыне, и что он любит Его, и что он сожалеет о том, что делает его тело.


Каждый раз, когда это случалось, преподобный Пауэлл чувствовал, как блаженство покидает его, и когда он выкрикивал имя Иисуса, испытывал невыносимую боль. Его ладони словно сдавливало тяжелыми иглами, и он снова выкрикивал это имя. И его ноги почувствовали, как хрустят кости и ломается железо, и, набрав в легкие побольше воздуха, преподобный Титус Пауэлл возопил о любви к своему другу всей жизни. "Иисус, будь со мной сейчас".


И затем его пронзила острая боль в правом боку, и перед тем, как погрузиться в темную вечность ничто, ему показалось, что он услышал, как его самый лучший друг приветствует его дома.


Махараджи Дор играл в свою электронную игру и выигрывал, когда один из его священников сообщил ему о неудаче.


"Что вы имеете в виду, говоря, что он мертв? Он только что пришел сюда".


"Он здесь уже неделю, Блаженный Учитель", - сказал священник, склоняя бритую, но вспотевшую голову.


"Неделя, да? Что ты сделал не так?"


"Мы сделали так, как ты предписал, Блаженный Учитель".


"Все?"


"Все".


"Что ты знаешь? Ха? Ну? Ха? Знает ли правительство об этом? Есть какие-нибудь новости из Дели?"


"Нам ничего не известно, но они узнают. В паспортном столе узнают. Министерство иностранных дел узнает. Представитель Третьего мира узнает".


"Хорошо. Вот здесь 300 рупий. Кто-нибудь еще?"


"Представитель третьего мира захочет большего. Хотя преподобный Пауэлл, возможно, и был гражданином Соединенных Штатов, в силу своей черноты он также был членом Третьего мира".


"Скажите представителю Третьего мира, что он получает сто рупий только за молчание, потому что у как там его, был американский паспорт. Скажи ему, что если бы он был африканцем, для него здесь не нашлось бы даже пачки сигарет, понимаешь?"


"Как ты прикажешь".


"Как твирл это воспринял?"


"Сестра Джолин?"


"Да, она, Джо, неважно".


"Она плакала, потому что сказала, что действительно любила преподобного Пауэлла, и теперь он потерял свой шанс на блаженство".


"Хорошо. Проваливай".


"Я все еще беспокоюсь о правительстве".


"Не стоит. В Дели нет ничего, чего нельзя было бы купить за 300 рупий, и, кроме того, мы получили пророчество. Они беспокоятся о Китае. Они не собираются беспокоить нас. Мы святые люди, понимаешь? И они не могут приставать к святому человеку в Патне. Ты увидишь. Хлеб нужен только для того, чтобы все было гладко. Они действительно верят в эту дерьмовую легенду ".


"ПОНГ, ПОНГ, ПОНГ". Машина внезапно пришла в движение без нажатия на рычаг. Вспышка бешено закружилась, стекло экрана задребезжало, а над головой из стены вырвался непрямой свет. Внезапно наступила темнота, а затем посыпались осколки, и священник и Махараджи Гупта Махеш Дор, как яблоки, покатились по пандусу к дальней стене, где они пролежали несколько часов, пока их не подняли чьи-то руки.


Махараджи услышал, как ему повезло. Не все пережили землетрясение в Патне, и на следующий день правительственные чиновники прибыли, чтобы осмотреть тела убитых святых людей. Однако все они, кто погиб, погибли во время землетрясения. Смерть ни одного святого человека не была причиной этого.


Ни один правительственный чиновник, ни полицейский, ни солдат, ни представитель самого премьер-министра, не потрудился проверить повозки, запряженные волами, когда они со скрипом выезжали из города на свалку. Итак, они не увидели одно гораздо более темное тело в самом низу кучи неприкасаемых, того, у кого были проколоты ладони и ноги и рана в боку.


Это было такое ужасное землетрясение, что сначала они подумали, что погибли самые святые люди. Но, по-видимому, это было не так, особенно с тех пор, как граница с Китаем оставалась спокойной. С востока террора не будет.


Но к востоку, даже восточнее Китая, в маленький городок на побережье Северной Кореи, пришло сообщение. Мастер Синанджу скоро вернется домой, потому что его работа приведет его в Индию, какой-то инцидент в Патне, который вызвал беспокойство его работодателя. По пути туда ему будет даровано, в знак уважения к его славной службе, триумфальное возвращение в деревню, которая поддерживалась его трудами в течение стольких лет.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и ему наскучили летящие в его голову лакированные тарелки, те, что с собачьими клыками, инкрустированными на фоне калловых лилий, те, что летели молнией, иногда изгибаясь, или опускаясь, или подпрыгивая, а иногда прямо к черепу с такой скоростью, что череп мог расколоться.


Левая рука Римо, казалось, всплывала и мягко касалась большинства тарелок. Некоторые из приемов, которые он не потрудился заблокировать, и в тех приемах, которые не были заблокированы, был навык, о котором он напоминал своим мышцам и нервам, чтобы они выполняли. Мастерство - это не мускулы, а расчет времени, а расчет времени - это просто быть в единстве, создавать, а затем поддерживать свое восприятие в гармонии с реальностью.


Этот акт удержания пластин смерти от нанесения ему вреда напомнил ему простой урок давным-давно, когда Мастер Синанджу использовал медленные бамбуковые копья, которые в то время выглядели настолько быстрыми, что Римо застыл в ужасе, когда они направились на него.


Но эти пластины пролетели в пять раз быстрее, чуть медленнее, чем короткая пуля 22-го калибра. Они врезались в подушки позади него, разорвав плюшевую красную ткань и сломав пружины дивана. Но урок, который он извлек из бамбуковых палок, оставался уроком и сейчас. Защищай не там, где тебя нет, а только то, что для тебя ценно. Зацепляющиеся, опускающиеся пластины причинили бы ему вред только в том случае, если бы он набросился на сами пластины, вместо того чтобы оставаться в зоне своего тела и просто защищать его от вторжения пластин.


Последняя пластина горизонтально приблизилась к его глазам, казалось, на мгновение зависла, затем изогнулась дугой над его правым ухом и с треском врезалась в стену, что открыло трехфутовый шов в белой оштукатуренной стене мотеля "Рода" в Розуэлле, штат Нью-Мексико. Снаружи был Рио-Хондо, каменистый ручей, который только этим засушливым летом можно было назвать чем-то большим, чем просто ручьем.


"Хоумран", - сказал тот, кто бросал тарелки, чья радость, безудержная и нарастающая, превратила жизнь Римо в ад. Если кому-то нужен ад, подумал Римо, то почему он должен быть в Нью-Мексико? Но ему сказали быть там, и он был там. Чиун, метатель тарелок, не возражал против пребывания в Нью-Мексико. Он возвращался домой, в свою родную деревню Синанджу в Корее, которую поддерживали его труды, точно так же, как служение его отца, отца его отца и предков с древнейших зарегистрированных времен поддерживало деревню.


Чиун был всего лишь последним мастером синанджу, а в услугах Мастера синанджу всегда нуждался тот или иной император. У царя и императора, фараона и повелителя, президента и этнарха всегда была работа для ассасина, а древний Дом Синанджу, солнечный источник всех боевых искусств, был просто старейшим в мире, установленным, постоянным хранилищем мастерства ассасина. По найму.


В Америке услуги, которые были наняты, немного отличались от обычных. Мастер Синанджу был нанят для обучения одного человека, белого человека, человека, который был публично убит, казнен на электрическом стуле. Римо — который тогда был Римо Уильямсом.


И в последующие годы тренировки изменили саму нервную систему, так что тело и разум Римо могли видеть, как на него летят тарелки, и мгновенно понимать, что требует внимания его тела, а что он может спокойно игнорировать.


"Это не хоумран, Папочка. Питчер не получает хоумран. Отбивающий получает хоумран".


"Вы меняете правила в отношении меня, потому что я кореец и не ожидал, что я это знаю. Меня обманывают в хоумране, - сказал Чиун и сложил свои длинные изящные пальцы друг на друге так, что его золотистое кимоно с белыми бабочками ниспадало ниц. Даже его жидкая древняя борода, казалось, торжествовала. Мастер Синанджу уличил своего ученика в несправедливости, которой тот наслаждался.


Так было с тех пор, как Чиуну сообщили, что, поскольку Римо отправляется в Патну, Индия, направляясь на запад через Тихий океан, они проедут мимо Японии и Кореи, и Чиуну будет разрешено посетить его родную деревню Синанджу, даже несмотря на то, что она находилась в политически недружественной северной части Кореи.


С того дня, как Наверху разозлились из—за чего—то, что произошло в Индии - почему в Индии, Римо не знал, поскольку Индия имела к миссии Наверху такое же отношение, как картофельный суп к гипотенузе треугольника, - с того дня Чиун коллекционировал несправедливости, многострадальный кореец в стране белых расистов.


Он возвращался в свою деревню, чтобы рассказать им, что он вынес ради них, одновременно отдавая на откуп свои таланты, чтобы на полученные деньги содержать престарелых, немощных и бедняков деревни Синанджу.


"Будь я белым, это был бы хоумран", - сказал Чиун.


"Сначала, Папочка, мы занимались спортом. По крайней мере, я занимался. И мы не играли в бейсбол".


"Ты бы не стал играть с корейцем. Как ваша Младшая лига. Я понимаю. Вы, белые, все одинаковы. Фанатичны. И все же я считаю себя выше вашей мелочности".


Сквозь щель в стене комнаты мотеля выглянуло лицо. Когда лицо отодвинулось, Римо и Чиун увидели десятигаллоновый "Стетсон" поверх лица, которое было поверх обнаженной груди, обнаженной талии и всего остального. Мужчина отступил дальше от своей стороны стены. Однако на кровати что-то было. Блондинка с дерзкой задницей и обнаженная, как лишенный сана клещ.


"Привет, ребята", - крикнула она.


"Закрой свой рот, женщина", - сказал мужчина из-под шляпы. Он повернулся обратно к стене. "Ты там. Ты и этот придурок".


"Ага", - сказал Чиун. "Гук".


"Черт", - сказал Римо.


"Ты слышал меня. Гук. Гук. Гук."


"Aha. Aha. Ага, - сказал Чиун. "Я стою здесь смиренно оскорбленный. Но терплю, потому что я человек мира. Любви. спокойствия".


"Поехали", - сказал Римо.


"Вы проделали эту дыру в стене?" - спросил человек под шляпой.


Длинный костлявый палец другой руки оторвался от безмятежного покоя и обвиняюще указал на Римо.


"Ты это сделал, парень, верно?" - обратилась шляпа к Римо.


"Ты принес горе в мою жизнь", - сказал Римо.


"Ты хочешь гри-юф? Ты получишь гри-юф, - сказал человек под шляпой, и Римо увидел, как он надел ковбойские сапоги из тисненой кожи, взял блестящий шестизарядный револьвер из кучи одежды и скрылся из виду. Римо услышал, как открылась и закрылась дверь в соседней комнате, а затем услышал стук в свою дверь.


"Она не заперта", - сказал Римо.


Вошел мужчина, ростом шесть футов четыре дюйма, в ботинках - шесть футов восемь дюймов. Пистолет был направлен в голову Римо.


"Ты, сукин сын, ты трахаешься со мной и моей женщиной, я снесу тебе голову".


"Ты сделаешь это, Клит", - завизжала девушка через разрушенную стену. "Ложись и сделай это. Пристрели меня кто-нибудь. Если ты любишь меня, ты пристрелишь мне кого-нибудь". Она вскочила с кровати, ее пышная грудь вздымалась и опускалась перед ней. Она приблизила лицо к отверстию в стене. Римо почувствовал тошнотворный запах алкоголя в ее дыхании.


"Кого ты хочешь первым, Лоретта?" - спросил человек с пистолетом.


"Жестокость американцев шокирует", - сказал Чиун.


"Заведи эту маленькую болтушку, милая", - сказала Лоретта.


"Насилие против меньшинства", - нараспев произнес Чиун. "Избитый, презираемый и оскорбленный".


"Когда тебя когда-нибудь презирали, оскорбляли или пороли? Ни один мастер Синанджу никогда не страдал", - сказал Римо.


Клит взвел курок пистолета. Чиун с блаженной невинностью воздел глаза к небу. Мученик жестокого расизма. В его страданиях был один маленький недостаток. Когда пистолет взвел курок, был готов и поднят, а палец сомкнулся на спусковом крючке, белая пластина переместилась с такой скоростью, что ее размытое пятно последовало за ней и пробралось под шляпу туда, где раньше был рот Клита, туда, где раньше была щека Клита, так что теперь там были шляпа и верхняя половина лица, вгрызающаяся в белую пластину, наливающуюся красной кровью, и остатки нижней челюсти, разбросанные красным и осколками костей по волосатой груди. Пистолет упал, не выстрелив.


"Черт возьми", - сказала Лоретта. "Я никогда не получаю того, чего хочу. Клет? Клет? Клет?"


Клит двинулся вперед, утопая в сером ковре на полу. Вокруг его головы серая масса темнела, образуя все расширяющуюся лужу.


"Он тоже не смог приготовить его слишком хорошо", - заметила Лоретта. "Как насчет вас, ребята, хотите кусочек?"


"Кусочек чего?" - спросил Чиун, который с подозрением относился ко всем западным диетическим практикам. Он пообещал Римо настоящий ужин, когда они доберутся до Синанджу, дома славы Востока, жемчужины Западнокорейского залива.


"Часть меня, папаша".


"Я не каннибал", - сказал Чиун, и Римо знал, что это предложение также войдет в "Сказки Америки"… о том, что некоторые не только были каннибалами, но и устраивали добровольные обеды. Эту странность Мастер Синанджу запечатлел в памяти.


"О, нет, не это", - сказала Лоретта и, описав круг указательным и большим пальцами левой руки, быстро проникла внутрь и вынула указательный палец правой руки. "Это", - сказала она.


"Ты не сделал ничего, чтобы заслужить меня", - сказал Чиун.


"Как насчет тебя, милашка?" она обратилась к Римо, который был ростом всего около шести футов, с худощавым, гибким телом, которое возбуждало многих женщин, стоило ему войти в комнату. Его глаза были темными, глубоко посаженными над высокими скулами, а тонкие губы изогнулись в легкой улыбке. Его запястья были толстыми.


"Я должен избавиться от тела", - сказал Римо, глядя на обнаженного мертвеца.


"Нет, ты этого не сделаешь. За него назначена награда. Клита разыскивают в трех штатах. Ты станешь знаменитым. Знаменитым".


"Посмотри, что ты наделал", - сказал Римо, и Чиун отвернулся, чувствуя себя выше всего этого.


Хорошо, подумал Римо, что эта комната была всего лишь местом встречи и что их не сопровождал тяжелый багаж Чиуна.


"Куда вы двое бежите? Телевизионные камеры будут здесь. Репортеры тоже. Ты станешь знаменитым".


"Да, отлично", - сказал Римо, и они быстро пошли по коридору мотеля, а блондинка кричала им вслед. Они двигались таким образом, что блондинка подумала, что они свернули на дорогу в Техас, когда на самом деле они соскользнули в пересохшее русло Рио-Хондо и двинулись вверх по выбеленному гравию в 200 ярдах к западу от мотеля, и там они подождали и увидели полицейских, скорую помощь и репортеров. И на второй день, когда на дороге появился конкретный серый Chevrolet Nova, Римо выбежал из русла реки и остановил его.


"Небольшой инцидент, Смитти", - сказал Римо мужчине под пятьдесят с лимонным лицом, пресекая любые вопросы о том, почему его не было в заранее оговоренном номере мотеля.


Римо сделал знак Чиуну следовать за ним к машине, но Мастер синанджу не двинулся с места.


"Ты кончишь? Мы уже провели ночь в чертовой канаве из-за тебя".


"Я бы поговорил с императором Смитом", - сказал Чиун.


"Хорошо", - вздохнул Римо. "Он будет говорить только с тобой, Смитти".


Наблюдая, как седая голова Смита исчезает в русле реки за большим коричневым кустом, за которым сидел Чиун, Римо не мог не думать о том, как впервые увидел Смита. Римо только что пришел в себя в санатории Фолкрофт в проливе Лонг-Айленд, так много лет назад. Как было объяснено, Римо был завербован с помощью фальшивой казни на электрическом стуле за сфабрикованное убийство для работы на секретную организацию, которая будет тихо действовать вне закона, чтобы дать закону больше шансов сработать.


Смит был человеком, который возглавлял организацию, и, помимо Римо и президента Соединенных Штатов, был единственным человеком, который знал о ее существовании. Римо годами жил с секретом. Официально он был мертв и теперь работал на организацию, которой не существовало. Он был ее наемным убийцей, а Чиун - его тренером.


Римо наблюдал, как Смит тащится обратно по помою.


"Он хочет извинений", - сказал Смит, который носил серый костюм и белую рубашку даже в Розуэлле, штат Нью-Мексико.


"От меня?"


"Он хочет, чтобы ты взял свои расистские высказывания обратно. И я думаю, ты должен знать, что мы высоко ценим его навыки. Он оказал огромную услугу, сделав тебя тем, кто ты есть ".


"Кем я был, пока все это происходило? Невинным свидетелем?"


"Просто извинись, Римо".


"Иди окуни осла", - сказал Римо.


"Мы не выйдем отсюда, пока ты не извинишься. Честно говоря, я удивлен, что ты расист. Я думал, вы с Чиуном стали очень близки".


"Ты под запретом", - сказал Римо. "Это наше дело. Ты этого не понимаешь, и тебе нет до этого никакого дела ". Римо поднял камешек и с расстояния 20 ярдов расколол кактус у основания.


"Что ж, если ты не извинишься, все мы никуда не денемся", - сказал Смит.


"Тогда мы никуда не идем", - сказал Римо.


"В отличие от вас двоих, мне случается нуждаться в воде, крове и пище через разумные промежутки времени. Кроме того, у меня нет недели, чтобы ждать в русле реки Нью-Мексико".


"Когда все ваши компьютеры вернулись в Фолкрофт, вам не нужно знать, что мы все здесь делаем?"


"Из того, что я узнал от Чиуна, ты здесь, потому что изменил некоторые правила бейсбола в отношении него и привлек на свою сторону другого белого. Я полагаю, он мог бы забыть об этом, если бы были принесены надлежащие извинения. Что-то связанное с жетонами ".


"Введи это в свой компьютер. В последний раз, когда Чиун хотел получить жетон, им оказалась Барбара Стрейзанд. Ты готов к этому?"


Смит прочистил горло. "Иди, скажи ему, что тебе жаль, чтобы мы могли заняться текущим делом. Нужно сделать кое-что. Важная работа".


Римо пожал плечами. Он нашел Чиуна там, где только что сидел Учитель: ноги подогнуты под себя, руки покоятся на коленях, сухой ветерок пустыни играет с его клочковатой бородой. Римо коротко переговорил с ним и вернулся к Смиту.


"Возьми это. Знак, которым он хочет залечить свою рану, - это четырнадцать откормленных коров, призовой бык, сотни уток, гусей и цыплят, рулоны шелка длиной со стены замка или Фолкрофта, поскольку он все еще думает о крышке санатория как о замке, десять служанок и сотня тележек нашего лучшего коричневого риса ".


"Что это?" - недоверчиво переспросил Смит.


"Он хочет забрать это с собой домой, в Синанджу. Это была твоя ошибка, когда ты сказал ему на прошлой неделе, что он может посетить свою деревню. Теперь он хочет привезти домой что-нибудь, чтобы показать, что его время на Западе не было потрачено впустую ".


"Я уже сказал ему, что вы должны отправиться туда на подводной лодке. Именно так золото доставляется в его деревню. Я думаю, этого достаточно. Ты знаешь, что мы должны быть секретной организацией, а не цирком. Скажи ему, что достаточно предоставить транспорт, чтобы отвезти его домой ".


Римо снова пожал плечами, снова повернулся к Чиуну и снова вернулся с ответом. "Он тоже говорит, что ты расист".


"Скажите ему, что мы просто не можем осуществить доставку всего этого барахла, пока не установим дипломатические отношения с Северной Кореей. Скажите ему, что мы подарим ему рубин размером с яйцо малиновки".


Ответ Чиуна через Римо заключался в том, что каждый Мастер Синанджу, который когда-либо отправлялся за моря раньше, вернулся в Синанджу с данью его славе. Все, кроме одного, которому не повезло работать на расистов.


"Два рубина", - сказал Смит.


И когда под жарким солнцем Нью-Мексико было решено, что данью уважения Чиуну станут два рубина, бриллиант вдвое меньше их размера и цветной телевизор, Смиту сообщили, что самое хорошее в американцах - это их способность видеть недостатки в своем характере и пытаться их исправить.


В машине Смит обрисовал проблему. КЮРЕ, организация, которую он возглавлял и на которую работали Римо и Чиун, потеряла четырех агентов, проверявших миссию Божественного блаженства, Инк. Хотя криминальный потенциал DBM, Inc. был минимальным, просто очередная денежная афера, ее последствия беспокоили Смита. Тысячи религиозных фанатиков напали на страну, и ими руководил — другого слова для этого не подберешь — мошенник.


Приятель на заднем сиденье подумал, что это ужасно.


"Нет ничего хуже мошенника", - сказал Чиун. "Горе земле, в которую приходит жулик, ибо поля останутся невозделанными, а юные девушки бросят свои домашние дела из-за неубедительности его слов".


"Мы подумали, что вы, с вашими знаниями Востока, были бы особенно ценны в этом деле, помимо того, что вы обучали Римо", - сказал Смит, проверяя свое зеркало заднего вида. Римо рано заметил, как Смит водит машину; каждые десять секунд он смотрел в зеркало заднего вида, и на каждые пять взглядов в зеркало заднего вида приходился один взгляд в наружное зеркало. Он вел машину таким образом по шоссе или на подъездной дорожке - обычная, контролируемая дисциплина, которая никогда не менялась. Покойный президент, основавший CURE, выбрал подходящего человека для этой работы, человека с суровым самоконтролем, человека, чьи амбиции никогда не побудили бы его использовать организацию для управления страной, человека, неспособного к честолюбию, потому что честолюбие предполагает воображение, и Римо был уверен, что последней фантазией, которая когда-либо приходила в черствую новоанглийскую голову Смита, были гоблины в шкафу, и не включит ли мамочка свет, чтобы они ушли.


"Синанджу здесь, чтобы служить в истине и честности", - сказал Чиун, и Римо посмотрел в окно, чувствуя тошноту.


"Вот почему я сказал Римо, что мы обеспечим тебе поездку домой в качестве бонуса за ту замечательную работу, которую ты проделал с ним".


"Это было нелегко, учитывая состояние материала", - сказал Чиун.


"Мы знали это, мастер синанджу", - сказал Смит.


- Кстати, о мошенниках, - сказал Римо, - какого размера рубины ты покупаешь, Чиун?


"Есть разница между принятием дани и надувательством, но я бы не ожидал, что расист поймет это. Император Смит, который не расист, понимает это. Он настолько хорошо понимает значение дани, что, чтобы укрепить свое положение в благодарной деревне Синанджу, он может сделать дань тремя рубинами и бриллиантом вместо двух рубинов и бриллианта, которые, вероятно, заплатили бы китайцы. Такова порядочность, Римо, достопочтенного Гарольда У. Смит, директор санатория Фолкрофт — человек, более пригодный для правления, чем ваш президент, и человек, которому достаточно сказать слово, и эту несправедливость правления можно исправить ".


Смит прочистил горло, а Римо усмехнулся.


"Переходя к делу, - сказал Смит, - нам повезло. Каким-то образом один из новообращенных "Божественного Блаженства" дезертировал. Он был в Патне и был отправлен обратно, чтобы помочь осуществить то, что последователи Блаженного Мастера называют каким-то большим делом. Этот человек был возведен в ранг, я думаю, они называют это, архи-священника. Мы не уверены. Как вы знаете, наша организация работает так, что люди не знают, что они делают ".


"Прямо через верхушку, Смитти".


"Я собирался сказать, кроме тебя и меня. Чиун, как ты знаешь, считает меня императором".


- Или метка, - сказал Римо.


"Прекрасный император", - сказал Чиун. "Тот, чья щедрость принесет ему вечную славу".


"Один из людей, который снабжает нас информацией, сам того не зная, работает в газетном бизнесе на побережье, и кто-то сказал ему о чем-то большом, очень большом, что вот-вот произойдет в Америке, и что только такой проницательный человек, как Блаженный Мастер, мог это провернуть. По его словам, самый большой за всю историю ".


"Самый большой что?" - спросил Римо.


"Это то, чего мы не знаем. Мы знаем, что с армией религиозных фанатиков это может быть почти что угодно. Именно поэтому мы назначили встречу в мотеле "Рода". Вокруг этого "Божественного блаженства" так много людей, что я не доверял ни одному из обычных каналов. Поэтому я назначил встречу здесь. Честно говоря, я немного забеспокоился, когда увидел тебя в той канаве, поджидающего меня. Блаженный Учитель приказал одному из своих последователей, шерифу, выписать ордер на арест перебежчика. Три штата. Бедняга прятался. Мы договорились спрятать его рядом с вами, чтобы вы могли его допросить. Я уверен, что ваши методы допроса могут добиться чего угодно ".


- Перебежчик? Его имя Клит? - спросил Римо.


"Это его скрывающееся имя".


"Его девушку зовут Лоретта?"


"Да, да. Правильно".


"Он крупный парень? Шести футов четырех дюймов ростом и босиком?"


"Да. Ты встречался с ним?"


"Он носит стетсон?"


"Да. Это он".


"У него была тарелка во рту и через позвоночник в спине?"


"Нет. Конечно, нет".


- Теперь знает, - сказал Римо.


Чиун посмотрел на голубые небеса Нью-Мексико и равнины за их пределами. Кто знал, в чем в следующий раз обвинят бедного корейца в стране белых людей-расистов?


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


"Так вот что ты делал в русле реки", - сказал Смит, когда услышал об инциденте с тарелкой. "Может быть, нам стоит съехать с дороги. Возможно, они установили наблюдение за мотелем. Тебя могут заметить ".


"За нами также может быть хвост", - сказал Римо.


"В расистской стране возможно все, - сказал Чиун, - где обнаженные люди вторгаются в вашу личную жизнь".


Позади серого Chevrolet Nova ехал кремово-бежевый Ford с красной мигалкой сверху и крупными черными буквами прямо над решеткой радиатора, на которых было написано "Sheriff". Когда Римо обернулся, чтобы посмотреть, машина шерифа взвыла сиреной и набрала скорость.


"Возможно, это шериф, который работает на Блаженного Учителя", - сказал Смит.


"Хорошо", - сказал Римо.


"Хорошо? Милорд, они взяли меня с собой. Вы знаете методы уклонения. Я нет. Отлично. Это все, что мне нужно, чтобы меня арестовали в Нью-Мексико".


"Тебе нравится волноваться, не так ли, Смитти?" спросил Римо. "Просто изложи мне в общих чертах задание и перестань волноваться".


"Выясните, что этот индийский мошенник делает с американцами. Выясните, что это за "большая штука", и остановите ее, если это опасно".


"Почему ты не сказал этого раньше?" - спросил Римо. "Вместо того, чтобы отправлять нас в путешествие в Патну и всю эту экскурсию на подводной лодке в трюм Синанджу?"


"Потому что наш император в своей мудрости, - сказал Чиун, - благословил нас своим великолепием. Если нам прикажут отправиться в Синанджу, то мы отправимся в Синанджу".


"На военно-морской базе в Сан-Диего будет находиться подводная лодка "Арлекин". Капитан подумает, что вы из Государственного департамента на секретном задании. Он решит, что это тихая увертюра к установлению отношений с северокорейской фракцией для возможного дипломатического признания ".


"Я все еще не понимаю, почему мы направляемся в Синанджу", - сказал Римо. "Кроме того, что это ближе к Индии, чем к Канзас-Сити, почему мы должны нанести этот визит?"


Машина шерифа притормозила рядом, и мужчина с морщинистым лицом в светло-коричневом стетсоне жестом приказал машине остановиться. Он убедительно махнул пистолетом 44-го калибра, ствол которого был похож на туннель.


"Не стесняйся, Римо. Чиун уже предупреждал меня, что ты подумываешь о том, чтобы бросить учебу и самому посетить Синанджу, дом твоего обучения. И ты достаточно ценен, чтобы мы не хотели тебя потерять. Поэтому, когда эта штука появилась в Индии, я подумал, что мы могли бы убить двух зайцев одним выстрелом, так сказать ".


Римо злобно взглянул на заднее сиденье, где Чиун с безмятежным выражением запекшегося тонкого лица был воплощением спокойной невинности. Смит сбавил скорость.


"Вытащи меня из этой штуки", - сказал он, когда машина шерифа вырулила перед ними.


"Любому, кто поверит, что я брошу тебя, чтобы посетить рыбацкую деревню в Северной Корее, деревню, в которой такие паршивые рыбаки, что ей приходится нанимать наемных убийц, чтобы остаться в живых, любому, кто поверит в это, не помешала бы помощь при переходе улицы".


"Я не могу быть арестован", - сказал Смит.


"Если это наш шериф, то он - подарок судьбы", - сказал Римо.


"Это, - сказал Смит, прищурившись на мужчину со стетсоном, значком и пистолетом, выходящего из машины, - наш человек. Я думаю, вероятно".


"Ладно, ты там. Выходи из машины медленно, и давай все время смотреть на свои руки. Выходи", - сказал шериф.


"Ты хочешь увидеть мои руки?" сказал Римо, ставя их перед Смитом на руль, а затем проскальзывая мимо Смита, его ноги пролезли в окно и наружу, одной рукой ухватившись за дверной косяк, и ноги коснулись земли.


"Как ты это сделал? Боже, как будто ты только что влез в окно!" Шериф отступил назад, чтобы прикрывать троицу.


"Ты хочешь увидеть мои руки?" - спросил Римо.


"Я хочу видеть всю команду".


Смит положил свой на руль, вытянувшись, растопырив большие пальцы. Тонкие пальцы Чиуна с длинными ногтями поднялись к закрытому окну рядом с ним и, раскрывшись медленно, как цветок, успокоились сами по себе, сцепив пальцы, пока не стало казаться, что две руки сложились в один кулак. Шериф казался очарованным, как ему показалось, меньше секунды, поскольку его учили никогда не отводить глаз от людей, которых он прикрывал. Он был уверен, что это было меньше, чем мгновение ока. Но, должно быть, это было нечто большее. Молодой белый мужчина держал пистолет на запястье, а затем пальцы не могли пошевелиться или сжаться, и он даже не мог хорошенько пнуть парня, потому что не видел его. Но он почувствовал его сзади, у себя на шее, и в позвоночнике он почувствовал две резкие боли, и его ноги вышли из-под контроля, ведя его к машине, где старый хрыч открыл дверцу. Его собственные ноги ступили в машину, и он почувствовал то, что могло быть мягкой, теплой подушкой у него за спиной, и он опустился на заднее сиденье машины и сидел, глядя вперед, как будто он сел в машину по собственной воле.


"Вы все арестованы", - сказал он.


"Это мило", - сказал Римо. "Подержи это, ладно, Чиун?" - сказал он, и на мгновение шериф почувствовал, как прокладка и булавочный укол в позвоночнике ослабли, и он почти рухнул. Но затем появилось то же самое чувство, и он снова смотрел прямо перед собой, не контролируя собственное тело.


Римо выскочил из машины, сказав Смиту следовать за ним, а сам скользнул за руль все еще работающей машины шерифа. Он свернул с дороги и выехал на равнинную местность, покрытую кустарником, где воздух был чище и где вдалеке он увидел плоскогорье. До этой горы было добрых полчаса езды, и когда он остановился, а машина Смита подъехала к нему сзади, он увидел, что старик сильно вспотел и тяжело дышит.


Должно быть, Смит заметил выражение лица Римо, потому что сказал: "Со мной все в порядке".


"Нет, это не так", - сказал Римо. "Запрокинь голову назад и выдохни воздух из легких. Сделай это. Сейчас."


Римо увидел, как лимонное лицо поднялось вверх, губы сжались, а щеки втянулись. Он наклонился к машине и плоской ладонью выдавил последний воздух из легких. Глаза Смита расширились, голова в испуге дернулась вперед, а затем он откинулся на сиденье с широкой улыбкой. Римо мог вспомнить, что это был первый раз, когда он так улыбался. Вероятно, шок от внезапного расслабления.


"Аааа", - сказал Смит, втягивая свежий воздух глубоко в легкие. Придя в себя, улыбка исчезла.


"Хорошо, продолжайте. Я должен убираться отсюда как можно быстрее. Я не могу быть связан ни с каким инцидентом, подобным этому", - сказал Смит.


"Не публично", - сказал Римо.


"Не публично, конечно", - сказал Смит.


"Глаза императора никогда не должны касаться дел императора", - сказал Чиун, все еще держа шерифа за спину, как чревовещатель, запустивший руку в спину манекена больше, чем в натуральную величину.


"Я был бы не прочь посмотреть на ваши методы допроса", - сказал Смит.


"К сожалению, это секрет синанджу, который можно взять напрокат, но никогда не продавать", - сказал Чиун.


Когда они убрали шерифа из поля зрения машины, Чиун опустил его на землю, где шериф обнаружил, что все еще не может пошевелиться, и прислушался к поразительному разговору.


Тощий белый парень хотел знать, почему азиат сказал кому-то другому, что хочет поехать в какое-то место под названием Синни или что-то в этом роде, и старик сказал, что белый парень должен захотеть поехать, а белый парень сказал, что он никогда не говорил, что хочет поехать, потому что у него есть все, что он мог взять от Синни-джу прямо здесь, в Америке, и старик сказал, что он Синни-джу, и он возвращается домой, и если Римо недостаточно хорош, чтобы хотеть поехать туда, куда ему следует, то это проблема не старого гука, и, кроме того император все равно никогда не хотел правды.


Был ли этот белый мужчина средних лет за рулем кем-то вроде императора?


Затем началась боль. Но шериф нашел способ контролировать ее. Он мог делать это своим голосом, рассказывая тем парням разные вещи. Например, о счастье, которое он нашел. Да, он был последователем Блаженного Учителя, но он не сказал об этом своим друзьям, потому что они бы посмеялись над ним. На самом деле, верховный жрец Блаженного Учителя сказал ему, что для всех будет лучше, если об этом узнают очень немногие. В Блаженном Мастере он нашел истинный покой и счастье, такие, какие он искал всю свою жизнь. И да, что ж, он убил бы ради Блаженного Мастера потому что Блаженный Мастер был воплощенной истиной, центром вселенной в человеке. Он собирался схватить парня, который называл себя Клит, но он узнал, что это было сделано за него.


Внезапно кожа шерифа загорелась, и даже слова не могли справиться с этим. Нет, он не знал, что такое какой-то большой план, просто знал, что должно произойти что-то грандиозное, и каждый из последователей будет счастлив во веки веков. И нет, он не был уверен в имени первосвященника. Но с ним можно было связаться в витрине магазина в Сан-Диего, небольшой миссии Божественного Блаженства. Да, он был уверен, что не знает этого имени. Парень просто позвонил ему один раз.


"Ты можешь придумать что-нибудь еще?" - раздался голос сверху.


"Ничего", - сказал шериф, а затем отправился в свое последнее блаженное путешествие. Полное расслабление. Отбой.


Римо отступил от тела.


"Он не упоминал синанджу", - сказал Чиун. "Но мы не обязаны сообщать об этом Смиту".


"На что ты сейчас рассчитываешь?" - спросил Римо. "Что ты сказал Смиту?"


"В машине император потребовал рассказать о древних записях синанджу, и, чувствуя преданность ему, точно так же, как и ты ..."


"Ты не чувствуешь преданности".


"Чувство преданности, как и у тебя, знание древних записей было вытеснено из меня силой".


"Как из младенца вытекает влага", - сказал Римо.


"И я сказал Императору Смиту, что у нас в Синанджу есть записи о происхождении этого Блаженного Мастера, кем бы он ни был".


"На случай, если одна ложь не обеспечила тебе бесплатную поездку домой, другая может".


"И император Смит спросил меня, помню ли я, что говорится в записях".


"И ты не смог бы, но если бы ты еще раз хорошенько посмотрел, все вернулось бы".


"Я думаю, это было оно. Иногда моя память подводит меня; Ты понимаешь".


"Я понимаю, что сначала мы отправляемся в миссию в Сан-Диего".


Раздавалось бормотание на корейском о неблагодарности и о том, что только самые бессердечные люди могли отказать умирающему человеку в поездке домой.


"Ты умираешь, Папочка?" - спросил Римо, подозрительно приподняв бровь.


"Мы все умираем", - сказал Чиун. "Смерть - всего лишь служанка жизни".


"Я думал, что это было что-то в этом роде", - сказал Римо.


В машине Смит дремал; его иссохшее лицо казалось по-настоящему расслабленным.


"Он твой человек", - сказал ему Римо.


"Ты напал на след?"


- В Синанджу, - быстро ответил Чиун.


"С остановкой в Сан-Диего", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказал Смит. "Я думаю, мы больше всего боимся неизвестного, и эта штука пугает меня, потому что мы точно не знаем, что это такое. Вы не получили никаких указаний на то, что должно было произойти, не так ли?"


"Просто что-то большое".


"Я полагаю, мы прочитали пророчество древних Блаженных Мастеров", - сказал Чиун. "Это неясно, но должно было наступить время, когда катастрофическое… дай-ка подумать, должно было начаться ужасное бедствие, и оно наступило бы быстро, как только было принято решение. Это то, что я помню. Остальное осталось в Синанджу ".


"Вы знаете, мы могли бы к завтрашнему дню перебросить вас двоих самолетом прямо в Синанджу", - сказал Смит.


"Подойдет подлодка", - сказал Римо. "После остановки в Сан-Диего".


"Чиун знает о таких вещах. Вы должны прислушаться к нему", - сказал Смит.


"И я знаю о Чиуне. Ты должен выслушать меня. Мастер Синанджу знает то, что он хочет знать. А то, что он предпочитает не знать, иногда более эффективно".


"Я этого не понимаю", - сказал Смит.


"Римо только что трижды поклялся в верности", - сказал Чиун, и теперь он был зол на своего ученика. Императорам не принято рассказывать слишком много о своих настоящих делах.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Исполненный Блаженства Учитель, Махараджи Гупта Махеш Дор, избранный силой Вселенной, рожденный от того, что было рождено раньше и родится снова, услышал предупреждения от своих священников и верховных жрецов. Он слушал с трона на золотой подушке об этом беспокойстве и той тревоге. Слышал, как его женщины и его мужчины рассказывали истории о том, что этот последователь потерян, а тот убит. Слышал, он действительно слышал, о предупреждениях с востока. Услышал мольбы о том, чтобы он отсрочил, хотя бы на год, осуществление большого плана, о котором он иногда говорил и который, как все знали, скоро осуществится.


Женщины с обритыми головами, и женщины, у которых остался только чуб, и женщины с распущенными по плечам волосами прижимались лбами к мозаичному полу. Из серебряных и рубиновых чаш поднимался аромат благовоний. Мозаичный потолок украсили новые цветы.


И Блаженный Учитель заговорил.


"Честно говоря, мне не нужно это дерьмо. Если ты хочешь знать, где я нахожусь, то вот где я нахожусь." Его голос был писклявым, круглое лицо блестело от пота, маленькие усики безнадежно топорщились над молодой коричневой губой.


"О Избранный, О Совершенный, если бы ты не отворачивал от нас свое совершенное лицо. Если бы ты внял нашей мольбе", - сказал человек с морщинистым коричневым лицом, соплеменник с холмов Ильибад, который спустился со своими братьями с холмов, чтобы служить отцу Блаженного Учителя, и который теперь служит сыну, ибо разве у сына не был дух отца, и разве дух не был совершенным, тем путем, которым он вел, тем совершенством, которым он обладал, доказательством самой силы, которая поддерживала сообщество верующих живым, плодотворным и растущим. И особенно растущий.


"Подумай еще раз", - сказал мужчина.


"Подумайте. Подумайте. Подумайте", - скандировала толпа.


"Хорошо, как тебя зовут, давай послушаем это еще раз", - сказал Махараджи Дор темнокожему мужчине, который был верховным жрецом. Старый канюк был рядом с тех пор, как Дор себя помнил, и он устал от дурацких советов. "Продолжай, как тебя зовут".


"Разве не написано, что есть три доказательства нашей истины?"


"Эй, милая, я заправляю этим лэшапом. Тебе не обязательно возвращаться со мной к основам. Я Блаженный Мастер".


"Первое, - сказал верховный жрец, его смуглые руки выгнулись дугой над головой, - это доказательство реальности, того, что есть. Мы есть. Это доказательство номер один".


"Это также доказательство для Диснейленда и Тадж-Махала", - пробормотал Дор, ни к кому конкретно не обращаясь. Его взгляд остановился на бледной шее девушки, которая привела сюда этого чернокожего баптиста Пауэлла со своим письмом. Почему имя этого человека не давало ему покоя? Из всех служителей, которых он видел здесь, из всех людей, с которыми он встречался, это имя прижилось. Он посмотрел на шею и вспомнил преподобного мистера Пауэлла, и, глядя на линии молодого бедра, выделяющегося на фоне розового сари, он подумал, что было бы неплохо снова лечь в постель с как там ее зовут.


"Доказательство второе - это то, что на протяжении поколений у нас всегда был Блаженный Мастер".


"Что доказало бы католической церкви больше, чем нам", - пробормотал махараджи.


"И третье, и последнее, абсолютное доказательство: мы выросли, всегда росли. От горстки просветленных во времена вашего прадеда к большему числу во времена вашего дедушки, к большому сообществу во времена вашего отца, а теперь к всемирному просвещению в ваши дни. Вот доказательства ".


"Приветствуй, Блаженный Мастер. Приветствуй того, кто приносит мир и счастье, приветствуй истину в облике человека", - скандировала толпа.


"Хорошо, хорошо", - сказал махараджи.


"Поэтому мы просим, чтобы неправильные представления о нашем росте не затуманили вашу истину, позвольте нам отложить ваш великий план хотя бы на год, пока мы не будем в большей безопасности от негативных сил", - сказал архижрец.


"Если мы будем ждать, пока все негативные силы уйдут, мы будем сосать большой палец здесь, в Патне, еще одно поколение".


"Но последователь был убит возмутительным образом, последователь, который носил оружие".


"Что он делал с пистолетом? Я полагаю, это был пистолет?"


"Он был шерифом. Человеком одного из многих правительств Америки. Просветленным, который увидел истинный путь".


"Мне жаль это слышать. Мы глубоко опечалены тем, что одного из наших истинных постигла тяжелая физическая участь. Однако в его жизни было больше счастья, чем у тех, кто не был просветленным. Давайте будем благодарны за его краткое счастье. Следующий случай ".


"Способ, которым он был убит, вызывает тревогу", - настаивал архижрец.


"Ты встревожен переменой погоды".


"У него была раздроблена шея".


"Он упал".


"В американской пустыне, от которой не было большой высоты".


"Тогда он споткнулся", - сказал махараджи.


"Шея была раздроблена, а не сломана. Раздроблена ..."


"Хватит", - сказал махараджи. "Увидимся наедине". Он хлопнул в ладоши и поднялся со своих золотых подушек. Он ушел под звуки тяжелого пения, а его архижрец последовал за ним.


Когда они добрались до его игровой комнаты, он заметил, что там было новое для него электронное устройство под названием interplanetary. Оно было освещено, и маленькие блики плясали по экрану.


"Хорошо. Если я сказал тебе один раз, я говорил тебе тысячу раз, не перед верующими. Зачем ты рассказываешь им страшилки?"


"Но, о Совершенный..."


"Заткнись. Занимаемся мы счастьем или нет, да или нет?"


"Но..."


"Да или нет?"


"Да, мы даем удовлетворение от счастья, которое предназначено иметь человеческим существам".


"Итак, если мы - счастье, почему вы рассказываете все эти ужасные истории о войсках?"


"Но мы сталкиваемся с опасностью".


Махараджи щелкнул переключателем на полную мощность и послал сигнал прямо по экрану, преодолевая переплетающиеся препятствия. Табло над экраном засветилось, означая победу.


"Если вы едете быстро, вы проедете безопасно. Если вы едете медленно ..." Махараджи снова нажал на газ, и вспышка немедленно столкнулась и была отправлена обратно в правую часть экрана. На табло вверху загорелась надпись "авария".


"Я слышал рассказы о людях, которые могут раздробить шею своими руками", - сказал верховный жрец.


"Может быть, у них была машина", - сказал махараджи.


"Никакой машины. Они видели только следы вокруг тела".


"Значит, они сделали это своими руками. Какова их цена? Вероятно, мы сможем достать их дешевле, чем одного из наших служителей".


"Их не нашли. Я беспокоюсь. Я знаю, что люди, которые могли это сделать, бывали в Индии раньше, за сотни лет до этого, я полагаю, во времена, предшествовавшие тому, как твой прадед получил свое просветление. Наши люди не всегда были горными племенами. Ильибад когда-то процветали в долинах. Мы служили великому моголу, и один из наших лидеров подумал: "почему мы, являющиеся силой могола, почему мы, которые должны умирать за могола, почему мы, являющиеся основой могола, должны брать крошки с его стола вместо того, чтобы набивать животы сладостями?"


"Ты никогда не доходишь до сути, не так ли?" - сказал махараджи.


"И наши предки планировали, что в ночь великого праздника они убьют могола и его сыновей и заберут его стол и его женщин, его богатство и его власть. Но в ту ночь наш лидер умер. Его нашли в палатке, окруженного верующими, с не только сломанной, но и раздробленной шеей. И новый лидер выступил вперед и спланировал нападение на могола на следующую ночь. Но на следующую ночь он тоже был мертв, от его шеи осталась лишь желеобразная кожа".


"Давай, давай, ближе к делу".


"И третий лидер ..."


"Да, да, да. Его шея тоже, верно? И что?"


"Итак, великий могол призвал Ильибада в свой дворец, и выстроил нас в шеренги перед собой. И он сказал нам, что, хотя мы думали, что мы воины, мы были всего лишь младенцами с мечами. И он позвал вперед лучшего фехтовальщика. И он позвал вперед лучшего улана. И он позвал вперед самого мускулистого из нас. И он сказал нам, что когда тигра нет, обезьяна думает, что он король. Вот, сказал он, тигр. И перед всеми появился азиат, желтый человек. И могол пообещал, что если кто-нибудь из наших лучших сможет убить этого человека, он получит земли, женщин и стол могола."


"И они этого не делали, так что продолжайте", - сказал махараджи.


"Ах, но как же они потерпели неудачу. Руки фехтовальщика были отрублены. Глаза копейщика были вырваны, а спина силача раздроблена, и руки этого азиата двигались так быстро, что никто из моих предков не мог видеть, как они двигались. И затем он подошел к каждому из трех мертвецов и движением настолько легким, что это выглядело как прикосновение, он сломал им шеи. И могол сказал, что здесь был тигр и что, поскольку мы обезьяны, мы должны идти туда, куда уходят обезьяны. В горы. Любой человек, который останется, должен будет встретиться лицом к лицу с Хозяином. Магнат назвал этого Азиата Мастером. И он сказал, что любому из моих предков, вернувшемуся в долину, придется встретиться лицом к лицу с Мастером. И это история, и до сего дня, о Совершенство, я не слышал о том, кто убивает подобным образом, пока наш последователь не был убит в штате Нью-Мексико, Америка ".


"Так в чем проблема?"


"Проблема, о Совершенство, в том, что в тот день, когда умер черный человек Божий, земля содрогнулась, и теперь я боюсь того, что приходит с востока".


"Ты боишься какого-то китайца, верно?"


"Кто-то с востока".


"Скажи мне, как тебя зовут, как ты вообще спустился с горы? Я имею в виду, что большинство твоих людей все еще там, наверху".


"Я служил твоему отцу, Драгоценный".


"Да, но почему? Я имею в виду, почему ты рискнул спуститься?"


"Потому что твой отец освободил меня. Он был истиной, которая освободила меня, и я и мои многочисленные братья, из всего моего народа, отважились спуститься с гор в Патну. Мы - единственные илибадцы, которые осмеливаются носить серебряную метку на своих лбах, находясь в долине ".


"Что ж, каким бы хорошим ни был мой отец, я лучше. А если я не так хорош, то и твои доказательства не так хороши. Поэтому возвращайся к работе и радуй баптистских служителей, хорошо?"


"Моя сущность не знает страха, но мой желудок, о Совершенство, не обращает внимания на мою сущность".


"У вас был классный киллер, который выполнил работу над целым племенем, так что мы купим себе несколько собственных киллеров. В чем горе или проблема? Мы наймем убийц, которые защитят нас от твоей дурацкой легенды ".


"Я сам буду искать убийц".


"Ты не сделаешь ничего подобного. Я бы не доверил тебе и твоим братьям правильно жевать жвачку. Я сделаю это".


"Но, совершенство, нанимать убийц в западных странах противозаконно".


"Здесь это тоже противозаконно".


"Но ты знаешь, что законы Индии - это надежды, в то время как законы тех далеких мест - это подлые правила, которые соблюдаются независимо от того, является ли человек махараджи или неприкасаемым".


И своему верховному жрецу Махараджи Гупте Махеш Дор отдал этот приказ:


"Проваливай, и на этот раз не испорти предварительные приготовления. Арендовать стадион "Кезар" - целое состояние. И не играй со служителями баптистской церкви. Ты уже убил одного ".


"У нас есть другие, о Блаженный Учитель".


"Да, жалких полдюжины".


"Многие из них оказались трудными".


"Для мудака все сложно".


"К сожалению, у нас есть еще один человек, который умирает".


"Черт", - сказал махараджи. "Я должен все делать сам".


Итак, он спустился в больницу, и кланяющийся священник-охранник пропустил его через запертые двери и поговорил по очереди с каждым из баптистских служителей. Его слова были краткими, но всегда обнадеживающими, что, конечно, служители поступили правильно. Разве бог, которому они поклонялись, не создал их тела? Лгали ли им их тела? Неужели они думали, что Бог хотел, чтобы они были несчастны? И, кроме того, кто привел их сюда, как не воля их бога?


Умирающему служителю Блаженный Учитель спросил, почему он так поступил с собой. Почему он не наслаждался своей жизнью?


"Твой путь - смерть", - выдохнул мужчина, его бледное лицо осунулось, глаза покраснели, белые волосы разметались по больничной подушке. Махараджи отпустил служанок, прислуживавших министру. Он откинул бледно-серое одеяло с надписью Divine Bliss Mission, Inc. и увидел, что наручники и ножные кандалы все еще были прикреплены. Мужчина пробыл здесь неделю и все еще находился на первой стадии. Дор знал, что человеческое тело не выдержит первой стадии в течение недели. Под красными глазами уже появились глубокие темные круги. Он пощупал грудь кончиками пальцев. Сердцебиение было не сильным.


"Ты умираешь", - сказал Дор.


"Я знаю", - сказал мужчина.


"Скажи мне, почему ты сопротивлялся своему телу? Что заставило тебя совершить эту глупость? Другие не сопротивлялись".


"Я знаю это".


"Почему ты?"


"Я был здесь раньше".


"В Патне?" - спросил Дор.


"Нет. Наркотики. Когда-то я был сутенером. Я был игроком. Я был взломщиком, шлюхой, убийцей и вором. Низшим из низших. И я знаю, как это исправить, когда у меня получается. Я вот так выгонял девушек на улицу. Секс и доза, и они твои, и чем дольше они остаются, тем сильнее становится привычка оставаться, и тогда тебе даже доза не нужна ".


"Я не знал, что это так распространено. Это интересно. Я думал, что это формула, изобретенная моим прадедушкой".


"Дьявол не нов".


"Да, но комбинация. Изъятие чувств у человека и замена их теми, которые тебе нужны".


"Старая шляпа".


"Но этот наркотик - не героин. Мы используем симфонию наркотиков наряду с разговорами".


"Героин, выпивка, травка, даже сигарета, если человек этого достаточно сильно хочет. Подойдет все, что угодно. Подойдет еда, если твой мужчина достаточно голоден. Старая шляпа, приятель".


"Тогда почему ты не пошел с нами?"


"Иисус".


"Это старая шляпа", - сказал махараджи.


"Он новенький, и я увижу его свежим".


Молодой человек потер свое круглое лицо и подумал, затем сказал, очень медленно и очень осторожно:


"Вы знаете, что мы приносим душевный покой тысячам? И без наркотиков тоже? Тысячам. Наркотики предназначены только для особых случаев — от которых нам нужно что-то особенное".


"Ты приносишь ложный покой".


"С вами, исправившимися отморозками, невозможно иметь дело", - сказал махараджи.


"Хвала Господу".


"Спасибо", - рассеянно сказал Дор, а затем понял, что мужчина обращается не к нему.


"Вот что я тебе скажу", - сказал Блаженный Мастер. "Я думаю, что могу спасти твое тело. Давай заключим сделку".


"Сделки нет", - сказал мужчина. Оба глаза начали подергиваться. Дор знал, что конец уже близок.


"Я дам тебе все, что ты захочешь, если ты порекомендуешь мне наемного убийцу".


"Что-что?"


"Профессиональный убийца".


"Нет, я ушел из той жизни. Я не имею дела с этими людьми".


"Вот что я тебе скажу. У меня здесь еще пять баптистских служителей. Пять. Я отпущу одного, если ты назовешь мне имя хорошего убийцы. Я имею в виду хорошего. Большинство людей некомпетентны. Назови мне имя компетентного человека, и я верну тебе одного из твоих людей твоему богу. Как насчет этого? Гарантированный христианин для тебя, против жизни какой-нибудь цели, которая, скорее всего, язычник. Может быть, даже католик или еврей. Ты ненавидишь их, не так ли?"


"Нет".


"Я думал, все вы ненавидите друг друга".


"Нет".


"Если есть что-то, чего предостаточно, так это дезинформация. Что насчет этого? Я приведу два. Тогда у меня останется три баптиста. Ты не можешь оставить меня с меньшим ".


"Все они".


"Хорошо. Все они".


"Освободи их всех от своих злых путей, и я, да простит меня Бог, назову тебе имя наемного убийцы".


"Готово. У тебя есть мое слово во всем, что для меня свято. Слово Махараджи Гупты Махеша Дора, совершенства на земле, Блаженного Мастера. Моя тайная связь. Где я могу связаться с этим парнем?"


Умирающий священник рассказал о реке под названием Миссисипи. Вверх по этой реке от Нового Орлеана было много городов. Некоторые из них были заселены французами. В одном из таких городков жила семья по фамилии Де Шеф, хотя сейчас они используют фамилию Хант. От отца к сыну эта семья передавала свои методы. Они были лучшими стрелками в мире. Но это было двадцать пять лет назад. Он не знал, работают ли они все еще.


"Один раз в рэкете, всегда в рэкете", - сказал махараджи. "Еще раз, как тебя зовут?"


"Будь шеф-поваром или охоться".


"Как далеко вверх по реке от Нового Орлеана? Я спросил, как далеко?"


Дор положил руку на грудь мужчины. Он не чувствовал сердцебиения. Он приложил ухо к пастообразной плоти, которая была прохладной. Ничего. Он быстро метнулся к изножью кровати и схватил карту священника, которая представляла собой непрерывную линию, идущую вниз. К планшету была прикреплена шариковая ручка. В спешке он записал имя. De Chef.


Он вырвал лист из карты и направился к двери. В коридоре снаружи был один из бывших баптистских служителей.


"О Блаженный Учитель, я слышал твое обещание вернуть меня к моим прежним привычкам. Пожалуйста, не делай этого. Я нашел истину здесь".


"Что заставляет тебя думать, что я бы вышвырнул тебя?"


"Из-за обещания, которое ты дал непросветленному".


"О, за окоченевших. Вон в той комнате сзади, верно?"


"Да. Ты обещал всем, что для тебя свято".


"Я священен для меня. Ты священен для меня. Мы священны для нас. Та гниющая падаль в комнате была непросветленной, и поэтому он не священен. Никто не оскверняет святость, связывая ее с профаном. Поэтому, во-первых, никогда не было никаких уз ".


"Хвала твоей вечной истине", - сказал мужчина и покрыл ноги Дора поцелуями. Что было нелегко, потому что Блаженный Мастер в это время шел. Очень быстро. Ты должен был поддерживать хороший темп, иначе они забрызгали бы твой подъем слюной.


"Что у нас есть в Новом Орлеане?" - спросил Блаженный Мастер одного из своих первосвященников. "У нас там должна быть миссия. Это крупный рыночный район. Я это знаю".


ГЛАВА ПЯТАЯ


Миссия Божественного блаженства на Лорки-стрит в Сан-Диего выделялась, как свежевымытое лицо в очереди бродяг. Ее окна сверкали чистотой, стены были белыми от свежей краски. Вокруг него разрушающиеся дома из вагонки вставлялись в свои сухие деревянные рамы, серое дерево обнажалось, как обнаженные трупы, ожидающие могилы. На Лорки-стрит росла трава, последние уцелевшие остатки того, что было газонами до того, как район стал жертвой государственной жилищной политики, помогающей людям покупать дома без первоначального взноса и без перспективы поддерживать ежемесячные платежи. "Покупатели" прожили в домах год или меньше, позволили им ветшать, затем пропустили неоплаченные счета по ипотеке, и ветхие дома остались пустыми. И ветшали еще больше.


Римо посмотрел на улицу, залитую послеполуденным солнцем, и вздохнул.


"Я отправился во Вьетнам из этого города. Я отправился с девушкой, которая жила на этой улице. Я помню эту улицу. Когда-то она была красивой. Я думал, что борюсь за то, чтобы однажды у меня был дом на этой улице. Или на такой же. Раньше я много о чем думал ".


"Девушка пошла бы с тобой на свидание так, как ты выглядел до того, как я нашел тебя?" - спросил Чиун.


"Раньше я был симпатичным парнем".


"Кому?"


"Девочки", - сказал Римо.


"О", - сказал Чиун.


"Почему ты спрашиваешь?"


"Мне просто интересно, что привлекательного нашли американцы. Я должен рассказать об этом Синанджу, когда мы вернемся. Таково обещание Смита, а вы не можете нарушить обещание императора".


"Ты никогда не говорил мне этого. Ты всегда говорил мне, что то, чего император не знал о тебе, всегда было в твоих же интересах".


- Если только, - сказал Чиун, - это не указ. Смит постановил, что мы отправимся в Синанджу.


"Мы собираемся подняться на борт субмарины к завтрашнему утру. Я обещаю. Я просто хочу прояснить пару вещей. Прежде чем мы отправимся в Патну, я хотел бы выяснить, смогу ли я уладить это дело прямо здесь, в штатах ".


"А что, если это займет дни и недели?" - спросил Чиун. "Я отправляюсь без своего багажа, без специального набора, который делает снимки. Я отправляюсь как странник".


"Ваши четырнадцать чемоданов и телевизор находятся на борту субмарины".


"Ага, но пока мы не окажемся на борту подводной лодки, у меня не будет предметов первой необходимости, которые делают жизнь менее обременительной для усталого человека, тоскующего по своему дому. Прошло много лет".


"С каких это пор ты устал?"


"Всегда утомительно пытаться просветить непобедимо невежественных. Не гордись своим триумфом".


С улицы донесся кашляющий рев мотоциклов, и фаланга черных велосипедистов с нарисованными черепами на серебристых куртках вывернула из-за угла Лорки и властно проехала перед Римо и Чиуном. Обычно это был бы простой ответный удар, когда старик пытается спрыгнуть, спасая свою жизнь, а молодой человек спотыкается о собственные ноги. Черные Черепа могли бы сделать это хорошо. Они называли это "нарезка белого", и недели не проходило без того, чтобы кто-нибудь из группы не получил свои кости, что на самом деле означало поощрение какого-нибудь белого прыгать таким образом, чтобы он сломал руку или ногу при падении. Вы всегда могли получить свои кости из старых белых сортов, потому что они были более хрупкими, чем молодые.


Этим летом "Черным черепам" досталось много костей из-за новой политики полиции по связям с общественностью, согласно которой вместо ареста велосипедистов за нападение их вызвали для обсуждения белого расизма и того, как полицейское управление Сан-Диего может его преодолеть. Неизменно предписанием было: "Прекрати изводить нас, чувак".


Таким образом, не подвергшиеся нападению полиции, "Черные черепа" тем летом наломали много костей, хотя и не в итальянских кварталах, чья непросвещенная расовая политика привела "Черные черепа" к единодушному решению "Не связываться с гинеями". Иногда Черные Черепа срабатывали на черных, но только тогда, когда день не приносил плодов белым жертвам.


В этот день последний велосипедист оглянулся, чтобы посмотреть, попал ли он и в бородатого старика в смешной желтой мантии, и в белого чувака в серых брюках и синем свитере с высоким воротом. Они казались невозмутимыми, поэтому Вилли "Свитмен" Джонсон и Мухаммед Креншоу дали сигнал стае развернуться и сделать еще один пас.


На этот раз Вилли "Свитман" Джонсон, которую называли неудачницей школьной системы Сан-Диего — его последняя учительница не смогла научить его читать, возможно, потому, что в то время ее насиловал сам Свитман, и алфавит неясно выговаривался ее окровавленными и разбитыми губами, — на этот раз Свитман выбрала более близкий путь. Словно пронзил бедра младшего хонки. И он промахнулся. Хонки был там перед встроенной хромированной планкой поверх ограждения переднего колеса, а потом хонки там не было.


"Ты видишь, как этот мальчик двигается?" - спросил Свитмэн, разворачиваясь на другом конце улицы.


"Он бьет да еллу первого", - сказал Мухаммед Креншоу. "Но он все еще там".


"На этот раз они уходят", - завопил Свитмен.


"Во имя любви к Аллаху", - завопил Мухаммед Креншоу.


"Да, ради гребаного Аллаха", - завопил Свитман, и четверо велосипедистов приблизились к двум фигурам.


Римо увидел, как велосипедисты развернулись для ответного заезда.


"Я скажу тебе правду, Маленький отец. Я тоже хочу увидеть Синанджу. Я знаю, что я лучший ученик, который у тебя когда-либо был, и я хочу увидеть молодых людей Синанджу".


"Ты стал адекватным, потому что я был готов провести с тобой дополнительное время", - сказал Чиун.


"Не имеет значения", - сказал Римо. "Я по-прежнему лучшее, что у тебя было. Я. Белый. Бледнолицый. Я."


И простым ударом слева Римо снял первого мотоциклиста с мотоцикла и удержал его. Чиун был немного более эффективен. Он позволил своему велосипедисту продолжить движение, слегка изменив пластиковый щиток на его маске. В нем была маленькая дырочка шириной с указательный палец. Во лбу под маской также было небольшое отверстие. Оно залилось красным, когда водитель, больше не заботясь об этом, самодовольно въехал в пожарный гидрант, где он отделился от своей машины и уплыл в кучу гниющего мусора, с которым он очень хорошо смешался.


Всадник Римо брыкался и кричал. Римо держал его за шею. Свитмэн пытался дотянуться до стержня в кармане его куртки. К сожалению, Свитмэн теперь не имел права держать оружие. Его правая рука заканчивалась окровавленным запястьем.


Два других водителя, предполагая, что Мухаммед Креншоу, который сейчас лежит вместе с остальным мусором, наехал на кочку и не справился с управлением, и не уверенный, слез ли Свитман с колес, чтобы лично разобраться с сигналкой, или его сдернули, развернулись к двоим посреди улицы.


Римо соскользнул к лодыжкам Свитмена, где, схватив их за обе, он развернул размахивающего руками мужчину в кожаной куртке по приятной, гладкой горизонтальной траектории, которая поймала группу встречных велосипедистов анфас. Чиун отказался пошевелиться или даже узнать Римо. Он не хотел иметь ничего общего с человеком, который обладал таким высокомерием, что считал себя хорошим учеником.


Свитман снес других велосипедистов с колес с приятным хрустом.


"Хоумран", - сказал Римо, но Чиун отказался смотреть. Шлем Свитмена покатился по канаве. Один велосипедист лежал распластанный, другой неуверенно поднялся на колени. Один мотоцикл сделал головокружительный круг по улице и остановился в заброшенном подъезде. Другой перевернулся и остановился неподалеку, из его бензобака в канаву полились пары и темная жидкость. Римо увидел, что у его человеческой летучей мыши был дикий афро-конус в два раза больше шлема.


"Привет", - сказал Римо, глядя сверху вниз на афроамериканца. "Меня зовут Римо. А тебя как зовут?"


"Мафу", - сказал Свитмен.


"Мафу, кто тебя послал?"


"Никто меня не посылал, чувак. Убери от меня свои грязные руки. А, подставь свою задницу".


"Давай поиграем в школу", - сказал Римо. "Я задаю тебе вопрос, а ты даешь мне положительный ответ с милой жизнерадостной улыбкой. Все в порядке?"


"Мафу".


Римо подвел велосипедиста вверх тормашками к разливающемуся бензобаку, где окунул афроамериканца в жидкость, разбрызгивая ее по сторонам. Затем он подвел своего подопечного обратно к велосипедисту, поднимающемуся на ноги.


- Огонька не найдется? - спросил Римо.


Он увидел, как из куртки вылез складной нож, и носком ноги вытащил его.


"Три очка", - сказал Римо, который был в настроении забивать гол. "Гол с поля". И той же ногой, наступив на пятку, он раздробил барабанную перепонку. "Это за то, что не послушал", - сказал Римо. "Я хочу прикурить".


"Не давай папаше спичек. Мой лоб был заправлен бензином".


"Фу ю муфу", - сказал велосипедист с кровоточащим ухом.


- Ты со мной разговариваешь? - переспросил Римо.


"Нет, за ниггера, Милашка", - сказал велосипедист и чиркнул спичкой.


Римо поднял Свитмена выше. Волосы вспыхнули, как факел, сгорая до бровей.


- Кто тебя послал? - спросил Римо.


"А как в яблоке, Б как в мальчике, В как в коте", - воскликнул Свитмен.


- О чем он говорит? - спросил Римо.


"Школа. Он изучает алфавит, чтобы получить степень в педагогическом колледже. Он не мог пройти такой легкий курс, как изучение Африки. Вам не нужно на это рассчитывать. Или пиши по буквам, или знай алфавит ".


"Ааааа", - воскликнул Свитмен, когда его мозг перестал работать. Что было даже к лучшему. Он никогда не сдавал экзамены на "F", как во "флай", даже в выпускном классе средней школы.


Римо опустил ноги.


"А ты, мой друг, кто послал тебя?"


"Никто нас не посылает. Мы делаем это ради развлечения".


"Ты хочешь сказать, что убил бы кого-нибудь и не получил бы за это денег?"


"Мы просто прикалываемся".


"Твои шутки мешали моему разговору. Ты знаешь это?"


"Ах, извините".


"Извинений недостаточно. Ты не должен вмешиваться в разговоры людей посреди улицы. Это некрасиво".


"Ах, будь милой".


"Смотри, чтобы ты это сделал. Уводи отсюда своих друзей".


"Они мертвы".


"Ну, похорони их или что-нибудь в этом роде", - сказал Римо, перешагнул через обугленную голову корчащегося тела и присоединился к Чиуну на тротуаре.


"Неаккуратно", - сказал Чиун.


"Я был на улице. Я работал с тем, что у меня было".


"Неаккуратно, беспечно и беспорядочно".


"Я просто хотел убедиться, что они не были частью миссии "Божественное блаженство"".


"Конечно. Играйте на улицах. Посещайте святые дома. Что угодно, только не приводите своего благодетеля в его дом. Даже ваш император приказывает это, но нет, вы должны играть в свои игры. И почему, спросил я себя, кто-то, кому я так много дал, должен отказывать мне в простом посещении места моего рождения. Почему, спросил я себя. Почему? Где я ошибся в его образовании? Возможно ли, что я виноват?"


"Не могу дождаться ответа", - сказал Римо. Дверь была из тяжелого дерева с маленьким стеклянным кругом в центре. Римо постучал.


"Был ли я виноват, спросил я себя. И, будучи предельно честным, я пришел к выводу, что нет, все, что я дал тебе, было совершенным и правильным. Я творил с тобой чудеса. В этом я признался самому себе. Тогда почему мой ученик все еще совершает неподобающие поступки? Почему мой ученик все еще отказывает мне в простой маленькой услуге? Будучи суровым к самому себе, не жалея критики, я был вынужден прийти к следующему выводу. Римо, ты жесток. В тебе есть жестокая жилка ".


"Ты действительно знаешь, как сломать себя, Папочка", - сказал Римо.


В стеклянном отверстии появился глаз, и дверь открылась.


"Быстро, внутрь", - сказала молодая девушка с изящными веснушками под розовым шарфом. Шарф сливался с легким прозрачным халатом. На ее лбу была нарисована серебряная линия. Чиун внимательно посмотрел на серебряную линию, но ничего не сказал.


"Быстрее, велосипедисты снова выезжают".


"Парни в куртках?" - спросил Римо.


"Да".


- Тебе не нужно беспокоиться о них. - Римо указал на последнего велосипедиста, прижимающего своих товарищей к бордюру.


"Вся слава Блаженному Мастеру. Он указал нам путь. Приходите все, посмотрите на наше освобождение". Лица столпились вокруг молодой девушки, некоторые с серебряными линиями, некоторые без. Чиун смотрел на каждую серебряную линию.


"Блаженный Мастер всегда укажет путь", - сказала девушка. "Пусть сомневающиеся сердца успокоятся".


"Блаженный Мастер этого не делал. Это сделал я", - сказал Римо.


"Ты действовал по его воле. Ты был всего лишь инструментом. Хвала Блаженному Хозяину. Его истина очевидна. О, когда мы покупали этот дом, были сомневающиеся. Были сомневающиеся, которые говорили, что этот район небезопасен. Но Блаженный Учитель сказал, что мы должны найти жилье, подходящее нашему кошельку, независимо от того, где оно находится. И он был прав. Он всегда был прав. Он всегда был прав и всегда будет прав ".


- Мы можем войти? - спросил Римо.


"Войдите. Вы были посланы Блаженным Мастером".


"Я подумывал присоединиться к вам", - сказал Римо. "Я пришел узнать, чем вы занимаетесь. У вас есть верховный жрец для этого места, не так ли?"


"Я архиепископ миссии Сан-Диего", - раздался голос с лестницы. "Вы те люди, которые сделали улицу безопасной, верно?"


"Правильно", - сказал Римо.


"Я увижу тебя и подготовлю для тебя путь, если ты только пожелаешь подняться над своими сомнениями".


"Скоро мы начнем вводный урок", - сказала девушка.


"У них будет частное представление. Они это заслужили", - сказал голос.


"Как вам будет угодно", - сказала девушка и поклонилась.


Римо и Чиун поднялись по лестнице. Мужчина, на лице которого виднелись следы проигранной борьбы с давними прыщами, приветствовал их коротким поклоном. Он тоже был одет в розовую мантию. Римо увидел, что его волосы были выбриты спереди. На нем были сандалии, и от него пахло так, словно его окунули в благовония.


"Я священник. Я был в Патне, чтобы собственными глазами увидеть совершенство. На земле есть совершенство, но западный ум восстает против него. Сам ваш приход сюда показывает, что вы осознаете бунтарство внутри себя. Я задаю вопрос: что происходит во время бунта?"


Чиун не ответил; он смотрел на серебристую полосу на лбу священника. Римо пожал плечами. "Ты меня достал", - сказал он.


Они последовали за священником в комнату, в которой был купол из розового гипса. В центре купола висела золотая цепь, а на конце цепи была четырехсторонняя фотография толстолицего молодого индейца, который подстригал свои первые усы.


В углу были сложены подушки. Пол покрывал ковер с глубоким ворсом и замысловатыми красными и желтыми узорами. Священник продолжил:


"То, что происходит в бунте, состоит из двух частей, по крайней мере, из двух противоположных частей. Они вредят друг другу. Каждый человек, который не верит, что он может быть объединен внутри себя, который борется со своими страстями, находится в бунте. Как ты думаешь, почему у тебя есть страсти?"


"Потому что он белый, как и ты", - сказал Чиун. "Всем известно, что белые не могут контролировать свои страсти и в глубине души невероятно жестоки, особенно по отношению к своим благодетелям".


"У всех людей одинаковые страсти", - сказал рябой священник, усаживаясь под портретом толстощекого парнишки. "Все люди, за исключением одного, одинаковы".


"Речной мусор", - сказал Чиун. "Белый западный речной мусор".


"Тогда зачем ты приходишь сюда?" - спросил священник.


"Я здесь, потому что я здесь. Вот истинное единство, стоящее сейчас перед вами", - сказал Чиун.


"А", - сказал священник. "Тогда вы понимаете".


"Я понимаю, что в гавани Сан-Диего приливы и отливы благоприятны, но спустить на воду подводную лодку здесь, на втором этаже этого здания, очень сложно".


"Поговори со мной", - сказал Римо. "Я тот, кто пришел присоединиться".


"Мы все созданы совершенными, - сказал священник, - но нас учили несовершенству".


"Если бы это было так, - сказал Чиун, - младенцы были бы самыми мудрыми среди нас. И все же они самые беспомощные среди нас".


"Их учат неправильным вещам", - сказал священник.


"Их учат выживать. Некоторых учат лучше, чем других. Их не учат невежеству, как вы утверждаете. И эти страсти, о которых вы говорите как о святых, - всего лишь основные стимулы выживания. Мужчина, берущий женщину, - это выживание группы. Человек, который ест, - это выживание тела. Человек, который боится, - это выживание личности. Страсти - это первый уровень выживания. Разум - это более высокий уровень. Дисциплина, которой следуют должным образом, доводит любое восстание до совершенства. Это долго, это тяжело, и когда делаешь это правильно, изучаешь это должным образом, человек чувствует себя маленьким и неполноценным. Так мы растем. Никогда не было кратчайшего пути к чему-либо стоящему". Так говорил Мастер Синанджу, по правде говоря, даже когда он смотрел на серебряную маркировку.


Римо посмотрел на Чиуна и моргнул. Он слышал это раньше, и его учили этому в течение многих лет. Он знал это так же хорошо, как знал свое существо. Что его удивило, так это то, что Чиун потрудился объяснить такие вещи незнакомцу.


"Я вижу удивление на твоем лице", - сказал Чиун Римо. "Я говорю это для твоего блага. Просто чтобы ты не забыл".


"Ты, должно быть, думаешь, что я довольно чокнутый, Папочка".


"Я знаю, что путь в Синанджу ждет нас в гавани, и мы сидим здесь с этим". Изящная рука протянулась к священнику, который вздохнул.


"Ваш путь - это боль, сантиметры и маленькие дорогостоящие победы над собственным телом", - сказал священник. "Мой путь - это немедленное истинное просветление, которое подтвердят даже ваши собственные тела. Сначала у нас есть три доказательства. Во-первых, Блаженный Мастер существует, следовательно, он есть. Он есть реальность. Мы не просим вас принимать что-либо, что не является реальностью. Во-вторых, он, благодаря своим предкам, существовал много лет. Следовательно, это не просто одна из мириад преходящих реальностей. И, в-третьих, и наконец, он растет. Подобно бесконечной вселенной, мы расширяемся каждый день и каждый год. Тогда это три доказательства ".


"Они бы с таким же успехом справились с загрязнением воздуха", - сказал Римо. Чиун молчал. Больше не было необходимости перебрасываться парой слов с тем, кто в мантии.


"Существует источник вечной и изначальной силы, из-за которого ваш разум был затуманен. Это из-за ваших неправильных учений. Мы просто, через совершенство Блаженного Мастера, возвращаем вас в этот омут, показываем вам способ осознать правду о себе. Первый. Закрой глаза. Закрой их. Крепко. Хорошо. Ты видишь маленькие белые огоньки. Это бесконечные огни в виде фрагментов. Ты лишил себя чистого потока жизни. Я дам тебе чистый поток жизни".


Римо почувствовал, как кончики пальцев прижались к его закрытым векам. Он чувствовал тяжелое дыхание священника над собой. В его дыхании чувствовался запах мяса. Запах пота его борющегося тела. Маленькие шарики света, которые все люди видят, когда быстро закрывают глаза, а затем заглядывают за веки, превратились в чистую и расслабляющую линию света, непрерывную и успокаивающую. Это было бы очень впечатляюще, если бы много лет назад Чиун не показал ему нечто похожее и более успокаивающее - простое упражнение, которому в Синанджу обучали детей, неспособных нормально вздремнуть.


"Замечательно", - сказал Римо.


"Теперь, когда мы дали вам немного силы освобождения, мы даем вам больше. Скажите себе: "Мой разум спокоен, мое тело в покое". Скажите это вместе со мной. Мой разум спокоен, мое тело в покое. Почувствуйте, как вы становитесь единым целым со светом. Вы и есть свет. Вы чисты. Все, что приходит к вам и от вас, чисто. Ты хороший. Ты хороший. Все в тебе хорошо ".


Римо услышал, как в комнату вошли очень легкие шаги. Мягкое белье тихо коснулось коврового покрытия пола. Еще одна пара ног. Еще белье. Обычный слух этого бы не уловил. Священник готовил им сюрприз.


"Открой глаза", - сказал священник. "Открой".


Перед ними стояли две девушки, обнаженные, улыбающиеся. Справа - мулатка, слева - блондинка, на голове больше блондинок, чем где-либо еще. Их единственной одеждой были серебряные линии, нарисованные у них на лбу.


"Американцы", - сказал Чиун. "Типичные американцы".


"Ты думаешь, это неправильно? Ты думаешь, с телом что-то не так?"


"Для американцев это просто прекрасно", - сказал Чиун. "Как я благодарен, что вы не заразили Корею своими обычаями".


"Самые большие шлюхи в мире родом из Кореи, Папочка. Ты сам мне это говорил".


"Из Пхеньяна и Сеула. Не из приличных мест вроде Синанджу".


"Шлюха - это слово, которое оскверняет то, что хорошо", - сказал священник. Он хлопнул в ладоши, и две девушки прошли перед Римо и Чиуном. Они опустились на колени. Блондинка соскользнула с мокасин Римо. Мулатка пыталась забраться Чиуну под мантию, но более длинные ногти всегда оказывались там, где были ее пальцы, устремляясь к ладоням, касаясь кончиков пальцев и толкая так, что с искаженным от отчаяния лицом она была вынуждена убрать руки и встряхнуть их.


"Они чувствуют себя так, словно побывали в муравьином гнезде", - сказала она.


"Все в порядке", - сказал священник. "Некоторым помочь невозможно. Это случается со старыми..."


Чиун растерянно оглядел комнату. Где был старик, о котором говорил этот священник?


Блондинка сняла с Римо носки и поцеловала подошвы его ног.


"Это плохо?" - спросил священник. "Вас учили, что это зло?"


Блондинка придвинула свое тело ближе к ступням и потерлась грудью о подошвы Римо. Он чувствовал, как она возбуждается. Пальцами ног он возбудил ее, и, взвизгнув, она заморгала от охватившей ее страсти.


"Возможно, ты предпочитаешь мальчиков", - сказал священник.


"С девушками все в порядке. У меня просто не так много времени. Я хочу присоединиться".


"Даже до просветления тела?"


"Да".


"Вы знаете, есть формы. Мы предоставляем вам все ваши богатства и средства к существованию. Вам больше не нужно беспокоиться о том, откуда будет приготовлено ваше следующее блюдо или что вы должны съесть. Мы предоставляем все. Взамен ты должен отказаться от всех своих мирских благ".


"На мне мои мирские блага", - сказал Римо.


"У него есть то, чего у тебя никогда не будет", - сказал Чиун священнику. "Чего ты никогда не сможешь у него отнять. Единственное истинное владение, которое длится. То, что он знает своим разумом и своим телом. И будучи неспособным понять то, что понимает он, ты никогда не сможешь отнять это у него ".


"Ах, так ты думаешь, я довольно хорош, Папочка", - сказал Римо.


"Я думаю, ты не так низок, как это свиное ухо с рыжей мордой".


"Непобедимый невежда", - сказал священник Римо. "Я боюсь, что твой отец, он твой отец, не так ли, ты называешь его отцом, боюсь, я ничего не могу для него сделать".


"Червь никогда не помогает орлу", - сказал Чиун.


"Я всего лишь новый священник. У нас есть священники, которые своими руками превратили бы вас в патоку, чтобы вы молили о пощаде. Они пришли с гор Виндхья".


"У них есть серебряная метка на голове, как у тебя и девочек?" - спросил Чиун.


"Да. Это знак чести среди последователей Блаженного Учителя, которые побывали в Патне. И эти священники самые устрашающие. Они бы научили вас ошибочности ваших путей".


- Когда они покинули горы? - спросил Чиун.


"Когда дедушка Блаженного Мастера сказал им прийти. Это было еще одним доказательством его совершенства, его прихода и его истины".


"Они просто покинули эти горы так свободно, как тебе заблагорассудится?" - спросил Чиун.


"С поющими сердцами".


"Даже без предупреждения?" - спросил Чиун.


"С восхвалением Блаженного Учителя".


"Только потому, что он сказал, что они могут уйти, они просто спустились в долину? В Патну? Открыто?"


"Да".


"Кто такой твой Блаженный Учитель, что он сказал бы любому, что они могут идти куда пожелают? Кто он такой? Как он смеет?"


"Он - совершенство".


"У тебя испорчены разум и лицо", - сказал Чиун. "Плохие новости, которые он сообщил нам, Римо. Плохие новости".


"В чем дело, Маленький отец?"


"Я расскажу тебе позже. Сначала уладь свои дела с этим тараканом. Ах, это печально. Работа убийцы никогда не заканчивается".


Римо поговорил со священником. Как недавно обратившийся к мудрости Блаженного Учителя, Римо объяснил, что пришел услышать правду. И поскольку священники всегда говорили правду, Римо хотел знать правду о предстоящем событии. Большом событии.


"А, большой. Это будет самый большой", - сказал священник. Он хлопнул в ладоши, девушки надели рясы и ушли, блондинка бросила предательский взгляд на Римо.


"Я видел, что ты сделал там на улице с бандой головорезов", - сказал священник. "Даже если у тебя нет денег, мы можем воспользоваться твоими услугами. У нас есть много людей, которые просто оказывают услуги. Они есть у нас в высоких и важных местах. Они были у нас в средние века и в молодости. Вы были бы удивлены, узнав, кто с нами ".


"Испытай меня", - сказал Римо.


"Это секрет".


"Нет, это не так", - сказал Римо, и он оказался прав, потому что с искаженным от боли лицом священник рассказал обо всех известных ему важных людях, которые тайно принадлежали Блаженному Мастеру, и Римо вспомнил каждое имя. Священник сказал, что были и другие, но он не знал их имен. Честно, и не делай мне больше больно, я не знаю их имен, сказал он Римо. Он также не знал точной природы большого события, которое вот-вот должно было произойти, но Блаженный Мастер приезжал на стадион "Кезар" в Сан-Франциско.


Римо сказал, что, по его мнению, он, возможно, был слишком резок. Он собирался быть разумным. Он урезонил бы священника.


"Если ты не скажешь мне точно, что произойдет на этом стадионе, я вполне обоснованно собираюсь снести твою голову с плеч".


"Я не знаю. Я не знаю. Клянусь Богом, я не знаю".


"Какой Бог?"


"Настоящий".


Чиун встал между ними и, двигая руками, подобными порханию бабочек, нанес священнику удар по шее.


"Он не знает. Не трать свое время. У нас есть работа, которую нужно сделать".


"Ты не дал мне закончить с ним. Я сказал тебе, что после этого мы отправимся в Синанджу. У меня тоже есть своя работа, которую нужно сделать".


"Мы не собираемся в Синанджу. Это печальная новость. У меня есть другая работа. Более старая работа. У индейцев память, как сито. За четыреста лет они все забывают. Все. Мы должны отложить наше возвращение в Синанджу, жемчужину Западнокорейского залива, жемчужину городов, сосуд красоты ".


"А как же подлодка?"


"Это может подождать. У вашей страны много кораблей. Есть только один Мастер синанджу, и он должен соблюдать верные предыдущие соглашения".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Когда Римо назвал Смиту по закрытой линии в 6:15 вечера имена, которые он узнал о главных последователях Блаженного Мастера, он услышал долгое молчание и подумал, что автоматическое отключение было вызвано каким-то подслушивающим устройством. Затем Смит заговорил.


"Некоторые из этих людей очень чувствительны. Больше, чем некоторые, Римо. Есть ли шансы, что новообращенных можно депрограммировать?"


"Откуда мне знать?" - спросил Римо.


"Ты прошел через их программу, не так ли?"


"И что?"


"Возможно, пройдя программу и не поддавшись ей, у вас могут возникнуть некоторые идеи о том, как можно депрограммировать некоторых особо чувствительных сотрудников".


"Сбрось их с Эмпайр Стейт Билдинг".


"Большое вам спасибо", - сказал Смит.


"Мне нужны паспорта для Индии".


"Ты думаешь, это твой лучший шанс добраться до этой штуки?"


"Наверное".


"Что это значит?"


"Чиун так думает. По какой-то причине он готов отказаться от поездки домой ради этого".


"Есть что-нибудь о большом событии?"


"Ничего больше. Просто стадион "Кезар"".


"Что касается нескольких из этих новообращенных, то, если их не удастся депрограммировать, их придется ... э-э... отправить на пенсию".


"Я говорил тебе, Эмпайр Стейт Билдинг".


"Я начинаю сомневаться, есть ли в тебе склонность к жестокости".


"Ты разговаривал с Чиуном".


"Я считал тела".


"Если ты хочешь, чтобы я жил в мире с остальным человечеством, только скажи, Смитти".


"Ваши паспорта будут в вашем отеле".


Во время полета в Калькутту Римо услышал, как Чиун пробормотал что-то о неправильной памяти и о том, что некоторым людям нужны напоминания. Стюардесса спросила, как они желают поужинать, и Чиун ответил на языке, которого Римо никогда не слышал. Чиун объяснил, что это Ория и что стюардесса, очевидно, из тех, кто говорит на этом языке, потому что она так завернула свое сари.


Чиун указал, что, хотя команда может называть себя индейцами, на самом деле они принадлежали к множеству разных народов, ни один из которых не испытывал друг к другу ни малейшего уважения, не говоря уже о привязанности. Он сказал, что только белые в Америке беспокоятся о голодающих индейцах. Разные народы Индии всегда были равнодушны, когда беда постигала других, и поскольку голодающие никогда не были в правительстве, правительству на самом деле было все равно.


"Когда они снова придут к вам за едой, вы должны позволить им съесть свои атомные бомбы. Вы набиваете им животы, чтобы у них было свободное время обзывать вас, а они используют свои собственные деньги для изготовления бомб. Я могу понять индийцев. Они продажны и подлые, всегда были и всегда будут. Знайте это об Индии и ее народе, если вы больше ничего не знаете. Это белые люди вложили мысли о братстве в свои уста, и это никогда не доходило до их сердец ".


"А как же Махатма Ганди?" - спросил Римо.


"А как насчет Римо Уильямса? Вы бы сказали, что американцы придерживаются телесной дисциплины из-за одного человека? Нет. Индейцев я могу понять. Чего я не понимаю, так это почему вы взяли на себя обязанность кормить рты, которые они сами бы не накормили ".


"Я никого не кормлю".


"Ваша страна. Ваша страна кормит людей, которые нарушают обещания", - сказал Чиун и больше ничего не сказал.


Таможенник в Дели заметил, что серия паспортов, которыми пользовались Римо и Чиун, часто использовалась ЦРУ. Он также заметил, что у этих двоих не было багажа.


"Индия не потерпит империалистического вторжения в свое лоно", - сказал таможенник.


- Десять рупий, - сказал Римо.


"Но Индия всегда будет рада своим друзьям", - сказал таможенник. "И не платите больше двух рупий за любую индийскую женщину. Вы можете купить одну за восемь. Комплект. Владейте ею. Используй ее как удобрение, когда она тебе надоест. Какова цель твоего визита?"


"Просветление от Блаженного Мастера из Патны".


"Вы можете получить просветление здесь, в Дели. Какого рода просветление вы, ребята, ищете?"


"Блаженный Мастер".


"В последнее время у него были крутые дела", - сказал таможенник. "Крутые".


Транспортом до Патны был старый "Паккард", который, по-видимому, не ремонтировался с тех пор, как покинул штаты. Римо знал, что Чиун все еще чем-то обеспокоен, потому что за два дня пути он почти не разговаривал. Когда водитель протянул руку для оплаты, Чиун пробормотал что-то о неправильной памяти и шлепнул его по руке. Когда Римо начал отсоединять несколько банкнот, Чиун запретил это.


Водитель выскочил из машины и начал кричать. Позади водителя образовались люди с пыльными ногами и усталыми коричневыми лицами. Они превратились в толпу. Водитель, воодушевленный его поддержкой, сменил крик на разглагольствование. Чиун перевел:


"Он говорит, что мы пришли, чтобы украсть еду у него изо рта. Он говорит, что иностранцы все еще думают, что они могут делать в Индии все, что захотят. Он говорит, что у нас с собой много денег, и нам будет справедливо, если он заберет их все и поделится со своими новообретенными друзьями. Ты достаточно услышал, Римо?"


"Да", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказал Чиун и едва заметным движением правого запястья уронил мужчину в пыль улиц Патны. Новая индийская коалиция Патны исчезла в пыли и жарком солнце. Мужчина был один, его "Паккард" 1947 года выпуска пыхтел на нейтральной полосе, его заботы остались позади.


Чиун указал на большую белую цементную стену с деревянными дверями.


"Вот", - сказал он.


- Откуда ты знаешь? - спросил Римо.


"Ты видишь эту резьбу на деревянной двери?"


"Как серебряные линии на лбах?"


"Правильно. Это означает, что этот дом или дворец, или если он находится у человека, то этот человек находится под защитой определенного племени, ильхибада".


- Понимаю, - сказал Римо.


"Это ложь. Они никого не могут защитить в долине, и они это знают".


Чиун прошествовал к высокой деревянной двери. Его голова с белой бахромой едва касалась нижнего тяжелого металлического засова на двери.


"Слушайте вы, слушайте вы, о вы, черви на склоне горы. Мастер Синанджу пришел напомнить тебе о твоем слове, данном мастеру нашего дома, что ты останешься в горах, в которые он тебя изгнал. О, вы, мерзкие жуки, порхающие в своем трепете ".


Коротко и плашмя ударив по дереву, Чиун издал гулкий стук.


"Выходите, я хочу напомнить вам о вашем обещании. Выходите, извивающиеся черви".


Он отвернулся от двери и улыбнулся. Он кивнул Римо, чтобы тот следовал за ним. "Иногда я бываю красноречив", - сказал он. "Теперь они все соберутся у этой двери со своим оружием, телами придавая храбрости другим телам. У них не хватит смелости открыть дверь, просто постоять там. Я знаю этих людей. Меня учили им, когда я был маленьким мальчиком, точно так же, как я пытаюсь научить вас. К счастью, я был хорошим учеником. Мне не так повезло с учениками, как моему инструктору ".


Стена уперлась в большой выступ, и они полезли вверх. Они карабкались не так, как другие альпинисты, а неуклонно, двигаясь вверх, как будто шли по ровному месту. На вершине стены они увидели голову в тюрбане. Она смотрела во внутренний двор. Они почувствовали аромат пряного рагу, готовящегося на кухнях Дворца Блаженного Мастера. Чиун еще раз улыбнулся Римо, когда они поднимались по стене. Мужчина в тюрбане держал пистолет-пулемет наготове, но он был направлен вниз, во двор, где группа других мужчин в тюрбанах присела на корточки, их оружие было наготове, все указывали на дверь.


"Видишь. Я знаю их. Я знаю их умы", - сказал Чиун. Страж стены обернулся, пораженный услышанным голосом, и когда он увидел Чиуна, его рот открылся, и он пронзительно закричал.


"Ия". Его розовая мантия пропиталась влагой на чреслах, и пистолет задрожал в его руках.


Римо увидел, как палец напрягся на спусковом крючке, но устрашающие руки Мастера Синанджу схватили тюрбан и распускали его. Затем, щелкнув петлей, они накинули ей петлю на шею и с помощью этой петли прокрутили охранника в два медленных круга, выпустив его по дуге вниз, во внутренний двор.


Чиун бросился к окну под большим золотым куполом, Римо последовал за ним. Пули со свистом царапали толстую стену снаружи, переходя от окна к окну. Затем пули прекратились, и стало так тихо, что Римо почти слышал шаги Чиуна по кафельному полу. Римо посмотрел вниз, во внутренний двор. Члены племени совещались.


Чиун подошел к центру высокого окна и встал там, скрестив руки на груди.


"Посмотри на это", - сказал Чиун. "Я знал, что это будет так".


Один человек склонился над скрюченным телом охранника, который был на стене. Он осмотрел шею.


"Ты тот самый?" - крикнул мужчина, склонившийся над телом.


"Если я спущусь туда, где ты ползаешь, о горный червь, я покажу тебе, что я тот самый".


Мужчины снова совещались, размахивая руками, перебивая друг друга голосами.


Римо не мог видеть, как принималось решение, но, очевидно, они пришли к какому-то выводу. Это был не столько бег к двери, сколько схватка. Мужчины не могли бежать в толпе. Они царапали и колотили в ворота, хватались за прутья, и, подобно муравьям, атакующим огромную темную вертикальную крошку, им удалось сдвинуть одну гигантскую дверь на улицу Патны. Через эту дверь они выбежали, некоторые с оружием, некоторые без.


"Куда они направляются?" - спросил Римо.


"Домой. Где им самое место. И где они останутся на этот раз. Теперь мы можем отправиться в Синанджу. Я не хотел возвращаться домой, оставляя в мире беспорядок. Я должен признаться, если бы предыдущий Мастер выполнял свою работу должным образом, в этом не было бы необходимости. Но мы не будем это обсуждать. Сделано - это сделано, и сделано правильно, это навсегда ".


"Это старый контракт на убийство или что-то в этом роде?"


"Ты принижаешь искусство убийцы. Ты американизируешь его".


"Да, да. У меня тоже есть дело. Мы наняты Смитом, а приказ императора, как ты недавно сказал, свят".


"Когда это надлежащий приказ. Императоры могут быть самыми опасными и невозможными из всех людей, потому что их искусственная власть лишает их ограничений, которые используют нормальные люди, чтобы правильно прокладывать свой путь в мире ".


Но Римо не слушал. Он был дальше по коридору, переходя из комнаты в комнату. Комнаты были пусты. Большие комнаты были пусты. На кухнях никого не было, если не считать котелков, булькающих на дровах. Во дворце было центральное кондиционирование воздуха, но старые дровяные камины. Было непрямое освещение, но окна из выдувного стекла, как будто современное оборудование еще только должно было появиться. Там были благовония в палочках и треугольных кубиках, все с выпуклостями ручной работы. А потом был компьютерный зал. Неужели в наши дни ничего не работает без компьютеров? Он нашел камеры, некоторые с засохшей кровью на ножных кандалах. Там была больница. Старые латунные кровати и современные сердечно-сосудистые устройства. На одной кровати под одеялом был бугорок, и Римо почувствовал запах его состояния. Сладкий, тошнотворный запах давно умерших заполнил его ноздри, и если бы он остался дольше, он, как всегда, пропитал бы его одежду зловонием смерти. Это был запах, который не сразу выветрился из тебя.


Римо откинул простыни. Белый мужчина средних лет, ростом около пяти футов десяти дюймов, мертв по меньшей мере сутки. У трупа вышел кишечник и он начал раздуваться. Кожа вокруг наручников лопнула. Возле правой руки, которая теперь превратилась в запекшийся розово-коричневый шарик, был нарисован коричневый, запекшийся от крови крест. На полу Римо нашел золотую эмблему с серебряной полосой и положил ее в карман.


Римо восстановил дыхание, когда вышел из комнаты. Дальше по коридору он услышал плач. В нише с фотографией толстолицего парня, окруженного цветами, светловолосая девушка рыдала, уткнувшись в сложенные рупором руки.


- Кто вы? - спросил Римо.


"Я тот, кто не был достоин сопровождать Блаженного Учителя. Моя жизнь - разбитые осколки. О, блаженный, блаженный, Блаженный Учитель".


"Куда он делся?"


"Ушел ради славы".


"Давай попробуем еще раз, милая. Как тебя зовут? Первое и последнее. И конкретно, в какое место отправился Блаженный Мастер?"


"Джолин Сноуи. Он уехал в Америку".


"Хорошо. Где в Америке?"


"На стадион Кезар".


"На какое место?" - спросил Римо, который чувствовал, что ему везет.


"Места нет. Он будет в центре всего этого. Грядет нечто грандиозное ".


"Красиво. Что за большая штука?"


"Третье доказательство его истинности".


"Который из них что?"


"Что он растет".


"Что он собирается делать, когда вырастет?"


"Докажи, что он действительно является истиной".


"И у нас тоже все было так хорошо", - сказал Римо.


"О, где я найду другого мастера?" всхлипывала Джолин.


По коридору с чашей в руках шел Чиун, Мастер синанджу, и Римо думал о том, как сказать ему, что он не сразу отправится домой. Ему пришлось бы быть дипломатичным.


"Что в миске, Маленький отец?"


"Моя первая хорошая еда с тех пор, как я был дома".


"Лучше наслаждайся этим", - дипломатично сказал Римо. "Другого ты еще долго не получишь".


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Фердинанд Де Шеф Хант скомкал бумажку от своего полуденного датского завтрака и бросил ее через левое плечо в корзину для бумаг через три стола от себя. Он знал, что его коллегам всегда доставляло легкое волнение видеть, как человек знает, где что находится, не глядя. Что угодно, лишь бы отвлечь других аналитиков от большой доски в конце комнаты, которая скрывала зловещую правду об активности на Нью-Йоркской фондовой бирже.


Когда акции резко упали, Хант, специалист по фармацевтической промышленности и специалист по работе с клиентами, в новоорлеанском офисе компании Dalton, Harrow, Petersen and Smith, члена Нью-Йоркской фондовой биржи, обнаружил, что находит новые эвфемизмы для слова "депрессия". Рынок колебался перед полетом, рынок переживал техническую корректировку, рынок закладывал более низкий фундамент для более уверенного подъема.


На второй год этой депрессии, пока правительственные чиновники спорили, движется ли страна к "рецессии", Фердинанд Де Шеф Хант позволил себе небольшое легкомыслие, когда спросили его мнение о рынке наркотиков.


"Введи их внутривенно", - говорил он.


"Хе-хе", - говорили его клиенты и почему-то не перезванивали.


Итак, этим утром, когда, по его подсчетам, это был последний месяц его карьеры на фондовом рынке — карьеры, в результате которой семейное поместье в округе Плакеменс было в третий раз заложено, собственность была бесплатной с 1732 года по гранту от Дома Бурбонов, — Фердинанд Де Шеф Хант решил сложить бумаги высокими дугами у себя за спиной в маленькие корзины для мусора.


Ему было двадцать восемь лет, он был темноволосым красавцем и с наследством в миллион долларов, оставленным ему матерью четыре года назад, сам стал банкротом.


"Лучше не делай этого", - сказал человек из отдела обслуживания клиентов позади него. "Здесь сами Далтон и Харроу".


"В Новом Орлеане?"


"Да, они приехали сюда очень рано. Заперлись в личном кабинете босса, послали за личным делом, виделись с боссом пару часов, потом ничего".


"Они закрывают операцию в Новом Орлеане", - сказал Хант.


"Они не могут. Мы - один из их наиболее успешных офисов".


"Что означает, что мы разоряемся медленнее, чем другие. Смотрите, вы увидите. Мы разоряемся. Мне только жаль, что этого не произошло несколько лет назад, когда у меня еще были деньги на обед ".


"Если ты думаешь, что я снова перекидываюсь с тобой картами за ланчем, парень, то ты не в своем уме".


"Мямлятипег?"


"Я видел тебя в парке с этим перочинным ножом. Похоже, на нем были веревочки".


"Дротики?"


"Ты неделю был пьян, играя в дартс. Ты был единственным парнем на Бурбон-стрит с наличными в кармане".


"Бассейн? Гольф? Теннис? Сквош? Кегельбол?"


"Сегодня я ем ланч. Хант, если бы у меня был твой талант, я бы стал профессионалом. Завтра я бы играл в гольф. В теннис. Я бы играл в бильярд".


"Не могу. Я обещал маме. Я не могу использовать это ради денег".


"Ты называешь свой талант "это". я никогда этого не понимал".


"Хорошо", - сказал Хант и был рад, что разговор был прерван секретаршей, которая сказала, что его хотят видеть в кабинете управляющего.


"Мне убрать со своего стола сейчас или после?" - спросил Хант.


"Я не думаю, что когда-либо", - сказала секретарша и привела его в главный офис, где он узнал двух мужчин, потому что видел их портреты на стенах офиса. Уинтроп Далтон и В. Родефер Харроу III. Они оба были одеты в темные полосатые костюмы с жилетами. У Далтона были худощавые седые волосы и честность богача штата Нью-Йорк. Харроу был толще, с тонкими щеками и слабыми голубыми глазами. Он был лыс, как двустворчатый.


"Ты парень из De Chef, не так ли?" - спросил Далтон. Он сидел справа от стола офис-менеджера, Харроу слева. Офис-менеджера не было дома.


"Ну, сэр, да, можно и так сказать. За исключением того, что со стороны моего отца я Хант. Л. Хант из Тексарканы. Может быть, вы слышали о нем. Заключение контрактов на поставку электроэнергии. Человек года по версии сороптимистов, 1954. Первый возвышенный правитель арканзасских лосей. Крупнейший дистрибьютор на юге розетки "Вермиллион"."


"Не могу сказать, что слышал", - сказал Далтон. "Сядь и расскажи нам о своей матери. В частности, о ее отце".


"Ну, он мертв, сэр".


"Жаль это слышать. У него были другие отпрыски?"


"Да, у него был сын".


Хант увидел, как задрожали челюсти В. Родефера Харроу.


"А где живет твой дядя?" - спросил Далтон.


"Он умер ребенком. Ему было три года. Несчастный случай на охоте. Объяснение звучит безумно", - сказал Хант, неуверенно усаживаясь в одно из прекрасных кожаных кресел, купленных офисом в лучшие времена. Он сидел, положив руки на полированные деревянные подлокотники, как будто был готов немедленно уйти по команде.


"Расскажи нам об этом. Мы знаем, что мир состоит из множества странных вещей. Совершенная правда сама по себе странна".


"Ну, он утонул в питающем потоке".


"В этом нет ничего странного", - сказал Далтон.


"Это было то, что он делал в то время, сэр. Он охотился, если вы можете в это поверить".


"Да. И в каком возрасте ты начал охотиться?"


"Ну, дедушка — отец моей матери — зачал меня молодым, а потом он умер, и мама взяла с меня обещание никогда больше этим не заниматься, и с тех пор я просто не охотился. И когда она умерла, она оставила мне квартиру в Плакеменсе, его квартиру. Он умер от сердечного приступа. И, ну, с поместьем, первой закладной на него, я занялся бизнесом. Я присоединился к Далтону, Харроу, Петерсену и Смиту. И я не охочусь ".


"Ты сказал "это". Что "это"?"


"О, как будто у нас есть талант. Я бы предпочел не обсуждать эту тему".


"Я бы предпочел, чтобы ты это сделал".


"Ну, сэр, это личное".


"Я вижу ваше нежелание. Мы с В. Родефером понимаем ваше нежелание. Но мы бы хотели, чтобы вы доверяли нам. Как друзьям".


"Как друзья", - сказал В. Родефер Харроу III.


"Как хорошие друзья", - сказал Уинтроп Далтон.


"Я бы предпочел не делать этого, сэр, это действительно смущает".


"Друзья не должны смущаться перед друзьями", - сказал Уинтроп Далтон. "Тебе стыдно передо мной, В. Родефер?"


"Я слишком богат, чтобы смущаться", - сказал В. Родефер Харроу III.


"Мои извинения за В. Родефера. Он с побережья. Пожалуйста, продолжайте".


"Ну, у нас в семье есть особый талант. По крайней мере, со стороны моей матери. Это связано с предметами. Это звучит просто, но на самом деле это сложно, и у этого грязная история, и моя мать взяла с меня обещание никогда не передавать ее дальше. И, похоже, я не собираюсь этого делать, потому что у меня нет сына ".


"Мы знаем это, но разве вы не научили бы этому кого-нибудь другого?" - спросил Далтон.


"Это не то, чему вы точно можете научить. Вы можете научить этому только определенных людей, вы знаете. Некоторые люди могут определить, где находится предмет, на ощупь, и здесь также действует определенная наследственность, если вы понимаете, что я имею в виду ".


"Значит, у тебя есть "это"?"


"О, да. Так же, как если бы шеф-поваром была сторона моего отца".


Челюсти Харроу затряслись от восторга.


"Не могли бы вы показать его нам, это, конечно?" - сказал Уинтроп Далтон.


"Конечно", - сказал Хант, поднимаясь со стула. Он собрал лист бумаги для заметок, ручку, календарь, легонько подбросил их разок на перевернутой ладони, а затем, объявив: "корзина для мусора там", перевернул ручку вбок, затем календарь, а затем скользящим взмахом руки подбросил бумагу вверх. Ручка, как маленькое копье, ударилась острием вперед и с грохотом вонзилась в дно металлического ведра. Календарь с грохотом встал на прямую линию, и бумага повернула вверх, затем по кругу, расположилась справа от корзины, а затем наклонилась влево и внутрь.


"С бумагой это воздух. Бумага - самое сложное. Как будто настоящий секрет в том, что ты не работаешь с константами. Люди понимают это, только когда, скажем, стреляют из пистолета и дует сильный боковой ветер. Я имею в виду около двадцати узлов. Понимаете, что я имею в виду? Или игроки в гольф в душный день, хотя на самом деле должно быть душно, и тогда они понимают, что работают не с постоянной частотой. Это действительно форма чувствительности, знание того, где что находится по отношению ко всему остальному и его массе, конечно. Большинство людей считают воздух ничем, но это не так. Это вещь. Как вода или этот стол. Воздух - это вещь ".


"Этот твой навык работает со всеми предметами?" - спросил Уинтроп Далтон. В. Родефер Харроу наклонился вперед над своим брюшком, свет заиграл на его туго натянутом куполе.


"Конечно".


"Пойдем на поле для гольфа", - предложил Далтон. "Сыграем товарищеский раунд".


"Тысяча долларов за лунку", - сказал Харроу.


"У меня нет — мне неприятно говорить это за человека с рынка, но у меня нет тысячи долларов".


"Это очень типично для мужчин на рынке. Сколько у тебя есть?"


"У меня есть тридцать пять, нет, тридцать три цента. Я купил датское печенье. Это все, что у меня есть".


"Мы будем играть на это", - сказал Харроу.


"У меня нет платы за грины".


"Мы позаботимся об этом. У вас есть клюшки? Ничего, мы достанем вам клюшки. Не думайте о себе как о бедном только потому, что у вас нет денег. Мы тоже страдаем от неудач, но ключ к нашему, так сказать, "этому" заключается в том, что мы не считаем себя бедными. И мы не хотим, чтобы вы тоже так думали ".


"Абсолютно нет", - сказал В. Родефер Харроу.


Если бы не эти двое конкретных мужчин, Фердинанду Де Шеф Ханту было бы неловко выходить на поле с двумя мужчинами в жилетах с закатанными рукавами и уличной обуви.


Далтон поспорил с клубным профессионалом из-за цены аренды клюшек, что уронило бы гордость Ханта, если бы это сделал не Уинтроп Далтон. Далтон попросил самые дешевые мячи.


Когда Далтон сошел с дистанции 425 ярдов на первой лунке par four, он яростно врезался в подлесок, обрамлявший озеро Поншартрен. Он задержал другие старты позади себя на двадцать минут, пока искал мяч, хотя в процессе нашел еще два.


Молодой Хант проехал не совсем приличные 165 ярдов, но поездка была прямолинейной по фарватеру. Ветерок с озера придал ему сил. Трава была свежескошена и приятно пахла, солнце пригревало, и Фердинанд Де Шеф Хант настолько полностью, насколько мог, забыл о фондовом рынке.


Его второй выстрел пришелся на 150 ярдов, снова прямо по фарватеру, и В. Родефер Харроу, ехавший в тележке, прокомментировал, что он не увидел ничего впечатляющего. Затем Хант ударил своей шестеркой по длинной идеальной параболе прямо в цель.


"Фью", - присвистнул Харроу.


"А", - сказал Далтон.


"Полегче", - сказал Хант. Он нанес двухдюймовый удар на четыре очка.


"Каждый из нас должен вам по тридцать три цента", - сказал Далтон. "Это шестьдесят шесть центов". Он попросил Харроу пересчитать сдачу из его кармана.


"Давайте сыграем по шестьдесят шесть центов каждый. Я хочу вернуть свои деньги", - сказал Далтон. "Не так ли, В. Родефер?"


"Абсолютно", - сказал Харроу, который набрал девятку жульничеством. У Далтона была семерка с хорошим ударом.


Следующим был еще один четвертый раунд, который Хант провел с идентичными ударами, включая четырехдюймовый удар после великолепного шестиконечного.


"Теперь у тебя есть доллар тридцать два. Давай выпьем вдвое больше или ничего".


"Это третий уровень, 170 ярдов. Я супер на них", - сказал Хант.


"Давайте посмотрим, насколько супер".


Супер был вторым игроком, и Хант обнаружил, что играет за 2,64 доллара на следующей лунке. Когда они спускались по фарватерам и переходили на паттинг-грин, его новые друзья спрашивали его об "этом", каждый раз удваивая ставку и говоря, что у них должен быть шанс вернуть свои деньги. К седьмой лунке они играли за 42,24 доллара, и Хант был положительно экспансивен со своими новыми друзьями.


Его мать, сказал он им, взяла с него обещание никогда не использовать "это" для заработка из-за грязного прошлого таланта. Талант не всегда использовался на спортивных мероприятиях. Первоначально его использовали с ножами и пистолетами для наживы. Де Шеф - старинное французское имя. Оно восходит к слуге при дворе Людовика XIV. Слуга был помощником повара, но чтобы дать ему право убивать членов королевской семьи, король должен был сделать его членом королевской семьи. Все это произошло, когда восточный убийца — другого слова для этого не подобрать — явился ко двору по просьбе короля. Хант не знал, как много истории знали Далтон и Харроу, но в то время у Короля-солнце, как звали Людовика, были проблемы с лордами. Он хотел объединить нацию. Что ж, этот убийца испытывал своего рода неприязнь к Франции. Он не был китайцем - это единственное описание, которое передавалось из поколения в поколение в семье Де Шеф. Но ему не нравилась Франция. И король, которого очень уважали — ну, возможно, это был страх, — сказал, что заплатит большую сумму денег этому парню, чтобы он научил нескольких своих верных лордов кое-чему из того, что он мог делать. Восточный стиль должен был быть потрясающим.


"Мы думаем, что ты потрясающий", - сказал Харроу, отсчитывая 169 долларов купюрами и засовывая их в карман Ханта, когда они сошли с десятой зеленой полосы и направились обратно к зданию клуба.


"Нет. Этот парень должен был быть. Я имею в виду, что то, что я делаю, ничего не значило, или, по крайней мере, не очень. В любом случае, никто из лордов не смог толком освоить это, и этот азиат обнаружил, что помощник повара может научиться, а король говорит, что простолюдин не может убивать членов королевской семьи, поэтому, чтобы решить проблему, как они всегда делают во Франции, они где-то нашли ублюдочную штуку, благодаря которой в моем предке текла благородная кровь, и поэтому, переняв "это" у азиата, он мог пойти и трахнуть любого аристократа, которого пожелает король. Когда семья переехала из Франции, до революции, они вроде как зарабатывали свои деньги таким же образом, пока моя мать. И она сказала, что с меня хватит, и взяла с меня обещание никогда не использовать талант ради денег ".


"Благородная мысль и обещание", - сказал Далтон. "Но если что-то не так и не соответствует действительности, тогда это не благородно, не так ли?"


"Ну, я думаю, что нет", - сказал Хант, который, выиграв 337,92 доллара, предложил заплатить за ужин. И когда он сделал это, когда он заплатил почти 200 долларов за ужин в Maxim's на троих и уже потратил часть своего выигрыша, Уинтроп Далтон сообщил ему, что он уже нарушил свое обещание своей матери.


"Но это началось всего с тридцати трех центов. Я всегда играл на обеды и прочее, а может быть, и на выпивку и на несколько долларов".


"Ну, теперь это триста тридцать семь долларов девяносто два цента".


"Я верну это".


"Это не отменит обещания, и, честно говоря, мы не хотим его возвращать. Было приятно видеть вас в действии".


"Это, безусловно, было", - сказал Харроу. "Вероятно, одно из пятнадцати лучших острых ощущений в жизни".


"Тебе больно нарушать это обещание?" - спросил Далтон.


"Теперь это происходит", - сказал Хант.


"Но этого не было, пока ты не сказал себе об этом. Когда ты нарушил обещание, сам того не зная, все казалось прекрасным, да или нет?"


"Ну, да", - сказал Хант.


"Ты сам себе друг или враг?" спросил Харроу.


"Думаю, я - это мой друг".


"Тогда почему ты заставляешь себя чувствовать себя плохо?"


"Я, э-э, дал обещание".


"Верно. И в твоем отношении к этому обещанию ты готов вынимать еду из собственного рта, заставлять себя жить в трущобах — ты разорен — и вообще причинять себе боль. Ты действительно думаешь, что заслуживаешь причинять себе боль?"


"Ну, нет".


"Тогда зачем ты это делаешь?"


"Меня учили, что обещание есть обещание".


"Тебя многому научили, как и меня, многому, что сделало меня несчастным и неприкаянным и, честно говоря, вызывающим ненависть человеком", - сказал Далтон.


"Ты можешь уйти отсюда без гроша в кармане", - сказал Харроу. "Ты можешь вернуть деньги. Ты можешь даже задолжать нам за эту еду и месяц обходиться без обедов, чтобы вернуть мне деньги, которые мне не нужны. Сделает ли это тебя счастливым?"


"Конечно, нет", - сказал Хант.


"Тогда это довольно глупо, не так ли?"


"Да, это так".


Далтон протянул покрытую венами руку через юношеское плечо.


"Скажи мне, сынок, разве ты не устал быть глупым, причинять себе боль, делать свою единственную жизнь несчастной. Не так ли?"


"Я думаю, да".


"Ты предполагаешь, что да. Ты не знаешь?" - спросил Далтон. "Ты что, тупой?"


"Нет".


"Тогда перестань так себя вести", - сказал Далтон. "Мы к чему клоним, так это к тому, что было бы довольно глупо умирать с голоду, пытаясь сдержать обещание, которое уже нарушено".


"Я оставлю деньги себе", - сказал Хант.


"Ну, сынок, это еще совсем чуть-чуть. Мы хотим, чтобы ты был богат и счастлив. Присоединишься ли ты к нам, чтобы мы сделали тебя богатым и счастливым?"


"Ты сделаешь это?" - спросил В. Родефер Харроу III.


"Да, сэр", - сказал Фердинанд Де Шеф Хант.


Далтон наклонился вперед. "Мы хотим, чтобы вы познакомились с самым замечательным человеком на земле. Ему всего пятнадцать лет, и он знает больше, чем все мы, вместе взятые, о том, как сделать людей счастливыми. И важные люди тоже. Ты был бы удивлен ".


"Сейчас он прямо здесь, в Америке", - сказал Харроу.


"Да будет хвалено его благословенное имя", - сказал Уинтроп Далтон.


"Вся хвала его совершенному блаженству", - сказал В. Родефер Харроу III.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Доктор Гарольд В. Смит прищурившись смотрел на скрепленную стопку бумаг на своем большом простом металлическом столе.


"Соглашение об аренде", - гласил заголовок, и он прочитал аргументы, которым противоречило "однако примите к сведению", и причины, которые были смягчены словами "за исключением случаев пожаров", и автоматически перевел их на английский, чтобы узнать, что миссия Божественного блаженства, Inc., арендовала стадион "Кезар" в Сан-Франциско на одну ночь, через четыре дня "для целей религиозного собрания".


Договор аренды был подписан для компании Divine Bliss Mission, Inc. неким Гасфали Кришной, также известным как Ирвинг Розенблатт, который носил титул "Главного архиепископа калифорнийского округа". Пометка с печатью на последней странице договора аренды гласила: "оплачено полностью".


Смит снова перечитал договор аренды. Вот оно, "важное событие". Он не сомневался в этом, но что такого важного было в палаточном собрании пробуждения, независимо от того, на каком стадионе оно проходило? От Билли Санди до Эйми Семпл Макферсон, от Божественного Отца и Пророка Джонса, Билли Грэма и Орала Робертса миллионы людей были приведены к чужому видению Бога на периоды, иногда длящиеся целых два дня, и стране от этого было ничуть не хуже. Что такого необычного собирался сделать этот индийский малолетний преступник?


Конечно, был список имен последователей Махараджи, который Римо дал Смиту. Некоторые из них занимали высокое положение и были важными людьми. Ну и что с того? Что они собирались сделать такого, что могло бы как-то оправдать все эти усилия, которые организация Смита прилагала к индийскомумальчику-подростку?


Смит снова оторвал взгляд от формы аренды. Если бы не тот факт, что несколько американцев, отправившихся в Патну, исчезли, а индийское правительство отказалось проявлять по этому поводу какое-либо беспокойство, Смит понял, что он серьезно усомнился бы в том, касалось ли это вообще КЮРЕ. Во всем, что он видел до сих пор, не было просто ничего такого, что представляло бы угрозу правительству. И это, в конце концов, было единственной миссией КЮРЕ — сохранение конституционного правления. Вот почему CURE был создан ныне покойным президентом и вот почему Смита назначили ответственным за это, и вот почему только два человека, кроме действующего президента — Смит и Римо, — знали, что такое CURE и что он делает.


С точки зрения секретности, CURE сделала Манхэттенский проект похожим на встречу членов Демократического комитета Гринвич-Виллидж. А почему бы и нет? Манхэттенский проект создал только атомную бомбу, но секретность КЮРЕ может быть еще важнее, потому что, если КЮРЕ будет раскрыто, это будет признанием того, что конституционное правительство не работало и не действует, и это может привести к падению всей нации.


Доктор Смит отложил в сторону бланк договора аренды. Он принял решение. Римо работал над делом, и он позволит этому продолжаться, прежде чем решать, поручать Римо другие дела или нет. И просто в качестве меры предосторожности он возьмет список имен Римо и проследит, чтобы они были обездвижены перед блиссатоном Махараджи Дор на стадионе "Кезар". Что-то, возможно, под прикрытием обязательного обследования в больнице. И это на какое-то время прикрыло бы все основания. Но он хотел бы, чтобы у него были имена всех американских последователей Дора. Римо сказал, что их было больше.


Смит посмотрел на компьютерный терминал, встроенный под стеклянную панель на его столе, который беззвучно и непрерывно печатал краткие выводы из данных, собранных тысячами агентов по всей стране, агентов, которые думали, что работают на ФБР и налоговое бюро, а также в качестве таможенных инспекторов и банковских инспекторов, но все отчеты которых заканчивались в компьютерах КЮРЕ.


Знак здесь, обмолвка там, изменение цен где-то в другом месте - и компьютер мог сделать выводы и выложить их на стол Смита вместе с рекомендуемыми действиями.


Компьютер беззвучно напечатал:


"Возможный приток иностранных денег, неустойчивые цены на зерновой бирже Среднего Запада. Рекомендаций нет".


Это остановилось. Затем:


"Авиастроительная компания, находящаяся на грани банкротства, теперь снова выглядит платежеспособной. Исследуйте потенциальные связи с арабскими нефтяными странами".


Такие отчеты перемещались по его столу весь день напролет. Они составляли повседневную суть его работы, напомнил себе Смит. Важные вещи. Вещи, которые могли повлиять на безопасность Америки, ее положение в мире.


Может быть, он был неправ. Может быть, Римо следует немедленно завязать с этой миссией Божественного блаженства. Возможно, он погорячился, назначив его на первое место.


Смит опустил взгляд на компьютер, снова беззвучно выводящий буквы под стеклянной панелью.


"Убийство полицейского на Среднем Западе, по-видимому, связано с борьбой за контроль над преступным синдикатом в этой части страны. Криминальные авторитеты имеют тесные связи с несколькими сенаторами Соединенных Штатов, и некоторые иммиграционные законопроекты, затрагивающие этих криминальных авторитетов, были внесены этими сенаторами ".


Вот это было важно, подумал Смит. Преступность даже протянула свои щупальца в Сенат США. Возможно, в этом проявились таланты Римо.


Компьютер продолжал формировать буквы.


"Предложите оказать давление на сенаторов, чтобы заставить их снять политическую защиту с фигур мафии".


Вероятно, правильный подход, подумал Смит. И, вероятно, следующее задание для Римо.


Компьютер продолжал печатать.


"Все восхваляют Божественного Блаженного Учителя. Да будет благословен он".


И Смит содрогнулся.


И в 2700 милях отсюда, на другом конце страны, Мартин Мандельбаум тоже содрогался от возмущения.


Он зачитал бы им чертов закон о беспорядках. Это было наверняка. Он бы их пачками поднимал и опускал. Как они могли? Ради всего Святого, как они могли?


Шагая по отполированным мраморным полам центрального терминала аэропорта Сан-Франциско, он злился все больше и больше.


Кто был этот толстолицый маленький панк?


Вдоль каждой стены, на каждой колонне, на каждой корзине для мусора, повсюду в его милом чистом терминале был постер этого толстолицего, фруктово выглядящего парня с недоделанными пушистыми усами. Кем, черт возьми, он был?


Под цветной картинкой было напечатано несколько строк. Они гласили:


ОН ПРИБЛИЖАЕТСЯ.


НОЧЬ вторника.


СТАДИОН "КЕЗАР".


ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ.


ВХОД СВОБОДНЫЙ.


Кем, черт возьми, ОН был?


И как, черт возьми, все эти чертовы плакаты попали в прекрасный, чистый аэропорт Мартина Мандельбаума?


У НЕГО, кем бы ОН ни был, были чертовски крепкие нервы, и ремонтники, работавшие под руководством Мандельбаума, должны были услышать об этом.


Мандельбаум сердито сорвал одну табличку с каменной колонны и промаршировал в коридор, который вел к его кабинету.


"Доброе утро, мистер Мандельбаум", - сказала его секретарша.


"Соберите всех", - прорычал он. "Всех. Швабры, унитазы, мойки стен, маляров, сантехников, всех. Соберите их в конференц-зале через пять минут".


"Все?"


"Да, мисс Перкинс, трахаю всех подряд".


Мандельбаум вошел в свой кабинет, хлопнув за собой дверью. Он бы надрал задницу. Как было во время Второй мировой войны, когда он был старшим сержантом, как было на его пути, когда он получил свою первую гражданскую работу, которая поставила его во главе двух других людей, как было, пока он поднимался по бюрократической лестнице, как было всю его жизнь.


Было просто невозможно, чтобы вандалы пробрались ночью в аэропорт и обклеили его плакатами с его изображением. Мандельбаум посмотрел на плакат в своей руке.


Что за придурок с глупым видом. Почему, черт возьми, его ремонтники не видели, как они портили аэропорт?


"ОН, - громко сказал Мандельбаум плакату, - держитесь подальше от моего долбаного аэропорта".


Он нанес удар сзади по горлу и всадил глемми прямо между глаз Махараджи Гупты Махеша Дора, Блаженного Мастера, затем бросил плакат в корзину для мусора рядом со своим столом и начал расхаживать взад и вперед, считая про себя те пять минут, которые ему пришлось ждать.


Это стоило ожидания. Это было прекрасно. Он поднимался и опускался. Сто сорок мужчин сидели там в невозмутимом, смущенном молчании, пока Мартин Мандельбаум рассказывал им, что он думает об их усилиях по поддержанию чистоты в терминале аэропорта, наряду с несколькими предположениями относительно нравственности их матерей и недостатка мужественности у их известных отцов.


"А теперь убирайся отсюда", - наконец сказал он. "Убирайся отсюда и сними все фотографии этой толстозадой гребаной лягушки, и если ты увидишь, что кто-то еще их расклеивает, вызови полицию, и пусть ублюдков арестуют. И если ты хочешь сначала выбить из них дерьмо, это тоже нормально. А теперь убирайся отсюда ". Он огляделся и увидел своего заместителя, краснолицего ирландского полицейского в отставке по имени Келли, спокойно сидящего в первом ряду. "Келли, ты проследи, чтобы эта чертова работа была выполнена правильно".


Келли кивнула, и, поскольку речь Мандельбаума не была рассчитана на то, чтобы вызвать открытую дискуссию, 140 рабочих молча поднялись на ноги и направились к двери большого конференц-зала, похожего на аудиторию. Толпами они пронеслись по главному зданию терминала, срывая фотографии Махараджи Дора.


"Что мы будем с этим делать?" - спросил один мужчина.


"Я возьму их", - сказала Келли. "Я избавлюсь от них. Не рвите их. Может быть, я смогу продать их на металлолом". Он усмехнулся и начал собирать плакаты, сложенные в его вытянутых руках.


"Я избавлюсь от них, ребята", - сказал он рабочим, которые рыскали по зданию, как рой муравьев, пожирающих кусочек мяса. "Не оставляйте ни одного. Мы же не хотим, чтобы еврей снова оказался у нас за спиной, не так ли?" И он подмигнул.


И рабочие подмигивали в ответ, несмотря на то, что они знали, что человек, который за глаза называл Мандельбаума "евреем", не испытывал бы угрызений совести, называя их за их спинами "ниггером", "шпиком" или "макаронником".


Его руки были заняты, но терминал был чист, как виски, когда Келли, обливаясь потом под грузом картонных плакатов, шел из главного терминала в заднюю часть здания, где находились раздевалки для рабочих.


Он положил стопку фотографий на деревянный стол в пустой раздевалке и ключом открыл высокий серый шкафчик в углу.


Дверь открылась. К внутренней стороне ее был приклеен плакат с изображением Махараджи Гупты Махеша Дора.


Келли огляделась, чтобы убедиться, что в раздевалке больше никого нет, затем наклонилась вперед и поцеловала фотографию в пухлые губы.


"Не волнуйся, Блаженный Учитель, - мягко сказал он, - еврей не одолеет твоего чуда".


Он очень аккуратно складывал стопки плакатов в дальнюю часть шкафчика. После того, как Мандельбаум уходил домой, он возвращался за ними и складывал обратно.


Точно так же, как это было с ним прошлой ночью.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


"Ты удивил меня, малыш. Ты не был похож на патриотично настроенного американца", - сказал Римо.


Джолин Сноуи проигнорировала его. Она осталась стоять на коленях у подножия трапа, ведущего из самолета Air India, целуя асфальтовое покрытие, вытянув руки перед собой, как в мольбе, ее задница была соблазнительно приподнята к самолету.


"О, чудесная Америка", - простонала она. "Страна всей красоты и блаженства".


Римо посмотрел на Чиуна, который стоял рядом с ним.


"О, чудо Запада. О, вместилище всего, что есть хорошего".


"Видишь", - сказал Римо. "Патриот".


"Прекрасное благодеяние. Сосуд чистоты", - причитала Джолин.


"Я думаю, она перестаралась", - сказал Чиун. "А как насчет расизма? А как насчет Гейтуотера?"


"Только детали", - сказал Римо. Он схватил Джолин за правый локоть. "Ладно, малышка, вставай и займись ими".


Она выпрямилась, стоя очень близко к Римо, улыбаясь ему в лицо, и под серебристой полоской на лбу и затемняющим макияжем для глаз все еще было видно лицо очень молодой женщины. "Я просто хочу поблагодарить тебя за то, что привел меня в эту великую страну".


"Ну, черт возьми", - скромно сказал Римо. "Это хорошо, все верно, но у этого есть свои недостатки. Даже я должен это признать".


"У него нет недостатков", - раздраженно сказала Джолин. "Все идеально".


"Почему ты тогда ушла?" - спросил Римо, направляя девушку к терминалу.


"Я уехал, потому что Блаженный Мастер был в Индии, и это было прекрасно. И теперь, когда Блаженный Мастер в Америке ..."


"Верно, - с отвращением заключил Римо, - Америка сейчас совершенна". Она была на свободе, когда он нашел ее, она была на свободе в самолете, и она все еще была на свободе, как ведро с убийствами.


Он повернулся к Чиуну и пожал плечами. Чиун доверительно сообщил ему: "Любой, кто позволил бы представителю племени ильхибад выйти из холмов, чтобы защитить себя, способен на все. Если девушка - его последовательница, значит, у нее проблемы с головой. За ней нужно присматривать ".


Они прошли через двери в главный терминал, и когда они вошли внутрь, Джолин издала вопль и отстранилась от Римо. Люди внутри терминала обернулись, чтобы посмотреть, откуда донесся крик. Они увидели, как девушка в розовой накидке бросилась в здание терминала на предельной скорости, остановившись только у каменной колонны, которую она обхватила обеими руками и начала осыпать поцелуями.


- Теперь это становится глупостью, Чиун, - сказал Римо.


"Это твоя проблема. Я хочу только попасть на корабль, чтобы вернуться в Синанджу, и не быть лишенным этого из-за твоих фокусов".


"Это ты решила не ехать", - сказал Римо, глядя в спину Джолин, которая все еще целовала колонну.


"Только потому, что было обязательство встретиться, и теперь оно выполнено, и я хочу вернуться домой. Если бы это была порядочная страна с людьми, которые выполняют свои обещания, мне не пришлось бы так себя чувствовать, но сейчас ... "


"Верно, верно, верно, верно", - сказал Римо.


Он отошел, чтобы забрать Джолин Сноуи. Она оставила первую колонку и теперь обнимала вторую. Римо увидел, на что она осыпала поцелуями. На колонне висел плакат с изображением Махараджи Гупты Махеша Дора. Римо покачал головой. Он был похож на коричневую жабу. Коричневая жаба с усами, которая никогда не выживет.


Когда он приблизился к Джолин, он услышал, как она бормочет: "О Божественное блаженство. О Самый совершенный Мастер". Каждое слово сопровождалось влажными поцелуями. "Твой слуга снова ждет тебя с открытым телом, сосудом, на котором ты можешь творить свою совершенную волю".


"Не говори гадостей", - сказал Римо, поднимая ее за талию и оттаскивая от колонны.


"Не превращай в грязь то, что чисто, прекрасно и религиозно. Я его служанка".


"Он выглядит так, словно мог бы быть грязным старикашкой, - сказал Римо, - за исключением того, что ему действительно не хватает характера. Он больше похож на грязного мальчишку с пушком на губе".


Чиун присоединился к ним, и Римо повел Джолин Сноуи к входной двери терминала. "Он идеальный мастер", - взвизгнула она. "Само блаженство. Мир и любовь приходят к тем, кто действительно любит его. Я был среди избранных ".


Она продолжила свой кошачий вопль, садясь в такси, пока Римо пытался сообщить водителю место их назначения.


"Он - блаженство. Он - красота. Он - сила".


"Она чокнутая", - сказал Римо водителю. "Отвези нас в город. Я скажу тебе куда, когда она кончится".


Но Джолин не останавливалась.


"Все блаженство. Все совершенство. Весь покой. Вся любовь", - пронзительно закричала она.


"Таксист, остановись здесь", - сказал Римо. Когда водитель такси подъехал к обочине, Римо наклонился к переднему сиденью, чтобы водитель мог его слышать.


"Этот шум сводит тебя с ума?" Спросил Римо.


Таксист кивнул. "Я думал, она тебе как младшая сестра или что-то в этом роде", - крикнул он.


Римо покачал головой и полез в карман. Он протянул вперед пятидесятидолларовую купюру. "Смотри. Это чаевые вперед. Теперь, как насчет того, чтобы зайти в ту забегаловку дальше по кварталу и выпить чашечку кофе? Дай мне пять минут ".


Таксист полуобернулся на своем сиденье и внимательно посмотрел на Римо. "Ты не думаешь о каких-нибудь забавных вещах, не так ли? Буквально на прошлой неделе какие-то парни напали на счетчик водителя".


"Я никогда в жизни не нападал на счетчик", - сказал Римо. "Давай сейчас. Пять минут".


"Оставлю ли я ключ себе?"


Римо кивнул.


Таксист посмотрел на пятидесятидолларовую купюру в руке Римо, пожал плечами, выхватил ее из пальцев Римо и сунул в карман своей желтой клетчатой рубашки. "В любом случае, мне пора на перерыв".


Он толкнул дверь и вышел из такси, убирая ключ в карман.


"Вся правда. Вся красота. Все чудо. Все изумление".


"Чиун, не мог бы ты пойти прогуляться?" - спросил Римо.


"Я не буду. Меня не выгонит из этого такси вой какой-нибудь банши. Кроме того, этот район не выглядит безопасным".


"Хорошо, Папочка, но не говори, что я тебя не предупреждал".


Римо повернулся к Джолин Сноуи, все еще кричавшей, и положил руку под ее левую грудь, нащупав нерв как раз между плотью и грудной клеткой, и дернул его.


"О, чувствительность, о, совершенство, о, о, о, о, о, о", - сказала она.


"О, отвратительно", - сказал Чиун. "Вы, американцы, как лошади на пастбище". Его руки, казалось, не двигались, но затем он вышел из кабины, и дверь захлопнулась за ним со стуком, который никак не повлиял бы на долговечность дверного замка.


Наедине с Джолин в такси Римо сказал: "Ты хочешь блаженства? Я дам тебе блаженство".


И он сделал.


На одном конце улицы таксист потягивал кофе.


На другом конце; Чиун обнаружил витрину магазина, заполненную магнитофонами, транзисторными радиоприемниками и портативными телевизорами, все это выглядело интересным и достойным обладания, пока он не увидел, что они сделаны в Японии.


Он заставил себя оставаться там ровно 300 секунд, затем вернулся к такси. Он вошел в заднюю дверь и сел рядом с Римо и Джолин Сноуи. Он ничего не сказал.


Через несколько минут таксист вернулся. Он с подозрением взглянул на тихое заднее сиденье, чтобы убедиться, что Римо не убил визгуна.


Джолин тихо сидела между Римо и Чиуном. Ее единственным звуком был случайный стон. "Мммммммммм". Она много улыбалась.


Таксист уехал,


"Мммммм. Блаженство. Покой. Мммммммм". Джолин Сноуи обвила руками шею Римо. "Ты тоже идеальный мастер".


Чиун хихикнул. Римо с отвращением выглянул в окно.


Десять минут спустя Римо был в телефонной будке. На другой стороне Маркет-стрит в Сан-Франциско цифровые часы на стене здания банка высвечивали час, минуту и секунду: 11:59:17.


Римо не был доволен тем временем; ему казалось, что уже поздно. Он не носил часов, у него их не было годами, но он не верил, что 11:59: сейчас 22.


Римо набрал номер с бесплатным городским кодом 800. После первого же гудка Смит ответил.


"Как раз вовремя", - сказал он. "Я собирался прервать эту линию на сегодня".


- Который час? - спросил Римо.


"Двенадцать ноль две и пятнадцать секунд", - ответил он.


"Я так и знал", - сказал Римо. "Часы здесь идут неправильно".


"Так какое это имеет значение? Большинство часов ошибаются".


"Да", - сказал Римо. "Я знал, что это неправильно, но я не знал, насколько. У меня не было столько свободного времени за последние годы".


"Может быть, это смена часовых поясов", - сказал Смит.


"У меня нет никакой смены часовых поясов, что бы это ни было", - сказал Римо.


"Забудь об этом. Есть какие-нибудь сообщения?"


"Мы были в Патне, но маленькая жаба сбежала до того, как мы туда добрались".


"Где ты сейчас?"


"Сан-Франциско. Его самая блаженная чушь - устраивать здесь какой-то митинг через пару дней ".


"Да", - сказал Смит. "Я полагаю, это и есть то "важное событие", о котором мы слышали".


"Думаю, да. Он собирал баптистских служителей".


"Баптистские служители? Для чего?"


"Я не знаю. Может быть, обращенные или что-то в этом роде. Когда я найду его, я узнаю. Чиун у меня за спиной. Он хочет немедленно отправиться в Синанджу".


"Римо, это подождет. ЛЕЧЕНИЕ было скомпрометировано. Где-то здесь у нас находится один из людей махараджи".


"Почему нет? Они у него повсюду. Ты высадил всех этих людей с Эмпайр-стейт-билдинг, как я тебе сказал?"


"Нет. Но все они отправятся в больницы на медицинское обследование до тех пор, пока махараджи не покинет страну. Вы сказали, что были другие имена, другие последователи, которых человек в Сан-Диего не знал".


"Да".


"Посмотрим, сможешь ли ты выяснить, кто они. У меня просто такое чувство, но, возможно, это "большое дело" как-то связано с его американскими последователями ".


"Могло быть".


"Вам нужна какая-нибудь помощь?" - спросил Смит.


"Что ж, духовой оркестр мог бы быть хорош, чтобы все знали, что мы с Чиуном здесь. Пара подразделений огнеметчиков и дивизион артиллерии, и я думаю, мы сможем справиться с его выдающейся упитанностью. Конечно, нам не нужна никакая помощь. Ваши компьютеры все равно ничего не смогут нам сообщить. Который час?"


"Двенадцать, пять и десять секунд".


"Черт возьми, я ухожу. Увидимся, Смитти. Оставайся в рамках своего бюджета".


В кабине, когда Римо направился обратно к машине, Джолин спросила Чиуна: "Ты его друг?"


"Я никому не друг, кроме самого себя".


"Ну, вы, кажется, так близки".


"Он мой ученик. Он отсталый, но мы делаем все, что в наших силах, учитывая. Он больше сын, чем друг".


"Я не понимаю".


"Если тебе больше не нравится друг, ты прекращаешь дружбу. С сыновьями все по-другому. Если они тебе больше не нравятся, они все равно твои сыновья".


"Правильно, приятель", - сказал таксист. "У меня есть такой же. Здоровяк. В старших классах играет в футбол на весь штат и в команде. Так что я работаю, чтобы помочь ему закончить школу. И за это он получает стипендию в Университете Южной Калифорнии. Но он был слишком ленив, чтобы закончить школу, и ты думаешь, он будет искать работу? Ни за что в жизни. Он говорит, что ждет должности. Он не может браться за любую работу ".


"Меня не интересуют действия твоего кретинического отпрыска", - сказал Чиун.


"Да, должность", - сказал водитель такси, не расслышав ни единого слова Чиуна. "Вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь подобном? Он не может устроиться на работу; у него должно быть положение?"


"У меня есть для тебя поза", - сказал Чиун. "Ничком. Рот набит грязью. Молчать".


Римо скользнул обратно в кабину.


"Ну?" спросил Чиун.


"Ну и что?"


"Когда отходит наше судно?"


"Боюсь, что не в ближайшее время", - сказал Римо. Он дал таксисту адрес на Юнион-стрит.


Чиун скрестил руки на груди. Джолинн посмотрела на него, затем перевела взгляд на Римо, который сказал: "Ничего не поделаешь. Это бизнес, Папочка. Это превыше всего".


Она повернулась к Чиуну. "Это не должно предшествовать обещаниям", - сказал Чиун.


"Сначала нам нужно кое-что сделать", - сказал Римо.


Джолин просунула голову между ними.


"Но что такое обещание, данное белым человеком?" Спросил себя Чиун. "Ничто", - ответил он сам себе. "Ничто, сделанное ничем, ничего не значащее и ничего не стоящее. Римо, ты - ничто. Смит - ничто."


"Правильно, Папочка", - сказал Римо. "И не забывай о расистах".


"И вы оба расисты. Я никогда не слышал ни о чем подобном. Нарушенное обещание. Неблагодарность. Ты бы не поступил так с тем, чья кожа была такой же рыбьей, как твоя собственная."


"Верно", - сказал Римо. "Мы расисты до мозга костей, Смитти и я".


"Это верно".


"И нашему слову нельзя доверять".


"Это тоже верно".


Римо повернулся к Джолин. "Ты знаешь, что он научил меня всему, что я знаю?"


Джолин кивнула. "Да, он сказал мне".


"Он бы так и сделал".


"Знаешь, он прав", - сказала Джолин.


"О чем?"


"Ты расист".


- Кто сказал? - спросил Римо.


"Все знают. Все американцы - расисты".


"Правильно, дитя", - сказал Чиун. "Это защита, принятая низшей личностью".


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


В переулке рядом с Юнион-стрит в Сан-Франциско торговцы-хиппи торгуют предметами домашнего обихода. Ювелирные изделия, раскрашенные ракушки и камни, кожаные ремни заполняют маленькие прилавки, расположенные вдоль обеих сторон переулка.


Бизнес в целом плох, но продавцы, похоже, не возражают, довольствуясь вместо этого тем, что сидят на солнышке, курят марихуану и разговаривают между собой о том, как хорошо будет, когда грянет революция и новое социалистическое правительство заплатит им за то, что они там сидят.


Позади аллея переходила в посыпанный гравием двор, огороженный высокими деревянными столбами частокола. Кабинки занимали весь двор, и на одной из кабинок красовался плакат Махарджи Гупты Махеша Дора.


Джолин упала на колени и поцеловала стальной трос, к которому был приклеен плакат.


"О Блаженный Учитель", - сказала она. "Через моря я пришла, следуя за твоей благостью".


"Не дергай за чертову проволоку", - сказал бородатый, загорелый светловолосый юноша без рубашки, в джинсах с отворотами, серебряной серьге и с угощением виноградным соком.


Из кабинок вдоль забора люди оборачивались, в основном молодые женщины, глядя на Джолин.


"От них дурно пахнет", - сказал Чиун Римо.


Римо пожал плечами.


"Это люди цветов?" - спросил Чиун.


Римо кивнул.


"Почему они не пахнут цветами?"


"Приятный запах - это часть капиталистического заговора", - сказал Римо.


Чиун фыркнул. "Это не имеет значения. Все белое в любом случае странно пахнет".


Блондин с бородой теперь рывком поднимал Джолин на ноги. Она изо всех сил старалась оставаться в коленопреклоненном положении, ее руки крепко сжимали проволоку, которая крепила столб, поддерживающий небольшую откидную крышу сарая для сбора виноградного сока.


"Я сказал, уберите этого фрига оттуда", - сказал юноша.


Римо двинулся к Джолин, но тут по двору разнесся голос.


"Прекратите!"


Он донесся с конца двора. Лица повернулись в сторону голоса.


Там стоял мужчина. Он вышел из двери в заборе, между двумя кабинками. На нем была розовая мантия, доходившая до верха ног, обутых в серебряные сандалии. На его лбу была нарисована серебряная полоса, такая же, как у Джолин.


"Оставь ее в покое", - произнес он нараспев. "Она принадлежит к вере".


"У нее нет никакого чертова права висеть на проволоке моей крыши", - сказал светловолосый юноша. Он снова потянул за коленопреклоненное тело Джолин.


Человек в мантии дважды резко хлопнул в ладоши.


Молодые женщины в кабинках повернулись, как по команде, и начали медленно приближаться к Джолин и блондину. Юноша продолжал тянуть Джолин, затем поднял глаза. Он увидел дюжину молодых женщин, направляющихся к нему, их лица ничего не выражали, их ноги, в основном обутые в сандалии, ритмично шаркали по гравию, как звук железнодорожного локомотива, медленно отходящего от станции.


"Эй", - сказал он. "Ладно. Знаешь, я просто шучу. Я просто не хотел, чтобы она..."


Тогда они были на нем. Четыре женщины впереди повалили его на землю своим весом. Они навалились на него своими телами, прижимая его, а затем другие двинулись вперед и начали наносить ему удары руками и ногами по лицу и телу.


Джолин мрачно повисла на стальной проволоке, бормоча: "Блаженная, о, самая Блаженная".


Мужчина в конце двора посмотрел на Римо и Чиуна и улыбнулся им улыбкой, в которой не было ни теплоты, ни смущения, затем снова дважды хлопнул в ладоши.


Услышав резкий звук, дюжина женщин, набросившихся на блондина, остановились, поднялись на ноги и зашаркали обратно к своим кабинкам.


"Ты уйдешь через час", - нараспев произнес мужчина в сторону юноши, который лежал весь в синяках и крови на гравии двора. "Ты недостоин того, чтобы здесь жить".


Мужчина понизил голос и направил свои слова к Джолин. "Приди, дитя Патны, блаженство ждет тебя".


Словно по команде, Джолин встала и направилась в конец двора. Римо и Чиун последовали за ней.


"И у вас есть к нам дело?" мужчина спросил Римо.


"Мы привезли ее из Индии", - сказал Римо. "Из Патны". Повинуясь какому-то наитию, он сверкнул золотым щитом, который подобрал в Патне на полу дворца Дора.


"На самом деле, - сказал Чиун, - мы направлялись в Синанджу, но нас остановило обещание белого человека".


"О, да, синанджу", - сказал мужчина с ноткой замешательства в голосе. "Входи". Он понимающе кивнул Римо.


Он провел их через дверь в заборе и через сад с большими, пахучими, похожими на тропические цветы цветами, затем через заднюю дверь здания и в большую, залитую солнцем комнату, которая была разделена на четыре комнаты поменьше на втором этаже старого дома, выходившего фасадом на другую улицу.


Комната была безукоризненно чистой. В ней находились девять молодых женщин, одетых в длинные белые платья, которые развевались вокруг них, когда они сидели на полу и шили.


Они посмотрели на четырех человек, входящих в комнату.


"Дети блаженства", - сказал человек в розовой мантии, хлопая в ладоши, чтобы привлечь их внимание. "Эти путешественники из Патны".


Молодые женщины, чьи лица были белыми, а волосы - желтыми, каштановыми и черными, поднялись на ноги и внезапно столпились вокруг Джолин.


"Ты видел его?"


Джолинн кивнула.


"И разделили его совершенство?"


Джолинн кивнула.


"Чувствуйте ее среди себя как дома", - сказал мужчина и жестом пригласил Римо и Чиуна следовать за ним в боковую комнату.


Позади них слышалась счастливая болтовня молодых женщин.


"Что с Хозяином?" спросил один.


"Он само совершенство", - сказала Джолин.


Чиун помолчал и кивнул.


"А как же его совершенство?" спросил другой.


"Он обладает совершенным совершенством".


Чиун снова кивнул, на этот раз более энергично.


Джолин прониклась теплотой к своей работе. "Он - мудрость всей мудрости, Мастер, совершенство всего, что есть хорошего".


Чиун согласился с этим.


Римо наклонился к нему. "Чиун, они говорят о махараджи".


"Нет", - недоверчиво сказал Чиун.


"Да", - сказал Римо.


"Американцы все дураки".


Когда Римо последовал за священником и Чиуном в кабинет, он обернулся. Число девяти девушек увеличилось примерно до пятнадцати. Одна что-то прошептала на ухо Джолин, Джолин покраснела и кивнула. Девушка захлопала в ладоши. "Ты должен рассказать нам все".


"Я тоже хотела поехать в Святую Патну", - пожаловалась другая девушка. "Но мой отец отобрал у меня клубную карту закусочной".


"Пойдемте", - позвала одна девушка новоприбывших в дом. "Познакомьтесь с сестрой Джолин. Она была в Патне и видела Учителя. Она..."


Римо закрыл за собой дверь. Человек в розовом халате скользнул за письменный стол и любезно пригласил Чиуна и Римо сесть в два мягких кожаных кресла напротив.


"Добро пожаловать в наш дом", - сказал он. "Я Гаспхали Кришна, главный архиепископ Калифорнийского округа".


"Где Хозяин?" Спросил Римо.


Кришна пожал плечами. "Здесь для него все готово. Были приготовлены несколько комнат. Даже электронные игры для его развлечения".


"Да, но где он?" - спросил Римо.


"Мы вообще не разговаривали", - сказал Кришна. "Вы ученики?"


Чиун сказал: "Он ученик. Я - это я".


"И кто такой "я"?"


"Я человек, обманутый обещаниями, нарушенными бесчувственными расистами".


"Чиун, будь добр, пожалуйста".


"Это правда. Это правда. Расскажи ему историю и спроси, не правда ли это".


"Что верно, так это то, что мы здесь, чтобы убедиться, что все хорошо для большого дела Мастера", - сказал Римо Кришне. "Для этого мы приехали из Патны".


Чиун тихо рассмеялся. "Учитель", - сказал он насмешливо.


"Нам сказали подготовиться к его приходу", - сказал Кришна. "Но он может остановиться в другом месте".


- В зоопарке. С другими лягушками, - пробормотал Чиун.


"Чиун, не мог бы ты выйти и поговорить с девочками? Расскажи им, какой замечательный Мастер", - попросил Римо.


И таким образом получилось, что Мастер Синанджу действительно вышел из офиса, где Римо и фальшивый индеец несли чушь, и он действительно поговорил с молодыми женщинами, собравшимися там, и он действительно сказал им абсолютную правду, при условии, что никто не стал слишком уточнять, о ком он говорил.


"Что ты думаешь о Мастере?"


"Он самый благородный, самый теплый, самый добрый человек на земле", - сказал Мастер синанджу.


"Он что, само совершенство?"


"Некоторые люди приближаются к совершенству; он достиг его и вышел за его пределы".


"Каков урок его пути?"


"Поступайте хорошо, любите справедливость и проявляйте милосердие, и у вас все будет хорошо", - сказал Мастер синанджу.


"Как мы можем приблизиться к совершенству?"


"Слушая его слова и действуя по его указке", - сказал Мастер Синанджу. "Это драгоценный камень истины, который я дарю тебе".


"Приди. Приди, услышь мудреца. Приди, узнай о мудрости Востока, который распознал блаженство и совершенство Мастера".


Так вел себя Мастер Синанджу, в то время как неподалеку, в маленьком кабинете за закрытой дверью, Римо и Кришна продолжали разговаривать.


После того, как дверь за Чиуном закрылась, Кришна поднятием обеих рук снял с головы розовый тюрбан, и масса рыжевато-светлых вьющихся локонов взметнулась вокруг его головы.


"Чувак, это зануда", - сказал он.


"Тяжело быть главным", - сказал Римо.


"Нет, я ни за что не отвечаю. Они просто дают мне титул и 20 процентов от всего, что я приношу. Чувак, я как продавец блаженства. Эй, откуда этот акцент?"


"Ньюарк, штат Нью-Джерси", - сказал Римо, злясь на себя за то, что у него больше не должно было быть акцента.


"Поставь ее туда, старина", - сказал Кришна. "Сам Хобокен. Ньюарк изменился".


"Хобокен тоже", - сказал Римо, когда Кришна схватил его за руку и закачал ею вверх-вниз.


"Как ты попал в этот бизнес?" - спросил Кришна.


"Просто так приплыло", - сказал Римо. "Ты?"


"Ну, революция, чувак, вышла наружу, как будто они начали отстреливаться. И у меня на самом деле не было особого желания слушать это дерьмо о Третьем мире. Я имею в виду, я думаю, ты мог бы что-то с этим сделать, если бы захотел, но так много плохих элементов. А потом пару лет назад появилось это, и я подписался. Dor тогда не была такой крупной, и им нужны были профессиональные организаторы. Так что старина Ирвинг Розенблатт был на высоте. Но это как и все остальное. Они начинают расти, и их сдобренные маслом булочки готовят на лучших рабочих местах. Эй, хочешь выпить?"


Римо покачал головой.


"Трава или что-то в этом роде? Я привез кое-что отличное с Гавайев".


"Нет", - сказал Римо. "Я сужаюсь".


"Ну, единственное, что я ненавижу больше, чем пить в одиночестве, - это не пить".


Он подошел к небольшому шкафчику, вытащил бутылку из-за стеллажа с книгами и налил себе полный стакан скотча. "Чивас Регал". Он улыбнулся Римо. "Когда крестьяне платят, езжай первым классом".


- Все готово к большому событию? - спросил Римо.


"Будь я проклят, если знаю. Вот почему я расстроен. Они назначили меня здесь боссом, и я получаю 20 процентов, и я не жалуюсь, потому что все было довольно хорошо. Но теперь, когда у нас на носу большой Блиссатон, мне разрешат им руководить? Нет, они присылают всех этих горячих парней отовсюду, а я даже не успеваю взглянуть ". Он сердито глотнул скотча. "Я знаю, что должно произойти. Они собираются сказать мне, что доход от Блиссатона, чувак, ну, это не входит в квитанции Сан-Франциско, и они попытаются выбить у меня мои 20 процентов ".


"Это чертовски обидно", - сказал Римо. "Ты хочешь сказать, что даже не участвовал в планировании?"


"Даже запаха нет. Скажи мне. Что должно произойти? Я продолжаю слышать эти разговоры о чем-то большом".


Римо пожал плечами и попытался, без особого труда, принять несчастный вид. "Приказ, приятель. Ты знаешь, как это бывает".


"Да, думаю, что так", - сказал Кришна, снова делая большой глоток. "Хотя не волнуйся. Миссия Сан-Франциско будет там во всей своей красе, чтобы поболеть за старину Блаженного".


"Ты все еще думаешь, что свами собирается появиться здесь?" - спросил Римо.


"Свами", - рассмеялся Кришна. "Это хорошо. Я не знаю. Но мы включили его автомат для пинг-понга на случай, если он это сделает".


"Кстати, я хочу поздравить тебя", - сказал Римо. "У тебя довольно строгая служба безопасности. Это было здорово с девушками во дворе. С тем блондином".


"Да. Что ж, цыпочки всегда твои лучшие борцы за свободу. Должно быть, это сука - быть женщиной ".


"О?"


"Да. В противном случае, почему они всегда бегают за всякой ерундой? Например, ищут какую-то тайну или какой-то особый способ, который сделает все идеальным. Что за способ жить ".


Римо кивнул. "Я вижу серебряную полоску. Ты был в Патне, но, похоже, сохранил рассудок при себе".


Кришна допил стакан и налил себе еще. "Ну, ты знаешь, что говорят, ты не можешь нагадить в сортире. Дор заправляет самой старой аферой в книгах. Немного наркотиков, много секса и намного больше того, чтобы всем было хорошо. Хочешь взорвать свою мать? Вперед. Это путь к блаженству. Хотите ограбить своего босса или обмануть акционеров? Вы должны, если хотите достичь блаженства ".


"А ты?"


"Когда я поехала в Патну, у меня было довольно хорошее представление о том, чего ожидать. И это не сработало. Я принимала наркотики, у меня было достаточно секса, и он не смог произвести на меня впечатление этим. И чувствуешь себя хорошо? Чувак, я всегда чувствую себя хорошо. В любом случае, я притворялся и вел себя как все остальные, и вот я здесь, главный архиепископ. И я думаю, что они попытаются выбить у меня мои 20 процентов. Лучше бы им не пытаться. Если они это сделают, чувак, я уйду в трансцендентальную медитацию ".


Римо встал. "Как бы то ни было, - сказал он, - я представлю вам хороший отчет о здешней системе безопасности. У вас хорошая операция".


"Спасибо. У вас, ребята, есть где остановиться?"


Римо покачал головой.


"Что ж, оставайся здесь. У нас много комнат наверху. Это место раньше было публичным домом".


"Я думаю, мы так и сделаем", - сказал Римо. "Таким образом, мы будем в курсе всего. Особенно, если появится Блаженный. Скажи мне кое-что. Как тебе удается добиться такого цвета кожи?"


"Лосьон для загара", - сказал Кришна, который поставил свой стакан и теперь пытался заправить волосы обратно под розовый тюрбан. "Ты знаешь, это химическое дерьмо. Используй его побольше, это идеальный индийский цвет. Единственное, когда я еду на выходные в Малибу, чувак, я выгляжу так, будто у меня желтуха ".


Зазвонил телефон. Кришна откашлялся, а затем с притворным индийским акцентом сказал: "Миссия Божественного блаженства, пусть Кришна принесет вам счастье?"


Он выслушал, затем присвистнул. "Ни хрена себе", - сказал он. "Спасибо, что позвонила".


Он повесил трубку и улыбнулся Римо. "Господи, я рад, что ты здесь".


"Почему?" - спросил Римо.


"На прошлой неделе до нас дошел слух, что в миссии в Сан-Диего произошли какие-то неприятности. Но все были в курсе. Но я только что услышал. Верховный жрец там, внизу, Фредди, купил ферму. Кто-то сломал ему шею."


- Кто это сделал? - небрежно спросил Римо.


"Они еще не уверены. Все в этом месте разделились, чтобы им не пришлось иметь дело с легавыми".


"Вы думаете, это может быть покушение на махараджи?"


Кришна пожал плечами. "Кто знает? Но я скажу тебе, я рад, что ты здесь. Мне не нужны сумасшедшие, которые разгуливают по округе и убивают моих предков".


"Не волнуйся", - сказал Римо. "Мы защитим тебя".


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


"Кто он такой, Элтон?"


"Он индеец".


"Г'ван, Элтон, в этой стране больше нет индейцев".


"Не такой индеец. Он вроде как индеец из Индии". Элтон Сноуи перегнулся через изуродованную сигаретами деревянную стойку и прошептал в румяное ухо бармена: "Он похож на ниггера".


"Шит. С твоей Джолин?" На лице толстяка, похожем на жареного краба, отразилось недоверие.


Сноуи мрачно кивнул. "Наркотики. Должно быть, он накачал ее наркотиками. И я пошел и послал ниггера-проповедника забрать ее, но он так и не вернулся. Должно быть, он тоже принимает эти наркотики ".


"Элтон, я думаю, что все пошло наперекосяк, когда этот придурок попросил чашечку кофе".


Сноуи кивнул головой, медленно, задумчиво. Он опустил взгляд на стакан сарсапарильи в своей руке.


"Мы должны были застрелить его тогда", - сказал бармен. "Да", - согласился он сам с собой. "Мы должны были застрелить его тогда".


Сноуи, измученный после целого дня сбора воинов-добровольцев для отряда по спасению своей дочери, резко сказал: "Но как это может повлиять на этого маленького ублюдка из Индии?"


"Преподай ему урок. Проблема была в том, что мы позволяли всем вести себя высокомерно. Сначала это были ниггеры, потом Путто Рикенс, потом настоящие индейцы, а теперь эти забавные индейцы, которые на самом деле ниггеры. Все переступают через нас. Следующее, что вы узнаете, католики начнут вести себя здесь нахально ".


"Моли Бога, чтобы до этого никогда не дошло", - сказал Сноуи.


"Нам лучше. Потому что, если они придут, евреи будут прямо за ними".


Ужас от этой мысли пробудил жажду Сноуи, и он осушил свой стакан сарсапарильи и со стуком поставил его на стойку.


"Хочешь еще, Элтон?"


"Нет. Этого достаточно. Ну?"


"Чего бы ты ни хотел, я с тобой".


"Хорошо", - сказал Снежок. "Собери себе сумку. Мы уезжаем сегодня вечером".


"Мы?"


"Ты и я, Гноящиеся и ноющие".


"Ииииоу", - сказал бармен. "Мы все едем в Сан-Франциско?"


"Ага".


"Не будет ли это чертовски веселым времяпрепровождением? Жен тоже нет. Yahoo ". Его голос был таким громким, что другие в конце бара посмотрели на него, а он придвинулся ближе к Сноуи и сказал: "Я не могу дождаться, Элтон".


"Сегодня вечером у меня дома. В шесть".


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Из Фриско, на запад, в сторону Японии, которая называла себя страной восходящего солнца, но на самом деле была страной заходящего солнца с точки зрения Америки, что могло бы дать ключ к разгадке окончания Второй мировой войны, по мосту Золотые ворота, нелепо красному в лучах дневного солнца, утренняя жара выжгла пелену тумана, вездесущие рабочие ежедневно наносили мосту уродливую красную краску, съехали с моста на шоссе, затем в туннель, его открытая пасть раскрашена дугами радужного цвета, затем вернулись обратно выезжаем на шоссе.


Он вел машину дисциплинированно, его мысли были не о машине или руле, его тонко настроенное тело и инстинкты автоматически реагировали на поворот дороги, взвешивая массу автомобиля против центробежной силы, уравновешивая коэффициент трения шин, и все это без раздумий, просто с помощью кончиков пальцев и ладоней, соединенных с руками, подключенных к спинному и головному мозгу.


Фердинанд Де Шеф Хант никогда раньше не бывал в этой части Сан-Франциско. Он посещал город много лет назад по делам, но не стремился осмотреть окружающую местность.


Хант рано узнал о своей способности манипулировать объектами, и он рассматривал места как просто большее количество объектов, только большего размера. Его не интересовали места, которых он не видел.


Впереди еще один туннель. На скале над ним была разбрызгана белая краска, словно гигантская попытка Тома Сойера побелить не просто забор, но и весь мир. Острые глаза Ханта различили контур под краской. Он замедлил ход машины. Да, это были очертания женщины, сорокафутовая картина обнаженной женщины, и белая краска уже стерлась, и чувственные очертания женщины проступали сквозь краску, и женщина была сексуальной.


Хант дал белой краске еще две недели, прежде чем стихия сделала ее почти идеально прозрачной, и он надеялся, что все еще будет находиться в этом районе, потому что хотел увидеть картину с обнаженной женщиной. По резкости линий, использованных для обозначения изгибов тела, он мог сказать, что художником была женщина. Мужчины рисовали женщин со всевозможными мягкими изгибами, изгибами, которых у женщин никогда не было, но большинство мужчин никогда не знали, потому что боялись смотреть на женщин. Потребовалась женщина, чтобы измерить женщину и узнать, какая под ней твердость, и это была женская работа.


Открытие прикрытой картины сделало его день знаменательным. Это было похоже на одну из тех мелких деталей, которые иногда можно найти в уголке картины Иеронима Босха, на одну из тех деталей, которые вы могли не заметить в первые сто раз, когда видели картину, а затем на 101-й вы обнаруживали ее, и крик удивления вырывался из вашего горла, и вас даже не волновало, что другие люди обнаружили это первыми. Для вас это было ваше собственное открытие, реальное, личное и немедленное. Это сделало вас Колумбом, и Хант чувствовал то же самое, нажимая на педаль газа и мчась дальше.


Дальше, в сторону от главного шоссе, вниз, к городкам, усердно занимающимся искусством, которые создали району Норт-Бэй дурную славу среди любителей искусства, и затем он перевалил через холм, а затем спустился по длинному спуску, а затем, в мгновение ока, он выехал из сельской местности округа Марин в окраинный пригород, который можно было бы подобрать и перенести в любую точку Соединенных Штатов, а затем он миновал это и оказался в центре города, который был похож на границу и идеально подходил для галерей.


Милл-Вэлли. Он поехал в центр города, мимо магазина пиломатериалов в стиле модерн. Остановившись на светофоре на углу, он увидел старый паб на углу. Впереди стояли три мотоцикла с наклейками, провозглашающими, что Иисус спасает, и экономия, должно быть, была существенной, потому что мотоциклы были изготовлены на заказ в стиле Harley Davidson choppers по три тысячи долларов каждый.


Еще один квартал, и Хант повернул налево и начал поднимать свой старый MG 1952 года выпуска в гору, что было похоже на езду по спине гигантской змеи, свернувшейся на проезжей части, чтобы умереть. И затем он оказался на скрытой подъездной дорожке, почти миновал ее, и он переключил машину на вторую передачу, крутанул передние колеса вправо, чтобы заднюю часть занесло, пока он нажимал на тормоз, затем повернул ключ зажигания и отпустил тормоз как раз в тот момент, когда машина выровнялась носом вперед, чтобы выехать на подъездную дорожку, и машина помчалась вперед, но затем замедлилась под действием собственного веса, и Хант сложил руки и позволил машине катиться, и он совсем не удивился, когда она остановилась ровно в дюйме от закрытой гаражной двери.


В отличие от цивилизованной Америки, где гараж либо пристроен к дому, либо находится в непосредственной близости от него, гараж нависал над краем утеса, и Хант увидел сбоку ступеньки, ведущие вниз.


Когда он ступил на лестницу, его встретили четверо мужчин, крупных мужчин с непроницаемыми коричневыми лицами, одетых в длинные розовые мантии. Скрестив руки на груди, они уставились на него.


"I'm Ferdi…"


"Мы знаем, кто вы", - сказал один мужчина. "Вы последуете за нами".


Внизу, двумя этажами ниже гаража, дом примостился на выступе скалы, заросшем серым кедром, окруженный окнами со всех сторон.


Не говоря ни слова, Ханта ввели в дом и отвели в маленькую розовую комнату на втором этаже здания. Комната огласилась звуковыми сигналами. Его втолкнули внутрь, и он увидел, что смотрит на заднюю стенку большого металлического шкафа, который стоял в центре пола. По обе стороны шкафа виднелись слегка начищенные английские сапоги для верховой езды и клетчатые бриджи для верховой езды.


"Он здесь, Благословенный Мастер", - произнес голос позади Ханта.


"Убирайся, ради Христа", - раздался голос из-за машины.


Затем Хант остался один. Он почувствовал, как за ним закрылась дверь. Он услышал еще один набор звуков, звон, звон, звон, а затем: "О, черт".


Из-за машины выглянуло толстое лицо.


"Значит, ты пуговичный человек", - говорилось в нем.


"Я Фердинанд Де шеф Хант", - сказал Хант, который не знал, что такое человек с пуговицами, и не знал, почему он здесь, за исключением того, что два владельца его фирмы отправили его в отпуск с полным сохранением и оплатили его поездку в Сан-Франциско.


"Ты так хорош, как о тебе говорят эти два придурка с Уолл-стрит?"


Хант, который не знал, пожал плечами.


Махараджи Гупта Махеш Дор встал из-за автомата. Он сидел на высоком барном стуле и, стоя, все еще не был таким высоким, как автомат. На нем были кроссовки в коричневую, красную и белую клетку, темно-коричневые ботинки и коричневая футболка с тремя обезьянами — "не слыши зла", "не смотри зла", "не говори зла" - и рубашка туго обтягивала его мягкую, почти женственную грудь.


"Возьми табурет", - сказал он. "Ты знаешь, чего я хочу?"


"Я даже не знаю, кто ты", - сказал Хант, направляясь к черному кожаному барному стулу с хохолком, такому же, как тот, на котором сидел Дор. Дор повернулся к нему лицом и откинулся на спинку стула.


"У тебя есть имя, кроме Ханта?"


"Фердинанд Де Шеф Хант".


"Хорошо. Это Фердинанд. Ты можешь называть меня Махараджи, или Блаженный Мастер, или Бог, как тебе заблагорассудится". Он внимательно посмотрел на Ханта. "В раю неприятности, приятель".


"В раю всегда неприятности", - сказал Хант.


"Я рад, что ты это знаешь. Тогда ты понимаешь, почему мне нужен ангел мщения. Это серафимы или херувимы? Я не знаю, я никогда не могу держать их в узде. Теология никогда не была моей специальностью; бизнес-администрирование было. В любом случае, Фердинанд..." Говоря это, Дор повернулся к электронному автомату для игры в пинг-понг, нажал красную кнопку, и с одной стороны автомата появилась белая точка и медленно переместилась по экрану телевизора на другую сторону. Дор положил одну руку на ручку справа, другую - на ручку слева и, искоса взглянув на устройство, перехватил движущуюся точку, повернув ручку и изменив положение маленькой вертикальной линии. Точка, казалось, отскочила от маленькой линии обратно на другую сторону экрана. Хант зачарованно наблюдал.


Дор продолжал говорить, уделяя игре лишь незначительное внимание. "В любом случае, - сказал он, - у меня здесь большой номер во вторник вечером, и двое парней наступают мне на юбку. Они пришли ко мне домой в Патну, это наш Пентагон в Индии, и облили всяким дерьмом моих солдат. Напугали нескольких моих телохранителей и увели одну из моих баб ".


"Кто они?" - спросил Хант, все еще недоумевая, зачем его послали сюда.


"Я подхожу к этому". Пинг. Пинг. Пинг. "Примерно неделю назад был убит один из моих перебежчиков. А затем был убит один из моих солдат. А затем еще один. Прямо здесь, в Соединенных Штатах Америки, из А., что так утомительно, чувак". Пинг. Пинг. Пинг. "В любом случае, эти парни были убиты с раздробленными шеями, и все старые болваны со мной стонут и вопят о каком-то проклятии".


Звон. Звон. Звон.


"Этим занимались двое парней, и я полагаю, что они где-то здесь. Вот почему я прячусь здесь, в горах, вместо того, чтобы быть в городе".


"Так чего ты хочешь от меня?"


"Я не хочу, чтобы эти двое испортили мой номер на стадионе "Кезар", чувак. Это сигнал большого флагштока для моей американской сцены, и мне не нужно вмешательство ".


"Что ты хочешь, чтобы я сделал?" - спросил Хант.


Дор крутанулся на стуле. Его руки оторвались от рычагов, и раздался звон колокольчика, когда незаметная точка попала на дальнюю сторону экрана и засчитала очко. Счет: 1: 0, верхняя часть машины вспыхнула. Дор посмотрел на Ханта.


"Ну, я не хотел, чтобы ты готовил им еду, придурок. Я хочу, чтобы ты разделался с ними".


Хант снова наблюдал за машиной, когда белая точка снова появилась и переместилась справа налево. Незамеченная, она исчезла в левой части экрана. Прозвенел звонок. Счет изменился на 2-0. Хант почувствовал исходящий от машины жар.


"Прикончить их?" - спросил он.


"Да. Пробейте их билеты".


"Пробить их билеты?"


"Ради Иисуса, ты дурак или что? Убей их, болван".


Хант улыбнулся. Так вот кем был человек с кнопками. Пока он наблюдал, счет на неухоженной машине вырос до 3-0, 4-0, 5-0.


"Что ты вообще за наемный убийца", - спросил Дор. "Сколько зарубок на твоем оружии?"


"Под этим, я полагаю, вы имеете в виду, скольких людей я убил?"


"Хорошо, Ферди. Сколько их?"


"Никаких".


Дор посмотрел на него с раздражением, исказившим его гладкое, без морщин лицо. "Подожди минутку", - сказал он. "Что это за дерьмо?"


Хант пожал плечами.


"Черт возьми, я попросил наемного убийцу, а получил джентльмена с юга, который сидит там, как шишка на бревне, и ухмыляется. Что, черт возьми, здесь происходит?"


"Я могу убить их", - сказал Хант и был удивлен, услышав это в своем голосе.


"Конечно, приятель. Конечно. У меня было девяносто восемь телохранителей в Патне, больше, черт возьми, сил внутренней безопасности, чем старый Кроссбек в Риме, и ты знаешь, где они? Все девяносто восемь? Они вернулись в холмы и писают в штаны, и все из-за этих двух подонков. И теперь ты собираешься их достать? Хах."


Удар, удар, удар. Счет был 11-0, и вертикальные линии исчезли. Игра закончилась, и белая точка начала беспорядочно перемещаться взад-вперед без какой-либо интенсивности, свойственной мячу в игре.


"Я могу убить их", - снова спокойно сказал Хант, и на этот раз это прозвучало для него более естественно, как будто это было то, что он должен был говорить всю свою жизнь.


Дор повернулся обратно к машине, с отвращением махнув Ханту рукой, в жесте давай, убирайся отсюда, бездельник.


Хант сидел и наблюдал, как Дор вел игру с мрачной интенсивностью, играя на обе стороны обоими мячами. Счет колебался взад-вперед, 1-0, 1-1, 2-1, 3-1. Проигрывание каждого очка занимало много времени и давало Ханту время подумать. Почему бы и нет? Его семья делала это веками. Два биржевых маклера, Далтон и Харроу, говорили о том, что Хант становится очень богатым. А почему бы и нет? Почему бы и нет? Почему бы и нет? В этот момент Фердинанд Де Шеф Хант вернулся в лоно своей семьи и решил стать наемным убийцей. И теперь, черт возьми, этот упрямый поросенок не собирался его отговаривать от этого.


"Что это за игра?" спросил он вслух.


"Электронный пинг-понг", - сказал Дор. "Когда-нибудь играл в это?"


"Нет. Но я могу победить тебя".


Дор иронично рассмеялся.


"Ты не смог бы победить меня, даже если бы у меня были завязаны глаза", - сказал он.


"Я мог бы победить тебя, если бы у меня были завязаны глаза", - сказал Хант.


"Убирайся отсюда, ладно?" - сказал Дор.


"Я сыграю тебя", - сказал Хант.


"Уходи".


"Моя жизнь против работы. Все решает игра".


Дор повернулся и посмотрел Ханту в лицо. Американец встал и подошел к аппарату.


"Ты серьезно, не так ли?" - спросил Дор.


"Это моя жизнь", - сказал Хант. "Я не играю с этим".


Дор хлопнул в ладоши. Точка ходила по машине из стороны в сторону. Беспрепятственно она продолжала набирать очки для сервера.


Дверь открылась, и в ней стояли четверо мужчин, которые сопровождали Ханта в дом.


"Мы собираемся поиграть в пинг-понг", - сказал Дор. "Если он проиграет, убей его". Он повернулся к Ханту. "Ты не против?"


"Конечно. Но что, если я выиграю?"


"Тогда мы с тобой поговорим".


"Мы будем говорить в виде шестизначной суммы?" Сказал Хант.


"Верно, но не беспокойся об этом. Через три минуты ты будешь среди дорогих усопших". Он потянулся к красной кнопке, чтобы отменить игру и начать новую.


"Не делай этого", - сказал Хант.


"Что?"


"Эта игра прекрасна", - сказал Хант.


"Я знал это. Я знал это. Я знал, что была заминка. Ты хочешь место. Ну, я никого не замечаю без семи очков. Восемь к одному, уже девять к одному ".


"Я забираю одно очко. Играй", - сказал Хант, кладя руку на ручку, которая управляла левой вертикальной линией. Мяч мягко покатился от правой нижней части тренажера к нему.


"Это твои похороны", - сказал махараджи. "И я это серьезно".


Хант медленно повернул ручку. Вертикальная линия двинулась вверх. Он изменил направление ручки, и линия двинулась вниз. Он проигнорировал точку, которая непрерывно перемещалась с его стороны экрана.


"Десять к одному", - сказал Дор. "Еще одно очко".


"Ты никогда этого не добьешься", - сказал Хант. Теперь он почувствовал ручку. Он осторожно прикоснулся рукой к твердому черному пластику, его пальцы легко вцепились в выступы вокруг ручки, придавая им форму, как будто ручка была предназначена только для его руки. Он мог ощущать скорость вертикальной линии, ее движение, поворот, необходимый, чтобы переместить ее вверх, чтобы переместить ее вниз. Без размышлений, с его мозгом, оторванным от того, что он делал, Хант знал эти вещи. Следующая подача последовала со стороны экрана Дора, нацеленная в низ. Дор улыбнулся. Хант медленно опустил вертикальную кнопку вниз, и когда точка отскочила вверх, его кнопка перехватила ее, и белая точка вернулась обратно в нижнюю часть экрана. Дор переместил свою линию вниз прямо перед точкой и позволил ей отскочить назад, вдоль линии приближения, обратно к Ханту.


Вертикальная линия Ханта не сдвинулась с тех пор, как он вернул подачу. Теперь он находился в том же положении, что и для возврата мяча прямо по экрану, но когда точка приблизилась к электронному веслу, Хант переместил вертикальную линию, и движение попало в точку, как от изогнутого весла, отправив его вверх, к верхней части экрана. Дор поднял свою ракетку, чтобы перехватить ее прямо вверху, образовав перевернутую букву L между ракеткой и верхней частью экрана, но точка скользнула по верхней части его ракетки, и машина пискнула.


"Без десяти два", - сказал Хант с улыбкой. Он понял, что в верхней части тренажера есть мертвая зона, из которой ракетка не может отбить мяч. Теперь посмотрим, был ли он внизу экрана.


Подача теперь переключилась на Dor. Игра продолжалась. В нижней части экрана тоже появилась слепая зона. Десять-три, десять-четыре, десять-пять.


Дор играл с растущим разочарованием, крича на движущуюся точку. Хант молча стоял рядом с машиной, медленно, почти небрежно двигая ручкой управления.


Когда счет достиг десяти-десяти, Дор ударил тыльной стороной своей пухлой левой руки по основанию машины. На лицевой стороне она зафиксировала НАКЛОН, и электронные кнопки исчезли.


"О'кей", - сказал он четверым мужчинам, которые стояли прямо в дверном проеме. "О'кей, о'кей. Отваливайте".


Когда они уходили, Хант сказал: "Это была правша. Я еще не показывал тебе левшу".


"Не беспокойся".


"Как насчет левши с завязанными глазами?"


"Ты не можешь играть в это с завязанными глазами. Как ты можешь играть, если не видишь?"


"Тебе не обязательно видеть", - сказал Хант. "Ты никогда не замечал. Машина издает другой звук, когда мяч летит низко, чем когда он летит высоко. Вы можете услышать шипение, которое говорит вам "быстро" или "медленно"."


"Знаешь, не думаю, что ты мне нравишься", - сказал Дор.


"Я мог бы побить тебя по телефону", - сказал Хант.


Дор посмотрел на него, на нарочитую наглость в глазах Ханта, так отличающуюся от выражения вежливого замешательства, которое было там, когда он впервые вошел в комнату. Махараджи решил, что может проигнорировать вызов, чтобы использовать талант Ханта. Он сказал:


"Сто тысяч долларов. Убейте их обоих".


"Их имена?"


"Все, что мы пока слышали, это о Римо и Чиуне. Они, вероятно, в Сан-Франциско".


"Слишком плохо для них", - сказал Хант, и ему понравилось это говорить.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Сегодня, подумал Римо, Джолин была почти человеком.


Она провела предыдущий вечер, тихо сидя и внимательно слушая, как Чиун мягко читал нотации девушкам из миссии Божественного Блаженства в Сан-Франциско; затем поздно ночью она попыталась присоединиться к Чиуну на его коврике для сна в большой спальне, которую предоставили Римо и Чиуну.


Но Чиун оттолкнул ее взмахом руки, и она удовлетворилась Римо и забралась к нему в постель, а поскольку он устал и хотел спать, Римо обслуживал ее, просто чтобы ему не приходилось слушать ее болтовню.


Вчерашний эпизод с такси ослабил ее безумную преданность Махараджи Гупте Махешу Дору, а их пребывание в постели прошлой ночью, должно быть, ослабило ее еще больше, решил Римо, потому что сегодня она говорила как человеческое существо, а не как записанное объявление.


Чиун тем временем провел утро, жалуясь, что насекомые беспокоили его всю ночь, пока он пытался заснуть, и когда Римо сказал, что они его не беспокоили, Чиун предположил, что они не будут беспокоить никого из своих.


Теперь они сидели на переднем сиденье взятой напрокат машины, Джолин была зажата между Чиуном и Римо.


"Я не понимаю", - сказала Джолин.


- Слушайте, слушайте, - сказал Римо.


"Если ты Мастер, - сказала она, - то кто же тогда махараджи?"


"Для маленьких людей есть мелочи", - сказал Чиун. "Для больших людей есть большие вещи. То же самое и с мастерами".


Джолин не ответила. Она крепко сжала рот и задумалась. Чиун посмотрел через ее тело на Римо.


"Куда мы направляемся?" - спросил Чиун. "Я не знал, что мы можем добраться до Синанджу на автомобиле".


"Мы не собираемся в Синанджу. А теперь прекрати это".


"Я думаю, это жестоко", - сказала Джолин Чиуну, кивнув головой в сторону Римо.


"Ах, как хорошо ты его знаешь. Видишь, Римо. Она знает тебя. Жестокая".


- Не забудь "высокомерный", - сказал Римо.


"Да, дитя мое", - сказал Чиун Джолин. "Не забывай о высокомерии. Или, если уж на то пошло, о вялости, неумелости, лени и глупости".


"И все же он твой ученик", - сказала она.


"Создать красоту из бриллианта дано многим мужчинам", - сказал Чиун. "Ах, но создать красоту из бледного кусочка свиного уха - это нечто другое. Для этого требуется мастерство мастера. Я все еще пытаюсь заставить его казаться человеком. Красота придет позже ". Он скрестил руки на груди.


"Ты мог бы сделать из меня красавицу?" сказала она.


"Легче, чем от него. У тебя нет его вредных привычек. Он расист".


"Я ненавижу расистов", - сказала Джолин. "Мой отец расист".


"Спроси расиста, куда мы направляемся", - сказал Чиун.


"Куда мы направляемся?"


"Я вывожу нас подышать свежим воздухом. Все эти благовония, поклоны и расшаркивания выбивали меня из колеи".


"Видишь. Он тоже неблагодарный", - признался Чиун. "Люди охотно открывают перед ним свои двери, а он принижает их дар и гостеприимство. Какой американец. Если он скажет вам, что отвезет вас обратно в Патну, не верьте ему. Белые люди никогда не выполняют своих обещаний другим ".


"Привет, Чиун. Она такая же белая, как и я. Ради всего святого, она из Джорджии".


"Я не думаю, что хочу больше возвращаться в Патну", - внезапно объявила Джолин.


"Видишь", - сказал Чиун. "Она отличается от тебя. Она уже набирается мудрости, в то время как ты за последние десять лет почти ничему не научился".


Римо остановил машину у обочины. "Ладно, все выходите. Мы собираемся пройтись".


"Видишь", - сказал Чиун. "Как он нами командует. О, вероломство".


Чиун ступил на тротуар и огляделся. "Это Диснейленд?" спросил он вслух.


Удивленный Римо огляделся вокруг. Небольшой карнавал в пользу Святого Римско-католическая церковь Алоизия была возведена на асфальтированной автостоянке в полуквартале отсюда.


"Да", - сказал Римо. "Это Диснейленд".


"Я прощаю тебя, Римо, за то, что ты расист. Я всегда хотел посетить Диснейленд. Забудь все, что я сказал", - сказал он Джолин. "Тот, кто приводит Мастера в Диснейленд, не так уж плох".


"Но..." Джолин начала говорить. Римо взял ее за локоть. "Тихо, малышка", - сказал он. "Просто наслаждайся Диснейлендом". Он сжал. Она поняла.


Тело Чиуна тем временем двигалось вверх-вниз, как будто он прыгал от радости, при этом его ноги твердо стояли на тротуаре. Его длинная шафрановая мантия была похожа на наволочку, в которую выбрасывались струи воздуха, заставляя ее подниматься, затем сдуваться, подниматься, затем сдуваться.


"Я люблю Диснейленд", - сказал Чиун. "Сколько аттракционов я могу посетить?"


- Четыре, - сказал Римо.


"Шесть", - сказал Чиун.


- Пять, - сказал Римо.


"Согласен. У тебя есть деньги?"


"Да".


"У тебя достаточно?"


"Да".


"И для нее тоже?"


"Да", - сказал Римо.


"Пойдем, дитя. Римо везет нас в Диснейленд".


"Сначала я должен сделать телефонный звонок".


Фердинанд Де Шеф Хант медленно ехал обратно в Сан-Франциско. Город сбил его с толку своими похожими на лабиринт улицами, которые, казалось, тянулись с холма на холм, а затем исчезали.


С чьей-то помощью он нашел Юнион-стрит, а с еще большей помощью нашел здание, в котором размещалась миссия Божественного блаженства в Сан-Франциско. Если эти две цели, эти Римо и Чиун, искали Дора в окрестностях Сан-Франциско, они, вероятно, остановились на миссии.


Они имели.


"Они были здесь. Они были здесь", - сказал верховный жрец Кришна. "У него был значок", - сказал он.


"Где они сейчас?"


"Они только что звонили. Они на карнавале возле Рыбацкой пристани".


"Они знают, где Дор?"


"Чувак, откуда они могли знать? Я даже не знаю".


"Если они вернутся сегодня ночью, не говори им, что я был здесь", - сказал Хант. "Если повезет, они не вернутся".


"Предполагается, что я должен подчиняться твоим приказам?" - спросил Кришна.


Хант достал из бумажника сложенный листок бумаги.


Кришна открыл его и прочитал написанное от руки послание от Дора, в котором Хант представлялся его главным эмиссаром.


"Тяжелый, чувак", - сказал Кришна, возвращая записку. "Ты видел его?"


"Да".


"Да здравствует его Блаженное совершенство".


"Конечно, конечно, конечно. Когда они ушли?"


"Час назад. Если ты снова увидишь Блаженного Учителя, скажи ему, что наша миссия с радостью ожидает его присутствия в нашем городе".


"Верно. Он действительно будет впечатлен", - сказал Хант.


Хант спустился обратно по высоким каменным ступеням здания. В припаркованной машине через улицу Элтон Сноуи внимательно наблюдал за ним.


"Что ты думаешь, Элтон?" - спросил один из двух мужчин на заднем сиденье.


"Я не знаю, Пулинг, но я думаю, что мы должны последовать за ним".


Хант сел в свой старый MG и плавно отъехал от тротуара.


"Что ж, тогда давайте последуем за ним", - сказал Пулинг. "Если окажется, что он ничто, это здание все еще будет здесь".


"Хорошо", - сказал Сноуи, заводя машину и выезжая на улицу.


"Следуйте за той машиной", - хихикнул Пулинг. Мужчина рядом с ним издал боевой клич Дикси.


"Мы затопчем этого похитителя". - сказал мужчина рядом со Сноуи.


Снежок вздохнул и поехал.


Хант увидел большую черную машину позади себя, но не придал этому значения. Его разум был занят перспективой того, что ждало его впереди, и он почувствовал, как приятное покалывание предвкушения разливается по всему телу. Он направлялся на карнавал, чтобы сделать то, что так хорошо удавалось его семье на протяжении стольких лет, и он с нетерпением ждал этого. Казалось, что вся его жизнь была направлена именно к этому моменту.


"Я хочу покататься на лодках".


"Ты не можешь кататься на лодках. Это детская прогулка".


"Скажи мне, где это написано", - попросил Чиун. "Просто покажи мне, где это написано".


"Вон там", - сказал Римо, указывая на вывеску. "Детская деревня. Как ты думаешь, что это означает?"


"Я не думаю, что это означает, что я не могу кататься на лодках".


"Ты не боишься выглядеть глупо?" - спросил Римо. Он посмотрел на лодки, четыре из них длиной с ванну, стоящие в круглом рву шириной в два фута и вмещающие шесть дюймов воды. Лодки были соединены железными трубами с мотором в центре рва. Работник карнавала в грязной, рваной футболке и с кожаным ремешком на толстом правом запястье управлял двигателем от ворот в четырех футах от него, где он также выполнял функции продавца билетов и инкассатора.


"Только дурак выглядит глупо", - сказал Чиун, - " и только дурак вдвойне беспокоится об этом. Я хочу покататься на лодках". Он повернулся к Джолин. "Скажи ему, что я могу кататься на лодках. Вы оба белые, может быть, ты сможешь заставить его понять".


"Римо, позволь Хозяину управлять лодкой".


"Он не хочет тратить эти 25 центов", - сказал Чиун. "Иногда я видел, как он тратит целые доллары за раз, и он завидует моим 25 центам".


"Хорошо, хорошо, хорошо", - сказал Римо. "Но мы договорились о пяти поездках. Это твоя четвертая".


"Римо, я говорю тебе это как абсолютную правду. Если ты позволишь мне поехать на лодке, я даже не буду просить о пятой поездке".


- Ладно, - сказал Римо.


Римо подошел к продавцу билетов и выудил из кармана четвертак. "Один", - сказал он.


Кассир улыбнулся Римо щербатым оскалом. "Уверен, что это не будет слишком быстро для тебя?"


"Это не для меня, милая. А теперь давай заберем билет, прежде чем я сообщу полиции тринадцати штатов, что нашел тебя".


"Ладно, умник", - сказал кассир. Он оторвал билет от толстого рулона. "Вот". Он взял четвертак.


"Окажи себе еще одну услугу", - сказал Римо. "Когда этот билет будет использован, ничего не говори".


"А?"


"Не делай никаких комментариев и не пытайся быть умником. Просто сделай себе что-нибудь хорошее и держи свой длинный рот на замке".


"Знаешь, ты мне не нравишься. Думаю, я хотел бы поработать над тобой".


"Я знаю, за исключением того, что ты беспокоишься, что я могу быть родственником твоего офицера по условно-досрочному освобождению. Просто делай, что я сказал. Без замечаний".


Римо отошел и протянул билет Чиуну, который выглядел разочарованным.


"Для нее ничего нет?"


"Она не говорила, что хочет одного".


"Хочешь одну, девочка?" Не бойся, - сказал Чиун. "Римо очень богат. Он может себе это позволить".


"Нет, все в порядке", - сказала она.


Чиун кивнул, затем направился к "Грязноватой машине", Римо шел рядом с ним. "Я отчасти рад, что она не захотела ехать верхом", - признался он. "Кричащие женщины меня раздражают".


Чиун протянул свой билет билетеру, который посмотрел на хрупкого пожилого азиата, затем на Римо. Римо поднес указательный палец правой руки к губам, призывая к тишине.


"Не забудьте пристегнуть ремень безопасности, папасан", - сказал билетер. "Не хотелось бы, чтобы вы выпали и утонули".


"Я буду. Я буду", - сказал Чиун. Он шагнул вперед мимо билетера и обошел неглубокий ров. Он сел в синюю лодку, аккуратно расправив вокруг себя одежду на узком сиденье, затем быстро вышел и направился к красной лодке. В этот момент к красной лодке направлялась пятилетняя девочка, на ее лице была улыбка, длинные золотистые волосы разметались по лицу, короткое платье задралось сзади, когда она подпрыгивала. Чиун увидел, что она приближается, и перешел на бег.


Они достигли красной лодки одновременно.


Каждый сделал паузу.


Чиун указал на небо. "Смотрите! Смотрите!" - сказал он голосом, полным изумления. "Посмотрите туда!"


Маленькая девочка проследила за пальцем Чиуна и посмотрела вверх. Когда она подняла голову, Чиун пронесся мимо нее и запрыгнул в красную лодку. Когда девочка посмотрела вниз, он уже устроился на сиденье.


Ее лицо сморщилось, и казалось, она вот-вот заплачет.


"Синяя лодка" приятнее, - сказал Чиун.


"Я хочу прокатиться на красной лодке", - сказала она.


"Отправляйся кататься на синей лодке".


"Но я хочу прокатиться на красной лодке".


"Я тоже, - сказал Чиун, - и я добрался сюда первым. Уйти с тобой".


Маленькая девочка топнула ногой. "Убирайся с моей лодки".


Чиун скрестил руки на груди. "Попробуй синюю лодку", - сказал он.


"Нет", - сказала она.


"Я не буду заставлять тебя плыть в синей лодке", - сказал Чиун. "Ты можешь стоять там вечно, если хочешь".


"Убирайся с моей лодки", - закричала маленькая девочка.


"Да, старина, вылезай из ее лодки", - сказал билетер.


Римо похлопал билетера по плечу. "Ты уже забыл, приятель", - сказал он. "Помнишь, что я сказал? Никаких разговоров. Сделай себе одолжение. Проваливай".


"Я управляю этой поездкой. Он должен выбраться из красной лодки".


"Ты собираешься сказать ему это?"


"Ставлю свою задницу, что да", - сказал билетер, вставая.


"Куда вы хотите отправить останки?" - спросил Римо.


Кассирша протопала прочь и заняла место рядом с маленькой девочкой, глядя сверху вниз на Чиуна.


"Убирайся из этой лодки".


"Она может ехать в синем", - сказал Чиун. "А ты можешь ехать в желтом".


"Она едет в красном".


Чиун повернулся боком на сиденье, чтобы не смотреть в лицо мужчине. "Начинай ехать", - сказал он. "Я устал ждать".


"Нет, пока ты не выберешься оттуда".


Чиун крикнул: "Римо, заставь его тронуться с места".


Римо отвернулся, чтобы никто не догадался, что он знаком с Чиуном.


"Вы, белые, все держитесь вместе", - проворчал Чиун.


"И никаких сопливых выходок", - сказал билетер. "Если вам не нравится эта страна, возвращайтесь туда, откуда вы приехали".


Чиун вздохнул и повернулся. "Это хороший совет. Почему бы тебе ему не последовать?"


"Вот откуда я пришел".


"Нет, это не так", - сказал Чиун. "Разве в вашей книге не сказано: "Из праха ты возник, в прах ты и уходишь"?"


Римо услышал это и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чиун поднимается со своего места, его шафрановая мантия развевается вокруг него. Прежде чем Римо успел пошевелиться, билетер был распластан на носу маленькой лодки из стекловолокна, его лицо оказалось под водой.


- Чиун, прекрати уже это, - сказал Римо, направляясь к лодке.


"Правильно, встань на его сторону", - сказал Чиун, все еще держа голову бьющегося человека под водой.


- Отпусти его, Чиун, - крикнул Римо.


"Нет".


"Ладно, хватит", - сказал Римо. "Больше никаких поездок". Он повернулся спиной.


"Подожди, Римо. Подожди. Видишь. Я отпустил его. Видишь. С ним все в порядке. Видишь. Скажи ему, что с тобой все в порядке". Чиун ударил мужчину по лицу. "Прекрати свое дурацкое удушье и скажи ему, что с тобой все в порядке".


У билетера перехватило дыхание, и он в испуге отстранился от Чиуна. Он посмотрел на Римо, который пожал плечами в стиле "Я же тебе говорил". "Лучше начинай поездку", - сказал он.


Билетер вернулся к своему креслу и повернул ручку в положение включено. Двигатель пыхтел, и лодка тронулась. Пятилетний ребенок закричал от гнева. Римо достал из кармана долларовую купюру и протянул ей. "Держи", - сказал он. "Пойди купи себе мороженого, а в следующую поездку сможешь прокатиться на "красной лодке"".


Девушка выхватила банкноту из рук Римо и бросилась прочь. Лодка Чиуна мягко проплыла мимо Римо. "Я вижу, ты избавился от этого хнычущего маленького негодяя", - сказал он. "Молодец".


"Лучше бы это была долгая поездка", - сказал Римо, проходя мимо билетного кассира, чтобы присоединиться к Джолин.


К тому времени, когда Фердинанд Де Шеф Хант добрался до парка развлечений, он был уверен, что черная машина позади него следует за ним. Поэтому он аккуратно припарковал свою машину на подъездной дорожке к ресторану в квартале от карнавала, метнулся в боковую дверь ресторана, через обеденный зал и вышел через дверь на другой стороне здания.


Он осторожно прошел вдоль деревянных и бетонных опор еще полквартала, пока не оказался напротив карнавала. Оглянувшись, он не увидел никаких признаков своих преследователей и небрежно перешел улицу в сторону парка.


Теперь нужно найти тех двоих мужчин, как их звали?… Римо и Чиун.


Чиун перегнулся через деревянные перила и осторожно скатал с пальцев пятицентовик. Он описал дугу вперед, перевернулся - ровно на один оборот, затем приземлился абсолютно ровно на платформу, слегка приподнятую над асфальтовым полом. Пятицентовик остановился прямо в центре маленького красного круга, одного из сотен красных кругов, нарисованных на большом куске белого линолеума. Диаметр кругов был лишь немного больше пятицентовика. Игрок выигрывал приз, если его пятицентовик полностью попадал в красный круг и не перекрывал белую рамку.


"Еще один победитель", - крикнул Чиун.


Оператор концессии поднял глаза к небу, словно прося пощады.


"На этот раз я хочу розового кролика", - сказал Чиун. Позади него стояли Римо и Джолин, их руки были полны плюшевых игрушек, маленьких игр, мягких зверюшек. Римо неуверенно держал на пальцах правой руки аквариум с золотыми рыбками вместе с обитателем.


Оператор взял маленького розового плюшевого кролика с полки в задней части будки и вручил его Чиуну. "Хорошо, вот ты где. А теперь почему бы тебе не пойти куда-нибудь еще?"


"Почему бы и нет, потому что я хочу поиграть в эту игру", - сказал Чиун.


"Да, но вы уничтожаете меня", - сказал оператор. "Вы выиграли девятнадцать призов подряд".


"Да, и я собираюсь выиграть еще больше".


"Не здесь, вас там нет", - сказал оператор, его голос повысился из-за его раздражения.


Чиун бросил через плечо. - Римо, поговори с ним. Пригрози, что донесешь на него мистеру Диснею."


"Почему бы нам не уйти?" - спросил Римо.


"Ты тоже не хочешь видеть меня победителем", - сказал Чиун. "Ты ревнуешь".


"Верно. Я ревную. Всю свою жизнь я хотел иметь собственную золотую рыбку, трех желтых резиновых уточок, семь плюшевых кошечек, игру в пластиковые шашки и две охапки трущоб ".


Оператор поднял глаза на Римо, узнав "трущобы" как карнавальное слово, обозначающее ненужные призы.


Он вопросительно посмотрел на Римо. Римо кивнул и подмигнул, как будто делился секретом братства. Теперь оператор понял. Римо был жуликом, готовящимся ощипать этого старого желтого голубя. Он незаметно кивнул в ответ.


"Конечно, старина", - сказал оператор. "Продолжайте".


"Смотри сюда, Римо", - сказал Чиун. "Я сделаю это с закрытыми глазами". Он крепко зажмурился. "Ты смотришь, Римо?"


"Да, маленький отец".


"Ты меня видишь?"


"Да. Твои глаза закрыты, не мои".


"Хорошо. Теперь смотри".


Чиун перегнулся через перила, крепко зажмурив глаза. Он подбросил пятицентовик с ногтя большого пальца правой руки высоко в воздух, почти до брезентовой крыши над игровым полем. Никель быстро закрутился, полностью взлетев, полностью опустившись, сделал последний оборот и приземлился плашмя на бок, прямо в центре красного круга.


Чиун продолжал держать глаза закрытыми. "Я не могу смотреть. Я не могу смотреть. Я победил?"


Римо кивнул в сторону пятицентовика. Оператор концессии наступил на него носком ботинка и сдвинул его с красного пятна наполовину на белое.


"Нет, ты проиграл", - сказал Римо.


Чиун в шоке открыл глаза. "Ты лжешь", - сказал он. Он посмотрел на пятицентовик, наполовину красный, наполовину белый. "Ты обманул меня", - сказал он.


"Что еще хуже, - сказал Римо, - тебе придется вернуть все призы".


"Никогда. Никогда я не расстанусь со своей золотой рыбкой".


"Все, кроме золотой рыбки", - сказал Римо. Он вернул оператору призы, которые держали они с Джолин. Оператор с радостью поставил их обратно на полку. Римо все еще держал аквариум с золотыми рыбками.


"Ты жульничал", - сказал Чиун на удивление ровным голосом. "Скажи мне правду. Ты жульничал, не так ли?"


"Да".


"Почему?"


"Потому что нам не нужен весь этот хлам".


"Я согласен. Возможно, тебе понадобятся свободные руки". Глаза Чиуна сузились, и казалось, он нюхает воздух. "Что случилось?" - спросил Римо. "Пока ничего", - сказал Чиун, - ". Не урони золотую рыбку".


Когда Фердинанд Де Шеф Хант увидел молодого белого человека, держащего призы, и пожилого азиата, склонившегося над игрой в жребий, Фердинанд Де Шеф Хант понял. Он знал, что это были его цели. Он почувствовал странное ощущение в горле, комок плоти, который не поднимался и не опускался. Это было новое чувство: было ли это тем чувством, которое испытывали поколения шеф-поваров Вашингтона, когда они были на охоте?


Пока они играли, Хант остановился у киоска через дорогу. Он заплатил четвертак и получил три бейсбольных мяча. Ему пришлось выбить шесть деревянных бутылок из бочки. Хант отступил и бросил первый мяч исподтишка. Оператор улыбнулся. Как волшебница, подумал он. Мяч попал в бутылку с центральным дном, опрокинув все бутылки на верхушку бочки. Мяч заскользил по кругу, натыкаясь на бутылки и сбивая их все на землю.


Оператор перестал улыбаться, когда Хант проделал то же самое со своим вторым мячом. Он оглянулся через плечо и увидел, что две мишени и девушка в розовом сари удаляются. Он мягко бросил третий мяч в сторону оператора концессионного киоска.


"Ваши призы", - сказал оператор.


"Держите их", - сказал Хант, следуя за троицей со скоростью прогулочной коляски.


Он позволил им опередить себя на двадцать ярдов. Они были увлечены разговором, но он знал, что они не поняли, что он следует за ними.


На самом деле, с точки зрения Чиуна, этот разговор был гораздо важнее.


"Я прокатился всего четыре раза", - сказал Чиун. "Ты обещал мне пять".


"Ты сказал, что если я позволю тебе покататься на лодке, ты не будешь просить о пятой поездке".


"Я не помню, чтобы говорил это", - сказал Чиун. "И я помню все, что говорил. С чего бы мне говорить, что меня устроят четыре поездки, когда ты обещал мне пять?" Ты можешь назвать причину, по которой я бы так сказал?"


"Я сдаюсь", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказал Чиун. "Вот поездка, на которой я хочу поехать". Он указал вперед, на "Летающее ведро", затем наклонился к Джолин. "Ты можешь поехать со мной. Римо заплатит за это ".


- Как скажешь, - устало ответил Римо. Сопровождаемые Чиуном, все трое вошли в узкий коридор между киосками концессии, направляясь к "Летающему ведру", аттракциону типа колеса обозрения, в котором пассажиры сидели в пластиковом ведре, прикрепленном к верхнему колесу двумя стальными тросами.


Когда они завернули за угол, Хант потерял их из виду. Он быстрее зашагал к коридору, в который они вошли.


В этот момент он почувствовал руку на своем плече. Он обернулся и увидел красное, откормленное, сердитое лицо. За ним стояли еще четыре таких же красных, таких же сердитых лица.


"Вот он, ребята", - сказал Элтон Сноуи. "А вот и похититель. Где моя дочь?"


Хант узнал в этом человеке водителя черной машины, которая следовала за ним от штаб-квартиры Divine Bliss. Он пожал плечами. "Я не понимаю, о чем вы говорите. Вы, должно быть, взяли не того человека".


"Не намыливай меня этим, сынок", - сказал Снежок. Он крепко схватил Ханта за руку. Подошли трое других мужчин, также схватив Ханта, и быстро втолкнули его между палатками в удивительно тихое, поросшее травой место, безлюдное, но всего в дюжине футов от центральной аллеи.


"Я ничего не знаю о вашей дочери, сэр", - снова сказал Хант. Он не стал бы проводить здесь слишком много времени; он не хотел потерять след своих целей.


"Ребята, что вы скажете, если мы поработаем над ним, чтобы развязать ему язык?" - сказал Снежок.


Четверо мужчин бросились на Ханта и повалили его на землю своим весом.


Двое были у него на ногах, и еще двое на руках, вдавливая их в мягкий дерн.


"Теперь мы заставим суку заговорить", - сказал Снежок.


Пальцы левой руки Ханта вытянулись и обвились вокруг одного из треугольных металлических кольев, используемых для крепления веревки для палатки. Кончиками пальцев он оторвал ее от земли и свернул в своей ладони. Он почувствовал, как его бьют по лицу из стороны в сторону.


"Говори, ты, ублюдок-похититель. Что ты делаешь в этой Дурацкой миссии? Где моя маленькая девочка?"


Пальцы правой руки Ханта царапали землю. Он поднялся с пригоршней земли и камнем размером с виноградину. Он позволил грязи просочиться сквозь пальцы.


"Это все ошибка. Я даже не знаю вашу дочь".


Сноуи, который держал левую руку Ханта, нанося ему пощечины, теперь с криком ярости отпустил ее и обеими руками рванулся к горлу Ханта, чтобы выбить из него правду.


Высвободив руку, Хант подбросил колышек палатки в воздух, катапультируя его простым движением запястья.


"Ааааа", - раздался крик из-за спины Сноуи. Он обернулся, чтобы посмотреть. У человека, удерживающего левую ногу Ханта, колышек для палатки был глубоко воткнут в правый бицепс. Казалось, будто была перерезана артерия. Кровь запачкала белую рубашку мужчины с короткими рукавами и пульсировала из раны с каждым ударом сердца. В ужасе мужчина схватился левой рукой за свою правую и, пошатываясь, поднялся на ноги.


Почти в то же мгновение камень размером с виноградину сорвался с пальцев Ханта. Он просвистел в воздухе, а затем попал в левый глаз человека, державшего Ханта за правую ногу. Мужчина закричал и тяжело упал на спину, обеими руками схватившись за лицо.


Снежок, сбитый с толку, затем разозленный, повернулся назад и обеими руками потянулся к шее Ханта. Но обе ноги и левая рука намеченной жертвы теперь были свободны. Он перекатился всем телом вправо. Руки Сноуи погрузились в грязь. В тот же момент Хант снова наполнил свою правую ладонь грязью и ударил ею вверх в лицо мужчине, все еще державшемуся за его правую руку. Мужчина закашлялся, подавился и ослабил хватку, а Хант перекатился вправо, поджал ноги и перевернулся в положение стоя.


Истекающий кровью мужчина был в состоянии шока. Мужчина, в которого попал камень, все еще стоял на коленях, закрыв лицо обеими руками. Третий мужчина все еще пытался выкашлять грязь из легких. Сноуи опустился на колени, словно терроризируя невидимую жертву. Но жертва была у него за спиной, и теперь он уперся ногой в ягодицу Сноуи и толкнул. Сильно. Сноуи распластался лицом вперед на земле.


"В последний раз", - сказал Хант. "Я не знаю вашу дочь. Если вы когда-нибудь снова побеспокоите меня, вы не доживете до того, чтобы рассказать об этом".


Он отряхнулся и пошел прочь, надеясь, что намеченные им жертвы не ускользнули от него. Позади него Элтон Сноуи смотрел в спину Ханта, нащупывая в уме, что бы такое крикнуть, что-нибудь сказать, что могло бы показать разочарование и ярость, которые он испытывал в тот момент. Его губы шевелились. Мысленно он отверг слова, сам того не сознавая. Затем, наконец, он заговорил, больше шипя, чем крича: "Любитель ниггеров".


Фердинанд Де Шеф Хант услышал слова позади себя и рассмеялся.


"Уи", - сказал Чиун.


"Уи", - сказала симпатичная белокурая девушка с ним.


И "свист" натянулся на двух тросах, удерживающих их ведро из стекловолокна, когда оно медленно поворачивалось вверх на переоборудованной надстройке колеса обозрения.


"Давайте раскрутим ведро", - сказал Чиун, и его глаза загорелись веселым возбуждением.


"Давайте не будем крутить ведро", - сказала девушка. "Они не позволяют нам крутить ведро".


"Это нехорошо со стороны мистера Диснея", - сказал Чиун. "Почему у него такое милое ведерко и он не позволяет людям крутить его?"


"Я не знаю", - сказала девушка. "Там внизу есть табличка, которая гласит: "Не вращайте ведро".


"О", - сказал Чиун.


"О", - сказала девушка.


"О, о", - сказал Чиун.


"О, о", - сказала девушка.


"Забавно, забавно, мистер Дисней", - сказал Чиун. "Уииии", - добавил он.


Сунув палец в аквариум с золотыми рыбками, Римо терпеливо ждал внизу окончания аттракциона. Его внимание было приковано к небу. Позади него стоял Фердинанд Де Шеф Хант. В его карманах не было ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия. Он посмотрел на землю, но она была заасфальтирована, и там не было ни камня, ни даже гальки, которые он мог бы использовать.


Хант обернулся. Позади него была концессионная будка с надписью "Метание диска". За доллар игрок получал четыре тонкие металлические пластины и возможность забраться на них, как на фрисби, через маленькое отверстие в задней стенке палатки. Две тарелки, пробитые насквозь, выигрывали приз, но выигрывали немногие, потому что тарелки были неодинаковыми, и бросок, который отправил бы одну тарелку через отверстие, отправил бы другую тарелку в небо к крыше палатки.


Хант вытащил пачку банкнот из кармана рубашки и бросил их на стойку, взяв левой рукой три тарелки.


"Я хочу купить это", - сказал он оператору, который пожал плечами. Тарелки обошлись ему в десять центов каждая. Хант повернулся и медленно направился к Римо, глаза которого все еще были устремлены вверх. Это было бы просто. Сначала белый человек, а потом, когда он спустился, желтый человек.


По тарелке на каждого. И запасной. Промахнуться невозможно. Теперь он был в двенадцати футах от Римо. Еще шаг. Он был в десяти футах от него.


Наверху Чиун перестал издавать "уииии". Он увидел, как мужчина двинулся к Римо. Его глаза сузились в щелочки. Что-то было не так; он мог это чувствовать; точно так же, как он чувствовал раньше, что кто-то следует за ними. Но затем колесо обозрения завертелось над вершиной, и колесо в сборе оказалось между Чиуном и Римо, и он больше не мог видеть Римо.


Римо расслабился. Поездка замедлялась. Скоро все закончится. Затем он почувствовал движение за своим правым плечом. Он небрежно обернулся.


Перед ним, как летающая тарелка, сверкнула металлическая пластина. Она бесшумно развернулась у его головы, прямо на одной плоскости с землей, ее твердый режущий край двигался прямо к его глазам.


Черт, и вот он здесь с аквариумом для золотых рыбок, который он не мог позволить разбить. Лучшее, что он мог сделать, это наклонить голову вправо. Его левая рука согнулась в локте, а затем кисть метнулась вперед, как копье. Загрубевшие кончики пальцев поймали центр пластины как раз перед тем, как она с жужжанием ударилась о его голову. Тарелка содрогнулась, ее металлический центр смялся и упал к ногам Римо.


Теперь он поднял глаза. В десяти футах от себя он увидел худощавого молодого человека, держащего еще две тарелки. Римо улыбнулся. Он позвонил в Миссию Божественного Блаженства, чтобы сообщить им, где он находится, просто для того, чтобы любой, кого пошлет Махараджи Дор, смог его найти.


Хант улыбнулся и подождал, пока Римо приблизится еще на шаг. Дурак. Случайно он поднял руку и остановил первую тарелку. На этот раз ему не повезет.


Еще один шаг Римо, который был очень осторожен и двигался медленно, чтобы не расплескать воду из аквариума с золотыми рыбками.


Пластина в правой руке Ханта изогнулась назад под его левым локтем, затем метнулась к горлу Римо. С расстояния восьми футов она не могла промахнуться.


Но, черт возьми, ему снова повезло. Он зацепился за край тарелки, соскользнувшей с его левого запястья, и тарелка отклонилась от своего курса, врезавшись в асфальтовое покрытие, где оставила борозду длиной в шесть дюймов, прежде чем остановиться.


Римо сделал еще один шаг вперед. Хант понял, что пластины не подойдут. Ему нужно было оружие покрепче, а у него не хватало духу для рукопашного боя. Он услышал еще одно "уи" из Летающего ведра.


Время разделяться.


Он поднял глаза. Машина с азиатом достигла нижней точки поездки и теперь снова поднималась. Правая рука Ханта снова скользнула назад под его левый локоть, а затем отправила третью тарелку, беззвучно визжащую, в сторону аттракциона. Римо повернулся, чтобы посмотреть, затем двинулся к аттракциону. Тарелка полетела в сторону машины, которую занимали Чиун и Джолин. Его передний край прокусил тонкий стальной трос, удерживающий правую сторону автомобиля, перерубил его, прежде чем пластина с грохотом отлетела от борта автомобиля к земле.


Машина начала снижаться.


"Уииии", - сказал Чиун, хихикая. Его левая рука потянулась вверх и схватила оборванный провод. Палец левой ноги нащупал щель внутри машины и зацепился за нее. Его правая рука схватилась за предохранительную планку. Его левая рука над головой, а левая нога и правая рука внизу не давали машине нырнуть, и, продолжая изо всех сил кричать "уииии", Чиун удерживал машину, пока она поднималась, разворачивалась и переваливалась через край колеса, а Джолин в панике съежилась на своей стороне салона.


"Остановите эту проклятую штуковину", - заорал Римо оператору, который мгновенно нажал на тяжелый рычаг, приводящий в движение сцепление двигателя, а затем сжал рукоятку, которая действовала как тормоз. Когда машины развернулись, оператор увидел оборванный трос и старого азиата, удерживающего машину вместе. Оператор умело остановил аттракцион как раз в тот момент, когда машина Чиуна подъехала к деревянной посадочной платформе. Чиун ослабил хватку левой руки на тросе. Вагон опустился на четыре дюйма и прижался к деревянной платформе.


Лицо Чиуна расплылось в улыбке. "Уииии", - сказал он. Он выпрыгнул из машины. "Какая чудесная поездка. У тебя есть моя золотая рыбка?"


"Да, он у меня. С тобой все в порядке?"


Чиун ухмыльнулся и посмотрел на Джолин, которая оправилась от шока и медленно поднялась на ноги.


"Конечно, с нами все в порядке", - сказал он. "Эти аттракционы безопасны. Никто никогда не пострадает. Мистер Дисней не позволил бы этому случиться".


Римо обернулся. Молодой человек исчез. Следовать за ним сейчас было бы пустой тратой времени.


Позже, за пределами карнавала, Чиун признался: "Есть одна вещь, Римо, которой я не понимаю".


"Что это?"


"Когда мистер Дисней стреляет пластиной по кабелю и ломает его, у скольких людей есть контроль, чтобы ухватиться за кабель и удержать транспортное средство вместе? Не упадет ли кто-нибудь?"


"Нет", - сказал Римо, зацепив указательным пальцем правой руки аквариум с золотыми рыбками. "Это первое, чему мы, американцы, учимся. Как ухватиться за трос и удерживать аттракцион вместе".


"Очень любопытная вещь", - сказал Чиун. "Вот вы, нация людей, которые не могут говорить, не могут бегать и не могут нормально двигаться, которые едят плоть всевозможных зверей, и все же вы можете это делать".


"Это просто", - сказал Римо.


"Еще кое-что. Вы видели, как кто-то следовал за вами в парке? Худощавый молодой человек?"


"Нет", - сказал Римо. "Я никого не видел".


"Типично для тебя", - сказал Чиун. "Ты никогда ничего не замечаешь. Не урони золотую рыбку".


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Несмотря на то, что он сбежал из парка развлечений, на лице Ханта играла улыбка, которую было бы трудно списать на неудачу.


Молодой американец смог заблокировать номера, и Хант больше не назвал бы это везением. Значит, этот Римо был исключительным. И что? Значит, это не имело значения. Много лет назад его дед предупреждал Ханта о существовании таких людей.


Теперь, когда он вспоминает, кажется, что его дед пытался подготовить его к жизни убийцы, но это тоже было несущественно. Важно было то, что его дед рассказал ему о том, как обращаться с людьми, обладающими необычными физическими способностями. Простая техника, но надежная. В следующий раз не будет быстрых рук, блокирующих тарелки.


Хант снова улыбнулся, направляясь к нижней окраине Сан-Франциско и мосту Золотые Ворота. Он знал, как он поступит с этим Римо при следующей их встрече, и он с нетерпением ждал встречи.


Тем временем у Элтона Сноуи были другие мысли на уме.


Он стоял у прилавка магазина спортивных товаров на Маркет-стрит.


"Я хочу кучу ракушек. Двойной доллар".


"Брутто?" - спросил клерк, слабо улыбаясь.


"Брутто. Это сто сорок четыре".


"Да, сэр. Большая охота, да?"


"Можно и так сказать", - сказал Сноуи. Он заплатил наличными и сердито вписал свое настоящее имя и адрес в реестр, который велся в оружейном отделе. Продавец отметил имя, когда Сноуи выходил из магазина, затем, вспомнив выражение мрачного гнева на красном лице крупного мужчины, направился к телефону.


Следующей остановкой Сноуи был другой магазин спортивных товаров в самом дальнем конце Маркет-стрит, где улица превращается в лабиринт пересекающихся улиц, магистралей и трамвайных путей, которые, по-видимому, постоянно ремонтируются. Там он купил револьвер 38-го калибра и патроны, снова заплатил наличными, снова расписался в реестре, и снова служащий, заметив, как сжата его челюсть, подождал, пока мужчина уйдет, а затем позвонил в полицейское управление.


Последней остановкой Сноуи был бар через дорогу от железнодорожной станции, где он выпил бурбона, завязал разговор с пьяным стрелочником в свободное от дежурства время и, наконец, купил дюжину железнодорожных детонирующих колпачков за пятьдесят долларов наличными.


Хотя никаких сообщений об этой сделке в полицию не поступало, первые два сообщения привели их в движение. Два городских детектива получили описание Сноуи, но не смогли найти его зарегистрированным ни в одном мотеле, потому что к этому времени Сноуи находился в меблированной комнате под вымышленным именем, осторожно открывал гильзы от дробовика и насыпал порох в пластиковый пакет.


Детективы послушно доложили о том, что им не удалось найти Сноуи. Их отчет был передан командиру детективной службы и, как обычно, передан посыльным ФБР. Ответственный агент отделения в Сан-Франциско прочитал отчет. Обычно он выбросил бы это в корзину, полную других несущественных вопросов. Но сегодня все было по-другому.


На прошлой неделе был отдан приоритетный приказ о том, что о любой необычной деятельности по покупке оружия следует сообщать по перекрестным каналам в ЦРУ в Вирджинии, недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Ответственный агент не знал почему; он подозревал, что это как-то связано с приездом этого гуру в Сан-Франциско и желанием ЦРУ избежать международного инцидента, но это было не его дело, пока кто-то не сказал ему, что это его настоящее дело.


Он поднял безопасную линию и позвонил в Вашингтон.


Дом в Милл-Вэлли, через залив от Сан-Франциско, огласился криками "Пинг. Пинг. Пинг. Пинг".


"Другими словами, вы потерпели неудачу", - сказал Махараджи Гупта Махеш Дор.


Хант улыбнулся и покачал головой. "Другими словами, я оценил их. Они крутые, вот и все".


"Говорю тебе, чувак, я не собираюсь подставлять свою задницу под удар, устраивая какое-нибудь ралли блаженства в окружении этих двух чокнутых".


На мгновение он стал похож на испуганного маленького мальчика.


Хант поднялся со стула и положил руку на толстое плечо подростка. "Не беспокойся об этом", - сказал он. "Я буду там. Если кто-то из них или оба придут, они уйдут. Вот и все ".


В углу комнаты ревел телевизор. Голос диктора прервал автоматически игнорируемую музыку рекламного ролика с объявлением: "Трое мужчин ранены во время вспышки насилия в парке развлечений. Подробности в шесть часов".


Дор повернулся к Ханту. "Ты?" - спросил он.


Хант кивнул. "Они доставали меня".


Блаженный Мастер мгновение смотрел на холодное лицо Ханта, затем улыбнулся. "Все системы отключены, чувак. Завтра ночью мы собираемся осчастливить их до смерти".


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Отчеты о закупках боеприпасов Элтоном Сноуи были в течение нескольких часов на столе высокопоставленного чиновника ЦРУ, который запросил их.


Его звали Клетис Ларриби, ему был пятьдесят один год, и он был уроженцем Уиллоус-Лэндинга, штат Теннесси, где он много лет был старейшиной, воскресным дьяконом, мирским проповедником и президентом мужского клуба Монументальной баптистской церкви.


Ларриби не смог отличиться в УСС во время Второй мировой войны, а также не смог отличиться во время послевоенной службы в молодой разведывательной операции, которая была побочным продуктом УСС военного времени и когда-нибудь переросла бы в ЦРУ. Далее ему не удалось отличиться тем, что он никогда не попадал ни в какие неприятности, и это настолько отличило его в современном Вашингтоне, что, когда открылся пост человека номер два в ЦРУ, тогдашний президент сказал: "Уберите эту библейскую характеристику из обвинения. По крайней мере, мы знаем, что он не удалит ругательства ".


Клетис Ларриби не собирался удалять ругательства. Он хотел служить Америке, даже если иногда казалось, что Америка не хочет служить. Он становился безбожным и революционным, отбрасывая старые ценности, и заменить их было нечем. Клет Ларриби никогда не отбрасывал старые ценности, не заменив их чем-нибудь.


Ларриби было известно, что Махараджи Гупта Махеш Дор находится в Соединенных Штатах для проведения Блиссатона, и, как он объяснил своему начальнику, "Все, что нам нужно, это убрать этого святого человека в Америке, учитывая положение в мире и все такое", и этот аргумент позволил ему получить отчеты местной полиции о закупках оружия в Сан-Франциско, и теперь он изучал отчеты Элтона Сноуи с глубоким и растущим беспокойством.


Он решил позвонить своему другу, высокопоставленному чиновнику в ФБР, за советом, но секретарь его друга сказала ему, что сотрудник ФБР находится в больнице. "О, нет, ничего серьезного. Обычный осмотр, вот и все ".


Ларриби позвонил другому близкому другу в Государственном департаменте, в отдел по делам Индии.


"Извините, мистер Ларриби, но мистер Вольц в больнице. Нет. Ничего серьезного. Просто его обычное физическое состояние".


Спустя трех госпитализированных друзей Клетис Ларриби начал подозревать, что что-то может быть не так. Он признался в этом двум своим ближайшим друзьям за обедом в недорогом ресторане за пределами Вашингтона, округ Колумбия. Возможно, он чувствовал, что жизнь махараджи была в опасности.


"Чепуха", - сказал Уинтроп Далтон.


"Двойная чушь", - сказал В. Родефер Харроу III. "Ничто не может поставить под угрозу планы Блаженного Мастера".


"Он - истина", - сказал Далтон.


"Он - совершенная правда", - сказал Харроу, не желая уступать.


"Он смертен, - сказал Ларриби, - и он может умереть от рук убийцы".


"Чепуха", - сказал Далтон.


"Двойная чушь", - сказал В. Родефер Харроу III. "Меры безопасности Хозяина такие же, как у него. Идеальные".


"Но против убийцы с бомбой?" - спросил Ларриби.


"Я не имею права обсуждать их, - сказал Далтон, - но меры безопасности более чем адекватны. Мы сами их приняли". Он посмотрел на Харроу в поисках поддержки.


"Верно", - сказал Харроу. "Сделали их сами". Он подал знак официанту принести еще один бесплатный поднос с сырными крекерами в целлофановой упаковке - одна из причин, по которой ему всегда нравился этот ресторан.


"Может быть, мне следует предупредить ФБР", - сказал Ларриби.


"Нет", - сказал Далтон. "Вы должны просто следовать инструкциям и быть на стадионе "Кезар" завтра вечером — готовыми показать Америке правильный путь. У вас есть все, что вам нужно?"


Ларриби кивнул и взглянул на свой портфель из коричневой кожи. "У меня все это есть. Куба. Чили. Суэцкий канал. Испания. Все работает ".


"Хорошо", - сказал Далтон. "Когда Америка увидит, что вы соединяетесь с Блаженным Мастером, вся Америка перейдет на его сторону".


"И не волнуйся", - сказал Харроу. "Блаженный Мастер находится под защитой Бога".


Ларриби улыбнулся. "Блаженный Мастер - это Бог".


Далтон и Харроу посмотрели на него, и после паузы Далтон сказал: "Да, это он, не так ли?"


В трехстах милях к северу от Вашингтона, округ Колумбия, в санатории на берегу пролива Лонг-Айленд доктор Гарольд В. Смит прочитал пачку отчетов, которые не смогли подавить его беспокойство.


Высокопоставленные люди, которых Римо назвал ему последователями махараджи, были помещены в больницы, по крайней мере, до тех пор, пока Дор не покинул страну.


Но их могло быть больше, и у Смита не было ни малейшего представления о том, кто они такие или что они могут планировать. Добавьте к этому абсолютную пустоту, возникшую до сих пор относительно местонахождения махараджи. Добавьте еще отчет Римо о том, что кто-то пытался убить его в тот день в Сан-Франциско.


Итогом стали неприятности. Приближалось "большое событие", чем бы оно ни было, и Смит чувствовал себя бессильным. Он не только не мог остановить это, он даже не мог определить это, и прямо сейчас его единственной надеждой был Римо.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Солнце было высоко в 12 часов, когда двое индийских мужчин в розовых одеждах, пухлая индийская женщина в розовом халате и туго обернутой вокруг головы вуалью и худощавый молодой американец прибыли к задним воротам стадиона "Кезар".


Они показали какие-то удостоверения охраннику в форме, который быстро пропустил их через турникет и указал на пандус в тридцати футах от них.


Четверка поднялась по пандусу, затем спустилась по каменным ступенькам на игровую площадку стадиона "Кезар". Они тщательно проверили платформу для эстрады, которая была установлена в центре стадиона, пошарив под ней. Затем, явно удовлетворенные, они прошли через поле и поднялись по другому пандусу, который вел в раздевалки и несколько офисов.


Они прошли через дверь с надписью "Вход воспрещен" и оказались в нескольких кабинетах. Внутри пухленькая молодая индианка сказала: "Черт, здесь жарко", - и начала снимать халат.


Когда халат был снят, женщина больше не была женщиной. Переодетым был Махараджи Гупта Махеш Дор, и теперь он был великолепен в белом атласном костюме с брюками, которые были присборены и раздуты от бедер до колен, затем плотно облегали икры, и куртке Неру с воротником, украшенным драгоценными камнями.


Он встряхнулся, как будто пытаясь отделаться от своего липкого жара.


"Эй, ты, как тебя зовут?" он крикнул одному из индейцев средних лет, у которых на лбу были серебряные полосы. "Выйди на улицу и посмотри, сможешь ли ты найти этого телевизионного ублюдка. Он должен был встретиться с нами здесь в двенадцать".


Он повернулся, чтобы пройти во внутренний офис. Молодой американец последовал за ним. В дверях Дор бросил через плечо: "А ты, Фердинанд, держи ухо востро на предмет этих нарушителей спокойствия. Я не хочу, чтобы мне тоже пришлось уходить отсюда переодетым".


Фердинанд Де Шеф Хант улыбнулся. Его зубы сияли жемчужно-белой белизной, такой же белой, как два идеально круглых белых камня, которыми он манипулировал в пальцах правой руки, два камня, один из которых, как он знал, станет кроваво-красным еще до окончания вечера.


Внутренний офис представлял собой маленькую, безжалостно кондиционированную комнату, с единственным верхним освещением и без окон.


"Этого хватит", - сказал Дор, плюхаясь в кресло за большим деревянным столом.


"Я нашел его, о Блаженный", - раздался голос индейца от двери. Дор поднял глаза и увидел, что индеец ведет молодого человека в твидовом костюме с густыми рыжими волосами и в очках.


"Хорошо, теперь все расходимся. Я хочу немного поговорить с этим парнем. О сегодняшнем вечере".


"Сегодня будет прекрасная ночь, Блаженный Господин", - сказал индеец.


"Да, конечно. Расскажите мне еще раз о потенциале cume", - обратился он к телевизионщику. "Что мы можем получить только по одной сети, в прямом эфире, охватывающей оба побережья?"


"Мы поймаем дух всех тех, кто ищет истину", - снова заговорил индеец.


"Ты уберешься отсюда ко всем чертям со своим бредом? Мне нужно поговорить о деле. Ну?" он снова обратился к телевизионщику.


"На самом деле, мы предполагаем, что ваш программный слот будет аккуратно вписываться в промежуток между ..."


Хант снова улыбнулся и последовал за индейцем из комнаты, закрыв за ним дверь. Телевизионная реклама его не интересовала. Интересовало только убийство.


Хотя программа не должна была начаться до 8 часов вечера, толпа начала прибывать в 5 часов. В основном они были молоды, в основном волосаты, в основном энергичны, хотя было немало тех, кто контрабандой проносил свои устройства для светского блаженства в бумажных пакетах в набедренных карманах или в туго скрученных косяках, спрятанных в уголках обычных сигаретных пачек.


Другой ранний гость принес сумку, но в ней не было блисс. Элтон Сноуи прошел через входной турникет и поднялся по ступенькам на стадион, затем спустился вниз, чтобы оказаться как можно ближе к эстраде. В правой руке он нес большой пакет, сверху которого виднелась горка кусочков жареной курицы. Под курицей был пластиковый пакет, наполненный порохом, стальными опилками и взрывоопасными головками железнодорожных детонаторов.


Сноуи спустился по ступенькам к первому ряду кресел. По своей левой ноге он почувствовал неприятное постукивание пистолета 38-го калибра, который он прикрепил скотчем к ноге. Он не знал, взорвет ли пистолетный выстрел его самодельную бомбу, но собирался попробовать. Если только он не найдет Джолин первым. Он мрачно сжал свою сумку, словно сопротивляясь невидимой попытке отобрать ее у него.


Римо, Чиун и Джолин прибыли поздно, было уже далеко за полночь, когда они вошли на стадион "Кезар".


Багаж Чиуна из Сан-Диего наконец прибыл в номер отеля в Сан-Франциско, который снял Римо, и Чиун настоял на просмотре своих прекрасных драм, которые он называл дневными телевизионными мыльными операми. Он и слышать не хотел об отъезде, пока они не закончатся, если, конечно, Римо не захочет снова свозить его в Диснейленд на веселую прогулку в летающем ведре.


Поскольку это было то, чего Римо хотел делать меньше всего на свете, они ждали, и только после окончания последнего сериала Чиун поднялся с пола, его красная мантия развевалась вокруг него, и сказал: "Мы никогда не доберемся до Синанджу, если будем ждать здесь".


Внутри стадиона они обнаружили сумасшедший дом. Толпа была небольшой по сравнению с размерами стадиона, всего 15 000 человек. Последователи Божественного Блаженства сидели вплотную друг к другу, на местах в ложе и раскладных стульях на поле, их сразу можно было отличить по их розовым одеждам и взгляду фанатиков в их глазах. Но это была только половина толпы. Другая половина состояла из любопытствующих, нарушителей спокойствия, банд мотоциклистов, и они бродили по более высоким участкам стадиона, грабя неосторожных, сражаясь друг с другом и медленно, систематически уничтожая оборудование стадиона.


И над всей этой неразберихой вознеслись хриплые голоса певческой группы, шести мужчин и девушки, которые с душой исполняли старую классическую евангельскую музыку, текст которой был изменен, чтобы заменить Иисуса "Учитель" или "Блаженный учитель".


По крайней мере, одна из сторон была в восторге. Махараджи Гупта Махеш Дор сидел в маленьком кабинете с представителем телевидения, щелкал пальцами и повторял снова и снова: "Круто. Прохладный. Вот как мы это делаем. Круто ".


"Это чем-то напоминает мне Билли Грэма", - сказал серьезный молодой телевизионщик, глядя на экран замкнутого контура, который призрачно мерцал зеленым в затемненном офисе.


"Не бей Билли Грэма", - сказал махараджи. "У него хорошая постановка. Этот человек прекрасен".


Дор взглянул на часы. "Скоро начнут выступать ораторы. Они записаны на сорок пять минут. Затем мы начинаем трансляцию, она начинается с того, что меня представляет один из этих ниггеров-баптистов, а затем я продолжаю и исполняю свой номер ".


"Вот и все. Таково расписание", - сказал телевизионщик.


"Прекрасно", - сказал Дор. "Теперь вы можете удалиться. Идите и убедитесь, что ваши операторы сняли колпачки с объективов, или что вы там делаете".


Римо оставил Чиуна и Джолин на игровом поле стадиона, куда их беспрепятственно пропустили благодаря красной мантии Чиуна и розовому сари Джолин. Был включен первый оратор, баптистский служитель, объясняющий, как он отказался от ложного христианства ради служения высшему благу, работе Блаженного Учителя. Потребовалось бы очень острое зрение, чтобы заметить, когда священник взмахнул руками над головой, что его запястья были слегка покрыты шрамами.


- Этот человек был закован в кандалы, - сказал Чиун Джолин.


"Он был в Патне", - уклончиво ответила Джолин.


"Твой хозяин - злой человек", - сказал Чиун.


Джолин посмотрела на Чиуна и мягко улыбнулась. "Но он больше не мой хозяин. У меня новый хозяин". Она нежно сжала руку Чиуна, которую он быстрым движением убрал из ее.


Тем временем Римо свернул не туда и оказался не на той стороне стадиона, пытаясь пробраться по коридорам, которые, как правило, были забиты досками и закрыты. Но все стадионы похожи друг на друга, и всегда есть комнаты и офисы, через которые можно проложить свой путь, чтобы миновать блокпосты.


Римо задержался в одном кабинете, чтобы предотвратить изнасилование, и поскольку у него было мало времени, он предотвратил изнасилование самым простым из возможных способов, обезвредив орудие преступления.


Затем он вернулся в коридоры, метался в кабинеты и через них, и, наконец, он был на дальней стороне стадиона, пробегая по коридору, который вел к пандусу, ведущему к эстраде.


Он завернул за угол. Впереди он увидел дверь с надписью "Вход воспрещен" и двух дородных мужчин в розовых одеждах, стоящих перед ней со скрещенными на груди руками.


Римо подошел к мужчинам.


"Привет, ребята", - сказал он. "Отличный денек, не правда ли?"


Они не разговаривали.


"Идеальный день", - сказал Римо. "Для бананафиши".


Они молчали, не удостоив его взглядом.


"Ладно, ребята, отойдите в сторону", - сказал Римо. "Я должен поговорить со свами".


За спиной Римо раздался резкий голос. "Сначала я", и Римо, обернувшись, увидел молодого американца с карнавала.


"О, да, ты", - сказал Римо. "Ты принес свои тарелки?"


"Они мне не понадобятся", - сказал Фердинанд Де Шеф Хант, придвигаясь на несколько шагов ближе, пока их с Римо не разделило всего пятнадцать футов.


Оказавшись за закрытой дверью, Махараджи Дор снова посмотрел на часы, посмотрел на монитор и увидел, что загорелся символ сети. Пора уходить. При таких темпах он не мог позволить себе терять время.


Он просунул голову в дверь соседнего кабинета, где Уинтроп Далтон и В. Родефер Харроу III сидели с Клетисом Ларриби.


"Здесь все готово?" спросил он.


"Да, Блаженный Учитель", - сказал Далтон.


Ларриби кивнул.


"Хорошо. Я сейчас ухожу. Ты будешь за кулисами через десять минут".


Дор вернулся в офис, закрыл дверь и вышел через другую дверь на частный пандус, который вел в землянку на приусадебном участке.


Повернувшись лицом к Римо, Хант достал из кармана два маленьких камешка.


"Тарелки. Теперь камни", - сказал Римо. "Когда ты переходишь на пироги?"


Хант только улыбнулся. Он аккуратно положил два камня на ладонь и кончики пальцев. Все было так, как показал ему дедушка. Старик описывал это маленькому Фердинанду в терминах животных, но теперь Хант знал, что старик говорил о людях.


"Есть некоторые животные, которые отличаются от других", - сказал ему старик. "Они сильнее. Они быстрее. Иногда они умнее".


"И как ты их уничтожаешь?" спросил маленький мальчик.


"Ты делаешь это, используя их собственные силы против них самих". Старик встал и указал в сторону леса. "Ты видел его?"


"Кто?" - спросил мальчик.


"Там дикий кабан. Жесткий, быстрый, подлый и умный. Он знает, что мы здесь, и он просто ждет, когда мы двинемся дальше, чтобы он мог двигаться дальше ".


"Так чем же ты занимаешься, дедушка?"


Старик поднял винтовку, затем оглядел крыльцо, пока не нашел небольшой камень.


"Смотри", - сказал он.


Он подбросил камень высоко в воздух, далеко влево от того места, где он видел кабана. Камень легко упал на участок травы, но сверхчувствительный слух кабана уловил звук, и животное метнулось вправо, подальше от звука удара камня. Его полет пронес его мимо небольшого просвета между деревьями, и когда его тело пролетело отверстие, дедушка Де Шеф всадил пулю зверю в голову.


"Вот как, Ферди", - сказал старик. "Ты заставляешь цель подчиниться пустой угрозе. А затем, когда это совершается, ты совершаешь убийство". Он улыбнулся мальчику сверху вниз. "Может быть, ты не понимаешь этого сейчас, но когда-нибудь поймешь. Что бы ни говорила твоя мама".


"Давай, приятель, у меня нет времени на всю ночь". Голос Римо вернул Ханта туда, где он был.


Не колеблясь, не анализируя, он отвел правую руку назад, а затем выстрелил ею в Римо. Камень на кончиках его пальцев выпрыгнул из его руки первым, двигаясь к Римо, всего в двух дюймах слева от головы Римо.


Второй камень, выпущенный из ладони Ханта, был всего в футе позади, нацеленный справа от Римо, так что, когда он увернется от первого камня, второй попадет ему прямо между глаз.


Хант улыбнулся, и затем улыбка сменилась изумлением, а затем страхом.


Впереди послышался глухой удар и крик. Первый камень пролетел мимо головы Римо и вонзился в лоб одного из охранников в розовой мантии, стоявшего позади Римо. Мужчина закричал и рухнул на пол.


Римо не сдвинулся ни на долю дюйма, и второй камень полетел к правой стороне его головы, за пределами намеченной линии прицеливания, а затем Римо взмахнул правой рукой и поймал камень в воздухе между большим и указательным пальцами.


Римо посмотрел на камень, затем снова на Ханта.


"Извини, приятель. Я говорил тебе, тебе следовало придерживаться тарелок".


Хант попятился. "Ты собираешься убить меня, не так ли?"


"Таков бизнес, милая".


Хант повернулся и побежал вниз по рампе к ярко освещенному стадиону, и Римо сделал несколько шагов за ним, затем увидел впереди себя телевизионные камеры, со скрежетом удаляющиеся.


Он остановился. Он не мог допустить, чтобы его увидели по телевизору. Хант теперь был на приусадебном участке и бежал к эстраде. На бегу он оглянулся через плечо.


В этот момент Махараджи Гупта Махеш Дор стоял внутри блиндажа, скрытый от посторонних глаз кордоном мужчин в розовых одеждах.


Римо ждал, и Хант снова обернулся. На этот раз Римо выпустил камень, который держал в правой руке. Хант увидел, что оно приближается к нему, вскинул правую руку, чтобы блокировать удар, и камень врезался в его ладонь, сломав пальцы с силой молотка и вогнав камень, плоть и кость пальца Ханту в лоб.


Хант пал. Два человека, которые видели, как он упал, закричали, но внезапно их крики были заглушены ревом верующих, когда махараджи вышел из блиндажа и легкой рысцой направился через поле к эстраде для оркестра.


"Блаженный Господин. Блаженный Господин". Стадион огласился криками. Уже мертвое тело Ханта частично лежало под задней частью эстрады, и два человека, которые видели, как он упал, убедили себя, что ошиблись, и присоединились к пению в честь Дора.


Римо повернулся обратно к двери. Охранник в розовой мантии склонился над своим товарищем, которого свалил первый камень Ханта. Римо прошел мимо него в соседнюю комнату.


Уинтроп Далтон, Против Родефера Харроу III и Клетиса Ларриби подняли глаза.


"Послушай, парень, что ты здесь делаешь?" - спросил Далтон.


"Кто из вас расходный материал?" Спросил Римо.


"Это он", - сказал Далтон, указывая на Харроу.


"Это он", - сказал Харроу, указывая на Далтона.


"Я выбираю тебя", - сказал Римо Харроу, вдавливая его череп в челюсти.


"Эй, парень", - сказал Далтон, глядя на рушащееся тело Харроу. "Не нужно выплескивать на нас свою враждебность".


"Где он?"


"Кто?"


"Тот самый свами".


Далтон указал на телевизор с замкнутым контуром на стене. На нем было показано, как Махараджи Гупта Махеш Дор отвечает на аплодисменты и подходит к микрофону.


"Он где-то там", - сказал Далтон. "И нам нужно идти прямо сейчас, так что, если ты просто уйдешь с нашего пути".


"Кто ты?" - спросил Римо Клетиса Ларриби. "Почему ты ничего не говоришь?"


"Ему будет что сказать всего через несколько минут", - сказал Далтон. "И если вы хотите знать, он заместитель директора Центрального разведывательного управления".


"Что в чемодане, приятель?" Римо спросил Ларриби.


"Посмотри телевизор", - раздраженно сказал Далтон. "Ты увидишь все это там через несколько минут. Пойдем, Клетис, пора идти".


Далтон сделал шаг к двери, но больше не сделал ни шага, поскольку его адамово яблоко оказалось неразрывно переплетенным с позвоночником. Он упал на пол прямо на Харроу.


"Ты - та важная персона, о которой они говорили, не так ли?" - сказал Римо.


Ларриби, слишком напуганный, чтобы говорить, мог только кивнуть.


"Но ты ведь не собираешься ничего говорить сегодня вечером, не так ли?" - спросил Римо.


Ларриби быстро покачал головой из стороны в сторону. К нему вернулся голос. "Не волнуйся, приятель. Я не собираюсь ничего говорить".


"Оглянись вокруг", - сказал Римо, указывая на два тела. "И не забывай. Я буду наблюдать за тобой".


Ларриби кивнул. "Я не забуду. Я не забуду".


- А я возьму портфель, - сказал Римо.


"Там государственные секреты", - сказал Ларриби.


"Ты можешь забрать их обратно, как только закончишь".


На эстраде перед национальным телевидением Махараджи Дор закончил подробно описывать поддержку его простого послания о блаженстве, которое он получил по всему миру, и даже от одной из центральных религий Америки, баптистов.


"Но еще более обнадеживающим, еще большим доказательством того, что мой путь - это мой путь, еще большим проявлением силы истины будет следующий человек, которого я вам представлю. Человек, который знает секреты правительства, расскажет вам об этом. Расскажет вам правду о вашем правительстве, а затем он будет говорить о божественной истине ".


Он обернулся и увидел Ларриби, поднимающегося по ступенькам эстрады.


"Дамы и господа, послушайте теперь это сообщение от заместителя директора Центрального разведывательного управления вашей страны. Мой друг и последователь Клетис… э-э… Клетис - вот каким я его знаю".


Он махнул рукой в сторону Ларриби в жесте приветствия. Раздалось несколько свистков, несколько обрывков аплодисментов. В основном зрители сидели ошеломленные.


Ларриби, не глядя ни влево, ни вправо, прошел мимо Махараджи Дора и взял микрофон. Он обвел взглядом толпу. Он увидел тысячи лиц. Он понял, что еще миллионы людей смотрят прямую трансляцию по телевидению от побережья до побережья.


Он положил микрофон, затем вспомнил жесткий взгляд Римо и снова поднес его к своему лицу. Он открыл рот и тихо захрипел:


"Какой друг у нас в Иисусе.


"Все наши грехи и горе, которые нужно понести".


По мере того, как он исполнял старую евангельскую песню, его голос становился сильнее. Он закрыл глаза, чтобы представить себя снова на хорах Монументальной баптистской церкви в Уиллоус-Лэндинг.


"Какая привилегия носить с собой,


"Все Богу в молитве".


Махараджи Дор прыгнул вперед и вырвал микрофон из рук Ларриби.


"И теперь вы знаете", - прокричал он в микрофон. "Вы не можете доверять ЦРУ". Он швырнул микрофон на деревянный пол эстрады. Громкий треск разнесся по стадиону.


"Я возвращаюсь домой", - крикнул Дор. "Я возвращаюсь в Патну". Он топнул ногой, как рассерженный ребенок. "Ты слышишь меня? Я возвращаюсь".


"Отойди, бездельник", - раздался крик из зала.


"Да, возвращайся, бездельник. Кому ты нужен?"


По стадиону прокатилось крещендо освистывания, когда Римо подошел к тому месту, где стояли Чиун и Джолин.


В тот же момент Элтон Сноуи, который осторожно прокладывал себе путь через приусадебное поле, неся свой поддельный пакет с курицей, вышел из-за платформы. Он увидел свою дочь.


"Джолин", - крикнул он.


Она подняла глаза. "Папа", - завопила она от счастья.


Снежок подбежал к ней, и она обвила его руками. Он попытался обнять ее в ответ, но мешал пакет с куриной начинкой.


"Вот, приятель, возьми это", - сказал он Римо, протягивая ему пакет.


Римо пожал плечами, взял пакет, затем открыл портфель Ларриби и засунул пакет внутрь. Он снова захлопнул портфель.


"Я так сильно скучал по тебе", - сказал Снежок.


"Я тоже, папочка". Она отступила назад. "Папочка, я хочу, чтобы ты познакомился с мужчиной, которого я люблю".


Снежинка посмотрела через плечо на Римо. Римо пожал плечами, что означало "кто я". Джолин обернулась и махнула рукой в сторону Чиуна. "Он мой настоящий хозяин, - сказала она, - И я люблю его".


"Джолин, милая", - сказал ее отец. "Я люблю тебя. Ты это знаешь".


Она кивнула.


Он поднял правую руку и резко ударил ее в подбородок. Девушка рухнула в его объятия. "Но ты не выйдешь замуж ни за какого придурка". Он поднял девушку на руки и направился к одному из выходов со стадиона.


"Что это значило?" Чиун спросил Римо.


- Это расизм, Чиун, - ответил Римо.


"Расизм? Я думал, расизм как-то связан с бейсболом".


"Нет. Он просто не хочет, чтобы его дочь выходила замуж за корейца".


"Но как вы, белые, сможете когда-нибудь улучшить себя, если не выйдете замуж за желтого?" - спросил Чиун.


"Будь я проклят, если знаю", - сказал Римо. Они с Чиуном повернулись и пошли в том направлении, куда ушел Махараджи Дор. Но когда они достигли рампы, Римо увидел, что Ларриби все еще стоит за эстрадой, выглядя потерянным и напуганным.


"Я догоню тебя", - сказал Римо и вернулся к Ларриби.


"Отличное представление", - сказал Римо.


Испуганный, Ларриби смог только кивнуть.


"Вот твой портфель. Я думаю, тебе следует пойти домой", - сказал Римо.


Ларриби снова кивнул, но не двинулся с места. Он казался парализованным, прикованным к месту.


"О, черт", - сказал Римо. "Пошли". Он взял Ларриби за руку и потянул его. к одному из выходов со стадиона, быстро продвигая его сквозь толпы растерянных, сердитых людей, которые теперь прокладывают себе путь через игровое поле стадиона.


После того, как Ларриби благополучно сел в такси по пути в аэропорт, Римо проскользнул обратно сквозь поток людей к трапу, ведущему в офис махараджи.


Если не считать тел Далтона и Харроу, первый кабинет был пуст. Дверь во внутренний кабинет была закрыта, но когда Римо подошел к нему, дверь распахнулась. Там стоял Чиун.


"Римо", - сказал он. "Я отправляюсь в Синанджу".


"Я же сказал тебе, как только мы закончим, я попытаюсь все устроить снова".


Он вошел в комнату, когда Чиун сказал: "Нет. Я имею в виду, что я ухожу сейчас".


Римо посмотрел на него, затем на Махараджи Дора, сидевшего за столом, затем снова на Чиуна, который сказал: "Я поступаю к нему на службу".


Ошеломленный, Римо секунду помолчал, затем спросил: "Вот так просто?"


"Вот так просто", - сказал Чиун. "Мои дневные драмы будут транслироваться через спутник. Он пообещал. И я смогу часто посещать Синанджу. Он пообещал. Римо, у тебя не было возможности по-настоящему познакомиться с прекрасными жителями Индии или увидеть прелесть индийской сельской местности. Он выжидающе посмотрел на Римо.


Римо оглянулся, затем холодно сказал: "Если ты пойдешь, ты пойдешь один".


"Да будет так", - сказал Чиун.


Римо повернулся и пошел прочь.


"Куда ты идешь?" - спросил Чиун.


"Чтобы напиться".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Римо больше не был настоящим пьяницей.


Шесть барменов в Сан-Франциско могут поклясться в этом.


В первом баре он заказал порцию Сигрэма, и когда бармен принес ее, он поднес ко рту, чтобы залпом проглотить, но запах ударил ему в ноздри, и он не смог заставить себя выпить ликер. Он заплатил бармену и ушел, а по соседству, в другой таверне, заказал пиво, и когда его принесли, он поднес его к губам, но от запаха у него перехватило дыхание, и он снова заплатил и ушел, оставив напиток нетронутым.


Он пытался еще четыре раза, но дисциплины синанджу были слишком сильны, чтобы их можно было нарушить так легко, так безрассудно, и, кроме того, за каждым бокалом он слышал поучающий голос Чиуна:


"Алкоголь предназначен для маринования мертвых вещей. Или людей, которые хотят ими быть".


Или: "Пиво производится из зерна, которое могут употреблять только коровы, и даже им нужно два желудка, чтобы справиться с задачей".


Так что вместо этого Римо шел всю ночь, злой и печальный, надеясь, что кто-нибудь попытается его ограбить, предпочтительно армейская компания, чтобы у него был способ выплеснуть свою ярость.


Но никто этого не сделал, и Римо гулял всю ночь, прежде чем вернуться в свой номер с видом на поле для гольфа недалеко от парка Голден Гейт.


Он огляделся по сторонам, надеясь увидеть, как Чиун выходит из спальни, но квартира была пуста, и в ней слышалось тихое эхо.


Затем зазвонил телефон.


Римо поднес трубку к уху еще до того, как прекратился первый звонок.


"Хорошая работа, Римо", - сказал Смит.


"О, это ты".


"Да. Кажется, все под контролем".


"Что ж, я рад. Я действительно рад за тебя", - сказал Римо. "Ты не представляешь, как рад".


"За исключением одной вещи. Ларриби был взорван этим утром в своей машине, когда ехал к себе домой в Вашингтон".


"Молодец для него. По крайней мере, он нашел выход из этой передряги".


"Вы не имеете к этому никакого отношения?" Подозрительно спросил Смит.


"Нет. Я просто хотел бы, чтобы у меня было".


"Хорошо. Кстати, тебе будет интересно узнать. Та утечка в системе безопасности, которая, как я думал, у нас была в Фолкрофте? Ну, оказалось, что это всего лишь низкооплачиваемый мелкий компьютерный клерк. Кажется, он последовал за махараджи, и однажды просто не смог сдержаться и загрузил сообщение в компьютер. Очень забавно, но на самом деле ничего ..."


- Смитти, - прервал его Римо.


"Что?"


"Иди помочись на веревку".


Римо швырнул трубку. Он снова оглядел квартиру, как будто Чиун мог проскользнуть внутрь, пока он разговаривал по телефону, но тишина была абсолютной, подавляющей, такой сильной, что у него зазвенело в ушах, и Римо подошел, чтобы нарушить тишину, и включил портативный цветной телевизор Чиуна.


Транзисторный приемник мгновенно включил изображение и звук. Это были утренние новости, и диктор с улыбкой сказал:


"Махараджи Гупта Махеш Дор провел пресс-конференцию этим утром в отеле Holiday Inn в Сан-Франциско и объявил, что его нога больше никогда не ступит в Америку.


"Это произошло вслед за широко разрекламированным Блиссатоном прошлой ночью на стадионе "Кезар", который превратился в шумное, жестокое фиаско, в результате которого погибли по меньшей мере три человека, ставшие жертвами насилия толпы".


Голос диктора затих, а затем началась видеозапись пресс-конференции Дора, и когда Римо увидел толстое лицо Дора с начинающимися усами, он зарычал глубоко в горле, занес правый кулак и…


Тук, тук, тук.


Римо остановился. Раздался стук в дверь. Звук был знакомым, как будто его производили длинными ногтями.


Лицо Римо просветлело, и он поднес правую руку к лицу, чтобы смахнуть влагу, о которой он и не подозревал.


Он открыл дверь. На пороге стоял Чиун.


"Чиун. Как ты?" - спросил я.


"Как мне быть? Я пришел за своим телевизором. Я не хотел оставлять это". Он прошел мимо Римо и вошел в комнату. "Видишь, ты уже используешь это, изнашиваешь это, пока я стою к тебе спиной".


"Забирай это и убирайся к чертовой матери", - сказал Римо.


"Я сделаю. Я сделаю. Но сначала мне лучше это проверить. Не то чтобы я думал, что ты что-нибудь украдешь, но, ну, с американцами никогда не знаешь наверняка".


Пока Римо наблюдал, Чиун стоял рядом с прибором, старательно пересчитывая кнопки, затем пересчитывая их еще раз, а затем перегнулся через вентилируемую заднюю стенку прибора и заглянул внутрь, чтобы изучить механизм, в котором, как знал Римо, он ничего не понимал. Иногда он говорил "хммм".


"Я должен был убить этого толстозадого урода", - сказал Римо.


Чиун фыркнул и продолжил осмотр.


"Ты знаешь, почему я оставил его в живых?" Спросил Римо. "Потому что я знал, что на этот раз ты была серьезна, и он был твоим новым работодателем. И я бы не стал наносить удар по твоему работодателю".


Чиун поднял глаза, печально качая головой. "Ты сумасшедший", - сказал он. "Как и все белые мужчины. Меня тошнит от белых. Эта девушка была влюблена в меня, а тот псих с пакетом цыплят ударил ее. И тут я подумал, что расизмом может быть только бейсбол. И Смит. И..."


"К черту все. Я должен был прикончить ту лягушку. Если я когда-нибудь увижу его снова, я это сделаю".


"Типичное мышление белых. Делать что-либо таким образом, чтобы причинить больше вреда, чем пользы. Знаете ли вы, что индейцы очень расстраиваются, когда индейцы умирают в чужих землях? Особенно богатые индейцы. И все же ты бы пошел вперед, просто так, пуф, и убил его. Что ж, к счастью, ты не совершишь этой глупости. Я убил его, и таким способом, что небрежность никогда не будет связана с именем синанджу ".


Чиун скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на Римо.


"Но я только что видел его живым. По телевизору".


"Ничто никогда не проникает в сознание белого расиста. Когда рука попадает в нужную точку на шее, человек мертв?"


"Да", - сказал Римо.


"Нет", - сказал Чиун. "Это означает, что человек умрет. Он еще не мертв. Требуется время, чтобы мозг был отключен от остального тела. Некоторые удары быстрые. Некоторые удары медленнее, и смерть длится дольше. Например, достаточно долго, чтобы он вернулся домой в Индию, прежде чем умрет от проблем с почками ".


"Я в это не верю", - сказал Римо. "Тебе пришлось бы нанести такой удар так, чтобы он об этом не знал".


"И ты дурак. Ты ничему не научился? Если у человека появляется шишка, а затем в тот же день ничего не происходит немедленно, он предполагает, что она зажила и беспокоиться не о чем. Вы можете открыто столкнуться с кем-то и нанести такую рану. И через два дня боли не будет, а через два месяца он будет мертв. Любой дурак мог бы это усвоить. Любой дурак, кроме тебя, то есть. Римо, ты позоришь. Жалкое некомпетентное осквернение имени Синанджу. Я видел, как прошлой ночью ты бросил камень в того француза, чья семья обучалась у моей семьи. Позор. Фиаско. Чушь собачья ".


"Но..."


"Это решает дело. Я не могу оставить тебя на таком уровне глупости. Требуется больше работы, чтобы вывести тебя даже на самый низкий уровень достижений. Гораздо больше работы. И я боюсь, что я должен быть здесь, чтобы контролировать это. Таково бремя преданного учителя, который осмеливается пытаться обучать дураков приходить домой под дождем ".


"Чиун", - сказал Римо, и на его лице появилась улыбка. "Я не могу сказать… Я не могу..."


Но Чиун переключил канал с выпуска новостей о Махараджи Доре на утреннюю мыльную оперу и, уставившись на экран, поднял руку, призывая к тишине.


И Римо молчал, потому что никто не беспокоит Мастера Синанджу во время его кратковременной передышки красоты.


"Потренируйся дышать", - сказал Чиун. "Я вернусь к тебе позже. И тогда мы сможем обсудить нашу поездку в Синанджу. То есть, если вы и другие расисты еще не забыли о своем обещании ".


Римо повернулся к двери.


"Куда ты идешь?" Спросил Чиун.


"Арендовать подводную лодку", - сказал Римо.


***********************************************


* Название: #020 : ПЛЕЙ-ОФФ АССАСИНОВ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местоположение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Тот, кто играет с мечом, должен уступить тому, кто работает с ивовой веткой. —ДОМ СИНАНДЖУ.


Он заплатил 8000 долларов, все, что было на сберегательном счете его семьи, и пообещал еще 12 000 долларов ежемесячными взносами в течение трех лет за то, чтобы сидеть в продуваемой сквозняками главной комнате этого шотландского замка дождливой, пронизывающе холодной осенью высокогорья, упершись костяшками пальцев в пол и всем весом опираясь на колени в уважительной позе.


Они сказали, что переделали комнату. Новый деревянный пол, отполированный до блеска. Новые гобелены из рисовой бумаги с символикой ниндзя — ночных бойцов — Атеми, кулачных приемов; Кунг Сула, стрельбы из лука; Син-и, бокса; и многих других, которых он не узнал.


Но они не забрали драфт из замка Килдонан, расположенного к северу от Данди и к югу от Абердина, в глубине страны от залива Ферт-оф-Тей. Только шотландцы, думал Уильям Эшли, могли создать здание, в котором гуляли сквозняки, но не было вентиляции.


И даже корейцы не смогли преодолеть это.


В большой комнате пахло едким потом, смешанным со страхом, и, возможно, именно от холода у Эшли заболели колени, а в спине появилось ощущение, как будто кто-то затягивал удавку на его позвоночнике. Никогда с тех пор, как он был новичком в небольшом коммерческом додзе каратэ в Рае, штат Нью-Йорк, Эшли не испытывал такой боли в позе уважения: колени на полу, руки вытянуты наружу так, что вы опираетесь на обе ступни и кисти. Именно в том маленьком додзе после работы он научился уважать себя, завоевывая свое тело. Научился контролировать свои страхи и свои страсти, понял, что важен не желтый пояс, не зеленый пояс, не коричневый пояс и даже не самый высокий — или то, что он тогда считал самым высоким, — черный пояс; нет, важно было то, кем он становился с каждым шагом, сделанным к далекому совершенству.


И именно это стремление к совершенству привело Эшли в хайлендс с семейными сбережениями и ежегодным трехнедельным отпуском.


Поначалу он думал, что совершенство - это недостижимая цель, мысль, которая заставляет людей расти и совершенствоваться, цель, которая, когда ты был ближе, ты понимал, что она еще дальше. Место и вещь за пределами того, где вы когда-либо были. Это было скорее направление, чем пункт назначения.


Именно это он сказал на фетровом форуме в Мэдисон-сквер-Гарден в прошлом месяце. Вот почему он был здесь, на 8000 долларов беднее и говорил себе, как и все те, кто действительно разбирается в боевых искусствах, что боль в теле должна со временем уменьшиться.


Он сделал замечание о том, что совершенство недостижимо для корейца, который пришел на ежегодную выставку боевых искусств и который несколько комплиментарно прокомментировал выступление Эшли.


"Почти идеально", - сказал кореец, одетый в темный деловой костюм с белой накрахмаленной рубашкой и красным галстуком. Он был молод, но несколько мясист в районе щек.


"Тогда я счастлива, - сказала Эшли, - потому что никто не идеален".


"Это не так", - сказал кореец. "Есть совершенство".


"В уме", - сказал Эшли.


"Нет. Здесь, на земле. Совершенство, к которому ты можешь прикоснуться".


"К какой школе ты принадлежишь?" - спросил Эшли, который сам занимался каратэ, но знал о кунг-фу, айкидо, ниндзя и многих других методах борьбы телом.


"Возможно, во всех школах", - сказал кореец. Эшли присмотрелась к мужчине повнимательнее. Ему не могло быть больше тридцати, и такое высокомерие в таком молодом человеке, несомненно, означало скорее невежество, чем компетентность. Он напомнил себе, что не все жители Востока разбираются в боевых искусствах не больше, чем все американцы в ракетостроении. Этот человек, очевидно, пришел на форум Felt, чтобы узнать, что такое боевые искусства, и так же очевидно, что он был пустозвоном. Были и выходцы с Востока, которые говорили через шляпу.


Кореец улыбнулся.


"Ты сомневаешься во мне, не так ли, Уильям Эшли?" сказал он.


"Откуда ты знаешь мое имя?"


"Ты думаешь, твое имя - это секрет?"


"Нет, но я удивлен, что ты меня знаешь".


"Уильям Эшли, тридцать восемь лет, компьютерный программист санатория Фолкрофт, Рай, Нью-Йорк. И ты думаешь, что, поскольку ты песчинка на пляже, я не должен быть в состоянии отличить тебя от любой другой песчинки на пляже, и ты удивлен, что я тебя знаю ".


"Очень", - сказал Эшли, который знал, что делать в подобных ситуациях. Он должен был позвонить в санаторий Фолкрофт и сообщить об этом, потому что информация, с которой он работал в санатории, была строго засекречена. Стены санатория были всего лишь прикрытием. Его вместе с двумя другими программистами Агентства национальной безопасности отправили туда семь лет назад, и их работа была настолько секретной, что ни один человек не смог бы рассказать, даже если бы его вынудили, о масштабах и характере любого проекта, над которым он работал.


Но что-то в этом корейце заставило Эшли заколебаться.


"Если ты удивлен, у тебя очень плохая память".


Билл Эшли хлопнул себя по бедру и рассмеялся.


"Конечно. Я помню. В прошлом году. Как раз перед Рождеством. Ты попал в какой-то несчастный случай, с сырой нефтью, я думаю, и получил ожог кожи. Серьезный, если я помню. Ты пришел в наше додзе, восстанавливал силы, и наш сенсей сказал, что ты великий мастер. Тебя звали, не говори мне, я помню, я помню, я помню..."


"Винч".


"Хорошо. Уинч", - сказал Эшли. "Здравствуйте, сэр. Для меня большая честь встретиться с вами снова. О, простите." Эшли опустил руку. Он вспомнил, что мужчина не пожал руку.


Затем они вместе посмотрели показательные обезьяньи бои, своеобразную форму, в которой требовалось много рычагов воздействия, но Уинч указал Эшли, что рычагов воздействия вообще не было, только иллюзия власти.


Когда один из бойцов сбил другого с ковра, Эшли сказал, что для него это выглядело достаточным козырем.


"Только потому, что они оба вели себя по-обезьяньи, балансируя на одной ноге, вместо того, чтобы делать выпады с этой ноги. Любой, широко расставив ноги, кто подобрался так близко, что мог видеть маленькие линии на зубах, мог одним толчком выставить любого бойца-обезьяну дураком ".


"Я верю в это, потому что ты так говоришь, но у них обоих черные пояса пятого дана".


"Ты не веришь в это, но ты поверишь", - сказал Уинч и поднялся со своего места. На языке, который, как предположила Эшли, был корейским, Уинч обратился к нескольким мастерам боя с обезьянами, которые выглядели шокированными, затем рассерженными.


"Надень свою форму", - сказал Уинч. "На твоем фоне боксер-обезьяна будет выглядеть дураком".


"Но все они очень известны здесь, в районе Нью-Йорка", - сказала Эшли.


"Я не сомневаюсь. Многие люди здесь знамениты. Просто широко расставьте ноги, подойдите очень близко и толкайте".


"Может быть, более мощная атака?" - спросила Эшли.


"Толчок", - сказал Уинч.


"Что ты им сказал?" - спросил Эшли, кивая мимо Уинча на экспертов с черными поясами, которые уставились на него.


"То, что я тебе говорил. Что ты выставишь любого боксера-обезьяну дураком и что им должно быть стыдно, что истинные корейцы своим присутствием способствуют такой глупости".


"О, нет. Ты этого не делал", - ахнула Эшли.


"Вперед", - сказал Уинч.


"А как насчет смирения?"


"А как насчет правды? Вперед. Ты посрамишь этого обезьяноподобного боксера, если сделаешь, как я говорю. Не боксируй. Не атакуй ногами, не наноси рубящих ударов. Подойди ближе и толкни. Ты увидишь ".


Когда Эшли в своем костюме из двух частей вышел на ринг, он услышал смешки черных поясов. Он увидел, как несколько человек улыбнулись. Боксер-обезьяна, выбранный для ухода за Эшли, улыбнулся. Он был примерно того же возраста, что и Эшли, но его тело и даже кожа были более твердыми, более живыми, потому что он тренировался с детства. Эшли начал, когда ему было двадцать восемь.


Эшли поклонился в знак уважения перед матчем, но боксер-обезьяна, очевидно, разозленный насмешками Уинча, стоял как скала, не двигаясь, не выказывая уважения. По толпе вокруг ринга пронесся тихий ропот. Этого нельзя было делать. Традиция была нарушена уже дважды. Сначала из-за открытого оскорбления от Уинча, а затем из-за того, что боксер-обезьяна не проявил уважения к своему противнику.


Именно тогда Эшли, взглянув в лицо своего противника, понял, что этот человек хотел его убить. Это был запах, как и все остальное, его собственное тело излучало нечто, что говорило ему, что он держал свою жизнь в своих руках, и он не хотел, чтобы это было так.


Эшли отчаянно хотел принять какую-нибудь известную форму оборонительной позиции, которой он научился, но большая сила взяла верх. Его разум. Он знал, что в первую очередь ему не следует находиться на ковре с этим экспертом. Ничто из того, чему он когда-либо научился, не было бы достаточно хорошим, чтобы соперничать с этим человеком, с ненавистью глядящим из карих раскосых глаз, с перекошенным лицом, оскаленными зубами, с телом, приподнимающимся на кончиках пальцев ног, а затем одной ногой, готовящейся к прыжку. Сработать могло только то, чего Эшли никогда раньше не пробовал. Он был привержен тому, что сказал ему Уинч.


Над головой горел яркий свет, и толпа, казалось, исчезла, когда он заставил свое неподатливое тело приблизиться к мастеру, когда он широко расставил ноги для надежной стойки — и затем, когда он увидел вспышку удара обезьяны-боксера по его глазам, он также увидел крошечные линии гребня на зубах мужчины, и Билл Эшли толкнулся вперед, его рука приблизилась к груди боксера.


Позже он рассказывал людям, что не знал, что произошло. Но там, в разгар схватки в центре ковра, он почувствовал, как его рука уперлась в твердую грудь боксера-обезьяны, и удар боксера заставил его собственное тело обвиться вокруг руки Эшли, как спицу колеса, вращающуюся вокруг ступицы, и боксер-обезьяна с глухим стуком ударился о мат. Рука Эшли все еще была выставлена перед ним. Боксер дернулся, и капля крови окрасила красным белый коврик под темно-черными восточными волосами.


"Я просто подтолкнул. Не сильно", - сказал Эшли.


Несколько рук захлопали, и это перешло в аплодисменты, и на ринг выбежал доктор, а Эшли продолжал рассказывать всем, что он только что толкнул. На самом деле, это было все, что он сделал.


Он поклонился рингу, теперь полному отчаявшихся нервных людей.


"Он будет жить", - сказал доктор. "Он будет жить".


"Он будет жить", - объявил председатель мероприятия.


"Возможно, это просто сотрясение мозга", - сказал доктор. "Носилки. Носилки".


Так все и началось. Эшли поужинала с Уинчем и узнала о новой концепции в совершенстве, пугающей своей простотой.


Уильям Эшли всю свою жизнь просто верил в обратное относительно того, что такое совершенство. Он верил, что это то, к чему стремятся мастера боевых искусств. Но все было наоборот. Совершенство было тем, от чего они все исходили.


Как объяснил мистер Уинч, существовал метод, способ, который имел отношение к тому, как все происходило, и который был идеальным исполнением искусства. В самом начале, в глубоком-глубоком прошлом Востока, существовало одно боевое искусство. Из этого одного искусства произошли все остальные со всеми их кодексами и всеми их дисциплинами. И, поскольку они отличались от этого солнечного источника, они были меньше.


"Могу ли я научиться этому?" спросила Эшли. Они ужинали в Hime of Japan, ресторане на другой стороне Манхэттена от Мэдисон-сквер-Гарден, где подавали более чем сносный терияки. Эшли умело управлялся со своими палочками для еды, создавая небольшие надрезы в густо-коричневом мясе и овощах, чтобы в них попал острый кислый соус. Уинч съел всего лишь ложку риса, на поедание которого, казалось, ушла целая вечность.


"Нет", - сказал Уинч, отвечая на вопрос Эшли. "Нельзя налить океан в бокал для бренди".


"Ты хочешь сказать, что я недостоин?"


"Почему вы должны выносить моральное суждение? Бокал с бренди недостоин океана? Он недостаточно хорош для океана? Он слишком плох для океана? Нет. Бокал для бренди - это бокал для бренди, и для него подойдет бокал для бренди, наполненный соленой водой. Если вам хочется морализировать, этого достаточно для бокала для бренди из океана. Но не более того ".


"Я должен сделать признание", - сказал Эшли. "Когда я увидел холст "Обезьяний боксер первый удар", я надеялся, что он мертв. Я продолжал говорить, что я только давил, но у меня была такая фантазия, ну, что я убил его, и я искренне надеялся, что убил его, и что это сделает меня знаменитым ".


Мистер Уинч улыбнулся и откинулся на спинку стула. Он положил свои короткие желтые руки со слегка длинноватыми ногтями на стол.


"Позвольте мне рассказать вам о совершенстве. Все эти формы, которым вы научились, происходят от форм убийства. Но это не игра, как вы и другие из них делаете. Мужчина, который превращает все это в игру, уступит ребенку, который все делает правильно. Ты был прав в своих чувствах, прав, желая смерти боксеру-обезьяне, потому что именно для этого был создан солнечный источник боевых искусств. Убивать."


"Я хочу научиться совершенству".


"Зачем? Тебе это не нужно".


"Я хочу научиться этому, мистер Уинч. Мне это нужно. Мне нужно это знать. Если бы у меня была только одна жизнь и я делал в ней что-то одно, тогда я бы познал это совершенство".


"Ты не слушал, но тогда ты любитель бренди, а я знаю, что такое бренди и на что способны бренди. Так что позволь мне сказать сейчас, цена высока".


"У меня есть сбережения".


"Цена очень высока".


"Сколько?"


"Кайф".


"В деньгах?"


"Деньгами", - сказал мистер Уинч, - "двадцатью тысячами долларов. Это денежная цена".


"Я могу дать тебе девять тысяч сейчас и расплатиться с остальными".


"Дай мне восемь тысяч. Мне нужно немного попутешествовать".


"Я не могу выехать из страны без разрешения. Это своего рода требование работы".


"О. Вы работаете в ЦРУ?"


"Нет, нет. Что-то еще".


"Что ж, тогда, бокал бренди, нам придется забыть об этом. Так же хорошо. За это придется заплатить очень высокую цену".


"Не могли бы вы научить меня здесь?"


"Дело не в этом", - сказал мистер Уинч. "Дело в том, что я делаю это не здесь. Я преподаю в одном месте в Шотландии".


"Из страны. Черт. Тем не менее, это по эту сторону Железного занавеса, и, может быть, только может быть, мои люди будут думать, что Шотландия в безопасности ".


"Они будут, рюмка бренди, они будут. У англоговорящих народов есть бездонный источник доверия. Для других англоговорящих народов. Увидимся в замке Килдонан с твоими восемью тысячами долларов, бокал бренди".


Билл Эшли не сказал своей жене о 8000 долларах и спрятал сберегательную книжку, чтобы она не узнала. Он не знал, что скажет, когда в конце концов расскажет ей. Он знал, что ему придется рассказать ей, но он позаботится об этом после того, как получит свою долю совершенства, столько, сколько сможет впитать.


Работа была чем-то другим. В то время как Агентство национальной безопасности использовало Фолкрофт только как прикрытие для информационного банка, над которым работал Эшли, ему все еще нужно было получить разрешение на отпуск у директора санатория, доктора Гарольда В. Смита.


Эшли всегда старался точно придерживаться своего прикрытия, разговаривая с грубым старым жителем Новой Англии, который думал, что информационные банки содержат данные о каком-то обследовании психического здоровья. Эшли всегда читал из блокнота с отрывными листами о том, над чем он предположительно должен был работать, прежде чем войти в кабинет доктора Смита.


Однако одна вещь всегда казалась ему странной. У доктора Смита, которого, как предполагалось, не должно было особо волновать то, чем конкретно занимались его сотрудники, был компьютерный терминал слева от его стола, и, если только АНБ не совершило какого-нибудь хитроумного короткого замыкания, этот терминал выглядел так, как будто мог получать показания от каждого компьютерного ядра в санатории.


Однако Эшли была уверена, что АНБ не собиралось делать какие-то идиотские вещи вроде того, чтобы дать обложке понять, что она скрывает. Тем не менее, было неприятно видеть это там, неприятно просто рассматривать возможность того, что директор санатория мог иметь доступ к строго засекреченным секретам, информации настолько чувствительной, что ни один программист не имел доступа к работе за пределами своей собственной, и никому из них не разрешалось общаться.


"Итак, вы хотите взять отпуск?" сказал Смит. "Я вижу, рано".


"Немного. Я чувствую, что мог бы использовать это, сэр".


"Понятно. И куда вы с женой направляетесь?"


"Ну, я вроде как подумал, что на этот раз поеду один. Настоящий отпуск. Мне это нужно".


"Понятно. Ты часто проводишь отпуск в одиночестве?"


"Иногда".


"О. Когда ты в последний раз отдыхал один?"


"В 1962 году, сэр".


"Вы тогда были холостяком, не так ли?"


"Да. Если вы хотите знать, сэр, у меня проблемы с моей женой, и я просто хочу уйти от нее. Мне нужно уехать ненадолго".


"Вы думаете, ваша работа пострадает, если вы этого не сделаете?" - спросил Смит.


"Да, сэр".


"Что ж, я не вижу причин, почему бы тебе не отдохнуть. Скажем, в конце месяца".


"Благодарю вас, сэр".


"Не за что, Эшли. Ты хороший человек".


Билл Эшли улыбнулся, пожимая руку, потому что откуда Смиту знать, хороший он человек или ужасный неудачник? Странный парень этот Смит, с его боязнью солнца. Единственные другие окна с односторонним движением, о которых знала Эшли, находились в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли и штаб-квартире АНБ в Вашингтоне.


Соблюдя формальности со Смитом, Эшли составил надлежащие формы для своего настоящего босса в Вашингтоне. Ответ был утвердительным.


Как обычно, его сразу же отстранили от важных дел, и он просто выполнял мусорную работу в ожидании отпуска. За день до отъезда он перевел свои сбережения на свой текущий счет. Он хотел бы отдать мистеру Уинчу наличные напрямую, но если бы его настоящий босс узнал — а у них были люди, которые дали бы им слово, — что Эшли снял 8000 долларов из своих сбережений наличными как раз перед своим отпуском за границей, вокруг него было бы больше представителей правительства, чем муравьев на куске сахара. Он был уверен, что мистер Уинч примет чек. Ему придется. Это все, что было у Эшли.


"Бокал бренди", — сказал мистер Уинч, когда Эшли провели в самое холодное отапливаемое помещение по эту сторону улицы — оно называлось "покои лорда Килдонана", - "сначала вы должны подождать, пока ваш счет не будет оплачен. Чек - это обещание денег. Это не деньги."


Когда чек был оплачен, Эшли быстро пожалел об этом, так сильно у него болели спина и руки от ожидания в позе уважения на холодном деревянном полу. И за 20 000 долларов он даже не получил частного урока. В классе было еще трое.


Они были немного моложе Эшли, немного более атлетичны и гораздо более продвинуты. Мистер Уинч заставил Эшли посмотреть. Их удары казались знакомыми, но все же намного проще. Движения по кругу были намного жестче, чем Эшли видела где-либо еще, не столько фиксированный круг, сколько вынужденный разворот вокруг противника.


"Видите ли, мистер Эшли, вас учили отрабатывать движения по кругу вокруг воображаемой точки", - объяснил Уинч. "Вашему методу научился кто-то давным-давно, кто наблюдал этот метод на практике, вероятно, против кого-то, кто не двигался. Иногда это срабатывает, иногда нет. Это потому, что это производное. У всех производных искусств есть свои недостатки, потому что они копируют внешность, не понимая сути. И есть другие причины. Посмотрите на мастеров кунг-фу, которые пытались сразиться с тайскими боксерами. Ни один не выжил в первом раунде. Почему?"


Просто чтобы ослабить нарастающее давление на спину из фиксированного положения, Эшли поднял руку. Мистер Уинч кивнул.


"Потому что их учили не сражаться, а притворяться сражающимися", - сказал Эшли.


"Очень хорошо", - сказал мистер Уинч. "Но что более важно, боксеры были сильными людьми, отделенными от слабых. Боксеры зарабатывали на жизнь своим мастерством. Боксеры были за работой; кунг-фу в действии. Вставай, Эшли, на ноги. Прими позу."


"В какой позиции, мистер Уинч?"


"В любой позе, бокал с бренди. Встаньте, пригнитесь или спрячьтесь. Вероятно, вам было бы лучше с пистолетом и на расстоянии, возможно, двухсот ярдов. То есть, если бы у тебя был пистолет, который я бы тебе не дал ".


"Чему я должен научиться?"


"Что дурак и его жизнь скоро расстанутся". Мистер Уинч хлопнул в ладоши, и крупный светловолосый мужчина с короткой стрижкой ежиком, жестким лицом, льдисто-голубыми глазами и руками со сжатыми костяшками пальцев, протанцевал вперед и сильно врезался в Билла Эшли. Он также пришел быстро. Эшли не видел удара, и он понял, что его ударили, только когда попытался пошевелить левой рукой. Этого не произошло.


Следующий мужчина, большой мускулистый медведь с волосами, захихикал, когда достал правую руку Эшли. Казалось, что к его плечам прикреплены два раскаленных ножа, и внезапно Билл Эшли понял, что ему нужны руки для равновесия. Стоять было очень тяжело, а потом стало еще труднее, когда левая нога подкосилась, и он рухнул на пол, корчась и постанывая от агонии, после того как третий стажер нанес удар ногой.


А затем правая нога отказала, когда мистер Уинч обездвижил ее пренебрежительным пинком.


Эшли закричал, когда с него сняли белую форму. Кости, должно быть, сломаны, подумал он. Это было неправильно. Ты не ломал чьи-то кости на тренировке. Это была неправильная тренировка. Он увидел, как с потолка развевается баннер из рисовой бумаги, и по холоду, пробежавшему по спине, понял, что кто-то открывает окно. Это не было его воображением. Становилось холоднее. Он знал, что с него сняли одежду, но он не мог смотреть. Его голова должна была оставаться именно там, где была, иначе его суставы испытывали невероятную боль, как будто кто-то резал его связки рашпилем.


Он увидел, как баннер на потолке поплыл вниз, кривобокая перевернутая трапеция с вертикальной линией через нее. Простой символ, которого он никогда раньше не видел.


"Почему? Почему? Почему?" - тихо простонал Билл Эшли, потому что громкий разговор заставлял его руки слегка двигаться.


"Потому что ты работаешь в Фолкрофте, любитель бренди", - услышал он голос мистера Уинча. Было слишком больно поворачивать голову, чтобы посмотреть на Уинча.


"Тогда это было не за мои деньги".


"Конечно, это было за ваши деньги".


"Но Фолкрофт?"


"Это тоже было из-за Фолкрофта. Но деньги - это всегда приятно, бокал бренди. Тебя плохо учили. С самого твоего приветствия миру ты приходил сюда по сей день, потому что тебя плохо учили. Прощай, бокал бренди, ты никогда не был создан для боевых искусств ".


Было одно благословение в холоде, который пробирал его обнаженное тело на новом деревянном полу в покоях лорда замка Килдонан. Это должно было все исправить. Его боль уже притупилась, и скоро все это пройдет. Ночью температура еще больше упала, и Эшли погрузился в глубокую темноту, но утром был разочарован слабым светом. Но когда в комнате было больше всего света, примерно в то время, когда солнце стояло высоко, Эшли снова скользнул в глубокую темноту, и на этот раз он не вышел.


Он был найден шесть дней спустя детективом из Скотленд-Ярда, действовавшим по наводке телефонного абонента, который позже будет описан как обладающий "слегка восточным" голосом.


Ярд также получил водительские права Эшли, штат Нью-Йорк, США, по почте без записки.


Поскольку письмо было адресовано детективу, который получил наводку, он предположил, что тело принадлежало Уильяму Эшли, 38 лет, 855 Плезант-Лейн, Рай, Нью-Йорк, рост пять футов десять дюймов, 170 фунтов, карие глаза, каштановые волосы, родинка на левой руке, без корректирующих линз.


Это не только подтвердилось, но и стало известно как "Убийство в замке Килдонан", и детектив появился по телевизору, описывая ужасность смерти и то, как скотленд-ярд ищет сумасшедшего.


Эшли умер от переохлаждения, а не от переломов конечностей, каждая из которых раздроблена в суставе, сказал он. Нет, не было никаких улик. Но сцена убийства была ужасной. Ужасно ужасной. Да, его можно было бы процитировать по этому поводу. Ужасно отвратительно. Никогда раньше не видел ничего подобного.


Когда он закончил свой второй ежедневный брифинг для прессы, у человека из британской разведки возникли все эти вопросы.


"Этому парню Эшли потребовалось много времени, чтобы умереть?"


"Да, сэр. Он умер от переохлаждения".


"При нем были найдены какие-нибудь бумаги?"


"Нет, сэр. Парень был совершенно обнаженным. Воздействие убьет быстрее, чем жажда или голод ".


"Да, мы хорошо знаем об этом. Были ли какие-либо признаки того, что его пытали для получения информации?"


"Ну, сэр, оставлять человека с четырьмя раздробленными конечностями голым на голом холодном полу в продуваемом насквозь горном замке - это не совсем приятный опыт, не так ли, сэр?"


"Ты не знаешь, это правда?"


"Верно, сэр. Был ли этот парень каким-то образом важен?"


"На самом деле, это не то, чего ты ожидаешь от меня услышать, не так ли?"


"Нет, сэр".


"Ты выяснил, у кого были права на замок?"


"Британское правительство, сэр. Замок был заброшен из-за налогов много лет назад. Владелец, так сказать, не мог содержать его в порядке".


"Что это значит?"


"Не занято, сэр".


"Понятно. Ты хочешь сказать, что это сделали призраки?"


"Нет, сэр".


"Очень хорошо. Мы свяжемся с вами. И забудьте, что вы говорили со мной, пожалуйста".


"Уже забыто, сэр".


Доклад британской разведки американскому посольству в Лондоне был кратким. Эшли приехал в Англию как турист, направился прямиком в Шотландию, провел один вечер в маленькой гостинице, а затем был обнаружен более недели спустя в состоянии полубессознательности.


Это были похороны в закрытом гробу в Рае, штат Нью-Йорк. Что было отличной идеей, поскольку тело принадлежало не Уильяму Эшли, а было заброшено из нью-йоркского городского морга. Тело Эшли находилось в медицинской школе недалеко от Чикаго, где врач, который думал, что работает на Центральное разведывательное управление, осматривал конечности. Удары, более чем вероятно, были нанесены каким-то видом кувалды. Суставы были слишком раздроблены, чтобы человеческая рука могла нанести ущерб. Эшли действительно умерла от переохлаждения, заболев пневмонией с наполнением легких, что привело к смерти, похожей на утопление.


В Рае, штат Нью-Йорк, агент, который считал, что работает под прикрытием на ФБР, выдавая себя за агента федеральной резервной системы, позаботился о том, чтобы 8000 долларов, пропавшие со сберегательного счета Эшли, были переведены повторно без каких-либо записей о том, что они когда-либо снимались.


И единственный человек, который точно знал, что все эти люди делали и почему, сидел за письменным столом в Фолкрофт Сантариум, глядя из своего окна с односторонним видом на пролив Лонг-Айленд, надеясь, что Эшли действительно стала жертвой ограбления.


Он приказал вернуть 8000 долларов на счет, потому что последнее, в чем нуждался этот инцидент, - это больше международной огласки с женой Эшли, плачущей о пропавших деньгах. Агентство национальной безопасности проявило некоторую небрежность, не сообщив о переводе средств Эшли из сберегательной кассы в чековую, но в целом это была самая тщательная и точная из всех служб страны.


Доктор Гарольд Смит, человек, которого Эшли считал своим прикрытием, был единственным человеком, который знал, чем Эшли зарабатывал на жизнь. Включая Эшли.


Он просмотрел программные файлы этого человека. Эшли отвечал за хранение информации о судоходстве на Восточном побережье. Он думал, что возглавляет сортировку информации, которая пыталась обнаружить иностранное проникновение в национальные судоходные компании, всегда ключевое место для шпионажа. Но настоящая функция Эшли, которую он никогда не мог видеть, потому что выполнял только половину из них, заключалась в подсчете реальных доходов от доставки в сравнении с затратами.


Это было частью общей формулы, разработанной доктором Смитом много лет назад, которая показала, что, когда доходы начали превышать доходы, организованная преступность получила слишком большой контроль над прибрежными районами.


За много лет до этого Смит обнаружил, что не может покончить с влиянием преступности на портовые сети, которое включало в себя все - от ростовщичества до профсоюзов. Но что он мог сделать, так это помешать преступности контролировать судоходство. Когда формула показывала, что это становится опасным, окружной прокурор внезапно получал доказательства откатов в портах, или Налоговая служба получала ксерокопии купчих для руководителя судоходной компании, который купил дома за 200 000 долларов при зарплате 22 000 долларов в год.


Эшли никогда этого не знал. Он просто работал над загрузкой ядра компьютера. Его терминал не мог даже получить показания, не зарегистрировав их в кабинете доктора Смита. Смит проверил записи. Последний раз, когда Эшли запрашивал данные компьютера, было шесть месяцев назад, и это было просто для того, чтобы проверить точность некоторых данных, которые он ввел накануне.


Обдумывая это в последний раз, Смит пришел к выводу, что если Уильяма Эшли пытали до последнего потаенного уголка его разума, он не мог рассказать своим похитителям, чем он зарабатывал на жизнь. Он просто не мог знать.


Никто в организации не знал, чем он зарабатывал на жизнь — никто, кроме двоих.


Все это было тщательно спланировано много лет назад. В этом заключалась суть организации, созданной более десяти лет назад ныне покойным президентом, который вызвал Смита к себе в кабинет и сказал ему, что правительство Соединенных Штатов не работает.


"Согласно Конституции, мы не можем контролировать организованную преступность. Мы не можем контролировать революционеров. Есть так много вещей, которые мы не можем контролировать, если живем по Конституции. И все же, если мы не расширим некоторые меры контроля, они разрушат эту страну. Они приведут ее к хаосу", - сказал молодой человек с песочного цвета волосами и бостонским акцентом. "А хаос ведет к диктатуре. Так же верно, как то, что вода перехлестывает через плотину, отсутствие порядка приводит к слишком большому порядку. Мы обречены, если только ..."


И "если только", которое услышал Смит, было организацией, созданной вне Конституции, вне правительства, организацией, которой не существовало, созданной, чтобы попытаться сохранить правительство живым.


Организация просуществовала бы недолго, не более двух лет, а затем исчезла бы, никогда не увидев публичного освещения. И Смит возглавил бы ее. У Смита возник вопрос. Почему он? Потому что, как объяснил президент, за годы своей службы Смит больше, чем любой другой руководитель Центрального разведывательного управления, продемонстрировал отсутствие гордых амбиций.


"Все психологические тесты показывают, что вы никогда бы не использовали эту организацию для захвата власти в стране. Откровенно говоря, доктор Смит, у вас то, что можно безжалостно назвать невероятным отсутствием воображения".


"Да", - сказал Смит. "Я знаю. Так было всегда. Моя жена иногда жалуется".


"В этом ваша сила", - сказал Президент. "Однако меня кое-что поразило, и я собираюсь спросить вас об этом сейчас, потому что мы больше никогда не увидим друг друга, и вы, конечно, забудете эту встречу ..."


"Конечно", - прервал его Смит.


"Что меня озадачивает, доктор Смит, так это то, как, черт возьми, вы могли завалить тест Роршаха. Это есть в ваших записях о способностях".


"А, это", - сказал Смит. "Я помню. Я видел чернильные кляксы".


"Правильно. И в тесте Роршаха вы должны описать, как выглядят кляксы".


"Я сделал это, господин президент. Они выглядели как чернильные кляксы".


Так все и началось. Предполагалось, что организация будет заниматься сбором и распространением информации, снабжать информацией прокуроров, позволять газетам публиковать статьи, ставящие в неловкое положение коррумпированных чиновников. Но на раннем этапе стало очевидно, что информации недостаточно. Несуществующей организации нужна была рука убийцы. Для этого требовалась рука убийцы размером с небольшую армию, но в маленьких армиях много ртов, и вам не очень-то удавалось убедить наемного убийцу, что он работает на Министерство сельского хозяйства. Им нужен был выдающийся убийца—одиночка, которого не существовало, - для организации, которой не существовало.


Поначалу это было действительно довольно просто.


Организация нашла нужного ей человека, работающего в небольшом полицейском управлении в Нью-Джерси, и обвинила его в убийстве, которого он не совершал, и казнила его электрическим стулом, который не сработал, и когда он очнулся, то официально считался покойником. Такова была его натура, которая была тщательно проверена ранее, что он хорошо приспособился к работе на организацию и многому научился у своего восточного тренера, став — за исключением нескольких небольших недостатков характера — идеальным человеческим оружием.


Смит думал об этом, наблюдая, как над проливом Лонг-Айленд мрачно надвигается шторм. Он потрогал папку Эшли. Что-то не сходилось. Метод убийства был настолько безумным, что просто мог иметь особую цель и значение.


Все остальное в этом деле казалось упорядоченным, даже снятие денег. Убийство произошло после того, как чек был обналичен через счет в швейцарском банке на имя некоего мистера Уинча. Смит еще раз просмотрел отчет британской разведки. Эшли был убит на свежеотделанном деревянном полу. Значит, тяжелое оборудование не использовалось для раздавливания его конечностей, потому что на полу остались бы следы от него. Возможно, легкое оборудование? Возможно, убийца был садистом?


Для человека, который не только не верил в догадки, но и не мог точно вспомнить, чтобы когда-либо имел их, доктор Гарольд В. Смит испытал странное ощущение, думая о смерти Эшли. В том, как его убили, была какая-то цель. Смит не знал, почему он так подумал, но, тем не менее, он продолжал так думать.


За ужином, состоящим из пирога с треской и чуть тепловатого суккоташа, он думал об этом. Небрежно целуя жену на ночь, он думал об этом. Утром он думал об этом, даже когда решал другие вопросы.


И поскольку это начинало мешать его другим обязанностям, что могло привести к сбоям во всей организации, следовательно, это требовало ответа.


И это должно было произойти быстро, потому что из двух мужчин, которые могли бы разгадать загадку смерти Эшли, один был на задании, а другой готовился вернуться домой в маленькую деревню в Северной Корее.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и свежий снег упал ему на раскрытую ладонь, и он почувствовал, как снежинки накапливаются. На опушке высокой сосны, на расстоянии трехсот ярдов от желтого света, исходящего из хижины, лежал свежий, белый, ровный снег, даже не заметенный в безветренный вечер поздней осени в Бердетте, штат Миннесота.


Римо подошел к краю поляны, обходя хижину, пока не убедился. Теперь он знал. Идеальной поляной в лесах Миннесоты было открытое поле для обстрела. Помощник генерального прокурора позаботился об этом. Если он не видел, что кто-то приближается, то его собака учуяла бы их, и из этого домика любой, кто пересекал это открытое белое одеяло, на лыжах, снегоступах, нога за ногой, любой был бы почти неподвижной мишенью в желтом свете, прорезающем ноябрьскую ночь.


По какой-то причине Римо вспомнил ночь более чем десятилетней давности, когда его пристегнули ремнями к электрическому стулу, когда он думал, что умер, а затем пробудился к новой жизни как человек, чьи отпечатки пальцев попали в досье о погибших, человек, которого не существовало для организации, которой не существовало.


Но Римо знал кое-что, чего не знал его босс, доктор Гарольд В. Смит. Он умер на том электрическом стуле. Человек, который был Римо Уильямсом, умер, потому что годы тренировок были настолько интенсивными, что даже нервная система Римо изменилась, и он сам изменился, так что теперь он был кем-то другим.


Римо заметил, что снег тает у него в руке, и улыбнулся. Когда ты теряешь концентрацию, ты теряешь все. Если бы он позволил всему этому случиться, то в следующий раз почувствовал бы холод в своем теле, а затем, здесь, в ледяном снегу Миннесоты, он отдал бы свое тело стихии и умер. Холод - это не фиксированная точка на термометре, а взаимосвязь между телом и окружающей средой.


Старый детский трюк состоял в том, чтобы подставить одну руку под горячую проточную воду, а другую - под холодную, а затем опустить обе руки в миску с чуть теплой водой. Для руки, которая была горячей, чуть теплая вода показалась холодной. Для руки, которая была холодной, чуть теплая вода показалась горячей. То же самое с воздействием температуры на организм. До определенного момента дело было не в температуре тела, а в разнице между температурой снаружи и температурой тела. И если бы температуру тела можно было понизить, то человек мог бы выдержать минусовую погоду в легком белом свитере, белых спортивных штанах и белых кожаных кроссовках, и мужчина мог бы держать снежинку в руке и смотреть, как она не тает.


Римо почувствовал тишину снега и увидел снопы искр, вылетающие из трубы освещенной желтым светом хижины вдалеке.


Снег - это очень легкая вода, вода с большим содержанием кислорода, и если ты погружаешь в нее свое тело, двигаясь вровень с землей, и она окружает тебя со всех сторон, и ты становишься частью ее белизны, а не вторгаешься поверх нее, но каждая часть твоего тела движется сквозь нее, тогда она становится легкой водой, и ты двигаешься быстро, не дыша, но вытягивая пальцы вперед и отводя назад сжатые ладони, а тело движется ровно и быстро туда, где в последний раз виднелась хижина над снегом.


Римо остановился, и его колени автоматически опустились, подминая под себя снег. Он поднял голову над непрозрачной белизной и почувствовал запах свежесгоревшего гикори и тяжелый, жирный запах готовящегося мяса. За запотевшими окнами двигались две фигуры. Одна вяленая, а другая с полой грудью женщины, вероятно, молодой. У помощника генерального прокурора действительно была девушка, сказал Смит Римо, и, конечно, не могло быть живых свидетелей. Из того, что собрал Римо, помощник генерального прокурора имел невероятное несчастье участвовать в некоторых делах, плохо подготовившись. Свидетели обвинения в итоге доказали невиновность обвиняемого; юридические процедуры были настолько запутаны, что права стольких преступников были нарушены, что они так и не предстали перед судом.


Много, много ошибок, в которых помощник генерального прокурора Докинз обвинил бы суды в излишней мягкости. И в то время как другие адвокаты разбогатели, готовя свои дела, Джеймс Беллами Докинз стал еще богаче, не готовя свои.


Это было, когда никчемная регистраторша, которая думала, что получает дополнительный доход от Национального ежегодного журнала недвижимости, подала свой годовой отчет в журнал, который почему—то редко публиковал что—либо из того, что она присылала, - что Джеймс Беллами Докинз был на пути к тому, чтобы стать мишенью.


Компьютер в санатории Лонг-Айленда в проливе Лонг-Айленд выдает эти взаимосвязанные факты: потерянные дела увеличили богатство. В случае с Джеймсом Беллами Докинзом, чем хуже он выступал в суде, тем больше земли ему принадлежало.


Поначалу это было сказано ему несколько мягко. Возможно, имея в запасе еще два года и уже накопив значительное состояние, он, возможно, захочет посвятить всю свою энергию осуждению определенных преступников. Ему показали список, который удивительно совпадал с его благодетелями.


Он отверг это предложение, предупредив, что, если кто-нибудь попытается отстранить его от должности, он немедленно предъявит обвинения всем в этом списке в многочисленных преступлениях, которых они не могли совершать, а когда обвинения будут сняты, пусть они глупо судятся со штатом Миннесота.


А еще лучше, предъявите им обвинение в убийстве звонившего, и как только они будут оправданы, они смогут выйти и заняться настоящим делом, потому что человека нельзя судить за одно и то же преступление дважды.


Короче говоря, помощник генерального прокурора Джеймс Беллами Докинз не собирался менять свои взгляды и не собирался уходить в отставку, и да поможет Бог штату, если кто-нибудь попытается его вытолкнуть.


Этот ответ в конечном счете достиг компьютера Фолкрофта и передал все эти факты доктору Гарольду В. Смиту, который немедленно решил, что Америка может обойтись без Джеймса Беллами Докинза.


Итак, глаза Римо поднялись выше линии снега, и он увидел две фигуры, и почувствовал запах хижины, и опустил голову обратно в белизну, где его колени поднялись, и он двинулся вперед, не набирая очень светлую воду, в которую он вошел, но двигаясь сквозь нее, как будто он принадлежал ей.


Римо услышал, как залаяли собаки, дверь каюты с хрустом открылась и мужской голос спросил: "В чем дело, Куини?" И Куини залаяла.


"Я ничего не вижу, Куини", - снова раздался голос.


И только потому, что ему так захотелось, и только потому, что он недавно смотрел фильм ужасов, и, возможно, потому, что был Хэллоуин, Римо проделал маленькую дырочку в снегу и застонал:


"Джеймс Беллами Докинз, твои дни сочтены".


"Кто это, черт возьми, такой?"


"Джеймс Беллами Докинз, ты не переживешь эту ночь".


"Ты там. Где бы ты ни был. Я могу разнести тебе голову".


"Кошелек или жизнь", - сказал Римо.


"Где ты?"


"Кошелек или жизнь", - сказал Римо.


"Иди и схвати его, Куини".


Римо услышал приближающийся лай, и Докинз, пузатый мужчина с впалым лицом и винтовкой калибра .30-30, лежащей перед ним, увидел, как его бульмастиф несется по снегу, оставляя за собой скошенную дорожку, а ее ноги взбивают конусы, расположенные снаружи скоса. Когда Куини схватится за что бы то ни было, она получит от него хороший кусок, а Докинз отстрелит остальное. Мужчина, очевидно, пришел убить его, и все, что Докинзу нужно было сделать, чтобы продемонстрировать самооборону, - убедиться, что на теле найдено оружие. Если бы у него его не было, он бы снабдил его. Мужчина уже был на своей территории, и этого было бы достаточно в качестве косвенного доказательства, подтверждающего намерение. Оружие сделало бы остальное.


Но странная вещь произошла с Куини, которая уже вдоволь наелась осенних кроликов и даже одержала верх над семейством енотов. Тропинка, которую она проложила, внезапно оборвалась, и она исчезла в снегу. Исчезли.


Докинз поднял пистолет к плечу и выстрелил в область, в которой бесшумно скрылась собака. Он услышал стон и снова выстрелил из винтовки с рычажным управлением, и следующий выстрел показал, как темнеет снег, и он усмехнулся про себя.


"Во что, черт возьми, ты стреляешь, Джимми?" - донесся женский голос из хижины.


"Заткнись, милая", - сказал Докинз.


"Во что ты стреляешь в это время ночи?"


"Ничего. Заткнись и иди спать".


Докинз прицелился в то место, где начинала распространяться красная тьма, и он увидел небольшую конвульсию под снегом. Каким-то образом мужчина пробрался под свежевыпавшим снегом, но он не увидел склона, ведущего к крови, только след Куини.


Он наблюдал, а снег был неподвижен, и тогда он вышел из хижины, чтобы осмотреть свою добычу. Но когда он был почти там, где Куини скрылась из виду, он почувствовал, как что-то тянет его сзади за штаны, и обнаружил, что его тело садится. Затем чья-то рука швырнула снег ему в лицо, и он не смог удержать свой .30-30 и отчаянно попытался смахнуть снег с лица.


Он попытался встать, но как раз в тот момент, когда нога, казалось, обрела под собой твердость, она каким-то образом выскользнула. Когда он попытался смахнуть снег со рта, его рука, казалось, тянулась в странных направлениях. Затем ужас от этого охватил его.


Он собирался утонуть в снегу и не мог ни встать, ни выпустить изо рта жидкость, выводящую холодный воздух. Затем, в последнем отчаянном выпаде, спасающем жизнь, он бросился всем телом прочь от силы, которая, казалось, удерживала его. И он никуда не двинулся и проглотил еще одну пригоршню снега.


Все стало белым, и тогда он больше не был холодным. Было только его тело. Когда на следующее утро его обнаружила перепуганная любовница, окружной коронер назвал его смерть самоубийством. Как он и предполагал, Докинз "выкинул хихиканье", застрелил свою собаку, затем катался, глотая снег, пока не утонул и не замерз.


В Миннесоте инцидент сразу попал в заголовки газет:


ИЗБРАННЫЙ ЧИНОВНИК МЕРТВ В ЛЮБОВНОМ ГНЕЗДЫШКЕ


К тому времени, когда история была напечатана, самолет Римо приземлился в аэропорту Роли Дарем в Северной Каролине, где он взял такси до мотеля за пределами Чапел-Хилл.


"Отсутствовали всю ночь?" подмигнул портье.


"Вроде того", - сказал Римо.


Портье усмехнулся. "Вы, должно быть, провели это время в помещении. Поздней осенью ночи здесь могут быть прохладными".


"Мне не было холодно", - честно признался Римо.


"О, хотел бы я снова быть молодым", - сказал клерк.


"Янг не имеет к этому никакого отношения", - сказал Римо, беря три ключа, потому что он снял три смежные комнаты.


"Тебе звонил твой дядя Марвин".


"В какое время?"


"Около половины одиннадцатого сегодня утром. Произошла забавная вещь. Телефон разрядился почти сразу, как я позвонил тебе в номер. Я подошел к твоей двери и крикнул, что раздался телефонный звонок, но все, что я услышал, это включенный телевизор внутри, и я не стал нажимать на него ".


"Я знаю, что ты не настаивал", - сказал Римо.


"Как это?"


"Ты дышишь, не так ли?" - спросил Римо, и когда он проскользнул в среднюю комнату, было очень тихо, потому что хрупкий пожилой азиат с жидкой бородкой сидел на полу в позе лотоса, золотое кимоно безукоризненно облегало его.


Телевизор с записывающим устройством для прослушивания других каналов, а затем последовательного показа параллельных передач, чтобы не пропустить ни одной секунды ни одной мыльной оперы, был включен.


Римо тихо сел, даже не пошуршав диваном. Когда Чиун, Мастер Синанджу, наслаждался своими дневными драмами, никто, даже его ученик Римо, не беспокоил его.


В прошлом некоторые, случайно, думали, что это просто старик, смотрящий мыльные оперы, и не отнеслись к этому моменту с почтением. Их больше не было среди живых.


Итак, Римо наблюдал, как миссис Лорри Бэнкс обнаружила, что ее молодой любовник любит ее саму по себе, а не ее новую операцию по подтяжке лица, проведенную доктором Дженнингсом Брайантом, чья старшая дочь сбежала с Мортоном Ланкастером, известным экономистом, которого шантажировала Доретта Дэниелс, бывшая танцовщица живота, купившая контрольный пакет акций онкологической исследовательской больницы Элк-Ридж, и угрожала закрыть ее, если Лорри не расскажет, где Питер Мальтус припарковал свою машину в ночь, когда старшая дочь Лома попала под машину, и не предупредит, что ее дочь была сбита, и что она не сможет ее спасти. искалеченный на несколько недель, в ночь наводнения, когда капитан Рэмбо Доннестер сбежал от темного инцидента в своем прошлом, оставив весь город Элк-Ридж беззащитным перед стихией без защиты Национальной гвардии ВВС.


Лорри разговаривала с доктором Брайантом, задаваясь вопросом, следует ли рассказать Питеру о его матери. Римо пришло в голову, что примерно за два года до этого актриса обсуждала, следует ли рассказать кому-нибудь еще какую-нибудь мрачную историю о родственнице, и отличало эти драмы от реальности не столько то, что произошло, сколько то, что все были так сильно этим озабочены. Однако для Чиуна это было красиво и, насколько это вообще возможно, оправдывало американскую цивилизацию. Он еще больше убедился, что это воплощение американской культуры, когда в рамках программы обмена с Россией Америка прислала Нью-Йоркский филармонический оркестр — как сказал Чиун, "чтобы все хорошее оставалось дома". В обмен Россия прислала балет Большого театра, который, как знал Чиун, тоже был второсортным, потому что их танцоры были неуклюжими.


Было половина пятого пополудни, когда закончилась последняя реклама последнего шоу, начался фильм, и Чиун выключил телевизор.


"Мне не нравится, как ты дышишь", - сказал он.


"Мое дыхание такое же, как и вчера, Папочка", - сказал Римо.


"Вот почему мне это не нравится. Сегодня внутри тебя должно быть спокойнее".


"Почему?"


"Потому что сегодня ты другой".


"Каким образом, Маленький отец?"


"Это тебе следует понять. Когда ты не знаешь, как ты себя чувствуешь каждый день, тогда ты теряешь из виду себя. Знай это, ни у одного человека никогда не было двух одинаковых дней".


"Нам звонили сверху?"


"Меня грубо прервали, но я не держал зла за это на того, кто сделал телефонный звонок. Я терпел грубость, бессердечие и отсутствие внимания к бедному старику, наслаждающемуся скудными удовольствиями в тихих сумерках своей жизни ".


Римо поискал телефон, чтобы перезвонить. Он нашел дыру в том месте, где шнур был выдернут из стены. Он поискал отсоединенный телефон и только когда увидел темную дыру в комоде из белого дерева, понял, куда делся телефон. Треснувший корпус инструмента был встроен в заднюю стенку комода, приварив весь предмет мебели к стене.


Римо зашел в соседнюю спальню и набрал номер. Этот номер не активировал телефон напрямую, вместо этого он вызвал серию подключений по всей стране, так что к тому времени, когда телефон, наконец, зазвонил в кабинете директора санатория Фолкрофт, не было ни одной линии, обеспечивающей соединение.


"Привет", - сказал Римо. "Звонил дядя Натан".


"Нет", - сказал доктор Смит. "Звонил дядя Марвин".


"Да, точно", - сказал Римо. "Я знал, что это был кто-то".


"Я пытался связаться с вами раньше, но мы были разорваны, и я подумал, что вы, возможно, что-то проясняли в то время".


"Нет. Телефон зазвонил, когда Чиун смотрел свои шоу".


"О", - тяжело вздохнул Смит. "У меня своего рода особая проблема. С кем-то произошел несчастный случай довольно странным образом, и я подумал, что вы с Чиуном могли бы пролить на это некоторый свет".


"Ты имеешь в виду, что он был убит неизвестным тебе способом, и ты полагаешь, что Чиун или я должны были бы знать".


"Римо, пожалуйста. Не существует такой вещи, как полностью защищенная телефонная линия".


"Что ты собираешься делать? Пришли мне коробок спичек с невидимыми чернилами на нем? Да ладно, Смитти, в моей жизни есть более важные вещи, чем игры в безопасность ".


"Что важнее в твоей жизни, Римо?"


"Дыши правильно. Ты знаешь, что сегодня я дышу так же, как вчера?"


Смит откашлялся, и Римо понял, что это был звук несчастья, что Смит услышал что-то, с чем не хотел иметь дела, потому что боялся, что дальнейшие ответы могут сбить его с толку еще больше. Он знал, что Смит недавно оставил попытки понять его и начал принимать Римо как Чиуна. Неизвестная величина, которая сослужила хорошую службу. Это была серьезная уступка со стороны человека, который ненавидел все, что не мог привести в порядок, хорошо обозначить и идеально подать. Тайны были проклятием для главы организации.


"Если подумать", - сказал Смит. "Поздравь свою тетю Милдред с днем рождения. Завтра ей исполняется пятьдесят пять".


"Это значит, что я должен встретить тебя в справочной аэропорта О'Хара в три часа дня. Или уже три часа ночи? Или это аэропорт Логан?"


"Доброе утро. О'Хара", - мрачно сказал Смит, и Римо услышал, как трубка замолчала.


Во время перелета из Роли-Дарема в чикагский аэропорт О'Хара Чиун внезапно поразился скрытым навыкам американцев. Чиун признал, что ему следовало бы знать, что должны были быть и другие области совершенства.


"Любая нация, которая может производить по мере вращения Планеты, или Молодая и дерзкая, должна иметь другие изолированные очаги ценности", - сказал Чиун.


Римо знал, что Чиун считает, что самолеты очень похожи на хорошо сконструированные летающие объекты, поэтому он заметил, что Америка является лидером в области авиации и что он никогда не слышал о самолете корейской конструкции.


Чиун проигнорировал этот комментарий.


"То, о чем я говорю, - величественно произнес он, доставая два оторванных кусочка белой бумаги, зажатых между его длинными изящными ногтями, - находится здесь. Это. И в Америке тоже. Какой приятный сюрприз - обнаружить, что такое искусство так хорошо исполняется в таком далеком месте, как Америка ".


Римо взглянул на листы. Единственное место на них было заполнено неаккуратным шрифтом.


"Этому можно доверять. Я отправил ему свой день рождения, место и время рождения с точностью до минуты, и я отправил ему твой".


"Ты не знаешь наверняка, когда я родился. Я тоже не знаю", - сказал Римо. "Записи в приюте были не такими точными".


Руки Чиуна в волнении отмели оговорки Римо как несущественные.


"Даже с неточной датой, такая превосходная точность", - сказал Чиун.


Римо присмотрелся внимательнее. На другой стороне бумаг были круги со странными знаками.


"В чем дело?" - спросил Римо.


"Астрологическая карта", - сказал Чиун. "И в Америке тоже. Я очень приятно удивлен, что великое искусство, столь плохо практикуемое столь многими, исполняется хорошо, и из всех мест именно в Америке ".


"Я на это не куплюсь", - сказал Римо.


"Конечно, потому что в Америке маленькие машины делают все в большом количестве. Но вы забываете, что блестящие люди с проницательностью все еще существуют. Вы не верите в силы Вселенной, потому что видели, как их представляют дураки и шарлатаны. Но в Америке есть по крайней мере один настоящий читатель the planets ".


"Крутой дон", - сказал Римо и подмигнул проходящей мимо стюардессе, которая чуть не уронила свой поднос от приятного удивления. Римо знал, что ему не следовало этого делать, потому что стюардесса неизменно приставала к нему всю поездку, требуя кофе, чая, молока, подушки для головы, журналов и всего остального, что могло бы сблизить ее с ним. Два года назад в нью-йоркском аэропорту Кеннеди девушка из Pan-Am провожала его от самолета, крича, что он оставил салфетку на сиденье.


"Ты можешь так говорить, - сказал Чиун, - но позволь мне прочесть тебе на твоем родном языке проницательные мысли этого чтеца сил вселенной".


И Чиун читал в манере рассказчика историй, повышая голос в важных моментах и понижая в серьезных.


"Вы, - прочитал Чиун, - находитесь в гармонии с мягкостью и красотой вашего мира. Немногие осознают вашу мудрость и доброту, которые скрываются за вашим стремлением к смирению. Вас беспокоит непрекращающаяся травля ваших близких, которые не могут публично признать ваше устрашающее великолепие ".


"Довольно неплохо", - сказал Римо. "И что он написал о тебе?"


"Это я", - сказал Чиун и прочитал из другой статьи: "У вас есть склонность к потаканию своим желаниям и вы привыкли действовать в соответствии с любой мыслью, проносящейся у вас в голове. Ты не продумываешь все до конца, а проживаешь дни так, как будто у тебя нет завтра ".


"Как я понимаю, это я", - мрачно сказал Римо.


"В точности", - сказал Чиун. "О, знает ли он тебя. Это еще не все. "Ты не ценишь данные тебе великие дары и разбазариваешь их, как утиный помет".


"Где?" спросил Римо. "Позвольте мне посмотреть, где он это сказал. Где он сказал "утиный помет"?"


"Он не совсем так сказал. Но он бы сказал, если бы знал тебя лучше".


"Понятно", - сказал Римо и попросил две газеты. Верно. Там было все, кроме утиного помета. Но Римо заметил кое-что еще. Таблица Чиуна начиналась с заголовка "позитив", а затем была оторвана с середины страницы. Таблица Римо начиналась с раздела "негативы", и у нее не было верха страницы.


"Ты забрал мои негативы и свои позитивы", - сказал Римо.


"Я сохранил то, что было правильным. В мире достаточно дезинформации. Давайте будем благодарны, что в такой стране, как эта, мы нашли хотя бы то, что наполовину верно".


"Кто этот парень?"


"Он Ке'Ган гор. В горах всегда есть лучшие провидцы. Ке'Ган. Здесь, в Америке. Вот почему я сначала решил написать ему, рассказав о знаках нашего рождения ". Римо взглянул на карту Чиуна, на которой все еще была надпись астрологической службы.


"Ке'Ган?" спросил он. "Парня зовут Киган. Брайан Киган. Питсфилд, Массачусетс".


"Горы Беркшир", - сказал Чиун.


"Питтсфилд. У вас там все еще есть тот почтовый ящик, не так ли? Что вы делаете с почтовым ящиком в Питтсфилде, штат Массачусетс? Зачем это нужно мастеру синанджу?"


Но Чиун сложил руки на груди и промолчал. Почтовый ящик был арендован задолго до того, как Чиун был готов принять предложения о работе, чтобы его профессия наемного убийцы могла продолжать помогать престарелым, слабым и неимущим в его маленькой деревне Синанджу в Северной Корее. Но кризис с трудоустройством закончился, и Чиун продолжал работать на доктора Смита, но он сохранил почтовый ящик и отказался сообщать Римо, какую почту он туда получал.


Стюардесса вернулась. Нет. Римо не хотел кофе. Он не хотел чая. Он не хотел алкогольных напитков или журнала Time.


"Сэр", - сказала стюардесса. "Я никогда раньше не говорила этого пассажиру, но держу пари, вы считаете себя кем-то особенным. Бьюсь об заклад, ты думаешь, что каждая женщина просто умирает от желания лечь с тобой в постель, да?"


Ее бледные щеки покраснели, а коротко стриженная блондинка гневно дернулась. Римо почувствовал запах ее нежных духов. Он пожал плечами.


"Я бы не взял тебя на спор, приятель. Не на спор".


"О", - сказал Римо. Она ушла со своей подушкой и журналами, но через мгновение вернулась. Она хотела извиниться. Она никогда раньше так не разговаривала с пассажиром. Ей было жаль. Римо сказал, что все в порядке.


"Я бы хотел как-нибудь загладить свою вину".


"Забудь об этом", - сказал Римо.


"Я бы очень хотел. Есть ли какой-нибудь способ, которым я мог бы? Просто скажи мне, и я это сделаю. Что бы ты ни сказал ".


"Забудь об этом", - сказал Римо.


"Пошел ты", - сказала она. И Чиун, видя, что пассажиры пялятся на него, поднял изящную руку, ногти на которой являли собой симфонию изящества.


"Драгоценный цветок, не терзай свое великодушное сердце. Нельзя ожидать, что полевые грызуны оценят драгоценный изумруд. Не предлагай свой великодушный дар тому, кто недостоин".


"Вы чертовски правы", - сказала стюардесса. "В этом у вас много мудрости, сэр. Вы действительно мудры".


"Что я сделал?" - спросил Римо, пожимая плечами.


"Возвращайся к своему сыру, мышонок", - сказала стюардесса. Она ушла с торжествующей улыбкой.


"Что на нее нашло?" - спросил Римо.


"Я отдал лучшие годы своей жизни дураку", - сказал Чиун.


"Я не хотел трахать ее. И что?"


"Итак, ты забрал ее гордость, и она не могла уйти, пока ей ее не вернут".


"Я не обязан обслуживать каждую женщину, которая попадается на пути".


"Вы обязаны не причинять вреда тем, кто не причиняет вам вреда".


"С каких это пор Мастер синанджу является распространителем любви и света?"


"Я всегда был таким. Но свет для слепого человека может, в лучшем случае, означать только жар. О, как Ке'Ган знает тебя".


"Пусть он попробует однажды выключить ваши мыльные оперы. Он получит вашу любовь и свет".


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Смит смотрел на часы и ждал, как любой другой предмет сухой мебели, когда Римо и Чиун подошли к месту напротив билетной кассы Trans World Airlines.


"Ты пришел вовремя", - сказал он Римо, а Чиуну коротко кивнул, что можно было бы истолковать как легкий поклон, если бы не знать, что Смит был начисто лишен поклонов или любого другого вида любезности. Вежливость требовала ничтожной доли воображения и поэтому была невозможна для доктора Гарольда В. Смита.


Мемориальная больница Донсхайма, возможно, самая современная во всем Чикаго, находилась на окраине города, в приятном пригороде Хикори-Хиллз, вдали от поножовщины, перестрелок и грабежей в центре города, который отчаянно нуждался в таком суперсовременном учреждении, как Донсхайм, и поэтому, по законам природы и политики, не имел никаких шансов когда-либо его получить.


Смит обошел больницу по аккуратной, заросшей травой бетонной дорожке, пока не подошел к серой двери без ручки. На ней был только замок, и Смит достал ключ из большой связки ключей.


"Один из твоих выходов?" - спросил Римо.


"В некотором смысле", - сказал Смит.


"Все в своем роде", - сказал Римо.


"Император знает, что делает император", - сказал Чиун, для которого любой, кто работал на Дом Синанджу, был императором, как и в прошлые века. То, что убийца открыто разговаривал с императором, было нарушением приличий, что, как понял Римо, на самом деле означало, что император никогда не должен знать, о чем думает его убийца, - практический кодекс, выработанный веками опыта.


И все же Римо был американцем, и Смит был американцем, и точно так же, как некоторые вещи синанджу могли навсегда остаться загадкой для Римо, эта открытость между Римо и Смитом была столь же странной для Чиуна.


Резкий запах больничного коридора пробудил в Римо воспоминания о страхе, страхе, который он познал до того, как научился использовать свои нервы для достижения собственной власти. Смит сосчитал двери, всего семь, и вошел в восьмую другим ключом. В комнате было прохладно, и Смит, дрожа, включил свет и застегнул верхнюю пуговицу пальто. Римо и Чиун неподвижно стояли в своих легких осенних одеждах. Восемь больших металлических квадратов с ручками были аккуратно сложены у стены. Резкий желтый флуоресцентный свет отбрасывал зловещие блики на металл.


В центре зала с белым кафельным полом, гладким для удобства мытья, стояли три пустых стола семи футов длиной и трех футов шириной с белыми пластиковыми столешницами. Дезинфицирующее средство не могло скрыть это, постоянная чистка не могла скрыть это, а холод не мог устранить это. В комнате пахло гнилью смерти, этим приторно-сладким ароматом разлагающихся жировых узлов и кишечника, насыщенного бактериями, который растворяется сам по себе.


"Он на третьем месте", - сказал Смит.


Римо выдвинул ящик на центральный стол.


"Уильям Эшли, тридцати восьми лет, умер от переохлаждения", - сказал Смит, глядя на раздутый труп. Сквозь гладкую мертвую кожу пробивалась щетина на лице. Глаза выпучились из-под век, в которых отражался флуоресцентный свет наверху. Плечи вздулись, как будто у Эшли там были гигантские мышцы, а бедра раздулись, как будто на них была футбольная набивка.


"С помощью рентгеновских снимков мы обнаружили, что все четыре основных сустава, плечи и ноги, были повреждены. Легкие жертвы наполнились жидкостью, вызванной воздействием. Был найден на голом полу холодного высокогорного замка, неспособным двигаться из-за травм суставов. Короче говоря, джентльмены, он утонул от собственной легочной жидкости ", - сказал Смит. Он сунул руки в карманы, чтобы согреться, и продолжил. "Он был одним из наших сотрудников. Что я хочу знать, так это узнаете ли вы метод убийства?"


"Жестокость имеет много форм и обличий. Несправедливо обвинять Дом Синанджу", - сказал Чиун. "Мы известны спокойствием и стремительностью, нет, даже милосердием в скорости, с которой мы выполняем свои обязанности. Мы добрее природы, были и всегда будем".


"Никто не обвинял ваш дом", - сказал Смит. "Мы хотим знать, узнаете ли вы способ убийства. Я знаю, что наши методы сокрытия и секретности сбивают вас с толку, но этот человек был одним из тех, кто работал на нас и не знал этого, как и большинство наших сотрудников ".


"Очень трудно научить слуг знать свою работу", - сказал Чиун. "Я уверен, что благодаря мудрости императора Смита, совсем скоро нерадивые слуги поймут, что они делают и на кого работают".


"Не совсем", - сказал Смит. "Мы не хотим, чтобы они знали, на кого они работают".


"Мудрая идея. Чем меньше неблагодарный и глупый слуга знает, тем лучше. Ты самый мудрый, император Смит. Честь твоей расе".


Смит прочистил горло, и Римо улыбнулся. Римо был единственным человеком, который преодолел пропасть между двумя пожилыми мужчинами. Римо понял, что Смит пытался объяснить, что существует сила, о существовании которой Америке стыдно признаваться, в то время как Чиун считал, что император должен всегда напоминать своим подданным, какими силами он располагает, и чем сильнее, тем лучше.


"В любом случае, - сказал Смит, - это дело беспокоит меня. Странность смерти вызывает некоторые вопросы, и я хотел бы получить ответы на некоторые".


"Нельзя винить Дом Синанджу за каждую случающуюся жестокость", - сказал Чиун. "Где это произошло?"


"Шотландия", - сказал Смит.


"Ах да, благородное королевство. Мастер Синанджу не ступал туда ногой сотни лет. Справедливый и милосердный народ. Как и вы. Они очень благородны".


"Я спрашиваю, узнаете ли вы способ смерти? Вы заметите, что кожа не была повреждена, но суставы получили невероятные повреждения".


"На три косяка, - сказал Римо, - и это потому, что они не знали, что делали".


"У меня есть рентгеновские снимки", - сказал Смит. "Но врач, который осматривал тело, сказал, что все четыре сустава были раздроблены. Я это помню".


"Он ошибается", - сказал Римо, - "Раздроблены оба плеча и правое бедро. Неаккуратные удары. Левая нога была такой, какой и должна была быть. Нога была удалена без повреждения сустава ".


Смит плотно сжал губы и достал из кармана простой серый конверт. Рентгеновские снимки были уменьшены в размере, чтобы выглядеть как 35-миллиметровая пленка. Смит поднес полоски пленки к верхнему свету.


"Боже милостивый. Ты прав, Римо", - сказал он.


"Его хорошо обучили", - сказал Чиун.


"Так вы узнаете способ смерти?" - спросил Смит.


"Конечно. Кто-то, кто не знал, что делал", - сказал Римо. "Он нанес хороший удачный удар по левой ноге, а затем провалил работу по правому бедру и обоим плечам".


Чиун смотрел на тело Уильяма Эшли и качал головой.


"Было по крайней мере два человека, которые сделали это", - сказал он. "Тот, кто был прав в левой ноге, и кто-то другой, кто проделал другую работу по разделке. Кто был этот человек?"


"Наемный работник", - сказал Смит. "Компьютерный программист".


"И зачем кому-то хотеть опозорить это "что-бы-ты-там-ни-говорил"?"


"Компьютерный программист", - сказал Смит.


"Правильно. Это подходящее слово. Зачем кому-то желать опозорить его?"


"Я не знаю", - сказал Смит.


"Тогда я ничего не знаю о способе смерти", - сказал Чиун.


"Это не помогает, Чиун", - сказал Смит с легким оттенком раздражения. "Что нам делать?"


"Внимательно следите за всем", - ответил Чиун, который знал, что американцы любят наблюдать за своими катастрофами, чтобы дать им хороший старт, пока даже самый тупой человек в стране не поймет, что что-то не так.


И тогда Чиун заговорил о том, что его беспокоило. Ему было обещано навестить его дома. Он знал, что это трудное путешествие и что доставка его в Синанджу будет стоить дорого. Все было готово, даже специальная лодка, которая доставит его в гавань Синанджу из-под воды. Но он не ушел в то время, когда игра была впервые готова, из-за его преданности императору Смиту, пусть он долго царствует в славе, которая была присуща только ему.


"Да, подводная лодка", - сказал Смит.


Чиун смиренно попросил его немедленно уехать с визитом. Корея поздней осенью была прекрасна.


"Синанджу замерзает поздней осенью, когда дует ледяной ветер", - сказал Римо, который никогда там не был.


"Это мой дом", - сказал Чиун.


"Я знаю, что это дом Дома Синанджу, - сказал Смит, - и ты хорошо служил. Ты творил чудеса с Римо. Для нас большое удовольствие помочь вам вернуть вас домой, в вашу деревню. Но у нас возникнут трудности с отправкой вам ваших шоу. Возможно, вам придется обойтись без ваших телевизионных шоу ".


"Я недолго пробуду в Синанджу", - сказал Чиун. "Только до тех пор, пока туда не прибудет Римо".


"Мне бы не хотелось, чтобы вы оба уехали из страны", - сказал Смит.


"Не волнуйся, я не пойду", - сказал Римо.


"Он будет там к следующему полнолунию", - сказал Чиун и больше ничего не сказал до следующего дня, когда готовился сесть на самолет, который доставит его в Сан-Диего, где его специальный корабль доставит его домой.


Чиун подождал, пока Смит отойдет к киоску, чтобы купить страховку на жизнь Чиуна, прежде чем сказать Римо:


"Такой способ смерти, Римо, это очень странно".


"Почему странный?" спросил Римо. "Придурок с одним удачным попаданием и тремя неудачными".


"В синанджу есть обычай. Когда вы хотите опозорить кого-то, показать, что он даже не стоит убийства, древний обычай заключается в том, чтобы нанести четыре удара, затем уйти и позволить вашему противнику умереть ".


"Ты думаешь, это то, что здесь произошло?" Римо.


"Я не знаю, что здесь произошло, но я говорю тебе быть осторожным, пока ты не присоединишься ко мне в Синанджу".


"Я не пойду, Папочка", - настаивал Римо.


"К следующему полнолунию", - сказал Чиун, а затем подписал страховой бланк, который Смит вложил ему в руки, сложной иероглифической надписью, похожей на слово "ЕСЛИ", нарисованное между двумя параллельными линиями.


Когда самолет Чиуна взлетел, Смит сказал: "Таинственный человек".


"Таинственный" - это просто западный термин, обозначающий грубость и бездумность, - сказал Римо, почувствовав, как холод с близлежащего озера Мичиган перехлестывает через ограждение в О'Хара.


"Таинственный - это мой термин для обозначения того, чего вы с ним способны достичь, что вы делаете. Например, без использования оружия".


Римо наблюдал, как выкрашенный в белый цвет 707-й с красными полосами взмыл в воздух, его реактивные двигатели источали жар и дым.


"Это не так сложно, когда ты знаешь", - сказал он. "В этом есть большой смысл. Это просто, когда ты знаешь, но в исполнении это может быть сложно. Особенно в своей простоте".


"Это не совсем ясно", - сказал Смит.


"Посмотри на него", - сказал Римо, увидев, как самолет делает круг. "Посмотри на него. Вот так просто возвращается домой. Что ж, я думаю, у него есть на это право".


"Ты не сказал, почему не использовал оружие".


"Пистолет посылает ракету. Твои руки более контролируемы".


"У тебя такие руки. Но это не карате, не так ли, или что-то из этого?"


"Нет", - сказал Римо. "Ни один из них". Чикаго был холодным и одиноким местом.


"Почему ты? Почему Чиун? Чем ты отличаешься?"


Самолет слишком быстро превратился в пятнышко. "Что?" - спросил Римо.


"Почему вы двое так эффективны? Я проводил сравнительные замеры с боевыми искусствами, и время от времени попадаются единичные примеры того, что ты делаешь, но по большому счету это просто не похоже на то, что делаешь ты ".


"А, это", - сказал Римо. "Парни с деревянными досками, их руками и тому подобным".


"Что-то вроде этого", - сказал Смит.


"Что ж, я попытаюсь объяснить", - сказал Римо, и он объяснил так хорошо, как только мог, так же хорошо, как пытался объяснить это самому себе. Потому что он не научился этому почти ничему из того, что знал до встречи с Мастером Синанджу.


Во-первых, основное различие может заключаться в простом сравнении профессионального футболиста и игрока в сенсорный футбол. Травма, которая отправила бы пасующего в касание в воскресенье на боковую линию, не почувствовал бы даже полузащитник в национальной футбольной лиге.


"Профессионал зарабатывает этим на жизнь. Это выходит за рамки тех уровней развлечений или даже амбиций. Это выживание. Профессионал живет тем, что он делает. Нет никакого сравнения. Второе - это само синанджу. Оно как бы родилось из отчаяния. Я слышал это от Чиуна. Сельское хозяйство и рыболовство в той деревне были настолько плохими, что им приходилось топить собственных детей ".


"Я знаю, что Мастера Синанджу поддерживали свою деревню, сдавая ее в аренду", - сказал Смит. "Честно говоря, с приходом коммунистов в Северную Корею я думал, что этому может прийти конец".


"Ну, на самом деле это может закончиться, но с чего начиналось синанджу, с метода и мысли, так это с того, что каждый Мастер знал, что это жизнь его цели или жизнь детей его деревни. Каждый Мастер. Тысячи лет. Вплоть до Чиуна."


"Хорошо", - сказал Смит. "Для них выживание. Но почему ваша высокая компетентность?"


"Ну, в процессе обучения мастера синанджу обнаружили, что большинство человеческих мышц находятся на пути к превращению в рудиментарные органы вроде аппендикса. Они узнали, что почти каждый использует примерно десять процентов своей силы или интеллекта, или что там у вас есть. Секрет Чиуна в том, чтобы научить мышцы, нервы и прочее использовать примерно тридцать процентов. Или сорок. "


"Это то, что он делает? Сорок процентов?"


"Это то, чем я занимаюсь", - сказал Римо. "Чиун - мастер синанджу. Он выкладывается на все сто процентов. В свои плохие дни".


"И это объяснение?"


"Это объяснение", - сказал Римо, отворачиваясь от ограждения. "Что касается того, правда ли это, у меня нет ни малейшего представления. Я так это объясняю".


"Понятно", - сказал Смит.


"Нет, ты этого не делаешь", - сказал Римо. "И никогда не сделаешь".


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Когда Хоули Бардвелл убил своего первого человека своими руками, он знал, что должен убить другого. Это не было похоже на его первый подкат в футбольном матче, когда он услышал, как колено полузащитника врезалось ему в ухо. Это было хорошо. Но видеть, как человек умирает, когда ты ударяешь его одной рукой, было за гранью удовлетворения.


Это было все равно, что обнаружить, что у тебя есть эта огромная потребность, только когда она была удовлетворена, а затем, в порыве такого хорошего самочувствия, Бардвелл отступил на голый, только что отполированный деревянный пол этого продуваемого сквозняками замка и наблюдал, как парень с черным поясом поворачивается назад, протягивая руку, чтобы поддержать плечо, которое больше никогда не будет двигаться.


Это было так просто, что было смешно. Парень по имени Эшли как-то там, Билл Эшли или Эшли Уильямс, или как там его, принял стойку санчин-дачи и провел простой блок, а затем сама левая блокирующая рука была использована для обратного удара в сустав. После первой боли Бардвелл получил второй удар прямо в сустав, и это было началом. Конечно, этот парень не был полностью в его распоряжении. Ему пришлось поделиться им, но он знал, что все началось с его удара, и когда они оставили парня корчиться на полу, на том холодном полу, придавленного болью в собственных суставах, Бардвелл знал, что футбол, карате, даже три года профессионального бокса - все равно что пиво 3,2 по сравнению с "белой молнией". Это просто не шло ни в какое сравнение.


Итак, когда мистер Уинч пообещал ему убить его самого, лично, ни с кем другим, чтобы поделиться, Хоули Бардвелл чуть не упал и не поцеловал ноги своего инструктора. Мистер Уинч был тем, кого он всегда хотел видеть тренером или командиром морской пехоты. Мистер Уинч понял. Мистер Уинч дал ему власть. Каким бы заманчивым это ни было до сих пор, Хоули Бардвелл, ростом шесть футов четыре дюйма, с крепкими мускулами, леденящими душу голубыми глазами и лицом, которое выглядело так, словно его вырубили из каменной стены, придержал свои руки для тех целей, которые были определены мистером Уинчем.


И когда ему пришлось ждать у кладбища в Рае, штат Нью-Йорк, и когда человек, который выглядел как его убийца, но на самом деле им не был, пришел отдать дань уважения одной из могил, что Уильям Эшли, Хоули Бардвелл сдержался. Это был не тот человек. Он был почти шести футов ростом, с высокими скулами и глубоко посаженными карими глазами, но у него не было таких толстых запястий. Итак, Хоули Бардвелл подождал свою неделю, как сказал ему мистер Уинч, а затем поехал в Нью-Йорк, припарковал свою машину в одном из тех невероятно дорогих гаражей, о которых предупреждала его жена, и отправился в "Уолдорф Асторию", где спросил мистера Сун Йи, как и велел мистер Уинч.


Мистер Сон Йи был, конечно, мистером Уинчем, который сказал, что у него было много имен, "Уинч" было ближе всего к тому, как его звали на самом деле.


"Добрый день, мистер Уинч", - сказал Бардвелл встретившему его невысокому мужчине в переливающемся зеленом кимоно.


"Заходи, Бардвелл", - сказал Уинч. "Я так понимаю, ты не видел свою цель".


"Верно. Откуда ты знаешь?"


"Я много чего знаю", - сказал Уинч и улыбнулся. Бардвеллу стало не по себе от этой улыбки, словно у него защекотало в животе. Если бы Линетт в начале их путешествия в Шотландию не говорила так определенно о том, что мистер Уинч — лучшее, что есть в жизни Хоули — после нее, конечно, - он мог бы, даже при всем своем огромном уважении, относиться к мистеру Уинчу с подозрением. Великий человек, но эта улыбка была чем-то другим.


"Что ж, давайте посмотрим, как много вы запомнили", - сказал мистер Уинч, и Хоули Бардвелл принял стойку, в которой его обучали, а затем снова и снова тренировали. Достаточно разбираясь в боевых искусствах, он знал, что есть и другие позиции, но мистер Уинч всегда говорил, что он должен правильно использовать эту, и, почувствовав руку на своем позвоночнике, он понял, что все еще не владеет ею идеально.


Это была позиция, из которой он нанес удар в замке. Ты стоял, держа свой вес внутри себя, не опираясь ни на какую ногу, не столько равномерно распределяя вес, сколько удерживая его внутри себя, и, находясь внутри себя, ты наносил удары изнутри своего веса. Со стороны это выглядело так, как будто кто-то стоит, слегка расставив ноги, почти сутулясь, и удар пришелся хлопком, сначала отбивая блок левой рукой в плечо вашего противника, затем следуя за ним. Это звучало как поп-поп, когда все сделано правильно. Стоя в гостиничном номере, Хоули вспомнил восхитительный звук хлопнувшего плеча его жертвы.


Мистер Уинч хлопнул в ладоши, и большая правая рука Хоули сначала нанесла удар плашмя для блока, а затем мгновенно превратилась в ручной меч нуките, каким и должен был быть.


"Хорошо", - сказал мистер Уинч Хоули Бардвеллу, который стоял с вытянутой рукой, как будто обменивался рукопожатием с кем-то, с кем не хотел сближаться. "Очень хорошо".


"Но это в некотором роде оставляет меня открытым, не так ли? Я имею в виду, что все мое тело теперь открыто. Я тренировался, и каждый раз, когда я делаю этот удар, я думаю, насколько я открыт в конце ".


"Добавление к вам некоторой защиты, - сказал мистер Уинч, - сделало бы вас менее эффективным. Против человека, который станет вашей целью, ваши защитные блоки превратятся в раздробленную кость. Конечно, если ты мне не доверяешь..."


"Я доверяю вам, мистер Уинч".


"Хорошо. Потому что теперь я отдам тебе твоего человека".


"Где я могу его найти?"


"Он найдет вас", - сказал мистер Уинч. Он изложил план, согласно которому, если Хоули Бардвелл будет неукоснительно следовать ему, он получит не только своего человека, но и 15 000 долларов. И 15 000 долларов заняли первое место.


Было много странных вещей, которых он не понимал, но для Хоули Бардвелла этот план был в восторге. Он не только заработал бы деньги, как всегда говорила Линетт, если бы остался с мистером Уинчем, но у него была бы его главная цель, и в первую очередь другие, на которых можно было бы попрактиковаться.


Да, он мог бы убить их, если бы сначала попрактиковался в ударе плечом, и нет, у него не было никаких шансов быть пойманным кем-либо, кроме человека, который станет его конечной целью.


Бардвелл был так взволнован, что хотел сказать Линетт, что место, где он собирался взять 15 000 долларов, было тем самым местом, где она работала кассиром. Но мистер Уинч не сказал, что может обсуждать это даже со своей женой, поэтому вечером, когда был составлен его план, он просто сказал ей, что собирается немного прогуляться. То, как он это сказал, должно быть, предупредило ее, потому что она сказала: "Осторожнее со своей задницей, Хоули", и он ответил: "Конечно,", а затем он просто вышел на главную улицу Тенафлая, штат Нью-Джерси, магазины закрывались, полиция сонно разъезжала по сокращающемуся потоку машин, а над Нью-Джерси-Сити нависла морозная сырость зимы, ожидая, когда выпадет снег.


Как объяснил мистер Уинч, вся операция была продолжением удара. Ваша защита была вашим нападением.


Дальше по улице он мог видеть огни на втором этаже корпорации "Тенафлай Траст энд Сберег". У него там было двести долларов на депозите, максимум, что они с Линетт могли отложить на зарплату его инструктора спортзала. Как она говорила так много раз, по крайней мере, они не попадут в яму, если смогут откладывать хотя бы два доллара в неделю. У Линетт всегда были такие веские доводы. Возможно, именно поэтому из всех жен своих учеников мистер Уинч, казалось, предпочитал именно ее.


Бардвелл двинулся по улице за банком. мистер Уинч предупредил его, чтобы он не сворачивал в узкий переулок за банком, пока не окажется прямо напротив этого здания. Полиция всегда проверяла, нет ли грабителей на задворках небольших магазинов, и ему следовало сократить время, проведенное в переулках, до минимума. Для полиции банк был единственным зданием, которое меньше всего нуждалось в ночном наблюдении. Там был современный сейф с часовым замком, из тех, что вывели из бизнеса взломщиков сейфов. Все деньги поступали туда в пять часов вечера и были недоступны человеческим рукам до 8:30 утра. Иллюзия безопасности была их самой большой слабостью, сказал мистер Уинч.


Бардвелл увидел высокий белый бетонный выступ крыши банка, возвышающийся над желтым двухэтажным каркасным домом на этой жилой улице сразу за главной магистралью. Он тихо спустился по подъездной дорожке, пересек хорошо подстриженный двор, перелез через забор и оказался в переулке. Он чувствовал насыщенный острый запах деликатесов и слышал, как его ноги издают негромкий плеск, когда он шел по луже, оставленной послеобеденным дождем. В банке было три двери, две из них с сигнализацией, решетками и проволочной сеткой, поскольку они защищали вход на главный этаж и хранилище. По финансовой логике, третья дверь не нуждалась в дорогостоящей системе сигнализации, поскольку вела только в административные кабинеты президента, старшего вице-президента и контролера. Это было безопасно, потому что между их офисами и деньгами внизу была эффективная сигнализация - единственная внутренняя дверь.


Итак, рука Бардвелла сомкнулась на ключе, который дал ему мистер Уинч, он достал его из кармана и нащупал замок. Он остановился и прислушался. Чьи-то шаги раздавили консервную банку. Фонарик послал ужасающий желтый луч в переулок. Бардвелл протиснулся в дверной проем, когда почувствовал щелчок ключа. Он мог бы исчезнуть за дверью, но мистер Уинч сказал ему, что ночью внимание привлекает движение, а не предметы. Поэтому он боролся со своим инстинктом закрыть дверь между собой и светом и сохранял внутреннее спокойствие, как учил мистер Уинч . Свет продолжался, и шаги раздавались прямо за ним, и он ожидал удара дубинкой в спину. Это было так близко, что он мог слышать дыхание. Но шаги тоже продолжались, и когда они прошли добрую сотню футов по переулку, Бардвелл скользнул в нишу за дверью и с облегчающим щелчком закрыл дверь между собой и внешним миром.


Было темно, и он провел левой рукой по стене. Он нащупал полотняные обои, края которых были глянцево-гладкими до кончиков пальцев. Его левая нога наткнулась на твердую вертикаль. Носок медленно поднимался, пока не оказался на первом уровне первой ступеньки, а затем продвигался вперед, пока не достиг другой вертикали. Он надавил на ногу, поднял другую и медленно начал подниматься по ступенькам заднего хода. Казалось, что дверь внезапно обрушилась на него, ударив в подбородок.


"Подожди", - услышал он мужской голос. "Кто-то у двери".


"Чушь", - раздался другой мужской голос.


"Я что-то слышал. Я же сказал тебе, что я что-то слышал".


"Ты слышал свою серию поражений. Заткнись и сдавай".


Бардвелл толкнул дверь и вошел в освещенный офис, покрытый плюшевым бежевым ковром, обставленный современной мебелью, хромированными светильниками, кожаными диванами и сверкающим столом красного дерева в форме шестиугольника. Пятеро мужчин подняли глаза от своих карт и фишек. Это был свет в этой комнате, который он видел с главной улицы. Именно из этой комнаты он собирался ограбить банкиров, несмотря на то, что их тайное хранилище внизу было бы столь же бесполезно, как шарики в микроскопе.


"Это Хоули Бардвелл", - сказал старший вице-президент Tenafly Trust and Savings. Его руки с толстыми пальцами были поверх карт, его мутные серые глаза переводили взгляд с Бардвелла на человека слева от него, чьи карты были наклонены вперед, рассеянный вид, очевидно, вызванный появлением Бардвелла.


"Кто?" - спросил мужчина с вялым лицом и седыми волосами, в котором Бардвелл узнал президента Tenafly Trust and Savings. Его карты были опущены под стол.


"Муж Линетт Бардвелл", - сказал старший вице-президент.


"Кто?" - спросил президент, поправляя свои изящные очки в роговой оправе.


"Помощник главного кассира". Получил награду "Работник года", - сказал старший вице-президент, и лицо президента исказилось в бесплодных мысленных поисках. Вице-президент перегнулся через стол и прошептал:


"Блондинка с красивой задницей, сэр".


"О. Ты учитель физкультуры, которого уволили за какую-то жестокость, Бардвелл".


"Я был футбольным тренером".


"О, хорошо. Чего ты хочешь? Как видишь, у нас важная встреча. Скажи мне, чего ты хочешь, и после этого ты сможешь рассказать мне, как ты сюда попал".


"Никакой встречи", - сказал Бардвелл. "Это карточная игра".


"Это наша обычная встреча по четвергам вечером, и иногда мы заканчиваем ее карточками", - сказал президент Tenafly Trust and Savings. "Это также не ваше дело, мистер Бардвелл. Итак, чего ты хочешь?"


Хоули Бардвелл улыбнулся восхитительной улыбкой, и он почувствовал вкус его радости, просто глядя на пятерых мужчин. Он больше не мог сопротивляться. Он схватил ближайшего, чья голова была повернута в его сторону, и тыльной стороной правой руки ударил его прямо в лоб. Череп откинулся назад, как будто его дернули за гигантский свинцовый пояс, а шея лопнула, как растянутый целлофан, проткнутый зубочисткой. Голова ударилась о стол, ударной волной разбросав фишки в центре.


Прежде чем кто-либо смог привыкнуть к убийству и понять, что это нечто большее, чем кулачная драка, Бардвелл двинулся влево на президента Tenafly Trust and Savings, который в негодовании приподнялся. Бардвелл сбил его с ног ударом по центру лица кончиками пальцев своей плоской руки, расколов челюсть, как набитую колбасную оболочку. Глаза моргнули, голова опустилась, и Бардвелл швырнул потерявшего сознание мужчину через комнату и бросился на человека, отступавшего, держа свои карты перед его лицом и морщась. Каким бы забавным ни казался the fan of cards , они препятствовали точному удару, и Бардвелл не стал бы рисковать своей плотью против целлулоидных граней. Дородный контролер был по другую сторону стола, замахиваясь на Бардвелла с колен, сидя на куче фишек, и это нанесло Бардвеллу удар плечом. Удар левой руки мужчины был заблокирован, затем его плечо хрустнуло, и правая рука Бардвелла попала по нервам и вернулась на место. Контролер взвизгнул от боли. Затем старший вице-президент, который знал, что у Линетт классная задница, совершил очень глупый поступок. Он пробил носками в центр санчин-дачи, и Бардвелл нанес второй удар в плечо, на этот раз с еще большей помощью блокирующего локтя. Старший вице-президент развернулся, как на веревке, и Бардвелл снова врезался в мужчину, который теперь съежился в углу. Бардвелл сбил карты легким ударом в пах, а затем из близкой позиции, хорошо отцентрировавшись внутри себя, нанес удар плечом по центру черепа. Возможно, это были углы стены, удерживающие голову квадратной, как внутри треугольных тисков, но удара по шее не было. Бардвелл увидел, что кончики его пальцев до костяшек окружены кровью со лба. Кончики его пальцев ощутили теплую струйку, и он понял, что его ногти вонзились в мозг мужчины. Он убрал руку от влаги, и ему показалось странным, что на ощупь она похожа на влагалище Линетт. Он вытер красноватый налет о белую рубашку контролера. Затем на досуге и в свое удовольствие, ударом ноги о ножку стула, он расправился с контролером, старшим вице-президентом и президентом Tenafly Trust and Savings и забрал у них 14 375 долларов.


"Не хватает 625 долларов", - подумал Бардвелл, но он не стал бы дольше откладывать их поиски. Как почти каждый работодатель, эти банкиры думали, что их секреты в безопасности, потому что никто не осмеливался им о чем-либо рассказывать. Как сказал мистер Уинч, "Слуга - это человек, который знает о своем хозяине больше всех и рассказывает ему меньше всего". Так что их тайная игра в покер в четверг вечером была тайной только для них. Другие знали, и такие блестящие люди, как мистер Уинч, могли узнать, о банкирах, которые лучше всех знали, что чек далеко не так хорош, как наличные, особенно в азартной игре. Банкиры, которые не доверили бы своим коллегам временный заем, банкиры, которые каждый четверг вечером приносили по 3000 долларов на игру в покер и ограждали игру от улицы только своим разумом, даже не потрудившись задернуть шторы. Банкиров, которые думали, что нет ничего безопаснее банка. Мертвецы.


Той ночью, когда Линетт возжелала, Хоули Бардвелл отвернулся от нее в постели. Как он мог сказать ей, что уже был полностью удовлетворен тем вечером, и просто секс с женщиной был бы слабым разочарованием, чем-то сродни мастурбации после проведенных выходных с сексуальной кинозвездой.


Он не только получил то, что хотел, но, как сказал мистер Уинч, у него будет больше. Все это было сделано для того, чтобы заполучить человека, которого он хотел. Его цель.


Когда цель была уведомлена о том, что пресса назвала "ужасом в банке", он подумал, что звонок сверху был уведомлением о том, что Чиун возвращается из Синанджу или передумал туда ехать.


"Нет, Римо", - сказал Смит. "Саб ушел по расписанию. Он ушел. Но я бы посоветовал тебе внимательно прочитать очень интересную историю из Тенафлая, штат Нью-Джерси. Я думаю, нам дали передышку ".


"Почему?"


"Вы не знаете, что произошло в Тенафлае? Сегодня это самая громкая история в стране. В ней собраны все ужасные и не относящиеся к делу факты, которые так любит пресса. Но в этом есть что-то и для нас. Я удивлен, что вы не поймали это в газетном киоске ".


"Я сегодня никуда не выходил".


"Это тоже было во вчерашних газетах. Я думал, ты уже будешь в Тенафлае".


"Вчера тоже не выходил, - сказал Римо. "Или позавчера".


"Ну, я думаю, тебе стоит выйти сейчас и посмотреть на историю. Особенно на то, как погибли люди".


"Да. Точно. Сию минуту", - сказал Римо. Он повесил трубку и посмотрел на индикатор на магнитофоне, который указывал, что программы Чиуна записываются к его возвращению. Машина должна была автоматически выключиться в половине четвертого пополудни того же дня, но Римо все равно следил за светом весь день. К четырем часам дня на нем был носок, к семи - другой, а к десяти часам он был в шортах и брюках, и к тому времени, когда все это было соединено со свитером с высоким воротом и коричневыми мокасинами, было половина двенадцатого вечера., поэтому Римо отложил поездку до следующего утра, когда, надев одежду, в которой он спал, он покинул мотель в половине пятого утра, потому что больше не мог спать.


Клерк в мотеле рядом с аэропортом Роли-Дарем спросил, где друг Римо, потому что он всем понравился, несмотря на то, что старый азиат редко выходил из дома, и Римо ответил:


"Он мне не нужен, и я даже не скучаю по нему".


"О, конечно, конечно", - сказал клерк. "Просто спрашиваю, собирается ли он вернуться, вроде как".


"Мне было бы наплевать меньше", - сказал Римо.


"Конечно", - сказал клерк.


"У вас здесь есть газеты?"


"Только вчерашнее".


"Отлично", - сказал Римо.


"Когда ты вернешься?"


"Пару дней или около того. Не трогай мой телевизор".


"Конечно. Что мне делать, если старик вернется, пока тебя не будет?"


"Он этого не сделает", - сказал Римо и услышал, как его голос дрогнул. В самолете, который приземлился в Ньюарке, он прочитал об "ужасе в банке".


Он взял такси до Тенафлая, довольно долгая и дорогая поездка, и когда он добрался до банка, оказалось, что полицейских кордонов нет.


"Сзади", - сказал прохожий. "Это произошло там, на втором этаже, но все находятся сзади".


В переулке за банком Римо обнаружил полицейский кордон и небольшую толпу, слоняющуюся перед ним. Он проверил свой бумажник, пролистал карточки, идентифицирующие его как сотрудника ФБР, агента казначейства, представителя Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами и внештатного журналиста. В отличие от других удостоверений личности на обложках, каждая из этих карточек была настоящей. В каждой из этих организаций был список людей по имени Римо Пелхэм, или Римо Бедник, или Римо Далтон, или Римо Слоут. Организации никогда не видели его, потому что он всегда был на специальном задании, но за него всегда могли поручиться, если кто-нибудь проверял.


"Журнал Пиннакл", - сказал Римо, показывая карточку патрульному на кордоне. "Кто здесь главный?"


Это были скучные двадцать пять минут, пока он слушал заместителя начальника полиции, который трижды повторил написание своего имени, объясняя ужасное убийство пяти человек. Заместитель начальника полиции не был уверен, было ли мотивом ограбление, потому что в центре стола под грудой фишек было найдено 625 долларов наличными. Но это могло быть и ограбление, потому что все знали, что пятеро банкиров всегда приносили по 3000 долларов каждый на свою обычную игру в покер по четвергам вечером. Об этом мало говорили. Заместитель начальника полиции объяснил, что в массовом убийстве использовалось по крайней мере три орудия. Он лично считал, что одним из орудий было затупленное копье. Ножка стула была еще одним из них. Они пока не смогли снять отпечатки пальцев со стула, но не пишите этого, сказал заместитель начальника полиции.


"Ужас человеческих умов всегда поражает меня", - сказал заместитель шефа и спросил Римо, не хочет ли он, чтобы заместитель шефа получил глянцевую фотографию восемь на десять после его повышения в этом звании.


"Вы говорите, что этим парням были нанесены ранения в голову, плечи и грудь?"


"Верно. Одному парню проломили череп насквозь. Вот откуда у меня появилась теория о затупленном копье. Возможно, вы захотите назвать это делом об убийстве с затупленным копьем. Вы правильно расслышали мое имя? Я не вижу, чтобы вы делали заметки ". Шеф полиции посмотрел на толпу по другую сторону полицейских кордонов и помахал рукой. "Привет, Хоули, заходи", - крикнул он, помахав рукой, и, понизив голос, сказал Римо: "Раньше был нашим футбольным тренером. Тоже неплохой. Уволили его, потому что он хотел сделать победителей из избалованных сопляков. Вы знаете, жители Нью-Йорка, приезжающие сюда. Боятся, что их маленькому Сэмми сломают его большой клюв… не цитируй меня… ну, привет, Хоули ".


И заместитель шефа представил Римо мужчине, который был на добрых четыре дюйма выше Римо, широкоплечему, мускулистому мужчине, чья походка вызвала любопытство Римо. В этом был определенный знакомый баланс, не совсем такой, как у Римо или Чиуна, но намек на схожие принципы.


"Это Хоули Бардвелл. Жена работает в банке, и он беспокоится о ее безопасности. Приходит сюда каждый день после инцидента. Хоули, это Римо Слоут. Он журнальный писатель ".


Бардвелл протянул свою большую руку для пожатия, и Римо заметил, что взгляд мужчины сосредоточился на его запястьях. Рукопожатие было крепким, и Римо увернулся от него, сжав ладонь и сунув руку в карман.


"Тебе не нужно беспокоиться, Хоули. Кто бы это ни сделал, сейчас он за тысячу миль отсюда", - сказал заместитель начальника полиции.


"Я думаю, вы правы", - сказал Бардвелл. Он улыбался.


"Могу я увидеть тела?" - спросил Римо.


"О, двоих похоронили сразу. Религиозные штучки, вы знаете. Остальные трое все еще в похоронных бюро. Их похороны завтра".


"Я бы хотел увидеть тела".


"Ну, это своего рода деликатно. Семьи устраивают похороны в закрытых гробах. Но у нас в штаб-квартире есть фотографии ".


"Не так хороши, как тела", - сказал Римо.


"Я близкий друг одной из семей", - сказал Бардвелл. "Может быть, я смогу помочь".


"Я этого не знал", - сказал заместитель начальника.


"Да", - сказал Бардвелл. "То есть до того, как все начали забывать, что знали меня, когда меня уволили".


"Я всегда поддерживал тебя, Хоули. Я думал, ты творил чудеса с тем, что у тебя было. Всегда поддерживал тебя".


"Не публично", - сказал Бардвелл.


"Ну, не совсем открыто. У меня есть моя работа".


"Да", - сказал Бардвелл. "Пойдемте, мистер Слоут", - сказал он Римо. "Я покажу вам тела, которые все еще находятся на поверхности".


"Ты не должен принимать это так близко к сердцу, Хоули. Ты получишь другую работу", - сказал заместитель начальника.


"Я полагаю, что так", - сказал Бардвелл. Всю дорогу до похоронного бюро Макэлпина он объяснял Римо, что банкиров, должно быть, убила дюжина человек из-за ужасных ранений.


"Ага", - согласился Римо.


Mcalpin's был тихим частным домом с темным ковровым покрытием, превращенным с помощью аккуратных столярных работ в похоронное бюро.


"Они проснутся сегодня ночью. Но мы можем хорошенько рассмотреть сейчас, потому что днем здесь никого нет", - сказал Бардвелл.


"Я думал, ты знаешь эту семью".


"Это как раз то, что я сказал шефу. У него шарики из тапиоки".


Гроб был из белого ясеня, отполированный до блеска, и Римо удивился всей этой прекрасной мебели, которая была сделана только для того, чтобы ее поместил обитатель, которому было наплевать. В комнате пахло освежителем воздуха Pineclear, и они вдвоем прошли по проходу между темными складными стульями. Бардвелл открыл гроб. Череп мужчины был натерт посередине воском цвета кожи. Римо надавил на воск, чтобы увидеть ширину полости. Его большой палец собрал порошок, и он стер его указательным пальцем.


"Я слышал, им пришлось вынуть часть мозгов, просто чтобы снова закрыть голову", - сказал Бардвелл. Римо увидел, как у него на лбу выступил пот. Слюна собралась в небольшую лужицу в уголке его губ.


"Я слышал, что у некоторых людей были повреждены плечи", - сказал Римо. "Так писали в газетах. Сначала они были обездвижены в области плеча, а затем убиты".


"Да", - сказал Бардвелл с тяжелым придыханием. "Что ты думаешь об этой голове, а? Разве это не худшее, что ты когда-либо видел? А?"


"Нет", - сказал Римо. "Парню следовало использовать пистолет вместо рук. Если он собирается использовать свои руки таким образом, он мог бы с таким же успехом использовать что-нибудь дикое, как пистолет".


"Какой дикий?"


"Вам не нужно так много в центр лба. Рука, должно быть, вошла в него по костяшки пальцев. Вам нужен только перерыв и минимальное давление внутри мозга для мгновенного убийства. Неаккуратно. Бьюсь об заклад, это был какой-нибудь разгулявшийся идиот-каратист ".


"Но вам не кажется фантастическим, что кто-то голыми руками мог это сделать? Не так ли? Ха? Не так ли?" - сказал Бардвелл.


"Неполноценный", - сказал Римо и заметил, что Бардвелл улыбается и восстанавливает равновесие, а затем, поскольку он был обучен этому, Римо сделал что-то не так, потому что его тело сделало что-то правильно. Правая рука Бардвелла метнулась к Римо, и Римо принял ее, но при этом он почувствовал небольшое прямое давление на свое левое плечо, и рука Бардвелла продолжала проходить сквозь плечо. Безумный удар. Удар такой невероятной, самоубийственной глупости, что Римо никогда не видел его раньше. И что делало это таким безумным, так это то, что сила и точность требовали тренировки, но никто никогда не стал бы тренироваться для чего-то подобного. Это было самоубийство против любого, обладающего серьезным уровнем компетентности.


Правая рука Бардвелла уперлась в плечо Римо, в то время как в то же время его лицо, вся голова, горло и сердце были открыты в качестве подарка правой руке или правой ноге Римо. Это был выпад "вот я-убей-меня", и правой руке Римо оставалось всего полфута, чтобы перехватить Бардвеллу горло, рассечь грудную клетку и вогнать ее куски обратно в позвонки. Бардвелл пошел на собственную смерть только для того, чтобы получить дешевый удар в плечо. Римо почувствовал боль в левом плече и пошевелил пальцами левой руки. Он все еще мог это сделать. Но рука поднималась лишь слегка.


Бардвелл ничего не мог поднять. Он лежал в ногах гроба, его язык вывалился изо рта, вытесненный из челюсти давлением из горла.


"Дерьмо", - сказал Римо. Он нашел человека, который мог рассказать о смерти Уильяма Эшли, и он убил его, потому что тот отреагировал автоматически. Это было почти так, как если бы этого человека подставили, чтобы Римо пришлось его убить. Теперь Римо не только скрыл возможное объяснение того, почему был убит человек Смитти, но у него также было тело, от которого нужно было избавиться. Он работал правой рукой, позволяя своему болезненному левому плечу безвольно повиснуть.


Под контролером с залатанным лбом, под белым шелком и четками из пенопласта была подстилка, последняя опора для тела, которое не нуждалось ни в какой поддержке. Римо откинул крышку от белого пепла и правой рукой схватил пояс трупа и положил его с другой стороны крышки. Он остановился и прислушался. Никакого движения. Никто не приближался. Он насвистывал трогательную мелодию, которую, как он слышал, пела Арета Франклин, запомнив только "нидя, детка, детка, нидя, детка".


Он оторвал тонкий шов от шелковой обивки на дне гроба и нашел дешевые картонные подставки. Он разорвал картон до необработанного дерева и сложил его стопкой у своих ног. Его одна рука работала как сверкающий клинок, когда он подхватил раскатистый ритм песни и потерял мелодию так сильно, что больше никогда не смог бы ее найти.


Он ухватился за мускулистый живот Бардвелла и поднял труп на голое дно гроба. Он расплющил Бардвелла для лучшей посадки, устранив выпуклости на груди и голове, не повредив кожу. Затем, раздавив картон у своих ног, он восстановил стенки колодца вокруг Бардвелла и снова накрыл его белым шелком, аккуратно подвернув края.


"Почти идеально", - пробормотал Римо. "Нужна, детка, детка".


Он снял с крышки контролера сберегательной и трастовой компании "Тенафлай", бережно положил его в место последнего упокоения и отступил, чтобы осмотреть свою работу.


"Черт". Контролер был на три дюйма выше. Возможно, ему удалось бы оторваться от него на полтора дюйма, и на этот раз он сломал позвоночник трупа, раздробил линию роста волос посередине груди и надавил на область паха, поскольку контролер был хорошо подбит сзади. Там, где Бардвелл был худым, контролер был толстым, и наоборот. Так что это сработало.


Римо снова отступил назад.


"Отличная посадка", - сказал он. Конечно, к тому времени, когда поминки станут активными и люди придут отдать последние почести, напряжение мышц сфинктера Бардвелла может вызвать неприятный запах, но пока - хорошая работа. Римо услышал чей-то голос и быстро подкрасил пудрой холодное лицо контролера.


"Детка, детка, нуждайся, детка", - пропел Римо, и из-за его спины раздался плаксивый голос:


"Ты там. Что ты делаешь с покойным?"


Римо обернулся и увидел мужчину в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке с очень бледным лицом, бледным потому, что он использовал на себе ту же пудру, что и на контролере.


"Просто друг покойного".


"Поминки сегодня вечером. Я знаю, кто ты. Я знаю таких, как ты. Если ты играл с интимными местами этого человека ..."


"Что?" - спросил Римо.


"Болен", - сказал мужчина. "Ты болен. Болен. Болен".


"Я просто прощался с другом".


"Держу пари, псих. Я знаю таких, как ты. Шатаешься по похоронным бюро, пытаясь найти работу, но в моей тебе ее никогда не найти. Знаешь почему? Ты болен, вот почему. Вот почему ".


"Если ты так говоришь", - сказал Римо.


"Рад, что поймал тебя до того, как ты смог добраться до чего-либо".


"Спасибо", - сказал Римо, восприняв это как комплимент за свою работу.


В банке он снова увидел заместителя шефа, который представил его главному кассиру, который указал на Линетт Бардвелл. У нее было сильное, элегантное лицо с чуть миндалевидными очертаниями серых глаз и аккуратные, упругие светлые волосы, слегка подкрашенные более темной блондинкой. Ее губы были полными и влажными, и она держалась со спокойствием. Даже под строгой белой блузкой и твидовой юбкой Римо мог ощутить красоту ее тела. Ему было интересно, что она увидела в Бардвелле.


Он подождал, пока банк закроется для клиентов, а затем, с разрешения старшего кассира, отвел ее в одну из частных комнат, где клиенты осматривали депозитные ячейки.


"Почему вы хотите взять у меня интервью?" - спросила Линетт. Ей было всего двадцать с небольшим, но, казалось, интервью ее не взволновало.


"Потому что ваш муж - это человек, который убил тех банкиров наверху".


Линетт Бардвелл прикурила сигарету с фильтром и выдохнула.


"Я знаю это", - сказала она. "Чего ты хочешь?"


"Меня интересуют его друзья, которые, возможно, научили его тому, что он знал о том, как держать себя в руках в бою".


"И кто же ты такой?"


"Я тот человек, которому признался ваш муж".


"Этот тупой ублюдок", - сказала Линетт, и ее самообладание исчезло, когда она разразилась рыданиями. "Этот тупой ублюдок".


ГЛАВА ПЯТАЯ


Глядя, как она плачет, Римо понял, что переоценил стойкость Линетт Бардвелл. Он слушал этот гнусавый рев, который женщины Нью-Джерси называют человеческой речью, и был одурачен им. Линетт Бардвелл была просто женщиной, мягкой и уступчивой. Он решил не говорить ей, что ее муж мертв.


Линетт промокнула глаза салфеткой и подняла взгляд. "Если хочешь говорить всю ночь, тебе придется купить мне сэндвич".


"Ты не думаешь, что Хоули будет возражать?" - спросил Римо, которому на самом деле было все равно. По мнению Хоули Бардвелла, это означало бы, что он восстал из мертвых, прошел мимо одного тела и выбрался из запечатанного гроба. Римо не беспокоился.


"Предположим, он это сделает?"


"Я полагаю, он довольно быстрый парень со своими руками. Он может врезать тебе довольно сильно".


"Хах. Это будет тот самый день", - сказала Линетт. "Послушай, автор большого журнала, у тебя есть расходный счет или нет?"


"Да".


"Тогда никаких сэндвичей. Ужин. Настоящий ужин".


Идея Линетт Бардвелл о настоящем ужине заключалась в здании из шлакоблоков за городом, которое превратилось из закусочной в ресторан, добавив деревянные панели, столы вместо кабинок и приглушив свет. Очевидно, никто не потрудился сообщить шеф-повару об изменении статуса, потому что меню по-прежнему состояло из блюд из одной тарелки, большинство из которых, похоже, специализировались на рубленом мясе.


Линетт заказала салат — "здесь всегда вкусно и хрустяще", — на что Римо никак не отреагировал, довольствуясь мыслью, что таким же был и салат из бересты. Для начала она заказала соус "Тысяча островов", стейк с прожаркой из вырезки, запеченный картофель с сыром, кончики спаржи с голландским соусом и "Том Коллинз" в высоком бокале.


Римо попросил стакан воды для начала и рис, если у повара был длиннозернистый дикий рис без приправ, без соли, без перца, без глутамата натрия, и если у них не было длиннозернистого дикого риса, он довольствовался бы просто водой.


Что он и сделал, потому что шеф-повар никогда не слышал о диком рисе, и если бы его готовили с помощью Minute Rice, он бы знал об этом. Официантка щелкнула жвачкой, говоря это Римо, и принесла воду. Он отпил глоток. Было приятно вернуться домой, в Нью-Джерси, где вода содержала микроэлементы всех известных элементов, включая макадам.


Линетт отпила из своего "Тома Коллинза", аккуратно перекладывая его на бумажную салфетку между глотками, и внезапно спросила Римо:


"Что не так с твоим плечом?"


"Почему?"


"Похоже, ты держишь это забавно", - сказала она. "Как будто это причиняет боль".


"Легкий артрит", - сказал Римо, который думал, что он маскирует неподвижность своей левой руки. "Где Хоули научился карате?"


"О, он занимается этим годами. В Джерси-Сити есть места, куда он ходит".


"Ты знаешь, как их зовут?" - спросил Римо, откладывая воду на тот случай, когда она ему действительно понадобится, например, после тридцатидневного похода по Сахаре.


"Не совсем. Я не обращаю на это никакого внимания. Я не знаю, какой кайф получают некоторые мужчины, прыгая в пижамах".


"Ты предпочитаешь, чтобы мужчины прыгали без пижам?"


Линетт хихикнула. "Ну, может быть, не прыгая", - сказала она. Она поднесла стакан ко рту и посмотрела поверх него на Римо. "Что заставляет вас думать, что Хоули убил тех банкиров?"


"Он сказал мне", - сказал Римо.


"Вот так просто? Он сказал тебе? "Я убил банкиров и украл их деньги?"


"Почти", - сказал Римо. "Он вроде как хвастался различными ударами, использованными против них. Он слишком много говорил об этом, чтобы не сделать этого".


"Ты сказал ему, что знал?"


"Да".


"И что потом?"


"Он сказал, что собирается в путешествие".


"Почему-то я тебе не верю", - сказала она. "Если бы Хоули знал, что ты знаешь, тогда, я думаю, он бы и тебя поколотил".


"Может быть, он боялся меня. Может быть, я похож на другого парня, который скачет вокруг в пижаме".


Линетт покачала головой. "Нет, нет. Определенно нет. Ты не любишь пижамы".


"Как вы узнали, что он совершил убийства?" - спросил Римо.


"Он сказал мне". Римо подождал, пока она заполнит пробелы, но она больше ничего не сказала.


"Выпейте еще", - сказал Римо.


Это сделала Линетт Бардвелл. И еще одна. И еще одна. Это было до стейка (хорошо прожаренного и жилистого), печеного картофеля (подгоревшего до хрустящей корочки) и кончиков спаржи (не кончиков, а остриев).


Она, казалось, не возражала. Она упрямо ела все это время, наслаждаясь приглушенным освещением и консервированной музыкой двухсот двух скрипок, выпила еще и тяжело опиралась на Римо, покачиваясь вместе с ним к своей машине.


"Предположим, Хоули дома?" - спросил Римо. "Может быть, мне остановиться возле твоего дома, и ты сам доедешь домой?"


"Он не будет", - сказала она с некоторой уверенностью. "Домой, Джеймс".


Она немного похрапывала. Она проснулась недалеко от своего дома, села прямо и щелкнула пальцами. "Я только что вспомнила", - хрипло сказала она.


"Что?"


"Есть парень, с которым тренируется Хоули. Еще один помешанный на каратэ".


"Как его зовут?"


"Фред Вестерли".


"Где мне его найти? Я хотел бы узнать больше обо всех этих штуках с каратэ".


"Он коп. Теперь я вспомнил. Полицейский. Лейтенант или что-то в этом роде. Я думаю, он в школе подготовки. Хоули упоминал его однажды. Да. Джерси-Сити. Он тренирует копов в Джерси-Сити ".


"Фред Вестерли, да?"


"Все правильно", - сказала Линетт, ее голова упала на плечо Римо, и она снова уснула.


Выходя из машины, она сильно ударилась о левое плечо Римо, заставив его стиснуть зубы от взрывов боли, которые звучали внутри его черепа. Сильно прикусив губу, он во сне повел ее наверх, в спальню в крошечном каркасном доме Бардвелла Кейп-Код на окраине города.


Она не оказала сопротивления, когда Римо раздел ее и уложил под одеяло. Прежде чем уйти, Римо что-то сделал с нервами у нее под левой подмышкой и прошептал ей на ухо: "Мечтай обо мне. Я собираюсь вернуться ".


Она улыбнулась во сне.


Уходя из дома, Римо увидел, как в ванной наверху зажегся маленький огонек.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Капитан американской подводной лодки "Дартер" Ли Энрайт Лихи уже совершал это путешествие раньше. Пять раз за пять лет и с каждым разом он понимал это все меньше. Из-за пункта назначения он не мог отправиться из Японии. У России и Северной Кореи есть копии на всех кораблях, выходящих через Японское море, и особенно на подводных лодках, и любой, кто прибывает в порт на Тайване или островах Рюкю, может также забыть об этом. Вы могли бы добавить также Китай. Вот и вся обычная секретность для обычных поездок.


Для этого путешествия вам нужно было начать маневр уклонения в Сан-Диего, распространив слух, что вы направляетесь в Австралию, сообщив женам экипажа, что следующий порт их мужа - Дарвин. Вы пересекли Тихий океан практически на фланговой скорости, войдя в Восточно-Китайское море, затопленное между островами Мияко и Наха. Затем вы направились на север в Восточно-Китайское море, рискнули приблизиться к побережью Китая в радиусе ста миль от Шанхая и, войдя в Желтое море, держались китайской стороны, потому что, если китайцы действительно получат информацию о вас, будет задержка, будем надеяться, прежде чем они проинформируют Северную Корею. На тридцать восьмой широте и сто двадцать четвертой долготе вы свернули с севера на северо-восток в Западно-Корейский залив, а затем, в том адском месте, где встречаются Северная Корея и коммунистический Китай, вы выпустили команду парней из "Морских котиков" (Sea Air Land), потомков водолазов, рейнджеров, OSS и любой другой группы чокнутых, которых военные были вынуждены использовать для миссий, на которые они не послали бы здравомыслящих.


И все это для того, чтобы доставить крошечный кошелек с золотом пожилой женщине, которая встречала их на побережье, недалеко от деревни Синанджу, в три часа ночи каждого ноября 12.


Что озадачило капитана Лихи, так это то, что в сумке было меньше 10 000 долларов золотом, а доставка стоила сотни тысяч долларов и стоила миллионов плюс международного инцидента. Он задавался вопросом, почему ЦРУ (он был уверен, что это было ЦРУ) не могло найти более безопасный и дешевый маршрут контакта или, по крайней мере, доставить золото за три года сразу, тем самым исключив две рискованные поездки.


Поэтому, когда "Дартер" повернул на север, в Восточно-Китайское море, только для того, чтобы всплыть позже вечером того же дня, капитан Лихи решил навестить пассажира. На этот раз у них был пассажир, который вез не только золото, но и неуклюжие рулоны ткани, коробки с драгоценностями, фотографию в неуклюжей рамке с автографом незначительного актера из мыльной оперы и три огромных лакированных чемодана. Как они вообще собирались поместиться на резиновых плотах, он не знал. Но он был благодарен, что ему сошло с рук то, что он отказался всплыть на поверхность и нести электронное оборудование, которое , помимо всего прочего, засекло бы телевизионные шоу, которые какой-то идиот в Пентагоне собирался транслировать в Тихий океан только для the Darter.


При этом предложении Лихи надкусил свое яблоко.


"Черт возьми. Есть более безопасные и разумные способы передачи информации, чем через телевидение", - сказал он.


"Это не совсем информация", - сказал адмирал, который координировал отношения ЦРУ и ВМС.


"Ну, и в чем дело?"


"Телевизионные шоу".


"Ты имеешь в виду выпуски новостей или что-то в этом роде?"


"Не совсем. В список вошли следующие шоу, за вычетом рекламы, продолжительностью двадцать одна минута и пятнадцать секунд "Как вращается планета", тринадцать минут и десять секунд, за вычетом рекламы "Молодые и необузданные", двадцать четыре минуты и сорок пять секунд, за вычетом рекламы "Край жизни". Общее время передачи составит менее часа ".


"Предполагается, что я должен появляться между Китаем и Северной Кореей под присмотром России, чтобы снимать мыльные оперы? Что с вами случилось, люди?"


"Мы отключили рекламу", - сказал адмирал. "С рекламой это заняло бы час и пятнадцать минут".


"Что это вообще за штука?" - спросил капитан Лихи.


"У нас нет привычки посвящать всех в общую картину, капитан".


"Кто-нибудь посвящен в общую картину?"


"Ну, честно говоря, капитан, я тоже не знаю. Это дело настолько сверхсекретное, что я даже не совсем уверен, что это дело рук ЦРУ. Ты хочешь, чтобы я сказал категорическое "нет" появлению в телевизионных шоу?"


"Вроде слегка", - сказал капитан Лихи.


"Ты отказываешься от миссии, если тебе придется всплывать на поверхность для шоу?"


"Я отказываюсь".


"Не могу сказать, что я виню тебя. Давай посмотрим, сможем ли мы добиться успеха в шоу".


К моменту отплытия адмирал сиял триумфом. "Я подошел к проволоке, и мы победили", - сказал он. Он был одет в гражданскую одежду и стоял на боевой рубке "Дартера". "У вас осталось три пароходных чемодана на резиновых плотах".


"Вы когда-нибудь пробовали грести на резиновом плоту по Западно-Корейскому заливу в ноябре на багажнике парохода?"


"Тебе не обязательно преуспевать", - сказал адмирал, широко подмигнув. "Все, что тебе нужно сделать, это попытаться. Удачи, Ли".


"Спасибо, сэр", - сказал капитан Лихи. Теперь он вспомнил подмигивание адмирала, когда тот проходил мимо прикрепленных к переборке сундуков и постучал в дверь пассажирского отсека.


"Это капитан Лихи".


"Да", - раздался писклявый голос.


"Я хочу, чтобы вы знали, что мы входим в Желтое море", - сказал капитан Лихи.


"Тогда ты не потерян. Это то, что ты мне хочешь сказать?"


"Ну, не совсем. Я хотел поговорить с тобой о высадке".


"Мы в Синанджу?"


"Нет. Желтое море. Я же говорил тебе".


"Тогда нет необходимости обсуждать то, что-это-ты-сказал".


"Ну, твои сундуки довольно тяжелые, и я не уверен, что "КОТИКИ" смогут их втащить".


"О, как типично для белых", - раздался голос из отсека. "У вас есть единственные корабли, которые не могут перевозить вещи".


"Мы могли бы захватить целый город, если бы потребовалось, но не Северную Корею старого Ким Ир Сена. Премьер-министр не входит в число наших самых ярых поклонников".


"Почему он должен быть таким, когда ты такой осквернитель искусства? Не отрицай этого. Это ты отказался доставить старику простое удовольствие от дневной драмы".


"Сэр, мы все могли бы оказаться выброшенными на берег, если бы всплыли, чтобы посмотреть эти телевизионные шоу. Я отказался ради вашего же блага. Вы бы хотели, чтобы вас схватили китайцы?"


"Схвачен?"


"Да. Ты знаешь, взяты в плен. Брошены в темницу".


"Руки, которые могут это сделать, еще предстоит надеть на человеческие запястья. Прочь, ты, имитирующий моряка".


"Сэр, сэр..." Но ответа не последовало, и пассажир не поднимался на палубу и не реагировал на стуки, пока американский эсминец "Дартер" наконец не всплыл у берегов Синанджу. Все мужчины были одеты в снаряжение для холодной погоды, их глаза выглядывали из-под масок для холодной погоды; палубы были ледяными, а ветер швырял ледяные копья им в спины.


"Вот он", - сказал один из матросов, и палубная команда уставилась, не веря своим глазам, на хрупкого старика, едва ли достаточно высокого, чтобы видеть с мостика, спустившегося на палубу в одном темно-сером кимоно, трепещущем на китайском ветру, его клочковатая борода развевалась, голова была непокрыта, руки покоились под кимоно.


"Сэр, сэр", - закричал капитан. "Морские котики не смогут затащить ваши плавки на резиновый плот. Они не поместятся, а даже если бы и поместились, в этом море вы бы перевернулись".


"Как вы думаете, Мастер Синанджу доверил бы свои сокровища матросу-имитатору, работающему на флот-имитатор? Вынесите сундуки на палубу и соедините их вместе, конец к концу, как поезд. Вы видели поезда, не так ли?"


И таким образом это было сделано на лодке белых людей с круглыми глазами, и три сундука Мастера Синанджу, которые должны были плыть, были связаны вместе. Ибо Мастер справедливо решил взять с собой только те сундуки, которые могут выдержать сами себя, зная это со всей ясностью: моряк, который не может тащить простой багаж ради чего-то столь ценного, как драма о красоте и правде, - это моряк, которому нельзя доверить богатство деревни.


И, завернувшись в шкуры и одежду из нейлона, укрыв свои нежные лица от непривычных для них домашних ветров, белые матросы опускают сундуки, вырезанные и сваренные Паком Йи, плотником, сундуки, которые простояли на новой земле, открытой дедом Чиуна в год собаки — за год до того, как добрый царь продал мост через Северный полуостров под названием Аляска тем же американцам, что и Юи, дед Чиуна, которые открыл.


И сундуки в родном море плавали позади хрупких желтых лодок белых людей. Теперь знайте, что не все белые люди были белого цвета. Некоторые были черными, некоторые - коричневыми, а некоторые даже желтыми. Однако их разумы были разрушены белизной, так что их души были белыми.


Чиун, Мастер синанджу, сам плыл на последней лодке рядом с сундуками, которые были данью уважения его народу. И вот, на темном берегу он увидел прекрасную молодую девушку, стоящую на скалах над большой бухтой. Но, увы, она была одна.


"Вы когда-нибудь видели такую свинью?" - спросил помощник боцмана, кивая в сторону толстолицей кореянки, сидящей на корточках на уродливом выступе скалы.


"Да. В зоопарке", - сказал другой гребец.


"По крайней мере, она носит плотную одежду. У старого чудака, должно быть, есть антифриз для крови. От такого ветра як бы онемел".


Радио на плоту затрещало сообщением с подлодки, всплывшей в шестистах ярдах от берега. Со стороны Синанджу приближалась колонна огней. Тяжелая техника. Возможно, танки.


Командир отделения "МОРСКИХ котиков" сообщил своему пассажиру о приближающихся неприятностях. "Ты можешь вернуться на подлодку вместе с нами. Но мы должны идти сейчас. Прямо сейчас".


"Я дома", - сказал Чиун молодому человеку.


"Это значит, что ты остаешься?"


"Я не сбегу".


"Ладно, парень. Это твоя задница".


Чиун улыбнулся, наблюдая, как испуганные мужчины забираются обратно на свои плоты и гребут обратно к кораблю, который покачивался на водах залива. Девушка спустилась со скал, подошла и низко поклонилась. Ее слова были для Чиуна как музыка, слова его детства и игр, в которых он постигал секреты тела, разума и сил вселенной. Язык дома был приятным.


"Приветствую тебя, Мастер Синанджу, который поддерживает деревню и верно соблюдает кодекс, лидер Дома Синанджу. Наши сердца взывают к тысяче приветствий любви и обожания. Мы ликуем по поводу возвращения того, кто душит вселенную ".


"Милостиво душит вселенную", - поправил Чиун.


"Милостиво душит вселенную", - повторила девушка, которая практиковалась всю неделю и беспокоилась только о "обожании", потому что это было слово, которое она забыла больше всего. "Милостиво душит вселенную".


"Почему ты одна, дитя?"


"Больше не разрешается практиковать старые способы".


"Кто не разрешает?"


"Народная Демократическая Республика".


"Шлюхи в Пхеньяне?" - спросил Чиун.


"Нам больше не разрешается так называть правительство".


"И почему ты отваживаешься прийти сюда, дитя?"


"Я внучка плотника у залива. Мы последняя семья, которая верит в старые обычаи".


"Мои кузены и кузины моей жены, братья моей жены и их кузены, что с ними?"


"Они придерживаются нового пути. Твоя жена давно ушла".


По тому, как девушка сказала это, Чиун понял, что она скрывала что-то болезненное.


"Я знал о смерти моей жены", - сказал Чиун. "Но есть кое-что еще. Что это?"


"Она осудила Дом Синанджу, мастер".


Чиун улыбнулся. "Таков обычай ее семьи. Таков всегда был ее характер. Не плачь, дитя мое. Ибо во всей вселенной не было ни более жестокого сердца, ни более подлой семьи".


"Народное правительство вынудило ее", - сказала девушка.


"Нет", - сказал Чиун. "Они не могли заставить то, чего там не было. Ее семья всегда завидовала Дому Синанджу, и она пришла к этому с горечью. И она привела меня к большой ошибке ". На последних двух словах голос Чиуна дрогнул, когда он вспомнил, как он принял сына своего брата по постоянным настояниям своей жены и как этот сын его брата покинул деревню, чтобы использовать секреты синанджу для обретения власти и богатства. И позор Чиуна был таков, что Чиун, чье имя было Нуич, поменял звуки местами и стал Чиуном, оставив старое имя Нуич для позора. И позор вынудил Чиуна покинуть деревню, чтобы поддерживать ее своими трудами и талантами, в то время как он должен был наслаждаться золотыми годами своей жизни в комфорте и уважении.


"Она сказала, о Мастер, что ты взял белого для обучения. Но мой дед сказал: "Нет, это было бы унижением, типичным для твоего племянника и семьи твоей жены".


Над темным хребтом Чиун увидел процессию огней, направляющуюся к бухте.


"Это был смелый поступок со стороны твоего дедушки. Я надеюсь, что дань уважения, отправленная в деревню, смягчила сердца некоторых по отношению ко мне".


"Мы так и не получили золото, о Мастер. Оно ушло на Народную вечеринку. Они были здесь и в этом году, чтобы забрать его, но когда сборщики увидели, что ты пришел сам, они побежали обратно в деревню за помощью. Я остался один, потому что каждый раз в этом году заучивал эту речь по возможному случаю твоего возвращения ".


"Ты придерживался старых способов без оплаты?" - спросил Чиун.


"Да, мастер синанджу. Ибо без тебя мы просто еще одна бедная деревня. Но, следуя традициям вашего дома, мы являемся домом мастеров синанджу, и да, хотя мир вращается в хаосе или славе, Синанджу - это нечто благодаря вам и вашим предкам. Этому меня учили. Извините, что я забыл "любезно"."


Услышав это, Чиун заплакал и прижал девушку к своей груди.


"Знай теперь, Дитя, все, что ты и твоя семья выстрадали, останется лишь воспоминаниями. Твоя семья познает славу. Это я обещаю тебе ценой своей жизни. Солнце этого дня не зайдет без твоего возвышения. Больше не будь презираем в деревне. Ибо среди всех людей ты один чист и добр ".


И в качестве шутки, чтобы облегчить бремя на сердце девушки, Чиун отметил, что обычно о "обожании" забывают.


И теперь жители деревни были рядом с ними, и человек по имени товарищ Капитан, который был рыбаком, обратился к Чиуну, мастеру синанджу, стоящему перед своей данью в бухте. Окруженный людьми и боевым вооружением, товарищ Капитан проявил храбрость.


"От имени народа Синанджу и Корейской Народно-Демократической Республики я требую дань уважения".


А за спиной капитана люди кричали, подбадривали и аплодировали, некоторые поднимали оружие над головами, а другие стучали по большому танку, который они привезли с собой, чтобы показать свою новую мощь.


"Если вы заявите на это права, - сказал Чиун, - тогда кто из вас поднимет на это руку? Кто будет первым?"


"Мы все сделаем это одновременно".


И Мастер Синанджу улыбнулся и сказал: "Вы думаете, что вы все сделаете это одновременно. Но одна рука будет первой, и я увижу эту руку, а затем эта рука больше не будет двигаться".


"Нас много, а вы всего лишь один", - сказал товарищ капитан.


"Послушай ты это. Коровьего навоза много, но коров мало, и кто не топчет навоз с презрением. Это я чувствую к тебе. Да, хотя берега были покрыты вами, я бы лишь с отвращением переступил через вас. Только один из вас достоин. Этот ребенок ".


И они насмехались над Мастером Синанджу и проклинали внучку плотника и называли ее всевозможными нечистотами. И товарищ Капитан сказал народу Синанджу: "Давайте возьмем с него дань, ибо нас много, а он всего лишь один".


И они бросились вперед с радостным криком, но к сундукам, которые приплыли вместе с Хозяином, ни одна рука не шевельнулась, чтобы прикоснуться, ибо никто не хотел быть первым. И люди замерли. Затем капитан сказал: "Я буду первым. И если я паду, то все обрушится на тебя".


И, прикоснувшись к первому сундуку с данью, Чиун, Мастер Синанджу, сказал людям, что он также посмотрит, кто первым поднимет руку на Мастера, и этот человек погибнет.


И с этими словами он убил капитана перед сундуками, и товарищ Капитан все еще был при смерти, а люди не двигались. Затем пожилая женщина с севера деревни, где жили торговцы, сказала, что у них больше власти, чем у Чиуна, мастера синанджу. У них был танк, который был всесилен. И люди расступились перед танком, все, кроме внучки плотника, которую оскорбили. Она одна стояла рядом с Мастером Синанджу.


Но когда танк оказался рядом с Мастером Синанджу, его огромные руки двигались с их устрашающим мастерством, и лопнула одна гусеница, а затем другая, так что танк увяз под собственным весом и не мог двигаться, как человек, одурманенный вином.


И на этот беспомощный танк взобрался Чиун и задраил верхний люк. И с таким потрясающим рычагом, какого не было ни у одного человека, он остановил башню и разбил спереди орудия, которые могли убить многих.


Теперь под танками были другие люки, но этот танк погрузился во влажный песок, и люки не могли открыться.


"Тех, кто здесь, я оставляю на время прилива", - сказал Мастер Синанджу, и из резервуара послышались стоны и плач. Потому что эти солдаты, хотя и прибыли из Пхеньяна, знали, что скоро их накроет волна и они утонут, и они молили о пощаде.


Но Чиун ничего этого не хотел слышать, он созвал людей, которые были рядом с ним, и сказал им: "Если бы не этот ребенок, никто из вас не дожил бы до следующего дня. Вы пренебрегли данью и осквернили имя Дома Синанджу в его собственной деревне ".


Но ребенок умолял Чиуна не быть суровым с людьми, потому что они боялись города шлюх Пхеньяна и злодеев, которые жили вдоль Ялу, и продажных людей в больших городах, таких как Хамхунг, где люди писали вещи на бумаге для исполнения простыми людьми. Она умоляла его разделить дань со всеми, и Мастер Синанджу сказал ей, что, хотя никто не был достоин, они поделятся, потому что она попросила. И те, кто был внутри танка, спросили, можно ли их тоже пощадить.


Но Чиун ничего этого не хотел слышать, и он все равно позвал их. Пожилая женщина из квартала торговцев сказала, что если бы не злые силы в Пхеньяне, они бы в первую очередь должным образом поприветствовали Мастера. Поэтому было решено оставить их.


Внучка плотника сказала, что те, кто находился внутри танка, делали то, что им было сказано, из-за того же страха и что им также следует проявить милосердие, но Чиун сказал: "Пхеньян есть Пхеньян, а Синанджу есть Синанджу".


Все знали, что он имел в виду, что те, кто в танке, не имеют значения, и, поразмыслив, внучка согласилась, что Мастер Синанджу был прав. Они были из Пхеньяна.


Итак, со множеством похвал жители деревни отнесли сундуки обратно в деревню, среди них была и высокопоставленная девушка. И многие говорили, что всегда любили ее, но боялись Пхеньяна, и многие предлагали ей брак и оказывали ей большие почести. Все это до восхода солнца.


В деревне царило великое ликование, но Мастер Синанджу не выказывал радости. Потому что он помнил белого человека, погибшего от множества ударов презрения, и он знал, что великая битва в Синанджу еще впереди, и человек, который должен был ее выиграть, был другим белым человеком.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


"Нет, нет, нет!"


Двое мужчин, стоявших лицом друг к другу на перекатывающихся матах, застыли на месте.


"Вы, два говнюка, безнадежны", - проревел мужчина, который вышел на маты между ними. Это был дородный мужчина с буграми мышц вместо плеч и щетинистыми усами британского сержант-майора. На нем была белая форма для каратэ с черным поясом, который был низко спущен и завязан в области паха. Он поднес руку к лицу, и верхний свет отразился от его наманикюренных ногтей.


"Это не чертов танец", - снова заорал он. "Ты, Нидхэм ... ты должен убить этого человека. Пытаешься его задушить. Ты сжимаешь недостаточно сильно, чтобы раздавить виноградину ".


Он обернулся. "А ты, Фостер. Предполагается, что он убийца, и ты должен его убрать. Быстро. Господи, помоги обществу, если вы двое когда-нибудь выйдете на улицу".


Нидхэм, высокий худой мужчина с жесткой стрижкой, похожий на перевернутую метлу, скорчил гримасу за спиной лейтенанта Фреда Уэзерби. Он думал, что сжимал достаточно сильно, чтобы причинить боль. Фостер, атлетически сложенный чернокожий мужчина, ничего не сказал, но позволил своим глазам выразить презрение к усатому лейтенанту полиции. Дюжина полицейских-новобранцев, сидевших на полу вокруг матов в ожидании своей очереди на борьбу, заметили этот взгляд. То же самое заметил лейтенант Уэзерби, который снова повернулся к Нидхэму.


"Нидхэм. Шаг вперед".


Худой мужчина двинулся вперед, его медлительность выдавала его неуверенность.


"Теперь попробуй это на мне", - сказал Уэзерби. Нидхэм положил обе руки на толстую покатую шею Уэзерби. Делая это, он решил, что, возможно, на самом деле он не создан для того, чтобы быть полицейским. Ему не нравился рукопашный бой.


Он не мог обхватить руками шею Уэзерби, но сжал ее так сильно, как только мог, сохраняя мышцы напряженными для броска, который, как он знал, должен был произойти.


"Сожми, черт возьми", - взревел Уэзерби. "У тебя не больше силы, чем у девушки. Или у анютины глазки".


Нидхэм крепко сжал горло. Его большие пальцы нашли адамово яблоко Уэзерби. Он надавил большими пальцами во вспышке гнева. Он почувствовал, как его правое предплечье оцепенело от взрыва. Он попытался продолжать сжимать, но его пальцы потеряли контроль. Он знал, что его правая рука соскальзывает. Он почувствовал, как дубликат первого удара пришелся по внутренней стороне его левого предплечья. Он заставил себя продолжать сжимать. Продолжать сжимать этого ублюдка. Разорвать ему горло. Он попытался, но левая рука тоже соскользнула, а затем он почувствовал острую боль внизу живота. В своем гневе он забыл держать мышцы напряженными, чтобы смягчить удар, а затем почувствовал, что переваливается через спину Уэзерби, и тот сильно ударился о мат. Над своей головой он увидел лицо Уэзерби, его длинные тонкие губы, плотно сжатые в гримасе ненависти, и он увидел, как нога Уэзерби поднялась над его головой, а затем обрушилась на его нос. Пуля должна была попасть ему в нос. Он знал это. Пуля должна была раздавить его лицо, вызвать кровотечение, раздробить и раздробить кости носа в носовых ходах.


Нидхэм закричал.


Мозолистая босая пятка здоровяка коснулась его носа.


И остановились.


Нидхэм мог видеть промежутки между пальцами ног Уэзерби, всего в нескольких дюймах от его глаз. Он мог видеть твердые, загорелые мозоли на подошве ступни лейтенанта.


Уэзерби на мгновение замер, все еще касаясь носком стопы носа Нидхэма, а затем его тонкие губы приоткрылись, и широко расставленные зубы обнажились в улыбке, и он глубоко вздохнул. "Ладно, Нидхэм", - сказал он. "В тот раз ты сильно сжимал, но забыл правильно упасть. Помни, перекатывайся и хлопай руками, чтобы распределить удар".


Он кивнул. "Хорошо. Прочь с ковра". Нидхэм, который лишь позже осознал, что его страхи быть убитым на глазах у класса коллег-новобранцев полиции были иррациональными и беспочвенными, перевернулся и с трудом поднялся с ковра.


Уэзерби повернулся обратно к Фостеру, который наблюдал за происходящим с застывшей ухмылкой.


"Вот как это делается", - сказал Уэзерби. "Никаких пирожных. Разорвите захват, сбросьте человека и топчите. Что-нибудь из этого просачивается через тот бетонный барьер, который вы называете черепом?"


Его глаза встретились с глазами Фостера, и он увидел вспышку гнева в глазах чернокожего человека. Уэзерби не потрудился показать никаких эмоций. Ему не нравились чернокожие; он думал, что они уничтожают любые полицейские силы, в которых служат; он особенно не любил их, когда они были такими самоуверенными, как Фостер.


"Как ты думаешь, ты сможешь сделать это сейчас?" Спросил Уэзерби.


"О, я могу это сделать, лейтенант", - сказал Фостер. "Не беспокойтесь об этом".


"Я никогда не волнуюсь".


Фостер вышел вперед, в центр ковра.


"Готовы?" - спросил Уэзерби.


Чернокожий новобранец подпрыгивал вверх-вниз на месте легкими движениями спортсмена, чтобы равномерно распределить свой вес и убедиться, что его равновесие было правильным.


"Хорошо", - сказал он. "Продолжайте ... сэр", - добавил он с насмешкой.


Уэзерби медленно поднял свои волосатые толстые руки и слегка сжал гладкую коричневую шею Фостера.


"Вперед!" - крикнул он и сжал.


Фостер почувствовал внезапный шок от давления на его горло. Он почувствовал боль от больших пальцев, прижатых к его кадыку. Он сделал так, как его учили.


Он сжал левую руку в кулак и ударил вверх, к потолку, между двумя руками Уэзерби, затем выбросил левую руку наружу. Сила удара должна была заставить правую руку душителя разжаться. Но вместо удара кости и мускула о кость и мускул он почувствовал, как правая рука Уэзерби ослабла, отступая, поглощая давление удара Фостера, сгибаясь перед ним. И все это время дородный лейтенант мертвой хваткой держал обе руки на шее Фостера.


Фостер попробовал тот же удар правой рукой, но с тем же результатом. Уэзерби позволил своей руке смягчить удар, слегка отведя руку назад, но недостаточно, чтобы ослабить собственную хватку на шее чернокожего мужчины.


Фостер посмотрел в глаза Уэзерби. В них была улыбка. В уголках глаз появились веселые морщинки. Черт, подумал Фостер, этот человек сумасшедший, этот сумасшедший парень собирается меня задушить.


Глаза Фостера расширились в панике. Он почувствовал, как его грудь начала болеть, когда воздух медленно покидал его легкие. Он попытался задохнуться и втянуть воздух. Он не смог. Он повторил маневр руками, ударив обеими руками вверх, на этот раз одновременно, но Уэзерби дернул его вперед за горло так, что кулаки Фостера ударили его по собственному лбу.


Чернокожий мужчина сильно занес колено, пытаясь ударить Уэзерби в пах, чем угодно, лишь бы заставить его ослабить хватку. Но его колено коснулось только воздуха. Помогите, попытался крикнуть он. Отпусти меня, ублюдок, попытался сказать он, но слова не выходили из его горла. Казалось, что его глаза затуманились. Он больше не чувствовал желания нападать. Он снова попытался вдохнуть, но не смог, а затем почувствовал, как по его мышцам разливается ленивая мягкость, и его глаза закрылись, как бы он ни старался заставить их оставаться открытыми, а затем класс увидел, что он висит, как тряпичная кукла, на руках лейтенанта.


Уэзерби продержался, сжимая, еще несколько секунд, затем ослабил хватку, и Фостер, потеряв сознание, тяжело рухнул обратно на мат.


Наблюдающие новички пробормотали.


"Не волнуйся, с ним все будет в порядке", - сказал Уэзерби. "Но это новый урок для тебя. Не фантазируйте, потому что в ту минуту, когда вы это сделаете, вы встретите кого-то, кто лучше вас. Делайте все возможное, чтобы убрать своего мужчину, и делайте это быстро и без сожалений. В противном случае ты закончишь так же, как он ". Он презрительно посмотрел на Фостера, который начал приходить в сознание со сдавленными стонами. "Или хуже", - сказал Уэзерби. "Если ты можешь себе это представить".


Он ткнул пальцем в Фостера. "Ладно, валяй. Поднимайся и нападай на них".


Все еще постанывая, Фостер медленно перевернулся со спины на живот, затем поднял колени, пока не принял положение ползка. Никто из наблюдавших за происходящим новобранцев не пошевелился, пока Уэзерби не кивнул. "Кто-нибудь, помогите ему", - сказал он.


Он посмотрел поверх голов новобранцев на двух мужчин, входящих в дверь. Он почувствовал покалывание в руках и глубоко вздохнул. Сейчас. Наконец-то. Это было сейчас.


"Ладно, парни", - сказал он. "На сегодня все. Увидимся завтра".


Он направился к двери, где его встретил заместитель начальника полиции, отвечающий за подготовку полицейских.


"Фред", - сказал мужчина. "Это мистер Слоут. Он журналист, пишущий статью о процедурах подготовки полицейских".


"Рад с вами познакомиться", - сказал Уэзерби, протягивая руку для пожатия другому мужчине.


Ничего особенного, рассудил он. Толстые запястья, но едва ли шести футов роста и стройный. Он уступил Уэзерби четыре дюйма и, вероятно, семьдесят пять фунтов, а также толстые запястья или нет, сильный для своего размера или нет, этого было бы недостаточно, потому что сильный и хороший крупный мужчина каждый раз побеждал сильного и хорошего мужчину поменьше.


Ну, почти каждый раз, мысленно поправил себя Уэзерби. Был один маленький человечек, который был настолько хорош, что Уэзерби никогда не стал бы с ним шутить. Об этом было странно думать. Здесь он был полицейским, преданным закону, и каким-то образом его вытащили за пределы закона. Сначала он сказал себе, что сделал это, потому что хотел получить боевые секреты, обещанные ему маленьким человеком, но теперь он знал, что была другая причина, непреодолимая причина. Лейтенант Фред Уэзерби сделал то, что сказал коротышка, потому что боялся не сделать. Это было так просто. И поскольку это было так просто, Уэзерби не нужно было сомневаться в этом, и он мог просто стоять в стороне и наслаждаться тем, что ему сказали сделать. Например, убить этого тщедушного маленького мистера Слота, который стоял перед ним.


"Я буду рад показать вам все", - сказал Уэзерби. "Мы необычны в полицейской подготовке тем, что уделяем так много внимания рукопашному бою. Знаете ли вы что-нибудь о рукопашном бое, мистер Слоут?"


"Вы можете называть меня Римо. Нет, я ничего об этом не знаю".


"Я оставлю вас двоих наедине", - сказал заместитель шефа. "Если вам что-нибудь понадобится, когда будете уходить, - сказал он Римо, - просто зайдите в мой кабинет".


"Конечно, шеф. Спасибо".


Он повернулся, чтобы посмотреть, как уходит заместитель начальника полиции. Уэзерби спросил: "Что случилось с твоей рукой?"


Римо мягко положил руку на свое левое плечо. "Поговорим о неуклюжести. Ты бы поверил, что за ним закрылась дверь гаража?"


"Не совсем", - сказал Уэзерби, имея в виду эти слова, но улыбаясь, чтобы снять с них оскорбление.


Римо, раздраженный, потому что он думал, что двигается хорошо, несмотря на левую руку, которой он сегодня вообще не мог двигать, сказал: "Я много слышал о тебе".


"О?"


"Да. Парень из Тенафлай. Хоули Бардвелл. Он сказал, что учился у тебя".


"Бардвелл, Бардвелл. Я не знаю никакого Бардвелла", - сказал Уэзерби.


Римо скрыл свое удивление, решив при этом, что лейтенант Фред Уэзерби был лжецом. У Линетт Бардвелл были имя, звание и серийный номер. Она не могла ошибиться насчет Уэзерби.


Он ничего не сказал и позволил показать себя в ныне пустом спортзале. Он начал свою новую жизнь в спортзале, очень похожем на этот. Тренажерный зал в санатории Фолкрофт. Он только что оправился от удара электрическим током, который был не на уровне, и кто-то вложил ему в руку пистолет и пообещал отпустить его, если он сможет застрелить пожилого азиата, бегущего по полу спортзала. И поскольку Римо был дерзким, молодым и уверенным в себе, он принял предложение и закончил тем, что съел щепки с пола спортзала.


Уэзерби показывал Римо тренировочные стойки с подкладкой два на четыре дюйма, используемые для обучения ударам руками, когда Римо спросил: "Вы находите, что ваши стажеры когда-нибудь используют эти знания?"


"Конечно", - сказал Уэзерби. "Подумайте, сколько раз полицейскому приходится наносить удары, чтобы защитить себя. Насколько он лучше, если использует что-то получше, чем удар?"


"Но разве вы не расстраиваетесь из-за того, что выводите на улицы людей, у которых в руках это ужасное оружие?"


Уэзерби улыбнулся педерастическому либеральному репортеру "кровоточащее сердце" и поинтересовался, как этому Римо Слоуту удалось так сильно выставить мистера Уинча с плохой стороны. Проходя мимо тренировочных постов, он запер внутреннюю дверь спортзала.


Он показал Римо на тренировочные маты. "Мы целых сорок часов обучаем новобранцев рукопашному бою".


"Сорок часов", - сказал Римо. "Вау, это много".


"Недостаточно, чтобы стать хорошими", - сказал Уэзерби.


"Кстати, - сказал Римо, касаясь ковра носком правой ноги, - ты не сказал мне, где тренировался с Бардвеллом".


Уэзерби стоял на ковре лицом к Римо. Их разделяло пять футов. "Я же сказал вам, я не знаю никакого Бардвелла. Вероятно, просто еще один любитель".


"А вы профессионал?" - спросил Римо.


"Правильно. Вот почему".


Только что Уэзерби стоял и разговаривал. В следующее мгновение он был в воздухе, направляясь к Римо. Его правая нога была поджата под летящее тело. Римо узнал это движение. Правая нога приходилась на верхнюю часть его тела. Когда Римо падал назад, Уэзерби приземлялся, и следующим шагом был смертельный удар рукой в висок Римо.


Это было бы, если бы все было сделано правильно.


Если все сделать правильно, то с Римо такого нельзя было сделать.


Уэзерби нанес удар ногой. Нога сильно ударила Римо в правое плечо.


Но что-то было не так с техникой, которой научили Уэзерби. Он мог нанести следующий удар, убийцу в висок, только в том случае, если его противник падал и не наносил ответного удара.


Римо не упал. Он нанес ответный удар. Он отступил на шаг назад, увидел, что живот Уэзерби открыт, как корзина для церковных пожертвований, и ударил полицейского ногой в солнечное сплетение.


Все закончилось так быстро. Удар Уэзерби. Хлопок. Ответ Римо. Шлепок.


Выражение убийственной ненависти на лице Уэзерби немедленно сменилось выражением озадаченного вопроса. Его глаза широко раскрылись, как будто от удивления. Он упал на спину на мат. Его глаза оставались открытыми.


"Дерьмо", - сказал Римо. "Дерьмо и двойное дерьмо". Еще один пилот-самоубийца погиб в результате атаки, а у Римо все еще не было информации.


И теперь у него было другое беспокойство. Огонь в его правом плече, куда угодила нога Уэзерби, распространялся по верхней части его тела. Он попытался поднять руку. Он поднимался медленно, почти без энергии. Но, по крайней мере, он все еще мог двигать им. На следующий день он боялся, что даже этого не сможет сделать. Но пока это срабатывало, он должен был этим пользоваться. Он не мог просто вальсировать из полицейского управления, оставив мертвое тело офицера-инструктора посреди спортзала.


Медленно, с трудом удерживая правую руку, он потащил тело крепыша в подсобное помещение в конце спортзала. С каждым шагом, который он делал, боль в плече усиливалась. Теперь ему хотелось кричать. Еще одна атака самоубийцы. И почему?


Именно тогда, когда он запихивал тело лейтенанта Уэзерби на дно бочки, наполненной баскетбольными мячами, он наконец понял, что все это значит.


Он покинул спортзал с чувством отвращения. Он ничего не выяснил, и все же он выяснил все. Он подвергся традиционному нападению синанджу с проявлением неуважения.


Предстояло нанести еще два удара.


Но он не знал ни друзей Бардвелла, ни друзей Уэзерби, и он не знал, когда и где может произойти третье нападение.


Ему придется вернуться к Линетт Бардвелл и попробовать еще раз, поискать другое имя.


Но теперь он знал, чье имя уже подписано под четвертым ударом, который ожидал Римо.


Его звали Нуич. Племянник Чиуна, который поклялся убить и Римо, и его корейского хозяина.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


В Пхеньяне потеря народного танка была поставлена перед Ким Ир Сеном, премьер-министром Народно-Демократической Республики.


Сун был не из синанджу и не верил в старые обычаи. Он был лидером нового пути, и крестьяне и воины называли его товарищем одинаково, потому что он говорил, что все они равны. Тем не менее, Сун всегда носил свою военную форму с генеральскими погонами на плечах и жестким черным кожаным ремнем.


Сун кивнул, когда впервые услышал эту историю. Он сказал, что слышал о мастере синанджу. Сказка, созданная для того, чтобы рассказать о деятельности орды бандитов и головорезов, сказал он и послал последователя по имени Пак Мьоч'унг разобраться в этой истории, поскольку считалось, что Мастера синанджу остались в прошлом, и Народно-Демократической Республике не о чем беспокоиться.


Первым, к кому обратился Пак Мьочонг, был губернатор провинции, в которой находился Синанджу. Губернатор ожидал и боялся этого вопроса, потому что именно он приказал солдатам конфисковать дань, ежегодно отправляемую Мастером синанджу в его собственную деревню.


"Почему вы задаете мне такие вопросы?" - спросил губернатор. "Вы сомневаетесь, что я могу править этой провинцией?"


"Если бы премьер сомневался, что вы можете править, вы бы не были губернатором", - сказал Мьочонг. "Нет, я просто спрашиваю, кто эти люди, которые голыми руками уничтожают народный танк".


"Это не я так говорю", - сказал губернатор. Для Мьоч'унга это было отрицанием существования какого-либо Мастера синанджу, поэтому он спросил: "Если не Мастер Синанджу, то кто?"


"Американцы", - сказал губернатор. Он указал на корабль, который был замечен возле Синанджу всего неделю назад. И разве они не были капиталистами? И разве они не ненавидели Корейскую Народно-Демократическую Республику, и не были ли они интриганами и исполнителями всевозможных злодеяний?


Мьочонг ничего не сказал, потому что он был мудрым человеком и знал, что, хотя для людей было бы хорошо, если бы их ненависть была возбуждена и направлена на кого-то за пределами Пхеньяна, тем не менее, каждый раз, когда он слышал слово "американец", он подозревал, что это способ заявить о своей невиновности в невыполнении своего долга.


Итак, он отправился в Синанджу, где царило ликование, и он сказал ребенку:


"Кто этот человек, которого называют Мастером синанджу? Я хотел бы встретиться с ним".


Ребенок привел его в большой дом в конце главной улицы деревни. Дом был старым, но сделан из дерева, слоновой кости и камней из других стран, а не из некачественной древесины корейской сельской местности.


"Как долго здесь стоит этот дом?" он спросил ребенка.


"Навсегда", - сказал ребенок, что для Мьоч'унга означало только долгое время, потому что он знал детей. Но таков был внешний вид дома, смесь стилей многих стран и культур, что он сказал себе: "да, этот дом очень старый". Это история многих рас; это история человека.


Несмотря на то, что Мьочонг с юных лет был официантом the new way, когда он входил в дом, он кланялся и снимал обувь старым способом, который его люди переняли у японцев. Он поклонился старику с белой бородой, на руках которого были длинные ногти, отросшие на манер древних, и старик сказал:


"Кто ты такой, что я не видел тебя в деревне?"


Мьочонг ответил, что он из Пхеньяна и служил Ким Ир Сену, и спросил, действительно ли старик Мастер синанджу, "о котором говорят много чудес".


"Я тот, о ком ты говоришь", - сказал Чиун.


"Я слышал, что только с твоими руками ты сильнее, чем народный танк".


"Это правда".


"Как это может быть правдой? Сталь тверже плоти".


"Величайшее оружие - это человеческий разум. Танк - всего лишь инструмент, и ничем не лучше разума, который им пользуется".


"Но глупцы могут уничтожить этим мудрецов".


"Я говорю тебе, молодой человек, что есть мудрые люди и есть еще более мудрые люди. Но самый мудрый из них узнал только то, что он не раскрыл истинную силу своего ума. Даже дурак, который использует свой разум, сильнее мудреца, который этого не делает ".


Мьочонг признал свое замешательство, и Чиун сказал:


"Ты ищешь человека чудес. Но величайшее чудо - это сам человек. И это я знаю, а этого вы не знаете, и этого не знали ваши пхеньянцы из народного танка, и теперь они сидят в песке, как пустые скорлупки".


"Я все еще не понимаю", - сказал Мьочонг. "Но, возможно, наш премьер поймет. Я бы отвел тебя к нему".


Чиун махнул рукой, отпуская их. "Синанджу не приезжают в Пхеньян. Возвращайся к своим распутным женщинам и вину".


Но Мьочонг не был готов уходить.


"Если ты обладаешь такой великой мудростью, почему ты не стремишься поделиться ею со своим народом? Почему ты сидишь здесь, в этом доме, один, ни с кем, кроме этой служанки?"


"Может ли океан наполнить чайную чашку? Может ли небо наполнить чашу? Так что синанджу не может быть дано каждому".


"Но это дано многим".


"Немногие", - сказал Чиун.


"Мне сказали, что вы не единственный мастер синанджу".


"Есть самозванец по имени Нуич, который называет себя Уинч, или Винч, или Чуни. Все это одно и то же. Он один человек, сын моего брата".


"Видишь. Значит, ты делишься с ним".


"Эта доля скоро будет удалена, - сказал Чиун, - и удалена так тщательно, что ее удалитель будет белым. Это я говорю вам. Сердце - первый дом Дома Синанджу, и когда я не нашел никого из наших достойным, я отдал его белому человеку ".


"Американец?" - спросил Мьочонг, раскрывая свои худшие опасения.


"Одного я застал за поеданием гамбургеров, употреблением алкоголя и других ядов. Слабый умом и телом, но у него было доброе сердце. Ему я отдал все. Из бледного куска свиного уха я сделал его синанджу".


Мьочонг оглядел комнату и увидел фотографию бледнолицего мужчины в золотой рамке, с надписью западным почерком поперек фотографии, и он спросил Чиуна, тот ли это белый человек, о котором он говорил.


"Нет", - сказал Чиун. "Это художник большого мастерства. Это Рэд Рекс, который в "дневных драмах американцев" гениально и блистательно выступает в великой драме под названием "Как вращается планета". Это его подпись на фотографии. В Америке у меня много важных друзей ".


Мьочонг быстро подумал, затем снова спросил, не приедет ли Чиун в Пхеньян, чтобы лично увидеть премьер-министра Ким Ир Сена и получить фотографию премьера с автографом, которую вся деревня могла бы оценить и поставить на почетное место.


Но Чиун ответил: "Когда это Ким Ир Сен когда-нибудь беспокоился об операции Мэри Ламберт, проведенной незаконнорожденным сыном падчерицы Блейка Уинфилда, того, кто обнаружил, что Карсон Магнум, мэр, пристрастился к героину и получал взятки от самого Уинфилда, чтобы тот никогда не раскрыл организацию абортов, которая чуть не убила Мэри, когда она была беременна ребенком неизвестного отца?"


"Это была не его вина", - сказал Мьочонг. "Если бы Ким Ир Сен знал об этих вещах, он бы тоже забеспокоился".


"Долг правителя - знать многие вещи", - сказал Чиун, взмахом руки отсылая Мьочонга и поворачиваясь лицом к окну, за которым виднелось море.


Той ночью Мьоч'унг ломал голову над этими вещами и, наконец, призвал на свою сторону семерых солдат огромной силы. "Тот, кто убьет Мастера синанджу, будет произведен в полковники, если он майор, и генералы, если он полковник", - сказал он.


Солдаты кивнули и ухмыльнулись и, вооруженные пистолетами и ножами, отправились к дому Чиуна, потому что каждый хотел стать тем, кто получит повышение.


Утром никто не вернулся в Мьочонг, поэтому он сам отправился в дом Чиуна, чтобы посмотреть, что сделали семеро. Войдя в дом, он не увидел ни одного потревоженного гобелена или безделушки. Чиун сел на свою подушку, невредимый, и сказал Мьоч'ун: "То, что ты послал, вернулось на землю. Иди сейчас и скажи своему мастеру в городе шлюх Пхеньяне, что Мастер Синанджу примет его, если он принесет дань ".


Какого рода дань уважения, спросил Мьочонг.


"Во-первых, заберите всех пхеньянцев из этой провинции. Во-вторых, покарайте злого губернатора, который узурпировал дань, причитающуюся этой деревне. В-третьих, Америке следует послать сообщение о том, что великие драмы будут с радостью приняты. Для этого есть способы, и американцы их знают. Вашему премьеру следует пригласить в Корею таких людей, которые могут это сделать. Он должен обращаться с ними хорошо, потому что, если с ними будут обращаться хорошо, возможно, придет даже сам Рэд Рекс. Такие вещи возможны ".


И Мьочонг уехал с тяжелым сердцем, потому что знал, что Ким Ир Сен больше не пригласит американцев на свою землю. Когда он предстал перед премьером, он рассказал ему о том, что видел, и о семи мужчинах, которых больше не было. Премьер был разгневан и намеревался послать армию против Синанджу, но Мьочонг попросил его повременить, поскольку он слышал рассказы о том, что ни стена, ни сталь, ни человеческая рука не могли остановить Мастеров синанджу, и что на протяжении веков их особым талантом было устранение глав государств. Или, проницательно добавил он, тех, кто мог бы стать главами государств.


И король Иль Сен сделал паузу и подумал, а затем спросил, где Мьочонг услышал все это. На это Мьочонг ответил, что читал о них в старых рукописях, в которых рассказывалось о синанджу.


"Реакционные феодальные сказки, предназначенные для подавления чаяний масс. Синанджу всегда был домом для бандитов, убийц и воров", - сказал Ким Ир Сен.


Но Мьочонг напомнил ему о семи солдатах и народном танке и раскрыл ему коррупцию губернатора провинции.


Однако это не разубедило премьера. Но когда Мьоч'унг сказал, что Мастер Синанджу обучил своим секретам белого, американца, и может научить этим вещам больше американцев, премьер-министр выпроводил всех из своего конференц-зала, кроме Мьоч'Унга.


И тихо, так, что даже стены не могли услышать, он сказал Мьоч'ун: "Я хотел бы увидеть этого бандита. Я пойду с тобой к нему. Но об этом я тебя предупреждаю. Если он окажется всего лишь еще одним лакеем империалистов, вы будете осуждены перед президиумом и политбюро".


"Этот человек не является ничьим лакеем".


"Хорошо. По дороге ты расскажешь мне, чего он хочет от нас, если будут такие требования".


Теперь Мьочонг не был дураком, и каждый раз, когда премьер-министр спрашивал, чего желает Мастер синанджу, Мьочонг видел приятное поле для игры, или задавался вопросом о силе народной армии, или вспоминал японцев, которых все ненавидели.


И снова Мьочонг вернулся в дом Мастера Синанджу и попросил разрешения войти. И Ким Ир Сен, увидев, что Мьочонг кланяется в старой манере, плюнул на пол.


"Логово феодализма", - сказал он.


"Свиньи и лошади пускают слюни на полы. Вот почему их держат в сараях", - сказал Мастер синанджу.


"Ты знаешь, кто я, старик? Я Ким Ир Сен".


"А я Чиун".


"Следи за своим языком, Чиун".


"Это не я валяю дурака на полу. Ты перенял свои манеры у русских".


"Вы бандит и прислужник империалистов", - сказал премьер без всякой осторожности, поскольку был сильно разгневан.


"Не будь ты премьер-министром нашего народа на севере, - сказал Чиун, - я бы зарезал тебя, как свинью на ужин. И все же я воздерживаюсь от этого, потому что хотел бы тебя урезонить".


"Как может лакей рассуждать?" - сказал премьер. "Все его рассуждения служат его белым хозяевам. Я служу Корее".


"До вас, молодой человек", - сказал Чиун, - было синанджу. Во время монгольского нашествия было синанджу. Во времена китайских лордов было синанджу. Во времена японских лордов был Синанджу. Во времена русских лордов был Синанджу. Они все ушли, а мы здесь, какими мы будем здесь после Ким Ир Сена. Но я хотел бы поговорить с тобой, ло, после стольких лет у Кореи есть свой лидер. И это ты, хотя ты всего лишь пхеньянец ".


И, услышав эти слова, Сон Сат. Но он не поклонился и не снял обувь, как это было принято в старину. И Мьочонг слушал с большим опасением. Но когда Чиун заговорил, он знал, что все будет хорошо, потому что в Мастере было много мудрости.


"Вы пришли сюда в поисках мудрости синанджу, иначе зачем бы премьер-министру приезжать в эту бедную деревню?" - сказал Чиун.


И Сун согласился.


"Ты называешь меня лакеем", - сказал Чиун.


И Сун согласился.


"И все же, кто здесь лакей? Присоединил ли я синанджу к русским? Заключил ли я соглашение с китайцами? Поддерживаю ли я при каждом удобном случае арабов, африканцев и даже белых только потому, что они исповедуют ту или иную форму правления?"


"Они наши союзники", - сказал Сун. "Русские дают нам оружие. Китайцы сражались с американцами за нас".


И Чиун улыбнулся.


"Русские дали оружие, потому что они ненавидят американцев. Китайцы сражались, потому что они ненавидят американцев. Нам повезло, что эти двое ненавидят друг друга, потому что они сидели бы в Пхеньяне, а не вы. Что касается африканцев, арабов и белых, то они далеко и даже не желтые. Японцы жадные, китайцы подлые, русские свиньи, а что касается наших южан, то они спали бы с утками, если бы у птиц были достаточно широкие возможности ".


При этих словах Сон разразился хохотом.


"У этого человека правильные взгляды", - сказал он Мьочонгу. "Кто несет ответственность за то, что назвал его лакеем? Кто предоставил мне такую дезинформацию?"


И Чиун заговорил снова. "Но мы должны с большим сочувствием относиться к нашим братьям-южанам, потому что они сами с юга и ничего не могут с собой поделать. Такова их природа".


Мьоч'унг ахнул. Ибо никто никогда не осмеливался сказать что-либо доброе о тех, кто ниже тридцать восьмой параллели.


"Я тоже часто так думал. Они не могут не быть теми, кто они есть", - сказал Сон.


"И Пхеньян не самое приятное из мест. Именно там хорошие люди совершают ошибки", - сказал Чиун.


"Я родился не в Пхеньяне, а в Хамхунге", - сказал Сон.


"Прекрасная деревня", - сказал Чиун.


"Синанджу тоже хорош", - сказал Сунг.


"Я из Пэкома", - сказал Мьочонг.


"Но он поднялся выше этого", - сказал Сунг.


"Некоторые из наших лучших друзей родом из Пэкома. Они превосходят свое происхождение", - сказал Чиун.


Теперь Ким Ир Сен был удовлетворен тем, что перед ним человек с добрым сердцем и правильными мыслями. Но он был обеспокоен.


"Я слышал, ты учишь синанджу белых. Американца".


Теперь Чиун знал, что это серьезное преступление, которое нельзя было со всей честностью изложить премьер-министру, поэтому он был осторожен со своими словами и говорил медленно и осторожно.


"В моей собственной деревне, в моей собственной семье никто, кого я нашел, не был достойным. Там царили расхлябанность, лень и обман. Между собой мы можем признать эти вещи".


Сун кивнул, потому что он тоже знал о проблемах управления.


"Это была неблагодарность за то, что было предложено", - сказал Чиун.


Насколько хорошо Сон знал и это.


"Имело место отступничество и отсутствие дисциплины", - сказал Чиун.


О, как верно Мастер Синанджу знал это, провозгласил Сунг.


"Сын моего собственного брата взял данную ему драгоценность и использовал ее в корыстных целях".


Насколько хорошо Сон знал эту черту. Он мрачно посмотрел на Мьоч'Уна.


"Он вел себя как южанин", - сказал Чиун.


Сун плюнул, и на этот раз Чиун одобрительно кивнул. Потому что это был подходящий момент для таких вещей.


"И поэтому я искал другого, чтобы это знание нашего народа не умерло".


"Мудрый поступок", - сказал Сунг.


"Я бы выбрал одного из нас. Но во всей деревне, на всем Севере я не нашел ни одного с корейским сердцем. Я не знал тебя в то время".


"У меня были свои проблемы", - сказал Сунг.


"Итак, я искал корейское сердце, подобное твоему. Одного из нас".


"Молодец", - сказал Сунг, кладя сильную руку на плечо мастера Синанджу в качестве поздравления.


"Этот человек нашего сердца, так случилось, что его постигло несчастье при рождении. Катастрофа".


Лицо Суна стало чрезвычайно печальным.


"Что это было за несчастье?"


"Он родился белым и американцем".


Сун ахнул от ужаса.


"Каждое утро он должен был смотреть на свои круглые глаза в зеркале. Каждый прием пищи он должен был есть гамбургер. Каждый день компанию ему составляли только другие люди с таким же недугом".


"И что ты сделал?"


"Я нашел его и спас от американцев. От их мышления и дурных манер".


"Ты хорошо справился", - сказал Сон. Но Мьочонг, будучи по натуре подозрительным, спросил, откуда Чиун узнал, что это не просто еще один американец, а корейское сердце в американском теле.


"Потому что он чрезвычайно хорошо усвоил корректность, и чтобы доказать свою точку зрения, он продемонстрирует то, чему научился, когда приедет почтить свое наследие сюда, в Синанджу".


"Откуда мы знаем, - спросил Мьочонг, - что это не просто американец, которому вы обучили всему синанджу?"


"Американец?" - переспросил Чиун с издевательским смешком. "Разве вы не видели американцев во время великой войны с югом? Разве вы не видели американцев, когда они были у вас с их кораблем?" Американец?"


"Некоторые американцы суровы", - сказал Мьочонг. Но Ким Ир Сен был настолько захвачен словами Мастера, что забыл свою собственную правду и смотрел на Мьочонга с презрением. Конечно, у этого белого человека корейское сердце, сказал он.


"Его зовут Римо", - сказал Чиун.


И таким образом, в тот вечер в большом Народном собрании в Пхеньяне, когда имя Римо снова было упомянуто премьер-министру, Ким Ир Сен узнал его. Ему сказали, что получено сообщение о том, что американец по имени Римо будет опозорен в деревне Синанджу, и что он будет опозорен человеком по имени Нуич.


И отправителем этого послания был сам Нуич, и он поклялся в преданности своей души Ким Ир Сену и Корейской Народно-Демократической Республике. И он подписал свое послание таким образом:


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


"Я бы хотел миллион долларов, леди, в одиночном разряде. Не считайте это, взвесьте".


Линетт Бардвелл посмотрела на клетку своего кассира и улыбнулась Римо.


"Привет", - сказала она. "Скучала по тебе прошлой ночью".


"Ты был среди пропавших прошлой ночью", - сказал Римо. "Но я думал, что всегда есть вечер. Ты почти закончил здесь?"


Линетт посмотрела на часы в центре банковского вестибюля, высоко над головой Римо. Она вытянула шею, и ее грудь приподнялась.


"Еще десять минут".


"Ужин подойдет? Твой муж не будет возражать".


"Я думаю, он этого не сделает", - сказала Линетт. "Я ничего о нем не слышала. Я думаю, он действительно уехал на некоторое время".


Римо ждал впереди, и Линетт, выпрыгивая грудью, появилась ровно через десять минут.


"Возьми мою машину?" спросила она. Римо кивнул. В своей машине на стоянке она наклонилась, чтобы коснуться губами его щеки. Верхняя часть ее тела прижалась к его правому плечу. Римо поморщился.


"В чем дело? Ты повредил плечо?"


Римо кивнул.


"Как это произошло?"


"Ты бы поверил, что я налетел на бочку с баскетбольными мячами?"


"Нет".


"Хорошо. Не надо".


Линетт вела машину, и на этот раз Римо выбрал место для ужина, еще более мрачный ресторан, чем накануне вечером, но выглядевший так, словно здесь умели готовить рис.


Это было возможно, и Римо присоединился к Линетт за едой.


"Ты видел Уэзерби?" спросила она.


"Да. Но он не мог помочь".


"Не смог тебе помочь в чем? Ты знаешь, я не знаю, чего ты добиваешься".


"Я пишу книгу о восточных боях. Твой муж, Уэзерби, у них у всех есть какая-то специальная подготовка, что-то уникальное. Я знаю об этом достаточно, чтобы знать это. Но они не скажут. Кажется, я наткнулся на какой-то новый секрет тренировок, и, ну, я упрямый ".


"Я хотела бы помочь", - сказала она, подбирая кусочек крабового мяса. "Но это не моя сумка".


"Что у тебя за сумка?"


Крабовое мясо бесследно исчезло у нее во рту. "Я любовник, а не боец".


За бокалом бренди Линетт призналась, что ее муж никогда раньше не отсутствовал по ночам. "Ты ведь не отпугнул его, не так ли?"


"Я выгляжу так, будто могу кого-то отпугнуть?"


Римо медленно ковырял рис, сначала правой рукой, затем левой. Боль в его плечах нарастала, и каждый раз, когда он подносил вилку ко рту, он чувствовал, как обжигающий жар травмы проходит через плечевой сустав, отдаваясь пульсацией боли в его сознании. Если бы только Чиун был в Штатах, вместо того чтобы слоняться по Синанджу, он мог бы помочь. Где-то в его воспоминаниях был бы способ заставить руки Римо снова работать, где-то способ остановить боль и слабость.


И это были только первые два удара. Теперь он знал, что стал мишенью Нуича, племянника Чиуна, который добивался титула Чиуна и поклялся убить Римо. Руки Римо уже исчезли, став бесполезными. Что было дальше?


Наконец-то еда не стоила таких мучений, и Римо просто позволил вилке выпасть у него из пальцев. Он обнаружил, что кивает Линетт, не слыша, что она говорит, и вскоре они уже ехали к ее дому, и он услышал, как принимает ее предложение остаться в ее комнате для гостей наверху, чтобы он мог отдохнуть.


И он чувствовал себя так плохо, что больше не пытался притворяться, спрашивая, может ли ее муж возражать. Муж был мертв, и черт с ним, он повредил руку Римо и не мог сгнить в этом гробу достаточно быстро, чтобы удовлетворить Римо.


Линетт помогла ему подняться наверх, в большую спальню в ее доме, и он позволил ей раздеть его. Она делала это медленно, проводя пальцами по его телу, и уложила его обнаженным под одеяло. Она была мягкой, но умелой, и Римо подумал, что это просто чудо, что она научилась пить намного лучше, чем накануне вечером. Это было забавно. Забавно, забавно, подумал Римо. Посмотри, посмотри, посмотри на забавного Римо.


Он не мог пошевелить верхней частью тела. Боль пронзила его плечи и руки, заставив онеметь кончики пальцев, отдалась в грудь, где, казалось, атаковала каждое ребро, в шею, где движение было болезненным.


Причинять боль, причинять боль Римо. Смотри, смотри, смотри на причиняющего боль, причиняющего боль Римо.


У него были галлюцинации. Прошло так много времени с тех пор, как он испытывал боль, настоящую боль. Для большинства людей боль была полезным предупреждающим знаком о том, что с телом что-то не так и владелец должен позаботиться об этом. Но Римо был един со своим телом, это была не принадлежность, а существо, и ему не нужно было напоминать, когда с его телом что-то было не так, и поэтому ему не нужно было причинять боль. Он почти забыл, на что похожа боль. Он испытывал боль, когда сидел на электрическом стуле. Им не удалось поджарить его, но, по крайней мере, они быстро поджарили его. Это было больно. И это тоже. В промежутке между этими двумя случаями, за все десять лет, было не так уж много другой боли, которую стоило бы вспомнить.


Смотри, смотри, смотри, забавный Римо. Он терял контроль.


Смотри, смотри, Римо, посмотри на прекрасную леди, входящую в дверь. Посмотри на ее белое нейлоновое платье, сквозь которое все видно.


Посмотрите на мягкую припухлость высоких грудей, посмотрите на плавные округлые очертания ее тела, вырисовывающиеся на фоне освещенного зала. Посмотрите на длинные загорелые ноги. Посмотри, как она улыбается тебе, Римо. Ты нравишься прекрасной леди, Римо. С ней ты почувствуешь себя лучше. Римо хотел чувствовать себя лучше. Он улыбнулся.


Линетт склонилась над ним в постели. "Я заставлю тебя почувствовать себя лучше", - сказала она.


Римо продолжал улыбаться, потому что останавливаться было больно. "Заставь меня чувствовать себя лучше. Хочу чувствовать себя лучше. Руки болят".


"Где у них болит, Римо?" Спросила Линетт. "Здесь?" Она коснулась его левого плеча через пучок мышц спереди, и Римо застонал от боли.


"Или здесь?"


Она дотронулась до его правого плеча кончиками пальцев и надавила, и Римо закричал.


"Ранен. Ранен", - кричал он.


"Ну вот, ну вот. С Линетт тебе станет лучше", - сказала она.


Римо приоткрыл глаза. Высокая блондинка, которую он сделал вдовой, стояла рядом с кроватью, а затем плавным отработанным движением сняла пеньюар через голову.


Она держала пеньюар кончиками пальцев на расстоянии вытянутой руки, ее глаза, казалось, были прикованы к нему проводами, а затем она сбросила пеньюар в мягкий трепещущий холмик на полу.


Она придвинулась ближе к Римо, провела пальцами по его щекам, провела ими по шее, а затем стянула одеяло с его обнаженного тела.


Нет, хотел сказать он. Нет. Никакого секса. Неважно себя чувствую. Никакого секса.


Но теперь Линетт Бардвелл водила пальцами по всему его телу, и он обнаружил, что если сосредоточиться на чем-то другом, кроме плеч, боль была не такой сильной, поэтому он сосредоточился на той части тела, на которой концентрировалась Линетт, и тогда Римо был готов. Линетт улыбнулась и забралась на кровать и оказалась над ним, а затем на нем, а затем окружила его, поглощая его своим телом.


Она склонилась над Римо, глядя на него сверху вниз, и ее лицо улыбалось, но не было веселья в том, как она обнажила зубы, которые выглядели так, словно собирались укусить, и в ее глазах появился блеск, какой-то безжалостный блеск, и она начала двигать телом, и это помогло, это помогло, это помогло, если он немного пошевелил своими, и он перестал думать о своих плечах и думал только о себе и Линетт и их соединении.


Он хотел поднять руки к ней, дотянуться до ее тела, но не смог. Его руки были вытянуты вдоль тела, прижатые к ней бедрами, оседлавшими его, но его пальцы все еще двигались, и он использовал их, чтобы коснуться внутренней стороны ее бедер, где были большие скопления нервов, очень деликатно пульсирующих.


Его пальцы вернули ее к жизни. Ее глаза открылись шире, и она начала двигаться на нем быстрее, неистовее, и это было лучше, лучше, чем боль в его руках, и он больше не думал о боли. Боль исходила от двух человек, которые пытались вывести его из строя, прежде чем убить, и следующий удар должен был быть нанесен кем-то по одной из его ног, но он не мог, он не хотел думать об этом сейчас.


Линетт сидела прямо, откинула голову назад и рассмеялась громким раскатистым смехом, а потом посмотрела на него сверху вниз, и впервые Римо сосредоточился на ее глазах и увидел в них значение, и она позволила своему телу упасть вперед, приблизив голову к его лицу, но удержалась двумя руками, хлопнув ими его по плечам, как спортсмен, отжимающийся.


Боль пронзила его тело, и Римо закричал. Она напрягла мышцы рук, и твердые пятки ее ладоней врезались в его плечевые суставы. Она снова рассмеялась и приблизила свое лицо к его.


Он почувствовал, что его лицо было мокрым. Она плакала? Нет, он плакал, плакал от боли.


"Ты убил моего мужа", - сказала она. Это был не вопрос.


"И ты убил Уэзерби", - сказала она. Она снова вцепилась руками в его плечи.


Причиняют боль. Причиняют боль. Должны уходить.


"Но они причинили тебе вред. И я собираюсь причинить тебе еще больший вред. И то немногое, что от тебя останется, отправится в Nuihc. В мешке".


Нуич? Она знала. Линетт была третьим камикадзе. Третий выстрел был ее. Знала ли она, что Нуич планировал ее смерть? Что Римо должен был убить ее? Но он не смог убить ее. Он не мог пошевелиться.


"Ты знаешь Nuihc?" Римо ахнул.


"Я служу Нуичу", - поправила она. "Хоули был дураком. Уэзерби был грубияном. Но Нуич - мужчина. Он любит меня. Он сказал, что лучший удар в Шотландии был моим. Я был лучшим ".


Она продолжала двигать нижней частью своего тела вверх и вниз, используя Римо как инструмент для своего удовольствия и своей боли, и все, что он мог сделать, это продолжать двигать пальцами внутри ее бедер.


"Мистер Уинч - мужчина", - сказала она.


Он почувствовал, как ее голос смягчился, а мышцы начали напрягаться, затем расслабляться, в бессознательном ритме, который она не могла контролировать.


"Таким человеком, каким ты мог бы быть. Ооо. Ооо."


Теперь она брыкалась на Римо, как ковбой без седла на обезумевшей лошади. Он был прижат, беспомощен и страдал от ее рук на своих плечах. Она издала тяжелый, задыхающийся крик удовольствия и сказала: "О, Нуич, Нуич", а когда она остановилась, она сказала: "Ты тоже мог бы быть мужчиной. Если бы ты остался в живых ".


А затем ее покрытое пенкой влажное тело приподнялось над Римо, и он почувствовал благословенное облегчение от того, что ее маленькие кулачки убрали болевые точки с его плеч, и он снова смог открыть глаза. Он увидел, как она стоит на кровати, глядя вниз на его тело ниже своих голых ног, и он увидел, как она поджала под себя левую ногу, стоя так, словно она была фламинго, а затем она подтянула и другую ногу, и ее тело рухнуло вниз, схватившись за длинный жгут мышц в передней части его правого бедра, и еще до того, как она приземлилась, Римо почувствовал, какой будет мучительная боль, а затем ее тело ударилось, и это, казалось, произошло в замедленной съемке. Сначала было прикосновение, затем давление, затем боль, когда ее вес и мастерство разорвали длинную подъемную мышцу бедра.


"Сначала ты, - крикнула она, - а после тебя - старик".


Чисто рефлекторно, чисто благодаря тренировкам, чисто инстинктивно, зная, что это ничего не значит, потому что он собирается умереть, Римо перекатил левую ногу к дальней стене, так что колено было направлено наружу, затем со всем усилием, которое у него осталось, он перекатил колено обратно внутрь, к своей правой ноге, к Линетт Бардвелл, которая опустилась коленом на его правую ногу, ее лицо светилось торжеством победы, и он провел коленом по своему телу и услышал хруст, когда колено коснулось ее виска.


Линетт все еще улыбалась. Она посмотрела на Римо, улыбаясь, а затем, всего на долю секунды, улыбка сменилась выражением боли, и в этот момент Римо понял, что она внезапно заподозрила, что Нуич, который, как она думала, любил ее, догадался, что она умрет здесь, и тогда она больше не могла беспокоиться о подобных вещах, потому что ее тонкие височные кости врезались в мозг силой удара колена Римо, и улыбка, и выражение боли увяли, как замедленная съемка жизни и смерти цветка, и Линетт упала вперед на колени. Ударил Римо в грудь и умер.


Он почувствовал, как теплая липкая жидкость с ее головы капает ему на грудь. Было тепло. Тепло. И тепло было хорошо, и он хотел согреться, чтобы у него не было озноба. И боль в обоих плечах и в правом бедре стала невыносимой, и он закрыл глаза и решил, что было бы неплохо поспать.


И если бы он умер, это тоже было бы неплохо, потому что тогда ему всегда было бы тепло. И ему больше не было бы больно.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Римо проснулся.


Он заснул, чтобы кое-что забыть, и теперь вспомнил это. Боль в плечах и руках.


И с его ногами было что-то не так.


На них лежал груз. Он посмотрел вниз, на свои ноги, но не смог их увидеть. Прямо под его подбородком, ухмыляясь ему, была окровавленная голова Линетт Бардвелл с широко раскрытыми глазами и ртом.


Римо вспомнил.


"Привет, тутс", - сказал он. "Читал в последнее время какие-нибудь хорошие книги по каратэ?"


Осторожно Римо вытащил левую ногу из-под женщины, затем левой ногой толкнул ее. Ее тело скатилось с его правой ноги на кровать, затем соскользнуло на пол, где ударилось с хрупким, холодным стуком.


Римо развернулся всем телом, опустил ноги на пол, встал и рухнул на серый твидовый ковер, когда его правая нога подогнулась под ним.


И только такое большое усилие вернуло боль, подобную зубной боли, которая, кажется, была вылечена ночным сном, но начинает пульсировать еще до того, как вы встаете с постели.


Римо подполз к стене, а затем, используя стену как опору, сумел принять вертикальное положение. Стараясь не переносить вес на правую ногу, используя ее только для управления, он доковылял до ванной и, молотя бессильными руками, смог включить душ.


Он забрался в душ и долго стоял там, не в силах намылиться, но позволяя воде смыть с его тела засохшую кровь Линетт Бардвелл.


Теплая вода отчасти смыла и его боль, и Римо смог думать. Нуич приближался к нему. Следующая атака, четвертый удар, будет смертельным.


Он вышел из душа, оставив включенной воду. Он остановился перед зеркалом в ванной и посмотрел на свое отражение. "Ты вроде как молод для смерти", - сказал он лицу, которое смотрело на него в ответ. Но лицо не казалось испуганным; оно казалось озадаченным, как будто пыталось что-то вспомнить. Смотреть на лицо было все равно что смотреть на незнакомца, и этот незнакомец был озадачен. В глубине его сознания было что-то, какое-то крошечное воспоминание, которое, он знал, он должен помнить. Но что это было?


Римо натянул брюки и поздравил себя с тем, что надел рубашку на пуговицах спереди, потому что, по крайней мере, он мог просунуть в нее руки. О вчерашнем пуловере не могло быть и речи.


Что это было?


Что-то, что сказала Линетт. Что-то.


Что?


Что?


"После тебя..." После Римо, что? Что?


"После тебя", - сказала она. "После тебя", - и тогда он вспомнил, когда слова снова прозвучали в его ушах, как будто кто-то кричал на него.


Она сказала:


"После тебя, старик".


Чиун.


Римо доковылял до телефона. Он смог зажать телефон между левым ухом и плечом и, поблагодарив Бога за кнопочный набор, набрал бесплатный номер с кодом города 800.


"Да?" - раздался лимонный голос.


"Римо. Который час?"


"Сейчас два двенадцать пополудни, и это несанкционированное время для твоего звонка. Разве ты не помнишь, что ..."


"Мне нужна помощь. Я ранен".


В санатории Фолкрофт доктор Гарольд В. Смит выпрямился в своем кресле. За десять лет он ни разу не слышал этих слов от Римо.


"Ранен? Как?"


"Разорванные мышцы. Я не могу вести машину. Пришлите кого-нибудь за мной".


"Где ты?"


"Дом Линетт Бардвелл. Тенафлай, Нью-Джерси. Ты можешь рассказать мне о Линетт, потому что я все еще жив ".


"Существует ли какая-либо опасность компрометации?" - спросил Смит.


"Вот и все, Смитти. Молодец. Поднимай организацию. Побеспокойся о безопасности".


"Да", - уклончиво ответил Смит. "Есть ли какая-нибудь опасность?"


"Я не знаю". Римо вздохнул. Разговаривать было больно, и теперь телефон больно давил ему на плечо в том месте, где он лежал. "Если безопасность этой операции зависит от меня, начинайте искать новую работу".


"Оставайся на месте, Римо. Помощь приближается".


Смит прислушался. На этот раз в голосе Римо не было ни шутки, ни остроумия, когда он сказал: "Поторопись".


Смит встал, тщательно застегнул пиджак и вышел из своего кабинета. Он сказал своей секретарше, что его не будет до конца дня, и это заявление она встретила с открытым от изумления ртом. За последние десять лет доктор Смит освобождался от работы только в вторую половину дня по пятницам, и в те дни он рано приходил в офис и работал весь обеденный перерыв, так что он уже отработал свои полные восемь часов, прежде чем отправиться на свидание в гольф в близлежащий загородный клуб. Свидание, которое, как она однажды узнала, он держал при себе, играя в одиночку.


Он сел на медицинский вертолет на территории санатория и был доставлен самолетом в аэропорт Тетерборо в Нью-Джерси, где взял напрокат Ford Mustang, хотя Volkswagen был дешевле и должен был появиться примерно через час, и ему нравилась экономия топлива в Volkswagen.


С помощью телефонного справочника и водителя почтового грузовика он нашел дом Бардвеллов. Он припарковался за коричневым "фордом" на подъездной дорожке и направился к боковой двери, ведущей на кухню. Никто не ответил на его стук. Дверь была не заперта.


Смит вошел в кухню, заполненную пластиковыми часами, похожими на яичницу-глазунью, приготовленную слишком долго, и керамическими ложечками, похожими на улыбающихся младенцев, и банками из-под кофе, сахара и муки, похожими на банки из-под супа-переростка, и комнатой, в которой все выглядело как-то по-другому.


Смиту было наплевать на философию, поэтому ему не приходило в голову, что значительная часть Америки зарабатывает на жизнь тем, что делает вещи похожими на другие вещи, и что это немного странно, потому что, возможно, было бы лучше сделать первые вещи достаточно привлекательными, чтобы им не нужно было маскироваться.


Худощавый мужчина с узким лицом бесшумно прошел по первому этажу дома, тщательно обыскав комнаты, кухню, столовую, гостиную, ванную, телевизионную комнату в задней части, украшенную полкой с коллекцией бляшек и трофеев с соревнований по каратэ, расставленных рядами, которые больше всего походили на наступающую армию восточных мужчин и женщин, пробивающихся сквозь враждебный воздух, чтобы добраться до своих врагов.


Он нашел Римо наверху на полу спальни, лежащим рядом с кроватью. Рядом с ним лежало тело обнаженной блондинки, ее лицо и голова были покрыты запекшейся коричневой кровью.


Смит быстро опустился на колени рядом с Римо и запустил руку ему под расстегнутую рубашку. Он увидел, как рот Римо скривился в гримасе боли. Смит посмотрел на часы. Он считал удары сердца в течение пятнадцати секунд. Двенадцать. Он умножил на четыре. Пульс Римо был сорок восемь.


Если бы у Смита была такая частота пульса, он бы бросился к кардиологу. Но Смит, который читал свои медицинские бюллетени о персонале КЮРЕ, как финансист читает биржевые таблицы, знал, что у Римо пульс в сорок восемь был в пределах нормы.


"Римо", - сказал он.


Глаза Римо медленно открылись.


"Ты можешь идти?" Спросил Смит. "Мы должны выбираться отсюда".


"Привет, Смитти. Следи за скрепками. Каждый раз, когда ты отворачиваешься, кто-нибудь их крадет".


"Римо, ты должен встать".


"Вставай. Хорошо. Нужно вставать. Нельзя ложиться в рабочее время".


Он снова закрыл глаза.


Смит просунул левую руку под бедра Римо, а правую - поверх правой руки Римо, под спину и поднял Римо на руки. Он был удивлен, несмотря на себя, тем, насколько легким был Римо. Он весил двести фунтов, когда организация нашла его десять лет назад, и Смит знал, что его вес снизился примерно на сорок фунтов, но, как и все постепенные потери веса, это не было заметно.


Откинувшись назад, чтобы противостоять весу Римо в его руках, доктор Смит спустился по ступенькам на первый этаж. Каждый раз, когда он опускал ногу, чтобы коснуться новой ступеньки, легкий толчок в его теле вызывал прищур боли в уголках закрытых глаз Римо.


На кухне Смит усадил Римо на стул за кухонным столом, затем вышел на улицу, чтобы завести мотор машины и подогнать ее как можно ближе к кухонной двери.


Он открыл пассажирскую дверь. Когда он вернулся на кухню, глаза Римо были открыты.


"Привет, Смитти. Тебе потребовалось достаточно много времени, чтобы добраться сюда".


"Да".


"Я, должно быть, звонил тебе несколько часов назад, и вот ты здесь, не торопишься с решением проблем, в то время как я чувствую себя отвратительно".


"Да", - сказал Смит.


"Как я попал на кухню?" - спросил Римо.


"Вы, вероятно, шли пешком", - сказал Смит. "Точно так же, как вы собираетесь идти к той машине снаружи".


"Я не могу ходить, Смитти".


"Тогда ковыляй. Ты же не думаешь, что я собираюсь нести тебя, не так ли?"


"Не ты, Смитти. Это работа чернорабочих. Вы, ОСЫ, ходите в школу, где вас учат быть несносными?"


"Когда ты закончишь жалеть себя, я буду в машине", - холодно сказал Смит. "Советую тебе поторопиться".


Смит ждал в машине, испытывая необычное чувство беспокойства. Ему хотелось сказать Римо, что он беспокоится о нем, но он не знал как. Годы обучения, годы службы, годы управления в этом странном правительственном преступном мире, где человек, который годами был твоим другом, в один прекрасный день просто перестал появляться, исчез, поглощен, ушел, и никто никогда больше не говорил о нем, как будто его никогда и не существовало.


Это была просто слишком давняя традиция, чтобы Смит мог ее нарушить.


Он наблюдал, как Римо вышел на маленькое кухонное крыльцо. Сначала он попытался ухватиться за перила лестницы правой рукой, но поморщился и бросил это занятие. Он оперся правым бедром о перила, затем спрыгнул на ступеньку, приземлившись на левую ногу. Затем он наклонился вбок, правым бедром упираясь в перила, пока не обрел равновесие и не был готов к следующему выпаду вниз.


Римо добрался, прыгая, до машины и скользнул внутрь через открытую дверцу. Смит перегнулся через него, захлопнул дверцу и осторожно выехал задним ходом с подъездной дорожки. Он ехал так быстро, как позволяли законы штата Нью-Джерси о скорости, выезжая из города на шоссе 4, направляясь к мосту Джорджа Вашингтона.


Только когда он был на шоссе, он спросил Римо, что произошло.


"В спальне наверху была девушка ..."


"Я видел ее".


"Правильно. Она вывела из строя мою правую ногу".


"А твои руки?"


"Плечи, Смитти. Это сделали двое других парней".


"Но как?" - спросил Смит. "Я думал, вас обучали предотвращать подобные вещи".


"Атаки смертников", - сказал Римо. "В любом случае, мне кое-что нужно".


"Да. Врач", - сказал Смит.


"Мне нужна подводная лодка".


"Что?"


"Саба. Я отправляюсь в Синанджу".


"Почему? Помни, ты должен расследовать смерть одного из наших программистов".


"Помните удары, которые он перенес, которые раздробили его суставы?"


"Да".


"У меня пока было три из них. Четвертый должен состояться в Синанджу".


"Я не понимаю", - сказал Смит.


И поскольку Римо тоже не понимал, не знал, откуда ему известно то, что он знает, он сказал: "Ты не обязан. Но Чиун в опасности, и я должен отправиться в Синанджу".


"Какой от тебя будет толк для него? Ты даже ходить не можешь".


"Я что-нибудь придумаю. Я бы предпочел быть рядом с ним".


Смит продолжал вести машину механически, недостаточно отчетливо, чтобы его можно было назвать хорошим водителем или плохим.


Несколько минут спустя он сказал:


"Извини, Римо, ты не можешь пойти. Я не могу этого допустить".


"Я сам заплачу за бензин, Смитти".


"Чиун другой", - объяснил Смит. "Он кореец. Но вы американец. Если вас схватит в Северной Корее тамошнее правительство, это может вызвать международный инцидент. Не говоря уже о том, что взрывают весь наш аппарат. Нам придется закрыться ".


"И что, по-вашему, вам придется делать, если завтра "Нью-Йорк таймс" получит письмо с перечислением мест, дат, убийств, вмешательства правительства? В Майами было то дело, помните? И профсоюз. Что тогда будет с тобой? - спросил Римо.


Смит мрачно поехал дальше.


"Это шантаж", - сказал он.


"Политика компании".


"Вымогательство", - сказал Смит.


"Политика компании".


"Неприкрытая беспринципная угроза", - сказал Смит.


"Таков бизнес, милая", - сказал Римо.


Смит съехал с шоссе у мотеля за пределами Уайт-Плейнс и, сняв ключ с кольца в кармане, открыл дверь комнаты, которую организация снимала круглый год. Он помог Римо зайти в комнату, расположенную в задней части здания, защищенную от улицы, помог Римо лечь в кровать, затем ушел. Он вернулся через двадцать пять минут с мужчиной в деловом костюме, с кожаной медицинской сумкой в руках.


Доктор внимательно осмотрел Римо.


Римо отказался сотрудничать. "Мне все это не нужно", - прошипел он Смиту. "Чиун может меня подлечить".


Доктор отозвал Смита в угол комнаты для консультации.


"Этому человеку место в больнице", - тихо сказал он. "Оба плеча отделены. Основные мышцы правого бедра фактически разорваны. Боль, должно быть, невыносимая. Честно говоря, доктор, я думаю, вы превзошли себя, убрав его с места аварии. Его должна была увезти машина скорой помощи с места крушения."


Смит кивнул, как будто соглашался с лекцией. "Залатайте его как можно лучше, пока я не убедлю его отправиться в больницу, пожалуйста".


Доктор кивнул.


Несмотря на полное отсутствие энтузиазма у Римо, он перевязал плечи Римо, еще больше ограничив движения его рук, но гарантируя, что у отделенных мышц будет время срастись, прежде чем подвергнуться насилию. Он также сильно перевязал правое бедро Римо. Его последним действием было залезть в сумку и достать шприц для подкожных инъекций.


"Я собираюсь дать тебе кое-что от боли", - сказал он.


Римо покачал головой. "Нет, это не так".


"Но боль, должно быть, ужасная. Это просто поможет облегчить ее".


"Никаких игл", - сказал Римо. "Смитти, помнишь тот гамбургер, из-за которого я попал в больницу? Никаких игл. В организме нет лекарств".


Смит посмотрел на доктора и покачал головой. "Он справится с болью, доктор. Никаких инъекций".


Смит проводил доктора до двери и, выйдя на дорожку, поблагодарил его за помощь.


"Не упоминай об этом", - сказал доктор, который пришел не по своей воле, а только потому, что директор больницы сказал ему, что если он не пойдет на это дело, то однажды может обнаружить, что у него проблемы с получением лицензии по специальности. Медицинский директор больницы сказал это, потому что ему сообщили, что было бы полезно в ходе текущей проверки его налоговых деклараций убедиться, что врач доступен для вызова в мотель ровно через три минуты.


Когда Смит вернулся в комнату, Римо сидел на кровати.


"Ладно, Смитти, где это?"


"Где что?"


"Моя подводная лодка".


"По одному делу за раз".


"У любого, кто сможет вызвать врача на дом, не возникнет проблем с тем, чтобы переправить меня на подводной лодке в Северную Корею".


И с этими словами Римо закрыл глаза и откинулся на спину, чтобы отдохнуть.


Скоро он будет на пути в Синанджу; он сделал все, что мог; следующее, что нужно было сделать, - предупредить Чиуна об опасности, исходящей от Нуич. Только погружаясь в сон, он позволил себе вспомнить, что именно Римо принял на себя первые три удара камикадзе Нуича, и следующий удар, согласно многовековой традиции синанджу, будет означать смерть Римо.


А после Римо - Чиун.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Капитан американской подводной лодки "Дартер" Ли Энрайт Лихи подумал, что все это было очень забавно. Пробраться во вражеские воды, высадить на берег человека, достаточно старого, чтобы быть Конфуцием, ускользнуть, и что за человеком был старый Азиат? Человек, который хотел смотреть мыльные оперы и был раздосадован тем, что на подводных лодках ВМС не было средств для приема телевизионных передач "Как вращается планета".


Капитану Лихи все это показалось очень забавным, настолько забавным, что он как раз рассказывал об этом своим собратьям по выпивке в баре офицерского клуба на Минданао, где военно-морской флот содержал небольшую базу для дозаправки подводных лодок.


Но он еще не дошел до самой интересной части, части о мыльных операх, когда главный старшина похлопал его по плечу,


"Капитан, сэр".


"В чем дело?" Спросил Лихи, его голос был угрюмым из-за того, что его прервали.


"Телефонный звонок, сэр".


"Скажи им, что я буду там через минуту".


"Это Вашингтон, сэр".


Голос CPO был настойчивым.


Момент был упущен; офицеры, которые слушали с пристальным вниманием, теперь снова повернулись друг к другу, подхватывая темы своих собственных разговоров. Черт возьми, подумал Лихи. Вслух он сказал: "Вероятно, еще один рейс на пароме для другого старого чудака, который любит мыльные оперы", - но комментарий не вызвал того энтузиазма, на который он надеялся, и капитан Лихи подошел к телефону.


Там чиновник Военно-морского ведомства сказал ему, что ему представят пассажира, у которого будут запечатанные приказы. Лихи выполнит приказ. Он никому не стал бы упоминать об этом, поскольку приказы были совершенно секретными, как и миссия.


И ему было приказано немедленно вернуться на свой корабль, чтобы дождаться прибытия пассажира.


Раздраженный, даже не успев допить свой напиток, капитан Лихи, стиснув зубы, вышел из офицерского клуба и прошел сотню ярдов до пирса, где "Дартер" заправлялся и готовился к следующему рейсу. Длинные шланги для подачи масла, которые использовались для оживления внутренностей субмарины, были выброшены из отверстий подачи, когда субмарина стояла привязанной в доке. Заправка, пополнение запасов были закончены.


Капитан Лихи поднялся по трапу на палубу подлодки, где его встретил старший помощник.


"Мы взяли на борт пассажира", - сказал старпом.


Лихи покачал головой. "Еще один Чарли Чан?" спросил он.


"Нет, сэр, этот американец. Молодые. Или я думаю, что он молод. Кажется, он ранен. Он ходит с тростью. Я поместил его в своей каюте, сэр."


"Хорошо, лейтенант. Я лучше пойду посмотрю, что за остроумное правительство США задумало сегодня вечером".


Капитан Лихи спустился через передний люк и постучал в дверь пассажирского отсека.


"Да?"


"Капитан".


"Чего ты хочешь?"


"Я захожу, чтобы поговорить с тобой".


"Если ты этого хочешь".


Когда Лихи открыл дверь, новый пассажир лежал на встроенной койке в жокейских шортах. Оба плеча были туго забинтованы, правое бедро обмотано бинтами. К маленькому встроенному письменному столу была прислонена трость. Одежда пассажира была разбросана по полу.


"Не говори мне", - сказал Лихи. "Мы везем тебя в Институт физической реабилитации Раска". Он улыбнулся собственной шутке. Он был единственным, кто это сделал.


"Нет, на самом деле ты везешь меня в Синанджу". Пассажир кивнул головой в сторону стола. "Все указано вон в тех приказах".


Лихи вскрыл запечатанный конверт с пометкой "совершенно секретно". Приказы были идентичны тем, которые он получил для "олд Ориентал".


"Ваш багаж на борту?" - спросил Лихи.


"Я не путешествую с багажом".


"Это в новинку".


"А я не люблю мыльные оперы", - сказал Римо.


"Это тоже в новинку".


"И еще одно новшество заключается в том, что я не люблю компанию, мне не хочется болтать, я не буду жаловаться на еду, потому что все, чего я хочу, - это рис без приправ, и я не буду жаловаться на воздух, или шум, или скуку, пока мы выбираемся отсюда и добираемся до Синанджу как можно быстрее".


"Точно такие же мои чувства".


"Увидимся там", - сказал Римо. "Я собираюсь спать".


И это было последнее, что капитан Лихи видел или слышал о своем пассажире, пока они не оказались в Западно-Корейском заливе, и ему пришлось пойти в каюту пассажира, чтобы сообщить ему, что они скоро всплывут.


"Мне понадобится плот и человек, который довезет меня до берега", - сказал Римо. "Мои плечи не приспособлены для гребли. Или плавания".


"Хорошо. Вам понадобится какая-нибудь помощь на берегу?"


"Я так не думаю", - сказал Римо. "Меня должны встретить".


"Я в этом сильно сомневаюсь", - сказал Лихи. "Мы намного опережаем предполагаемое время прибытия. Возможно, вам придется долго ждать на берегу того, кто должен вас встретить".


"Там кто-нибудь будет", - упрямо сказал Римо, ударяя носком о пятку другого, пытаясь надеть свои слипоны из мягкой итальянской кожи.


Итак, капитан Ли Энрайт Лихи не был полностью удивлен, когда его подводная лодка приблизилась к берегу, и он поднял перископ, осмотрел береговую линию и увидел, что на песке, глядя в сторону американского эсминца "Дартер", стоит пожилой азиат в ярко-красном парчовом халате, расхаживающий взад-вперед, явно не обращая внимания на холод.


"Конечно, он здесь", - пробормотал Лихи себе под нос. "Мы оставили его здесь, с тех пор он здесь, и этот другой лунатик собирается выйти здесь, и они двое будут ждать, а я собираюсь вернуться еще дважды с еще двумя людьми, пока у них не будет полного стола для бриджа. Вся страна сходит с ума ".


"Прошу прощения, сэр", - сказал старший офицер.


"Всплывем и приготовимся выгрузить наш груз на берег", - сказал Лихи. "Прежде чем он решит стать чайником".


"Есть, есть, сэр", - сказал старпом. Отворачиваясь, он пробормотал "чайник, да?" и решил, что за капитаном Лихи нужно будет понаблюдать.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Так это все, да?" - сказал Римо, ковыляя по мелководью с каменистым дном к берегу. Позади него двое матросов на резиновом плоту с помощью весел оттолкнули судно от береговой линии и поспешили обратно к ожидающей их подводной лодке.


Чиун шагнул к Римо, улыбка осветила его лицо.


"Да", - сказал он. "Это оно. Жемчужина Востока". Он драматично взмахнул руками вправо и влево. "Солнечный Источник мировой мудрости. Синанджу."


Глаза Римо проследили за движениями рук Чиуна влево и вправо. Слева была бесплодная, усеянная камнями пустошь; справа была еще более бесплодная, усеянная камнями пустошь. Волны разбивались о берег белыми, пузырящимися и холодными.


"Что за помойка", - сказал Римо.


"Ах, но подожди, пока не увидишь рыбацкое здание", - сказал Чиун.


Опираясь на трость, Римо снова заковылял вперед, к Чиуну. Вода хлюпала в его промокших мокасинах, но он не чувствовал холода. Лицо Чиуна исказилось, когда он, казалось, впервые увидел трость в руке Римо.


"Aiiieeee." Его левая рука метнулась вбок, почти сверкнув в хрупком ноябрьском солнечном свете Синанджу. Широкий передний край его ладони ударил по трости. Дерево хрустнуло и сломалось. Римо перенес свой вес с него достаточно быстро, чтобы не упасть в воду. Он стоял там, держа изогнутый набалдашник трости в правой руке, остальная часть трости покачивалась в воде за его спиной, прежде чем, казалось, пробиться через волны обратно к морю.


"Черт возьми, Чиун, мне это нужно".


"Я не знаю, чему вас научили в Америке, пока меня не было, но ни один ученик Мастера Синанджу не будет пользоваться тростью. Люди будут смотреть. Они скажут: смотрите, вот ученик Мастера, и какой он молодой, и ходит с палкой, и как глупо со стороны Мастера было пытаться обучить такой бледный кусок свиного уха чему-либо. И они будут насмехаться надо мной, и я не потерплю этого на своей земле. Что с тобой не так, что ты думаешь, что тебе нужна трость?"


"Три атаки, папочка", - сказал Римо. "Оба плеча и правая нога".


Чиун пристально вгляделся в лицо Римо, чтобы определить, осознает ли он значение трех нападений. Поджатые губы Римо свидетельствовали о том, что он осознал.


"Что ж, мы должны отправиться в мой дворец, - сказал Чиун, - и там мы позаботимся о тебе. Пойдем".


Он повернулся и пошел прочь по пляжу. Римо, передвигаясь левой ногой и тяжело волоча правую, ковылял за ним. Но он не мог за ними угнаться, поскольку Чиун увеличил расстояние между ними.


Наконец Чиун остановился перед Римо и огляделся вокруг, словно оценивая величие своего королевства. Римо догнал его. Не говоря ни слова, Чиун повернулся и продолжил путь, по которому он прошел, но на этот раз медленнее, и Римо смог остаться рядом с ним.


Пройдя пятьдесят ярдов, они остановились на вершине небольшого холма.


"Вон там", - сказал Чиун, указывая вдаль. "Новое рыбацкое здание".


Римо посмотрел туда, куда указывал Чиун. Лачуга из старых заболоченных досок и рулонной брезентовой кровли ненадежно возвышалась над палубой, которая сама изящно покоилась на деревянных сваях. Казалось, что одна сардина, превышающая допустимый лимит, опрокинет ее в залив.


"Что за помойка", - сказал Римо.


"Аааа, для тебя это выглядит как свалка, но это очень эффективно. Люди Синанджу построили это как раз так, чтобы выполнять свою работу. Их не интересуют вещи напоказ, ради шоу. Важна функция. Пойдем, я покажу тебе это. Хочешь посмотреть?"


"Маленький папочка", - сказал Римо. "Я хотел бы пойти к тебе домой".


"Ах, да. Американец до конца. Не желающий смотреть и учиться на мудрости других людей. Было бы неправильно с вашей стороны пытаться научиться строить рыбацкие постройки. Это имело бы смысл. Предположим, однажды вы останетесь без работы? Вы могли бы сказать: "Ага, но я умею строить рыбацкие постройки, и, возможно, это удержало бы вас от того, чтобы стоять в очереди за благотворительностью". Но нет, это требует предусмотрительности, которой у вас нет. И трудолюбия, которого у вас еще меньше. Нет. Тратьте свое время впустую, как кузнечик, которому зимой нечего есть ".


"Чиун, пожалуйста. Твой дом", - сказал Римо, который стоял, лишь испытывая сильную боль.


"Все в порядке", - сказал Чиун. "Я привык к твоей лени. И это дворец, а не дом", - и он повернул налево и начал тащиться по песчаной грунтовой дороге к небольшому скоплению зданий в нескольких сотнях ярдов от них.


Римо прихрамывал, чтобы не отстать от него.


"Разве ты однажды не говорил мне, Папочка, что каждый раз, когда ты входишь в деревню, они бросают на твой путь цветочные лепестки?" - спросил Римо, заметив, что дорога к центру деревни была пуста и что Чиун, несмотря на все так называемое величие его должности, мог быть просто еще одним подростком золотого возраста, вышедшим на прогулку.


"Я приостановил действие требования о цветочных лепестках", - официозно сказал Чиун.


"Почему?"


"Потому что вы американец. Я знал, что вы, возможно, неправильно это понимаете. Все в порядке. Люди протестовали, но в конце концов я одержал верх. Мне не нужны лепестки цветов, чтобы напоминать мне о любви моих подданных ".


Никто не встретил их на улице. Не было видно ни одной машины. Было всего несколько магазинов, и Римо мог видеть людей внутри них, но никто не вышел поприветствовать Чиуна.


"Ты уверен, что это синанджу?" - спросил Римо.


"Да. Почему ты спрашиваешь?"


"Потому что кажется, что город, за который ты болеешь, и который твоя семья поддерживала веками, должен уделять тебе немного больше внимания", - сказал Римо.


"Я отменил требование уделять внимание", - сказал Чиун. Его манера, как заметил Римо, была менее официальной и звучала немного как извинение. "Потому что..."


"Я знаю, потому что я американец".


"Правильно", - сказал Чиун. "Но помните, даже если они не выйдут, люди наблюдают. Я бы хотел, чтобы ты шел правильно и не смущал меня, производя впечатление старика, состарившегося раньше своего времени, старше даже, чем, казалось бы, требует твой распад на Западе ".


"Я постараюсь, Папочка, не смущать тебя", - сказал Римо и усилием воли заставил себя перенести вес тела на поврежденную правую ногу, уменьшив хромоту, и, хотя каждое движение причиняло ему боль, он заставил себя почти нормально отводить руки от плеч при ходьбе.


"Вот и дворец предков", - сказал Чиун, кивком головы указывая вперед.


Римо посмотрел вперед. В его памяти вспыхнуло здание, которое он когда-то видел в Калифорнии. Он был создан его создателем из хлама, сделанного из битых бутылок, консервных банок, пластиковых стаканчиков, старых шин и обломков досок.


Дом Чиуна напомнил Римо дом, построенный тем же мастером, но на этот раз с доступом к большему количеству материалов, поскольку в деревне, состоящей из деревянных лачуг, дом Чиуна был сделан из камня и…


И ... стекло, сталь, дерево, камень и ракушка. Это было низкое одноэтажное здание, архитектура которого казалась американским ранчо, если смотреть на него сквозь ЛСД-дымку.


"Это ... это… это… действительно есть на что посмотреть", - сказал Римо.


"Она принадлежала моей семье веками", - сказал Чиун. "Конечно, я переделал ее много лет назад. Я оборудовал ванную, которая, как мне показалось, была хорошей идеей для вас, жителей Запада. И кухня с плитой. Видишь ли, Римо, я готов прислушаться к совету, когда он хорош."


Римо был рад это слышать, потому что у него был еще один хороший совет Чиуну — покончи с этим и начни все сначала. Он решил придержать свой язык.


Чиун подвел Римо к входной двери, по-видимому, деревянной. Только по-видимому, потому что дверь была полностью завалена раковинами моллюсков, устриц и мидий. Дверь выглядела как участок пляжа Белмар через четыре часа после прилива в Нью-Джерси.


Дверь была тяжелой, и Чиун толкнул ее с видимым трудом. Он посмотрел на Римо почти извиняющимся взглядом.


"Я знаю", - сказал Римо. "Вы приостановили действие требования об открытии дверей".


"Как ты узнал?"


"Потому что я американец", - сказал Римо.


Хотя Римо считал внешний вид здания уродливым, даже это не подготовило его к тому, что будет внутри. Казалось, что на каждом доступном дюйме площади что-то есть. Там были кувшины, вазы и тарелки, статуэтки и мечи, маски и корзинки, груды подушек вместо стульев, низкие столики из полированного дерева, цветные камни в стеклянных банках.


Чиун развернулся и еще одним взмахом руки указал на свои владения.


"Ну, Римо, что ты думаешь?"


"Я не в восторге", - сказал Римо.


"Я знал, что так и будет", - сказал Чиун. "Это все призы мастеров Синанджу. Дань уважения, которую платят нам правители со всего мира. От Короля-солнца, как вы его называете. От Птолемея. От шахов тех бесчисленных стран, где делают жир. От императоров Китая, когда они не забывали оплачивать свои счета. Из племен Индии. Из некогда великой нации черной Африки ".


"Кто обокрал тебя, дав тебе банку цветных камней?" - спросил Римо, глядя на банку высотой в полтора фута, наполненную матовыми камнями, которая стояла в углу комнаты.


"Какой ты американец", - сказал Чиун.


"Ну, я имею в виду, что одного из твоих предков обманули".


"Банка была согласованной ценой".


"Банку, наполненную камнями?"


"Банку, наполненную неограненными алмазами".


Римо снова посмотрел на банку. Это была правда. Она была наполнена неограненными бриллиантами, а самый маленький был двух дюймов в поперечнике.


"Но я бы не ожидал, что ты это поймешь", - сказал Чиун. "Для вас, для западного ума, весь мир делится на две категории: блестящие и не блестящие. Для вас - кусок стекла. Но для Мастера синанджу - бриллианты. Потому что мы можем заглянуть под матовость и увидеть ценность сердцевины ".


"Как ты сделал со мной?" - спросил Римо.


"Даже мастеров синанджу иногда обманывают. То, что считается неограненным алмазом, может оказаться просто камнем".


"Чиун, я хотел тебя кое о чем спросить".


"Спрашивай меня о чем угодно".


"Я хотел знать", - и тогда Римо почувствовал, как силы покидают его конечности, и он понял, что его мышцы были растянуты настолько, что их можно было растянуть, и его правая нога начала подгибаться, и внезапно усилие воли закончилось, а плечи вспыхнули от боли. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но не смог, а затем он рухнул на пол комнаты.


Он не помнил, как упал на пол. Он не помнил, как его подняли.


Он помнил только, как проснулся и огляделся. Он был в маленькой залитой солнцем комнате, лежал на груде подушек, обнаженный, прикрытый только тонкой шелковой простыней.


Чиун стоял рядом с ним, и когда глаза Римо открылись, он опустился на колени. Осторожно, но быстро его руки начали снимать бинты с плеч Римо.


"Доктор надел это", - сказал Римо.


"Доктор - дурак. Привязи не помогают мышцам. Отдых - да. Заключение - нет. Мы скоро сделаем тебя здоровой. Мы будем ..." Но его голос затих, когда он увидел правое плечо Римо, с которого отвалилась последняя нитка бинта.


"О, Римо", - сказал он печальным, страдальческим голосом. Он больше ничего не сказал, когда развернул левое плечо, а затем повторил это снова: "О, Римо".


"Тот, кто попал в ногу, был лучшим из всех", - сказал Римо. "Подожди, пока не увидишь это". Он сделал паузу. "Чиун, как ты узнал, что я приду сюда?"


"Что ты имеешь в виду?"


"Когда ты прощался со Смитом, ты сказал, что я буду здесь".


Чиун пожал плечами и наклонился к повязке на правом бедре Римо. "Написано, что ты сделал бы это".


"Где написано?" - спросил Римо.


"На стене мужского туалета в аэропорту Питтсбурга". - злобно сказал Чиун. "В книгах синанджу", - сказал он.


"И что там написано?" - спросил Римо.


Чиун ловко снял повязку с бедра Римо. На этот раз он ничего не сказал.


"Настолько плохо, да?"


"Я видел вещи и похуже", - сказал Чиун. "Хотя и не на тех, кто выжил".


Он взял чашу с маленького столика рядом со спальным ковриком Римо. "Выпей это", - сказал он. Он приподнял голову Римо и поднес чашу к губам Римо. Жидкость была теплой и почти безвкусной, за исключением того, что казалось привкусом соли.


"Ужасно. Что это?"


"Это смесь из морских водорослей, которая поможет вам снова стать здоровым".


Он медленно опустил голову Римо. Римо почувствовал усталость. "Чиун", - сказал он вопросительным голосом.


"Да, сын мой".


"Ты знаешь, кто сделал это со мной, не так ли?"


"Да, сын мой, я знаю".


"Он приближается, Папочка", - сказал Римо. Его веки тяжелели по мере того, как он говорил. Казалось, что его слова произносит кто-то другой.


"Я знаю, сын мой. Он приближается".


"Он может попытаться причинить тебе вред, Папочка".


"А теперь спи, Римо. Спи и исцеляйся".


Глаза Римо закрылись, и он начал засыпать. Он снова услышал голос Чиуна. "Спи и исцеляйся, сын мой".


И затем последние слова Чиуна. "Исцеляйся быстро".


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


И так случилось, что Мастер Синанджу действительно прошел по тропинке в деревне, где он когда-то пользовался таким почетом.


Его ноги были тяжелыми, как и его сердце, потому что он знал, каким беспомощным, незащищенным был молодой ученик из страны за морем, и потому что он знал, что злая сила, которая уничтожит этого ученика, скоро появится на каменистой почве Синанджу.


И у Мастера, таким образом, не было терпения к языкам глупцов, и когда люди подходили к нему на пути, чтобы поговорить о молодом ученике, о свинцовой тяжести его шага, о немощах, которые казались возрастными, у Мастера не хватало терпения к ним, и он размахивал руками и разбрасывал их, как лающие собаки разбрасывают гуся. Но он не причинил вреда людям, которые доставили ему такое раздражение, потому что всегда было написано, с самого начала написания, что Мастер не должен поднимать руку в гневе, чтобы причинить вред человеку из деревни.


И именно эта команда причинила Мастеру такую душевную боль. Потому что тот, кто пришел уничтожить молодого ученика, был из деревни Синанджу, да, даже в жилах Мастера текла кровь, и Мастер не мог найти способа, которым он мог бы нарушить свою многовековую клятву и обречь того на смерть, которую тот заслуживал.


Да, когда Мастер шел один, он думал, что его ученик, такой же раненый, как он, беззащитный, как младенец, каким был он сам, что его ученик будет убит, а Чиун, Мастер Синанджу, не сможет защитить его из-за его клятвы никогда не причинять вреда кому-либо из деревни.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Премьер-министр Ким Ир Сен сидел за простым деревянным столом в своем кабинете в Народном доме в Пхеньяне, когда секретарь вошла в комнату.


Секретарем был молодой капитан артиллерии. Он надел габардиновую военную форму вместо грубой холщовой ткани цвета хаки, которая была официальной правительственной формой, но Сун никогда не держал на него зла за это, потому что он был хорошим секретарем.


Коммунисты могли прийти и коммунисты могли уйти; военные стили могли приходить и уходить; гордость даже могла приходить и уходить, но хороших секретарей нужно было воспитывать.


Однажды, много лет назад, Суна обвинили в том, что он превратился в реакционного правого борца после захвата власти, и он объяснил, как он считал, своим мягким голосом, что все революционеры становятся консерваторами после прихода к власти. "Радикализм хорош для революции, - сказал он, - но консерватизм - это то, что выводит грузовики утром из гаража".


Затем он продемонстрировал свое неизменное революционное рвение, бросив оскорбителя в тюрьму на две недели. Когда мужчина был освобожден, Сун вызвал его к себе в кабинет.


Этот человек, мелкий чиновник из одной из провинций, стоял перед Суном униженный, наказанный.


"Теперь ты знаешь, что не можешь судить обо всем по внешности", - сказал Сун. "Тебе было легко усвоить этот урок, потому что ты все еще жив. Многим не так повезло".


Так получилось, что Ким Ир Сен оценивал своего секретаря по стандартам секретарства, а не по какому-либо стандарту внешнего вида, установленному для солдат. И так получилось, что Сун оценил человека, которого привела к нему его секретарша, не по его росту, одежде или речи, а по некоему внутреннему огню, который, казалось, горел в глазах этого человека и придавал силу всем его словам.


"Я Нуич", - сказал мужчина, - "и я пришел служить вам".


"Почему мне так везет?" сказал Сон.


Он сразу увидел, что у человека по имени Нуич нет чувства юмора.


"Потому что именно через тебя я могу вернуть себе наследственный титул моей семьи. Мастер синанджу".


"Да", - сказал Ким Ир Сен. "Я встречался с Мастером. Он очаровательный старый плут".


"Он очень старый человек", - сказал Нуич. "Ему пора заняться своим огородом".


"Почему вы беспокоите меня этим?" - спросил Ким Ир Сен. "Кого волнует, что делает небольшая банда разбойников в одной крошечной деревушке?"


Он тщательно подбирал слова и был вознагражден небольшой вспышкой гнева в глазах Нуича.


"Ты знаешь, мой Премьер, что это не так", - сказал Нуич. "Дом Синанджу веками славился в правящих дворцах мира. Теперь вам решать, хотите ли вы, чтобы домом управлял человек с Запада… американец. Потому что это выбор. Кто будет новым хозяином: я? Или американца, который представляет ЦРУ и другие шпионские агентства правительства в Вашингтоне?"


"И снова я спрашиваю, почему это меня беспокоит?"


"Вы знаете ответ на этот вопрос", - сказал Нуич. "Во-первых, наша нация станет посмешищем, если этот наследственный дом станет собственностью американца. И, во-вторых, силы Дома вам хорошо известны. Эти силы можно было бы использовать в ваших интересах, на благо вашего правления. Не так, как сейчас, работая на капиталистов с Уолл-стрит. Знаете ли вы наверняка, что сила синанджу не обернется против вас завтра или послезавтра? Когда бы этого ни пожелал Вашингтон, премьер, вы войдете на страницы истории мертвыми, убитыми при исполнении служебных обязанностей. Вы можете предотвратить это ".


Сун долго думал над этими словами, прежде чем ответить. Он встретил Чиуна, и между ними, казалось, возникли почти дружеские узы, но старик сказал ему, что работает на Соединенные Штаты. Возможно, этот Нуич прав. Однажды может прозвучать слово, и вскоре Ким Ир Сен будет мертв.


С другой стороны, какие у Суна были гарантии, что Нуич окажется лучше? Он внимательно посмотрел в лицо Нуичу. Его кровное родство со стариком было очевидным; у него были те же черты лица и тела, то же ощущение натянутой пружины, когда мужчина просто небрежно стоял перед столом Суна.


"Вы задаетесь вопросом, - сказал Нуич, - можете ли вы доверять мне".


"Да".


"Ты можешь доверять мне по одной причине. Мной движет жадность. Руководство Домом даст мне власть и богатство. Помимо этого, я хочу, чтобы наша нация высоко поднялась в мире; я хочу, чтобы это произошло, потому что на стороне Ким Ир Сена находится Нуич, новый мастер синанджу ".


Ким Ир Сен снова надолго задумался, затем сказал: "Я подумаю над этим. А пока вы можете воспользоваться гостеприимством моего дома".


Было почти темно, когда Чиун вернулся к себе домой. Римо все еще спал. Корейская девушка, которая была служанкой Чиуна, стояла на коленях рядом с белым человеком, время от времени вытирая пот с его лба.


"Убирайся", - сказал Чиун.


Девушка встала и почтительно поклонилась Чиуну.


"Он очень болен, хозяин".


"Я знаю, дитя".


"У него нет силы. Белые люди всегда такие слабые?"


Чиун пристально посмотрел на нее, но мог сказать, что она не хотела проявить неуважение. И все же она была здесь, слуга Чиуна, единственный верный последователь в деревне, и даже она не могла скрыть своего разочарования тем, что Чиун выбрал белого мужчину, чтобы тот научился роли Хозяина в тот день, когда Чиун больше не будет править.


Он изо всех сил старался сохранить самообладание, затем мягко сказал: "Многие слабы, дитя. Но этот был силен, гигант среди людей, пока его не повергли коварные атаки приспешников трусливого шакала, слишком трусливого, чтобы напасть самому."


"Это ужасно, хозяин", - сказала девушка, ее лицо и голос звенели искренностью человека, который отчаянно хотел верить. "Хотела бы я встретиться с этим шакалом".


"Ты должна, дитя. Ты должна. И он тоже", - сказал Чиун. Он посмотрел на Римо так, словно смотрел на далекое облако, а затем вернулся в настоящий момент и выгнал девушку из комнаты.


"Лечись быстро, Римо", - тихо сказал он в тишине комнаты. "Лечись быстро".


Нуич не пытался покинуть комнату, которую Ким Ир Сен предоставил для него во дворце. Его не беспокоили охранники, которые, как он знал, находились за дверью, но он ждал ответа.


Во время ужина раздался стук в дверь.


Это открылось до того, как Нуич смог заговорить.


Там был Ким Ир Сен. Он увидел Нуича, сидящего на стуле и смотрящего в окно на восток, на запад, в сторону Синанджу. Он улыбнулся.


"Завтра мы отправляемся в Синанджу", - сказал Сун. "Чтобы короновать нового мастера".


"Ты сделал мудрый выбор", - сказал Нуич. Он тоже улыбнулся.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Караван прибыл в Синанджу вскоре после полудня следующего дня.


Впереди ехала машина, в которой сидели Ким Ир Сен и Нуич, за ней следовала машина, в которой находились губернатор провинции и советник Сена Мьочонг. Младшие партийные чиновники следовали за ними на других машинах, и хотя их миссией было изгнать ненавистное американское влияние из истории Синанджу, никто из них не считал неуместным, что они ездят на "кадиллаках", "Линкольнах" и "Крайслерах". Мотоциклетный эскорт из солдат, шесть спереди, шесть сзади, по шесть с каждой стороны, управлял "Хондами".


Караван был замечен более чем в миле от города, на асфальтированной дороге, ведущей в город, который вырос вокруг старой деревни Синанджу. Через несколько минут по старому кварталу разнесся слух о том, что приезжает премьер вместе с настоящим Мастером синанджу, и еще через несколько мгновений слух разнесся по дому Чиуна.


"Хозяин, - сказала внучка плотника Чиуну, который сидел на циновке и смотрел через одно из окон дома на залив, - сюда идет много людей".


"Да?"


"Премьер с ними. И, как они говорят, это один из твоей крови".


Чиун медленно повернулся на ковре, чтобы посмотреть на девушку.


"Знай одно, дитя. Когда приходит беда, она приходит в свое время, никогда в твое. Даже сейчас, как быстро наступает день тьмы".


Он снова повернулся к морю, скрестил руки на груди и, казалось, пристально смотрел за залив, как будто искал землю, где, возможно, еще светит солнце.


"И что мне делать, Учитель?"


"Ничего. Мы ничего не можем сделать". Голос Чиуна звучал старо и устало.


Девушка постояла мгновение, ожидая продолжения, затем медленно пошла прочь, сбитая с толку и не совсем понимающая, почему Мастер был так глубоко подавлен.


Караван машин обогнул главный город Синанджу, повернул к береговой линии, затем поехал по грязной песчаной дороге, которая вела в сердце старой деревни.


Они остановились на площади в центре города, и Нуич и премьер вышли на улицу. Премьер был одет в свою военную тунику, Нуич - в черный боевой костюм из двух частей. По обычаю синанджу, он был распоясан. Боевая форма была подпоясана для демонстрации; для смертельных боев поясов не надевали. Эта традиция возникла четыреста лет назад, когда двое предков Чиуна сражались за вакантный титул мастера синанджу. Один из претендентов носил униформу с поясом. Пять минут спустя он был задушен ремнем. С тех пор ни один Мастер не носил униформу с поясом, кроме как на учениях или демонстрации. Но никогда в бою.


Нуич оглядел улицы вверх и вниз. Он мог видеть людей, выглядывающих из своих окон, но боящихся выйти на улицу, пока они не узнают больше об этом караване и его значении.


"Прошло много лет с тех пор, как я ходил по этой земле", - сказал Нуич. Сильный бриз дул с залива и разметал его длинные блестящие черные волосы вокруг лица. Его глаза сузились в щелочки, которые выглядели как порезы ножом в гладкой желтой плоти.


Ким Ир Сен увидел глаза Нуича и жажду крови в них, и это было там, как будто всегда принадлежало ему, и на мгновение Сон снова задумался, не было ли это просто вопросом времени, когда эта похоть обратится на него.


Дворец Чиуна находился в конце улицы, в тридцати ярдах от площади, и теперь, когда Нуич взглянул на него, его лицо расплылось в улыбке.


"Давайте сделаем это", - сказал он.


Не дожидаясь ответа, он зашагал по пыли и песку к дому Мастера Синанджу. Ким Ир Сен остался стоять рядом со своим транспортным средством. Целеустремленно, сознавая, что за ним наблюдают, Нуич подошел к входной двери дома Чиуна и постучал в дверь кулаком. Под ударами молотка снаряды трескались, отваливались и крошили деревянную ступеньку перед дверью.


"Кто там?" - ответил голос молодой женщины после долгой паузы.


"Нуич здесь", - сказал длинноволосый мужчина громким звенящим голосом. "Потомок Мастеров Синанджу, сам новый Мастер Синанджу. Вышлите американского слабака и престарелого предателя, который выдал ему наши секреты ".


Последовала долгая пауза.


Затем снова женский голос.


"Уходи. Никого нет дома".


Нуич снова постучал в дверь. "Тебе некуда прятаться, старик, ни тебе, ни белому лакею, которого ты навязал жителям этой деревни. Выходи оттуда, пока я не вошел и не вытащил тебя за шкирку за твою костлявую шею ".


Еще одна пауза.


Снова женский голос.


"Не разрешается входить в дом Хозяина без разрешения Хозяина. Проваливай, мальчишка".


Нуич сделал паузу, пока до его сознания доходило, в чем заключалась игра Чиуна. Нуич был защищен во всем, что он говорил Чиуну, потому что старику, как мастеру синанджу, не разрешалось поднимать руку на другого жителя деревни. Но эта защита прекращалась, если Нуич входил в дом Чиуна без приглашения, и Чиун мог иметь право расправиться с ним как с обычным грабителем. Нуичу такая перспектива не нравилась. И все же, как вытащить старика и американку из дома?


Он бодро направился обратно к Ким Ир Сену. В его голове что-то щелкнуло, и он знал ответ.


Он поговорил с премьер-министром, а затем Сун и его окружение последовали за Нуичом обратно в дом.


Снова Нуич постучал в дверь. Снова женщина ответила: "Уходи, я тебе сказала".


"Премьера здесь", - сказал Нуич, повысив голос, чтобы быть уверенным, что Чиун и жители деревни услышали.


Наступила пауза.


Снова женский голос.


"Скажи ему, что он не в том месте. Ближайший бордель находится в Пхеньяне".


Nuihc решительно высказался. "Скажите старику, что если он и империалистическая белая свинья не выйдут наружу, премьер прикажет уничтожить этот дом взрывом за то, что он есть: шпионское логово, дающее утешение врагу государства". Он повернулся и улыбнулся Сунгу.


Еще одна пауза. На этот раз дольше.


Наконец снова женский голос: "Возвращайтесь на деревенскую площадь. Мастер встретит вас там".


"Скажи ему, чтобы поторопился", - приказал Нуич. "У нас нет времени, чтобы тратить его на болтовню древних". Он повернулся и пошел рядом с премьером, отступив на тридцать ярдов к деревенской площади, где они ждали у кадиллака премьера. Теперь они были не одни. Жители Синанджу, которые наблюдали и слушали из своих домов и магазинов, теперь вышли на старые деревянные тротуары и, когда премьер и Нуич проходили мимо, приветствовали их криками.


У себя дома Чиун услышал последний ультиматум Нуич, и теперь он слышал радостные возгласы и знал, к чему они. Он уставился в сторону залива. После всех этих лет, после всей его службы, после всех столетий традиций, дело дошло до этого: мастер Синанджу, униженный в своей собственной деревне членом собственной семьи, а жители деревни приветствуют незваного гостя.


Как приятно было бы сделать то, что должно быть сделано. Выйти на площадь и превратить Нуича в груду плоти и костных обломков, которыми он и должен быть. Но многовековые традиции, которые давали ему гордость, также возлагали на Чиуна ответственность. Сейчас он был опозорен перед жителями деревни, но он был бы опозорен в своих собственных глазах, если бы ударил Нуича.


Молодой человек знал это, и осознание того, что он свободен от нападения, придало смелости его языку.


Чиун знал, что это должен был быть Римо. Именно Римо должен был принять этот вызов, уничтожить Нуич раз и навсегда. Так было написано в книгах много веков назад. Но Римо спал, его мышцы не могли работать, он был беспомощнее ребенка.


И поскольку ни Римо, ни Чиун не могли поднять руку на Нуича, титул мастера Синанджу должен был впервые за незапамятные столетия перейти в руки того, кто не будет носить его с гордостью и честью.


Чиун поднялся со своего коврика, прошел в главную жилую часть дома и зажег свечу. Из сундука он достал длинную белую мантию, мантию невинности, и черную боевую форму. Он нежно погладил черную униформу, затем бросил ее на грудь. Он наденет белую робу, цвета неиспорченного. Цвета цыпленка.


Он быстро надел мантию, затем преклонил колени перед свечой и помолился своим предкам. В этот момент выкристаллизовалось все обучение синанджу, потому что его корнем было: выжить.


И Чиун принял свое решение. Он откажется от титула Мастера. Он обменяет его на жизнь Римо. И однажды, когда Римо поправится, у него может появиться шанс вернуть себе этот титул.


Это не принесло бы Чиуну никакой пользы. К тому времени он был бы отмечен в истории как позорящий, первый Мастер, когда-либо вынужденный отказаться от своего титула. Но, по крайней мере, титул однажды может быть отобран у Nuihc, и это было небольшим утешением.


Чиун вытянул вперед изящный палец с длинным ногтем и погасил пламя свечи, зажав фитиль между большим и указательным пальцами. Он поднялся на ноги одним плавным движением, от которого его мантия осталась неподвижной и не развевалась.


"Мастер?" сказала девушка, появляясь рядом с ним,


"Да?" - сказал Чиун.


"Тебе обязательно идти?"


"Я Хозяин. Я не могу убежать".


"Но они не хотят тебя. Они хотят американца. Отдай его".


"Мне жаль, дитя мое", - сказал Чиун. "Но он мой сын".


Женщина покачала головой. "Он белый, господин".


"И он больше мой сын, чем любой желтый человек. У него не моя кровь, но он разделяет мое сердце, мой разум и мою душу. Я не могу его бросить. - И Чиун легонько коснулся девушки по щеке и направился к входной двери.


На площади жители деревни столпились возле машины, в которой стояли Нуич и премьер. Солдаты на мотоциклах держали их на почтительном расстоянии, но их голоса были слышны отчетливо.


"Мастер слишком стар".


"Он предал нас, выдав секреты белому человеку".


"Nuihc восстановит честь синанджу".


Некоторые чувствовали, что им следует сказать, что труды Чиуна всегда поддерживали деревню, что простым жителям деревни не дано знать, что на уме у Мастера, и что бедняки больше не голодают, стариков не бросают на произвол судьбы, а младенцев больше не топят и не отправляют домой, в море, благодаря усилиям Чиуна. Но они не сказали этих вещей, потому что, казалось, никто не хотел их слышать, а вместо этого все хотели осыпать похвалами Нуича, который прихорашивался и впитывал лесть, стоя рядом с премьером.


"Где он?" - спросил Ким Ир Сен из Нуич.


Его ответ пришел не от Нуич, толпа замолчала, ее гудящий лепет оборвался на полуслове. Все взгляды обратились к дому Чиуна.


Медленно спускаясь по улице, преодолев тридцать ярдов по направлению к машинам, толпе и своему мучителю, шел Чиун, его лицо было бесстрастным, шаги медленными, но легкими, руки были сложены друг на друге в широких рукавах его традиционной белой мантии.


"Где американец?" - крикнул один мужчина.


"Ложный Мастер по-прежнему защищает выходца с Запада", - возмущенно сказал другой.


"Предатель", - закричал другой мужчина.


А затем над крошечной площадью раздались голоса: "Предатель! Предатель! Предатель!"


Вернувшись в дом Чиуна, молодая женщина, которая была его служанкой, услышала свист и улюлюканье, и ее глаза наполнились слезами. Как они могли? Как они посмели так поступить с Хозяином? И, наконец, она поняла причину. Они ненавидели не Хозяина, а белого американца. Мастер делал это ради белого Американца.


Это было нечестно. Жизнь Мастера разрушена из-за американца.


Американец не избежал бы ответственности за свое существование. Она прошла в гостиную и достала из инкрустированных жемчугом ножен до блеска отполированный нож с длинным изогнутым лезвием.


Держа его за спиной, она вошла в комнату, где спал Римо. Его глаза все еще были закрыты. Она опустилась на колени рядом со спальным ковриком. Она подняла глаза к небесам и вознесла молитву своим предкам, чтобы они поняли, что она делает.


Она посмотрела сверху вниз на ненавистного белого человека. "Подними нож и вонзи ему в сердце", - настойчиво прошептал тихий голосок внутри нее.


Глаза белого человека открылись. Он улыбнулся ей.


"Привет, милая, где Чиун?" сказал он.


Она подняла нож над головой и усилием воли вонзила его в грудь Римо, но затем выпустила его из рук и, зарыдав, уткнулась лицом в грудь Римо.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


"Где эта свинья американка?" В голосе Нуича слышалась насмешка, когда он посмотрел через два фута пространства, отделявшего его от Чиуна.


Чиун проигнорировал его. Обращаясь к премьер-министру, он сказал: "Я вижу, вы выбрали сторону".


Премьер пожал плечами.


"Как это похоже на существо из Пхеньяна", - сказал Чиун. "Связать свою судьбу с проституткой".


Один из солдат на мотоциклах шагнул вперед. Он занес пистолет над головой, чтобы ударить Чиуна за оскорбление. Чиун не пошевелился. Пистолет был занесен, и Ким Ир Сен рявкнул: "Прекратить".


Солдат медленно опустил руку, затем с ненавистью посмотрел на Чиуна и попятился.


"Не сердись", - сказал Чиун. "Твой премьер спас тебя от смерти в другой раз".


"Хватит", - сказал Нуич. "Римо. Где он?"


"Он отдыхает", - сказал Чиун.


"Я бросил ему вызов. Он трус, раз его здесь нет".


"Трус. Трус. Предатель наделил мудростью труса", - раздались крики из толпы.


Чиун подождал, пока шум утихнет.


"Кто трус?" - спросил Чиун. "Это раненый белый человек? Или это трусливая белка, которая использовала трех человек, чтобы его ранили?"


"Хватит, старина", - сказал Нуич.


"Этого недостаточно", - сказал Чиун. "Теперь ты обманываешь этих людей, заставляя их думать, какой храбрый Нуич. Ты рассказал им, как в последний раз встречался с американцем? В музее кита? И как он оставил тебя связанным твоим собственным ремнем, как ребенка?"


Лицо Нуича вспыхнуло. "У него была помощь. Он сделал это не в одиночку".


"И ты рассказал им, как пытался убить Мастера на нефтяных месторождениях той далекой страны? И как я оставил тебя сохнуть на солнце, как морскую звезду?"


"Ты много болтаешь, старик", - с горечью сказал Нуич. "Но я пришел сюда, чтобы навсегда избавиться от американца. И потом, я, а не ты, Мастер синанджу. Потому что ты предал свой народ, выдав секреты белому человеку ".


"Предатель!"


"Предатель!" - снова раздались голоса.


"Ты забыл легенду о ночном тигре", - сказал Чиун. "О мертвеце с бледным лицом, который восстанет из мертвых и будет обучен Мастером, чтобы стать ночным тигром, который не может умереть. Ты забыл об этих вещах ".


"Ваши легенды для детей", - с насмешкой сказал Нуич. "Вызывайте своего американца, и мы посмотрим, кто не сможет умереть".


"Где он?"


"Белый человек ... выведите его вперед!"


Голоса перешли в рев, и под ними Чиун тихо обратился к Нуичу. "Ты можешь овладеть синанджу, Нуич. Оставь Римо в живых. Такова моя цена".


Громко, чтобы его могли услышать все, ответил Нуич. "Я не имею дела со старческими и глупыми. Римо должен умереть. А тебя нужно отправить домой". В толпе воцарилась тишина. В старые времена, до того, как труды Мастеров синанджу дали жителям деревни средства к существованию, старых, слабых и голодных младенцев отправляли домой — бросая в холодные воды залива, чтобы они утонули.


Кореш внимательно посмотрел в глаза Нуичу. В них не было ни милосердия, ни жалости, ни проблеска человечности.


Его последнее предложение.


"Я отправлю себя домой", - сказал Кореш. "Но человек с белой кожей должен жить".


Его голос был усталой мольбой о пощаде для Римо.


Его ответом была улыбка Нуича, который сказал: "Пока он жив, секреты Синанджу не являются секретами. Он изучил древние пути, теперь они должны умереть вместе с ним. Сейчас ".


"Сейчас!" - раздались крики.


"Американец должен умереть!"


И тогда сквозь крики обезумевших горожан раздался чей-то голос. И так случилось, что они обернулись и посмотрели в сторону дворца Мастера, и тишина воцарилась над ними, когда они увидели стоящего в дорожной пыли белого человека, одетого в черный костюм-двойку без пояса.


И его голос прозвенел над головами жителей деревни, как тревожный звоночек, и они посмотрели друг на друга в изумлении, потому что белый человек говорил на языке жителей деревни, и его слова были словами этой земли и ее старых обычаев, и то, что он действительно сказал, было.


"Я создан Шивой, Разрушителем, смертью, разрушителем миров. Мертвый ночной тигр, восстановленный Мастером Синанджу. Что это за собачатина, которая сейчас бросает мне вызов?"


И толпа притихла, потому что их языки были покрыты порошком страха.


Чиун смотрел на Нуича, когда раздался голос Римо. Старик увидел, как глаза Нуича расширились от удивления и, возможно, страха.


Ким Ир Сен выглядел потрясенным, а также испуганным, но испуг можно было простить тому, кто не принадлежал к Дому Синанджу.


Чиун медленно повернулся. Услышали ли боги его молитвы и ниспослали ли Римо чудо исцеления?


Но надежда угасла, когда он увидел Римо, тяжело стоявшего там, большая часть его веса приходилась на неповрежденную левую ногу, его кисти все еще неловко свисали вдоль тела, опираясь на тазовые кости, чтобы снять их тяжесть с поврежденных плеч.


Когда Чиун подумал о боли, которую Римо перенес, одеваясь и спускаясь по пыльной дороге к деревенской площади, его сердце наполнилось любовью, но также и жалостью, потому что теперь Римо столкнулся с убийственной местью Нуича.


Нуич тоже видел. Он увидел запястья, неловко упертые в бедра; он увидел, что вес тела тяжело лег на левую ногу Римо. С улыбкой, которая обещала смерть, он отошел от небольшой группы мужчин к Римо.


Римо стоял там, его мозг пульсировал от боли при ходьбе. Нуич должен был нанести четвертый удар по левой ноге Римо, удар, который должен был искалечить или убить его.


У него был шанс, если бы Нуич проявил неосторожность. Если бы он подобрался достаточно близко к Римо, американец покрупнее мог бы повалить его своим весом и нанести какой-нибудь удар. Это было все, что у него было. Когда он поднял глаза и увидел, как Нуич встретился с ним взглядом, он понял, что этого будет недостаточно.


Поверх головы Нуича Римо мог видеть Чиуна, стоящего неподвижно, с выражением печали на лице. Он знал, какая мука, должно быть, сейчас на уме у Чиуна — его привязанность к Римо и его отказ опозорить Дом, ударив деревенского жителя, даже если этим деревенским жителем был Нуич.


Теперь Нуич остановился. Он был вне досягаемости Римо.


"Значит, ты все еще ходишь", - сказал он.


"Продолжай в том же духе, собачье мясо", - сказал Римо.


"Как пожелаете".


Римо подождал, пока он подойдет ближе, чтобы нанести четвертый удар, в левую ногу Римо.


Нуич не сделал этого. Его правая нога мелькнула, и кончик ступни врезался в узел мышц на правом плече Римо. Римо закричал, когда мышцы разделились заново.


Его запястье оторвалось от своего места на бедре. Вес его руки причинял боль не больше, чем само плечо.


Нуич медленно обошел Римо сзади, как будто американец был неподвижным объектом. Римо не мог повернуться, чтобы увидеть приближающийся удар. Он почувствовал, как он попал в мышцы задней части левого плеча. Он снова закричал от боли, чувствуя, как рвутся мышечные волокна.


Он все еще стоял.


Нуич снова оказался перед ним, его лицо было искажено ненавистью.


"Так ты Шива?" сказал он. "Ты слабый белый человек, слабый, как слабы все белые люди, развращенный, как развращены все американцы. Каково это, ночной тигр?" он закричал и врезал левой ногой в группу мышц на уже поврежденном правом бедре Римо.


Еще один крик.


Римо упал. Его лицо ударилось в пыль. Порошок покрыл его губы. Его разум ощущал каждый мускул его тела, и каждый кричал от боли. Он не пытался подняться. Он знал, что попытка безнадежна.


Нуич стоял над ним. "Мне даже не нужен четвертый удар для тебя", - усмехнулся он. "Я приберегу его на несколько мгновений. Помни. Он приближается".


Он повернулся обратно к Чиуну и Ким Ир Сену.


Толпа зааплодировала.


"Да здравствует Нуич. Да здравствует новый Хозяин. Посмотрите на слабого американца". И они смеялись, указывая на Римо.


Нуич ушел. Римо лежал на улице, пыль была у него на губах, и он чувствовал, как грязь прилипает к его лицу, и на мгновение он не знал, почему она прилипла, а потом он понял, что это потому, что он плакал.


И тогда даже плакать было слишком больно для него, и он просто лежал на улице, надеясь, что Nuihc быстро убьет его.


Нуич встал рядом с Чиуном и Соном.


"Вот он, ест грязь Синанджу. Это тот, чужак, которому древний передал секреты, потому что он сказал, что белый человек силен и мудр. Посмотри на него. Ты считаешь его сильным сейчас?"


Горожане снова посмотрели на Римо. Один громко рассмеялся. А затем другой, и еще один, пока все они не засмеялись, глядя на Римо, лежащего лицом в грязи и не двигающегося.


Нуич присоединился к всеобщему смеху, и когда они умолкли, он спросил громким голосом: "И что вы думаете о мудрости того, кто выбрал этого белого человека за его силу? Я говорю, Чиун слишком стар. Слишком стар, чтобы быть твоим защитником. Слишком стар, чтобы быть мастером синанджу. Слишком стар ни для чего, кроме как вернуться домой, как это делали престарелые, слабые и глупые в былые времена ".


И толпа повысила голоса.


"Иди домой, Чиун. Нуич - наш новый Хозяин. Отправь древнего домой".


И, лежа в пыли, Римо услышал эти слова и понял, что они означают, и ему захотелось крикнуть: "Чиун, спасайся, эти люди не стоят твоего плевка", - но он не мог этого произнести, потому что не мог говорить.


Римо услышал голоса, а затем он услышал другой голос, голос, который он знал столько лет, голос, который принес ему мудрость и учил его на каждом шагу, но теперь это был другой голос, потому что внезапно он показался старым и усталым, и голос сказал: "Хорошо. Я пойду домой ".


Это был Чиун, но голос больше не был похож на голос Чиуна. Настоящий голос Чиуна был другим. Он был сильным. Однажды, когда он умирал от ожогов, Римо услышал голос Чиуна, и он звучал в его голове отчетливо и говорил: "Римо, я не позволю тебе умереть. Я собираюсь причинить тебе боль, Римо, но ты будешь жить, потому что ты должен жить ".


А в другой раз, когда Римо был отравлен, сквозь туман он услышал голос Чиуна, говоривший: "Живи, Римо, живи. Это все, чему я учу тебя, - жить. Вы не можете умереть, вы не можете ослабеть, вы не можете состариться, если ваш разум не позволит вам сделать это. Ваш разум больше, чем вся ваша сила, мощнее, чем все ваши мускулы. Прислушайся к своему разуму, Римо, он говорит тебе: живи ".


Это был голос Чиуна, и голос этого старика, который сказал, что собирается позволить себе умереть, это был не голос Чиуна, сказал себе Римо. Это был голос самозванца, потому что Чиун не хотел умирать, и Римо сказал бы ему об этом. Римо сказал бы ему: "Чиун, ты должен жить". Но сказать ему, что он должен был быть в состоянии двигаться.


Его правая рука была вытянута перед ним. Он заставил себя, превозмогая боль, почувствовать пыль под кончиками пальцев. Он пошевелил указательным пальцем. Он почувствовал, как пыль и сор забились у него под ноготь. Да, Чиун, видишь, я жив, подумал он, и я жив, потому что мой разум говорит "живи", и я помню это, даже если ты этого не делаешь, и тогда Римо сделал свой ход правым средним пальцем.


Его левая рука была под головой. Боль обожгла плечо, как раскаленная добела кочерга, когда он просунул руку на долю дюйма под голову. Но разве ты не говорил мне всегда, Чиун, что боль - это цена, которую платят, чтобы остаться в живых. Боль принадлежит живым. Только мертвые никогда не причиняют боли.


Он снова мог слышать их голоса, громкие и торжествующие голоса Нуича, требующие без промедления, требующие, чтобы Чиун немедленно спустился к морю и выходил в залив, пока воды не накроют его и он не отправится домой к своим предкам. И он услышал голос Чиуна, мягкий, печальный и слабый, голос человека, который понес большую потерю, и он говорил, что не может вернуться домой, пока не заключит мир со своими предками.


Римо почувствовал, как напряглись мышцы на его правом бедре, и он мог чувствовать отдельные разрывы в них, разрыв, который сначала был открыт Линетт Бардвелл, а затем вновь открыт Нуичом, который, нанося удар, нанес какой-то новый урон самому себе.


Римо крепко зажмурился. Он мог чувствовать мышцы, ощущать их существование и, сжав губы, чтобы не закричать, он напряг мышцы, и боль была сильнее любой боли, которую он когда-либо испытывал, но в этом все дело, Чиун, не так ли, боль говорит тебе, что ты жив.


Теперь он услышал другой голос, должно быть, принадлежавший корейскому чиновнику, который стоял рядом с Чиуном и Нуичом, потому что Римо не узнал его. Голос сказал, что у Чиуна может быть несколько минут, прежде чем он отправится домой, и американец будет убит любым способом, который решит НУИК, но его тело будет отправлено в американское посольство в знак протеста против проникновения шпионов в славную Народно-Демократическую Республику Северная Корея.


Как обнаружил Римо, его левая нога все еще работала, напрягая мышцы от бедра до икры. И самая важная мышца из всех работала. Его разум. Его разум был хозяином мускулов, интеллект - повелителем плоти, и он позволял им говорить, он позволял им болтать без умолку, и он знал, что он будет делать. Он облизал губы, чтобы стряхнуть с них пыль, и почувствовал вкус грязи на языке, и это разозлило его на себя за неудачу, на Чиуна за то, что он сдался, на Нуича за то, что он всегда нападал на них.


Но в основном зол на самого себя.


Он слышал, как голоса продолжают говорить, но он больше не слушал, он говорил сам, говорил беззвучно, но мысленно обращаясь к своим мышцам, и они слышали его, потому что двигались.


Толпа успокоилась, послышался тихий гул голосов, и над ними раздался голос Нуича, предъявляющего Чиуну свой последний ультиматум: "У тебя есть пять минут, старик".


А потом Римо услышал другой голос, и он был удивлен, потому что это был его голос. Он услышал, как это произнесено громко, как будто ему даже не было больно, и он поблагодарил разум за то, что заставил тело работать, и голос сказал:


"Пока нет, собачье мясо".


И тут раздался крик жителей деревни, когда они все обернулись и увидели, что Римо снова стоит. Его черная форма была покрыта уличной пылью, но он стоял, и жители деревни не могли в это поверить, но он стоял, смотрел на Нуича и улыбался.


Когда Нуич снова повернулся лицом к Римо, он не смог скрыть выражение своего лица, выражение шока и ужаса.


Он стоял неподвижно, как смерть, рядом с Чиуном и премьер-министром. Римо, у которого болел каждый мускул, каждое сухожилие, фибра и сухожилие, сделал единственное движение, которое ему оставалось.


Он бросился в атаку.


Возможно, неожиданность или шок могли бы помешать Нуичу двигаться достаточно быстро, и хотя Римо не мог подойти к нему, его заряд мог бы доставить его к Нуичу до того, как Римо снова упадет. И если бы он мог пасть вместе с Nuihc под его началом, тогда возможно. Просто возможно.


Теперь Римо бросался вперед, его тело опускалось все ниже и ниже к земле, и только сила его движения вперед удерживала его от падения лицом вниз.


Осталось три ярда.


Но Нуич снова контролировал ситуацию. Он стоял на своем, готовый нанести Римо последний удар, и Римо это видел. Когда он был всего в ярде от них, он позволил своему телу отклонился вправо, и когда он упал на поврежденное правое плечо, он использовал всю оставшуюся в его теле силу и сконцентрировал ее на неповрежденной левой ноге и вогнал свою босую левую ступню в солнечное сплетение Нуича. Он почувствовал, как палец ноги вошел глубоко, но он не почувствовал хруста кости, и он знал, что промахнулся мимо грудины, он ранил Нуича, но удар был не смертельным, и это было все, что осталось у Римо. Лежа на земле, Римо с мольбой посмотрел на Чиуна, словно прося прощения, а затем услышал крик, глаза Нуича выпучились, и он потянулся руками вниз, чтобы схватиться за живот, но его руки так и не добрались туда, потому что Нуич повалился вперед на землю.


Сначала он ударил по открытому рту и лежал там, стоя на коленях, с открытыми глазами, уставившись мертвым взглядом в уличную грязь, как будто это было то, что интересовало его больше всего в жизни и в смерти.


Римо внимательно посмотрел на него и понял, что Нуич мертв, и он не знал почему, и он потерял сознание, потому что ему было все равно.


Потеряв сознание, Римо не слышал, как Чиун провозгласил, что храбрость Римо стоит больше, чем все мастерство Нуича, и что Нуич умер не от удара, а от страха, и что теперь жители деревни узнают, что Хозяин поступил мудро, выбрав Римо.


И Римо не слышал, как жители деревни заявляли о вечной преданности Чиуну и восхваляли Римо за то, что у него сердце корейского льва в шкуре белого человека.


Он не слышал, как жители деревни оттащили тело Нуича, чтобы выбросить его в залив на корм крабам, и он не слышал, как Чиун приказал премьер-министру, чтобы его солдаты осторожно отнесли Римо обратно во дворец Чиуна, и он не слышал, как премьер пообещал, что он никогда больше не будет вмешиваться во внутренние дела Синанджу и что взяточничеству, которому ворует губернатор, будет немедленно положен конец.


Римо проснулся всего на долю мгновения, когда солдаты поднимали его, и в эту долю мгновения он услышал голос Чиуна, снова сильный и требовательный, приказывающий "осторожно", и, прежде чем его глаза снова закрылись, он увидел, что ноготь на указательном пальце левой руки Чиуна был испачкан красным.


Кроваво-красный.


И было мокро.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Когда Римо снова открыл глаза, ему показалось, что вся деревня Синанджу столпилась в его спальне, чтобы посмотреть на него.


Рядом с ним стоял Чиун, который был занят тем, что указывал жителям деревни, что их не следует обманывать. "Он только выглядит американцем. Внутри лучший белый человек - кореец, пытающийся выбраться наружу".


Римо обвел взглядом присутствующих в комнате жителей деревни с плоскими лицами, которые совсем недавно были готовы выдать не только Римо, но и Чиуна, который поддерживал их на протяжении бесчисленных лет, и сказал: "Мне нужно кое-что сказать всем вам".


Он оглядел комнату, пока Чиун переводил его английские слова. Он видел, что их внимание становится все сильнее.


"Я американец", - сказал Римо.


Чиун сказал что-то по-корейски.


"Я горжусь этим, горжусь тем, что я американец", - продолжил Римо.


Чиун выдал цепочку корейских слов.


"В следующий раз, когда вы начнете говорить о слабых американцах, возможно, вам следует подумать, что это был американец, который преодолел боль, белый американец".


Чиун что-то сказал.


"И это был Нуич, не только кореец, но и из вашей деревни, который проявил трусость и погиб".


Чиун сказал еще кое-что.


"И я думаю, что его судьба - это то, чего вы все заслуживаете, потому что, насколько я понимаю, вы - свора злобных, никчемных неблагодарных людей, которых всех следовало бы отправить домой на корм рыбам. Если бы рыбы хотели тебя заполучить ".


Чиун что-то сказал, и лица жителей деревни расплылись в широких улыбках, и они зааплодировали. Затем Чиун вывел их из комнаты и остался наедине с Римо.


"Я думаю, что в переводе что-то упущено", - сказал Римо.


"Я передал им твои грубые слова", - сказал Чиун. "Конечно, мне пришлось внести небольшие изменения, чтобы соответствовать идиоме".


"Приведи мне пример незначительного изменения", - сказал Римо.


"Я должен был сказать им, чтобы они поняли, понимаете, что вы проявили корейское сердце, и что Нуич был смягчен реакционным империализмом, и что я бы не выбрал себе в сыновья слабака, даже если бы он был белым, и ... ну, и так далее. Нет необходимости продолжать, потому что все было именно так, как ты сказал, чтобы сказать это ".


Раздался стук в дверь, и когда Чиун открыл ее, на пороге стоял премьер Ким Ир Сен.


"Ты проснулся", - сказал он Римо на приятном английском.


"Да. Я рад, что вы говорите по-английски", - сказал Римо.


"Почему?" - спросил премьер.


"Потому что мне нужно сказать тебе несколько вещей, которые я не хочу, чтобы Чиуну приходилось переводить".


"Он очень устал", - вмешался Чиун. "Возможно, как-нибудь в другой раз".


"Сейчас все будет в порядке", - перебил Римо. "Пхеньян - город шлюх", - начал он.


"Разве мы этого не знаем", - сказал Сон. "Если вы хотите увидеть хороший город, вам следует приехать в Хамхунг, мой родной город. Это настоящее место".


"Если люди там такие же, как здесь, - сказал Римо, - ты можешь их набить".


"Люди везде остаются людьми", - сказал Сунг. "Даже здесь. Я полагаю, даже в Америке".


Чиун кивнул. Римо находил невыносимым то, что он не мог оскорбить Суна.


"Я был во Вьетнаме", - наконец сказал Римо. "Я потратил впустую много вьетнамцев!"


"Недостаточно", - сказал Сун. "Вьетнамцы похожи на птичий помет. Насколько я понимаю, Ханой ничем не лучше Сайгона. Иногда я задаюсь вопросом, как птичий помет отличает себя друг от друга ".


"Я бы хотел стереть с лица земли весь коммунистический конг", - сказал Римо.


Ким Ир Сен пожал плечами. "Возможно, это неплохая идея. Вьетнам - единственная страна, о которой я когда-либо слышал, где население увеличилось во время войны. Надеюсь, вы не слишком сблизились с кем-нибудь из вьетнамцев. Знаешь, они все больны ".


"О, черт", - сказал Римо и сдался. Он отвернулся и посмотрел в окно на холодное белое корейское небо.


"Я уйду", - услышал он слова Ким Ир Сена.


"Вы устроите так, что ваши вороватые министры здесь больше не будут воровать дань", - сказал Чиун.


"Я буду. Дань теперь находится под моей защитой".


Чиун кивнул. Он проводил Суна до двери и, когда премьер уходил, сказал ему театральным шепотом: "Не расстраивайся из-за того, что он сказал. В душе он действительно кореец ".


"Я знаю", - сказал Ким Ир Сен.


Чиун закрыл дверь и снова остался наедине с Римо.


"Ну?" спросил Римо.


"Какой колодец?"


"Я уверен, тебе есть что сказать. Скажи это".


"Я рад, что ты заговорил об этом, Римо. Твой удар против Nuihc был ошибочным. Удар был на дюйм ниже, чем нужно, чтобы принести какую-либо реальную пользу. В прежние времена я бы простил такую неряшливость, потому что ваши неподобающие американские взгляды всегда делают вас неряшливыми. Но теперь я больше не могу этого оправдывать. Как только вы поправитесь, вы должны попрактиковаться. К счастью, жители деревни знали, что ты был ранен, поэтому они простят твою неряшливость. Ты не опозорил Дом, но мы должны быть уверены, что ты никогда не сделаешь этого снова ".


"Это все, что ты можешь сказать?"


"Что еще?"


"Почему у тебя был красный ноготь?" - спросил Римо.


"Мой ноготь?"


"Да. Твой ноготь на указательном пальце левой руки".


"В своем бреду ты, должно быть, вообразил это", - сказал Чиун.


"Ты сразил Нуика, не так ли?"


"Римо. Какие ужасные вещи приходится говорить. Ты знаешь, что Мастер обязан никогда не бить кого-то из деревни. И я Мастер. О, может быть, на несколько секунд, когда Нуич заявил, что он Мастер, может быть, я и не был Мастером, но..."


"Не рассказывай мне ничего подобного", - перебил Римо. "Ты был Мастером и остаешься Мастером, и если ты пристрелил его, тебе не следовало этого делать".


"Если я сделал что-то не так, я отвечу перед своими предками. Но это все вчера и сегодня. Теперь мы должны поговорить о завтрашнем дне. О том дне, когда ты, Римо, станешь мастером синанджу."


Чиун широко раскинул руки, чтобы охватить всю спальню с ее ассортиментом горшков, банок и ваз.


"Только подумай, Римо, когда-нибудь это все будет твоим".


"Верните Nuihc", - сказал Римо, и впервые за несколько дней смех не причинил вреда.