# Признания

Уильям Гэддис

День 1


10:00 утра


10:40 утра


11:45 утра


14:00


14:15 утра


14:20


14:45 утра


15:15 утра


15:20


15:30 утра


15:40 утра


15:50


16:00


18:00


18:15 утра


18:45 утра


18:50


19:30


19:45


20:00


20:10 утра


20:15


21:30


23:00


День 2


6:00 утра


6:45 утра


7:20 утра


8:00 утра


9:30 утра


10:00 утра


10:45 утра


12:00


12:15 утра


12:45 утра


13:15 утра


13:20


13:30 утра


14:00


14:15 утра


14:40 утра


14:45 утра


15:15 утра


16:15 утра


17:00


18:00


19:30


20:15


День 3


7:15 утра


7:20 утра


8:00 утра


8:30 утра


9:00 утра


10:30 утра


11:30 утра


12:00


12:30 утра


13:00


13:30 утра


14:00


15:00


17:15 утра


17:45 утра


18:00


18:35 утра


19:00


19:45


21:00


21:45


22:30


1:30 утра


«Мы знаем только сотую часть того, что с нами происходит.


Мы не знаем, какая крошечная часть рая платит за весь этот ад ».


Уильям Гэддис Признания


День 1


10:00 утра


Событие считается решающим, когда оно полностью меняет вашу жизнь. Это то, что Камилла Верховен прочитала несколькими месяцами ранее в статье об «Ускорении истории». Это решающее, поразительное, неожиданное событие, способное наэлектризовать вашу нервную систему, вы сразу отличаете его от всех других происшествий в жизни, потому что оно несет в себе определенную энергию, определенную плотность: как только оно произойдет, вы знаете, что его последствия будут иметь для вас гигантские масштабы., что то, что происходит с вами там, необратимо.


Например, три выстрела из дробовика в женщину, которую любишь.


Вот что случится с Камиллой.


И не имеет значения, что в тот день вы, как и он, собираетесь на похороны своего лучшего друга и чувствуете, что уже получили свою дозу на весь день. Судьба не из тех, кто довольствуется подобной банальностью, она вполне способна, несмотря на это, проявить себя в образе убийцы, вооруженного нарезным стволом Mossberg 500 калибра 12 калибра.


Теперь еще неизвестно, как вы отреагируете. В этом вся проблема.


Потому что ваше мышление настолько ошеломлено, что вы чаще всего реагируете чисто рефлекторно. Например, когда перед тремя выстрелами женщину, которую вы любите, буквально избивают, а затем вы ясно видите, как убийца взводит свою винтовку после того, как взвел ее до упора.


Несомненно, именно в такие моменты проявляют себя исключительные люди, те, кто умеет принимать правильные решения при неправильных обстоятельствах.


Но если вы обычный человек, вы защищаетесь, как можете. И очень часто, столкнувшись с таким землетрясением, вы обречены на приблизительность или ошибку, когда вы не доведены до полного бессилия.


Когда вы становитесь достаточно взрослыми или подобные вещи уже начали разрушать вашу жизнь, вы воображаете, что у вас иммунитет. Так обстоит дело с Камиллой. Его первая жена была убита, это был катаклизм, ему потребовались годы, чтобы оправиться от него. Когда вы прошли через такое испытание, вы думаете, что с вами больше ничего не может случиться.


Это ловушка.


Потому что ты ослабил бдительность.


Для судьбы, у которой очень зоркий глаз, это лучшее время, чтобы прийти и забрать тебя.


И напомнить вам о непогрешимости случайной пунктуальности.


Энн Форестье входит в галерею Монье вскоре после открытия. Главный проход почти пуст, все еще витает немного едкий запах моющих средств, магазины открываются медленно, мы выносим книжные, ювелирные прилавки, витрины.


Эта галерея, построенная в XIXe век в нижней части Елисейских полей состоит из магазинов предметов роскоши, канцелярских товаров, изделий из кожи, антиквариата. Она покрыта навесами, и, взглянув вверх, искушенный прохожий может обнаружить множество деталей в стиле ар-деко, фаянс, карнизы, небольшие витражи. Энн тоже могла бы полюбоваться ими, если бы захотела, но, она с готовностью признает это, она не утренняя. И в этот час высота, детали и потолки - наименьшая из его забот.


Прежде всего, ей нужен кофе. Очень черный.


Потому что сегодня, как нарочно, Камилла затащила его в постель. Он, в отличие от нее, был бы скорее утренним. Но у Анны на это не хватило духу. Итак, время, чтобы вежливо отбиться от ухаживаний Камиллы – у него очень теплые руки, не всегда легко сопротивляться, – она бросилась в душ, забыв о кофе, который налила, вернулась на кухню, чтобы высушить волосы, обнаружила, что у нее очень теплые руки. выпив уже остывший кофе, поймал одну из своих контактных линз в нескольких миллиметрах от раковины…


После чего пришло время уходить. На пустой желудок.


Как только она прибывает в Пассаж Монье, около десяти часов и нескольких минут, она садится на террасу небольшой пивоварни, которая находится у входа и чьим первым клиентом она является. Перколятор все еще нагревается, ей нужно подождать, чтобы его подали, и если она несколько раз сверяется со своими часами, это не значит, что она спешит. Это из-за мальчика. В попытке отговорить его. Поскольку ему нечего делать, ожидая, пока машина нагреется, он пользуется возможностью, чтобы попытаться завязать разговор. Он вытирает столы вокруг нее, глядя на нее исподлобья, и, как ни в чем не бывало, приближается концентрическими кругами. Он высокий, худощавый, заносчивый блондин с жирными волосами, которых часто можно встретить в туристических районах. Когда он завершает свой последний круг, он становится лагерем рядом с ней, приложив руку к почкам, восхищенно вздыхает, глядя наружу, и излагает свои мысли о погоде на сегодняшний день, душераздирающие до посредственности.


Этот официант - придурок, но у него нет недостатка во вкусе, потому что в свои сорок лет Энн по-прежнему прекрасна. Изящная брюнетка, красивые светло-зеленые глаза, довольно сногсшибательная улыбка… Откровенно говоря, она яркая женщина. С ямочками на щеках. И медленными, гибкими жестами вы неизбежно испытываете желание прикоснуться к ней, потому что в ее доме все кажется круглым и упругим, ее грудь, ягодицы, маленький животик, бедра, и на самом деле все это на самом деле круглое и упругое, что сводит с ума.


Каждый раз, когда он думает об этом, Камилла задается вопросом, что она с ним делает. Ему пятьдесят лет, он почти лысый, но самое главное, самое главное, его рост - метр сорок пять. Чтобы закрепить идеи, это примерно рост тринадцатилетнего мальчика. С таким же успехом можно сразу уточнить, чтобы избежать спекуляций: Энн невысокого роста, но все же она на двадцать два сантиметра выше его. Это примерно голова.


Энн отвечает на ухаживания официанта очаровательной, очень выразительной улыбкой: иди на хуй (мальчик кивает, что понял, мы еще вернемся к нему, чтобы проявить любезность), и, как только ее кофе был проглочен, она идет по Пассаж Монье в направлении улицы Жорж-Фландрен. Она почти добирается до другого конца, когда опускает руку в сумку, без сомнения, чтобы достать кошелек, и чувствует ощущение сырости. Его пальцы полны чернил. Дырявая ручка.


Для Камиллы именно с этого пера история начинает говорить сама за себя. Или с тем фактом, что Энн решила пойти именно в эту галерею, а не в какую-либо другую, именно в то утро, а не в другое, и так далее. Сумма совпадений, необходимых для возникновения катастрофы, поистине сбивает с толку. Но это также связано с таким количеством совпадений, которым Камилла обязана тем, что однажды встретила Энн, мы не всегда можем жаловаться на все.


Итак, эта ручка с чернильным картриджем, обычная и негерметичная. Темно-синий и очень маленький. Камилла снова хорошо его видит. Энн - левша, когда она пишет, положение ее руки совершенно особенное, мы не знаем, как она это делает, но, кроме того, она пишет очень крупными буквами, кажется, что она яростно выстраивает серию подписей, и, как ни странно, она всегда выбирает крошечные ручки, что делает ее более привлекательной. делает сцену еще более удивительной.


Когда она достает из сумочки руку, полную чернил, Энн сразу же начинает беспокоиться о повреждении. Вот она ищет решение, находит справа от себя кадку с растениями. Она кладет сумку на деревянный бордюр и начинает вынимать все.


Она немного раздражена, но в этом больше страха, чем вреда. Кроме того, когда мы немного знаем ее, мы не видим, чего можно было бы опасаться, Энн ничем не владеет. Ни в ее сумке, ни в ее жизни. То, что на ней надето, мог позволить себе любой. Она не покупала ни квартиру, ни машину, она тратит то, что зарабатывает, не больше, но и не меньше. Она не экономит, потому что это не в ее культуре: ее отец был торговцем. Незадолго до банкротства он сбежал с кассой около сорока ассоциаций, казначеем которых он недавно был избран, мы его больше никогда не видели. Что, несомненно, объясняет, почему Энн имеет довольно отдаленное отношение к деньгам. Ее последние финансовые проблемы были связаны с тем временем, когда она в одиночку воспитывала свою дочь Агату, это уже далеко.


Энн немедленно выбрасывает ручку в мусорное ведро, засовывает мобильный телефон в карман пиджака. Его бумажник испачкан, его тоже нужно выбросить, но бумаги внутри целы. Что касается сумки, то подкладка влажная, но чернила не растеклись. Энн может пообещать себе купить еще один утром, торговая галерея - идеальное место, но мы никогда не узнаем, потому что то, что будет дальше, помешает ей строить планы. А пока, как бы там ни было, она выстилает дно имеющимися у нее носовыми платками. Когда все это закончится, ее беспокоит то, что ее пальцы теперь полны чернил на обеих руках.


Она могла бы вернуться в пивоварню, но найти официанта - довольно пугающая перспектива. Тем не менее она готовится к этому, когда видит перед собой табличку с указанием общественного туалета, что не так часто встречается в подобных местах. Это место расположено сразу за кондитерской Cardon и ювелирным магазином Desfossé.


Именно с этого момента все ускоряется.


Энн преодолевает тридцать метров, отделяющих ее от туалета, толкает дверь и оказывается лицом к лицу с двумя мужчинами.


Они вошли через запасной выход, выходящий на улицу Дамиани, и направились внутрь галереи.


С точностью до секунды… Да, это смешно, но это очевидно: если бы Энн вошла пятью секундами позже, они бы уже надели капюшоны, и все было бы совсем по-другому.


За исключением того, что происходит так: входит Энн, все удивляются и замирают.


Она по очереди смотрит на двух мужчин, удивленная их присутствием, их одеждой и особенно их черными комбинезонами.


И их оружие. Помповые ружья. Даже если вы ничего не знаете об оружии, это очень впечатляет.


Один из парней, самый маленький, издает хрюканье, возможно, это крик. Энн смотрит на него, он вне себя от ярости. Затем она поворачивает голову к другому. Он крупнее, с жестким прямоугольным лицом. Сцена длится всего несколько секунд, но все три персонажа остаются безмолвными, неподвижными, ошеломленными не меньше друг друга, все остальные застигнуты врасплох. Двое мужчин поспешно натягивают капюшоны. Самый высокий поднимает пистолет, поворачивается на половину и, как будто он держит топор и собирается срубить дуб, бьет Анну прикладом винтовки прямо в лицо.


Изо всех сил.


Буквально взрывает ему голову. Он даже выталкивает хана из живота, как у теннисистов, когда они бьют по мячу.


Энн отходит назад, пытается за что-то ухватиться, но ничего не встречает. Удар был настолько внезапным и сильным, что ей показалось, будто ее голова оторвалась от остальной части тела. Ее отбрасывает более чем на метр позади себя, задняя часть ее черепа ударяется о дверь, она раскидывает руки и падает на пол.


Деревянный приклад рассек примерно половину его лица, от челюсти до виска, раздробил левую скулу, которая раскололась, как фрукт, разорвав щеку примерно на десять сантиметров, сразу хлынула кровь. Со стороны звук напоминал звук боксерской перчатки в тренировочной сумке. Для Анны изнутри это похоже на удар молотком, но молотком шириной около двадцати сантиметров, который держат и бьют двумя руками.


Другой мужчина начинает кричать, выглядя разъяренным. Энн слышит это, но очень смутно, потому что ее разуму очень трудно вернуться в прежнее русло.


Как ни в чем не бывало, величайший подходит к Анне, направляет дуло пистолета ей в голову, широко размахивается пистолетом и готовится выстрелить, когда его сообщник снова кричит. На этот раз намного сильнее. Может быть, он даже хватает ее за рукав. Энн, оцепеневшая, не может открыть глаза, только ее руки дергаются, открываются и закрываются над пустотой в судорожном рефлекторном движении.


Человек с дробовиком останавливается, оборачивается, колеблется: это правда, что выстрелы - самый безопасный способ вызвать полицию до того, как они начнутся, вам скажут все профессионалы. На секунду он размышляет о том, какой юриспруденции следует придерживаться, и как только его выбор остановился, он снова поворачивается к Энн и наносит ей длинную серию ударов ногами. На лице и животе. Она пытается увернуться, но, даже если бы она нашла в себе силы, ей мешает дверь, к которой она прижата. Выхода нет. С одной стороны дверь, к которой она прислонена, с другой - мужчина, балансирующий на левой ноге, который яростно бьет ее носком ботинка. Между двумя залпами Энн на мгновение переводит дыхание, парень на мгновение останавливается и, без сомнения, потому что он не получает ожидаемого результата, он решает перейти к более радикальному методу: он переворачивает винтовку, поднимает ее над головой и начинает ее бить ударами прикладом. Любой силой, любым залпом.


Похоже, он пытается вбить кол в мерзлую землю.


Энн корчится, чтобы защитить себя, отворачивается, поскользнувшись на его и без того обильной крови, и скрещивает обе руки на затылке. Первый удар приходится на уровень затылка. Второй, более подходящий, раздавливает ему пальцы.


Изменение метода не вызывает единодушия, потому что другой мужчина, более мелкий, теперь цепляется за своего сообщника и не дает ему продолжать наносить удары, хватая его за руку и крича. Что бы это ни значило, парень отказывается от своего проекта и возвращается к ремесленной практике. Он снова начинает стрелять в тело Анны, хорошо выровненными ударами, нанесенными очень большим кожаным ботинком, таким, как у военных. Он целится в голову. Подхваченная на руки, Энн продолжает укрываться от его рук, удары сыплются по черепу, затылку, предплечьям, спине, неизвестно, сколько ударов, врачи скажут не менее восьми, судмедэксперт скорее девять, поди узнай, это падает со всех сторон.


Именно в этот момент Энн теряет сознание.


Для обоих мужчин дело, похоже, улажено. Но тело Анны блокирует дверь, ведущую в торговую галерею. Не сговариваясь, они наклоняются, самый маленький хватает Энн за руку и тянет к себе, голова молодой женщины ударяется и катится по кафельному полу. Когда дверь, наконец, может открыться, он отпускает руку, которая тяжело опускается, но находится в почти изящном положении, руки некоторых мадонн выглядят раскрашенными, чувственными и алыми. Если бы он был свидетелем этой части сцены, Камиль сразу бы заметил странное сходство руки Анны, этой брошенной, с рукой Жертва или Задушенная Фернана Пелеса, что было бы очень плохо для его морального духа.


На этом вся история может закончиться. История одного неприятного обстоятельства. Но более великий из двух мужчин так не думает. Он явно лидер и очень быстро оценивает ситуацию.


Что теперь будет с этой девушкой?


Выйдет ли она из обморока и начнет кричать?


Или ворваться в галерею Монье?


Что еще хуже: незаметно сбежать через запасной выход и позвать на помощь?


Спрятаться в одной из туалетных кабинок, взять свой мобильный и позвонить в полицию?


Затем он выставляет ногу вперед, чтобы дверь оставалась открытой, наклоняется к ней, хватает ее за правую лодыжку и выходит из туалета, волоча ее по полу около тридцати метров, как ребенок тянет игрушку, с такой легкостью, с таким безразличием к тому, что происходит позади.


Тело Анны то тут, то там бьется, ее плечо ударяется об угол туалета, бедро о стену коридора, голова вздрагивает от толчков, иногда ударяется о плинтус, иногда об угол одной из кадок с растениями, окаймляющих галерею. Энн, это уже не просто тряпка, это сумка, аморфный, безжизненный манекен, который истекает кровью и волочит за собой широкий красный след, который с каждой минутой сгущается, кровь быстро высыхает.


Она как мертвая. Когда мужчина отпускает ее, он бросает на пол обезображенное тело, на которое он даже не смотрит, это уже не его дело, он просто взводит винтовку уверенным, решительным жестом, который говорит о всей его решимости. Двое мужчин врываются в ювелирный магазин без костей, выкрикивая приказы. Магазин только что открылся. Наблюдатель, если бы он был, не преминул бы удивиться несоответствию между жестокостью, которую они проявляют, как только входят, и тем немногочисленным народом, который находится в магазине. Двое мужчин лают свои приказы в сторону персонала (есть только две женщины), тут же наносят удары, в живот, в лицо, все происходит очень быстро. Раздаются звуки разбитого стекла, крики, стоны, вздохи страха.


Является ли это результатом того, что его голова царапает землю на протяжении тридцати метров, толчков этого транспорта, внезапного стремления к жизни… это момент, когда Энн пытается восстановить связь с реальностью. Его мозг, как безумный радар, отчаянно ищет смысл в происходящем, но ничего не поделаешь, его сознание сбилось с пути, буквально оцепенев от ударов, от внезапности происходящего. Что касается его тела, то оно обезумело от боли, не в силах пошевелить ни малейшим мускулом.


Зрелище тела Анны, волочащегося по проходу и лежащего в луже крови у входа в магазин, будет иметь положительный эффект: оно придаст ситуации серьезный импульс.


Присутствуют только начальница и ученица, маленькая девочка шестнадцати лет, худая как лист, которая делает себе прическу по-старушечьи, чтобы немного проявить себя. Как только она видит, как входят двое вооруженных мужчин в капюшонах, и понимает, что это ограбление, она открывает рот, как рыба, загипнотизированная, принесенная в жертву, пассивная, как жертва, готовая к самопожертвованию. Ее ноги не несут ее, она должна держаться за стойку. Прежде чем ее колени опускаются, ей в лицо попадает дуло пистолета, она медленно падает, как подкошенная. Остальное время она проведет в этом положении, считая удары своего сердца, подняв руки над головой, как будто ожидая камнепада.


Владелица ювелирного магазина задыхается, обнаружив бездыханное тело Анны, брошенное ногой на пол, юбка задрана до талии и оставляет за собой широкий кровавый след. Она пытается произнести слово, которое где-то застряло. Более крупный из двух мужчин встал у входа в магазин, наблюдая за окрестностями, меньший бросился на нее, выставив перед собой дуло пистолета. Он грубо вонзает его ей в живот, на уровне живота. Она просто сдерживает тошноту. Он не произносит ни слова, в этом нет необходимости, она уже на автопилоте. Она неуклюже отпирает систему безопасности, ищет ключи от витрин, но у нее их нет при себе, ей нужно пройти в подсобку, сделав первый шаг, она понимает, что обоссалась под собой. Дрожащей рукой она предлагает всю связку ключей. Она никогда не скажет этого ни в каких показаниях, но в этот момент она шепчет мужчине: «Не убивай меня… »Она променяла бы всю Землю на двадцать секунд существования. Сказав это, без приказа, она ложится на землю, сложив руки на затылке, слышно, как она лихорадочно бормочет слова, это молитвы.


Видя жестокость этих людей, мы действительно задаемся вопросом, являются ли молитвы, даже горячие, практическим решением. Как бы то ни было, во время молитв мы не задерживаемся, мы открываем все витрины и высыпаем содержимое в большие холщовые сумки.


Ограбление очень хорошо организовано, оно длится менее четырех минут. Время было выбрано правильно, прибытие через туалет тщательно продумано, роли распределены очень профессионально: в то время как первый мужчина снимает украшения с витрин, второй, стоящий у двери на цыпочках, солидный и решительный, наблюдает за магазином с одной стороны, с другой стороны. галерея другого.


Видеокамера, расположенная внутри магазина, покажет, как первый грабитель открывает витрины, ящики и грабит магазин. Вторая камера закрывает вход в ювелирный магазин и небольшую часть торгового зала. Именно на ее снимках мы видим Анну, лежащую в проходе.


Именно с этого момента организация ограбления считается невыполненной. С того момента, как на кадрах мы видим, как движется Энн. Это бесконечно мало, это похоже на рефлекторный жест. Камилла сначала засомневалась, не уверенная, что видела все правильно, но да, без сомнения, Энн двигается… Она покачивает головой, поворачивает ее справа налево, очень медленно. Камилла знает этот жест, в определенное время дня, когда она хочет расслабиться, она заставляет шейные мышцы и мышцы шеи играть, она говорит о «грудинно-ключично-сосцевидном отростке», Камилла даже не подозревала, что он существует. Очевидно, что на этот раз движение не имеет ни амплитуды, ни неподвижности расслабляющего жеста. Энн лежит на боку, ее правая нога согнута, колено касается груди, левая нога вытянута, ее бюст повернут набок, кажется, что она переворачивается на спину, ее юбка, широко задранная, демонстрирует ее белые трусы. Кровь обильно течет с его лица.


Она не лежит, ее бросили туда.


В начале ограбления мужчина, оставшийся рядом с Энн, бросил на нее быстрый взгляд, но, поскольку она больше не двигалась, все его внимание было сосредоточено на наблюдении за окрестностями. Он больше не обращает на это внимания, он поворачивается к ней спиной и даже не замечает, что струйка крови попала на его правую пятку.


Энн с трудом выходит из кошмара и пытается осмыслить то, что происходит вокруг нее. Когда она поднимает голову, камера очень кратко запечатлевает ее лицо. Это душераздирающе.


Когда он узнает об этом, Камиль настолько захвачен, что пропускает команду, повторяет ее дважды, останавливается, возвращается назад: он даже не узнает ее. Нет ничего общего между Энн, ее сияющим цветом лица, ее смеющимися глазами и этим залитым кровью, опухшим лицом с пустыми глазами, которое, кажется, уже удвоилось в объеме и потеряло свои формы.


Камиль обнимает край стола, ему сразу хочется плакать, потому что Энн смотрит в объектив камеры, повернутый почти в его сторону, как будто хочет поговорить с ним, попросить его о помощи, это сразу то, что он представляет, и это очень вредно, такое отношение. Представьте себе кого-нибудь из ваших близких, из тех, кто рассчитывает на вашу защиту, представьте, что он страдает, умирает, вы будете обливаться холодным потом, но расширьте кругозор и представьте, что он зовет вас в тот момент, когда его ужас непреодолим., вам захочется умереть. Камиль находится в такой ситуации, перед этим экраном, совершенно беспомощный, он ничего не может делать, кроме как смотреть эти фильмы, когда все давно закончилось…


Это невыносимо, совершенно невыносимо.


Он просмотрит эти кадры десятки раз.


Энн сама будет вести себя так, как будто окружающей среды не существует. Грабитель становился над ней и снова направлял дуло своей винтовки ей в затылок, что она сделала бы то же самое. Это потрясающий рефлекс выживания, хотя, если смотреть с другой стороны экрана, он больше похож на самоубийство: в этом положении, менее чем в двух метрах от боевика, который несколькими минутами ранее показал, что готов выстрелить ему в голову без малейших эмоций Энн готовится сделать то, о чем никто другой и не подумал бы. Она попытается встать. Без какого-либо учета последствий. Она попытается сбежать. Энн - женщина с характером, но отсюда и до того, чтобы сражаться с дробовиком голыми руками, есть предел.


То, что должно произойти, является почти механическим результатом ситуации, когда две противоположные энергии столкнутся друг с другом. Один или другой должны будут победить. Они пойманы в ловушку. Предвзятость, очевидно, заключается в том, что одна из этих энергий поддерживается 12-м калибром. Несомненно, это помогает одержать верх. Но Энн не в состоянии измерить состояние имеющихся сил, разумно рассчитать свои шансы, она ведет себя так, как будто она одна. Она собирает все жизненные силы, которые у нее остались, – и на кадрах сразу видно, что этого очень мало, – она отводит ногу назад, давит на руки, это очень трудоемко, ее руки скользят в луже ее крови, ей не хватает размазаться, приходит в себя во второй раз, медлительность, с которой она пытается подняться, придает сцене что-то умопомрачительное. Она ужасно тяжелая, онемевшая, мы почти слышим, как она ахает, нам хочется толкать ее, тянуть, помогать встать на ноги.


Вместо этого Камилла хотела бы умолять ее ничего не делать. Даже если парню понадобится минута, прежде чем он повернется, в состоянии алкогольного опьянения, растерянности, в котором находится Энн, она не пройдет и трех метров, как первый выстрел из винтовки почти разрубит ее пополам. Но Камилла за экраном, несколько часов спустя, и то, что он может думать сейчас, уже не имеет никакого значения, уже слишком поздно.


Поведение Анны определяется не какой-либо мыслью, а решимостью в чистом виде, которая ускользает от всякой логики. На видео мы отчетливо видим его: в его решимости нет другой причины, кроме желания выжить. Мы похожи не на женщину, которой угрожают с близкого расстояния из дробовика, а на пьяную в конце ночи, которая идет забрать свою сумку, за которую она цеплялась с самого начала, которую тащила за собой и которая купается в ее крови, и, шатаясь, искать ее. выход, чтобы вернуться домой. Можно поклясться, что его главный противник - его затуманенная совесть, а не винтовка 12-го калибра.


На то, чтобы произойти главное, не уходит ни секунды: Энн не размышляет, она с трудом встает на ноги. Она обретает некое подобие равновесия, ее юбка задралась, обнажая одну ногу до самого верха… Она еще даже не встала, как уже начала убегать.


С этого момента все пойдет наперекосяк, это больше не что иное, как череда несоответствий, случайностей и неловкостей. Похоже, что Бог, ошеломленный событиями, больше не знает, куда девать голову, поэтому актеры импровизируют, и это обязательно плохо.


Во-первых, потому что Энн не знает, где она находится, географически ее невозможно определить. Она даже откровенно не в том настроении, чтобы убегать. Она протягивала руку, касалась плеча мужчины, он не отставал, он оборачивался…


Она долго колеблется, пьяная, ошеломленная. Его шаткое равновесие держится чудом. Она вытирает окровавленное лицо отворотом рукава, склоняет голову набок, как будто к чему-то прислушивается, она хочет сделать шаг… И вдруг, узнав, почему, она решает бежать. Увидев это на видео, Камилла теряет самообладание, он чувствует, как растворяется тот небольшой эмоциональный каркас, который у него остался.


Намерение Анны хорошее. Это конкретизация, которая грешит, потому что ее ноги скользят в луже крови. Ясно, что она катается на коньках. В мультфильме это могло бы вызвать смех, на самом деле это жалко, потому что она барахтается в собственной крови, пытается удержаться на ногах, ищет его направление и только покачивается, опасно плывя. Создается впечатление, что она бежит в замедленном темпе мимо того, от чего хочет убежать, это страшно.


Мужчина не сразу осознал ситуацию. Энн находится в двух шагах от того, чтобы упасть на него, но ее ступни внезапно натыкаются на какую-то сухую почву, она обретает подобие отвеса, большего и не требуется, как будто под действием пружины она заводится.


И уходит неправильным путем.


Сначала она рисует странную траекторию, поворачиваясь на себя, как разрозненная кукла. Она делает четверть оборота, делает шаг вперед, останавливается, снова поворачивает, как сбитый с толку ходок, который пытается вернуться на прежний курс, и чудесным образом оказывается примерно в том же направлении, что и выход. Проходит несколько секунд, прежде чем грабитель видит, что его жертва убегает. Как только он замечает это, он оборачивается и стреляет.


Камилла пройдет мимо и просмотрит видео еще раз: без сомнения, стрелок был удивлен. Он держит пистолет на уровне бедра. С дробовиком мы занимаем такую позицию, чтобы обстреливать все, что находится в пределах четырех или пяти метров. Возможно, он не совсем восстановил свой апломб. Может быть, он, наоборот, слишком самоуверен, такое случается часто, возьмите большого застенчивого человека, дайте ему винтовку 12-го калибра и свободу пользоваться ею, он сразу наберется смелости. Либо это сюрприз, либо смесь всего этого сразу. Тем не менее, ствол направлен вверх, слишком высоко. Это рефлекторный выстрел. Ничего не скорректировано.


Сама Энн ничего не видит. Сдвинутая с места, она продвигается в черную дыру, когда на нее с грохотом обрушивается стеклянный дождь, потому что выстрел взорвал импост, который находится над ней, в нескольких метрах от выхода, витраж в форме полумесяца с почти трехметровым основанием. В свете судьбы Анны это жестоко констатировать: на витражном стекле была изображена сцена погони за беглецами. Два лихих наездника пронеслись в нескольких метрах от оленя с огромными рогами, буквально атакованного стаей, переполненной агрессией, сверкающие клыки, хищные пасти, оленья шкура стоила недешево… Это безумие, галерея Монье и ее витраж в форме полумесяца пережили две мировые войны, и потребовалось вторжение вооруженного и неуклюжего грабителя… Есть вещи, которые трудно признать.


Все дрожит, стекла, стекло, пол, каждый по-своему инстинктивно защищает себя.


– Я втянул голову в плечи, - скажет антиквар Камилле, имитируя сцену.


Это мужчина тридцати четырех лет (он настаивал на цифре, не путать с тридцатью пятью). Он носит слишком короткий плащ, который торчит спереди и сзади. У него широкий нос, а правый глаз остается почти закрытым, как у персонажа в шлеме из "Идолопоклонства" Джотто. Стоит только подумать об этом, и он все еще потрясен этим взрывом.


– Это несложно: я поверил в террористический акт. (Он думает, что сказал все.) Но я сразу подумал: нет, нападение здесь нелепо, это не цель и т. Д. И т. Д.


Вид свидетеля, который переделывает реальность со скоростью памяти. Тем не менее, не из тех, кто может потерять север. Прежде чем пойти посмотреть в галерею, что происходит, он осмотрел свой магазин, чтобы проверить, нет ли каких-либо повреждений.


– Только не это, - изумленно сказал он, вонзая ноготь большого пальца под ее резец.


Галерея намного выше, чем широкая, это коридор длиной около пятнадцати метров, окаймленный магазинами с витринами. Взрыв колоссален для такого пространства. После взрыва вибрации нарастают со скоростью звука, затем распространяются сами по себе, затем отражаются от всего, что мешает, создавая впечатление эха, от которого все волны идут плотными рядами.


Выстрел, а затем тысячи осколков стекла, падающих градом, остановили Энн в ее порыве. Чтобы защитить себя, она поднимает руки над головой, упирается подбородком в грудь, шатается, падает, на этот раз на бок, ее тело катится по обломкам, но требуется нечто большее, чем выстрел из винтовки и взрыв навеса, чтобы остановить такую женщину. Мы не знаем как, вот она снова на ногах.


Стрелок пропустил свой первый выстрел, урок пошел на пользу, теперь он не торопится. На кадрах видно, как он перевооружает винтовку, наклонив голову, если бы видео было достаточно точным, мы бы увидели, как его указательный палец сжимается на спусковом крючке.


Внезапно появляется рука в черной перчатке, это другой мужчина толкает его в плечо именно в тот момент, когда он стреляет…


Витрина книжного магазина разлетается на сотни осколков, целые куски стекла, иногда большие, как тарелки, острые, как бритвы, падают и взрываются на полу.


– Я был в подсобке.…


Женщина за пятьдесят, торгующая ногтями, коротко стриженная и широкоплечая, уверенная в себе, состояние на тональном креме, косметолог два раза в неделю, а вместе с ним браслеты, ожерелья, цепочки, кольца, броши, пряжки (мы действительно задаемся вопросом, зачем они нужны). грабители не забрали ее с добычей), хриплый голос, сигареты, возможно, алкоголь тоже, у Камиллы нет времени копаться. Все это произошло всего несколько часов назад, ему очень плохо, он хочет знать, нетерпелив.


– Я спешила... - сказала она и широким жестом указала в сторону галереи.


Она знаменует время, она в восторге от всего, что ее выделяет. Она щадит его последствия. С Камиллой это не продлится долго.


– Возвеличивайте себя! - шепчет он хриплым голосом.


Не очень вежливо для полицейского, сказала она себе, должно быть, это делает размер, это должно вызывать желание мести, раздражение. Вскоре после выстрела она увидела, как тело Анны протолкнулось сквозь витрины, как будто гигантская рука толкнула ее в спину, затем отскочило от витрины и упало на пол. Образ все еще настолько силен, что продавец книг забывает о его последствиях.


– Она разбилась о витрину! Но едва она коснулась земли, как уже пыталась подняться! (Она чертовски потрясена, даже восхищена.) Она была вся в крови и очень лихорадочная, очень взволнованная, руки во все стороны, она, видите ли, скользила на месте…


На видео на короткое время двое мужчин кажутся застывшими. Тот, кто отразил выстрел, грубо толкнув своего сообщника, бросил свои сумки на землю. С развевающимися руками он готов к битве. Под его маунтинбайком мы видим только его сжатые губы, кажется, что он выплевывает слова.


Стрелок опустил винтовку. Его руки сжимаются на пистолете, чувствуется, что он колеблется, но в конце концов принцип реальности берет верх, он сдается. Он с сожалением поворачивается в сторону Анны. Без сомнения, он видит, как она встает и, шатаясь, направляется к выходу из пассажа Монье, но время поджимает, где-то в его сознании должна загореться тревога: все это начинает длиться недолго.


Сообщник хватает сумки и бросает одну в руки стрелявшего, этот жест решает его. Оба убегают и исчезают с экрана. Через долю секунды стрелок поворачивается, мы видим, как он снова появляется справа: он поднимает сумку Анны, которую она бросила при бегстве, и уходит. На этот раз он не отступит. Известно, что двое мужчин вернулись в туалет и через несколько секунд вышли на улицу Дамиани, где их ждал их сообщник на машине.


Энн сама не знает, где она сейчас. Она падает, встает, но ей все же удается, непонятно как, выбраться из галереи и выйти на улицу.


– На ней было так много крови, и она шла… Мы были похожи на зомби!


Южноамериканского происхождения, темные волосы, с медным оттенком кожи, около двадцати лет. Она работает в парикмахерской, прямо за углом, она вышла за кофе.


– Наша машина сломалась, нужно идти в кафе для клиентов.


Это объясняет хозяйка. Жанин Генот. Крепко посаженная лицом к Верховену, она похожа на макрель, у нее есть все атрибуты этого. Чувство ответственности тоже, она не позволила бы ни одной из своих дочерей болтать с мужчинами на тротуаре, не позаботившись о зерне. Независимо от причины переезда, кофе, поломки машины, Камилла отмахивается от этого жестом. Ну, нет, не совсем так.


Потому что в тот момент, когда Энн врывается, парикмахер несет круглый поднос с пятью чашками кофе, и она быстро идет, дело в том, что клиенты в этом районе особенно привередливы, у них много денег, быть требовательным для них все равно что пользоваться тысячелетним правом.


– Теплый кофе - это драма, - с болезненным видом объясняет хозяйка.


Итак, молодой парикмахер.


Уже удивленная и заинтригованная двумя взрывами, которые она услышала с улицы, она бежит по тротуару со своим подносом и оказывается нос к носу с сумасшедшей, залитой кровью, которая, шатаясь, выходит из торгового зала. Это шокирует его. Две женщины сталкиваются, поднос уносят, прощайте чашки, блюдца, стаканы с водой, туалетный столик разливает кофе по своему синему костюму, униформе салона. Перестрелки, кофе, потраченное впустую время, все еще проходит, но портной такой цены, черт возьми, на этот раз хозяйка лезет на рожон, она хочет показать ущерб, все в порядке, все в порядке, - жестом говорит Камилла, - она спрашивает, кто оплатит химчистку, это в любом случае, это должно быть предусмотрено законом, все в порядке, повторяет Камилла.


– И она даже не остановилась...! указывает на начальницу, как если бы это была стычка с мопедом.


Теперь она рассказывает об этом случае так, как будто все это случилось с ней. Она взяла на себя авторитетное слово, потому что в первую очередь речь идет о «ее дочери» и потому что удар пролитого кофе по портному дает ей права. Клиентура всегда стирается. Камилла хватает его за руку, она смотрит на него с любопытством, похоже, она смотрит на дерьмо на тротуаре.


– Вы... - очень тихо сказала Камилла, - перестаньте меня бесить.


Хозяйка не верит своим ушам. От этого гнома! Мы все это увидим. Но Верхев смотрит ей прямо в глаза, это все равно впечатляет. Столкнувшись с этим дискомфортом, маленькая парикмахерша хочет показать, что она заботится о своей работе.


– Она стонала... - уточнила она, чтобы отвлечься.


Камиль поворачивается к ней, он хочет знать больше. Что значит, она стонала? Да, маленькие крики, как у… это трудно объяснить… я не знаю, как сказать. Попробуйте, говорит начальница, которая все еще хочет искупить свою вину в глазах полиции, вы никогда не знаете, она толкает дочь локтем, давайте, делайте, что вам говорит джентльмен, эти крики, какие крики? Девушка смотрит на них, моргая, не уверенная, что правильно поняла, о чем ее спрашивают, и внезапно, вместо того, чтобы пытаться описать эти крики, она пытается имитировать их, она начинает издавать небольшие жалобы, своего рода стоны., она ищет правильную тональность, привет привет, или, скорее, хун, хун, вот оно что, - говорит она очень сосредоточенно, хун, хун, и, когда она наконец нашла нужный звук, она увеличивает громкость, закрывает глаза, снова открывает их широко раскрытыми. через несколько секунд, хун, хун, мы поклялся бы, что она кончит.


Мы на улице, там довольно много людей (мы находимся на том месте, где городские служащие рассеянно пролили струю воды на кровь Анны, ее было так много, что она попала в сточную канаву, люди идут по все еще видимым нимбам, Камилла, это ей причиняет вред ...) прохожие обнаруживают полицейского ростом метр сорок пять, а напротив него молодую парикмахершу с бледным лицом, которая странно смотрит на него и издает пронзительные оргазмические крики под одобрительным взглядом матери-скумбрии.… Боже мой, здесь мы такого никогда не видели. Другие торговцы, стоящие на пороге своих магазинов, смотрят это зрелище, пораженные. Уже то, что стрельба для клиентов - не идеальная реклама, но теперь эта улица прямо-таки превращается в катушку.


Камилла соберет свидетельства, сопоставит и поймет, чем все это закончится.


Анн выезжает с улицы Монье на улицу Жорж-Фландрен, на высоте 34-го этажа, совершенно сбитая с толку, она поворачивает направо и возвращается в направлении перекрестка. Несколькими метрами дальше она врезается в туалетный столик, но не останавливается, продолжает свой путь, сдерживая себя, шаг за шагом, к кузовам припаркованных машин, мы находим следы ее окровавленных ладоней, аккуратно разложенных на крышах машин, на дверцах. Для всех на улице, после взрывов, доносящихся из галереи, это настоящее привидение, эта женщина в крови с ног до головы. Она плывет при ходьбе, ее качает, но она не может остановиться, она больше не знает, что делает, где она, она движется вперед, она стонет (хун, хун), как пьяная женщина, но она движется вперед. Мы отступаем на его пути. Кто-то все-таки рискует и бросает: «Мадам? » но он расстроен всей этой кровью…


– Уверяю вас, сэр, эта юная леди напугала меня до смерти… Я не знал, что делать.


Он разложен. Камилла подумала, что у Камиллы, пожилого человека со спокойным лицом, пугающе худой шеей, слегка затуманенным взглядом и катарактой, у ее отца в конце жизни была такая же. После каждой фразы он погружается в сон. Его глаза устремлены на Камиллу, туман застилает его взгляд, и прежде чем он возобновляет свой рассказ, проходит некоторое время. Он извиняется, он разводит руки, они тоже очень худые, Камилла сглатывает слюну, охваченная эмоциями.


Старый джентльмен зовет: «Мадам! », он не смеет прикоснуться к ней, она как лунатик, он позволяет ей пройти, Энн еще немного ходит.


И вот она снова поворачивает направо.


Не ищите причин. Никто не знает. Потому что направо - улица Дамиани. И что через две или три секунды после появления Анны машина грабителей подъезжает к открытой могиле.


В его сторону.


И что, увидев свою жертву в нескольких футах от себя, парень, который ударил ее по голове и дважды промахнулся, не может удержаться от мысли снова взяться за винтовку. Чтобы закончить работу. Когда машина подъезжает к Энн, стекло опускается, пистолет снова направлен на нее, все идет очень быстро, она различает пистолет, но не может сделать еще ни одного движения.


– Она посмотрела на машину... - сказал джентльмен, - я не могу вам сказать... как будто она ее ждала.


Ему совестно говорить огромное. Камилла понимает. Он имеет в виду, что в Анне есть огромная усталость. Теперь, после всего, что она пережила, она готова умереть. Все остальные, кажется, согласны с этим, Энн, стрелок, старый джентльмен, судьба, все остальные. Даже маленький туалетный столик :


– Я видел, как ствол винтовки высунулся в окно. И леди тоже это видела. Мы все следили за ним глазами, за исключением той дамы, она, она была прямо напротив, вы понимаете.


Камилла задерживает дыхание. Так что все согласны. Кроме водителя машины. По словам Камиллы, – он надолго задумался над этим вопросом, – тогда водитель точно не знает, где мы находимся в связи с этим убийством. Так как его машина находилась в укрытии, он услышал взрывы, запланированное время ограбления давно истекло. Нетерпеливый, обеспокоенный, он, должно быть, нервно постукивал по рулю, возможно, не решаясь бежать, когда наконец увидел, как появляются его сообщники, один толкает другого к машине… Есть погибшие? он задается вопросом. Сколько? Наконец грабители садятся в машину. Под давлением событий водитель заводится, и вот на углу улицы – они проехали, что ли, двести метров, машине пришлось резко притормозить, чтобы подойти к перекрестку, – он обнаруживает на тротуаре шатающуюся женщину в крови. Заметив его, стрелок, несомненно, кричит ему, чтобы он притормозил еще раз, он поспешно опускает стекло, может быть, даже издает победный клич, последний шанс, в котором нельзя отказать себе, это почти судьба зовет его, это как если бы он внезапно появился в то, что он встретил родственную душу, он больше не верил, и вот она! Он хватает винтовку, взваливает на плечо и целится. Водитель, с другой стороны, за долю секунды видит себя соучастником убийства практически в упор, на глазах у доброй дюжины свидетелей, не считая того, что могло произойти в галерее, чего он не знает, но с чем солидарен. Ограбление обернулось катастрофой. Он не видел таких вещей…


– Машина разбилась, - сказала парикмахерша. Чистая! Издаваемый им звук тормозов…


Мы отследим следы резины на асфальте, которые позволят определить марку, Porsche Cayenne.


Внутри салона все сидят задом наперед, включая стрелка. Его выстрел выбивает обе двери и боковые окна припаркованного автомобиля, возле которого Энн застыла, готовая умереть. На улице все ложатся на землю, кроме пожилого джентльмена, у которого нет времени сделать набросок жеста. Энн падает в обморок, водитель давит на педаль газа, автомобиль подпрыгивает, шины снова визжат по асфальту. Когда она встает, туалетный столик видит пожилого джентльмена, который одной рукой держится за стену, а другой - за сердце.


Сама Энн лежит на тротуаре, ее рука в канаве, одна нога под припаркованной машиной. «Блестящая», - обязательно скажет пожилой джентльмен, она покрыта обломками от лопнувшего лобового стекла.


– На ней это было похоже на снег…


10:40 утра


Недовольны турки.


Совсем не довольны.


Толстяк со сбитым с толку видом ведет машину осторожно, но он пересекает площадь Этуаль и едет по авеню Гранд-Арми, сжав кулаки на руле. Он хмурится. Он хочет быть демонстративным. Или это культурно - так проявлять свои эмоции.


Больше всего взволнован младший брат. Красильщик. Коричневый как нельзя кстати, грубое лицо, чувствуется теневой характер. Он тоже очень коммуникабелен, он машет указательным пальцем, угрожает, это довольно утомительно. Я ничего не понимаю в том, что он говорит – мне, испанцу… – но догадаться нетрудно: нас приглашают на быстрое и сочное ограбление, а мы оказываемся в перестрелке, которой не будет конца. Он широко и широко раскрывает руки: что, если бы я не удержал тебя? В салоне плавает немного грузный ангел. Он задает свой вопрос с видимой настойчивостью, он определенно спрашивает, что случилось бы, если бы девушка умерла. Внезапно он становится сильнее, гнев овладевает им: мы идем на ограбление, а не на убийство и так далее.


Действительно утомительно. К счастью, я спокойный человек, если бы я разозлился, дело быстро пошло бы на лад.


Это не имеет значения, но это больно. Этот мальчик изнуряет себя обвинениями, ему лучше поберечь силы, ему понадобятся его рефлексы.


Не все прошло так, как планировалось, но общая цель достигнута, вот в чем суть. На полу лежат две большие сумки. Чего ожидать. И это только начало, потому что, если все пойдет хорошо, я подниму проволоку и сумки, я найду другие. Турок тоже оглядывает их, сумки, разговаривает со своим братом, они, кажется, соглашаются, водитель кивает в знак согласия. Они готовят свою маленькую кухню всей семьей, как будто они одни, они должны оценить компенсацию, которую они имеют право требовать. Оттребовать… считается, что мы мечтаем. Время от времени малыш прерывается, чтобы обратиться ко мне, негодяй. Мы понимаем два или три слова: «деньги», «поделиться». Интересно, где он их узнал, они были во Франции уже двадцать четыре часа… Турки, может быть, хорошо владеют языками, поди узнай. Впрочем, это не имеет значения. На данный момент нам просто нужно принять смущенный вид, немного изогнуть спину и с извиняющейся гримасой взглянуть на шефа, мы уже в Сен-Уэне, когда все идет хорошо, никаких проблем.


Пригород проходит. Что он может кричать, Осман, в это невозможно поверить. Когда мы громко кричим, когда мы подъезжаем к боксу, атмосфера в машине становится невыносимой, мы чувствуем, что приближаемся к Великому Финальному Объяснению. Самый маленький выкрикивает вопрос, несколько раз один и тот же, требует ответа и, чтобы показать, насколько он оскорбителен, поднимает указательный палец и постукивает по другому сжатому кулаку. Этот жест должен иметь четкое значение в Измире, но в Сент-Уэне это более проблематично. Мы все же понимаем общее намерение, оно требовательное и угрожающее, мы должны утвердительно кивнуть, сказать, что мы согласны. Впрочем, это не совсем ложь, потому что мы очень быстро договоримся.


В это время водитель вышел из машины, но, несмотря на то, что он щелкнул замком коробки, открыть железный занавес не удалось. Он пытается повернуть ключ во все стороны, он ошеломлен, он поворачивается к машине, мы видим, что ему интересно, когда он попробовал, это сработало как гром, он вспотел, пока работал двигатель. Нет риска быть обнаруженным, это долгий тупик в глуши, но я бы не хотел, чтобы мы тянули слишком долго.


Для них это еще одна неудача, еще одна. И одного слишком много. На этот раз малыш находится на грани апоплексического удара. Все идет не так, как планировалось, он чувствует себя сбитым с толку, преданным, «Дерьмовым французом», мы должны выглядеть заинтригованными, эта история о двери, которая не открывается, мы не понимаем, это должно сработать, вчера мы даже пробовали вместе. Я спокойно выхожу из машины, пораженный и смущенный.


Моссберг 500 - это семизарядная винтовка. Вместо того, чтобы реветь, как гиены, инки лучше бы посчитали боеприпасы. Они узнают, что когда ты плохо разбираешься в слесарном деле, лучше хорошо разбираться в арифметике, потому что, когда я встаю, дверь открыта, мне просто нужно подойти к железному занавесу, слегка подтолкнуть водителя, чтобы он занял свое место – дай-ка я попробую... – и когда я оборачиваюсь я нахожусь в идеальном положении. В винтовке осталось ровно столько, чтобы выровнять водителя и пригвоздить его разрядом в грудь к бетонной стене. А для малыша, слегка повернувшего ствол, настоящее облегчение - разбить ему голову о лобовое стекло. Стремительный сноп. Ветровое стекло взрывается, боковые стекла залиты кровью, больше ничего не видно. Вы должны подойти ближе, чтобы узнать результат, голова разлетелась вдребезги, ничего не осталось, только шея с извивающимся под ней телом, куры тоже так делают, когда их обезглавливают, они продолжают бежать. У турок примерно то же самое.


Моссберг немного шумит, но после этого какая тишина!


Теперь не затягивай. Отложите обе сумки в сторону, достаньте правильный ключ, чтобы открыть коробку, затащите старшего брата в гараж, заправьте машину с маленьким, разорванным на две части внутри – я должен перебраться через тело другого, ничего страшного, он больше не может позволить себе обижаться –, закройте дверь и вуаля.


Затем все, что вам нужно сделать, это забрать сумки, дойти до конца тупика и сесть в арендованную машину. На самом деле, это еще не все. Если смотреть правде в глаза, мы еще только в начале. Это требует пайки. Достаю мобильный телефон, набираю номер устройства, которое приводит в действие бомбу, детонация ощущается до сих пор. Я все еще довольно далеко, но арендованная машина дрожит от взрыва. На расстоянии более сорока метров. Это взрыв! Для турок это путь прямо в Сад наслаждений. Они смогут возиться с девственницами, эти придурки. Над крышами мастерских поднимается сноп черного дыма, они почти все здесь замурованы, город экспроприирован для восстановления. В общем, я только что протянул руку помощи сообществу. Например, что мы можем быть грабителями и иметь чувство государственной службы. Пожарные будут на месте в течение тридцати секунд. Не теряйте времени зря.


Положите две сумки с драгоценностями в камеру хранения на Северном вокзале. Вот куда хранитель отправит кого-нибудь, чтобы забрать все это. Ключ от почтового ящика на бульваре Маджента.


И, наконец, измерить ситуацию. Я слышал, что убийцы всегда возвращаются на места своих преступлений.


Давайте уважать традиции.


11:45 утра


За два часа до поездки на похороны Армана по телефону Камиллу спрашивают, знает ли он некую Анну Форестье. Ее номер, который занимает первое место в репертуаре, - последний, который она набрала. От этого призыва у него холодеет спина: именно так мы узнаем о смерти людей.


Но Энн не умерла. «Жертва нападения, она только что была госпитализирована. » По голосу дежурной Камилла сразу понимает, что она в ужасном состоянии.


На самом деле, Энн находится в очень грязное состояние. Слишком слаб даже для допроса. Полицейские, ведущие расследование, сказали, что позвонят, они приедут и встретятся с ней, как только это будет возможно. Потребовалось несколько минут переговоров с медсестрой наверху, женщиной лет тридцати с чрезмерно пухлыми губами и подергиванием правого глаза, чтобы Камилла получила право войти в свою комнату. При условии, что вы не останетесь надолго.


Он толкает дверь и на мгновение остается стоять на пороге. Таким образом, обнаружение ее опустошает его.


Сначала он видит только свою полностью перевязанную голову. Можно поклясться, что она попала под грузовик. Правая половина его лица - это просто огромная сине-черная гематома, настолько распухшая, что его глаза исчезают, как будто они вдавлены в голову. С левой стороны видна длинная рана, около десяти сантиметров, с красными и желтыми краями, закрытая швами. Его губы раздвоены, опухли, веки посинели и покрылись волдырями. Сломанный нос увеличился в объеме втрое. Нижняя десна поражена в двух местах, Энн держит рот слегка приоткрытым, постоянно пуская струйку слюны. Она похожа на старуху. На простынях лежат две его руки, закутанные до кончиков пальцев, на концах которых видны шины. На правой руке более легкая повязка, обозначающая глубокую зашитую рану.


Когда она замечает присутствие Камиллы, она пытается протянуть к ней руку, ее взгляд затуманивается слезами, затем ее энергия, кажется, спадает, она закрывает глаза и снова открывает их. Глаза остекленели, запотели, они даже потеряли свой красивый светло-зеленый цвет.


Склонив голову набок, она говорит хриплым голосом. Ее язык, тяжелый, очень болезненный, она глубоко прикусила себя, мы едва понимаем, что она говорит, губы не двигаются.


– Мне больно…


У Камиллы прорезался голос от этого. Энн пытается заговорить, он кладет руку на простыню, чтобы успокоить ее, он даже не смеет прикоснуться к ней. Энн внезапно очень нервничает, волнуется, он хотел бы что-то сделать, но не знает что. Позвонить? Взгляд Анны лихорадочный, она определенно хочет что-то срочно выразить.


– ... рэп... золото…


Внезапность событий по-прежнему оставляет ее ошеломленной, как будто они только что произошли.


Наклонившись к ней, Камилла внимательно ее слушает, делает вид, что понимает, пытается улыбнуться. Такое ощущение, что Энн постоянно жует кипящее пюре. Он улавливает очень искаженные слоги, но, сосредоточившись, через несколько минут начинает угадывать слова, выводить смысл… Мысленно он переводит. Это безумие, что мы быстро приспосабливаемся. На все. Иногда это удручает.


«Поймала», - понимает он, - «ударила», «сильно».


Брови Анны приподнимаются, глаза округляются от испуга, как будто перед ней снова стоит мужчина, который собирается снова ударить ее прикладом. Камилла протягивает руку, кладет ее ему на плечо, Энн резко отпрыгивает, издавая крик.


– Камилла... - сказала она.


Она поворачивает голову справа налево, ее голос становится почти неслышным. Отсутствующие зубы заставляют ее скукожиться, потому что и это тоже есть, три сломанных зуба, резцы с левой стороны, сверху и снизу, когда она открывает рот, Энн на тридцать лет старше, мы выглядим как Фантина в плохой версии, она настояла на медсестре но никто не хочет дарить ему зеркало.


Кроме того, несмотря на то, что это сложно, она пытается скрыть рот, когда говорит. Тыльной стороной руки. Чаще всего ей это не удается, рот представляет собой зияющую дыру с мягкими синими губами.


– ... меня будут оперировать... ?


Это вопрос, который, по мнению Камиллы, она понимает. Слезы возобновляются, создается впечатление, что они не зависят от того, что она говорит, они возникают и текут без видимой логики. Лицо Анны, напротив, не выражает ничего, кроме немого оцепенения.


– Мы еще не знаем… Успокойся, - очень тихо сказала Камилла. Все будет хорошо…


Но разум Анны уже ушел в другое место. Она поворачивает голову в другую сторону, как будто ей стыдно. Внезапно то, что она говорит, становится еще менее слышно. Камилле кажется, что она слышит: «Не так...», она хотела бы, чтобы никто не видел ее в таком состоянии. Ей удается полностью развернуться. Камилла кладет руку ему на плечо, но Энн не реагирует, застыв в отрицательной позе, ее спина отражает только его тихие рыдания.


– Ты хочешь, чтобы я остался? - спрашивает он.


Ответа нет. Он остается там, не зная, что делать. Спустя долгое время Энн ломает голову нет, нет, мы не знаем о чем, обо всем этом, о том, что происходит, что произошло, об этом абсурде, который захватывает нашу жизнь без предупреждения, о несправедливости, с которой жертвы не могут не столкнуться. придания личного значения. Невозможно вести с ней диалог. Это слишком рано. Они не в одно и то же время. Они молчат.


Засыпает ли она, неизвестно. Она медленно поворачивается, снова ложится на спину с закрытыми глазами. И больше не двигайся.


Вот так.


Камилл смотрит на нее, его рука на ее руке, он лихорадочно прислушивается к ее дыханию, пытается сравнить этот ритм с ритмом ее сна, который он знает как никто другой. Он часами смотрел, как она спит. Сначала по ночам он даже вставал, чтобы понаблюдать за ней и нарисовать ее профиль, похожий на профиль пловца, потому что днем ему никогда не удавалось восстановить точную магию ее лица. Таким образом, он сделал с нее сотни набросков, потратил бесконечное время, пытаясь передать ее губы, эту чистоту, ее веки. Или набросать ее удивленную фигуру в душе. По великолепию ее неудач он понял, насколько она важна: если от кого-либо он может всего за несколько минут воспроизвести черты лица с почти фотографической точностью, Энн таит в себе что-то неприводимое, неуловимое, ускользающее от его взгляда, от его опыта, по его наблюдению. Женщина, лежащая там, распростертая, перевязанная, словно мумифицированная, больше не владеет никакой магией, от нее осталась только оболочка, это уродливое, ужасно прозаичное тело.


Вот что с течением времени вызывает гнев Камиллы.


Иногда она внезапно просыпается, издает тихий крик, оглядывается, и Камиль обнаруживает в ней то, что он тоже видел в Армане за несколько недель до его смерти: незнакомые, совершенно новые выражения, выражающие ступор от его присутствия, непонимание. Несправедливость.


Он еще не оправился от своего первого недуга, медсестра уже приходит напомнить ему, что время его визита истекло. Она заставляет себя вести себя тихо, но не выходит из комнаты, пока он не уйдет. На его значке: «Флоренция». Она стоит, заложив руки за спину, в позе, сочетающей настойчивость и уважение, с понимающей улыбкой, которую коллаген или гиалуроновая кислота сделали полностью искусственной. Камилла якобы хотела остаться, пока Энн не сможет ей все рассказать, ему ужасно не терпится узнать, как все прошло. Но делать нечего, кроме как ждать. Выйти на улицу. Анне нужно отдохнуть. Камилла выходит.


Чтобы понять, придется подождать двадцать четыре часа.


Двадцать четыре часа - это гораздо больше времени, чем требуется такому человеку, как Камилла, чтобы опустошить Землю.


Когда он выписывается из больницы, у него есть лишь несколько объяснений, которые ему дали по телефону и здесь, в больнице. На самом деле, кроме общих черт, никто ничего не знает, до сих пор невозможно точно проследить ход событий. У Камиллы есть только ужасный образ обезображенной Анны, что очень много для человека, и без того очень склонного к острым ощущениям, и это зрелище разжигает его естественный гнев.


Сразу после выписки из отделения неотложной помощи он пришел в ярость.


Он хочет знать все и сразу, быть первым, кто узнает, он хочет…


Вы должны хорошо понимать: в Камилле нет ничего мстительного. Яу него, как и у всех, есть обиды, но возьмем только этот пример, Бюиссона, человека, который четыре года назад убил свою первую жену1, все еще жив, и Камилла никогда не хотела, чтобы его убили в ее тюрьме, с его отношениями в этой среде, тем не менее, в этом не было бы ничего сложного.


Сегодня с Анной (она не его вторая жена, но он не совсем понимает, какое слово использовать), с Анной, дело не в этом, нет, дело не в духе мести.


Как будто это событие поставило под угрозу ее собственную жизнь.


Ему нужно действовать, потому что он не в состоянии представить последствия поступка, который затрагивает его отношения с ней, единственное, что после смерти Ирен вернуло смысл его жизни.


Если вы думаете, что это громкие слова, значит, вы не несете ответственности за смерть того, кого любили. Уверяю вас, это чертовски важно.


Лихорадочно спускаясь по ступенькам больницы, он снова видит лицо Анны, ее глаза с желтыми кругами под глазами, уродливый цвет гематом, вздутие плоти.


Он только что видел ее мертвой.


Он еще не знает, каким образом и по какой причине, но кто-то хотел ее убить.


Именно это повторение вызывает у него тревогу. После убийства Ирен… Эти два обстоятельства не имеют строго никакого отношения. Ирен лично стала мишенью убийцы, Энн встретила не того человека не в то время, но в этот момент Камилла не разбирается в своих эмоциях.


Он просто не может позволить этому случиться без каких-либо действий.


Не пытаясь действовать.


Более того, он поставил первый акт, даже не осознавая этого, инстинктивно, с самого раннего утреннего телефонного разговора. Анна была «ранена» во время вооруженного нападения в VIII векеe округ и «приставала», - сказала ей сотрудница префектуры полиции. Камилле нравится это слово «приставать». В полиции его обожают. Нам также нравятся «отдельные» и «оговорить», но «приставать» намного лучше, с помощью трех слогов мы охватываем диапазон от простой драки до избиения, собеседник понимает, чего он хочет, ничего более практичного.


– Что значит «приставала»?


Сотрудница не знала большего, ей нужно было прочитать статью, было даже интересно, действительно ли она понимает, что говорит :


– Вооруженное ограбление. Были выстрелы. Миссис Форестье не тронули, но к ней приставали. Ее доставили в отделение неотложной помощи.


Кто-то стрелял? Об Анне? Во время вооруженного нападения? Представленные таким образом, это было нелегко понять, представить. Энн и «вооруженный» - это два понятия, которые так далеки друг от друга…


Девушка объяснила, что у Анны при себе не было ни документов, ни сумки, что мы нашли только ее имя и адрес в ее мобильном телефоне.


– Мы звонили к ней домой, но там никого нет.


Мы остановились на наиболее часто набираемом номере, номере Камиллы, который находится в самом верху списка контактов.


Она спросила его, как его зовут, для отчета. Она произносила «вербена», Камилле пришлось уточнить: Верхевен. После недолгого молчания она попросила его произнести это по буквам.


В этот момент в доме Камиллы раздался щелчок. Рефлекс.


Потому что Верхевен - это уже не очень распространенное имя, но среди полицейских оно встречается, откровенно говоря, редко. И, не желая ничего добавлять, Камилла - одна из тех командиров полиции, которых мы помним. Не только из-за ее размера, но и из-за ее личной истории, ее репутации, Ирен, дела о бомбах2, из всех этих вещей. Для довольно многих людей он носит ярлык «Видели по телевизору». Он появился там несколько раз, и операторы любят запечатлевать его во время погружения с его орлиным взглядом и светящимся черепом. Но Верховен, полицейский, телевизор, все это, помощник не стал сближаться, она попросила его произнести ее имя по буквам.


Оглядываясь назад, Камилла приходит в ярость от того, что это невежество может быть первой хорошей новостью дня, который не будет засчитан в другие.


– Вы сказали мне Фервен? настаивала девушка.


Камилла ответила :


– Да, это так. Пылкий.


И он произнес это по буквам.


14:00


Так устроено человечество, несчастный случай, и каждый склоняется над перилами. Пока остается световой сигнал или кровавый след, остается за кем наблюдать. И на этот раз их осталось много. Вы говорите, ограбление и стрельба в центре Парижа. По соседству ярмарка Престолов - это шутка.


Теоретически улица закрыта, но это не мешает пешеходам проходить, предписание состоит в том, чтобы пропускать только жителей набережной, жаль, что все стали жителями набережной, потому что все хотят знать, с чем они возвращаются. Теперь снова наступила тишина, но, судя по комментариям, поздним утром это был прекрасный беспорядок. Полицейские машины, фургоны, техники, мотоциклы - все это было собрано внизу на Елисейских полях, беспорядок нарастал с обоих концов, за два часа, кажется, все было заблокировано от Согласия до Звезды и от сорняков до дворца Токио. Думать, что я виновник такого ажиотажа, довольно волнующе.


Когда вы несколько раз выстрелили в девушку, залитую кровью с ног до головы, а затем взлетели на воздух в формате 4х4 под визг покрышек с драгоценностями на пятьдесят тысяч евро, неизбежно возвращение на место происшествия заставляет вас почувствовать себя немного похожей на Мадлен Пруста. Впрочем, не неприятно. Когда дела идут хорошо, на душе всегда легко. На улице Жорж-Фландрен, недалеко от пассажа Монье, есть кафе. Очень удачное место. Пивовар. Есть еще одна такая суматоха! Там сухо обсуждается. Все просто, все все видели, все слышали и все знают.


Я веду себя тихо, подальше от входа, остаюсь в дальнем конце бара, где больше всего людей, растворяюсь в толпе и слушаю.


Чертовски вкусный шашлык.


14:15 утра


Похоже, осеннее небо было нарисовано для него, этого кладбища. Людей много. Это преимущество действующих чиновников, на похороны они приезжают делегациями, сразу становится многолюдно.


Издалека Камилла видит родственников Армана, его жену, детей, братьев, сестер. Все ровные, прямые, грустные и серьезные. Он не совсем уверен, как это выглядит на самом деле, но все это заставляет его думать о семье квакеров.


Смерть Армана четырьмя днями ранее безмерно огорчила Камиллу. Она также освободила его. Недели и недели приходить к нему, держать его за руки, разговаривать с ним, в том числе когда уже никто не мог сказать, слышит ли он еще что-нибудь или понимает. Кроме того, он довольствуется кивком, довольно издалека, в адрес своей жены. После этой долгой агонии, всех этих слов, сказанных его жене, его детям, Камиль больше ничего не имеет для них, он мог даже не приехать, все, что он мог дать для Армана, он уже отдал.


Их с Арманом связывало несколько вещей. Тот факт, что они начали свою карьеру вместе, связь молодости, тем более ценная, что ни один из них никогда не был по-настоящему молод.


Затем тот факт, что Арман был патологическим скрягой. В этой области никто не может представить, на что он был способен. Он вступил в смертельную борьбу с расходами и, в конечном итоге, с деньгами. Камилла не может не интерпретировать его смерть как победу капитализма. Очевидно, их объединяла не эта жадность, но у них обоих было что-то ужасно маленькое и обязанность иметь дело с более сильными, чем они сами. Это была, если хотите, своего рода солидарность инвалидов.


И потом, вся его агония подтвердила это, Камилла была лучшим другом Армана.


Это чертовски сильная связь, то, чем мы являемся для других.


Из четырех исторических членов его команды Камилла - единственный живой, присутствующий на этом кладбище, поэтому ему трудно что-то объяснить.


Луи Мариани, его заместитель, еще не прибыл. Не волнуйся, человек долга, он будет там вовремя: в его культуре пропустить похороны - все равно что отрыгнуть за столом, невообразимо.


Арман извиняется перед ним из-за рака пищевода, нечего сказать.


Остается Малевал, которого Камилла не видела уже много лет. Он был блестящим новичком до того, как его уволили из полиции. Он и Луи были хорошими приятелями, несмотря на разницу в классе, они были примерно одного возраста и вполне дополняли друг друга. Вплоть до землетрясения: именно Малеваль однажды сообщил об убийце Ирен, жены Камиллы. Он сделал это не специально, но все равно сделал. Внезапно Камилла убила бы его собственными руками, мы оказались в двух шагах от прекрасной трагедии, версия криминальной бригады Атридов. Но после смерти Ирен мужество Камиллы резко упало, депрессия охватила его, и после этого это уже не имело никакого смысла.


Она скучает по Арману больше, чем по любому другому. Вместе с ним исчезла с лица земли бригада Верхева. Этими похоронами начинается третья глава истории, на которой Камилла пытается заново построить свою жизнь. Нет ничего более хрупкого.


Семья д'Армана начинает входить в крематорий, когда прибывает Луи. Бежевый костюм Hugo Boss, очень шикарный. Доброе утро, Луи. Луи не отвечает на привет, босс, Камилла запрещает ему, он говорит, что мы не в сериале.


Вопрос, который Камилла иногда задает себе о себе, еще более оправдан для ее заместителя: что этот парень делает в полиции? Он родился сверх всякой меры богатым и, что немаловажно, наделенным интеллектом, который открыл ему двери в лучшие школы, которые только может посещать дилетант. После чего по необъяснимым причинам он поступил в полицию на заработную плату школьного учителя. В глубине души Луи - романтик.


– Ты в порядке?


Камилла кивает, что да, все в порядке, но, конечно, его здесь нет. Большая часть его самого осталась в больничной палате, где Энн, наполовину одурманенная обезболивающими, ждет, чтобы сделать рентген, сделать компьютерную томографию.


Луи смотрит на своего шефа на секунду дольше, кивает, делает что-то вроде хммм. Он очень тонкий мальчик, и в его доме, хммм, это как подъем его фитиля, правая рука, левая рука - полноценный язык. И этот хммм ясно говорит: у вас не похоронная голова, значит, есть что-то еще.


И чтобы это заняло сегодня больше места, чем смерть Армана, это должно быть очень важно…


– Нас схватят за ограбление, которое произошло сегодня утром, в восьмомe…


Луи задается вопросом, является ли это ответом на его вопрос.


– Шумиха?


Камилла кивает, да, нет.


– Женщина…


– Мертва?


Да нет, не совсем так, Камилла смотрит прямо перед собой, как будто в тумане, нахмурив брови.


– Нет… Ну, еще нет…


Луи приятно удивлен. Обычно их подразделение не занимается подобными делами, ограбление - не специальность командира Верхева. В то же время, кажется, Луи говорит себе, почему бы и нет, но он достаточно поработал с Камиллой, чтобы чувствовать, когда что-то идет не так. Выражение его удивления - это взгляд на его туфли (идеально начищенные Crockett & Jones), сопровождаемый небольшим, едва различимым сухим кашлем. Это в значительной степени вершина эмоций, которые он может выразить.


Камилла имеет в виду кладбище, вход в похоронное бюро.


– Как только все это закончится, я хотел бы, чтобы ты немного порасспросил. Незаметно… Видишь ли, мы еще не схвачены… (Наконец Камилла переводит взгляд на своего заместителя.) Дело в том, чтобы выиграть время, понимаешь?


В толпе он уже ищет взглядом Ле Гуена и без труда находит его. Его невозможно пропустить, он бегемот.


– Ладно, пора идти.


Когда Ле Гуэн был еще его подчиненным, Камилю нужно было только поднять мизинец, чтобы получить то, что он хотел, теперь это сложнее.


Рядом с генеральным контролером Ле Гуэном извивается участковый Мишар, похожий на гуся.


14:20


Пивовар переживает один из величайших моментов своего существования. Такого ограбления, как это, мы не увидим и за столетие, мнение единодушное. С этим согласны даже те, кто ничего не видел. Свидетельства идут полным ходом. Мы видели девушку, иногда двух, или женщину, вооруженную, безоружную, с обнаженными руками, и она кричала. Разве она не владелица ювелирного магазина? Нет, это его дочь! Ах, хорошо? Мы не знали, что у нее есть дочь, вы уверены? Ограбление на машине, что это за машина? Мнения охватывают практически весь спектр иностранных автомобилей, продаваемых во Франции.


Я спокойно потягиваю кофе, это мой первый отдых за довольно долгий день.


Босс, настоящий головорез, оценивает добычу в пять миллионов евро. Не меньше. Неизвестно, где он взял эту цифру, но она носит формальный характер. Хочется протянуть ему заряженный "Моссберг" и подтолкнуть его к двери первого ювелирного магазина по соседству. Когда он уволит персонал и вернется в свое бистро, он сможет подсчитать рецепт, и если он получит треть того, на что надеется, пусть уходит на пенсию, этот придурок, потому что лучшего он никогда не найдет.


И машина, на которой они едут! Какие? Вот эта! Похоже, она остановила буйвола во время бега! Они напали на нее из базуки или как? Мы исходим из его баллистической обратной связи, как и в случае с автомобилями: там проходят все калибры, хочется выстрелить в воздух, чтобы добиться тишины. Или в кучу, чтобы обрести покой.


Раздутый своей важностью, босс безапелляционно бросает: :


– Двадцать два длинных ружья.


В конце предложения он закрывает глаза, уверенный в своем опыте.


Я представляю, как его обезглавили, как турка, из 12-го калибра, это поднимает мне настроение. Двадцать два длинных ружья или что-то еще, клиенты одобряют, никто ничего об этом не знает. С такими свидетелями копам будет весело.


14:45 утра


– Но... зачем вам это нужно? - спрашивает дивизионный комиссар, оборачиваясь.


Она совершает огромное вращение вокруг своей главной оси: титаническая, вавилонская задница. Вне всякой пропорции. Комиссару Мишар, скажем, от сорока до пятидесяти лет, на ее лице было несколько обещаний, которые никогда не выполнялись, очень черные волосы, несомненно, достаточно белые от природы, большие кроличьи зубы спереди и, сверху, прямоугольные очки, которые говорят о том, что она женщина среднего возраста.власть, у которой есть хватка. Так Называемый «закаленный» характер (проще говоря, она зануда), очень острый интеллект (ее способность доставлять неприятности возрастает в десять раз), но, прежде всего, и это самое впечатляющее, эта большая задница. Умопомрачительного объема. Интересно, как он держится. Как ни странно, у комиссара Мишар (с таким именем мы без труда представляем себе шутников, которые, по мере того как мы узнаем ее поближе, переходят от грубого к грязному) довольно мягкое лицо, что противоречит всему, что мы о ней знаем: ее бесспорная компетентность, ее обостренное чувство юмора. стратегия, довольно примечательные факты об оружии, такой лидер, который работает в десять раз больше, чем другие, и хвалит себя за то, что он лидер. Когда он стал свидетелем ее вступления в должность, Камиль понял, что с Дудуш (это ее киска, характерная, истеричная, конечно, он ее обожает) у него уже есть любовница дома, что теперь у него тоже будет любовница в офисе.


И так «зачем вам это нужно?»


Перед некоторыми существами трудно сохранять спокойствие. Комиссар Мишар подходит к Камилле очень близко. Она всегда так с ним разговаривает. Его телосложение в клубном кресле на фоне увядающей Верхевен выглядит как актерский состав американской комедии, но насмешка не имеет ничего общего с этой женщиной.


Двое, стоящие лицом к лицу, загораживают проход, ведущий в крематорий, они входят последними. Камилла чертовски ловко маневрировала, чтобы оказаться там именно в этот момент. Потому что в тот момент, когда он подал заявку, рядом с ними проходил генеральный контролер Ле Ген, близкий друг Камиллы, предшественницы комиссара (набор музыкальных стульев, один поднимается до заместителя директора, другой становится дивизионным). Теперь все знают, что Камилла и Ле Гуэн - больше, чем друзья, Камилла даже является свидетельницей на всех его свадьбах, это значительное занятие, Ле Гуэн только что женился в шестой раз, женившись повторно на своей второй жене.


Только что назначенный сотрудник отдела Мишар все еще должен «пощадить козу и капусту» (она любит стереотипные выражения, которым старается придать определенную свежесть), она должна проанализировать проблемы, прежде чем начать поднимать шум. И когда друг его начальника о чем-то просит, это обязательно отрезвляет. Тем более что сейчас они входят последними. Нужно было бы дать себе время, чтобы просьба созрела, но у Мишар репутация острого ума, она старается все решить очень быстро. Церемониймейстер смотрит на них от входа в зал, мы начнем, он одет в двубортный костюм, у него обесцвеченные светлые волосы, он похож на футболиста, гробовщики уже не те, что раньше.


Этот вопрос – почему Верхен хочет заниматься таким делом? – единственная, к которой Камилла успела подготовиться, потому что она единственная, кто действительно возникает.


Ограбление произошло около десяти утра, а не пятнадцать. На месте, Пассаж Монье, технические специалисты заканчивают выводы, коллеги завершают допрос первых свидетелей, но дело еще не передано в группу.


– Потому что у меня есть информатор, - выпалила Камилла. Очень удачное место…


– Вы знали об ограблении?


Она очень театрально отводит глаза, и Камилла сразу же вспоминает яростные взгляды самураев в японской иконографии. Она имеет в виду: вы говорите слишком много или недостаточно, готовое выражение, которого она жаждет.


– Конечно, нет, я ничего об этом не знал! - восклицает Камилла. (В этой пародии он очень убедителен и действительно создает впечатление, что думает о том, что говорит.) Я - нет, - продолжает он, - но мой информатор в этом менее уверен… И он горячий. На углях. (Верхевен уверен, что именно такой образ нравится Мишару.) Сейчас он очень готов к сотрудничеству… Было бы обидно не воспользоваться этим.


Достаточно одного взгляда, чтобы разговор из технического превратился в чисто тактический. Взгляд Камиллы в глубь кладбища, чтобы фигура генерального контролера-опекуна могла бросить тень на диалог. Тихо. Комиссар улыбнулась в знак того, что поняла: хорошо.


Для формы Камилла добавляет :


– Это не просто ограбление, это покушение на убийство при отягчающих обстоятельствах и…


Комиссар как-то странно смотрит на него, а затем медленно кивает, как будто помимо довольно громоздкого маневра командира она замечает небольшой, неопределимый проблеск, как будто она пытается что-то понять. Или как будто она понимает. Или что она была на грани понимания. Камилла знает, насколько чувствительна эта женщина, как только происходит какое-то дерьмо, ее сейсмограф кричит о смерти.


Затем он берет на себя инициативу самым убедительным тоном, говоря очень быстро :


– Я объясню. У моего парня были отношения с другим парнем, который был в команде, это было в прошлом году, история не имела ничего общего, но у нас были…


Участковый Мишель жестом прерывает ее речь, как бы говоря, что у нее уже есть своя доза проблем. Что она поняла. В любом случае, она слишком молода на этой должности, чтобы стоять между своим начальником и подчиненным.


– Хорошо, командир. Я собираюсь поговорить об этом с судьей Перейрой.


Он этого не показывает, но это именно то, на что надеялась Камилла.


Потому что, если бы он не добился этой капитуляции так быстро, он понятия не имел бы, как он мог закончить свое предложение.


15:15 утра


Луи быстро ушел. Камиллу, заключенному по его должности, пришлось ждать почти до самого конца. Церемония была долгой, очень долгой, ограниченной возможностью для каждого показать, на что он способен, когда дело доходит до речи. Камилл незаметно уклонился, как только смог.


Подходя к своей машине, он слушает только что поступившее сообщение. Это Луи. Он тут же сделал несколько звонков, у него уже есть главное :


– Моссберг 500 в ограблении мы находим только один экземпляр. 17 января прошлого года. Сходство не вызывает сомнений. И это дело не пустяк… Вы меня помните?


Камилла вспоминает.


– В январе, объясняет Луи, в остальном все было более сурово. Четверное ограбление! Один мертвый. Босс банды известен. Винсент Хафнер. От него не было никаких вестей после январского дела. Там он подписывает очень заметное возвращение…


15:20


Внезапное волнение пивовара.


Разговоры прерываются сиренами, все выбегают на террасу, смотрят на улицу, кажется, что сирены гудят в один голос. Босс определен окончательно: это министр внутренних дел. Мы ищем его имя, но безрезультатно, был бы он телеведущим, было бы проще. Комментарии возобновляются. Некоторые думают, что это волнение вызвано переполохом, мы обнаружили труп или что-то в этом роде, босс снова закрывает глаза, этого достаточно. Противоречивость клиента - дань его эрудиции.


– Министр внутренних дел, говорю я вам.


Он спокойно протирает бокалы с легкой улыбкой, не глядя в сторону террасы, чтобы подчеркнуть, насколько он уверен в своем диагнозе.


Мы лихорадочно ждем, затаив дыхание, как при прохождении этапа Тур де Франс.


15:30 утра


Такое впечатление, что его голова набита гидрофильным хлопком, вокруг которого бьются, барабанят вены размером с руку.


Энн открывает глаза. Комната. Больница.


Она пытается пошевелить ногами в состоянии столбняка, как пожилая женщина, пораженная ревматизмом. Это больно, но она поднимает одно колено, затем другое, согнутые ноги приносят ей мгновенное облегчение. Она медленно двигает головой, чтобы восстановить ощущения, ее голова весит тонну, ее пальцы, покрытые бинтами, напоминают клешни краба, к тому же грязные. Изображения немного размываются: дверь туалета в торговом зале, пятно крови, взрывы, упрямая сирена машины скорой помощи, лицо рентгенолога и где-то позади него голос медсестры, которая говорит: «А что мы принес ему? » Эмоции сразу же захлестывают ее, она сдерживает слезы, глубоко дышит, сдерживает себя, не отпускает, не сдается.


Ради этого встать, остаться в живых.


Одним движением она расправляет простыню, переступает с ноги на ногу. Захваченная ослепительной вспышкой, она на мгновение удерживает равновесие на краю кровати, поднимается на ноги, приподнимается, должна сесть, теперь она чувствует настоящую боль, повсюду, точно, в спине, плечах, ключице, она была раздроблена, она пытается дышать, приподнимается и снова она наконец на ногах, если можно так выразиться, потому что ей приходится сдерживаться у ночного столика.


Напротив находится туалетная комната. Как во время скалолазания, она переходит с одной опоры на другую, с подушки на тумбочку, затем на дверную ручку, к раковине, вот она стоит лицом к зеркалу, Боже мой, это она?


Нарастающие рыдания, на этот раз она ничего не может с этим поделать. Эти синие скулы, эти синяки, эти выбитые зубы.… И рана на левой щеке, скула лопнула, эта длинная серия швов…


Что мы с ней сделали?


Энн держится за раковину, чтобы не упасть.


– Но что вы делаете стоя?


Энн оборачивается, ошеломленно оглядывает террасу, медсестра успевает только догнать ее, вот она лежит на полу, медсестра встает, украдкой высовывает голову в коридор.


– Флоренс, ты можешь прийти и помочь мне?


15:40 утра


Камилла идет большими нервными шагами, Луи рядом с ней. Всего в нескольких дюймах позади своего шефа, точное измерение расстояния, которое он поддерживает с Верховеном, является результатом умелого сочетания уважения и фамильярности, только он знает, как создавать такие сложные комбинации.


Камиль, несмотря на то, что был спешен и обеспокоен, он машинально поднял глаза на многоквартирные дома, расположенные вдоль улицы Фландрен. Османская архитектура, черная от дыма, в этом районе их так много, что ее больше не видно. Его взгляд на лету улавливает линию балконов, поддерживаемых на концах двумя монументальными атлантами, набедренные повязки которых вздуты выдающимся выступом, а под каждым балконом - кариатидами с возмутительно большой грудью, смотрящими в небо. Это груди, смотрящие в небо, кариатиды, у них кроткий и обманчиво ханжеский вид тех, кто уверен в своих силах. Камилла продолжает идти быстрым шагом, но восхищенно кивает.


– Рене Крестный отец, по-моему, - сказал он.


Тихо. Камилла закрывает глаза в ожидании реплики.


– Скорее, Шассавье, верно?


Это всегда одно и то же. Луи на двадцать лет моложе его и знает в двадцать тысяч раз больше. Самое обидное, что он никогда не ошибается. Или почти. Камилла пыталась его удержать, пыталась, пыталась, ничего не поделаешь, этот парень - энциклопедия.


– Фу, - сказал он. Возможно.


Приближаясь к перевалу Монье, Камиль натыкается на автомобиль, который был взорван 12-м калибром и который эвакуатор загружает на свою платформу.


Он узнает, что именно с другой стороны этой машины стреляли в Энн, прямо в лицо.


Это маленький, который командует. В настоящее время в полиции, как и в политике, звание обратно пропорционально росту. Этот полицейский, его все знают, обязательно с таким телосложением… Мы помним, что видели его всего один раз, но что касается его имени, то в кафе предложения очень разные. Мы помним, что это чуждо, но что? Немецкий, датский, фламандский? Кто-то говорит по-русски, кто-то бросает да, Верхувен, правильно, мы веселимся, я так и сказал, мы были правы, мы довольны.


Мы видим, как он указывает на себя у входа в проход. Он не показывает свою карточку, ниже метра пятидесяти мы освобождены. За витриной террасы мы затаили дыхание, но одно чувство вытесняет другое, какой чудесный день: только что в бар вошла девушка, очень темноволосая. Босс громко приветствует его прибытие, мы оборачиваемся. Это парикмахерская по соседству. Она заказывает кофе на четверых, автомат в гостиной не работает.


Она все знает, она скромно улыбается, ожидая, когда ей подадут. Пусть ее допросят. Она говорит, что у нее нет времени, но она хихикает, что говорит само за себя.


Мы все узнаем.


15:50


Луи пожимает руки коллегам. Камилла хочет посмотреть видео. Сейчас же. Луи удивлен. Он знает, как мало Камилла уважает обычаи и протоколы, но подобное отсутствие метода может удивить человека его уровня и опыта. Луи подтягивает фитиль левой рукой, но следует за своим шефом в подсобку книжного магазина, реквизированную как временная штаб-квартира. Камилла рассеянно пожимает руку продавщице, этой рождественской елки, она курит сигарету, зажатую в курительной трубке из слоновой кости, такой вещи мы не видели уже столетие. Камилла не останавливается. Коллеги извлекли видеозаписи с обеих камер.


Как только он оказывается перед экраном ноутбука, он поворачивается к своему заместителю.


– Все в порядке, - сказал он, - я посмотрю на это. Ты подводишь итоги.


Он обозначает комнату по соседству, с таким же успехом, как и дверь. Не дожидаясь, он садится перед экраном и смотрит на всех. Можно поклясться, что он хочет побыть один, чтобы посмотреть порнофильм.


Луи ведет себя так, как будто находит все это совершенно логичным. Небольшая сторона дворецкого.


– Давай, - сказал он, расталкивая остальных, - мы устроимся там.


Лента, которая интересует Камиллу, - это лента с камеры, установленной над входом в ювелирный магазин.


Двадцать минут спустя, пока Луи, в свою очередь, просматривает ее, сравнивает отснятый материал с первыми показаниями свидетелей и выдвигает свои первые рабочие гипотезы, Камилла проходит по центральному проходу и занимает позицию примерно там, где находился стрелок.


Выписки завершены, техники выехали, осколки стекла собраны, периметр ограбления закреплен наклейкой, мы ждем экспертов и страховщиков, после чего мы все сложим, пригласим компании, и через два месяца все будет отремонтировано, грабитель сумасшедшая сможет вернуться и выстроить клиентов в очередь в часы работы.


Это место охраняет человек в кепи, высокий худой человек с усталым взглядом, осунувшимся лицом, чемоданами под глазами. Камилла сразу узнает его, он уже сто раз встречал его на месте преступления, как актера второго плана, имени которого мы так и не узнали. Они слегка машут друг другу рукой.


Камилла смотрит на разрушенный магазин, на разбитые витрины. Он ничего не смыслит в ювелирном деле, ему кажется, что это не тот тип, который он выбрал бы, если бы хотел совершить ограбление. Но он также знает, что это ужасно обманчивое впечатление. Вы смотрите на отделение банка, оно не платит ни копейки, и если вы заберете все, что там есть, у вас будет почти достаточно, чтобы выкупить его.


Камиль старается сохранять спокойствие, но держит руки в карманах пальто, потому что с тех пор, как он просмотрел видео – он просматривал и просматривал его столько раз, сколько позволяло время, – эти кадры ошеломили его, уничтожили, его руки дрожат.


Он мотает головой, как будто у него вода в ушах, что он хочет избавиться от избытка эмоций, восстановить дистанцию, ты говоришь, эти ореолы, там, на полу, это кровь Анны, она была здесь, свернувшись калачиком на полу, парень должен был находясь там, Камилла отходит на несколько шагов, высокий полицейский смотрит на нее, почти волнуясь. Внезапно Камиль оборачивается, он держит воображаемую винтовку у бедра, высокий полицейский кладет руку на рацию, Камиль делает три шага, он по очереди смотрит на местонахождение стрелка и выход из галереи и внезапно, без предупреждения, он начинает бежать. На этот раз, без сомнения, полицейский берет свою рацию, но Камилла резко останавливается, полицейский приостанавливает его жест. Камилла, обеспокоенная, приложив палец к губам, отступает на шаг, он поднимает глаза, их взгляды пересекаются, они боязливо улыбаются друг другу, как будто хотят посочувствовать, хотя они не говорят на одном языке.


Что могло произойти на самом деле?


Камиль смотрит направо, налево, вверх на возвышение, взорванное выстрелами из винтовки, он идет вперед, вот он у выхода из галереи на улице Жорж-Фландрен. Он не знает, что ищет, знак, деталь, щелчок, его почти фотографическая память о местах и людях переклассифицирует его воспоминания в другом порядке.


Необъяснимым образом теперь он чувствует, что идет по ложному пути. Что здесь не на что смотреть.


Что он не подходит к этому делу с хорошей стороны.


Поэтому он возвращается по своим следам и возобновляет допросы.


Коллегам, давшим первые показания, он говорит, что хочет «сделать свое дело», он видит продавщицу книг, антиквара, на тротуаре он допрашивает парикмахера. Сама ювелир была госпитализирована. Что касается ее ученицы, то она все время во время ограбления проводила, уткнувшись носом в землю и держась за голову. Она немного жалеет, этот ребенок, стертый, незначительный, Камилла велит ей идти домой, он спрашивает, не отвезти ли ее обратно, она говорит, что ее друг ждет ее в пивной, она показывает кафе через улицу, терраса черная от света, все лица обращены к ним. Камилла говорит: давай, спасайся.


Он выслушал свидетельства очевидцев, внимательно посмотрел на фотографии.


Это яростное желание убить Энн вызвано, во-первых, электричеством, ужасным напряжением, которое царит во время ограбления, а во-вторых, стечением обстоятельств. Механизм.


Но все же это упрямство, эта свирепость…


Судья объявлен, он будет здесь с минуты на минуту. А пока он возвращается в прошлое. Это ограбление, черта за чертой, похоже на другое, совершенное в январе прошлого года.


– Это правда? спрашивает Камилла.


– Абсолютно, - подтверждает Луи. Единственное, что меняется, - это масштаб. Сегодня у нас одно ограбление, в январе они совершили четыре. Четыре ювелирных магазина ограблены менее чем за шесть часов…


Камилла издает тихий восхищенный свист.


– Тот же метод, что и сегодня. Трое мужчин. Первый вскрывает сундуки и обыскивает драгоценности, второй прикрывает их спиленным Моссбергом, третий управляет транспортным средством.


– А в январе, ты говоришь, умер один человек?


Луи сверяется со своими записями.


– В этот день их первая цель находится в XV векеe район, на открытии магазина. Они улаживают дело за десять минут, это самый чистый ход дня, потому что около половины десятого они врываются в ювелирный магазин на улице Рю де Ренн, а когда уходят, оставляют на плитке сотрудника, который не спешил открывать багажник с тыла-магазин, травма головы, четыре дня комы, мальчик выходит из себя, но с последствиями он борется с администрацией за получение пенсии по частичной нетрудоспособности.


Камилла слушает с напряженным вниманием. Вот чего Энн чудом избежала. У него расшатаны нервы, он вынужден глубоко дышать, заставлять себя расслаблять мышцы, как, уже, «стерно… клавдий… » и, черт возьми.


– Около четырнадцати часов, - продолжает Луи, - когда после обеда снова открывается, банда высаживается в третьем ювелирном магазине, в Лувре антикваров. Они не делают деталей, они притираются. Примерно через десять минут они уходят, оставив на тротуаре тело клиента, поднявшего руку слишком высоко… Менее серьезные, чем у утреннего сотрудника, но, тем не менее, его состояние оценивается как серьезное.


– Это скалолазание, - говорит Камилла, продолжая свою идею.


– И да, и нет, - отвечает Луи. Парни не теряют педали, они просто выполняют свою работу по-своему.


– У них все равно тяжелый день…


– Конечно.


Даже для хорошо подготовленной, подготовленной и мотивированной команды четыре ограбления за шесть часов - это исключительный результат. Через некоторое время неизбежно наступает усталость, которая в конечном итоге овладевает вами. Ограбление похоже на спуск на лыжах, авария всегда происходит в конце дня, это последнее усилие, которое наносит наибольший ущерб.


– Улица Севр, - продолжает Луи, - директор ювелирного магазина хочет сыграть в сопротивляющихся. В тот момент, когда банда собирается уходить, он воображает, что может попытаться задержать ее, он хватает за рукав того, кому поручено забрать ставку, он пытается сбить его с ног. В тот момент, когда кровельщик направил на него свой "Моссберг", другой уже открыл ответный огонь и всадил ему две 9-миллиметровые пули в грудь.


Без сомнения, мы никогда не узнаем, закончился ли их день или у них все еще были какие-то планы, и смерть ювелира вынудила их бежать.


– Если бы не количество ювелирных магазинов в один и тот же день, способ работы был бы очень классическим. Новые профессионалы, молодые люди, кричат, жестикулируют, стреляют в воздух, перепрыгивают через прилавки, они выбирают оружие, как они видели в ролевых играх, совершенно негабаритное, и сразу чувствуется, что они смертельно напуганы. Наши грабители очень решительны, очень организованы, они не идут наперекор и поперек. Если бы они не наткнулись на стремящегося к героизму, они бы ушли, оставив после себя небольшой побочный ущерб, не более того.


– Добыча в январе? спрашивает Камилла


– Шестьсот восемьдесят тысяч евро, - объявил Луи. Объявлены.


Камилла приподнимает одну бровь. Не то чтобы он удивился, ювелиры никогда не сообщают о всех кражах, у всех у них есть незадекларированные ценности, нет, Камилла просто спрашивает правду :


– Значительно больше миллиона. При перепродаже - шестьсот тысяч. Может быть, шестьсот пятьдесят. Очень хороший результат.


– У нас есть представление о схеме?


За такую добычу, одновременно крупную и очень разрозненную по своему составу, можно понести большие убытки при перепродаже и не так много компетентных перекупщиков на Парижской площади.


– Предполагается, что товар прошел через Нейи, но все в порядке…


Ясное дело. Это был бы лучший выбор. Он шепчет себе, что укрыватель - это лишенный сана священник. Камилл никогда не проверял, но в остальном он не удивлен, обе функции кажутся ему очень похожими.


– Ты посылаешь кого-нибудь покататься на нем.


Луи записывает заказ. В большинстве дел именно он распределяет обязанности.


Об этом говорит судья Перейра. Голубые глаза, слишком длинный нос и собачьи уши. Обеспокоенный, занятый, он пожимает руку Камилле на ходу, здравствуйте, командир, а за ним его секретарша, тридцатилетняя бомба с пышной грудью, ее каблуки звонко стучат по цементной плитке, кто-то должен сказать ему, что это слишком много. Судья знает, что она делает невозможный рывок, но, хотя она идет на три шага позади, нет сомнений, что это она ведет танец. Если бы она хотела, она могла бы даже бродить по галерее, пуская пузыри из своей жевательной резинки. Камилла считает, что Лолита в свои тридцать лет стала откровенной шлюхой.


Все собираются вместе: Камилла, Луи, двое коллег по команде, которые только что прибыли на место происшествия. Луи - чиновник. Синтетический, точный, методичный, информированный (ранее он успешно сдал вступительный экзамен в ENA, он предпочел Science po). Судья внимательно слушает. Мы говорим с восточным акцентом. Мы упоминаем банду сербов или боснийцев, жестоких людей, у нас нет недостатка в случаях, когда они стреляли, когда могли этого избежать. И Винсент Хафнер, факты применения оружия которого мы быстро раскрываем. Судья кивает. Хафнер с боснийцами, взрывоопасная смесь, удивительно даже, что больше нет повреждений, они плохие парни, говорит судья, и он прав.


Затем его интересуют свидетели. Обычно на открытии ювелирного магазина, помимо менеджера и ученицы, присутствует еще и сотрудница, но в то утро она опоздала. Прибыв после битвы, она как раз услышала последний выстрел. Когда сотруднику чудом удается избежать ограбления магазина или отделения банка, в котором он работает, полицейские сразу же попадают под подозрение.


– Ее посадили, - говорит один из полицейских (он не очень убежден). Мы будем копать, но у нее, похоже, чистый нос.


Секретарше ужасно скучно. Она извивается на ходулях, танцует с одной ноги на другую, демонстративно глядя в сторону выхода. На ней очень темно-красный лак, она сжимает грудь в блузке, первые две пуговицы которой расстегнуты, как будто они треснули, обнажая невероятно глубокую белую борозду, мы нервно наблюдаем за тем, кто еще держится и вокруг кого ткань опасно растягивается., как хищная ухмылка. Камилла смотрит на нее, мысленно рисует, она производит впечатление, но в целом. Потому что в деталях это что-то другое: большие ступни, короткий нос, несколько грубые черты лица, очень пухлые ягодицы, но сидящие так высоко. Задница для альпиниста. Она тоже носит духи… С йодом. Такое впечатление, что мы болтаем рядом с устричным бурдюком.


– Хорошо, - шепчет судья, отводя Камиллу в сторону. У вас есть информатор, - сказала мне мисс участковый.…


Он говорит «мадам» взволнованным голосом, как будто тренируется говорить «господин министр». Отступления, секретарша, она ненавидит. Она издает долгий шумный вздох.


– Да, - подтверждает Камилла. Я узнаю больше завтра.


– Так что это не должно затягиваться.


– Этого не должно быть…


Судья удовлетворен. Он не приверженец дивизиона, но все же любит благоприятную статистику. Он решает разбить лагерь. Суровый взгляд на ее секретаршу :


– Мадемуазель?


Властный тон. Хрупкие.


Увидев голову Лолиты, он дорого за это заплатит.


16:00


Неплохо, свидетельство маленькой парикмахерши. Она повторяет то, что сказала полицейским, опустив веки, как новобрачная. Это самое точное из всего, что мы слышали. Даже очень точные. С такими людьми мы не жалеем, что надели капюшон. Учитывая суматоху на улице, я стою как можно дальше от террасы, рядом с баром, рекомендую кофе.


Девушка не умерла, все забрала припаркованная машина. Ее унесла Сама.


Теперь больница. Чрезвычайные ситуации. До того, как она выйдет или мы переведем ее.


Но сначала заправиться. Семь патронов в "Моссберге".


Фейерверк только начинается.


Мы собираемся перекрасить обстановку.


18:00


Несмотря на свою нервозность, Камилле мешают барабанить по рулю. В его машине все органы управления централизованы, другого выхода нет, когда ноги болтаются на расстоянии нескольких дюймов от земли, а руки слишком короткие. А в машине, оборудованной для людей с ограниченными возможностями, нужно быть осторожным с тем, куда мы кладем пальцы, один несвоевременный жест, и вот вы в центре внимания. Тем более что Камиль, помимо других недостатков, не очень искусен в своих руках, вне рисунка он даже откровенно неуклюж.


Он паркуется, пересекает парковку больницы, повторяя свои фразы, предназначенные для врача, такие отточенные фразы, которые вы полируете целые четверть часа и забываете, когда появляется такая возможность. Сегодня утром приемная была переполнена, он поднялся прямо в комнату Анны. На этот раз он останавливается, прилавок находится на уровне его глаз (метр пять, по словам Камиллы, которая в этом вопросе редко ошибается более чем на сантиметр или два). Он обходит вокруг и властно отодвигает в сторону маленькую калитку, на которой наклеен строгий запрет «Вход воспрещен».


– И что, - кричит девушка, - вы не умеете читать?


Камилла протягивает свою карточку.


– А вы?


Девушке сразу становится скучно, она поднимает большой палец вверх.


– Превосходно!


Она действительно ценит это. Она черная, худая, с очень острыми глазами, плоской грудью, костлявыми плечами, лет сорока. Вест-Индия. На ее значке написано «Офелия». На ней ужасающе уродливая блузка-жабо, большие белые голливудские очки в форме бабочки, и от нее прямо в нос пахнет табаком. Широко раскрыв ладонь в сторону Камиллы, чтобы сказать ей подождать, она принимает звонок, отправляет его, кладет трубку, затем оборачивается и смотрит на него с восхищением.


– Ты чертовски мал! Я имею в виду полицейского… Разве не существует минимального размера, чтобы попасть в полицию?


Тем не менее, у Камиллы на это нет сердца, но девушка заставляет его улыбнуться.


– У меня было разрешение, - сказала Камилла.


– Поршень, да!


Через пять минут дружелюбие превратится в непринужденность. Полиция или не полиция, мы похлопаем друг друга по плечу. Камилла обрывает разговор и просит поговорить с врачом, который ухаживает за Анн Форестье.


– В этот час мы должны осмотреть внутреннюю часть этажа.


Камилла кивает, что он понял, и направляется к лифту. Он возвращается по своим стопам.


– Ей звонили?


– Не то, чтобы я знал…


– Уверена?


– Доверься мне. Тем более что здесь пациенты редко бывают в состоянии отвечать на звонки.


Камилла уходит.


– Hep hep hep !


Издалека она машет желтым листом бумаги, как будто отмахивается от кого-то, кто выше ее ростом. Камилла возвращается по своим стопам. Она окидывает его жадным взглядом.


– Сладкий билет... - шепчет она.


Это форма от администрации. Камилла сует его в карман и поднимается наверх, просит врача подождать.


В отделении неотложной помощи парковка заполнена до краев. Идеально подходит для укрытия: здесь есть машина, заклеенная скотчем, при условии, что она не будет слишком долго оставаться на одном и том же месте, и никто этого не заметит. Нужно просто сохранять бдительность, сдержанность. Мобильный.


И держать своего заряженного Моссберга на переднем сиденье, под газетой. На всякий случай.


А теперь подумай, спроецируй себя в будущее.


Ожидание выписки дочери из больницы - это первый вариант. Это даже самое простое. Стрельба по машине скорой помощи противоречит Женевским конвенциям, если нам на это наплевать. Камеры видеонаблюдения, установленные над вестибюлем, бесполезны, они предназначены для того, чтобы отпугивать потенциальных кандидатов, но ничто не мешает обезвредить их до 12 калибра перед началом работы. С моральной точки зрения нет ничего непреодолимого. Технически нет ничего невозможного.


Нет, в этом решении проблема скорее в логистике, в самом выходе. Узкое место. Саженец всегда можно удалить, чтобы преодолеть барьер, Женевская конвенция ничего не предусматривает в отношении саженцев, но это не самый практичный вариант.


Другое решение: после барьера. Там есть небольшое окно для стрельбы, потому что при выезде из больницы машины скорой помощи вынуждены повернуть направо и ждать проезда на зеленый свет примерно в сорока метрах дальше. По прибытии они спешат, несут громоздкие посылки, с другой стороны, чтобы уйти, это довольно легко. Когда машина скорой помощи останавливается на светофоре, целеустремленный стрелок тихо подходит сзади, открывает заднюю дверь за секунду, добавляет секунду для регулировки и еще одну для стрельбы, если учесть, в какое ошеломление такая ситуация повергнет фельдшера и возможных зрителей., это в значительной степени оставляет желать лучшего. время вернуться на машине и проехать против часовой стрелки сорок метров, после чего бульвар с двусторонним движением и кольцевая дорога. Художник. Дело решено. Механика возрождена, деньги становятся все ближе, как на ладони.


В любом случае ей нужно выйти, вернуться домой или ее перевели.


Если это окно для стрельбы не откроется, придется изучить этот вопрос.


Остается возможность доставки на дом. Как флорист. Или кондитер. Мы поднимаемся в комнату, вежливо стучим, входим, раздаем макароны и выходим. Нужно быть очень конкретным. Или, наоборот, сделать это прямо в шумихе. Две разные тактики, каждая из которых имеет свои достоинства. Первый, метод прицельной стрельбы, требует больше ноу-хау и приносит больше удовлетворения, но это более нарциссический метод, мы думаем больше о себе, чем о другом, в нем немного не хватает щедрости. Второе, обливание водой, - это, несомненно, более щедрый, великодушный, почти филантропический подход.


На самом деле, часто события решают за нас. Отсюда необходимость расчета. Предвидеть. Вот чего им не хватало, туркам, они были организованы, но, честно говоря, с точки зрения предвидения, они были отстой. Когда мы покидаем свою провинцию, чтобы совершить переворот в криминальной столице Европы, мы планируем! Но они этого не сделали, они прибыли в Руасси, нахмурив свои большие черные брови, чтобы ясно дать понять, что мы имеем дело с ужасами… Ты говоришь, двоюродные братья шлюхи из порт-де-ла-Шапель, все, что они сделали более существенного, - это ограбление продуктового магазина в пригороде Анкары и заправочной станции в Кескине, с этим… Для той роли, которую они должны были сыграть в истории, не было необходимости нанимать сотрудников из высших слоев общества, но, тем не менее, нанимать таких придурков, даже если это было наиболее практично, почти унизительно.


Проходим. По крайней мере, они увидят Париж, прежде чем умрут. Они могли бы сказать спасибо.


Терпение всегда вознаграждается. Вот наш полицейский пересекает парковку своей неторопливой походкой и входит в отделение неотложной помощи. Я опережаю его на три шага и намерен сохранить их до конца. Отсюда я вижу, как он садится перед стойкой для посетителей, девушка, стоящая позади, должна видеть только его постриг, как в Зубы моря. Он топчется на месте, этот полицейский - нервный человек. Кроме того, это сразу бросается в глаза.


Маленький, но властный.


Ничего страшного, мы принесем ему противоречие домой.


Я выхожу из машины. Я ухожу на разведку. Главное - сделать это быстро, покончить с этим делом.


18:15 утра


Энн заснула. Повязки на голове испачканы прижигающими средствами грязно-желтого цвета, из-за чего его лицо приобретает молочно-белый цвет, его закрытые веки кажутся опухшими от гелия, а рот - распухшим… Камиль запечатлевает форму в своей памяти, эту линию, которую нужно будет найти, чтобы нарисовать ее, но его прерывают, дверь открывается, взгляд проходит мимо, его зовут, Камилла выходит в коридор.


Стажер - серьезный индеец в маленьких очках, на его бейдже фамилия из шестидесяти букв. Камилле нужно еще раз показать свою карточку, которую молодой врач внимательно изучает, несомненно, ища подходящую позицию в подобном случае. Полицейские часто бывают в отделении неотложной помощи, криминальные - реже.


– Мне нужно знать, как поживает мадам Форестье, - объясняет Камилла, указывая на дверь своей комнаты. Судье придется допросить его…


Этот вопрос касается начальника отдела, в зависимости от стажера, который решит, что возможно, а что нет.


– Hmmm… И каково состояние… Каково его состояние? допроси Камиллу.


Стажер держит в руке рентген и страницы заключения, но они ему не нужны, он знает дело на кончиках пальцев: перелом носа («чистый», подчеркивает он, который не потребует вмешательства), трещина ключицы, два ребра переломы, два растяжения связок (левое запястье и ступня), сломанные пальцы, чисто и там, бесчисленное количество порезов на руках, руках, ногах, животе, глубокий порез на правой руке, но ни один нерв не задет, небольшая реабилитация все равно будет необходимые, более серьезная проблема - длинная рана на лице, сохранение шрама не является полностью невозможным, синяки больше не учитываются, но рентген является официальным :


– Это очень впечатляюще, но сотрясение мозга не вызвало нейропсихологических или нейровегетативных нарушений. Перелома черепа тоже нет, будет стоматологическая операция, нам тоже придется немного наложить гипс… И все же это не совсем точно. Мы увидим в зависимости от сканера. Завтра.


– Она страдает? спрашивает Камилла. Я прошу вас об этом, - поспешно добавляет он, - это для беседы с судьей, вы понимаете…


– Она страдает как можно меньше. У нас есть определенный опыт в этой области.


Камилле удается улыбнуться, пробормотать благодарность. Интерн странно смотрит на него, у него очень глубокий взгляд. Эмоции этого человека, кажется, говорят сами за себя… Как будто он не находил Камиллу очень профессиональной, что ему хотелось попросить ее карточку еще раз. Но он предпочитает использовать свой запас сострадания, потому что добавляет :


– Потребуется время, чтобы все встало на свои места, гематомы рассосутся, кое-где останутся шрамы, но миссис... (он ищет имя в ее досье) Форестье больше не угрожает опасность, и она не страдает от необратимых повреждений. Я бы сказал, что главная проблема этой пациентки - это уже не забота, а шок. Мы собираемся поместить ее под наблюдение на день или два. Затем… возможно, ей понадобится помощь.


Камилла благодарит. Он должен уйти, ему здесь больше нечего делать, но, конечно, об этом не может быть и речи. Он на это неспособен.


Ничего полезного с правой стороны здания. С другой стороны, левая сторона намного лучше. Запасной выход. Мы сразу попадаем в область знаний: дверь почти такая же, как в туалете Пассаж Монье. Противопожарная дверь с большой горизонтальной планкой внутри, из тех, которые так легко взломать снаружи с помощью гибкой металлической пластины, что возникает вопрос, не изобрели ли инженеры их для взломщиков.


Я прислушиваюсь, что бесполезно, дверь слишком толстая. Что бы это ни было, взгляд в обе стороны, сдвиньте пластину между двумя створками, откройте, и я попаду в коридор. В конце еще один коридор, несколько очень уверенных и намеренно громких шагов на случай, если я кого-нибудь встречу, и вот я здесь… в глубине холла, сразу за стойкой администратора. Надо полагать, больницы не были созданы для убийц.


В правой руке план эвакуации с этажа. Здание сложное, в нем много дополнений, перестроек, перестановок, что является головной болью для службы безопасности. Тем более что эти планы, прикрепленные к стене, на них никто никогда не смотрит, нам пришлось бы импровизировать в день пожара, мы бы пожалели, но когда мы видим их вот так, в холодном состоянии… Особенно в больнице. Создается впечатление, что даже если персонал перегружен, мы в надежных руках, в то время как хорошее знание плана эвакуации перед лицом решительного парня, вооруженного двустволкой "Моссберг", в остальном более полезно.


Неважно.


Я достаю свой мобильный, пролистываю план. Все этажи выглядят одинаково, из-за лифтов и водяных колонн мы находимся в плену определенной конфигурации.


Вернуться к машине. Размышлять. Просчитанный риск - это именно то, что может заставить вас промахнуться в нескольких дюймах от цели.


18:45 утра


В комнате Анны Камиль не зажигает свет, он остается сидеть на стуле в полутьме (в больницах стулья очень высокие), он пытается прийти в себя. Все происходит ужасно быстро.


Энн храпит. Она всегда немного храпела, это зависит от ее положения. Когда она понимает это, она сбита с толку. Сегодня все покрыто синяками, но в обычное время, когда она краснеет, это очень красиво, у нее почти рыжая кожа с крошечными очень светлыми пятнами, которые проявляются только в смущении и некоторых других обстоятельствах.


Камилла часто говорит ему :


– Ты не храпишь, ты тяжело дышишь, это не имеет никакого отношения.


Она зарделась, перебирая волосы, чтобы успокоиться.


– В тот день, когда ты примешь мои недостатки за недостатки, - сказала она, улыбаясь, - пора будет задернуть занавес.


С его стороны обычно говорят об их разлуке. Она без разбора говорит о моментах, когда они вместе, и о тех, когда их больше не будет, как если бы между ними был только нюанс. Такой подход успокаивает Камиллу. Рефлекс вдовца, депрессивного. Он не уверен, что у него все еще депрессия, но он остается вдовцом. Со времен Анны все стало менее резким, менее формальным. Они вместе движутся вперед в течение периода, о котором они ничего не знают, прерывистого, неопределенного и возобновляемого.


– Камилла, мне очень жаль…


Энн только что снова открыла глаза. Она охотно формулирует каждое слово. Несмотря на тяжелую помаду, скрипучие зубы, руку перед ртом, Камилла сразу все понимает.


– Но о чем мне сожалеть, дорогая? - спрашивает он.


Она указывает на его вытянутое тело, комнату, ее жест охватывает Камиллу, больничную палату, их жизнь, мир.


– Все это…


Его растерянный вид придает ему тот вид выжившего, который можно увидеть у жертв терактов. Он берет ее за руку, его пальцы падают на скобки. Тебе нужно отдохнуть, с тобой ничего не может случиться, я здесь. Как будто это что-то меняет. Несмотря на то, что его одолевают очень личные ощущения, профессиональные рефлексы возвращаются. И вопрос, который его мучает, - это все та же настойчивость, с которой убийца пассажа Монье хотел ее убить. До такой степени, что он повторял это четыре раза. Напряжение удержания, зацепление, конечно, но все же…


– Там, в ювелирном магазине, ты что-нибудь еще видел или слышал? спрашивает Камилла.


Она не уверена, что полностью понимает вопрос. Она формулирует :


– Что-то еще… что что?


Нет, ничего. Он пытается улыбнуться, это не очень убедительно, кладет руку ей на плечо. Позволь ей поспать сейчас. Но как можно скорее ей нужно поговорить с ним. Пусть она расскажет все подробно, может быть, есть что-то, что ускользает от нее. Знай что, все это есть.


– Камилла…


Он наклоняется.


– Мне очень жаль…


– Но... - мягко отвечает он, - прекрати с этим!


В повязках, с опухшей плотью, закрывающей лицо, с разинутым ртом, в полумраке спальни Энн выглядит совершенно уродливо. Камилла видит, как летит время. Гематомы, ужасно опухшие, незаметно меняют цвет с черного на синий, с оттенками фиолетового, желтоватого. Ему придется уйти, хочет он этого или нет. Больше всего ей причиняют боль слезы Анны. Они текут, как из фонтана. Даже когда она спит.


Он встает. На этот раз он решил уйти.


В любом случае здесь он больше ничего не может сделать. Он осторожно закрывает дверь спальни, как в детской.


18:50


У приемной дочери часто работа на голову выше. Когда ритм станет немного тише, она угостит себя парой сигарет. Это нормально, в больницах рак рассматривается как коллега по офису. Она скрещивает руки и печально курит.


Возможность мечты. Крадемся вдоль здания, открываем запасную дверь, одним взглядом проверяем, не вернулась ли дежурная на свой пост, мы видим ее со спины, там, во дворе.


Три шага, вытянуть руку, приемная книжка. Просто протяни руку.


Здесь лекарства хранятся под замком, но личные карточки пациентов остаются под рукой. Когда ты медсестра, ты веришь, что опасность исходит от болезней и лекарств, это логично, ты не думаешь о грабителях, проезжающих мимо.


Prv : Проезд Монье – Париж VIII


Int : САМУ ЛР-453


Время прибытия : 10:44


Имя существительное : Форестье Энн


Спальня : 224


Дата рождения : н.к.


Адрес : улица Фонтен-о-Руа, 26.


Передача : н.к.


ДПС : Скан. программа.


Поддержка : В ожидании


Вмешательство : Б-Г-11.5


Вернитесь на парковку. Дежурная по телефону уже закуривает новую сигарету, у меня было время сделать ксерокопию всего блокнота.


Комната 224. Второй этаж.


Вернувшись к машине, я глажу ствол "Моссберга" на коленях, как домашнее животное. Я надеялся узнать, переведут ли пациентку в специализированное отделение или она останется здесь, за мой счет.


Если под ключ еще есть деньги, то их довольно много. Это все одно или все другое, такого рода вещи. И с учетом подготовки, которой пришлось заняться, я не собираюсь сейчас рисковать потерять все из-за недостатка концентрации.


На моем телефоне фотография плана эвакуации подтверждает, что никто больше не имеет общего представления о том, что представляет собой это здание, своего рода звезду, некоторые ветви которой можно было бы согнуть, если взять ее с одной стороны. у вас есть многоугольник, переверните его, как на тех детских рисунках, где он изображен. нужно искать волка, вы обнаружите мертвую голову. Для больничного учреждения это не очень сложно.


Главное не в этом. Если мои выводы верны, я должен иметь возможность подняться в комнату 224 по лестнице, когда я окажусь наверху, комната находится в пределах десяти метров. Чтобы выбраться, мы должны выбрать более сложный маршрут, просто запутать следы, подняться на один этаж, пройти по коридору, снова подняться, после отделения нейрохирургии, трех последовательных распашных дверей, мы попадаем в приемную через противоположный лифт, в двадцати шагах от аварийного выхода, а затем гранд тур от парковки до машины. Когда вы сделали свой маленький эффект, чтобы забрать вас сюда, нужно рано вставать…


Остается вероятность, что она будет перенесена. В таком случае лучше подождать здесь. Я знаю имя пациентки, самое безопасное сейчас - попасть в новости.


Я ищу, а затем набираю номер больницы.


Печатать 1, печатать 2 - это боль. В остальном Моссберг быстрее.


OceanofPDF.com


19:30


Поскольку он весь день не появлялся в офисе, Камилла звонит Луи, чтобы подвести итоги текущих дел. Прямо сейчас у них есть задушенный трансвестит, немецкая туристка, которая, без сомнения, покончила жизнь самоубийством, автомобилист, зарезанный другим автомобилистом, бездомный, истекающий кровью в подвале спортзала, молодой наркоман, обнаруженный в канализации XIII века.e округ и преступление на почве страсти, виновный только что дал признательные показания, ему семьдесят один год. Камилл слушает, дает инструкции, одобряет действия, но на самом деле его там нет. Луи, к счастью, продолжает заниматься повседневными делами.


Когда он закончил, Камилла почти ничего не сдерживала.


Если он подведет итоги, то вывод напрашивается сам собой: какой ущерб!


Оглядываясь назад, он оценивает ситуацию. Он ткнул пальцем в механизм, который трудно освоить. Он обманул комиссара дивизии, притворившись информатором, которого у него нет, он солгал своему начальству, назвал префектуре полиции вымышленное имя, чтобы получить задание по делу, к которому он имеет личное отношение…


Хуже того, он любовник главной жертвы.


Который также оказывается первым свидетелем в деле о насильственном ограблении, которое само по себе связано со смертельным ограблением…


Когда он думает об этом стечении обстоятельств, об этой катастрофической серии глупых решений, недостойных даже его опыта, он становится приземленным. Он чувствует себя пленником самого себя. Его увлечений. Он совершенно глуп, потому что ведет себя так, как будто никому не доверяет, он именно тот, кто никому не доверяет. В глубине души, неспособный преодолеть себя, он вынужден делать только то, что умеет. Интуиция, которая иногда проявляет свою необычность, на этот раз превращается в страсть, чрезмерность, слепоту.


Его отношение тем более глупо, что дело не очень сложное для понимания. Парни высаживаются для ограбления и натыкаются на Энн, которая видит их лица. Они бьют ее и тащат к ювелирному магазину на случай, если у нее возникнет плохая идея сбежать. Что, кстати, она в конечном итоге и пытается сделать. Наблюдатель стреляет в нее, застигнутый врасплох, он пропускает ее, и когда он хочет снова укрыться, вмешивается его сообщник. Пришло время покинуть это место с добычей. На Фландрин-стрит у него есть последний шанс, но сообщники снова запутываются, что спасает Энн жизнь.


Жестокость этого парня ужасно пугает, но он зависит от напряжения момента, он бежит за Энн, потому что она находится на расстоянии вытянутой руки.


Теперь произносится месса.


Грабители должны быть далеко. Мы плохо представляем, как они остаются в углу. С такой добычей они могут отправиться куда угодно, у них есть из чего выбирать.


Их арест основан на способности Анны распознать хотя бы одного из них. Тогда это классика. С имеющимися в нашем распоряжении средствами и делами, которые будут продолжать накапливаться каждый день, один шанс из тридцати найти их быстро, один шанс из ста найти их в разумные сроки и один шанс из тысячи найти их однажды случайно или чудом. В любом случае, в некотором смысле, дело уже остыло. Сегодня так много ограблений, что, если преступников не арестовать сразу, если они профессионалы, у них есть все шансы остаться незамеченными.


Итак, сказала себе Камилла, лучше всего прекратить все это до того, как эта история выйдет за рамки уровня Ле Гуэна. Он все еще может все исправить, без проблем. Еще одна маленькая ложь, для него это ничто, он генеральный контролер, но если это выходит за рамки его полномочий, то здесь больше нечего делать. Если Камилла все ему объяснит, Ле Ген замолвит словечко перед сотрудницей отдела Мишар, которая будет рада таким образом получить у своего шефа кредит, который ей обязательно когда-нибудь понадобится, она даже будет рассматривать это как своего рода инвестицию. Все должно прекратиться, пока судья Перейра не забеспокоился.


Камилла будет бороться с искушениями, гневом, слепотой, заблуждением, никому не составит труда признать в ней все эти качества.


Он испытывает облегчение от своего решения.


Прекрати все это.


Пусть кто-нибудь другой позаботится о том, чтобы выследить их, этих грабителей, у него есть очень компетентные коллеги. То, что он посвящает свое время помощи Анне, заботе о ней, - вот в чем она будет нуждаться больше всего.


Кроме того, что бы он сделал лучше других?


– Скажи увидеть…


Камилла подходит к дежурной по телефону.


– Две вещи, - сказала она. Бланк заявления о приеме на работу вы сунули в карман. Я считаю, что вам все равно, как в сороковом году, но здесь администрация более удивлена, если вы понимаете, что я имею в виду.


Камилла эксгумирует бланк. Из-за отсутствия у нее номера социального страхования административная помощь Анне не была оказана. Девушка указывает пальцем на потускневший плакат, уголки которого, приклеенные скотчем к стеклу, наполовину оторваны, и она произносит лозунг :


– «В больнице личность - это ключ к делу. »Нас даже заставляют проходить тренинги по этой теме, вы видите важность этого материала. Говорят, что упущенная выгода исчисляется миллионами.


Камилла кивает, что понимает, ему придется пойти к Энн. Он делает да из головы, что его могут разозлить эти вещи…


– Кое-что еще, - подхватывает оператор. (Она делает кислую мину, выглядит очаровательной маленькой девочкой, совершенно не подходящей для этого.) Что касается штрафов, спрашивает она, вы можете вмешаться или это слишком много, чтобы спрашивать?


Гребаная профессия.


Камилла, измученная, протягивает руку, фаталистка. Девушка не просит трех секунд, она открывает свой ящик. Есть как минимум сорок очков здоровья. Она улыбается, как будто показывает ему трофей. У нее нет двух зубов одинакового размера.


– Хорошо, - сказала она умоляющим тоном. Там я хожу по ночам, но... не каждый день.


– Это отмечено, - сказала Камилла.


Гребаная профессия.


Не все штрафы умещаются в его кармане, он распределяет их направо и налево. Каждый раз, когда открываются стеклянные двери, воздух снаружи ударяет его, но едва будит.


Я так устал, Камилла.


Трансфер не запланирован. Ничего раньше, чем через день или два, - сказала девушка по телефону. Я не собираюсь торчать два дня на стоянке. Я уже достаточно долго жду.


Уже почти двадцать часов. Забавный график для полицейского. Он собирался выйти, но внезапно стал задумчивым, погруженным в свои мысли, он смотрит на стеклянные двери, как будто они его не касаются. Через несколько мгновений он покинет это место.


Время пришло.


Я заводлюсь, я собираюсь припарковаться в другом конце, никто не садится в этом месте, слишком далеко от подъездов, прямо у стены по периметру, в двух шагах от запасного выхода, через который я смогу выйти, даст Бог. И ему лучше хотеть, потому что я на самом деле не в настроении…


Выскальзывая из машины, снова объезжая парковку, оставаясь в безопасности за припаркованными машинами, я быстро добираюсь до запасного выхода.


Вот коридор. Никто.


Проходя мимо, я замечаю издалека, со спины, силуэт маленького полицейского, который продолжает обдумывать свои мысли.


Скоро у него появятся другие возможности для медитации, я собираюсь запустить его в стратосферу, я не собираюсь затягивать.


19:45


Когда он толкает стеклянную дверь, ведущую на парковку, Камилла вспоминает телефонный звонок из префектуры и внезапно осознает, что случай только что назвал его самым близким человеком к Анне. Очевидно, это неправда, но именно он был предупрежден, именно он несет ответственность за информирование других.


Какие еще? он задается вопросом. Несмотря на то, что он копается, он не знает «других» в жизни Анны. Он встречался с некоторыми из своих коллег, в частности, он снова видит женщину лет сорока с редкими волосами, с большими усталыми глазами, идущую размеренным шагом, кажется, она дрожит. «Коллега...» - сказала Энн. Камилла ищет свое имя. Чаррас, Чаррон… Возница, имя принадлежит ему. Они шли по бульвару, на ней было синее пальто, они слегка кивнули друг другу в знак согласия, улыбнулись, Камилла сочла это трогательным. Энн отвернулась. «Настоящая чесотка...» - прошептала она, улыбаясь.


Он все еще звонит Энн на свой мобильный. Перед выпиской из больницы он набирает стационарный номер своей работы. Сейчас двадцать часов, но узнаем ли мы когда-нибудь. Женский голос :


– Wertig & Schwindel, bonjour. Наши офисы…


Камилла чувствует внезапный прилив адреналина. Внезапно ему показалось, что это голос Анны. Он расстроен, потому что пережил то же самое с Ирен. Через месяц после ее смерти он по ошибке позвонил на свой номер и наткнулся на голос Ирен: «Здравствуйте, вам хорошо у Камиллы и Ирен Верховен. Мы здесь не для этого… » Потрясенный, он разрыдался.


Оставить сообщение. Он запинается: я звоню вам по поводу Анны Форестье, она госпитализирована, она не сможет… (что?) вернуться к своей работе ... не сразу, несчастный случай ... ничего серьезного, ну, если (как бы это сказать?) она перезвонит вам быстро ... если сможет. Запутанное, тягучее пособие. Он кладет трубку.


Раздражение из-за себя нарастает со скоростью галопирующего прилива.


Он оборачивается, оператор смотрит на него с таким видом, будто ему смешно.


20:00


Вот второй этаж.


Справа лестница. Все предпочитают лифт, мы никогда никого не видим на лестнице. Особенно в больницах, мы ведем домашнее хозяйство.


Моссберг оснащен сорокапятисантиметровой пушкой и пороховыми установками. С пистолетной рукояткой все без труда помещается в большой внутренний карман плаща. Для этого нужно идти немного круто, походкой робота, очень бодро, потому что вы должны держать пистолет прижатым к бедру, но по-другому поступить невозможно, вы должны быть готовы выстрелить или развернуться. Или и то, и другое. Что бы мы ни делали, важно быть точным. И мотивированные.


Маленький полицейский спустился вниз, она одна в своей комнате. Если он еще не ушел, снизу он услышит шум, ему лучше пошевелиться, чтобы снова подняться, иначе это профессиональная халатность. Я не делаю больших ставок на его будущее.


Прибытие в первый. Коридор. Пройдите через здание, вот противоположная лестница. Перейти ко второму.


Преимущество государственной службы: у них так много работы, что на вас никто не обращает внимания. В коридоре встревоженные семьи, нетерпеливые друзья, мы на цыпочках входим и выходим из палат, как в часовне, учреждение запугивает, мы сталкиваемся с озабоченными медсестрами, к которым не решаемся обратиться. слово.


Коридор свободен. Настоящий бульвар.


Комната 224 находится в противоположном конце и идеально расположена для максимального отдыха. Вопрос в покое, мы все равно протянем руку помощи.


Несколько шагов к спальне.


Дверь нужно открывать осторожно, обрез ружья, внезапно упавший на пол в больничном коридоре, сразу вызывает беспокойство, люди не пытаются понять. Дверная ручка сгибается с ангельской кротостью, правая нога в проеме, Моссберг переходит из одной руки в другую, плащ широко распахнут, она лежит в постели, с порога я вижу ее ступни, похожие на ступни покойницы, неподвижные, брошенные, в я слегка наклоняюсь вот всем телом…


Черт возьми, какая голова!


Я действительно хорошо ее устроил.


Она спит, склонив голову набок, у нее текут слюни, веки опухли, как мех, не та девушка, которую хочется соблазнять. Что мне приходит в голову, так это фраза «с квадратной головой». Очень справедливо, очень образно. У нее это похоже на кусок, как обувной картон, без сомнения, это бинты, но ничего, кроме цвета кожи, не впечатляет. Свиток. Или брезент. И вся в волдырях. Если у нее были планы на выход, придется отложить это на потом.


Оставайтесь на пороге и, самое главное, хорошо покажите винтовку.


Мы пришли не с пустыми руками.


Несмотря на широко открытую дверь в коридор, она продолжает спать. Это стоит того, чтобы переехать, за то, что вас так приветствуют, большое спасибо. Обычно большие раненые чем-то похожи на зверей, они все чуют. Она проснется, это вопрос нескольких секунд. Инстинкт самосохранения. Ее взгляд падает на винтовку, они хорошо знают друг друга, она и он, они почти друзья.


Как только она увидит нас, Моссберга и меня, она сразу же испугается. Обязательно. Она зашевелится, выпрямится на подушках, голова будет биться справа налево.


И она начнет реветь.


Обычно с тем, что она взяла в рот, она не должна быть способна на хорошо построенную речь. Все, что она может прорычать, это, может быть, «воху» или «вохон», ну, что-то в этом роде, но, если она не будет ясна, она издаст громкий вой с расширенным горлом, чего хватит, чтобы привлечь весь персонал. Если это произойдет, прежде чем мы перейдем к делу, сделайте ему знак замолчать, чттттт, прижав указательный палец к губам, чтттт. Она будет продолжать кричать до самой смерти. Черт возьми, мы в больнице, черт возьми!


– Сэр?


В коридоре, прямо за мной.


Один голос, довольно далеко.


Не поворачиваться, стоять прямо, жестко.


– Вы ищете... ?


Здесь никто ни на кого не обращает внимания, но если вы направите на себя дробовик, у вас сразу за спиной окажется ревностная чиновница.


Подняв глаза на номер палаты, как человек, осознающий свою ошибку, медсестра уже не за горами. Не оборачиваясь, дрожащим голосом сформулируйте :


– Я был неправ…


Хладнокровие - вот ключ ко всему. Совершаете ли вы ограбление или приходите навестить пациентку отделения неотложной помощи с сочувствием, хладнокровие имеет решающее значение. Мысленно я снова и снова ясно вижу план побега. Вам нужно подняться по лестнице, затем подняться на один этаж, а затем сразу налево. Было бы лучше ускориться, потому что, если нам придется повернуть сейчас, мне придется убрать Моссберга, выстрелить и лишить государственную больницу медсестры, как если бы там было достаточно персонала, поэтому увеличьте шаг. Но сначала вооружитесь. Вы никогда не знаете.


Теперь, чтобы поднять боеприпасы, нужно выставить обе руки перед собой. И это издает очень особенный звук, такое оружие, очень металлическое. В больничном коридоре это звучит очень тревожно.


– Лифты находятся вон там…


С лязгом оружия голос резко прерывается, уступая место тревожной тишине. Молодой, свежий, но обеспокоенный голос, словно набранный в полете.


– Сэр!


Теперь, когда винтовка готова к использованию, вам просто нужно не торопиться, оставаться методичным. Важно хорошо стоять на спине. Плащ намекает на жесткость винтовки, как будто я несу деревянную ногу. Я делаю три шага, плащ едва приоткрывается, на долю секунды появляется кончик ствола "Моссберга", это невероятно мимолетно, как луч света или солнечный блик на кусочке стекла. Почти ничего, неопределимо, и когда мы видели оружие только в кино, очень трудно сопоставить его с тем, что мы только что видели. И все же мы кое-что видели, мы не решаемся сказать себе, что да, это может быть так, нет, невозможно, но, наконец, все же…


Время для медсестры осознать…


Джентльмен обернулся, у него была опущена голова, он сказал, что ошибся, он натянул плащ, он поднялся по лестнице… Вместо того, чтобы спуститься, он поднялся. Ба нет, он не убегал, иначе бы спустился. И эта скованность… Это странно. Трудно быть уверенным. Что это было? На первый взгляд это было похоже на винтовку. Здесь? В больнице? Нет. Она в это не верит. Время бежать к лестнице…


– Сэр... сэр?


20:10 утра


Пора уходить. Полицейский на задании, Камилла не может вести себя как вульгарный любовник. Можно ли представить следователя, проводящего ночь у постели жертвы? Он и так натворил достаточно дерьма за день.


Именно так. Его мобильный телефон вибрирует: комиссар дивизии Мишард. Он засовывает аппарат обратно в карман, поворачивается к дежурной, поднимает руку в знак прощания. Она отвечает ему коротким кивком и знаком указательного пальца приглашает его, пройдите немного сюда. Камилла колеблется, притворяясь, что не понимает, но он все равно подходит ближе, это следствие усталости плюс большого сопротивления. После штрафов что она попросит?


Вот и все, взлетаем? Скажем так, мы не ложимся спать рано в полиции…


Должно быть, на это есть намек, потому что она улыбается всеми своими неровными зубами. Тратить время на то, чтобы это услышать. Он глубоко выдыхает, делает вид, что улыбается, ему тоже нужно поспать. Он уже сделал три шага, когда :


– Был звонок, я подумал, вы будете рады узнать об этом…


– Когда?


– Только сейчас… Около семи вечера.


И прежде чем Камилла задаст вопрос :


– Его брат.


Натан. Камилла никогда его не видела, он много раз слышал его голос на автоответчике Анны, лихорадочный, торопливый и молодой, у них разница более пятнадцати лет. Энн много заботилась о нем, она очень гордится этим, он исследователь в непостижимой области, фотонике, нанонауках, чем-то в этом роде, дисциплине, название которой Камилла даже не понимает.


– И для брата он не очень любезен. Услышав это, мы не жалеем, что являемся единственной дочерью.


Вывод взрывается в мозгу Камиллы: как он узнал, что она госпитализирована?


Он сразу просыпается, бросается к распашной двери, толкает ее, переходит на другую сторону стойки регистрации, дежурной не нужно, чтобы его спрашивали, чтобы ответить.


– Мужской голос и… (Офелия закатывает большие глаза.) довольно прямолинейно! « Лесник… Ну да, как Лесник, вы хотите это написать, как? С двумя f ? (Она берет неприятный, властный тон.) Что именно у нее есть? Что говорят врачи? (Его подражание превращается в грубость.) Что значит, мы не знаем? (Возмущенный голос, почти возмущенный.) ... »


– Акцент?


Оператор связи отрицательно качает головой. Камилла оглядывается по сторонам. Вывод будет сделан, он это знает, он ждет, пока не установятся нейронные связи, это всего лишь вопрос секунд…


– Молодой голос?


Она хмурится.


– Не молод-молод… Я бы сказал, за сорок. Для меня, с…


Камилла не слушает продолжения. Он сразу же начинает бежать, расталкивая всех на своем пути.


Вот лестница, он на лету открывает дверь на лестничную площадку, которая с силой захлопывается за ним. Он уже карабкается вверх так быстро, как позволяет размер его ног.


20:15


Услышав звук шагов, мужчина поднялся на один этаж, сказала себе медсестра. Двадцать два года, почти бритый череп и кольцо в нижней губе, выглядит вызывающе, но внутри ничего этого нет, все готово растаять, в жизни она даже почти слишком мудра и добра, в нее нельзя поверить. Затем мы слышим, как хлопает дверь, время подумать, колебаться, он может быть где угодно, этот человек, в коридоре, на верхнем этаже, он может спуститься обратно или, наоборот, пройти через нейрохирургию, а затем найти его…


Что делать? Во-первых, мы должны быть уверены, мы не поднимаем тревогу просто так, я имею в виду, когда мы не уверены… Она возвращается в кабинет медсестер. Нет, это невозможно, мы не приходим в больницу с винтовкой. Что это могло быть? Протез? Некоторые посетители приходят с букетами гладиолусов длиной в руку, сейчас сезон гладиолусов? Он ошибся номером, вот что он сказал.


Она немного насторожена. В школе она делала выбор в пользу избитых жен, она знает, что мужья драчливые, вполне способные преследовать своих жен даже в больнице. Она возвращается по своим следам и заглядывает в комнату 224. Эта пациентка все время только плачет, каждый раз, когда мы входим в ее комнату, она плачет, она не перестает проводить пальцами по своему лицу, следовать линии своих губ, она говорит, прикрывая рот тыльной стороной руки. Дважды ее находили лежащей на льду в ванной, когда она едва держалась на ногах.


И все же, - сказала она себе, уходя (потому что это ее беспокоит), - что могло быть у него под плащом, у этого человека, который был похож на ручку метлы, и в то короткое мгновение, когда дверь приоткрылась ... как нержавеющая сталь, из металл. Что может так походить на ствол винтовки? Она думает о костыле.


На этом она заканчивает свои размышления, когда из другого конца коридора появляется полицейский, невысокий, тот, который был здесь с самого начала дня - рост не выше метра шестидесяти, лысый, красивое лицо, но суровое, не улыбается., он бежит как сумасшедший. почти толкнув ее, он на лету распахивает дверь спальни, бросается вперед, кажется, собирается повалиться на кровать, кричит :


– Энн, Энн...!


Чтобы что-то в этом понять… Он полицейский, но, увидев его таким, можно подумать, что он ее муж.


Пациентка очень взволнована. Она вертит головой во все стороны и перед потоком вопросов поднимает руку: перестань кричать. Полицейский повторяет :


– Ты в порядке? Всё нормально?


Я вынуждена попросить его успокоиться. Пациентка опускает руку обратно на простыню и смотрит на меня. Хорошо…


– Ты кого-нибудь видел? спрашивает полицейский. Кто-нибудь вошел? Ты видел это?


Его голос низкий, встревоженный. Он поворачивается ко мне.


– Кто-нибудь вошел?


Сказать "да", ну, не совсем, нет…


– Кто-то ошибся этажом, какой-то джентльмен, он открыл дверь…


Он не ждет ответа, снова поворачивается к пациентке, пристально смотрит на нее, она кивает, кажется, она теряет нить мысли. Она ничего не говорит, просто отрицательно качает головой. Она никого не видела. Теперь она позволяет себе упасть в кровать, заправляет простыни под подбородок и плачет. Несомненно, маленький полицейский пугает его своими вопросами. Он возбужден, как блоха. Я вмешиваюсь.


– Сэр, вы в больнице!


Он кивает, что да, но хорошо видно, что он думает о чем-то другом.


– Кстати, экскурсии окончены.


Он выпрямляется :


– Куда он ушел?


И поскольку я не отвечаю достаточно быстро, :


– Ваш парень там, который ошибся комнатой, куда он ушел?


Я измеряю пульс пациентки. Я говорю :


– Лестница, там…


Вы говорите, если мне сейчас все равно, меня интересует пациентка. Ревнивые мужья - это совсем другое дело.


Я не закончил свою фразу, которую он выпалил, как кролик. Я слышу, как он в коридоре бросается к двери, поднимается по лестнице, я прислушиваюсь, невозможно понять, поднимается он или спускается.


А эта история с винтовкой мне приснилась или что?


Лестница из грубого бетона звучит эхом, как в соборе. Камилла хватается за перила, спускается по первым ступенькам. И останавливается.


Нет. Это был бы он, он бы поднялся.


Разворот. Это нестандартные шаги, каждый из них должен быть на полсантиметра длиннее обычного, десять шагов вы устали, двадцать вы устали. Особенно Камилла с ее маленькими ножками.


Он приходит наверх запыхавшийся, колеблется, на его месте я бы поднялся еще на один этаж? Да? Верно? Он сосредотачивается, нет, я бы вышел прямо там, на этой площадке. В коридоре Камилла врезается в врача, который тут же кричит :


– Ну что ж!


Как раз вовремя, чтобы заметить его, без возраста, в выглаженной блузке (все еще видны складки), с равномерно белыми волосами, он остановился, засунув оба кулака в карманы, выглядя испуганным, увидев, что появляется такой возбужденный парень…


– Вы с кем-нибудь пересекались? кричит Камилла.


Врач переводит дыхание, сохраняет достоинство и готовится уйти.


– Мужчина, черт возьми! кричит Камилла. Вы пересекались с мужчиной?


– Нет… э-э…


Камилла, ему этого вполне достаточно, он поворачивается, открывает дверь, как будто хочет ее вырвать, снова поднимается по лестнице, затем по коридору, сначала направо, затем налево, запыхавшись, нигде никого нет, он возвращается по своим следам, он бежит, что-то ему говорит (ла может быть, усталость) что он сбивается с пути, как только вы говорите себе это, вы начинаете бежать медленнее, к тому же ускориться было бы невозможно, вот Камиль в конце коридора, под прямым углом, он натыкается на стену с электрическим шкафом, дверь которого, два метра сверху пронизан символами, обозначающими все : «Смертельная опасность». Спасибо за информацию.


Великое искусство состоит в том, чтобы уйти таким, каким ты пришел.


Это наименее просто, для этого нужны сила, сосредоточенность, бдительность, ясность ума, качества, которых не хватает ни одному мужчине. Что касается ограблений, то это то же самое, всегда ближе к концу есть риск уйти с факелом, мы приходим с мирными решениями, мы встречаем сопротивление, и если нам не хватает спокойствия, мы обнаруживаем, что поливаем толпу из 12-го калибра и оставляем после себя кровавую бойню просто из-за небольшого недостатка хладнокровия.


Но путь был свободен до самого конца. Кроме врача, который стоял на лестнице и гадал, что он там делает, а я увернулся, никого.


На первом этаже быстрый выход. Люди здесь могут спешить, больница - не то место, куда мы бежим, поэтому, когда вы ускоряете шаг, мы следим за вами глазами, но я выхожу раньше, чем кто-либо успевает среагировать. Кроме того, на что реагировать?


Справа - парковка. Свежий воздух приносит пользу. Держа Моссберг в вертикальном положении под плащом, мы не собираемся пугать пациентов, тем более что в отделении неотложной помощи они уже находятся в плохом состоянии. И потом, атмосфера здесь довольно спокойная.


С другой стороны, там, наверху, это должно быть возбуждающе. Мирмидонцы должны парить в атмосфере, задрав морды вверх, как луговые собачки, пытаясь понять, что происходит.


Маленькая медсестра, она, должно быть, не совсем уверена, винтовка… и что еще?


Она рассказывает об этом своим коллегам, ты смеешься, винтовка, ты уверена, что это был не 70-миллиметровый ствол?


И давай о шутках, что ты пьешь во время службы, что ты куришь в это время?


Другой говорит: в любом случае, тебе следует поговорить об этом с…


И все это занимает больше времени, чем требуется, чтобы пересечь парковку, добраться до машины, сесть в нее, спокойно начать движение, занять очередь из автомобилей, выезжающих из больницы, через три минуты я на улице, поворачиваю направо, красный сигнал светофора.


В этом месте будет окно для стрельбы.


А если нет, то это будет сразу после.


Когда мы мотивированы…


Камиль чувствует себя побежденным, но все же ускорил шаг.


На этот раз он выбрал лифт, чтобы перевести дух. Он был бы один, он стучал бы кулаком по переборке. Он просто делает глубокий вдох.


Выйдя в вестибюль, он подтверждает свой анализ ситуации. Зал ожидания заполнен, пациенты, персонал, врачи скорой помощи постоянно входят и выходят, справа один коридор ведет к аварийным выходам, другой слева ведет на парковку.


И это только одна из семи или восьми возможностей незаметно покинуть здание.


Допросить кого? Получение показаний, свидетельских показаний? Чьи показания? Ко времени прибытия бригады две трети пациентов будут заменены вновь прибывшими.


Он давал себе пощечины.


И все же он поднимается наверх, подходит к двери кабинета медсестер. Девушка с пухлыми губами, Флоренс, склонилась над гроссбухом. Ее коллега? Нет, она не знает, она говорит это, не поднимая глаз. Но по настоянию Камиллы :


– У нас много работы, - сказала она.


– Более того, причина в том, что она не должна быть далеко…


Она хочет ответить, но он уже вышел. Он делает сотню шагов по коридору, поворачивает голову, как только открывается дверь спальни, при необходимости он пойдет в женский туалет, в таком состоянии его ничто не остановит, но это того не стоит, появляется девушка.


Она выглядит расстроенной, она проводит рукой по своему бритому черепу, Камилла мысленно рисует его, очень регулярно, этот постриг придает ее лицу очень хрупкий вид, кажется, что она впечатлена, но это обманчиво, на самом деле она крепкая. Его первый ответ подтверждает это. Она разговаривает во время ходьбы, Камилла вынуждена бежать рядом с ней :


– Джентльмен ошибся номером, он извинился…


– Вы слышали его голос?


– Не совсем, я просто слышал, как он извинялся…


Но беготня вот так, рядом с молодой девушкой по больничному коридору в попытке получить информацию, которая ему абсолютно необходима, чтобы спасти жизнь женщины, которую он любит, Камиллы, просто взрывает его. Он хватает девушку за руку, она вынуждена остановиться и посмотреть вниз, чтобы встретить его взгляд, и ее охватывает решимость, которую она в нем читает, тем более что он говорит с ней тихим, мрачным, грозовым голосом :


– Я попрошу вас сосредоточиться, мисс…


Камилла читает имя, написанное на ее значке: «Синтия». От воспитанных родителей до сериалов.


– Ты сосредоточишься, Синтия. Потому что мне абсолютно необходимо знать.…


Она рассказывает, мужчина у открытой двери оборачивается, его голова опущена, без сомнения, в замешательстве, в плаще, он выглядит так, будто идет немного тяжело, но хорошо… Затем он поднимается по лестнице, и убегающий человек не поднимается, он спускается, это очевидно, верно?


Камилла вздыхает и говорит: да, конечно, это очевидно.


21:30


– Она придет…


Начальнику службы безопасности это не нравится. Во-первых, уже поздно, нужно было переодеться. К тому же на одну ночь матча. Он бывший жандарм, довольно хмурый, весь в животе, шеи нет, кровожадный, вскормленный Шароле. Для просмотра работы камер требуется разрешение. Подпись судьи. В надлежащей форме.


– По телефону вы сказали мне, что она у вас есть…


– Нет, - уверенно сказала Камилла. Я сказал вам, что получу это.


– Это не то, что я понял.


Упрямый тип. Обычно Камилл ведет переговоры, но на этот раз у него нет ни желания, ни времени на обход.


– И что вы поняли? - спрашивает он.


– Ну, что у вас был комм…


– Нет, - отрезала Камилла, - я говорю вам не о судебном поручении, я говорю о парне, который вошел в вашу больницу с дробовиком, вы поняли, что? Вы поняли, что он поднялся на второй этаж с целью обезглавить одну из ваших пациенток? И что, если бы он встретил на своем пути людей, он, несомненно, выстрелил бы в кучу? И что, если он вернется и устроит резню, вы первым нырнете с головой и окажетесь на диете?


В любом случае, это камеры, которые закрывают вход в отделение неотложной помощи, маловероятно, что человек, если он вообще существует, прошел через это, он не идиот. Если он существует.


Кстати, во временном интервале, в котором он мог быть там, ничего особенного. Камилла перепроверяет. Сотрудник службы безопасности танцует, закинув ногу на ногу, и тяжело дышит, демонстрируя свое раздражение. Камилла смотрит на экран, на поток машин скорой помощи, транспортных средств Самой и частных лиц, людей, которые входят и выходят, раненых, не раненых, идущих или бегущих. Ничего существенного, что могло бы помочь Камилле.


Он встает и уходит. Возвращается по своим следам, нажимает кнопку, извлекает DVD и уходит.


– Вы что, принимаете меня за дурака? виновный убивает себя. А как насчет здоровья?


Камилла, жестом: мы увидим это позже.


Он уже вернулся на стоянку. Это был бы я, сказал он себе, осматривая окрестности, я бы прошел мимо. Запасной выход. Он наклоняется над дверью, чтобы рассмотреть ее поближе. Должен снять очки. Никаких следов взлома.


– Когда вы идете курить на улицу, кто вас заменяет?


Вопрос напрашивается сам собой. Камиль вернулся в приемную, прошел в конец холла и по левую руку, как бы случайно, нашел коридор, ведущий к пожарному выходу.


Офелия улыбается во все свои желтые зубы.


– У нас уже нет замены отпуску по беременности и родам, они не собираются давать нам его на перерывы-рак!


Пришли? Не пришли?


Возвращаясь к своей машине, он слушает ее сообщения.


– Мишард! (Ломкий тон.) Напомни мне. В любое время у меня нет времени. Скажи мне, где ты стоишь. И в любом случае, ваш отчет завтра утром в первом часу, не так ли?


Камилла чувствует себя одинокой. Очень одиноко.


23:00


Ночью в больницах это что-то. Даже тишина кажется отсроченной. Здесь, в отделении неотложной помощи, носилки постоянно курсируют по коридорам, слышны крики, иногда далекие, всплески голосов, торопливые шаги, звон.


Анне удается заснуть, но из беспокойного сна, полного ударов и крови, она чувствует под своей рукой цемент пассажа Монье, с гиперреалистичной точностью ощущает, как на нее обрушивается дождь из стекла, снова видит падение на витрину и звук взрывов за ее спиной., она задыхается маленькая медсестра с кольцом в губе не решается разбудить ее. Впрочем, в этом нет необходимости, в конце фильма Энн все еще просыпается в испуге, она выпрямляется и кричит. Перед ней изображение мужчины, закрывающего лицо капюшоном, за которым следует приклад его винтовки крупным планом, который вот-вот врежется ей в скулу.


Во сне кончиками пальцев Энн касается своего лица, натыкается на швы, затем на губы, она ищет зубы, находит десны, кусочки сломанных зубов, которые торчат, как коряги.


Он хотел убить ее.


Он вернется. Он хочет убить ее.


1- Аккуратная работа, Маска, 2006; Книга в мягкой обложке 2010.


2- Большие средства, SmartNovel, 2011.


OceanofPDF.com


День 2


OceanofPDF.com


6:00 утра


Всю ночь ничего не спал. Когда дело доходит до эмоций, у Дудуша есть усики.


Прошлой ночью Камилю пришлось вернуться в офис, чтобы разобраться со всем, что он не успел сделать за день, он пришел домой измученный, лег одетый на диван, Дудуш подошла к нему, они больше не двигались с ночи. Он не накормил ее, забыл, она ничего не требует, она понимает, что он обеспокоен. Она мурлычет. Камилла знает наизусть тончайшие нюансы его мурлыканья.


Еще не так давно подобные ночи, бессонные, напряженные, нервные или беспокойные, были ночами для Ирен. С ней. Он воскрешал в памяти их прошлые жизни, болезненные образы. Не было более важной темы, чем смерть Ирен. Другого не было.


Камилла задается вопросом, что причиняет ей больше всего боли сегодня, ее беспокойство за Анну, выражение ее лица, ее боль или именно то, что все его мысли незаметно перетекают к ней с течением дней на недели. В том, чтобы таким образом переходить от одной женщины к другой, есть своего рода вульгарность, он чувствует себя подчиненным банальности. Переделывая свою жизнь, он никогда не думал об этом, но его жизнь меняется сама по себе, почти вопреки ему. И все же то, что остается стойким, возможно, окончательным, - это образы Ирен, душераздирающие. Они сопротивляются всему, погоде, встречам. Наконец… на встречу, потому что другого он не сделал.


Энн, он принял ее, потому что она, по ее словам, всего лишь пассажир. У нее тоже есть свои горести, она не хочет никаких проектов. За исключением того, что даже без каких-либо планов она сегодня разбивает лагерь в своей жизни. И в вечном различии между тем, кто любит, и тем, кого любят, Камилла не знает, какое место он занимает.


Они познакомились весной. Начало марта. Прошло четыре года с тех пор, как он потерял Ирен, два года с тех пор, как он всплыл на поверхность, не резвый, но живой. Он вел безрисковое и безынициативное существование людей, обреченных на одиночество. Мужчина его роста так легко не находит женщин, что бы там ни было, он больше не скучал по этому.


Свидания - это всегда немного чудес.


Энн, которая не от природы вспыльчива, устраивала пикник в ресторане только один раз в своей жизни (она поклялась в этом, положа руку на сердце, с тающей улыбкой), и именно в тот день у Фернана Камилла закончила обедать. поужинайте на два столика дальше, и пусть спор перерастет в драку.


Есть беспорядок, оскорбления, посуда, опрокинутая посуда, столовые приборы валяются на полу, клиенты встают, просят свои пальто, мы вызвали полицию по оказанию помощи, босс Фернан громко заявляет о нанесенном ущербе в астрономических суммах. Энн внезапно перестала кричать. Увидев эту сцену, она разразилась безумным смехом.


Его взгляд пересекается с взглядом Камиллы.


Камилла на мгновение закрывает глаза, переводит дыхание, поспешно встает, показывает свою карточку.


Появляется. Командир Верхевен, Уголовная бригада.


Кажется, он появился из ниоткуда. Энн больше не смеется, она смотрит на него с беспокойством.


– Ах, вы хорошо выглядите! кричит босс.


И тогда у него появляются сомнения.


– Э-э... как это - преступница?


Камилла кивает с большой усталостью. Он хватает босса за руку, заставляет его сделать несколько шагов.


И через две минуты он покидает ресторан в компании Анны, которая больше не знает, должна ли она смеяться, чувствовать облегчение, благодарить, беспокоиться. Она свободна и, как и все остальные, не совсем понимает, что делать со своей свободой. Камилла понимает, что в этот момент, как и любая женщина, она задается вопросом о природе долга, который она только что взяла на себя. И о том, как отплатить.


– Что вы ему сказали? - спрашивает она наконец.


– Что вы были арестованы.


Он лжет. Фактически, он угрожал ему еженедельным полицейским рейдом. До закрытия заведения из-за нехватки клиентов. Характерное злоупотребление властью. Ему стыдно, но этот парень должен был делать только приемлемые профитроли.


Сама Энн нюхает ложь, но находит ее забавной.


Когда в конце улицы они пересекают полицейскую машину скорой помощи, которая мчится к дому Фернана, она одаривает его своей лучшей улыбкой вредителя, улыбкой с ямочками, которые немного углубляются, которая морщит крошечные морщинки под зелеными глазами… Внезапно в голове Камиллы встает вопрос о долге. Итак, прибыв на станцию, он нарезает :


– Вы едете на метро?


Энн размышляет.


– Я предпочитаю такси.


Камилла считает это идеальным. В любом случае он выбрал бы обратное. Он просто слегка машет рукой, прощаясь, и спускается по ступенькам с фальшивой медлительностью, на самом деле он делает это как можно быстрее. Он исчезает.


На следующий день они переспали.


Когда Камилла покинула бригаду в конце дня, Энн была внизу, на тротуаре. Он сделал вид, что не видит ее, продолжил свой путь к метро, а когда обернулся, Энн все еще была на том же месте, безмятежная. Маневр заставил его улыбнуться. Он был сделан как крыса.


Они пошли ужинать. Классический вечер. Даже разочаровывающие, если бы над ними не нависал тот фон двусмысленности, который был связан с этим вопросом долга и который делал это обстоятельство одновременно захватывающим и душераздирающим. В остальном, что говорят друг другу женщина и мужчина в возрасте от сорока до пятидесяти лет при встрече, они стараются свести к минимуму свои неудачи, не скрывая их полностью, рассказать о своих болячках, не выставляя их напоказ, сказать как можно меньше. Камилла в трех словах рассказала самое главное о Мод, своей матери…


– Я тоже подумала... - сказала Энн.


И перед вопросительным взглядом Камиллы :


– Я видел несколько его полотен. (Она колебалась.) Монреаль?


Камилла была удивлена, что она знает творчество своей матери.


Энн рассказала о своей жизни в Лионе, о своем разводе, о том, что она все бросила, и достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что это далеко не конец. Камилле хотелось бы узнать больше. Какой мужчина? Какой муж? Какая история? Вечное любопытство мужчин к женской близости.


Он спросил ее, хочет ли она дать боссу пощечину прямо сейчас или он может уладить счет. Смех Анны, безусловно, перевернул все с ног на голову. Так женственно.


Камилле, который с незапамятных времен не прикасался к женщине, ничего не оставалось делать, Энн легла на него, остальные пришли сами, без единого слова, это было и очень грустно, и очень приятно. О любви, о чем.


Они больше не виделись. Но все же немного, время от времени. Как будто они касаются друг друга кончиками пальцев. Энн - контролер управления, она проводит большую часть своего времени, посещая туристические агентства и проверяя их организацию, счета, все эти вещи, в которых Камилла ничего не понимает. Она никогда не бывает в Париже более двух дней в неделю. Эти отъезды, эти отсутствия, эти возвращения придавали их встречам хаотичный, непредсказуемый вид, создавалось впечатление, что они всегда встречаются случайно. Уже в то время они не знали, на что похожа их история, мы увидим, мы выйдем, мы поужинаем, мы ляжем спать, это поднимется, это поднимется.


Камиль ищет, в какой момент он осознал место, которое эта история заняла в его жизни. Не помню.


За исключением того, что прибытие Анны отодвинуло на второй план смерть Ирен, эту светящуюся страницу. Он задается вопросом, появилось ли в нем наконец новое существо, способное жить без Ирен. Забвение неизбежно. Но забыть - не значит исцелить.


Сегодня он наэлектризован тем, что происходит с Энн. Он чувствует себя ответственным не за обстоятельства, с которыми он ничего не может поделать, а за развязку, которая зависит от него, от его воли, его решимости, его компетентности, это ошеломляет.


Дудуш перестал мурлыкать, чтобы совсем уснуть. Камиль встает, киска со вздохом недовольства отползает в сторону, он идет к секретарю, там лежит «записная книжка Ирен», их было бесчисленное множество, осталась только эта, последняя, остальные были выброшены однажды вечером в гневе, уныния. Записная книжка, заполненная ее фотографиями, Ирен за столом, с улыбкой поднимающая бокал, сонная, задумчивая, Ирен здесь и там. Он отдыхает на этом. Эти четыре года без нее, несомненно, были самыми тяжелыми, самыми несчастливыми в его жизни, и, несмотря ни на что, он не может не считать их самыми интересными, самыми яркими. Он не отошел от своего прошлого. Это то прошлое, которое стало (он подыскивает слова) более нюансированным? Более сдержанный? Амортизируется? Как и все остальное в добавлении, которое он не выполнил бы. Энн не имеет ничего общего с Ирен, это две разные галактики, находящиеся на расстоянии световых лет друг от друга, но обе сходятся в одной точке. Что их разделяет, так это то, что Энн здесь, а Ирен ушла.


Камилла вспоминает, что Энн тоже чуть не ушла, но вернулась. Это было в августе. Уже очень поздно. Она стоит у окна, обнаженная, задумчивая, скрестив руки на груди, она говорит: «Все кончено, Камилла», даже не оборачиваясь к нему. Затем она одевается, не говоря ни слова. В романах это занимает минуту. На самом деле переодевание обнаженной женщины занимает безумное количество времени. Камиль остается сидеть, не двигаясь, он похож на человека, застигнутого врасплох грозой, смирившегося.


И она уходит.


Камилла не набросала ни одного жеста, он понимает. Его уход вызывает не катаклизм, а глубокое потрясение и тупую боль. Он сожалеет об этой утечке, но понимает ее, потому что считал ее неизбежной. Из-за его размера у него часто возникают рефлексы унижения. Он остается таким долгое время, затем, наконец, раскачивается, ложится на диван, может быть, за полночь.


Он никогда не узнает, что происходит в этот момент.


Энн нет уже более часа, внезапно он встает, подходит к двери, без малейшего колебания, движимый необъяснимой уверенностью, открывает ее. Энн сидит на лестнице, на первой ступеньке, спиной к нему, обхватив колени руками.


Через несколько секунд она встает, обходит его, входит в квартиру, ложится одетой на кровать и отворачивается к стене.


Она плачет. Камилла когда-то пережила это с Ирен.


6:45 утра


Здание снаружи выглядит не слишком плохо, но уже при входе чувствуется, насколько заброшенным оно становится. Ряд алюминиевых почтовых ящиков, готовых отдать душу, кажется побежденным запустением. В последней коробке написано «Энн Форестье», шестой этаж, написано ее рукой, ее разрушительным почерком, в конце этикетки e и r прижаты друг к другу, чтобы не переполниться, они становятся неразборчивыми в этом.


Камилла покидает крошечный лифт.


Еще нет семи часов, когда в дверь напротив раздаются три тихих стука.


Соседка тут же открывает, как будто ожидая его прихода, положив руку на ручку. Миссис Роман, владелица квартиры. Она сразу узнает Камиллу. В этом преимущество его размера, никто об этом не забывает. Он служит своей лжи.


– Анне пришлось поспешно уйти… (Он имитирует доброжелательную улыбку ясного и терпеливого друга, ищущего соучастия.) Так быстро, что, естественно, она забыла половину из них.


«Естественно» с очень мачо-фактурой очень нравится соседке. Миссис Роман - одинокая женщина, близкая к пенсии, с круглым кукольным лицом, она похожа на преждевременно состарившегося ребенка. Она немного хромает, болезнь бедра. Судя по тому немногому, что видела Камилла, она ужасно аккуратна, применяет методы до мельчайших деталей.


Она немедленно прищуривает глаза от услышанного, отворачивается, протягивает ключ Камилле :


– По крайней мере, ничего серьезного?


– Нет, нет, нет… (Он широко улыбается.) Ничего серьезного. (Он указывает на ключ.) Я держу ее при себе, пока она не вернется…


Невозможно узнать, является ли это информацией, вопросом, просьбой, соседка колеблется, Камилла пользуется случаем, чтобы сделать жест благодарности.


Мини-кухня поразительно чистая. В маленькой квартире ничего не валяется. Девочки и чистота, сказала себе Камилла, эта навязчивая идея… Двойная гостиная, вторая часть которой служит спальней, диван превращается в двухместную кровать с большим отверстием посередине, ямой, мы катаемся в ней всю ночь, в конце концов мы спим друг на друге. У этого есть не только недостатки. И библиотека из ста книг в мягкой обложке, выбор которых не поддается никакой логике, несколько безделушек, которые Камилла в первый раз нашла совершенно невзрачными. Все это произвело на него немного печальное впечатление.


– У меня было очень мало денег. Я не жалуюсь на это, - ответила Энн, зажмурившись.


Он хотел извиниться. Она подстригла ему траву под ногой.


– Это выкуп за развод.


Когда она говорит серьезные вещи, Энн смотрит вам в лицо с почти вызывающим видом, похоже, она готова к любой конфронтации.


– Я оставил все, когда уехал из Лиона, я все купил здесь, мебель, все, бывшее в употреблении. Я больше ничего не хотел. Я больше ничего не хочу. Возможно, позже, но сегодня меня это очень устраивает.


Это место временное. Слово от Анны. Квартира преходяща, их отношения преходящи. Это, безусловно, то, почему им хорошо вместе. Она также говорит :


– Самое долгое время после развода - это уборка.


Всегда вопрос чистоты.


Синий костюм скорой помощи похож на смирительную рубашку, Камилла решила принести ему немного одежды. Он думает, что это будет полезно для его морального духа. Он даже воображает, что, если все пойдет хорошо, она сможет сделать несколько шагов по коридорам, спуститься в дом прессы на первом этаже.


Мысленно он составил для себя небольшой список, теперь, когда он здесь, он ничего не помнит. Да, спортивный костюм скрипит. Внезапно начинает раскручиваться ассоциативная цепочка: теннисные туфли, те, с которыми она бегает, без сомнения, эти, бывшие в употреблении, под подошвами все еще песок. Тогда это сложнее. Что взять?


Камилла открывает небольшой гардероб, в котором, кстати, не так много вещей для девушки. Джинсы, сказал он себе, какие джинсы? Он хватает одного. Футболка, свитер, все усложняется. Он сдается, он запихивает то, что нашел, в спортивную сумку, нижнее белье, которое он не выбирает.


И документы.


Камилла подходит к комоду. Над ним настенное зеркало с широкими выступами, которое должно быть датировано строительством здания и в угол которого Энн вставила фотографию: Натан, ее брат. На вид ему двадцать пять лет, мальчик ничем не примечательного телосложения, улыбчивый и сдержанный. Это потому, что Камилла знает о нем две или три вещи, на этом снимке он находит ее лунное лицо, словно подавленное событиями. Он ученый. Я слышал, он очень плохо организован, у него даже куча долгов, выручает Энн. Как мать: «В этом отношении я такая, какая есть», - говорит она. Во все времена она всегда выручала. Она улыбается этому, как из анекдота, но чувствуется, что это забота. Студия, учеба, хобби - похоже, Энн субсидировала все, трудно понять, приветствует она это или сожалеет. Натан сфотографирован на площади, это может быть Италия, там солнце, люди в рубашках.


Камилла открывает комод. Правый ящик пуст. В том, что слева, несколько потрошеных конвертов, один или два счета за одежду, за ресторан, в основном листовки со штампом его туристического агентства, но ничего из того, что он искал, ни жизненно важной карты, ни карточки взаимопомощи, должно быть, не было в его сумке. Под этим подразумеваются спортивные дела. Он возвращается, его ожидали платежные ведомости, выписки из банков, счета за воду, телефон. Ничего. Он оборачивается. Его взгляд падает на статуэтку, ложку для пловца, молодую женщину, вырезанную из темного дерева, лежащую на животе, с прической из треугольных лент. И антологическая задница. Камилла подарила ее ему. Лувр. Они с Анной пошли посмотреть все доступные вина Винчи, Камилла все ей объяснила, он не интересуется этой темой, энциклопедичен, и в магазине они наткнулись на эту молодую девушку, вышедшую нетронутой из XVIII векаe египетская династия с ее мифологически стройным задом.


– Клянусь, Энн, у тебя точно такой же.


Она улыбнулась, как бы говоря, что я бы с удовольствием, но это мило. Камилла, он был в этом уверен. Она задавалась вопросом, искренен ли он или нет. Он наклонился к ней, настаивая.


– Уверяю тебя.


Прежде чем она сделала хоть какой-то жест, он купил ее. Вечером он приступил к сравнениям, как знаток, Энн сначала много смеялась, потом застонала, а потом, понимаете. После этого Энн заплакала, она иногда плачет после любви. Камилла говорит себе, что это тоже нужно для уборки.


И именно поэтому, прижатая к стене, статуэтка кажется наказанной, пустое место отделяет ее от DVD-дисков, которые Энн хранит на этой полке. Взгляд Камиллы проходит по широкой дуге круга. Он выдающийся рисовальщик благодаря своей наблюдательности, и его выводы не заставили себя долго ждать.


Квартира была посещена.


Вернитесь к правому ящику, он пуст, потому что он был полностью обыскан. Камилла наклоняется к входной двери, к замку. Ничего. Итак, это они, они нашли адрес Анны и ключ от ее квартиры в ее сумке, которые грабитель унес с собой, покидая пассаж Монье.


Это тот же человек, что и тот, кто пришел в больницу, или их несколько и они разделяют задачу?


В пропорции, которую занимает эта охота, есть что-то абсурдное. Эта жестокость по отношению к Анне кажется несоразмерной обстоятельствам. Что-то ускользает от нас, повторяет себе Камилла. Что-то, чего мы не видели, не понимали.


С помощью личных документов, которые они изъяли здесь, они, вероятно, знают о ней все: где ее найти, ее возможные места падения, Лион, Париж, офис, в котором она работает, откуда она родом, куда она может пойти, чтобы найти убежище, они знают все.


Выследить и выследить ее становится проще простого.


Убить ее - упражнение в стиле.


Энн делает шаг в сторону, она мертва.


Он не может говорить об этом визите в дивизион. За исключением признания в том, что он хорошо знает Энн и что он лгал с самого начала. Вчера ничего, кроме сомнений. Сегодня ничего, кроме подозрений. Перед иерархией это будет неоправданно. Мы можем пригласить техников из научной лаборатории, с такими парнями, как те, что вошли сюда, мы ничего не найдем, никаких следов, ничего.


В любом случае, Камилла вошла в квартиру без судебного поручения, без разрешения, он вошел, потому что у него был способ получить ключ, потому что она поручила ему забрать ее документы социального страхования, соседка может засвидетельствовать, что он приходил регулярно и в течение длительного времени…


Сумма его лжи начинает опасно увеличиваться. Но Камиллу больше всего пугает не это.


Это знание Анны в состоянии выживания. А он такой беспомощный.


7:20 утра


– Меня никогда не беспокоят.


Если кто-то, с кем вы работаете, ответит вам что-то подобное по телефону в семь утра, не задавайте себе никаких вопросов, это общественная опасность. Особенно когда этот человек является комиссаром дивизии.


Камилла начинает рассказывать.


– Ваш отчет... ? отрежь комиссара.


– Это продолжается.


– И так... ?


Камиль начинает с самого начала, он подыскивает слова, старается проявить себя технически. Свидетель госпитализирован, и, по всей вероятности, грабитель отправился в больницу, поднялся к ней в палату и попытался ее обезвредить.


– Подождите, командир, я не понимаю. (Она переигрывает каждое слово, как будто ее интеллект натыкается на непреодолимую стену.) Этот свидетель, миссис Форести, она…


– Лесничий.


– Если хотите. Она говорит, что не видела, чтобы кто-то входил в ее комнату, верно? (Она не дает ему времени ответить, это не вопросы.) Медсестра утверждает, что видела кого-то, но в конечном итоге она не уверена, так что же? Во-первых, «кто-то» - это кто? И даже если это грабитель, в конце концов, он пришел или не пришел?


Сожалений быть не должно. Ле Гуэн на его месте отреагировал бы так же. С тех пор, как Камилла попросила об этом деле, все, кажется, повернулось в противоположную сторону.


– Я, - заявляет Камилла, - говорю вам, он пришел! Медсестра заметила винтовку.


– О, - восхищенным тоном подхватывает комиссар. Отвал башки! Она «мельком увидела»… Итак, скажите мне, больница подала жалобу?


Камилла с самого начала разговора знала, к чему все это приведет. Он все равно пытается, но не хочет слишком сильно тереться о своего начальника. Она не обязана своим продвижением по службе случайности. И дружба Ле Гуэна, если она послужила ему для того, чтобы довести это дело почти до конца, не защитит его надолго, она даже послужит ему.


У Камиллы покалывает в висках, становится жарко.


– Нет, жалоб нет. (Не расстраивайтесь, будьте терпеливы и взвешенны, объяснительны, убедительны.) Но я говорю вам, я говорю вам, что этот парень пришел. Он не побоялся войти в больницу с винтовкой. Медсестра вызывает в воображении оружие, которое может быть похоже на дробовик, использованный во время ограбления, и…


– «Кто мог бы выглядеть так»…


– Почему вы не хотите мне верить?


– Потому что без жалобы, без веских доказательств, без свидетельских показаний, без доказательств, без чего-либо ощутимого мне немного трудно представить, чтобы простой грабитель пришел и убил свидетеля в больнице, вот почему!


– «Простой» грабитель? Камилла задыхается.


– Да, я признаю, это звучит довольно жестоко, но…


– «Достаточно» жестоко?


– Хорошо, командир, вы не собираетесь повторять все, что я говорю, добавляя кавычки! Вы просите у меня полицейской защиты для этого свидетеля, как если бы он раскаялся перед судом!


Камилла открывает рот. Слишком поздно.


– Я дарю вам кепи. Два дня.


Ответ на редкость низменный. Никому не отдавать - значит быть неправым в случае инцидента. А дать кепи, чтобы остановить вооруженного убийцу, все равно что предложить ширму, чтобы остановить цунами. За исключением того, что, судя по всему, участковый чертовски прав.


– Какую опасность мадам Форестье может представлять для этих людей, коммандер Верховен? Насколько мне известно, она была свидетелем ограбления, а не нападения! Они должны знать, что ранили ее, но не убили, и, на мой взгляд, они должны скорее приветствовать это.


Это было очевидно с самого начала.


Что не так?


– А ваш информатор, в конце концов, что он говорит?


Вечная тайна: как мы принимаем решения? В какой момент мы осознаем, что решили? Невозможно сказать, какая доля бессознательного присутствует в ответе Камиллы, за исключением того, что он немедленный.


– Мулуд Фарауи.


Даже он поражен этим.


Как на ярмарочной площади, он почти физически ощущает траекторию, по которой он только что прошел, произнося это имя, стремительную кривую, ведущую в стену.


– Он на свободе?


И прежде чем Камилла успела схватить мяч в прыжке :


– И, кроме того, что он там делает?


Хороший вопрос. У всех гангстеров есть свои особенности. Грабители, торговцы наркотиками, грабители, фальшивомонетчики, мошенники, рэкетиры - каждый живет в своей сфере. Мулуд Фарауи занимается сводничеством, и удивительно, что его имя фигурирует в истории с ограблением.


Это смутное знакомство с Камиллой, слишком высокого калибра, чтобы играть в информаторов. Время от времени они пересекались. Тип редкого насилия, завоевавший свою территорию с помощью террора, ему приписывают несколько убийств. Он ловкий, злой и долгое время оставался неприступным. По крайней мере, до тех пор, пока он не попал в историю, в которой он был ни при чем, грязную ловушку: тридцать килограммов экстази, обнаруженные в его машине вместе с его отпечатками пальцев. Такой резкий удар, который не прощает. Несмотря на то, что он утверждал, что эта сумка использовалась именно для того, чтобы ходить в спортзал, он оказался в хижине с гневом, опустошающим Землю.


– Что? спрашивает Камилла.


– Фарауи! Какого черта он вляпался в твою историю? И во-первых, он ваш двоюродный брат? Я не знал…


– Нет, он не мой двоюродный брат… Все сложнее, это трехполосная штука, понимаете…


– Нет, я не совсем правильно понимаю.


– Я позабочусь об этом и скажу вам.


– Вы... «заботитесь» об этом?


– Хорошо, вы не собираетесь повторять все, что я говорю, добавляя кавычки!


– Вы издеваетесь надо мной!


Мишар закричала, а затем поспешно положила руку на приемник, Камилла уловила невнятное «Прости, дорогая», произнесенное тихим голосом, что ввергло его в пропасть. У этой женщины есть дети? С какого возраста? Девушка? Разве по ее голосу не похоже, что она обращается к ребенку? Участковый возвращается к разговору в более мягкой манере, но раздражение в нем становится все более ощутимым. По дыханию в телефоне Камилла понимает, что находится в процессе смены комнаты. До сих пор ее раздражала Камилла, теперь в ее голосе прорывается что-то кипящее, слишком долго сдерживаемое, но обстоятельства вынуждают ее говорить шепотом :


– Что именно вы хотите рассказать, командир?


– Во-первых, это не «моя» история. И для меня тоже сейчас семь утра. Так что я не прошу ничего лучшего, чем объяснить вам все это, но вы должны дать мне время…


– Командир… (Молчание.) Я не знаю, что вы делаете. Я не понимаю, что вы делаете. (Без малейших признаков раздражения комиссар сказала это так, как будто только что сменила тему. И это в некотором роде так.) Но мне нужен ваш отчет сегодня вечером, я ясно выразилась?


– Нет проблем.


Погода очень мягкая, но Камилла плывет. По его спине струится особенный, лихорадочный и холодный пот, которого он не чувствовал с того дня, как начал преследовать Ирен, с того дня, как она умерла. В тот день он был упрям, он думал, что справится лучше, чем кто-либо другой… Нет, он даже не подумал. Он вел себя так, как будто только он мог это сделать, и он ошибся: когда он нашел ее, Ирен была мертва.


Энн, сегодня?


Говорят, что мужчины, которых бросают женщины, всегда относятся к ним одинаково, вот что его пугает.


8:00 утра


Они не знают, что упустили, турки. Два больших, очень тяжелых мешка с драгоценностями. Даже с учетом того, что укрыватель собирается взять с собой в дорогу, они могут весить вдвое меньше, но это не имеет значения. Все идет по плану. И если мне повезет, я надеюсь собрать еще одну пачку.


Если что-то останется.


Если ничего не останется, пойдет кровь.


Чтобы знать это, иметь чистое сердце, в первую очередь нужен метод. Постоянства.


В ожидании… да зажгутся огни: чтение!


Парижанин. Страница 3.


« Сент-Уэн: Пожар… »


Никель! Переход улицы. Ле Балто. Кофе, очень черный. Сигарета. Сигаретный кофе - вот настоящая жизнь. Кафе здесь очень недорогое, похоже на вокзал, но сейчас восемь утра, мы не собираемся играть в дивы.


Открытие журнала. Барабанные подшипники.


СЕНТ-УЭН


Впечатляющий и загадочный пожар: двое погибших.


Вчера около полудня в районе Шартрье вспыхнул крупный пожар в результате взрыва редкой силы. Казармы Сент-Уэна быстро справились с бедствием, разрушившим несколько мастерских и гаражей. Напомним, что эта территория, предназначенная для размещения будущего ЗАК, в настоящее время почти полностью заброшена, поэтому пожар такого масштаба сразу же показался загадочным.


В обломках одного из цехов, разрушенных пожаром, следователи обнаружили остов автомобиля Porsche Cayenne 4 × 4 и два сильно обугленных тела. Именно в этом месте произошел взрыв: действительно, были обнаружены следы сильного заряда Семтекса. Основываясь на фрагментах электронных компонентов, собранных на месте происшествия, специалисты полагают, что взрыв мог быть осуществлен дистанционно с помощью мобильного телефона.


Учитывая масштабы бедствия, опознание двух жертв обещает быть особенно трудным. Все элементы сходятся на убийстве, которое было тщательно подготовлено таким образом, чтобы не допустить установления личности. В частности, следователи попытаются определить, были ли жертвы живы или мертвы во время взрыва…


Дело решено.


«Следователи попытаются определить… » До чего же весело! Я принимаю ставки. И если копы вернутся к малоизвестным братьям Йылдыз, которых нет ни в одном файле, я выплачу их долю полицейским сиротам.


Приближается время, кольцевая дорога, выезд порт-Майо, контр-аллея, Нейи-сюр-Сен.


Что хорошего в буржуа. Они были бы менее придурковатыми, это почти заставило бы меня захотеть стать их частью. Я паркуюсь в двух шагах от старшей школы, там тринадцатилетние девочки носят одежду, стоимость которой в тринадцать раз превышает мрот. Время от времени мы сожалеем, что Моссберг не признан инструментом социального выравнивания.


Я прохожу мимо средней школы, поворачиваю направо. Дом меньше, чем у его соседей, парк скромнее, и все же в руках владельца этих мест он каждый год проходит через грабежи и кражи со взломом, чтобы построить башню для защиты. Он подозрительный, мягкий тип, который постоянно меняет протоколы. Он должен был приказать комиссионеру забрать оба мешка с драгоценностями в камере хранения на Северном вокзале.


В одном месте можно взять кулачок, в другом - оценить, в третьем - поторговаться.


Это очень дорого обходится за безопасность транзакции.


9:30 утра


Камилла горит желанием допросить его. Что именно она увидела в этом отрывке Монье? Но показать ей свою истинную степень беспокойства - значит признать, что она в опасности, напугать ее, добавить беспокойства к боли.


Тем не менее, он обязательно вернется к этому.


– Но что? кричит Энн. Видел что? Чего?


Вопрос отдыха, ночь не принесла ей никакой пользы, она вышла из нее более измученной, чем вошла в нее. Она очень нервничает, всегда на грани слез, это видно по вибрато ее голоса, но она говорит немного резче, чем накануне, слоги проходят лучше.


– Я не знаю, - сказала Камилла. Это может быть что угодно.


– Что?


Камилла разводит руками.


– Это просто на всякий случай, понимаешь?


Нет, Энн не понимает. Но она соглашается искать, она наклоняет голову, чтобы взглянуть на Камиллу под другим углом. Закрой ему глаза, успокойся, помоги мне.


– Разве ты не слышал, как они разговаривали?


Энн не двигается, он не уверен, что она поняла вопрос. Затем она делает уклончивый жест, который невозможно интерпретировать, Камилла наклоняется.


– Я считаю, что сербский…


Камилла вскакивает.


– Что значит «сербский»? Ты знаешь сербские слова?


Он настроен откровенно скептически. Его, словенцев, сербов, боснийцев, хорватов, косоваров, он встречает все больше и больше, они прибывают в Париж волнами, но с тех пор, как он встретил их, ему ни разу не пришло в голову различать их языки.


– Нет, я не уверена…


Затем она сдается, сдается и тяжело опускается на подушки.


– Подожди, подожди, - настаивает Камилла, - это важно…


Энн снова открывает глаза и мучительно формулирует :


– Край… я верю.


Камиль не приходит в себя, как будто внезапно обнаруживает, что секретарь судьи Перейры свободно говорит по-японски.


– Край ? Это по-сербски?


Энн одобряет, но, похоже, не совсем уверена в себе.


– Это означает «стоп».


– Но… Энн, откуда ты это знаешь?


Энн закрывает глаза, как бы говоря, что ему действительно больно, что все время приходится что-то ему повторять.


– Я три года путешествовал по восточным странам…


Непростительно. Она объясняла ему тысячу раз. Пятнадцатилетний опыт международных путешествий. До того, как заняться менеджментом, она организовывала поездки практически по всем направлениям по всему миру. И особенно все страны Востока, кроме России. От Польши до Албании.


– Все они говорили по-сербски?


Энн довольствуется тем, что делает "нет", но мы должны объяснить, с Камиллой мы всегда должны все объяснять.


– Я слышал только один голос… В туалете. Другой, я не знаю… (Она плохо формулирует, но мы хорошо понимаем.) Камилла, я не уверена…


Но для него конфигурация подтверждается: тот, кто кричит, кто грабит драгоценности, кто толкает своего сообщника, тот серб. И тот, кто отвечает за наблюдение за этим местом: Винсент Хафнер.


Он тот, кто избивает Энн, тот, кто звонит в больницу, тот, кто поднялся наверх в палату, без сомнения, тот, кто вошел в квартиру Анны. А он без акцента.


Женщина-оператор связи носит формальный характер.


Винсент Хафнер.


Во время компьютерной томографии Энн просит костыли. Уже сейчас, чтобы понять, чего она хочет, нужно время. Камилла переводит. Она решила добраться туда пешком. Медсестры поднимают глаза к потолку и готовятся унести ее без дальнейших разбирательств, она кричит, вырывается изо всех сил и садится на кровать, скрестив руки. Это нет.


На этот раз, без сомнения, все понимают. Прибывает медсестра наверху, Флоренс, с ее большими рыбьими губами, уверенная в себе, это неразумно, мадам Форестье, мы доставим вас на КТ, этажом ниже, все будет очень быстро, она уходит, не дожидаясь ответа, все ее поведение направлено на показать, что у нее есть работа над головой и что мы не собираемся начинать приставать к ней с детскими забавами, которые… Но прежде чем она оказывается у двери спальни, она слышит голос Анны, удивительно ясный, слоги только приблизительно, но смысл не ускользает ни от кого: ни за что, я пойду туда пешком или останусь здесь.


Медсестра идет по его стопам, Камилла пытается заступиться за Анну, медсестра стреляет в него взглядом, кто первый, этот? Он отступает, прислоняется к стене, по его словам, она только что упустила его последний шанс найти простой и мирный выход. Посмотрим, что получится.


Этаж начинает вибрировать, в дверях палат появляются головы, медсестры пытаются навести порядок, идите в свои палаты, там нечего смотреть, тогда обязательно придет интерн, индеец с именем из восьмидесяти букв, он здесь с вечера до утра, он должен выполнять такие же длинные услуги, как и его отчество, оплачивается как уборщица, нормально, он индеец. Он подходит к Анне. Он внимательно слушает и, наклонив к ней голову, подробно описывает ее синяки, эта пациентка в таком состоянии довольно уродлива, но это ничто по сравнению с тем, что ее ждет через несколько дней, в последующие дни развитие синяков такого типа, это совершенно ужасно. Он пытается вразумить ее мягким голосом. Прежде всего, он его аускультирует, никто не понимает, что он делает, компьютерная томография не ждет пациентов, время есть время. Он, напротив…


Медсестра становится нетерпеливой, медсестры грызут тормоза. Интерн заканчивает аускультацию, затем улыбается Анне и просит костыли. Его коллеги чувствуют, что их предали.


Камилла смотрит на фигуру Анны, опирающуюся на костыли, которую с каждой стороны держат за плечи медсестры.


Она движется медленно, но она движется вперед. Встань.


10:00 утра


– Здесь не пристройка полицейского участка.…


Письменный стол в неописуемом беспорядке. Он хирург, мы надеемся, что в его голове все устроено лучше.


Дейнвиль, Юбер, заведующий травматологическим отделением. Они столкнулись друг с другом накануне вечером на пожарной лестнице, когда Камилла бежала за своим призраком. Быстрый взгляд, у него не было возраста. Сегодня ему исполняется пятьдесят лет. Легко. Его белые волосы естественно волнистые, чувствуется, что они - гордость, неотразимая эмблема его стареющей мужественности, это уже не прическа, это мировоззрение. Ухоженные руки. Тот тип мужчин, которые носят синие рубашки с белыми воротничками и прикрепляют к своим костюмам клатчи. Красивый старик. Он, должно быть, пытался пропустить половину своего персонала и должен приписывать своему обаянию успехи, которые являются лишь статистическими. Его блузка по-прежнему безупречно выглажена, но он уже совсем не выглядит таким придурком, как тогда, на выходе с лестницы. Напротив, авторитарный. Кроме того, он разговаривает с Камиллой, занимаясь чем-то другим, как будто дело улажено, времени терять нельзя.


– Я тоже, - сказала Камилла.


– Что?


Доктор Дейнвилл поднимает голову, нахмурив брови. Непонимание чего-то причиняет ему боль. Не привычка. Он перестает копаться в своих бумагах.


– Я говорю, что мне тоже нечего терять время, - подхватывает Камилла. Я вижу, вы очень заняты, так получилось, что у меня тоже довольно много работы. У вас есть обязанности, у меня тоже.


Дейнвилл надувается. Не очень убежденный аргументом, он возобновляет свои административные обыски. И поскольку маленький полицейский остается у двери, что он еще не понял, что собеседование окончено :


– Этой пациентке нужен отдых, - наконец выдавил он. Она получила очень сильную травму. (Там он смотрит на Камиллу.) Ее состояние держится на чуде, она может быть в коме. Она могла быть мертва.


– Она тоже может быть дома. Или на его работе. Вот, она могла бы даже закончить свои покупки. Проблема в том, что она перешла дорогу парню, у которого тоже не было свободного времени. Такой парень, как ты. Кто думал, что его причины лучше, чем у других.


Дейнвиль резко поднимает глаза на Верхена. С таким мужчиной вы сразу вступаете в соперничество, это белые волосы на петушиных пальцах. Мучительно. И драчливый. Он обнимает Камиллу.


– Я, конечно, знаю, что полиция везде считает себя дома, но наши комнаты - не комнаты для допросов, командир. Здесь больница, а не полигон. Мы видим, как ты мчишься, как сумасшедший, по коридорам, сводя с ума персонал.…


– Вы думаете, я бегаю по коридорам, чтобы потренироваться?


Дейнвилл отвергает аргумент.


– Если эта пациентка представляет опасность для нее или учреждения, вы переводите ее в более безопасное место. В противном случае вы просто убиваете нас и позволяете нам работать.


– Сколько у вас мест в морге?


Удивленный Дейнвиль делает короткое сухое движение головой, всегда это петушиная сторона скотного двора.


– Я прошу вас об этом, - продолжает Камилла, - потому что до тех пор, пока мы не сможем допросить эту женщину, судья не отдаст приказ о переводе. Вы не действуете без уверенности, мы то же самое. И наша проблема очень похожа на вашу. Чем позже мы вмешаемся, тем больше будет ущерб.


– Я ничего не понимаю в ваших метафорах, командир.


– Я буду более ясен. Не исключено, что его ищет убийца. Если вы помешаете мне работать, а он устроит резню в вашей больнице, у вас будут двойные проблемы. Не хватает мест в морге и, поскольку ваша пациентка в состоянии ответить на наши вопросы, обвинение в воспрепятствовании работе полиции.


Он любопытен, этот Дайнвилл, он работает по схеме переключателя: ток проходит или не проходит. В промежутках ничего. И вдруг он проходит. Он смотрит на Камиллу, удивленный, с очень искренней улыбкой, с очень ровными, ухоженными зубами, фарфором хорошего качества. И он любит сопротивление, доктор Дейнвиль, он груб, надменен, злопамятен, но ему нравятся осложнения. Агрессивный, даже воинственный, но в глубине души ему нравится, когда его избивают. Камилла встречала множество таких мужчин. Они катают тебя, а когда ты лежишь на полу, они ухаживают за тобой.


Женская сторона, может быть, поэтому он врач.


Они смотрят друг на друга. Дейнвилл - умный человек, он все чувствует.


– Хорошо, - спокойно сказала Камилла. Конкретно, что мы делаем?


10:45 утра


– Меня не оперируют, - выпалила она.


Камилле требуется несколько секунд, чтобы усвоить информацию. Он хотел бы радоваться, но выбирает осторожность.


– Хорошо... - сказал он ободряющим тоном.


Рентген, компьютерная томография подтверждают то, что молодой интерн сказал ему накануне. Будет стоматологическая операция, но остальное заживет само. Несомненно, на губах останется немного шрамов, но особенно на левой щеке, что значит «немного»? Несколько? Видимые? Энн пристально вгляделась в лед, ее губы так сильно разомкнулись, что трудно понять, что останется или исчезнет. Что касается шрама на щеке, то, пока он покрыт швами, его невозможно заметить.


Дело времени, сказал стажер.


Лицо Анны ясно говорит о том, что это совсем не ее мнение. И, честно говоря, времени у Камиллы тоже не так много.


Он пришел, чтобы донести важное сообщение. Они одни в комнате.


Он ждет несколько секунд, затем начинает :


– Я надеюсь, ты сможешь их распознать…


Энн делает неопределенный жест, который может означать многое.


– Тот, кто стрелял в тебя, ты сказал мне, что он был довольно высоким… Каким он был?


Глупо пытаться заставить ее говорить сейчас. Судебная идентичность начнет все с нуля, настаивать на этом даже контрпродуктивно. Тем не менее :


– Соблазнительно, - сказала Энн.


Энн формулирует с приложением. Камилла спешит :


– Что… что значит «соблазнительный»?


Энн оглядывается по сторонам. Камилла не верит своим глазам: она только что изобразила подобие улыбки. Давайте для краткости назовем это улыбкой, потому что его губы просто сжались над тремя выбитыми зубами :


– Соблазнительный... как ты…


Во время агонии Армана Камилла несколько раз испытывала такое впечатление: чем меньше, тем лучше, мы подталкиваем курсор в сторону более решительного оптимизма. Энн придумывает шутку, ради которой Камилла бросилась бы в приемную и потребовала, чтобы ее выпустили. Надежда - это чушь собачья.


Он хотел бы ответить в том же тоне, но был застигнут врасплох. Он бредит, Энн уже закрыла глаза. По крайней мере, он уверен, что она в здравом уме, что она понимает, что он говорит. Он начинает, но его прерывает мобильный телефон Анны, который начинает вибрировать на ночном столике. Камилла протягивает ему руку. Натан.


– Не волнуйся, - быстро произносит Энн, закрывая глаза.


Она выглядит терпеливой, слегка переусердствовавшей старшей сестрой, которая берет верх над ней. Камилла слышит голос брата, настойчивый, лихорадочный.


– Я все сказал тебе в своем послании…


Энн прилагает гораздо больше усилий, чтобы нормально разговаривать, чем с Камиллой. Она хочет, чтобы ее поняли, но, прежде всего, чтобы успокоить своего брата, успокоить его.


– Больше ничего не нужно знать, - добавляет она почти весело. И я не одна, тебе не о чем беспокоиться.


Она поднимает глаза к небу в сторону Камиллы, он выглядит болезненно, Натан.


– Но нет! Слушай, мне нужно идти на радио, я тебе перезвоню. Да, я тоже…


Она полностью выключает свой мобильный и со вздохом протягивает его Камилле.


Он извлекает выгоду из этого, потому что их близость не продлится долго. Его главное послание :


– Энн... я не должен заниматься твоим делом, ты понимаешь?


Она понимает. Она отвечает: «Ммм...», кивая головой, что означает "да".


– Ты действительно понимаешь?


Mmm… Mmm… Камилла выдыхает, сбрасывая давление, для него, для нее, для них обоих.


– Видишь ли, я немного сбавил скорость. А потом…


Он держит ее за руку, гладит ее кончиками пальцев. Его рука меньше, но мужская, с сильными прожилками, у Камиллы всегда очень теплые руки. Чтобы не напугать ее, он должен разобраться в том, что он может ей сказать.


Не говори: грабителя, который избил тебя, зовут Винсент Хафнер, он очень жестокий, он пытался убить тебя, и я уверен, что он сделает это снова.


Скорее сказать: я здесь, ты в безопасности.


Избегать : моя иерархия в это не верит, но если я прав, он сумасшедший и ничего не боится.


Предпочитаю: мы найдем его очень быстро, и все будет кончено. Для этого ты должен помочь нам осознать это. Если сможешь.


Забудь: мы собираемся выставить тебя за дверь в течение дня, это совершенно напрасно, потому что, уверяю тебя, пока этот парень на свободе, ты в опасности. Ничто не остановит его.


Не упоминать: появление этих парней в твоей квартире, кражу твоих документов, организацию, которую они создали, чтобы найти тебя. Ни те средства, которыми располагает Камилла, ни почти нулевые. Во многом по его вине.


Сказать: все будет очень хорошо, не волнуйся.


– Я знаю…


– Ты ведь поможешь мне, Энн, не так ли? Ты поможешь мне?


Энн кивает.


– Ты никому не говори, что мы знакомы, хорошо?


Энн говорит да. И все же в его взгляде есть настороженный блеск. Облако беспокойства витает над ними.


– Агент, вон, он здесь для чего?


Она заметила его в коридоре, когда вошла Камилла. Он поднимает брови. Обычно он либо лжет с потрясающим апломбом, либо делает это с неуклюжестью восьмилетнего ребенка. Он из тех людей, которые без перехода переходят от лучшего к худшему.


– Это…


Достаточно одного слога. Для такой, как Энн, этот слог даже не нужен. Что-то в глазах Камиллы, на миллисекунду колебания, она улавливает.


– Как ты думаешь, он придет?


У Камиллы нет времени на реакцию :


– Ты что-то скрываешь от меня?


Камилла колеблется всего секунду, когда он хочет ответить "нет", Энн уже поняла "да". Она пристально смотрит на него. Он чувствует свою никчемность, их взаимное одиночество в тот момент, когда они должны опираться друг на друга. Энн качает головой, кажется, задаваясь вопросом: кем я стану?…


– Он пришел... - наконец сказала она.


– Честно говоря, я ничего об этом не знаю.


Так не отвечает мужчина, который, честно говоря, ничего об этом не знает. Сразу же Энн начинает дрожать. Сначала плечи, руки, ее лицо бледнеет, она смотрит на дверь, обстановку спальни, как будто ей только что объявили, что это место будет последним, которое она когда-либо узнает, представьте, что вам показывают ваше смертное ложе. Неловкая, как никогда, Камилла усугубляет замешательство :


– Ты в безопасности.


Как будто он оскорбил ее.


Она поворачивает голову к окну и начинает плакать.


Самое неотложное сейчас - чтобы она отдохнула. Пусть она набирается сил, вся энергия Камиллы направлена на достижение этой единственной цели. Если на фотографиях она никого не узнает, расследование превращается в прямую дорогу, ведущую к оврагу. Если она отдаст нить, только первую, Камилла почувствует себя достаточно сильной, чтобы все перемотать.


Покончить с этим. Быстро.


От этого у него кружится голова, как будто он немного выпил, его эпидермис шипит, реальность немного плывет вокруг него.


Во что он ввязался?


Чем все это закончится?


12:00


У специалиста по идентификации польское имя, одни говорят Крыстковяк, другие произносят Крыстоняк, только Камилла может сказать это правильно: Крыштофяк… Парень с задиристыми манерами, ностальгический рокер. Он носит свое снаряжение в небольшом чемодане с алюминиевыми уголками.


Доктор Дейнвилл дал им час, думая, что к двум он будет переполнен. Камилла знает, что их будет четверо. Техник, у которого за плечами тысяча сеансов, знает, что это может занять шесть часов. И идти до двух дней.


У него есть файл из нескольких сотен снимков, его необходимо тщательно отсортировать. Цель состоит в том, чтобы не показывать слишком много, потому что через некоторое время все головы выглядят одинаково, и испытание становится совершенно напрасным. Он утопил в грязи Винсента Хафнера и еще трех парней, которые, как мы знаем, были его сообщниками, мы еще посмотрим. И все, что в файле известно как сербы или родственники.


Он наклоняется к Анне :


– Доброе утро, мадам…


Приятный голос. Очень мило. Медленные, точные, уверенные жесты. Энн выпрямилась в постели, ее лицо было опухшим сверху донизу, в почках множество подушек, она проспала час. Чтобы показать, что она вкладывает в это свои силы, она изображает подобие улыбки, не раздвигая губ из-за выбитых зубов. Открывая свой чемодан для установки оборудования, техник произносит обычные, идеально отточенные фразы. Со времен.


– Все может пройти очень быстро, иногда нам везет!


Там он широко улыбается, чтобы подбодрить. Он всегда пытается внести в ситуацию нотку беззаботности, потому что, когда он показывает свои снимки кому-то, у него либо сняли портрет, либо он стал свидетелем внезапной сцены насилия, либо его изнасиловали, либо кто-то был убит на его глазах, такого рода вещи, поэтому атмосфера редко бывает непринужденной.


– Но в других случаях, - продолжает он с серьезной, взвешенной миной, - нужно время. Поэтому, когда вы устанете, вы скажете мне, хорошо? Мы не спешим…


Энн кивает. Ее молочный взгляд направлен на Камиллу, она понимает. Она кивает, что да.


Это сигнал, говорит техник :


– Хорошо, я объясню вам, как мы будем действовать.


12:15 утра


Внезапно, и хотя он не в настроении, Камиль думает о кляпе или провокации комиссара Мишара, но нет, ничего более серьезного. Агент в униформе, которого ему прислали, - это кепи, с которым он столкнулся накануне в Пассаж Монье, худощавый тип с синими кругами под глазами, из-за которых он выглядит так, как будто восстал из могилы. Камилл, если бы он был суеверен, увидел бы в этом грязное предзнаменование. Но он суеверен. Из-за того, что он прибегает к заклинательным жестам, он боится плохих знаков и, увидев у двери спальни Анны полицейского с мертвым лицом, с трудом сохраняет спокойствие.


Полицейский подносит салют указательным пальцем к виску, который Камилла прерывает по пути.


– Верхевен, - сказал он.


– Командир... - все так же отвечает полицейский, протягивая ему холодную костлявую руку.


Один метр восемьдесят три, оценивает Камилла.


И организованные. Он уже вынес в коридор лучшее кресло в приемной. Рядом с ним, прислоненная к стене, маленькая синяя морская сумка. Его жена должна приготовить ему бутерброды, термос, но больше всего Камилла ощущает запах сигарет. Было бы двадцать часов, а не полдень, он бы вышвырнул его за дверь в ту же секунду, потому что при первой сигарете убийца, находящийся в засаде, наблюдает за его маршрутом, тщательно продумывает свой маленький ритуал, при второй сигарете он проверяет время, при третьей он выпускает его, и как только полицейский оказывается рядом с ним, он начинает действовать. максимальное расстояние, все, что ему нужно сделать, это забраться в спальню и полить Энн из дробовика. Мы посылаем ему самого большого, но, возможно, и самого тупого. На данный момент ничего серьезного. Камилла плохо представляет, как убийца вернется так быстро и средь бела дня.


Это смена на ночь, которая будет невралгической. Мы сообщим. Камилла все равно настаивает.


– Вы не двигайтесь отсюда, слышите меня?


– Нет проблем, командир! - взволнованно отвечает полицейский.


Такой ответ действительно пугает.


12:45 утра


В другом конце коридора есть небольшая приемная, куда никто никогда не заходит, она очень плохо расположена, интересно, что она там делает, мы хотели превратить ее в кабинет, но это запрещено, объяснила Флоренс, медсестра, которая хочет принять жизнь в полный рот. Я слышал, что есть нормы, мы должны сохранять их как есть, бесполезно. Это правила. Это по-европейски. Внезапно персонал начал складировать там припасы, нам ужасно не хватает места. При прохождении комиссии по безопасности мы складируем все это на тележках в подвале, после чего поднимаем их обратно, комиссия по безопасности очень довольна, она проштамповывает бланк в нужном месте.


Камилла отодвигает две стопки картонных коробок с бинтами и выдвигает два стула. На углу журнального столика он подводит итоги вместе с Луи (антрацитовый костюм Cifonelli, белая рубашка Swann & Oscar, туфли Massaro, все сшито на заказ, Луи - единственный полицейский в уголовном розыске, который носит на себе сумму своего годового жалованья). Луи держит Верховена в курсе текущих расследований, немецкая туристка действительно покончила жизнь самоубийством, личность автомобилиста с кинжалом установлена, он в бегах, мы поймаем его через два-три дня, семидесятидвухлетний преступник признался в своем мотиве: ревности. Камиль отправляет вещи, мы возвращаемся к тому, что его беспокоит.


– Если миссис Форестье подтвердит, что это Хафнер... - начал Луи.


– Даже если она его не узнает, - отрезала Камилла, - это не значит, что это не он!


Луи делает осторожный вдох. Такая нервозность не в обычаях его шефа. Действительно, что-то не так. И будет нелегко объяснить ему, что мы поняли, о чем идет речь…


– Конечно, - признает Луи. Даже если она не узнает его, это все равно может быть Хафнер. Тем не менее, он полностью исчез из обращения. Я связался с коллегами, которые занимались январским ограблением, – они в скобках спрашивают, почему им не поручено это дело…


Камилла подметает воздух перед собой, наплевать.


– Никто не знает, где он был с января, ходили слухи, говорили о загранице, о побережье. С мертвым на спине, особенно в конце карьеры, мы понимаем, что он вел себя сдержанно, но даже о его близких отношениях, похоже, никто не знает…


– «Не похоже»…


– Да, я подумал то же самое, кто-то должен быть в курсе, мы не просто так исчезаем в одночасье. Что удивительно, так это это внезапное возвращение. Вместо этого мы предполагали, что он останется в укрытии.


– Мы заметили утечки?


Вопрос разведки полностью открыт. Преступники, совершающие набеги на магазины и обслуживающие себя, есть каждый день, но настоящие профессионалы, в свою очередь, приступают к действиям только с относительной уверенностью, когда ожидаемая добыча стоит того, что будет понесено в случае возникновения проблемы. И поэтому источник информации всегда является первым, чем интересуется полиция, игра обычно начинается там. Что касается прохода Монье, то опоздавшая сотрудница была отстранена от работы. Так что, конечно, это имеет смысл :


– Мы также спросим мадам Форестье, что она делала в пассаже Монье, - сказала Камилла.


Вопрос будет задан для формы, потому что по сути он едва ли предполагает ответ. Он задаст ее, потому что он должен ее задать, потому что в обычное время он бы задал именно ее, вот и все. Он никогда ничего не понимает в расписании Анны, в какие дни она в Париже, в какие дни ее там нет, он изо всех сил пытается запомнить ее передвижения, встречи и довольствуется тем, что знает, будет ли она здесь сегодня вечером или завтра, следующий день - великий неизвестно.


Однако Луи Мариани - очень хороший полицейский. Аккуратный, умный, гораздо более образованный, чем необходимо, интуитивный и... и...? И подозрительно. Браво. Кардинальное качество для полицейского.


Например, когда участковый Мишар сомневается, что Хафнер входил в палату Анны в больнице с винтовкой, она только сомневается, но когда она спрашивает Камиллу, что он делает, и требует ее ежедневного отчета, у нее возникают подозрения. Или когда Камилл задается вопросом, не видела ли Энн ничего, кроме голов грабителей, он вызывает подозрение.


И когда Луи расследует женщину, замешанную в ограблении, он задается вопросом, по какой причине она оказалась в этом месте именно в этот момент. Будний день, когда она должна была работать. Во время открытия магазинов. То есть когда почти нет других прохожих или других клиентов, кроме нее. Он мог бы спросить об этом у нее, но необъяснимым образом ее всегда допрашивает его начальник, эта женщина, можно почти поверить в охраняемую охоту.


Поэтому Луи не стал ее расспрашивать. Он поступил иначе.


Камилла поставила вопрос, формальность выполнена, он собирается перейти к следующему пункту, когда его прерывает жест Луи, который протягивает руку к земле и спокойно роется в своей сумке. Он достает из него документ. С некоторых пор он надевает очки для чтения. Обычно, говорит себе Камилла, пресбиопия наступает позже… Но сколько ему лет, Луи? Это похоже на то, как если бы у него был сын, он не может вспомнить свой возраст с первого раза, он спрашивает ее не реже трех раз в год.


Документ представляет собой ксерокопию на фирменном бланке ювелирного магазина Desfossés Jewellery. Камилла, в свою очередь, надевает очки. Он читает «Анну Форестье». Это факсимиле заказа на покупку «роскошных часов» стоимостью восемьсот евро.


– Миссис Форестье приходила принять заказ, сделанный десятью днями ранее.


Ювелирный магазин запросил этот срок, чтобы выполнить гравировку. Текст указан правильно, большими заглавными буквами, потому что мы не можем ошибиться в подарке такой цены, орфографическая ошибка в названии, представьте себе немного голову покупательницы… Ее даже просят написать это самой, от руки, чтобы в случае сбоя обсуждение было невозможно. На документе изображен крупный почерк Анны.


Имя, которое будет выгравировано на обратной стороне часов: «Камилла».


Тихо.


Оба мужчины снимают очки. Их синхронность усиливает неловкость. Камилла, не поднимая глаз, слегка пододвигает ксерокопию к своему заместителю.


– Она... подруга.


Луи кивает. Подруга. Хорошо.


– Близко.


Близко. Хорошо. Луи понимает, что он сильно опаздывает. Что в жизни Верховена он пропускал эпизоды. На максимальной скорости он подводит итоги своего гандикапа.


Четыре года назад он остался у Ирен. Они хорошо знали друг друга, они нравились друг другу, Ирен называла его «моя маленькая Лулу», она заставляла его краснеть до ушей, расспрашивая о его сексуальной жизни. Затем, после смерти Ирен, это была клиника, которую он регулярно посещал, пока Камилла не сказала ему, что предпочитает побыть один. Затем они пересекли друг друга, издалека и издалека. А спустя месяцы потребовались манипуляции со стороны дивизионария Ле Гуэна, чтобы заставить Камиллу вернуться1, по принуждению и принуждению, по «тяжелым» делам, делам об убийствах, похищениях, незаконном лишении свободы, убийствах… и пусть он попросит Луи прийти и снова присоединиться к нему. Между клиникой и сегодняшним днем Луи не знает, что Камилла сделала со своей жизнью. Однако в жизни такого уравновешенного мужчины, как Верхен, вторжение женщины должно проявляться во множестве признаков, в небольших изменениях в поведении, в организации времени, во всем, к чему Луи обычно очень чувствителен. И он ничего не видел, ничего не воспринимал. До сегодняшнего дня он, как сообщается, говорил, что присутствие женщины в жизни Верховена было чисто случайным, потому что крепкие романтические отношения в жизни вдовца, находящегося в глубокой депрессии, в остальном впечатляют. И все же это возвышение сегодня, эта лихорадка… В этом есть противоречие, которое Луи не может уменьшить.


Луи смотрит на свои очки, лежащие на столе, как будто ожидая, что они позволят ему лучше рассмотреть ситуацию: значит, у Камиллы есть «близкая подруга». Ее зовут Анн Форестье. Камилла прочищает горло.


– Я не прошу тебя входить в это, Луи. Я здесь по шею. Мне не нужно напоминать, что я действую против правил, это мое дело, только мое. И ты не должен разделять такой риск. (Он смотрит на своего заместителя.) Я не прошу тебя ни о чем, кроме небольшого времени, Луи. (Молчание.) Я должен закончить это дело очень быстро. До того, как Мишард узнал, что я солгал ему, чтобы поручить мне расследование в отношении очень близкого человека. Если мы быстро арестуем парней, все это останется в прошлом. По крайней мере, мы сможем с этим смириться. Но в противном случае, если дело затянется и меня схватят за руку в сумочке, ты же ее знаешь, она устроит черный беспорядок. И у тебя нет причин нырять со мной.


Луи, похоже, не присутствует, он остается задумчивым, оглядывается по сторонам, похоже, он ждет официанта, чтобы разместить свой заказ. Наконец он грустно улыбается и указывает на ксерокопию.


– Это нам не сильно поможет! он сказал. (У него тон человека, который надеялся на находку и чертовски разочарован.) Вы не находите? Камилла, это очень распространенное имя. Мы даже не знаем, относится ли это к мужчине или к женщине…


И поскольку Камилла не отвечает :


– Что вы хотите, чтобы мы с этим сделали... - заключил он.


Он снова завязывает узел галстука.


И его плетка, левая рука.


Он встает, оставляя документ на столе. Камилла поднимает его, скатывает в шарик и кладет в карман.


13:15 утра


Специалист по идентификации только что собрал свои вещи и ушел. Он сказал :


– Спасибо, я думаю, мы хорошо поработали.


Фраза, которую он обычно произносит, независимо от результата.


Несмотря на головокружение, которое это вызывает, Энн встала и вернулась в ванную. Она не может устоять перед необходимостью взглянуть на себя, проверить степень ущерба. Без повязок на голове видны только его короткие и грязные волосы, они были сбриты в двух местах, чтобы наложить швы. Как дыры в голове. Швы также накладываются под челюстью. Сегодня лицо кажется еще более пухлым, так было в первые дни, все повторяют ему это, оно опухает, да, я знаю, вы мне это уже говорили, черт возьми, но никто не описал ему реальный эффект. Отекает, как лишнее, лицо становится застойным, как у алкоголички. Лицо избитой женщины напоминает о падении, Энн испытывает сильное чувство несправедливости.


Она касается кончиками пальцев его скул, это тупая боль, рассеянная, подлая, она, кажется, поселилась там на вечность.


И эти зубы, Боже мой, это действует на нее остро, она не знает почему, она думает, что это как будто ей удалили грудь, она чувствует, что ее целостность нарушена. Она уже не та, более цельная, мы вставим ей вставные зубы, она никогда не оправится от этого испытания.


Теперь вот что. Она только что провела рекогносцировку, были показаны десятки фотографий. Она сделала так, как ее просили, показала себя послушной, дисциплинированной, вытянула указательный палец, когда узнала свою фотографию.


Он.


Чем все это закончится?


Одна только Камилла совершенно неспособна защитить ее, и все же на кого еще она может положиться перед лицом человека, который решил ее убить?


Которые, несомненно, хотят покончить с этим. Как и она. Каждый пытается покончить с этим по-своему.


Энн вытирает слезы, ищет бумажные носовые платки. Высморкаться - это целое дело, с переломом носа.


13:20


Благодаря моему опыту, я почти всегда получаю то, что хочу. Прямо сейчас я прибегаю к крайним мерам, потому что спешу, но также и потому, что таков мой характер. Я такой, нетерпеливый и стремительный.


Мне нужны деньги, и я не хочу терять те, которые с трудом заработал. Эти деньги для меня как пенсионные баллы, но в гораздо большей безопасности.


И я не собираюсь позволять никому лишать меня перспектив на будущее.


Итак, я делаю двойные укусы.


Двадцать минут внимательного наблюдения после осмотра окрестностей пешком, затем на машине, а затем снова пешком. Никто. Я трачу еще около десяти минут, осматривая окрестности в бинокль. Я подтверждаю свое прибытие текстовым сообщением, нажимаю на педаль газа, пересекаю завод, подхожу к грузовику, открываю заднюю дверь, забираюсь внутрь и сразу же закрываюсь.


Машина припаркована на промышленной пустоши, этот парень всегда находит такие места, я не знаю, как он это делает, ему следовало бы сниматься в кино, а не в оружейной.


Внутренняя часть грузовика убрана, как мозг компьютерного ученого, все на своих местах.


Укрыватель дал мне небольшой аванс, почти максимальный, разрешенный ситуацией. При процентной ставке, которая стоила бы пули между глаз, но у меня нет выбора, мы должны уладить это дело: я на мгновение отказываюсь от использования Mossberg и выбираю шестизарядную винтовку, M40A3 калибра 7,62. В кобуре все снаряжение, глушитель, прицел Schmidt & Bender, две коробки с боеприпасами для стрельбы на дальние дистанции, четкой и точной, шесть выстрелов в упор. В качестве пистолета я выбираю компактный десятизарядный Walther P99 с невероятно эффективным глушителем. В качестве бонуса я беру пятнадцатисантиметровый охотничий кинжал Buck Special, он всегда очень полезен.


Дрозд уже получил представление о моих способностях.


Теперь мы перейдем к делу, ей нужны острые ощущения.


13:30 утра


Это действительно Винсент Хафнер.


– Девушка абсолютно формальна. (Криштофяк, специалист по идентификации, присоединился к Камилле и Луи в маленькой комнате.) У нее хорошая память, - сказал он, довольный.


– И все же она давно их не видела... - рискнул Луи.


– Этого может быть достаточно, в основном это зависит от обстоятельств. Свидетели могут видеть предмет в течение целых минут, но не могут распознать его через час после этого. Другие на минуту бросают взгляд на предмет, но его черты становятся резкими, непонятно почему.


Камиль не реагирует, похоже, мы говорим о нем: он ловит лицо в метро, а через два месяца возвращает его вам почти до морщин.


– Иногда, - продолжает Криштофяк, - испытуемые подавляют свои воспоминания, но парня, который избивает вас и стреляет в вас практически в упор из своей машины, вы, как правило, помните достаточно хорошо.


Если в этом и есть юмор, никто его явно не замечает.


– Мы сократили возрастные категории, физические категории и т. Д. Без сомнения, для нее это Хафнер.


Он выводит на свой экран фотографию мужчины лет шестидесяти, высокого, схваченного за ногу при аресте. Метр восемьдесят, прикинула Камилла.


– Восемьдесят один, - уточняет Луи, который сверяется с паспортными данными и знает своего шефа досконально. его молчание.


Камиль мысленно накладывает человека, образ которого у него перед глазами, и грабителя пассажа Монье, в капюшоне, вооруженного, кто плечом, а кто стреляет, кто раньше бил прикладом, в голову, в живот… Он сглатывает слюну.


На фотографии изображен широкоплечий мужчина с угловатым лицом, волосами цвета перца и соли, белыми тонкими бровями, которые подчеркивают прямой, непреднамеренный взгляд. Старик из старух. Жестокий. Камилла, кажется, загипнотизирована фотографией. Луи наблюдает за руками своего вождя, они дрожат.


– Остальные? спрашивает Луи, всегда добровольно участвующий в диверсиях.


Криштофяк показывает на своем экране волосатый хвост, фотографию, сделанную лицом к лицу, антропометрический свет, густые брови, черные глаза.


– Миссис Форестье немного колебалась. Мы ее понимаем, для нас они очень похожи, мы немного теряемся в них. Она сделала несколько снимков, вернулась к этому, хотела увидеть еще несколько, но всегда возвращалась к одному и тому же. Это можно считать весьма вероятным. Его зовут Душан Равич. Он серб.


Камилла поднимает голову. Мы приближаемся. Луи уже набрал запрос на своей клавиатуре :


– Поселился во Франции в 1997 году. (Он листает папку на ходу.) Ловкий парень. (Он должен воспроизводить со скоростью звука, и у него еще есть время для синтеза.) Арестован дважды, предъявлены недостаточные обвинения, освобожден. То, что он работает с Хафнером, немыслимо. Головорезов много, но настоящих профессионалов мало, среда довольно небольшая.


– А он где?


Луи делает уклончивый жест. Это… С января больше никаких новостей, полностью исчез, у него за спиной убийство, со своей долей в четырехкратном ограблении у него есть средства, чтобы хорошо провести время. Очевидно, что возрождение банды поразительно, особенно в той же обстановке. У них на руках убийство, и они скрывают это… Странно.


Вернемся к Анне.


– Насколько достоверны его показания? спрашивает Луи.


– Как всегда, убывающий. Высокий для первого, сильный для второго, было бы три, он продолжал бы падать.


Камилла уже не держится на месте. Луи затягивает разговор, потому что надеется, что его шеф придет в себя, но после ухода техника понимает, что усилия были напрасными.


– Мне нужны эти парни, - сказала Камилла, спокойно положив руки на стол. Они мне нужны прямо сейчас.


Страстный жест. Луи задумчиво кивает: где движущая сила этой энергии, этой слепоты?


Камилла, в свою очередь, смотрит на оба профиля.


– Вот этот, - сказал он, указывая на фотографию Хафнера, - я собираюсь найти в первую очередь. Опасность в нем. Я позабочусь об этом.


Он произнес эти слова с такой решимостью, что Луи, знающий это, почувствовал приближение катастрофы.


– Послушайте... - начал он.


– Ты, - отрезала Камилла, - позаботься о сербе. Я поговорю с судьей и Мишардом и получу разрешения. А пока свяжись со всеми доступными парнями. Позвони от меня Журдану, попроси его одолжить нам людей. Также посмотри на Ханола, посоветуйся со всеми, мне понадобится персонал.


Столкнувшись с лавиной решений, одно более туманных, чем другое, Луи подтягивает фитиль левой рукой. Камилла замечает это.


– Делай, как я тебе говорю, - сказал он очень мягким голосом. Я прикрою, тебе не о чем беспокоиться в av…


– У меня нет никаких опасений. Проще говоря, работа становится легче, когда ты понимаешь.


– Ты уже все понял, Луис. Что еще ты хочешь, чтобы я тебе сказал, чего ты еще не знаешь?


Камилла продолжает низким голосом, вы должны почти напрячь слух. Он положил свою горячую руку на руку своего заместителя. Я не могу пропустить это... ты понимаешь? (Он тронут, но остается сдержанным.) Итак, мы встряхиваем сеть.


Луи кивает, хорошо, я не уверен, что все понимаю, но я сделаю то, о чем вы меня просите.


– Информаторы, - продолжает Камилла, - весы, шлюхи, но прежде всего мы набираем нерегулярных.


Это известные и внесенные в список нелегалы, на которых закрывают глаза, потому что они являются непревзойденным источником информации всех видов. Информация или обратный рейс, альтернатива очень плодотворна. Если серб сохранил связи со своей общиной (а как иначе), то размещение его - вопрос не дней, а часов.


Он совершил впечатляющее ограбление двадцатью четырьмя часами ранее… Если после четырехкратного ограбления и с убийством на спине он не покинул Францию, значит, у него есть веские причины остаться.


Луи поднимает свою прядь правой рукой.


– Ты готовишь операцию в срочном порядке, - заключила Камилла. Как только я получу зеленый свет, я позвоню тебе. Я приеду по пути, но со мной все еще можно связаться.


14:00


Камилла перед своим экраном.


Досье «Винсент Хафнер».


Шестьдесят лет. Почти четырнадцать лет тюремного заключения, все приговоры вместе взятые. В молодости он пробовал свои силы во многих вещах (кражи со взломом, рэкет, сводничество), но свое истинное призвание он нашел в двадцать пять лет, в 1972 году, когда ограбил бронированный фургон в Пюто. Немного пускает слюни, прибывают копы, один ранен, приговор к восьми годам лишения свободы. Он делает две трети этого и извлекает урок из опыта: работа ему действительно нравится. Он согрешил только по неосторожности, мы не возьмем его обратно. На самом деле, да, мы возвращали его туда несколько раз, но он получил лишь незначительные судимости, два года здесь, три года там. В целом, то, что называется хорошей карьерой.


А с 1985 года больше не было арестов. Повзрослевший Хафнер достиг вершины своего мастерства. Его подозревают в одиннадцати ограблениях, но ни разу не арестовывали, никогда не предъявляли обвинений, никаких улик, конкретные документы и алиби, показания из закаленной стали. Художник.


Хафнер - настоящий босс, и его послужной список подтверждает это, из тех, кто не шутит. Он прекрасно осведомлен, его удары тщательно подготовлены, но как только дело доходит до дела, нужно, чтобы оно пульсировало. Жертвы ранены, избиты или избиты, иногда тяжелые последствия, погибших нет, но нет недостатка в калеках. После ухода Хафнера он хромает, он ходит на костылях, у него клаудия, мы не считаем поврежденные лица и годы, потраченные на реабилитацию. Техника проста: заставить себя уважать, оскорбив первого встречного, другие сразу поймут, и тогда все станет намного лучше.


Вчера первой пришла Энн Форестье.


Дело Пассажа Монье соответствует его профилю. Камилла рисует карандашом лица Хафнера на полях своего блокнота, просматривая протоколы допросов по старым делам.


В течение нескольких лет Хафнер полагался на небольшой резервуар из примерно десяти человек, из которого он черпал информацию в зависимости от потребностей и наличия. Камилла быстро подсчитала, что в тюрьме всегда в среднем находится три человека, находящихся под стражей, на профилактическом или условном сроке. Он, Хафнер, чаще всего проходит между каплями. Но в сфере ограблений, как и во всех компаниях, трудно найти стабильный и квалифицированный персонал. В этой области количество отходов даже выше, чем в среднем по ремеслу. В течение нескольких лет не менее шести исторических членов «банды Хафнера» оказались в опилках. Двое приговорены к пожизненному заключению за убийство, двое убиты (близнецы, они будут следовать друг за другом из конца в конец, эти двое), пятый прикован к инвалидной коляске в результате падения с мотоцикла, последний пропал без вести в результате крушения Cessna у Корсики. Черная серия для Хафнера. Кроме того, в течение многих месяцев ему не вменялось ни одного нового дела. Все согласны с логическим выводом: Хафнер, которому пришлось немало потрудиться, наконец-то ушел на пенсию. Сотрудники и покупатели ювелирных магазинов могут зажечь свечу своему святому покровителю.


Таким образом, это четырехкратное ограбление в январе прошлого года стало неожиданностью. Тем более что по своим масштабам он является совершенно исключительным в карьере Хафнера. Цепная работа - редкость среди грабителей. Трудно представить, что для одного ограбления требуется физическая сила, нервные траты, особенно при использовании таких жестких методов, как у Хафнера. Также необходима надежная организация, и когда планируется ограбить четыре заведения в один и тот же день, необходимо, чтобы все четыре цели были достигнуты в одно и то же время, чтобы расстояния были совместимы, чтобы… Требуется сочетание стольких положительных условий, неудивительно, что все так плохо заканчивается.


Камилла просматривает снимки жертв.


Во-первых, во время второго ограбления в тот январский день. Лицо молодого сотрудника ювелирного магазина на Рю де Ренн после того, как прошли великие профессионалы. Может быть, двадцать пять лет, расстроенный до предела.… Рядом с ним Энн выглядит почти как причастница. Вывел его из четырехдневной комы.


Жертва третьего ограбления. Клиент. Если мы этого захотим. Он больше держится за разбитую пасть 14-18-летнего, чем за клиента антикварного Лувра. В досье с самого начала указывается, что «состояние оценивается как серьезное». Учитывая его деформированную голову (он получил несколько ударов прикладом по лицу, еще одна общая черта с Энн), можно только согласиться, состояние серьезное.


Последняя жертва. Она купается в его крови посреди своего магазина на улице Севр. В некотором смысле чище, две пули в грудь.


Этот момент тоже редкость в карьере Хафнера. До сих пор его дела не привели к гибели людей. За исключением того, что на этот раз у него больше исторической команды, ему приходится иметь дело с персоналом, доступным на рынке. Он выбрал сербов. Не очень вдохновленный. Они храбрые, но с молочным супом.


Камилла смотрит на свою страницу блока. В центре - лицо Винсента Хафнера, вдохновленное антропометрической фотографией, а вокруг - сделанные карандашом на скорую руку снимки его жертв, наиболее ярким из которых является снимок Анны, воссозданный по памяти таким, каким он увидел ее в первый раз, войдя в ее больничную палату.


Камилла вырывает страницу из блокнота, мнет ее и выбрасывает в мусорное ведро. Затем он записывает слово, в котором резюмируется его анализ ситуации.


«Чрезвычайная ситуация».


Потому что Хафнер не отказывается от своей отставки в январе прошлого года – тем более с импровизированной командой – без веской причины.


Помимо потребности в деньгах, мы плохо представляем, на что это может быть похоже.


Срочность еще и потому, что он не просто возвращается в строй. Чтобы максимизировать прибыль, он рискует совершить четырехкратное ограбление, результат которого довольно случайный.


Срочность, наконец, потому что после исключительной добычи в январе, оставившей ему личную долю в размере двух или трехсот тысяч евро, шесть месяцев спустя он вернулся. Hafner revival. И если на этот раз он собрал не так много, как надеялся, он собирается вернуть это, есть невиновные, отсроченные, было бы разумнее поймать его раньше.


Любой бы учуял неладное. Камилла не знает, где она, но она здесь. Что-то застревает. Событие, где-то.


Он достаточно сообразителен, чтобы знать, что с таким человеком, как Хафнер, будет очень трудно жить. И что на данный момент самое быстрое и самое выгодное - это найти Равика, его сообщника.


Надеясь, что с его помощью мы сможем протянуть нить вверх.


И чтобы Энн осталась в живых, абсолютно необходимо, чтобы эта нить была правильной.


14:15 утра


– Вам так кажется… актуально? судья Перейра беспокоится по телефону. (Тон довольно озадаченный.) На самом деле, это сводка новостей, которую вы хотите провести!


– Нет, ваша честь, не облава!


На мгновение Камилла выглядела бы так, будто вот-вот разразится смехом. Он этого не делает, потому что судья слишком хорош, чтобы попасть в панель. Но он также достаточно занят, чтобы доверять опытным полицейским, когда они предлагают решения.


– Напротив, - умоляет Камилла, - это будет очень целенаправленный удар, ваша честь. Мы знаем о трех или четырех контактах, к которым Равик мог обратиться за помощью в своем бегстве после январского убийства, это просто вопрос небольшого встряхивания кокосовой пальмы, не более того.


– Что говорит участковый Мичард? спрашивает судья.


– Она согласна, - отрезала Камилла.


Он еще не говорил с ней об этом, но ручается за ее мнение. Это самый древний из всех административных методов: сказать одному, что другой согласен, и ответить взаимностью. Как и все проверенные методы, она очень эффективна. При правильном использовании ее даже почти невозможно остановить.


– Что ж, делайте все возможное, командир.


14:40 утра


Высокий полицейский продолжил свою игру в терпение по телефону, прежде чем понял, что только что проходивший мимо человек - это тот, кого он должен охранять. Он поспешно встает, следует за ней, зовя ее, мадам, он забыл, как ее зовут, мадам, она не оборачивается, просто делает короткую остановку, проходя мимо кабинета медсестер.


– Я ухожу.


Звучит довольно беззаботно, как до свидания, до завтра. Высокий полицейский замедляет шаг, повышает голос.


– Мадам...!


Это молодая медсестра с кольцом в губе, которая дежурит. Та, которая думает, что видела винтовку, а потом, в конце концов, нет, но все же. Она бросается без единого слова, обгоняет отличного полицейского, способ взять дело в свои руки, их также учат стойкости в школе, в любом случае, шесть месяцев в больнице, и вы умеете делать все в жизни.


Подойдя к Анне, она очень нежно берет ее за руку. Энн, ожидавшая некоторых трудностей, останавливается и оборачивается. Для молодой девушки именно решительное отношение пациентки усложняет ситуацию, она твердо стоит на ногах. Для Анны именно способность медсестры убеждать усложняет ее решение. Она смотрит на кольцо девушки, на ее бритый череп, ее черты говорят о своеобразной доброте, хрупкости, ничем не примечательном лице, но с глазами домашнего животного, от которых ты таешь, она умеет этим пользоваться.


Никакого лобового противостояния, никаких упреков, никакой морали, с самого начала в другом регистре.


– Если вы хотите уйти, я должен снять с вас швы.


Энн касается его щеки.


– Нет, - сказала медсестра, - только не эти, еще слишком рано. Нет, эти двое.


Она протягивает руку к черепу Анны и проводит по нему очень нежными пальцами с видом профессионала, но она улыбается и, считая предложение принятым, одной рукой ведет ее обратно в свою комнату. высокий полицейский уходит, не зная, должен ли он предупредить свою иерархию или нет, он следует за обеими женщинами.


По пути мы останавливаемся прямо напротив кабинета медсестер в небольшом помещении, которое используется для амбулаторного лечения.


– Сядь… (Медсестра ищет свои инструменты. Она любезно настаивает.) Сядь…


Полицейский остается снаружи, в коридоре, и стыдливо отводит взгляд, как будто обе женщины находятся в туалете.


– Чххххх…


Энн сразу же испугалась. Однако девушка лишь коснулась своего шрама кончиками пальцев.


– Тебе больно?


Выглядит обеспокоенным: это ненормально, и если я нажму туда и сюда, чтобы снять швы, лучше подождать, обратиться к врачу, может, он попросит новое радио, у вас нет температуры? Она касается лба Анны, нет головной боли? Энн понимает, что оказалась там, куда медсестра хотела ее отвести, сидящей, зависимой, готовой вернуться в свою комнату. Отсюда и его восстание.


– Нет, ни врача, ни радио, я ухожу, - сказала она, вставая.


Великий полицейский берет в руки свой служебный телефон, в любом случае, что бы ни случилось, он звонит своему шефу, чтобы получить инструкции. Убийца появился бы на другом конце коридора вооруженный до зубов, он сделал бы то же самое.


– Это неразумно, - обеспокоенно сказала медсестра. Если есть инфекция…


Энн не знает, что следует понимать, реальна ли опасность или фраза просто предназначена для того, чтобы произвести на нее впечатление.


– О, и, кстати (медсестра прыгает с петуха на осла), ваш уход все еще не закончен? Вы просили, чтобы вам вернули ваши документы? Я буду настаивать на том, чтобы заехал врач или чтобы вам очень быстро сделали рентген, чтобы вы могли уехать как можно скорее.


Тон простой, примирительный, предложение кажется правильным решением, разумным решением.


Энн измучена, она говорит "да", идет к себе в комнату тяжелым шагом, почти не отводя глаз, она быстро устает, но у нее на уме что-то еще, что только что вернулось к ней. Это не относится ни к радио, ни к уходу. Она останавливается, оборачивается :


– Это вы видели человека с ружьем?


– Я видела мужчину, - отвечает девушка такт такту, - а не винтовку.


Она ждала вопроса. Ответ - формальность. С самого начала переговоров она чувствовала, что эта пациентка кричит от страха внутри. Она не хочет уходить, она убегает.


– Если бы я увидел винтовку, я бы так и сказал. И я думаю, что вас бы здесь больше не было, мы же не полевой госпиталь.


Молодая, но очень профессиональная. Энн не верит ни единому слову.


– Нет, - сказала она, пристально глядя на него, как будто могла угадать его мысли. Вы просто не уверены в этом, вот и все.


Она все равно идет в свою комнату, у нее кружится голова, она выбилась из сил, она измучена, ей нужно лечь. От сна.


Медсестра закрывает дверь. Задумчивый. Тем не менее, этот посетитель, эта штука под его плащом, длинная, громоздкая… что это могло быть?


14:45 утра


Член палаты представителей Мишар проводит большую часть своего времени на собраниях. Камилла сверилась со своим расписанием, встречи идут чередой, она ходит от одной встречи к другой, обстановка идеальная. Камилла оставила на своем мобильном семь сообщений менее чем за час. «Важно». «Срочно». «Приоритетно». «Императив». В своих сообщениях он почти исчерпал лексику срочности, прилагает максимум усилий, он ожидает агрессивного тона. Напротив, сотрудница отдела проявляет себя очень терпеливой, очень взвешенной. Она даже прекраснее, чем мы можем себе представить. Разговаривая по телефону, она шепчет, что ей пришлось на несколько минут выйти в коридор.


– И судья согласен на полицейские рейды?


– Да, - заверила Камилла. Именно потому, что они не являются «спусками», я имею в виду, в строгом смысле этого слова, мы должны…


– Командир, сколько у вас точно целей?


– Три. Но вы знаете, что это такое, одна цель ведет к другой, нужно бить по железу, пока оно горячее.


Когда Камилла прибегает к пословице, любой, мы можем сказать, что она исчерпана.


– Ах, «железо»... - вздыхает участковый.


– Мне нужно немного людей.


Мы всегда приходим к одному и тому же вопросу - вопросу о средствах. Мишард глубоко вздыхает. Это то, чего у вас нет, о чем вас чаще всего спрашивают.


– Ненадолго, - умоляет Камилла. Три или четыре часа.


– Ради трех целей?


– Нет, для…


– Я знаю, за «избиение железом»... но скажите, командир, вы не боитесь негативных последствий?


Мишар хорошо разбирается в музыке, избиение производит шум, цель убегает, чем больше вы ищете, тем меньше ваши шансы.


– Вот для чего мне нужен мир.


Разговор может длиться часами. На самом деле, то, что Верховен проводит облаву, участкового совершенно не волнует. Его подход заключается только в том, чтобы оказать достаточное сопротивление, чтобы иметь право затем сказать: я же вам говорил.


– Если судья согласится... - выпалила она. Посоветуйтесь со своими коллегами. Если у вас все получится.


Профессия грабителя очень похожа на профессию киноактера: вы проводите время в ожидании, а затем за считанные минуты выполняете свой день.


Так что я жду. И я рассчитываю, я предвижу, я опираюсь на свой опыт.


Если позволяло состояние ее здоровья, полицейские должны были подвергнуть девушку проверке на узнаваемость. Если не сегодня, то завтра, это дело нескольких часов, мы передадим ей фотографии, если она будет хорошим гражданином и у нее будет немного памяти, они сразу же вступят на тропу войны. Самое легкое для них в ближайшее время - это погоня за Равиком. Я был бы ими, вот что я бы сделал. Поскольку этот прием является самым простым из самых безопасных, мы устанавливаем ловушки для крыс в коридорах и наносим хороший удар тараном в дверь. Мы поднимаем шум, мы угрожаем, это так же старо, как и сама полиция.


А лучшая обсерватория находится в доме Луки. Улица Танжер. Видное место встречи сербской общины. Они - мусорные крестные отцы, они проводят время, играя в карты, бегая по магазинам и куря табак безумной толщины, они похожи на пчеловодов во время обработки ульев. Им нравится, когда их информируют. Когда происходит что-то заметное, волна достигает бистро со скоростью телефона.


15:15 утра


Верхевен велел спустить собак. Вывести всех на палубу. Это даже немного чрезмерно.


С согласия начальника отдела Камиль расширил круг временно доступных сотрудников, он звонит по телефону под обеспокоенным взглядом Луи, он просит помощи у приятелей, мы одолжим ему здесь одного парня, там двоих, это требует усилий, но в итоге получается много, никто точно не знает, в каком качестве он здесь, но у нас возникает мало вопросов, Камилла дает свои инструкции с таким авторитетом, а потом, надо сказать, это весело, мы прикрепляем светофоры к крышам машин, мы пересекаем город на большой скорости, мы сотрем мир с лица земли., толкаться с наркоторговцами, карманниками, торговцами краденым, сутенерами - это еще и играть в ковбоев, ради которых мы, черт возьми, пошли в полицию. Камилла сказала, что это всего на несколько часов. Мы устраиваем грандиозный взрыв в куче и идем домой.


Кое-где есть сомневающиеся коллеги, Камиль довольно нервный, он приводит массу причин, но мало объяснений. То, что он замышляет, - это не совсем то, что мы понимали, мы думали, что это просто слияние трех целей одновременно, не более того, вместо этого Камиль организует такую грандиозную, но гораздо более масштабную операцию, он всегда хочет больше людей, никто не хочет, чтобы его цель была уничтожена’когда выясняется, сколько он уже нашел, мы беспокоимся.


– Если мы найдем того парня, которого ищем, - объяснила Камилла, - все будет в порядке, начальство взбунтуется, мы раздадим медаль за заслуги всем руководителям команд. А потом, что, это дело нескольких часов, если мы хорошо поработаем, прежде чем повара спросят, в каком бистро вы пьете аперитив, мы вернемся в офис.


Не нужно ничего большего, чтобы приятели уступили, дали немного людей, копы сели в машины, Камилла во главе очереди, Луи сел к телефону.


Вопрос на усмотрение, операция "Верхевен" не будет образцом для подражания в этом жанре. И в этом вся суть.


Час спустя в Париже не осталось ни одного преступника, родившегося между Загребом и Мостаром, который не знал бы о лихорадочных поисках Равича. Он где-то спрятан, мы прокуриваем все коридоры, туннели, вытряхиваем проституток, обыскиваем все, что выходит за рамки, с явным предпочтением нелегалов.


Шоковая терапия.


Сирены воют, сирены поливают фасады, в XVIII векеe район улица заблокирована с обоих концов, трое мужчин раздеваются и их забирают, Камилла, стоя возле машины, наблюдает за происходящим, разговаривая по телефону с командой, которая занимается строительством одноглазого отеля в XX веке.e.


Если бы он подумал об этом, Камилла могла бы почувствовать ностальгию. Когда–то в подобных обстоятельствах – здесь мы имеем в виду время Великой команды, бригады Верховена - Арман запирался в архиве и заполнял большие листы в клетку сотнями имен, извлеченных из связанных дел, а затем, два дня спустя, вы выделил единственных двоих, у кого был шанс продвинуть себя на одну клетку вперед. А тем временем, как только Луи повернулся к нему спиной, Малеваль надрал задницу всему, что двигалось, трахнул голых девушек пончиками, и когда вы были готовы обвинить его в этом, он доказал свою эффективность и показал вам решающее свидетельство, которое выиграет вам три дня.


Камилла не думает об этом. Он сосредоточен на задаче.


Он поднимается вчетвером по лестницам убогих отелей в сопровождении полицейских, которые врываются во время проходов, выгоняют опозоренных мужей с хвостами в руках, поднимают лежащих внизу проституток, мы ищем Душана Равича, его, его семью, подойдет кто угодно, даже двоюродный брат, но нет, это им ничего не говорит, мы продолжаем их допрашивать, в то время как клиенты поспешно надевают штаны и надеются уйти незамеченными, страх за свою жизнь, у девушек обнаженная грудь, очень маленькая, крошечная, мы видим кости бедер, Равик, это им ничего не говорит ничего. Душан? заставляет одну из них повторять, как будто она даже не знает этого имени, они все равно напуганы, это видно. Камилла говорит: мы садимся. Он хочет всех напугать, и у него не так много времени на это. Два часа. Трое, если все в порядке.


Дальше, на севере, перед пригородным домиком, четверо полицейских проверяют у Луи адрес по телефону, а затем входят без стука, с пистолетом в руке, мы все обыскиваем, находим двести граммов каннабиса. Душана Равича никто не знает, мы берем с собой всю семью, кроме стариков, все равно это многолюдно.


Камилла, чью кричащую машину ведет туз, который никогда не опускается ниже четвертого, не отпускает свой мобильный, он постоянно на связи с Луи. Посредством приказов и давления на команды командир сообщил о своей лихорадке всему личному составу.


Трое молодых косоваров доставлены в XIV комиссариатe Душан Равич, они машут рукой, что нет, посмотрим, а пока мы их немного расшевелим, и они сообщают Хорошие новости: полиция ищет Равика.


Камиллу сообщают, что два карманника из Пожареваца задержаны в комиссариате XV векаe, он советуется с Луи, который сверяется со своей картой Сербии. Пожаревац находится на северо-востоке, Равич - д'Элемир, на самом севере, но мы никогда не узнаем. Камилла машет рукой, мы садимся. Напугать. Произвести впечатление.


По телефону Луи отвечает всем, совершенно спокойный, его мозг нанес на карту план Парижа, классифицировал места, расставил по приоритетам группы населения, которые могут предоставить информацию.


Кто-то задает Камиллу вопрос, идея такая, он размышляет четверть секунды, он отвечает "да", поэтому мы также собираем аккордеонистов в метро, сажаем их в вагоны, пинками по заднице спускаем с катушек, они засовывают в карманы маленькие холщовые мешочки, в которые можно положить сдачу. Dušan Ravic ? Ошеломленные взгляды, полицейский хватает одного за рукав. Душан Равич, парень отрицательно качает головой, он моргает, этого вы доставите мне на дом, - говорит Камилла, которая снова выходит на свежий воздух, потому что внизу не работает мобильный, и поскольку он хочет знать все, что происходит, он смотрит на часы с беспокойство, но ничего не говорит. Он задается вопросом, как скоро участковый Мишар упадет ему на голову.


Час назад копы ворвались в дом Луки без предупреждения. Они взяли на борт каждого третьего парня, непонятно по какому критерию, возможно, они сами этого не знают. Цель - напугать. И это только начало. Мои расчеты верны, меньше чем через час все сообщество будет перевернуто с ног на голову, крысы начнут метаться во все стороны, искать выходы.


Мне подойдет только одна крыса. Dušan Ravic.


Теперь, когда операция начата, нельзя терять времени. Время ехать через Париж, я здесь.


Маленькая улица в XIII векеe район, между улицами Шарпье и Фердинанд-Консель, почти Венель. Здание, окна первого этажа которого были замурованы, первоначальная дверь испокон веков дымилась, ее заменила прогрызенная дождем фанерная доска, без замка, без ручки, она не переставала хлопать весь день, всю ночь, пока не закрылась. независимо от того, решит ли кто-нибудь остановить ее, все остается по-прежнему, у входа следующего посетителя или жильца она снова начинает одержимо бить. Здесь постоянно проходит парад: наркоманы, наркоторговцы, нелегальные рабочие, целые семьи. Я провел дни и дни (и немало ночей тоже), прячась здесь ни за что, я знаю улицу как свои пять пальцев. Я ненавижу ее так сильно, что мог бы взорвать ее от одного конца до другого на строительной площадке, не задумываясь ни секунды.


Вот куда я привел Равика, толстого Душана, однажды январским вечером, во время подготовки к Великому историческому ограблению. Когда мы подошли к зданию, он улыбнулся мне своими большими красными губами.


– Когда у меня есть курица, я приношу ее сюда.


«Курица»... Какой придурок. Француз больше не осмелился бы сказать что-то подобное, он должен быть сербом.


– Курица... - сказал я. Какая курица?


Когда я спросил об этом, я посмотрел на место происшествия, мы сразу представили, какую девушку мы можем привести сюда, откуда она и что мы можем с ней сделать, от плевка Равика.


– Нет одна курица, - сказал Равик.


Он был рад сойти за могильщика. Чтобы иметь возможность дать разъяснения. То, что нужно было понять, было довольно просто: этот балканский придурок использовал мусорщика в этом полуразрушенном приземистом здании, чтобы перепрыгивать через краны, которые он мог себе позволить.


Его сексуальная жизнь, должно быть, не очень процветала в последнее время, потому что Равик не появлялся здесь уже довольно давно – я припрятал достаточно, чтобы это знать, – и, несомненно, у него нет никакого желания возвращаться. Мы приходим в такие места не ради простого удовольствия, если не считать курицы, мы приходим туда, когда не можем поступить иначе. И именно поэтому, если мне немного повезет и копы сделают свою работу должным образом, он не сможет поступить иначе.


Если они хорошенько перемешают кокосовую пальму, Равик будет колебаться, но он быстро поймет, что в этом печально известном убежище осталось совсем немного, и никто не придет его искать.


Я открутил глушитель, чтобы положить Walther P99 в бардачок, я могу пойти выпить кофе, но менее чем через полчаса я должен быть на боевом дежурстве, потому что, если он вернется сюда, Равик, я хочу быть первым, кто его встретит.


Это меньшее, что я ему должен.


Мы усадили высокого парня в комнате полицейского участка, в его документах написано, что он из Буяноваца, Луи проверяет, это все на юге страны. Душан Равич, или его брат, или сестра? Мы не наблюдательны, все, что поможет нам его найти, будет приветствоваться, высокий парень даже не понимает, о чем мы его спрашиваем, нам все равно, полицейский засовывает ему в рот кусок хлеба. Dušan Ravic ? На этот раз он понимает лучше, но кивает, что не знает, мы возвращаем ему второй, Камилла говорит: брось, он ничего не знает. Пятнадцать минут спустя их трое, в том числе две сестры, это печально, им нет семнадцати, у них нет документов, они делают минет порт-де-ла-Шапель, без презерватива, если мы заплатим вдвое больше, они худые, просто кожа на костях. Dušan Ravic ? Они отвечают, что не знают, ничего страшного, решает Камилла, он объясняет им, мы собираемся продержать их как можно дольше, разрешенное законом, они поджимают губы, они знают, что их макинтоши дадут им закалку, пропорциональную сроку их ареста, мы не любим терять деньги. деньги, капитал созданы для того, чтобы циркулировать, бродить по асфальту, они начинают дрожать. Dušan Ravic ? Они снова делают знак, что нет, и следуют за движением к полицейскому автомобилю… За их спинами Камилла незаметно делает знак коллеге, отпусти их.


В полицейских участках мы слышим голоса в коридорах, жалобы, те, кто немного говорит по-французски, угрожают позвонить в консульство, посольство, ты говоришь, если нам все равно. Вполне могут позвонить Папе Римскому, если он серб.


Луи, все еще держа телефон наготове, раздает инструкции, информирует Верховена, рассылает команды. Его мысленное отображение включает поворотники, особенно на север, северо-восток. Луи централизует, информирует, отправляет. Камилла возвращается на машине. От Равика не осталось и следа. Ещё нет.


Девочки, они все худые? Нет, не совсем. В сносимом здании XI векаe округ, этот даже огромен, около тридцати, дети плачут, их не меньше восьми, отец в облегающем костюме, худой, как боб, невысокого роста, но все равно смотрит на Камиллу сверху, у него усы, у всех есть усы, он идет искать его документы в ящике комода, все из Прокупле, по телефону Луи говорит, что это в центре страны. Dušan Ravic ? Мужчина ничего не говорит, он ищет, нет, правда, мы его забираем, дети цепляются за его баски, мелодрама - своего рода их ремесло, через час они будут на улице, они пересекают Ла-манш между церковью Сен-Мартен и улицей Блавьер с картонной надписью за фломастер и орфографические ошибки.


И игроки в карты, что касается информации, вряд ли можно найти что-то лучше. Они проводят свои дни, хвастаясь, в то время как женщины стригут, младшие стригут, остальные присматривают за детьми. Камилла высаживается с тремя парнями, они бросают свои карты на стол, жест усталости, это четвертый раз за месяц, когда их беспокоят, но на этот раз появляется карлик, плотно закутанный в пальто, с шляпой на голове., он наблюдает за игроками один за другим в шахматах. глаза, он выворачивает сетчатку, выглядит диким и решительным, похоже, он ищет себя. Ravic ? Да, мы знакомы, но смутно, мы смотрим друг на друга, ты это видел? Нет, маленькие надутые губки, мы бы хотели помочь, вот и все, - говорит Камиль, он отводит в сторону самого младшего, парня во всю длину, похоже, он точно выбрал самого высокого, и это именно так, потому что ему достаточно протянуть к нему руку схватившись за яйца, он отводит взгляд, в то время как высокий парень с криком сгибается на коленях. Ravic ? Если он ничего не говорит, значит, он ничего не знает. Или что его яйца больше не работают, рискует коллега. Нам это надоело. Камиллы нет, он покидает заведение, мы забираем всех на борт.


Час спустя полицейские опускают головы, спускаясь по лестнице, потолок очень низкий, чтобы попасть в подвал, большой, как склад, но не более метра шестидесяти в высоту, двадцать четыре швейные машинки, двадцать четыре неправильной формы. Там должно быть тридцать градусов тепла, все они работают без рубашки, никому из них не больше двадцати. В картонных коробках сложены сотни рубашек поло с маркой Lacoste, босс хочет объясниться, мы обрываем его на полуслове. Dušan Ravic ? Это местное ремесло терпимо, мы закрываем глаза, потому что начальник дает много информации, на этот раз он прищуривается, делает вид, что ищет, подождите, подождите, полицейский говорит, что лучше позвонить командиру Верхеву.


К тому времени, как прибыла Камилла, копы перевернули все коробки, изъяли редкие бумаги, мы произносим по буквам фамилии Луи, молодые рабочие прижимаются к стене, как будто они сливаются с камнем. Через двадцать минут после полицейского рейда, там такая жара, мы заставили их подняться, теперь они выстроились в очередь на улице, фаталистичные или напуганные.


Камилла появилась через несколько минут. Он единственный, кому не нужно опускать голову, чтобы спуститься по лестнице. Покровитель находится в Зренянине, на самом севере, недалеко от Элемира, города Равич. Ravic ? Не знаю, - сказал он. Ты уверен? спрашивает Камилла.


Чувствуется, что он чешется.


16:15 утра


Я не уходил надолго, слишком боясь пропустить приезд моего друга. Я также слишком привык к укрытиям, чтобы совершить ошибку, закурив или открыв окно, чтобы проветрить салон, но если толстяку Равику придется укрыться здесь, ему лучше быстро вернуться, потому что его старый приятель умрет от усталости.


Копы сейчас ворошат прошлое и прошлое, так что скоро они должны вернуть его сюда.


И разве дело не в том, что, едва упоминается его имя, что мы видим на углу улицы? Фигура моего друга Душана, узнаваемая среди всех, широкая, как дымоход, без шеи и ног в десять десять, как у клоунов.


Я припаркован примерно в тридцати ярдах от входа, в пятидесяти от того места, где он только что открылся. Я могу описать это подробно, пока он идет, слегка согнувшись. Я не знаю, есть ли в курятнике курица, но петух выглядит серым.


Ничего героического.


Судя по его одежде (на нем дафлкот, которому уже десять лет) и потертым ботинкам, не нужно быть гадалкой, чтобы понять, что у него нет патрона.


И это очень плохой знак.


Потому что обычно, с добычей, полученной во время январского ограбления, у него было достаточно средств, чтобы переодеться в новое. С пачкой денег я вижу, что он из тех, кто покупает костюмы из металлик, гавайские рубашки и туфли-лодочки из ящериц. Найти его бродягой очень тревожно.


Чтобы скрыться после убийства и четырех ограблений, он прибегает к крайним мерам. Из которых его курица была одной из самых крикливых. Чтобы быть вынужденным укрыться здесь, нужно быть начеку.


Дело в том, что, по всей вероятности, его тоже удвоили. Как и я. Это было довольно предсказуемо, но довольно деморализующе. Мне придется с этим смириться.


Без колебаний Равич толкает фанерную дверь, которая яростно отскакивает, он не хитрый, Душан, он даже импульсивный.


Кстати, именно из-за его ярости мы и пришли к такому выводу, если бы в январе прошлого года он не выпустил две пули калибра 9 мм в грудь ювелира…


Я незаметно выхожу, подхожу к подъезду через несколько секунд после него, слышу его тяжелые шаги где-то справа. Потолочного светильника больше нет, коридор слабо освещен пятнами на уровне квартир, двери которых больше не закрываются. Я поднимаюсь к нему наверх на цыпочках, один этаж, два, три, ужасно, как воняет в этом месте, мочой, гамбургерами, дерьмом. Я слышу, как он стучит, я остаюсь на нижней площадке. Я хорошо подозревал, что будет много людей, контакт от этого не упростится, все зависит от того, сколько их.


Надо мной открывается дверь, закрывается, я поднимаюсь наверх, она оснащена настоящим замком, но старого образца, который легко запирается. Прежде чем я прикладываю ухо и слышу голос Равика, хриплый от табака, мне смешно слышать его снова. Потребовались некоторые усилия, чтобы найти его, вытащить из его логова.


Равик, с другой стороны, не выглядит довольным. В комнате царит суматоха. И, наконец, девичий голос, молодой, она говорит тихо, кажется, жалуется, но не громко, скорее скулит.


Я жду, снова голос Равика, я хотел бы быть уверенным, что их всего двое, я остаюсь таким в течение долгих минут, сначала слыша только стук своего сердца, по-моему, их всего двое, хорошо, я надеваю шапочку, хорошо, я забираю вещи. подстригая волосы, я надеваю пару резиновых перчаток, достаю "Вальтер", достаю пистолет, беру его в левую руку, чтобы успеть запереть дверь, и когда я слышу значительный звук соскальзывающего затвора, я снова беру пистолет в правую руку, толкаю дверь, я открываю ее. я вижу их обоих со спины, склонившихся над я не знаю чем, когда они обнаруживают присутствие позади себя, они резко встают, оборачиваются, девушке должно быть лет двадцать пять, некрасивая, брюнетка.


И мертва. Потому что я тут же всаживаю ему пулю в середину лба. Она округляет глаза, выглядя возмущенной, как будто ей предложили цену намного ниже ее тарифа или что она только что видела, как вошел Санта в трусах.


Толстый Равик поспешно сует руку в карман, я всаживаю ему пулю в левую лодыжку, сначала он подпрыгивает в воздух, танцует с одной ноги на другую, как будто стоит на раскаленном полу, а затем падает, сдерживая вой.


Теперь, когда мы отпраздновали воссоединение, мы сможем поговорить.


Квартира состоит всего из одной комнаты, довольно обширной, с кухней, ванной комнатой, но все выглядит убого и, самое главное, насколько там может быть грязно.


– Так вот, толстяк, она не ухаживала за твоей курицей.


С первого взгляда я заметил небольшой столик, на котором лежали шприцы, ложки, алюминиевая фольга.… Надеюсь, не все деньги Равика ушли на героин.


Получив 9-миллиметровую пулю, девушка рухнула на матрас, постеленный прямо на полу. Она демонстрирует худые руки, испещренные венами. Мне нужно было только поднять ее ноги, чтобы она оказалась лежащей на красивом смертном одре. Беспорядок из одежды и одеял под ней, это похоже на лоскутное одеяло, это очень оригинально. Она держала глаза открытыми, но ее недавний возмущенный вид стал более безмятежным, кажется, она приняла его сторону.


Равик продолжает кричать. Он сидит на полу, на одной ягодице, вытянув ногу, руки вытянуты к лодыжке в компоте, который мочится кровью, и он хрипит: «Ах, черт возьми, ах, черт возьми...». Шум, здесь всем все равно, везде есть телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры, телевизоры. ссорящиеся пары, кричащие детишки и, конечно же, парни, играющие на барабанах в три часа ночи, когда они под кайфом, как на полигоне… Но все же, хотя бы для того, чтобы поболтать, моему любимому сербу лучше немного сосредоточиться.


Я всаживаю ему приклад "Вальтера" прямо в рот, пытаясь привлечь его внимание к разговору, он немного успокаивается, держится за ногу, но, сдерживая свои крики, стонет с закрытым ртом. Он в процессе. Тем не менее, я не уверен, что могу положиться на него, на его деликатность, он уже не очень сдержанный по натуре мальчик, скорее он был бы из тех, кто ревет. Я сворачиваю в клубок футболку, которая там валяется, и засовываю ей в рот. И чтобы по-настоящему обрести покой, я связываю ему руку за спиной. С другой стороны, он всегда пытается схватить ее за лодыжку, с которой капает кровь, у него слишком короткие руки, он подгибает ногу под себя, корчится, ему действительно очень больно, лодыжка, мы бы не сказали, но она очень чувствительная, полна мелких костей во всех смыслах, уже само по себе это довольно хрупко, вы выворачиваете ногу на ступеньке, и вы сразу же страдаете мученичеством, но взрывается на 9 мм, когда она больше не прикреплена к ноге, кроме нескольких связок. небольшой кусочек мышцы и пюре из раздробленных костей, это совершенно нормально. мучительные. И очень изнурительный. Кроме того, когда я стреляю в то, что осталось от лодыжки, я хорошо вижу, что он пускает слюни, что это не чушь собачья.


Скажи, хорошо, что она убила твою курицу, потому что ей было бы очень больно видеть тебя в таком состоянии.


Но Равик, иди узнай, почему, может быть, он не так сильно заботился о своей курице, похоже, ему было наплевать на нее. Похоже, он думает только о себе. В атмосфере становится трудно дышать, запах крови, запах пороха, я приоткрываю окно. Надеюсь, он не дорого платит, из окна открывается вид на стену.


Я возвращаюсь, наклоняюсь над ним, он плывет, серб, должно быть, не может усидеть на месте, он извивается во все стороны, он прижимает свободную руку к ноге. У него идет кровь из черепа. Несмотря на кляп, ему удается пускать слюни в уголках губ. Я хватаю его за волосы, единственный способ привлечь его внимание.


– Послушай меня внимательно, толстяк, я не собираюсь здесь ночевать. Я дам тебе возможность высказаться и советую тебе проявить готовность к сотрудничеству, в этот час я не от природы терпелив. Я не спал уже два дня, и если ты испытываешь ко мне привязанность, ты быстро ответишь на мои вопросы, и вот так все спокойно лягут спать, твоя курица, ты, я, все, хорошо?


Равик никогда не говорил очень хорошо по-французски, его разговор часто изобилует целым рядом синтаксических ошибок, лексических ошибок, с ним всегда нужно четко выражаться. Находите простые слова, убедительные жесты. Например, в подтверждение этих добрых слов я вонзаю ему охотничий нож в то, что осталось от лодыжки, лезвие проходит сквозь все, а другим концом вонзается в пол. В любом случае, дыра в полу, она будет снята с него в залог, когда он вернет квартиру, что бы это ни было. Ему удается выть, несмотря на кляп, он извивается во все стороны, как червяк, свободной рукой он порхает в воздухе, как бабочка.


Теперь, я думаю, он понял суть. Я оставляю немного прояснить информацию, чтобы дать время обдумать ситуацию. Затем, наконец, я объясняю :


– Мое мнение таково, что сначала ты договорился с Хафнером о том, чтобы удвоить меня. Ты тоже, должно быть, думал, что трое - это много, что лучше вдвоем. Ну да, это, конечно, самые большие жертвы.


Равик смотрит на меня сквозь пелену слез, это не горе, это боль, но я чувствую, что просто постучал.


– Но поскольку ты туп, как метла,… Ах да, Душан! Ты настоящий придурок! Как ты думаешь, почему он выбрал тебя, Хафнер, если не из-за твоего дерьма? Ах, ты видишь!


Он морщится, эта история с лодыжкой действительно выглядит так, как будто она его разозлила.


– И поэтому ты помогаешь Хафнеру обмануть меня… и тебя, в свою очередь, удваивают. Что подводит нас к моему диагнозу: ты туп, как метла.


Измерение его IQ, похоже, не является его главной заботой. Равик в данный момент больше заботится о своем здоровье, он подсчитывает свои потроха. И он совершенно прав, потому что, просто говоря об этом, я ясно вижу, что злюсь.


– Я думаю, ты не побежал за Хафнером. Слишком опасен этот парень, ты не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы требовать от него отчета, ты не такой большой и знаешь это. А потом у тебя на спине было убийство, ты предпочел спрятаться. Но мне, Хафнер, это нужно. Тогда ты расскажешь мне все, что знаешь, чтобы помочь мне найти его: о чем вы договорились между собой, как все произошло, ты расскажешь мне все, что знаешь, хорошо?


Мое предложение кажется разумным. Я снимаю с него кляп, но его вулканический характер тут же берет верх, он кричит что-то, чего я не понимаю. Он хватает меня за воротник своей здоровой рукой, у него крестьянский кулак, этот придурок, очень сильный, я чудом ускользаю от него. Вот что значит доверять.


И он плюет на меня.


В контексте эту реакцию можно понять, тем не менее, она недружелюбна.


Я понимаю, что поступаю неправильно. В общем, я хотел показать себя хорошо воспитанным, но Равик - деревенщина, если вы занимаетесь кружевом, ему это идет. Он слишком страдает, чтобы оказывать какое-либо реальное сопротивление, короче говоря, он очень вспыльчив, я укладываю его на пол двумя ударами ногой по черепу, и пока он пытается освободиться от ножа, удерживающего его лодыжку на земле, я ищу то, что мне нужно.


Его курица на нем. Что бы это ни было, я хватаю одеяло (не нужно испытывать отвращение, чтобы спать на нем) и делаю сильный рывок, девушка перекатывается на себя и оказывается на животе, ее юбка наполовину задрана, у нее худые белые ноги. Она также уколола себя за колени. В любом случае его время было на исходе.


Я оборачиваюсь в тот момент, когда моему Равику удается вытащить нож, воткнутый ему в лодыжку. У него лошадиная сила, у этого парня.


Я стреляю ему в колено, его реакция, если можно так выразиться, взрывная. Он буквально поднимается с пола, кричит, но прежде чем он приходит в себя, я переворачиваю его и накрываю одеялом, на котором сижу. Я ищу свою позицию, я не хочу, чтобы он задыхался, он мне нужен, но я хочу, чтобы он сосредоточился на моих вопросах. И пусть он перестанет орать.


Я тяну его руку к себе, на нем забавно сидеть, она раскачивается, как на ярмарке или на родео, я хватаю свой охотничий нож, кладу его руку на пол, что он шевелит, это животное, как будто я делаю от ловли рыбы до крупного, и что я вытаскивал двухсотфунтовую рыбу.


Сначала я отрубаю ему мизинец. На уровне второй фаланги. Обычно мы тратим время на то, чтобы обвалять кости чисто, но с Равиком все, что кажется немного сложным, ускользает от него. Я довольствуюсь вырезанием, что утомительно, когда ты эстет.


Я готов поспорить, что менее чем через четверть часа мой Равик расскажет мне все, что мне нужно знать. Я допрашиваю его, но для формы, потому что он еще недостаточно сосредоточен и что с одеялом и мной на нем, не считая лодыжки и колена, ему нелегко говорить по-французски.


Я продолжаю свою маленькую работу, атакую указательный палец, в то, что он может пошевелиться, не верится, и вспоминаю свой визит в больницу.


Если моя интуиция меня не обманывает, через некоторое время мой серб сообщит мне очень плохие новости.


И тогда решение должно прийти через эту девушку. Это кажется мне действительно неизбежным. По логике вещей, теперь она должна проявить готовность к сотрудничеству.


Я надеюсь на нее.


OceanofPDF.com


17:00


– Верхевен?


Даже без «командира». Слишком много. Ни прелюдий, ни ненужной вежливости. Участковый Мичард больше не знает, с чего начать, слишком много, чтобы говорить. Итак, старый рефлекс :


– Вам придется нести ответственность…


Иерархия всегда служит средством для существ без воображения.


– Вы говорили с судьей о «целенаправленной операции», вы продаете мне свой соус с «тремя целями» и грабите пять районов, вам наплевать на меня?


Камилла открывает рот. Как будто увидев его, она тут же оборвала его на полуслове :


– В любом случае, вы можете прекратить демонстрацию силы, командир, это стало ненужным.


Промахнулся. Камилла закрывает глаза. Он начал спринтерскую гонку, и его только что обогнали в нескольких ярдах от шеста.


Луи, стоящий рядом, оглядывается, поджимая губы. Он тоже это понял. Камиль одним пальцем подтверждает ему, что дело в озере, рукой он машет ему, чтобы он всех уволил, Луи немедленно набирает номера на своем мобильном телефоне. Одного лица командира Верхева достаточно, чтобы понять. Рядом с ним коллеги опускают головы, ложно разочарованные, мы собираемся ругаться, но мы все равно хорошо повеселились, некоторые, направляясь к своей машине, кивают ему в знак согласия, Камилла отвечает им неопределенно фаталистическим жестом.


Дивизионный комиссар дает ей время переварить информацию, но это молчание - всего лишь театральная пауза, коварная, насыщенная подтекстами.


Энн снова стоит перед зеркалом, когда входит медсестра. Самая старшая, Флоренс. Наконец, старшая… Она, несомненно, моложе Анны, моложе сорока, но ей так хотелось бы быть на десять лет моложе, что это делает ее старше.


– Все в порядке?


Их взгляды встречаются во льду. Отметив время на табличке, прикрепленной к изножью кровати, медсестра улыбнулась ему. Даже с такими губами у меня никогда больше не будет этой улыбки, сказала себе Энн.


– Все в порядке?


Какой вопрос! Она не хочет разговаривать, особенно с ней. Никогда ей не следовало уступать место другой медсестре, младшей. Ей следовало уйти, она чувствует себя здесь в опасности. В то же время ей тоже не удается справиться с этим, она находит столько же причин уйти, сколько и остаться.


И еще есть Камилла.


Как только она думает о нем, ее охватывает дрожь, он одинок, беспомощен, он никогда этого не добьется. И если он доберется туда, будет слишком поздно.


Улица Жамбье, дом 45, комиссар говорит, что едет туда прямо сейчас. Это в XIII в.e. Камилла будет на месте менее чем через четверть часа.


В некотором смысле облава окупилась, даже если это были не те люди. Сербская община мобилизовалась, чтобы восстановить мир, благоразумие, необходимое им для процветания, для жизни или просто для выживания, она расставила свои сети, она изолировала Равича, пустяк, и анонимный звонок сообщил о его теле на улице Жамбье. Камилла надеялась на живое тело, но безуспешно.


Когда было объявлено о прибытии полиции, здание опустело в мгновение ока, больше ни одной кошки, никого не нужно будет допрашивать, ни одного свидетеля, никого, кто что-либо слышал или видел. Расследование в пустыне. Мы просто оставили детей, с ними нечего бояться, все в выигрыше, они расскажут все, что нам нужно знать на обратном пути, на данный момент полицейские в форме держат их как можно дальше, на тротуаре, они шумные, смеются, они бросают вызов друг другу, для тех, кто не ходи в школу, двойное убийство - это эквивалент перерыва.


Наверху, на пороге квартиры, комиссар стоит, скрестив руки перед собой, как на мессе. В ожидании прибытия специалистов по идентификации она впустит только Верхена, никого другого, мера предосторожности неубедительная и, конечно, непродуктивная, он, должно быть, потратил так много людей на галеты этой девушки, что мы соберем, по сути, около пятидесяти отпечатков пальцев, волос и волосков этой девушки. из разных источников, мы собираемся это сделать, но из уважения к протоколу.


Когда приходит Камиль, комиссар даже не смотрит на него, не оборачивается, она только идет вперед по комнате очень размеренным, внимательным, осторожным шагом, Камиль ставит свои шаги в свои. Молча каждый приступает к своему анализу, составляет список очевидных фактов. Девушка, занимавшаяся наркотиками и проституцией, умерла первой. При виде ее, лежащей на животе в почти надутом положении, можно предположить, что одеяло, стыдливо прикрывающее тело Равика, было вытащено из-под нее, и она резко отбросила его к переборке. Было бы только это мерзкое тело, тысячу раз увиденное и увиденное, скованное трупной жесткостью, было бы нечего сказать, передозировка или убийство, все они умирают примерно в одном и том же положении, но есть другое тело, совсем другая история.


Комиссар делает очень короткий шаг вперед, держась достаточно далеко от лужи крови, застывшей на грязном паркете. Лодыжка, скопление костей, которые теперь удерживаются на ноге только несколькими лоскутами кожи. Стриженная? Отстраненная? Камиль снимает очки, садится на корточки, детализирует, ищет глазами землю, еще немного изолирует удар пули, возвращается к лодыжке, на костях видны следы ножа, кинжала, он очень низко наклоняется, как индеец, который высматривает приближаясь к врагу, он замечает четкий след от острия кинжала на паркете, когда встает, он пытается воссоздать эту часть сцены. По порядку лодыжка, затем пальцы.


Участковый проводит инвентаризацию. Пять пальцев. Счет хороший, но не порядок, указательный палец здесь, средний палец там, большой палец чуть дальше, каждый отрезан на уровне второй фаланги. Культя руки свисает, обескровленная, вдоль кровати. Одеяло пропитано черной кровью. Кончиком ручки комиссар поднимает ее. Появляется выражение лица Равика, которое многое говорит о том, через что он прошел.


Все это закончилось выстрелом в затылок.


– Ну и что? спрашивает участковый.


Почти радостным тоном она желает хороших новостей.


– По-моему, - начинает Камилла, - парни входят…


– Избавьте меня от ваших салатов, командир, мы прекрасно видим, что произошло! Нет, меня интересует то, что вы делаете, вы!


Что делает Камилла? спрашивает себя Энн.


Медсестра ушла, они обменялись тремя словами, Энн была агрессивна, другая сделала вид, что не замечает этого.


– Вам ничего не нужно?


Нет, ничего, просто кивок, Энн была уже в другом месте. Как и каждый раз, ледяные взгляды испортили ей настроение, и в то же время она ничего не может с собой поделать. Она возвращается туда, ложится, встает. Теперь, когда у нее есть результаты рентгена, компьютерной томографии, она больше не держится на месте, эта комната ее преследует и угнетает.


Бегство. Решено.


Она восстанавливает силу своих маленьких девичьих рефлексов, чтобы убежать, спрятаться. Это также характерно для изнасилования, ей стыдно. Стыдно за то, кем она стала сейчас, это тоже то, что она видела только что на льду.


Что делает Камилла? она задается вопросом.


Участковый Мишар отступила, чтобы выйти из комнаты, с точностью до миллиметра упираясь ногами именно в то место, куда она поставила их, чтобы войти. Как и в хорошо поставленном балете, их выход согласовывается с прибытием технических специалистов. Женщина-дивизионер крадется по коридору, выглядывая из-за спины, и, наконец, останавливается на лестничной площадке. Поворачивается к Камилле, скрещивает руки и улыбается. Расскажи мне об этом.


– Четверное ограбление в январе было делом рук банды, возглавляемой Винсентом Хафнером, в котором участвовал Равик.


Он указывает большим пальцем на комнату, которая ярко освещена светом прожекторов Личности, комиссар кивает, мы все это уже знаем, но продолжайте.


– Банда возобновила деятельность и вчера напала на ювелирный магазин Пассаж Монье. Операция прошла хорошо, но была одна проблема - присутствие этой клиентки, Анны Форестье. Я не знаю, что она видела, кроме их лиц, но что-то произошло. Мы продолжаем допрашивать его, насколько позволяет его состояние, мы пока не понимаем. В любом случае, это достаточно важно, чтобы Хафнер несколько раз пытался убить ее. И до больницы... (он поднимает обе руки вверх) Я знаю! Даже если у нас нет никаких доказательств его пришествия!


– Судья запросил реконструкцию ограбления?


С момента своего визита в Пассаж Монье Камилла вообще ни о чем не сообщила судье. То, что ему придется ей сказать, сделает многое одним махом, ему лучше набраться сил.


– Пока нет, - сказал он уверенным тоном. Но, учитывая поворот этой истории, как только свидетель сможет это сделать…


– А здесь? Мы пришли избавить Равика от его доли добычи?


В любом случае, мы пришли, чтобы заставить его говорить. Добыча возможна…


– Это дело вызывает много вопросов, коммандер Верховен, но, в крайнем случае, меньше, чем ваше личное отношение.


Камиль пытается улыбнуться, он действительно перепробовал все.


– Возможно, я был немного поспешен…


– «Поспешили»? Вы действуете вопреки всем правилам, вы делаете вид, что проводите небольшую операцию, на самом деле вы срываете весь XIIIe, XVIII в.e, XIX векe и половина XV в.e не спрашивая ничьего мнения.


Она щадит его эффект.


– Вы явно выходите за рамки разрешения судьи.


Конечно, это должно было произойти, но все еще слишком рано.


– И жертвы вашей иерархии. Я все еще жду вашей первой строки отчета, вы действуете как свободный электрон. За кого вы себя принимаете, командир Верхевен?


– Я делаю свою работу.


– Какая работа?


– «Защищать и служить». Профессионал!


Камиль отходит на три шага, он хотел бы прыгнуть ей в горло. Он берет это на себя :


– Вы недооценили дело, - сказал он. Это не просто жертва девушки, которую жестоко избили. Грабители - рецидивисты, они убили первого человека в январе прошлого года в результате четырехкратного ограбления. Босс, Винсент Хафнер, настоящий злодей, и его сопровождают сербы, которые тоже не в кружевах. Я еще не знаю, по какой причине, но Хафнер хочет убить эту девушку, и хотя вы не хотите этого слышать, я убежден, что он отправился в больницу, вооруженный винтовкой. Если нашего свидетеля убьют, нам придется объяснить, почему, вам первой!


– Хорошо, эта девушка имеет неизмеримое стратегическое значение, и, чтобы предвидеть риск, который вы не можете продемонстрировать, вы тащите в Париж все, что родилось между Белградом и Сараево.


– Сараево находится в Боснии, а не в Сербии.


– Простите?


Камилла закрывает глаза.


– Хорошо, - признает он, - у меня кончился метод, мой отчет, я в…


– На этом мы закончили, командир.


Верхевен хмурится, его внутренняя тревога лихорадочно вспыхивает. Он прекрасно знает, к чему может прийти участница, если захочет. Головой она указывает на комнату, где лежит тело Равика.


– Вы вынудили его выйти из леса, наделав много шума, командир. Фактически, вы облегчили задачу его убийце.


– Ничто не говорит об этом.


– Нет, но вопрос законный. И, как минимум, жестокая операция по зачистке, ориентированная исключительно на иностранное население, организованная без одобрения вашей иерархии и в нарушение полномочий судьи, носит название, командир.


Честно говоря, такого подхода Камиль не ожидал, он побледнел.


– Это называется мышиная возня.


Он закрывает глаза. Это катастрофа.


Что делает Камилла? Энн не притронулась к подносу с едой, официантка, жительница Мартиники, выиграла его как есть, надо есть, нельзя позволять себе расслабляться, если не жалко видеть подобные вещи, Энн чувствует себя агрессивной сразу со всеми. С медсестрой, которая только что сказала ей :


– Все будет хорошо, вот увидишь…


– Я уже очень хорошо вижу! ответила Энн.


Медсестра была искренней, она действительно хотела помочь, было плохим поступком препятствовать ее доброй воле, ее желанию делать добро. Но когда она попробовала великую классику, удар по терпению, Энн возразила: :


– Вас когда-нибудь избивали, а? Кто-нибудь когда-нибудь пытался убить вас прикладами, ногами? В вас часто стреляли из дробовика? Давай, расскажи мне об этом, это мне очень поможет, я это чувствую…


Когда Флоренс вышла, Энн перезвонила ей в слезах, она сказала: извините, мне очень жаль, медсестра слегка кивнула, не беспокойтесь.


Мы чувствуем, что можем рассказать этим женщинам все, что угодно.


– Вы хотели и просили об этом деле, утверждая, что являетесь информатором, которого вы не в состоянии предоставить. Кроме того, откуда вы узнали об этом ограблении, командир?


– Герен.


Это вышло так. Первый парень, имя которого пришло ей в голову. В поисках он не нашел решения, он положился на провидение, но провидение похоже на гомеопатию, если в него не верить… Результат катастрофический. Герен, нам придется позвать его, но он поможет Камилле только в том случае, если не будет слишком сильно рисковать. Участковый задумчив.


– А Герен, он откуда узнал?


Она приходит в себя :


– Я имею в виду, почему он рассказал вам об этом?


Приближающаяся перспектива вынуждает Верхена переоценивать свои возможности, что он и делал постоянно, с самого начала.


– Так получилось…


У него полностью закончились идеи. Комиссар, очевидно, проявляет все больший интерес к этому делу. Он будет лишен права выкупа. Возможно, хуже. Угроза информации в прокуратуру, расследования Генеральной инспекции служб вырисовывается со всей очевидностью.


На долю секунды между ним и комиссаром возникает изображение пяти отрубленных пальцев, это пальцы Анны, он их прекрасно узнает. Убийца уже в пути.


Участковый Мишар выталкивает свою толстую задницу на лестничную площадку, оставляя Камиллу наедине с ее размышлениями.


Он думает то же, что и она: он не может исключить, что помог убийце найти Равика, но у него вряд ли был другой выход, если он хотел действовать быстро. Хафнер хочет избавиться от всех свидетелей и участников ограбления пассажа Монье: Равика, Анны, вскоре, возможно, последнего свидетеля, водителя…


В любом случае, он - ключ к проблеме, покровитель всей этой истории.


ИГС, участковый, судья, посмотрим, - сказала себе Камилла. Для него абсолютная необходимость - защитить Энн.


Он помнит, как учил его в автошколе: когда ты пропускаешь поворот, есть два выхода. Неправильная реакция - затормозить, у вас есть все шансы уйти в сеттинг. Как ни парадоксально, ускорение более эффективно, но для его достижения необходимо бороться с рефлексом самосохранения, который побуждает все прекратить.


Камилла решает ускорить процесс.


Это единственный способ выйти из опасного поворота. Он не хочет думать, что это тоже тот, кого нужно принять, когда хочешь броситься в овраг.


И нет тридцати шести способов сделать это…


18:00


Каждый раз, когда он видит его, Камилла говорит себе, что Мулуд Фарауи не имеет ничего общего с кем-то, кого звали бы Мулуд Фарауи. Следы его марокканских корней все еще присутствуют в его отчестве, но с физической стороны все было разбавлено за три поколения неожиданными союзами, встречами, какофоническим перемешиванием, результат которого удивителен. Лицо этого мальчика - это краткая история. Очень светло-каштановый, почти русый, довольно длинный нос, квадратный подбородок, пересеченный шрамом, который, должно быть, был чертовски болезненным и придавал ему неприятный вид, ледяные сине-зеленые глаза. Его возраст должен быть где-то между тридцатью и сорока, невозможно сказать. Чтобы проникнуться его сердцем, мы должны прочитать его досье, в котором мы обнаруживаем служебные записи, подтверждающие редкую и раннюю зрелость. На самом деле ему тридцать семь лет.


Он спокоен, почти беззаботен, экономен на жестах и словах. Он сел напротив Камиллы, не сводя с нее глаз, напряженный, как будто ожидал, что командир обнажит свое табельное оружие. Он подозрителен. Без сомнения, недостаточно, поскольку вместо того, чтобы спокойно сидеть дома, он здесь, в гостиной Центрального дома: он рисковал двадцать лет, он взял десять, он сделает семь, он здесь уже два года. Несмотря на свою напыщенность, Камилла, увидев его, чувствует, что времени ужасно много.


Столкнувшись с полицейским, неожиданным визитом, недоверие Фарауи сменяется на красный. Он сидит очень прямо, скрестив руки. Между двумя мужчинами он до сих пор ничего не сказал друг другу, но количество сообщений, которыми они уже обменялись, просто умопомрачительно.


Единственный визит командующего Верховена сам по себе является чертовски сложным посланием.


В тюрьме все известно. Заключенный не только вошел в кабинет, но и новости уже бегут по коридорам. Чего может хотеть криминальный авторитет от сутенера калибра Фарауи, вот и весь вопрос, и, по сути, независимо от содержания интервью, по дому поползут слухи, предположения, от самых рациональных до самых безумных, будут противоречить друг другу другим, как в гигантском автомате для игры в пинбол, в зависимости от интересов каждого, соответствующего веса присутствующих банд, и клубок размотается сам по себе.


Вот почему Камилла сидит здесь, в гостиной, скрестив руки перед собой, и пусть он просто смотрит на Фарауи. Больше ничего. Работа сделана, ему даже не нужно поднимать палец.


Но молчание действительно тяжело.


Фарауи, все еще сидящий, ждет и наблюдает, не говоря ни слова. Камилла не двигается. Он думает о том, как имя этого злодея пришло ему в голову, когда участковый допрашивал его. Его подсознание уже знало, что он с этим сделает, но Камилла поняла это только позже: это самый быстрый путь к Винсенту Хафнеру.


Чтобы пройти до конца пути, по которому он только что прошел, по этому туннелю, Камилле придется пережить трудные времена, тревога поднимается в нем, как вода в ванне, Фарауи не будет так пристально наблюдать за ним, он встанет, откроет окно. Уже одно то, что он только что вошел в Центральный дом, было для него настоящим ударом.


Дышать. Дыши снова. И нам даже придется вернуться к этому…


Он также вспоминает, как рекламировал «трехполосный трюк». Его мозг работает быстрее, чем у него, он понимает только после того, что решил. Теперь он это понимает.


Часы отсчитывают секунды, вскоре минуты, в замкнутом пространстве гостиной невысказанные слова тают со скоростью вибрации.


Фарауи сначала презирал себя, он считал, что это испытание молчанием, когда каждый ждет, пока другой заговорит, своего рода перетягивание каната по инерции, довольно вульгарный прием, и он удивлен, он знает авторитетного командира Верхева, это не так. не из тех полицейских, кто опускается до такого рода практики. Значит, есть что-то еще, Камилла видит, как он опускает голову, думает так быстро, как только может. И поскольку он умен, он приходит к единственно возможному выводу, он готовится встать.


Камилла предвкушает, тссс-тсс-тсс... не глядя на него. Фарауи, прекрасно понимающий свои интересы, решает подыграть. Время продолжает тикать.


Мы ждем. Десять минут. Затем четверть часа. Двадцать минут.


Затем Камилла подает сигнал. Он опускает руки.


– Хорошо. Дело не в том, что мне скучно…


Он встает. Фараон остается сидеть. Сдержанно улыбаясь, едва заметно, он даже откидывается на спинку стула, как будто хочет прилечь.


– Вы принимаете меня за почтальона?


Камилла стоит в дверях. Он стучит по тарелке рукой, чтобы мы подошли и открыли ему, оборачивается.


– В некотором смысле, да.


– И что это мне дает?


Камилла выглядит возмущенной.


– Но... ты помог правосудию своей страны! Все равно это не пустяк, черт возьми!


Дверь открывается, охранник отходит в сторону, пропуская Камиллу, которая на мгновение остается у двери.


– Скажи мне, Мулуд, о… Парень, который тебя бросил, как его там уже зовут… Ах, черт возьми, у меня его имя на кончике языка.…


Фарауи так и не узнал, кто его подставил, он сделал все, чтобы это выяснить, ничего не нашел, он бы дал за это четыре года тюрьмы, все знают. И никто на самом деле не может представить, что Фарауи сделает с этим парнем в тот день, когда он его найдет.


Он улыбается и кивает. Хорошо.


Это первое сообщение от Камиллы.


Встретиться с Фарауи - все равно что сказать кому-то: я только что заключил сделку с убийцей.


Если я назову ему имя того, кто его подставил, он ни в чем не сможет мне отказать.


В обмен на это имя я могу бросить его тебе в погоню, он будет у тебя за спиной, прежде чем ты успеешь перевести дух.


С этого момента ты можешь считать секунды.


19:30


Камиль садится за свой стол, коллеги кивают, машут руками, все слышали о его деле, он обязательно находится в центре всех разговоров. Не считая тех, кто участвовал в «осаде», они не будут обеспокоены, но ходят слухи, что подразделение начало свою подрывную работу. Грязная история. Но какого черта он делает, Камилла? Никто ничего об этом не знает. Даже Луи он почти ничего не сказал, и поэтому слухи уже ходят, полицейский такого уровня, похоже, ему есть в чем себя винить, некоторые удивлены, другие удивлены, мы знаем, что участковый в ярости, и это не так. ничего, кроме судьи, он созовет всех. С того дня самого генерального контролера Ле Гуэна нельзя брать пинцетом, и, к удивлению, когда мы просовываем голову в его кабинет, мы видим Верховена, который печатает свой отчет, спокойный, как Батист, как будто ничего страшного не произошло или что эта история с ограблением с убийством не была случайной. команда убийц была его личным квадратом. Я ничего не понимаю, а ты? Я такой же. Это все равно странно. Но мы больше не останавливаемся, нас уже засасывает в другое место, мы слышим суматоху там, в коридорах, всплески голосов. Мы работаем днем и ночью, здесь никогда не бывает покоя.


Камилла должна разобраться с этим отчетом, попытаться ограничить надвигающуюся катастрофу. Что ему нужно, так это немного времени, очень мало, если его стратегия окупится, он быстро найдет Хафнера.


День или два.


Это цель его отчета. Выиграть два дня.


Как только Хафнера задерживают, арестовывают, все становится понятным, туман в этом деле рассеивается, Камилла оправдывается, он извиняется, он получает заказное письмо с предупреждением администрации, возможно, увольнением, его продвижение по службе заблокировано до конца его карьеры, он возможно, ему даже придется попросить - или согласиться – об изменении назначения, что бы это ни было: Хафнер под замком, Энн в безопасности. Остальное…


Когда пришло время приступить к этой деликатной редакции (уже, отчеты, ему ...), он вспоминает страницу блока, которую он выбросил в корзину ранее днем. Он встает, откашливается. Лицо Винсента Хафнера, лицо Анны на его больничной койке. Одной рукой разглаживая смятый лист на своем столе, другой он звонит Герену, чтобы оставить ему сообщение на третий день. Если Герен не отвечает ему быстро, значит, он этого не хочет. Генеральный контролер Ле Гуэн, с другой стороны, уже несколько часов гоняется за Камиллой, все бегут за всеми. Четыре последовательных послания: «Какого черта ты делаешь, Камилла! Напомни мне! », он на все сто ударов. И действительно есть из чего. К тому же Камилла едва начинает первые строки своего отчета, как ее телефон снова вибрирует. Ле Гуэн. На этот раз он кладет трубку и закрывает глаза, ожидая лавины.


Напротив, Ле Гуэн говорит низким, спокойным голосом.


– Тебе не кажется, что нам следует встретиться, Камилла?


Камилла может сказать "да" или "нет". Ле Гуэн - друг, единственный, кто остался у него после всех кораблекрушений, единственный, кто способен изменить курс, по которому он движется. Но Камилла ничего не говорит.


Он переживает один из тех решающих моментов, которые могут или не могут спасти вашу жизнь, и он молчит.


Не думайте, что он внезапно стал мазохистом или склонным к самоубийству. Напротив, он чувствует себя очень ясным. Тремя штрихами в углу, оставшемся нетронутым, он зарисовывает профиль Анны. Он делал то же самое с Ирен, как только у него появлялась секунда перед ним, как другие грызут ногти.


Ле Гуэн пытается урезонить его самым убедительным, самым прикладным тоном :


– Ты весь день ворошил дерьмо, все задаются вопросом, ищем ли мы международных террористов, ты нарушаешь все равновесие. Информаторы кричат, что их принимают за предателей. Тебе наплевать на всех коллег, которые круглый год работают с этими группами населения. За три часа ты разрушаешь их работу на год, а с убийством этого серба, вот этого Равича, все становится даже очень сложно. Теперь ты должен точно сказать мне, что происходит.


Камилл не стал вступать в разговор, он смотрит на свой рисунок. Это могла быть другая женщина, сказал он себе, и это она. Энн. В его жизни, как и в пассаже Монье. Почему она, а не кто-то другой? Тайна. Повторяя на рисунке форму губ Анны, Камилла почти могла почувствовать их тающую консистенцию, он указывает на один штрих, это место, прямо под челюстью, которое он находит таким трогательным.


– Камилла, ты меня слушаешь? спроси Ле Гуэна.


– Да, Жан, я слушаю тебя.


– Я не уверен, что еще могу спасти тебя, понимаешь? Мне очень трудно успокоить судью. Он умный парень, и именно поэтому мы не должны принимать его за придурка. И, естественно, руководство обрушилось на меня менее часа назад, но я думаю, что мы можем ограничить ущерб.


Камилла кладет карандаш, наклоняет голову, из-за того, что она хочет его поправить, портрет Анны полностью испорчен. Так всегда бывает, оно должно исходить из струи, если мы начнем возвращаться к нему, оно готово.


И внезапно Камиллу осенила новая, совершенно новая идея, вопрос, настолько неожиданный, что кажется, он еще не задавал себе: кем я стану после этого? Чего я хочу? И, как иногда бывает в диалогах глухих, когда им не удается ни слушать, ни слышать друг друга, удивительно, что оба мужчины приходят к одному и тому же выводу :


– Это личное дело, Камилла? спрашивает Иоанн. Ты знаешь эту девушку? Лично?


– Но нет, Жан, что ты собираешься искать…


Ле Гуэн погружается в тягостное молчание. Затем он пожимает плечами.


– Если есть какие-либо повреждения, мы будем обыскивать…


Камилла внезапно понимает, что вся эта история, возможно, не только о любви, но и о чем-то другом. Он начал идти по темному извилистому пути, он совсем не знает, куда он его ведет, но он чувствует, он знает, что его ведет не слепая страсть к Энн.


Что-то еще побуждает его продолжать, чего бы это ни стоило.


В глубине души он делает со своей жизнью то, что всегда делал со своими расследованиями, он идет до конца, чтобы понять, как мы к этому пришли.


– Если ты не объяснишься сейчас же, - продолжает Ле Гуэн, - если ты не сделаешь этого сейчас же, то инспектор Мишар сообщит в прокуратуру, Камилла. Внутреннего расследования не избежать…


– Но... по поводу чего, внутреннего расследования?


Ле Гуэн снова пожал плечами.


– Хорошо. Как хочешь.


20:15


Камилла осторожно стучит в дверь спальни, ответа нет, он открывает, Энн лежит, уставившись в потолок, он садится рядом с ней.


Они не разговаривают друг с другом. Он просто берет ее за руку, она позволяет себе сдаться, и все в ней говорит об ужасном отказе, как об отставке. Тем не менее, через несколько минут, как простое наблюдение :


– Я хочу выйти на улицу…


Она медленно выпрямляется в постели, опираясь на локти.


– Поскольку тебя не оперируют, - сказала Камилла, - ты сможешь быстро вернуться домой. Это дело дня или двух.


– Нет, Камилла. (Она говорит медленно.) Я хочу выйти прямо сейчас, прямо сейчас, прямо сейчас.


Он хмурится. Энн поворачивает голову вправо и влево и повторяет :


– Сейчас.


– Мы не устраиваем таких вылазок посреди ночи. И тогда требуется медицинская консультация, рецепты и…


– Нет! Я хочу уйти, Камилла, ты меня слышишь?


Камилла встает со стула, ее нужно успокоить, она сейчас нервничает. Но она опередила его, перекинула ноги через кровать и встала.


– Я не хочу оставаться здесь, никто не может меня заставить!


– Но никто не хочет тебя обидеть…


Она выбилась из сил, ее охватывает головокружение, она сдерживается у Камиллы, садится на кровать, опускает голову.


– Я уверена, что он пришел сюда, Камилла, он хочет убить меня, он не собирается останавливаться на достигнутом, я это знаю, я это чувствую.


– Ты ничего не знаешь, ты ничего не чувствуешь! говорит Камилла.


Идти ва-банк - неправильная стратегия, потому что то, что движет Энн, - это панический страх, недоступный разуму или авторитету. Она снова начала дрожать.


– У твоей двери стоит стражник, с тобой ничего не может случиться…


– Перестань, Камилла! Когда он не в туалете, он делает успехи на своем телефоне! Когда я выхожу из спальни, он даже не замечает этого…


– Я попрошу кого-нибудь еще. Ночью…


– Что, ночью?


Она пытается высморкаться, но ее нос причиняет ей боль.


– Ты хорошо знаешь… Ночью мы боимся всего, но я тебя уверяю…


– Нет, ты ни в чем меня не уверяешь. Именно так…


Одно только это слово причиняет им ужасный вред как одному, так и другому. Она хочет уйти именно так потому что он не может гарантировать ее безопасность. Это все его вина. В ярости она бросает платок на пол. Камилла пытается помочь ей, но она ничего не хочет, оставь меня, она говорит, что справится сама…


– Что значит «одна»?


– Оставь меня сейчас, Камилла, ты мне больше не нужна.


Но, сказав это, она ложится, стоять на ногах непросто, она уже устает на террасе, он приподнимает простыню. Оставь меня.


Поэтому он оставляет ее, садится, пытается взять ее за руку, но это холодная, мягкая рука.


Его положение в постели похоже на оскорбление.


– Ты можешь идти... - сказала она.


Она не смотрит на него. Лицом к окну.


1- Алекс, Альбин Мишель, 2011; Книга в мягкой обложке, 2012.


OceanofPDF.com


День 3


OceanofPDF.com


7:15 утра


Камилла почти не спала последние два дня. Грея руки о кофейной кружке, он смотрит на лес через большое эркерное окно мастерской. Именно здесь, в Монфоре, его мать рисовала долгие годы, почти до самой своей смерти. После чего это место пришло в запустение, опустело, разграблено, Камилла это не беспокоило, но он так и не продал его, хотя и не знал, почему.


Затем однажды, после смерти Ирен, он решил больше ничего не хранить от своей матери, никаких работ, у него с ней очень давние счеты, именно из-за ее курения он стал ростом метр сорок пять.


Некоторые полотна находятся в зарубежных музеях. Он также пообещал себе избавиться от собранных таким образом денег и, очевидно, ничего с этим не сделал. Или, скорее, да. Когда он вернулся к общественной жизни после смерти Ирен, он перестроил и перестроил эту мастерскую на окраине леса Кламар, бывшего сторожевого домика ныне несуществующей собственности. Когда-то это место было еще более уединенным, чем сейчас, когда первые дома находятся всего в трехстах метрах, но это триста метров густого леса. Путь не ведет дальше, он заканчивается там.


Камилла все отремонтировала, постелила красный коврик, чтобы заменить тот, который дергался при каждом шаге, создала настоящую ванную комнату, смонтировала антресоли, на которых устроила свою спальню, на самом нижнем этаже - обширная гостиная с кухней открытого плана, вся ширина которой состоит из двух этажей. большое эркерное окно с видом на опушку леса.


Как и в детстве, когда он приходил днем посмотреть, как работает его мать, этот лес продолжает его пугать. Сегодня это взрослый террор, в котором есть что-то регрессивное, восхитительное и болезненное. Единственный намек на ностальгию, который он позволил себе, - это та огромная дровяная печь из блестящего чугуна, установленная в центре комнаты, которая заменяет ту, которую установила его мать и которую украли, когда дом был открыт всем ветрам.


Если мы поступим неправильно, жара только усилится, верхняя комната страдает от жары, а внизу у нас замерзают ноги, но этот деревенский способ обогрева ему нравится, потому что вы должны знать, как его заслужить, он требует столько же внимания, сколько и опыта. Камилла знает, как зарядить и отрегулировать его так, чтобы он прослужил всю ночь. В самый холодный период зимы атмосфера по утрам прохладная, но он считает это первое испытание, загрузку и повторное включение печи, небольшой литургией.


Он также заменил большую часть крыши окнами, мы постоянно видим небо, облака и дождь, кажется, падают на вас, когда вы смотрите вверх. Когда идет снег, это почти тревожно. Это отверстие, обращенное вверх, бесполезно, оно приносит свет, но, наконец, в доме не было недостатка в нем. Когда он посетил ее, Ле Гуэн, практичный человек, очевидно, задумался. Камилла сказала :


– Чего ты хочешь, у меня размер пуделя, но космические устремления.


Он приходит сюда, как только может. Он приезжает туда на каникулы, на выходные, мало кого приглашает. Кроме того, в его жизни нет большого мира. Пришли Луи и Ле Гуэн, Арман тоже, он так и не решил, но это место остается довольно секретным, он проводит там время за рисованием, всегда по памяти. В стопках набросков, в сотнях блокнотов, которые громоздятся в большой гостиной, мы находим портреты всех, кого он арестовал, всех погибших, которых он видел и над которыми расследовал, судей, на которых он работал, коллег, с которыми он пересекался. с заметным пристрастием к свидетелям, которых он допрашивал, эти силуэты приходили и уходили, травмированные, ошеломленные прохожие, непреклонные зрители, женщины, потрясенные происходящим, молодые девушки, охваченные эмоциями, мужчины, все еще лихорадочные от того, что были на грани смерти., почти все они здесь, две тысячи эскизов, может быть, три тысячи, гигантская галерея портретов, не имеющая аналогов: повседневная жизнь полицейского уголовного розыска в исполнении художника, которым он так и не стал. Камиль, как и многие, рисовальщик, вспыльчивый, иногда он говорит, что его рисунки умнее его, что вполне верно. До такой степени, что даже фотографии кажутся менее правдивыми, менее справедливыми. Во время посещения отеля Salé Энн показалась ему такой красивой, что он сказал ей: не двигайся, он достал свой мобильный телефон, он сделал ее фотографию, только одну, чтобы она показывалась, когда она звонит, и затем, наконец, ему пришлось сфотографировать по его собственным эскизам, более справедливым, правдивым, запоминающимся.


Сейчас сентябрь, еще не холодно, Камилла довольствовалась тем, что, придя этой ночью, разожгла в печи то, что он называет уютным огнем.


Ее кошка должна была бы переехать сюда жить, Дудуш, но ей не нравится сельская местность, она хочет Париж или ничего, она такая. И ее он тоже много рисовал. И Луи. И Иоанн. И Малевал, когда-то. Прошлой ночью, незадолго до того, как лечь спать, он эксгумировал все сделанные им портреты Армана, он даже нашел набросок, сделанный в день его смерти, Арман лежал на кровати с этой длинной и, наконец, спокойной фигурой, из-за которой все мертвые выглядят почти одинаково..


Перед домом, в пятидесяти ярдах, в дальнем конце того, что служит двором, начинается лес. Влажность спадает с ночью, сегодня утром его машина покрыта водой.


Он очень часто рисовал этот лес, он даже рискнул нарисовать его акварелью, все же он плохо разбирается в цвете. Его особенность - эмоции, движение, острота, но он не колорист. Его мать, да. Он - нет.


Его мобильный завибрировал ровно в семь с четвертью.


Не ставя чашку с кофе, он схватил ее. Луи приносит свои извинения.


– Нет, - отвечает Камилла, - иди.…


– Миссис Форестье больше нет в больнице.


Короткое молчание. Если бы нам пришлось написать биографию Камиллы Верховен, большая часть ее была бы посвящена истории ее молчания. Луи, который знает это, продолжает сомневаться. Эта пропавшая женщина, какое место она на самом деле занимает в его жизни? Является ли она настоящей, единственной причиной его поведения? Какая часть экзорцизма влияет на отношение Камиллы? В любом случае молчание командующего Верховена в достаточной степени говорит о том, насколько разрушена его жизнь.


– Как давно ее нет? - спрашивает он.


– Мы не знаем, этой ночью. Медсестра пришла около двадцати двух, она разговаривала с ней, она казалась спокойной, но час назад ее сменщица обнаружила, что палата пуста. Она оставила большую часть своей одежды в шкафу, чтобы создать впечатление, что ее просто не было дома. Внезапно им потребовалось немного времени, прежде чем они поняли, что она действительно исчезла.


– Саженец?


– Он говорит, что у него проблемы с простатой, когда он отсутствует, это может длиться довольно долго.


Камилла делает глоток кофе.


– Ты немедленно отправишь кого-нибудь в его квартиру.


– Я сделал это сам, прежде чем позвонить вам, - сказал Луи. Ее никто не видел…


Камилла смотрит на опушку леса, как будто ожидая от него помощи.


– Вы не знаете, есть ли у нее семья? спрашивает Луи.


Камилла говорит нет, я не знаю. На самом деле, да, у нее есть дочь в Соединенных Штатах. Он ищет имя. Агата. Но он не говорит об этом.


– Если она поехала в отель, - продолжает Луи, - то найти ее будет дольше, но она также могла попросить помощи у знакомого. Я пойду посмотрю со стороны на его работу.


Камилла вздыхает :


– Нет, оставь, - сказал он, - я сделаю это. Ты остаешься сосредоточенным на Хафнере. У нас что-то есть?


– На данный момент ничего, похоже, он исчез навсегда. Последнее известное место жительства, никто. Обычные места, никаких следов. Известные отношения, мы не видели его с начала года…


– После январского ограбления?


– В значительной степени, да.


– Он ушел далеко…


– Так думают все. Некоторые даже предполагают, что он мертв, но это ни на чем не основано. Также говорят, что он болен, информация возвращается часто, но, видя, как его выступление проходит мимо Монье, я нахожу его довольно резвым. Мы продолжаем поиски, но я не очень в это верю…


– А результаты лабораторных исследований по делу о смерти Равика мы когда получим?


– Ничего, по крайней мере, до завтра.


Луи хранит деликатное молчание, в его культуре это особое качество молчания, предназначенное только для сложных вопросов. Он начинает :


– Ради миссис Форестье, кто предупредит участкового, вы или я?


– Я сделаю это.


Ответ взорвался. Слишком быстро. Камилла ставит свою кружку на раковину. Луи, всегда интуитивно понимающий, ждет продолжения, которое не заставит себя долго ждать.


– Послушай, Луи… я бы предпочел поискать ее сам.


Чувствуется, что Луи осторожно кивает.


– Я думаю, что смогу найти ее... довольно быстро.


– Нет проблем, - решает Луи.


Сообщение явно означает, что мы не говорим об этом сотруднику отдела Мишар.


– Я иду, Луи. Очень быстро. До этого у меня назначена встреча, но сразу после этого я приеду.


Струйка холодного пота, которую Камилла чувствует по спине, не имеет ничего общего с температурой в комнате.


7:20 утра


Он быстро заканчивает одеваться, но он не может просто так уйти, он сильнее его, он должен убедиться, что все в безопасности, это раздражающее впечатление, что все всегда зависит от него.


Он поднимается на антресоли, ходит на цыпочках.


– Я не сплю…


Затем он подается вперед более откровенно, садится на край кровати.


– Я храпел? спрашивает Энн, не оборачиваясь.


– При переломе носа это неизбежно.


Его внезапно поразила эта позиция. Уже в больнице, всегда лицом в другую сторону, к окну, она больше не хочет меня видеть, она чувствует, что я не могу ее защитить.


– Здесь ты в безопасности, с тобой ничего не может случиться.


Энн кивает, трудно понять, то ли да, то ли нет.


Это нет.


– Он найдет. Он придет.


Затем она переворачивается на спину и смотрит на него. Ей почти удалось заставить его усомниться.


– Это невозможно, Энн. Никто не должен знать, что ты здесь.


Энн просто снова кивает. Мы не можем сомневаться в значении: ты можешь говорить все, что хочешь, он найдет меня, он придет и убьет меня. История превращается в навязчивую идею, выходит из-под контроля. Камилла берет его за руку.


– После того, что с тобой случилось, бояться - это нормально. Но я тебя уверяю…


На этот раз кивок может означать: как тебе объяснить? Или: брось это.


– Мне пора идти, - сказала Камилла, взглянув на часы. У тебя есть все необходимое внизу, я показал тебе.…


Да. По знаку. Она все еще очень устала. Даже полумрак комнаты не в состоянии скрыть разрушительные последствия синяков и ушибов.


Он показал ей все: кафе, ванную, аптеку для ухода. Он не хотел, чтобы она выписывалась из больницы, кто будет следить за развитием ее состояния, снимать швы? Но делать нечего, взбешенная, нервная, она больше не хотела в больницу, она угрожала вернуться домой. Он не мог сказать ей, что ее там ждут, это была ловушка, как поступить, что делать, куда ее отвести, если не сюда, на край света?


Итак, вот и все. Энн здесь.


Там никогда не было ни одной женщины. Камилла прогоняет эту мысль, потому что на самом деле Ирен была убита внизу, у двери. За последние четыре года все изменилось, он все переделал, но в то же время все осталось прежним. Он тоже «прибрался». По-своему это никогда не делается очень хорошо, клочья жизни остаются висеть тут и там, если он оглянется, он увидит их повсюду.


– Ты делаешь так, как я тебе сказал, - продолжает он, - ты закрываешь…


Энн кладет свою руку на его. С фиксацией пальцев в этом жесте нет ничего романтичного. Она хочет сказать: ты мне все это уже говорил, я понял, спасайся.


Камилла спасается бегством. Он спускается по ступенькам антресоли, выходит, запирается на ключ, садится в машину.


Его собственное положение стало намного сложнее, но положение Анны - намного безопаснее. Взять себя в руки, взвалить мир на свои плечи. Был бы он нормального роста, чувствовал бы он себя таким же обязанным?


8:00 утра


Лес угнетает меня, я всегда ненавидел его. Эта хуже других. Кламар, Медон, больше сказать некуда. Грустно, как воскресенье в раю. Вывеска рекламирует окраину, мы не знаем, что это такое, павильоны, владения фальшивых богачей, это не город, не деревня и не пригород. Это периферия. Интересно, на периферии чего. Если посмотреть на заботу, которую они проявляют о своих садах, террасах, неизвестно, что больше всего ужасает, запустение этого места или удовлетворение, которое оно, кажется, доставляет жителям.


Мимо этих рядов павильонов не осталось ничего, кроме этого леса, насколько хватает глаз, улицы Паве-де-Медон, которую GPS засекает двумя точками, а слева - улица Морт-Ботильон, кто придумал это название? Не говоря уже о том, что незаметно припарковаться совершенно невозможно, мы должны вернуться к Дьяволу Воверу и продолжить путь пешком.


Я на пределе сил, я недостаточно ем, я устал, я хочу делать все и сразу. И я не люблю ходить пешком. Кроме того, в лесу…


Ей нужно только хорошо себя вести, девка, я собираюсь дать ей объяснение по гравюре, я не собираюсь затягивать. Я готов четко объяснить себя. И когда я закончу со всем этим, я пойду в место, где лес закрыт. Я не хочу дерево в радиусе ста миль вокруг, я хочу пляж, адские коктейли, несколько хороших рук в покере и оправиться от своих эмоций. Я в возрасте. Когда все закончится, я хочу наслаждаться, пока еще есть время. Для этого мы должны восстановить самообладание, прогуляться по этому тупому лесу, обращая внимание на все, что проходит мимо, мы бы не сказали, но это безумие, каким может быть мир в таком пустынном месте, молодые, старые, семейные пары, это отстой с первых часов дня он гуляет, тренируется. Я даже пересекал некоторые из них верхом на лошади.


Тем не менее, чем дальше я продвигаюсь, тем меньше людей. Дом расположен довольно далеко в стороне, более чем в трехстах метрах, и тропинка ведет только туда, дальше ничего нет, это лес.


Передвигаться здесь с оптическим прицелом, даже в кобуре, было не очень похоже на местный колорит, я сунул его в спортивную сумку. Тем более что у меня не совсем стиль парня, который охотится за грибами.


В течение нескольких минут я никого не видел, GPS потерян, но других путей, кроме этого, нет.


Мы будем спокойны. Мы будем хорошо работать.


8:30 утра


Каждая хлопающая дверь, каждый метр коридора, каждый взгляд в сторону решетки - все это дорого и тяжело для него. Потому что в глубине души Камилла напугана. Когда уже давно возникла уверенность в том, что однажды он придет сюда, он сразу же отверг ее. Но она всплыла на поверхность, она продолжала извиваться, как большая рыба в иле, нашептывая ему, что великое свидание рано или поздно состоится. Ему не хватало только одной возможности прийти туда, уступить этой непреодолимой потребности, не краснея за себя.


Тяжелые металлические двери Центрального дома открываются и закрываются, спереди, сзади, со всех сторон.


Когда она идет вперед своим маленьким, воробьиным шагом, таким легким, Камилла сдерживает позыв к рвоте, у нее кружится голова.


Сопровождающий его охранник проявляет почтительность, почти осторожность, как будто он знает ситуацию и что Камилла имеет право, в силу этого исключительного обстоятельства, в определенных отношениях. Камилла видит знаки повсюду.


Одна комната, другая и вот гостиная. Мы открываем дверь. Он входит, садится перед железным столом, прикованным к полу, его сердце бьется с умопомрачительной скоростью, в горле пересохло. Он ждёт. Кладет руки ровно, он видит, как они дрожат, кладет их обратно под стол.


Затем открывается вторая дверь, та, что в глубине комнаты.


Сначала он видит только туфли, лежащие на металлическом ободе инвалидной коляски, черные кожаные туфли, чрезмерно блестящие, затем кресло скользит очень медленно, создавая впечатление беспокойства или недоверия. Затем появляются две ноги, колени которых, огибая ткань, говорят о полноте тела, и кресло останавливается на полпути к порогу комнаты, оставляя видимыми только две пухлые руки, белые, без прожилок, сжатые на больших прорезиненных колесиках. Еще один метр и, наконец, вот человек.


Он отмечает время простоя. Как только он входит, он смотрит Камилле в глаза и больше не отрывается от нее. Охранник проходит мимо, отодвигает металлический стул от стола, чтобы освободить место для кресла, и по знаку Камиллы выходит.


Кресло подается вперед, поворачивается на себя с неожиданной легкостью.


Вот так. Они лицом к лицу.


Камиль Верхевен, командующий судебной полицией, впервые за четыре года сталкивается с убийцей своей жены.


Когда-то он знал высокого мужчину, все еще худощавого, но страдающего избыточным весом, с устаревшей элегантностью, немного утонченной породой, чувственностью, почти раздражающей, особенно рот. Заключенный, которого он держит перед собой, забит и заброшен. Его черты совершенно идентичны чертам прежних времен, но утоплены в целом, все пропорции которого изменились. Сохранилось только его древнее лицо, похожее на искусно нарисованную маску, надетую на голову тучного человека. Его волосы слишком длинные, жирные. Его взгляд точно такой же, настороженный, хитрый.


– Так было написано, - сказал Буш. (Ее голос дрожит, слишком высокий, слишком громкий.) И это сейчас, - заключил он так, как будто собеседование только что закончилось.


Уже во времена своего расцвета он любил составлять предложения. На самом деле, это даже то, что сделало его убийцей в шесть раз больше, этот вкус к напыщенности, это претенциозное высокомерие. Он и Камилла сразу возненавидели друг друга, как только встретились. Затем история, такое случается, подтвердила, что их интуиция сделала правильный выбор. Сейчас не время возвращаться к потопу.


– Да, - просто отвечает Камилла, - сейчас.


Его собственный голос не дрожит. Ему спокойнее сейчас, когда он стоит лицом к Бушону. У него большой опыт рукопашного боя, и он понимал, что не взорвется. Этот человек, о смерти, пытках, страданиях которого он так часто мечтал, уже не тот, и, обнаружив его таким образом спустя годы, Камиль понимает, что теперь он может предаться безмятежному, окончательному недовольству, потому что больше нет срочности. Все эти годы он обрушивал на убийцу Ирен всю свою ненависть, насилие и негодование, но это уже старая история.


Куст, все кончено.


С другой стороны, собственная история Камиллы - это не так.


Его личная вина в смерти Ирен будет продолжать сражаться с ним. Он никогда не покончит с ней, это факт, уверенность, которая проливает свет на все. Все остальное - бегство.


Когда он осознает это, Камиль поднимает голову к потолку и пускает слезы, которые сразу же сближают его с нетронутой Иреной, восхитительной, как вечно юная, только для него. Он стареет, она, более сияющая, чем когда-либо, больше не изменится, то, что сделал с ней Бюиссон, больше не имеет никакого отношения к ее воспоминаниям, к этому интимному набору образов, воспоминаний, ощущений, которые объединяют любовь, которую Камилла посвятила Ирен.


И след от его жизни, как шрам на щеке, незаметный, но неизменный.


Куст не двигается. С самого начала собеседования он был напуган.


Эмоции Камиллы, краткие, быстро сдерживаемые, не вызвали никакого смущения между двумя мужчинами. Слова придут, сначала нужно было, чтобы молчание заняло их место. Камиль расстраивается, он не хочет, чтобы Бюиссон увидел в этом импровизированном беспорядке и их молчании что-то вроде немого общения. Он не хочет делиться с ним ничем подобным. Он морщится, засовывает носовой платок в карман, кладет локти на стол, скрещивает руки под подбородком и смотрит на Буше.


Со вчерашнего дня Бюиссон боится этого момента. С тех пор, как он узнал – и это не затянулось – что Верховен нанес визит Мулуду Фарауи, он понял, что его час наконец пробил. Он не спал всю ночь, ворочался, ворочался в своей постели, он не мог поверить, что это сейчас. Его смерть больше не вызывает сомнений. Банда Фарауи на Электростанции вездесуща, она не позволит спрятаться даже таракану. Если Камилла нашла что–то, что могло бы предложить услуги Фарауи – например, имя того, кто его баловал, - то через час, через два дня Бюиссону воткнут шило в горло на выходе из трапезной, а сзади задушат проволокой. железо, в то время как два бодибилдера будут держать его за руки. Он катапультируется вместе со своим креслом через перила третьего этажа. Или задохнуться под матрасом. Все будет зависеть от приказа, Верховен может даже, если захочет, потребовать очень долгой смерти, Бюиссон может мучиться целую ночь с кляпом во рту в вонючем туалете, истекать кровью по каплям, связанный в шкафу в рабочей комнате…


Куст боится смерти.


Он больше не верил, что Камилла отомстит. Этот страх, который покидал его все это время, возвращается тем более жестоким, тем более страшным, что сегодня он кажется ему менее заслуженным. Эти годы заключения, вместе со всем, что с ним здесь произошло, местом, которое он смог построить для себя, уважением, которое он умел внушать, властью, которую он там приобрел, создали в его сознании своего рода обреченность, которую Верхев разрушил за считанные часы. Ему было достаточно приехать навестить Фарауи, чтобы все поняли, что срок давности был только кажущимся, что Бюиссон вступил в свои последние часы отсрочки. Об этом много говорили в коридорах, Фарауи широко распространил эту новость, это должно было быть частью сделки с Верховеном, чтобы напугать Бюиссона. Некоторые хулиганы знают, что у заключенных уже не такое лицо, как раньше, когда они смотрят на это.


Почему именно сейчас, вот и весь вопрос.


– Я слышал, ты стал преступником…


Бюиссон задается вопросом, является ли этот вывод ответом. Да нет же!. Камилла просто поставила диагноз. Буш - очень умный человек. Когда он убегал, Луи выстрелил ему в спину, что пригвоздило его к этому креслу, но до этого он доставил полиции много хлопот. Ему, прибывшему в тюрьму, предшествовала лестная репутация, он даже стал чем-то вроде звезды за то, что умел так долго удерживать высокие позиции в криминальной полиции, маленьком капитале симпатии, который он умел с большим талантом извлекать из других заключенных, сумев выйти из войн кланов, оказывающих услуги друг другу: интеллектуал здесь, человек, который кое-что знает, - редкость. За прошедшие годы он сплел очень тесную сеть отношений сначала здесь, а затем и за ее пределами, благодаря освобожденным заключенным, которым он продолжал оказывать услуги, он проводил презентации, проводил собеседования, председательствовал на встречах. В прошлом году ему даже довелось вмешаться в братоубийственную борьбу между двумя бандами в западных пригородах, чтобы успокоить игру, он предложил условия сделки, он вел переговоры, работа ювелира. Он не занимается никаким внутренним трафиком, но знает их все. А что касается тюрьмы за пределами тюрьмы, с точки зрения правонарушений и при условии, что она находится на достаточно хорошем уровне, Бюиссон знает все, что нужно знать, он замечательно информирован и, следовательно, человек влиятельный.


Тем не менее, теперь, когда Камилла решила, что, возможно, завтра или через час он будет мертвецом.


– Ты выглядишь обеспокоенным... - сказала Камилла.


– Я жду.


Бюиссон немедленно сожалеет о том, что выглядит как провокация, а значит, как поражение. Камилла поднимает руку, нет проблем, он понимает.


– Вы мне все объясните…


– Нет, - сказала Камилла, - я ничего не объясняю. Я просто говорю тебе, как все будет происходить, вот и все.


Куст очень бледный. Отстраненность, проявленная Верховеном, кажется ему дополнительной угрозой. Это возмущает его.


– Я имею право на объяснение! кричит куст.


Физически он сегодня кто-то другой, но внутри ничего не изменилось. Все еще это чрезмерное эго. Камилла роется в кармане. И кладет на стол фотографию.


– Винсент Хафнер. Это…


– Я знаю, кто это…


Отражение вспыхнуло, как будто его оскорбили. Это также эффект облегчения. За долю секунды Буш понял, что упустил свой шанс.


Камилла удивила какая-то спонтанная и непроизвольная эйфория в его голосе, но он не останавливается на достигнутом. Это было предсказуемо. Куст сразу же пытается разжечь встречный огонь, утопить рыбу.


– Я не знаю его лично… Это не легенда, но, тем не менее, это тот, кто имеет значение. У него довольно ... дикая репутация. Жестокий.


Ему нужно было бы прикрепить электроды к черепу, чтобы увидеть, с какой впечатляющей скоростью работают нейронные связи.


– Он пропал в январе прошлого года, - продолжает Камилла. Долгое время его никто не мог найти, даже его близкие, те, кто работал с ним. Он больше не подавал никаких вестей. И вот он снова появляется вот так, внезапно, кажется, он даже помолодел, он возвращается к своим старым добрым методам. Он возвращается к работе, свежий, как плотва.


– И это кажется вам странным.


– Мне немного трудно связать его исчезновение, такое внезапное ... с его возвращением с помпой. Со стороны парня, заканчивающего карьеру, это удивительно.


– И поэтому что-то не так.


Затем Камилла показывает озабоченное лицо, лицо человека, недовольного собой, почти рассерженного.


– Скажем так, что-то не так. Что-то я не понимаю.


К бесконечно малой улыбке Бюиссона Камилла поздравляет себя с тем, что сделала ставку на его самодовольство. Она превратила его в убийцу-рецидивиста. Она привела его в тюрьму. Именно ей однажды придется умереть в камере. И все же он ничему не научился, его нарциссизм, нетронутый, представляет собой бездонный колодец, всегда готовый отбросить его в ту сторону, в которую он склоняется. «Чего я не понимаю», ключевая фраза, ключевое слово для обозначения куста, который он понимает. И он не в состоянии это скрыть.


– У него может быть чрезвычайная ситуация…


Мы должны идти до конца. Камилла не показывает, как сильно ему больно опускаться до обмана. Он следователь, цель оправдывает средства. Затем он поднимает глаза на Бюиссона, делая вид, что заинтригован.


– Говорят, что Хафнер довольно болен... - медленно формулирует Бушон.


Когда мы выбрали уловку, пока не доказано обратное, лучше всего придерживаться ее :


– Тогда пусть он умрет, - отвечает Камилла.


Результат не заставил себя ждать :


– Именно это должно взволновать его, чтобы он скоро умер! Он с девушкой намного моложе… Проститутка с самого низкого этажа, в девятнадцать лет она уже накупила эквивалент Шатору. Она должна любить избиения, иначе и быть не может…


Камилла задается вопросом, хватит ли у Бюиссона смелости или бессознательности довести дело до конца. И да.


– Несмотря на то, кто она такая, я слышал, что Хафнер влюбился в эту девушку. Любовь, командир, какая сила, а? Вы кое-что знаете об этом…


Камилла этого не показывает, но это очевидно, в нескольких миллиметрах от разрыва. Внутри он побежденный человек. Он только что позволил Бюиссону погрязнуть в своей истории. «Любовь, командир...»


Куст должен это чувствовать, дух самосохранения берет верх над наслаждением ситуацией.


– Если он очень болен, - продолжает он, - возможно, Хафнер хочет избавить свою девицу от нужды. Знаете, самые щедрые рефлексы обнаруживаются у самых черных душ…


Ходили слухи, Луи сказал ему об этом, но это подтверждение, которое стоило дорого, стоило жертвы.


Для Камиллы там, в самом конце туннеля, только что зажегся свет. Это облегчение не ускользает от Бюиссона. Но он извращенец, и в то же время, рискуя своей жизнью, он не может не размышлять о необходимости командира Верховена, о важности, которую он придает этому поиску, чтобы свести его к обращению к нему. О его срочности. Его едва спасенная жизнь, он уже задается вопросом, какую сторону он мог бы извлечь из этого.


Камилла не оставляет ему на это времени.


– Хафнер, он мне нужен, немедленно. Я даю тебе двенадцать часов.


– Это невозможно! куст задыхается, сбитый с толку.


Увидев, как Камилла встает, он видит, как убегает его последний шанс остаться в живых. Он лихорадочно стучит кулаком по подлокотникам своего кресла. Камилла остается мраморной.


– Двенадцать часов, ни на один больше. В чрезвычайных ситуациях всегда лучше работать.


Он стучит плоской рукой в дверь. В тот момент, когда она открывается, он поворачивается к Бушу :


– Даже после этого я могу убить тебя, когда захочу.


Ему было достаточно сказать это, чтобы оба поняли, что он должен был это сказать, но это неправда.


Что Бюиссон уже давно был бы мертв, если бы это пришлось сделать.


Что для Камиллы Верхевен заказ убийства несовместим с тем, что это такое.


И теперь, когда он знает, что ничем не рискует, теперь, когда он понимает, что, возможно, на самом деле никогда ничем не рисковал, Бюиссон принимает решение выяснить то, что нужно знать Верховену.


Камилла, выйдя из тюрьмы, чувствует одновременно облегчение и ужасное чувство подавленности, как последний выживший после кораблекрушения.


9:00 утра


Прохлада доставляет мне почти столько же проблем, сколько усталость. Мы чувствуем это не сразу, но если не активизируемся, то быстро промерзаем до костей. Стрелять тонко, это будет легко!


Но, по крайней мере, в углу тихо. Дом одноэтажный, во всю ширину, без пола, хотя и с высокой крышей. Пространство впереди очень хорошо расчищено. Я устраиваюсь под укрытием крошечного навеса, расположенного в дальнем конце двора, должно быть, это была клетка или что-то в этом роде.


Я храню там винтовку, храню только "Вальтер" и охотничий кинжал и отправляюсь на разведку через Гранд-Шир.


Понимание топологии имеет решающее значение. Нужно наносить правильный урон там, где это необходимо. Будьте осторожны. Точный. Как бы это сказать, уже? Ах да. «Хирургические». Здесь использование Моссберга было бы похоже на использование валика для рисования миниатюры. Хирургическое вмешательство означает проделывание точных отверстий в определенных местах. А поскольку эркер явно защищен от многих вещей, я приветствую свой выбор M40A3 с оптическим прицелом, он очень точный, это оружие. Очень пронзительно.


Немного справа от дома есть своего рода курган. Сверху земля просочилась вместе с дождем, это насыпь, состоящая из строительных материалов, штукатурки, цементных блоков, которые мы, несомненно, должны были пообещать себе вывезти, чего в конечном итоге мы никогда не делаем. Это не идеальная позиция, но это все, что у меня есть. Отсюда я вижу большую часть главной комнаты, но с уклоном. Чтобы выстрелить, мне придется встать на ноги. В последнюю секунду.


Я уже видел, как она проходила мимо один или два раза, но слишком быстро. Никаких сожалений, надо было спешить. Но мы должны делать все правильно.


Как только она встала, Энн подошла к двери, чтобы проверить, хорошо ли Камилла заперла засовы. Его несколько раз грабили в таком укромном уголке, ничего удивительного, вдруг все бронированное. Большое эркерное окно представляет собой усиленное двойное остекление, мы должны иметь возможность атаковать его молотком, чтобы оно не дрожало.


– Это код сигнализации, - сказала Камилла, показывая ему вырванную страницу из блокнота. Ты вводишь диез, числа и диез. Это заставляет сработать сигнализацию. Это не связано с участком, это длится всего минуту, но уверяю тебя, это очень сдерживает.


Это цифры: 29091571, ей не хотелось спрашивать, для чего они нужны.


– Дата рождения Караваджо… (Он выглядел так, как будто извинялся.) Неплохая идея для кода, не многие из нас его знают. Но уверяю тебя, еще раз, тебе это не понадобится.


Она тоже пошла на попятную. Есть прачечная и ванная комната. Единственная дверь, ведущая наружу, также бронирована и заперта.


Затем Энн приняла душ, как могла, не смогла как следует вымыть волосы, она не решалась снять повязки с пальцев. Она этого не сделала, потому что это все еще очень больно, как только она касается кончиков его фаланг, она сдерживает крик. С этим нужно жить. Как будто у нее медвежьи лапы, схватить самую маленькую вещь становится подвигом. Она делает главное большим пальцем правой руки, левый вывихнут.


Душ принес ей огромную пользу, всю ночь она чувствовала себя грязной, казалось, что на нее витают больничные запахи.


Сначала обжигающая вода, очень сладкая, долго убаюкивала ее, затем она приоткрыла окно, и восхитительно свежий воздух взбодрил ее.


Его лицо, кажется, не меняется. В зеркале он такой же, как и накануне вечером, но становится все более уродливым, опухшим, здесь синее, там желтое, и эти выбитые зубы…


Камилла ведет машину осторожно. Слишком осторожно. Слишком медленно, особенно с учетом того, что участок автомагистрали не очень длинный, водители склонны забывать об ограничениях. У Камиллы мысли в другом месте, до такой степени озабоченные, что автопилот сведен к минимуму: семьдесят километров в час, шестьдесят, затем пятьдесят, с обычным последствием - гудками, оскорблениями при проезде, сигналами фар, - машина тащится к кольцевой дороге. Все началось с этого вопроса: он спал в самом секретном месте своей жизни с этой женщиной, но что он на самом деле знает о ней? Что они с Энн знают друг о друге?


Он быстро подсчитал, что Энн знает о нем. Он рассказал ей самое главное, Ирен, ее матери, ее отцу. В глубине души его жизнь - это не так уж и много. Со смертью Ирен это было бы на одну драму больше, чем у большинства людей.


И то, что он знает об Анне, на самом деле не больше. Работа, брак, брат, развод, ребенок.


Придя к такому выводу, Камиль переходит в среднюю очередь, достает свой мобильный, подключает его к прикуривателю, подключается к Интернету, открывает браузер и, поскольку экран действительно маленький, надевает очки, телефон выскальзывает у него из рук, мы должны пойти и взять его под мышку. пассажирское сиденье, когда вы ростом метр сорок пять, представьте, как это легко.


Затем машина поворачивает еще правее, туда, где мы можем проползти, на край полосы аварийной остановки, по которой она плывет долгое время, время, пока Камилла достает свой мобильный телефон, но все это время ее мозг продолжает работать.


Что он знает об Анне.


Его дочь. Его брат. Его работа в туристическом агентстве.


Что еще?


Мигание проявляется покалыванием. Между плечами.


И внезапный прилив слюны.


Как только ноутбук поднимается на поверхность, Камилла печатает на клавиатуре: «Wertig & Schwindel». Нелегко набрать, в этих именах много невозможных букв, но он все равно туда попадает.


Он нервно постукивает по рулю в ожидании появления главной страницы, и вот, наконец, она с мечтательными пальмами и пляжами – по крайней мере, для тех, о ком мечтают пляжи, – разъяренный, кричащий насмерть полуприцеп удваивает его, Камилла слегка отклоняется, но остается склонившейся над своим крошечным экраном, - организация, слово президента, какое нам до этого дело, наконец, вот организационная схема из компании Камиль выезжает верхом на полосу аварийной остановки, резко выпрямляется, машина врезается в него слева, снова вой, отсюда, как считается, слышны оскорбления перевозбужденного водителя. Служба управления и управленческого контроля, возглавляемая Жан-Мишелем Файем. Один глаз на ноутбуке, другой на трафике, мы приближаемся к Парижу, Камилла снова приближает экран к своему лицу, там ее фотография, Жан-Мишель Фэй, тридцати лет, закутанная, с редкими волосами, но выглядящая довольной собой, красивая голова менеджера.


Когда он подходит к устройству, Камилла прокручивает бесконечную страницу контактов, на которой представлена родословная всего, что имеет значение в компании, он ищет фотографию Анны в списке сотрудников, фотографии проходят одну за другой, большой палец на стрелке внизу, он пропустил букву F, пора возвращаться назад, а за ним сирена, он смотрит в зеркало заднего вида, он садится в правую часть крайнего правого ряда, но делать нечего, полицейский байкер обгоняет его, машет ему, чтобы выход из устройства, Камилла роняет свой мобильный. И, черт возьми.


Он паркуется. Копы - это действительно отстой.


Здесь нет ничего для девушек. Ни фена, ни зеркала, мужское место. И чая тоже нет. Энн нашла кружки, она выбрала ту, на которой есть надпись кириллицей :


Мой дядя самых честных правил,


Когда не в шутку занемог


Она нашла травяной чай, но слишком старый, без вкуса.


Она почти сразу поняла, что в этом доме она безостановочно вынуждена ломать свои жесты, прилагать немного дополнительных усилий для каждой вещи. Поскольку это дом человека ростом метр сорок пять, все в нем немного ниже, чем где-либо еще, дверные ручки, ящики, предметы, выключатели… С высоты птичьего полета вы повсюду видите средства для лазания, стремянку, лестницу, табуретки ... потому что, как ни странно, на самом деле Камилле тоже ничего не по размеру. Он не исключал полностью разделить это пространство с кем-то, все расположено на промежуточной высоте между тем, что было бы удобно для него и приемлемо для другого.


Энн воспринимает это замечание как удар в самое сердце. Ей никогда не было жаль Камиллу, это не то чувство, которое он вызывает ни у кого, нет, она тронута. Она чувствует себя виноватой, больше здесь, чем где-либо еще, больше сейчас, чем когда-либо, виноватой в том, что таким образом вторглась в его жизнь, втянула его в свою историю. Она больше не хочет плакать, она решила, что больше не будет этого делать.


Взять себя в руки. Она выплескивает свой травяной чай в раковину решительным жестом, жестом гнева на себя.


На ней нижняя часть спортивного костюма Violine, сверху свитер с высоким воротом, больше у нее здесь ничего нет. Одежда, которую она носила при поступлении в больницу, была залита кровью, персонал все выбросил, а из тех, что Камилла принесла из дома, он решил оставить самое необходимое в шкафу, чтобы, если кто-то войдет в его отсутствие, выглядело так, как будто она только что вышла из больницы. комната. Он припарковался возле аварийного выхода, Энн прокралась за "Стандардом", села в машину и легла на заднее сиденье.


Он обещал принести ей одежду сегодня вечером. Но сегодня другой день.


На войне мужчинам приходилось каждый день задавать себе этот вопрос: сегодня я умру?


Потому что, несмотря на прекрасные заверения Камиллы, он придет.


Единственный вопрос: когда? Вот она стоит перед большим эркером. С тех пор, как она кружится по комнате, с тех пор, как Камилла ушла, ее привлекает присутствие этого леса.


В утреннем свете это фантасмагория. Она поворачивается, чтобы пойти в ванную, но возвращается в лес. Что-то глупое только что пришло ему в голову: в Татарская пустыня, этот передовой пост, обращенный к пустыне, через который обычно прибывает непримиримый враг.


Как мы выберемся из этого живыми?


Копы - это действительно хорошо.


Как только он вышел из машины (чтобы выбраться, ему пришлось вскочить со своего места, выбросив ноги далеко вперед, как в детстве), его коллега на мотоцикле узнал майора Верхева. Он работает в паре, и у него есть круг задач, он не может уйти слишком далеко, но он предложил немного расчистить ему путь, скажем, до ворот Сен-Клу, перед чем сказал, что все равно, командир, телефон за рулем, даже если у нас есть свои причины, это очень опрометчиво, ПК не дает права представлять общественную опасность, даже когда мы обеспокоены. Камиль выиграл добрых полчаса, он продолжал тихо постукивать по клавиатуре своего мобильного телефона. Он подходил к причалам, когда коллега помахал ему рукой, Камилла поправила очки, ему потребовалось около десяти минут, чтобы обнаружить, что имени Анны Форестье нет в списке сотрудников Wertig & Schwindel. Но, как было проверено, страница не обновлялась с декабря 2005 года… В это время Анна, должно быть, все еще была в Лионе.


Он паркуется на стоянке, выходит из машины, он уже поднимается по ступенькам к своему офису, когда звонит его телефон.


Герен. Камиль поворачивается, отвечает на звонок и быстро спускается обратно во двор, не нужно, чтобы мы слышали, о чем он спрашивает Герена.


– Приятно напомнить, - сказал он игривым тоном.


Он просто объясняет, что необходимо, чтобы не расстраивать коллегу, но быть честным, это услуга, о которой я тебя прошу, я тебе все объясню, но в этом нет необходимости, Герен уже в курсе, участковый Мишар тоже оставила ему сообщение, без сомнения, для тот же мотив. И только сейчас, когда он собирается перезвонить ей, он будет вынужден сказать ей, как и Камилле, что он никоим образом не мог сообщить ему об этом ограблении :


– Я уже четыре дня в отпуске, старина.… Я звоню тебе с Сицилии.


К черту Бога. Камилла давала себе пощечины. Он благодарит, нет, ничего страшного, волнуйся, да, тебе тоже, он вешает трубку. Он уже в другом месте, потому что звонок его коллеги не прервал ни покалывания в пояснице, ни небольшого приступа слюноотделения, очень неприятного, у него это отличительные признаки профессионального возбуждения.


– Доброе утро, командир! сказал судья.


Камилла снова спускается на землю. В течение последних двух дней он чувствовал себя так, как будто был заперт в гигантском волчке с вулканическими ускорениями. Это утро уходит во все стороны, волчок ведет себя как свободный электрон.


– Господин судья!…


Камилла улыбается как можно шире. Вы были бы судьей Перейрой, вы бы поклялись, что Камилла с нетерпением ждала вас. Лучше, чтобы он подошел к вам и чтобы ваше появление принесло ему огромное облегчение, он широко раскинул руки перед собой, он изумленно кивает, великие умы встречаются.


Великий судебный дух, кажется, не так полон энтузиазма, как Камилла. Он довольно холодно пожимает ей руку. Камиль, следуя за ней, ищет клерка на ходулях, но у него нет на это времени, судья уже обогнал его, он шагает тяжело и в спешке поднимается по лестнице, все его поведение выражает нежелание спорить.


– Ваша честь, судья?


Перейра оборачивается, останавливается, делает удивленный вид.


– Могу я вас на минутку увидеть? спрашивает Камилла. О пассаже Монье…


Из-за благодатного тепла в ванной теперь прохлада в гостиной с трудом предвещает возвращение к реальной жизни.


Камилла дала ей очень точные, очень технические инструкции относительно плиты, о которых, очевидно, Энн поспешила забыть. С помощью покера она открывает чугунную плиту и просовывает в зияющее отверстие полено, которое с трудом проталкивается, она толкает, полено поддается, к тому времени, как плита закрывается снова, в комнате уже витает немного едкая атмосфера дровяного пожара. Она решает приготовить себе чашку сублимированного кофе.


Она не может согреться, ей холодно внутри. Новый взгляд на лес в ожидании, пока вода нагреется…


Затем она устраивается на диване, листает рисунки Камиллы, она избалована выбором, они есть везде. Лица, силуэты, люди в форме, она с удивлением обнаруживает высокого полицейского с тупым взглядом и желтыми кругами под глазами, того, кого разместили перед ее больничной палатой, который так сильно храпел, когда она убежала. Он где-то во фракции, три черты характера Камиллы, и это поражает реализмом.


Это трогательные, но бескомпромиссные портреты. Иногда Камилла оказывается очень тонким карикатуристом, скорее жестоким, чем забавным, лишенным иллюзий.


И вдруг (она этого не ожидала) в записной книжке, лежащей на стеклянном журнальном столике, появляется она, она, Энн. На нескольких страницах. Никогда не бывает свиданий. На ее глазах сразу же выступили слезы. Во-первых, из-за Камиллы, из-за того, что она представляла его здесь одного, целыми днями, мысленно рисуя моменты, которые они разделили. Потом из-за нее самой. Больше ничего общего с женщиной, которой она является сегодня, это наброски, относящиеся к тому периоду, когда она была еще красивой, с неповрежденными зубами, без синяков, шрамов на щеке и вокруг губ, потерянного взгляда. Камиль несколькими мазками карандаша только начертил элементы декора, но Энн почти каждый раз находит обстоятельства, на которые он был вдохновлен. Анна, охваченная безумным смехом, сцена происходит в доме Фернана, в день их встречи, Энн стоит у выхода из кабинета Камиллы, нам просто нужно следить за записной книжкой страница за страницей, чтобы проследить их историю, это Энн в Вердене, кафе, куда они зашли поболтать, второе вечер. Она носит шапочку, она улыбается, она чертовски уверена в себе, и, судя по тому, как Камилла вспоминает этот момент, она была чертовски права.


Энн принюхивается, ищет носовой платок. Вот ее фигура идет по улице, возле Оперного театра, она подошла к нему, он занял места, чтобы Madame Butterfly и вот сразу после этого Энн, которая подражает Чио-Чио-Сан, садится в такси. Каждая страница рассказывает о них вместе, неделя за неделей, месяц за месяцем, с самого начала. Энн то здесь, то там, в душе, то в постели, на нескольких страницах она плачет, она чувствует себя паршиво, но он, Камиль, смотрит на нее прекрасным взглядом. Она протягивает руку к коробке с салфетками, ей приходится приподняться, чтобы дотянуться до нее.


Как раз в тот момент, когда она хватает носовой платок, пуля проходит через эркер и взрывает журнальный столик.


Энн боялась этого момента с тех пор, как проснулась, но все равно была удивлена. Это не обычный звук выстрела из винтовки, но удар пули создает впечатление, что весь фасад дома вот-вот рухнет. И стол, который одним махом взрывается под его руками, опрокидывает его. Она издает крик. Так быстро, как позволяют ее рефлексы, она сворачивается калачиком, как ежик. При первом взгляде наружу она видит, что эркер не взорвался. В том месте, где прошла пуля, есть большое переливающееся отверстие, из которого отходят большие трещины… Как долго она продержится?


Энн сразу понимает, что она идеальная цель. Где она черпает энергию, сказать невозможно: от удара по почкам она перекатывается через спинку дивана.


Перекатившись на бок, она ломает сломанные ребра, у нее перехватывает дыхание, она тяжело падает, кричит, но инстинкт самосохранения сильнее, несмотря на боль, она поспешно садится, прислонившись к спинке дивана, и сразу же задается вопросом, может ли пуля пройти сквозь нее и добраться до нее. Его сердце бьется на грани взрыва. Ее охватывает дрожь волнами с головы до ног, как от холода.


Второй выстрел проходит прямо над ней. Пуля попадает в стену, она инстинктивно опускает голову, получает куски штукатурки в лицо, в шею, в глаза, затем полностью ложится на пол, положив руки на голову.


Примерно в том положении, в котором она находилась в туалете Пассаж Монье в тот день, когда он избил ее.


Телефон. Позвонить Камилле. Сейчас же. Или полиция. Пусть кто-нибудь придет. Быстро.


Энн понимает сложность ситуации: ее мобильный телефон находится наверху, рядом с кроватью, а чтобы попасть на антресоли, нужно пересечь всю комнату.


Открыто.


Когда третья пуля попадает в плиту, раздается звук гонга ужасающей силы, Энн почти теряет сознание, она прикладывает обе руки к ушам. В результате рикошета рама там отлетает от стены. Она так напугана, что ее разум не может остановиться на какой-то одной идее, она впадает в своего рода ступор, в котором смешиваются образы пассажа Монье, других из больницы и всегда, всегда лица Камиллы, серьезного, осуждающего., как в воспоминаниях, вид мыслей, которые должны возникнуть непосредственно перед смертью.


Вот что сейчас происходит. Он не всегда будет скучать по ней. И на этот раз она совершенно одна, без всякой надежды на то, что кто-нибудь придет ей на помощь.


Энн сглатывает слюну. Она не может оставаться на этом месте, ему удастся проникнуть в дом, она еще не знает как, но он добьется этого. Ей обязательно нужно позвонить Камилле. Он сказал ей включить сигнализацию, но бумага с кодом лежит рядом с блоком управления, на другой стороне гостиной. Телефон, он наверху.


Ей нужно подняться наверх.


Она поднимает голову, оглядывается по сторонам, на пол, на ковер с кусками штукатурки, но помощь может прийти не оттуда, а от нее самой. Его решение принято. Она перекатывается на спину, одним движением двух рук снимает свитер, швы которого запутываются в шинах, она тянет, срывает его, считает до трех и на три садится, прислонившись спиной к спинке дивана, свитер плотно прилегает к ее телу. живот. Если он выстрелит в дело, она мертва.


Не тусоваться.


Если взглянуть справа от нее, лестница находится примерно в десяти ярдах от нее. Взгляд налево, но в основном в воздух; с того места, где она находится, через эркер на крыше она видит ветви деревьев, может ли он подняться туда, войти через него? Неотложная задача - вызвать помощь, Камиллу, полицию, кого угодно.


У нее не будет другого шанса. Она подтягивает ноги под себя и перекидывает свитер далеко влево, не слишком сильно, ей хотелось бы, чтобы он долго парил в воздухе, достаточно высоко. Едва она отпустила его, как она уже на ногах, бежит к лестнице. Как и ожидалось, первая пуля, которую она слышит, взрывается прямо за ее спиной…


Я научился этому давным-давно: стрелять поочередно. Мы ставим одну цель справа, другую слева, мы должны поражать их одну за другой, как можно быстрее.


Я расправил плечи, слежу за комнатой в видоискателе. Когда свитер отлетает в сторону, я готов, я тяну, если она когда-нибудь захочет надеть его снова, придется переделывать, потому что я стараюсь изо всех сил.


Как только я переключаюсь, я вижу, как она бросается к лестнице, я прицеливаюсь, она на второй ступеньке, когда мой выстрел достигает первой, я вижу, как она исчезает на антресолях.


Пришло время сменить стратегию. Я кладу винтовку обратно в ящик и беру пистолет. И, если необходимо, для отделки, охотничий кинжал. Я проверил это с другом Равиком. Очень хороший материал.


Сейчас она наверху. Привести ее туда было не так уж сложно, в конце концов, я ожидал бесчисленных трудностей, и на самом деле все дело было в том, чтобы правильно направить ее. Теперь просто обойдите вокруг. В любом случае, нужно немного побегать, никогда ничего не предлагается полностью, потому что в конце концов она все поймет.


Но если все пойдет по плану, я приеду раньше нее.


Первая ступенька взрывается прямо под его шагами.


Энн чувствует, как лестница дрожит под ней, она поднимается так быстро, что спотыкается и падает на антресольную площадку, ударяется головой о комод, место тесное.


Она уже на ногах. Одним взглядом вниз она проверяет, что мы не можем ее увидеть или добраться до нее, она останется здесь. Сначала позвони Камилле. Он должен немедленно прийти, помочь ей. Она лихорадочно роется в комоде, нет, он где-то в другом месте. Тумбочки все еще нет. Где этот чертов ноутбук. И это возвращается, она положила его на другую сторону кровати, когда легла, она подключила его к сети, чтобы зарядить аккумулятор, она роется под одеждой, находит его, включает. Она задыхается, ее сердце так сильно стучит в груди, что ее тошнит, она стучит кулаком по колену, он так долго заводит этот телефон. Камилла… Наконец она набирает его номер.


Камилла, возьми трубку, немедленно. Я умоляю тебя…


Звони один раз, дважды…


Камилла, пожалуйста, скажи мне, что я должен делать…


Руки Анны дрожат на телефоне.


– Здравствуйте, вы находитесь на мессенджере Камиллы Вер.…


Она кладет трубку, снова набирает номер, но снова падает на голосовую почту. На этот раз она оставляет сообщение :


– Камилла, он здесь! Ответь мне, пожалуйста...!


Перейра смотрит на свои часы. Кажется, нелегко найти момент с судьей. Очень занят. Для Верховена смысл ясен, дело на самом деле больше не принадлежит ему. Судья кивает, он расстроен, эти графики просто адские. Камилла дополняет: слишком много нарушений, слишком много неясностей, слишком много сомнений, возможно, даже услуга будет отменена. В результате чего, чтобы оказать сопротивление и прикрыть себя, дивизионный комиссар Мишар собирается сообщить в прокуратуру, угроза расследования со стороны IGS в отношении деятельности майора Верховена вырисовывается с ужасающей остротой.


Судья Перейра очень хотел бы найти время, он колеблется, маленькая мимика, посмотрим, смотрит на свои часы, нет, на самом деле, это расстраивает, как мы могли бы это сделать, он остановился на две ступеньки выше Камиллы, он смотрит на него, он действительно колеблется, бежать таким образом, что это не в его характере. Он уступает не командиру Верховену, а этическим соображениям.


– Я позвоню вам позже, командир. Утром…


Камилла разводит руками, спасибо. Судья Перейра кивает, никаких проблем.


Эта встреча - последний шанс, Камилла это знает. Благодаря дружбе и поддержке Ле Гуэна и довольно доброжелательному отношению судьи у него осталась крошечная надежда спастись от потопа. Он цепляется за это, судья ясно читает это по его лицу. Существует также эффект любопытства, не скрывая этого, то, что происходит с Верховеном, то, что о нем говорят последние два дня, кажется настолько странным, что хочется подойти поближе, чтобы увидеть его. его идея.


– Спасибо, - сказала Камилла.


Это слово звучит как признание, как просьба, Перейра подает ему знак, а затем, смущенный, поворачивается и исчезает.


Внезапно она поднимает голову. Он больше не стреляет. Где он?


Задняя часть дома. Окно в нижней ванной оставлено приоткрытым. Слишком узко, чтобы пройти тело, но это отверстие, и отсюда никто не знает, на что оно способно.


Не задумываясь о риске, которому она подвергается, Энн бросается вперед, не думая, что он все еще может быть в засаде за эркером, она несется вниз по лестнице, перепрыгивает через последнюю ступеньку, поворачивает направо, едва не падает.


Когда она выходит в прачечную, он стоит лицом к ней, через окно.


Его улыбающееся лицо обрамлено, как на жанровой картине. Он просунул руку в отверстие. Он держит пистолет на расстоянии вытянутой руки, направленный в его сторону, с глушителем. Ствол безумной длины.


Как только он видит ее, он стреляет.


Когда судья уходит, Камилла спускается по лестнице. На лестничной площадке появляется Луи, красивый, как звезда, костюм Кристиана Лакруа, рубашка Savile House в тонкую полоску, туфли от Forzieri.


– Увидимся позже, Луи, извини…


Маленький знак рукой, я жду тебя, не торопись. Он уклоняется, он отступает, этот парень олицетворяет скрытность.


Камилла входит в свой офис, бросает пальто на стул, ищет и набирает номер телефона штаб-квартиры Wertig & Schwindel, глядя на часы. Девять с четвертью. Кто-то отвечает.


– Энн Форестье, пожалуйста?


– Не уходите, - сказала дежурная, - я посмотрю.


Дыхание. Тиски ослабевают. На мгновение он бы закричал от облегчения.


– Прощение… кому вы сказали? спрашивает молодая женщина. Извини (смеющийся голос, ищущий соучастия), я подменяю тебя.…


Камилла сглатывает слюну. Тиски снова сжимаются вокруг его сплетения, но теперь боль пронизывает все тело, беспокойство нарастает со скоростью…


– Энн Форестье, - сказала Камилла.


– В каком отделе она работает?


– Э-э... управленческий контроль или что-то в этом роде.


– Извините, я не могу найти ее в телефонной книге… Не уходи, я передам тебе кое-кого…


Камилла чувствует, как ее плечи напрягаются. Отвечает женщина, возможно, та, о которой говорила Энн: «Это чесотка», но это не может быть она, потому что Энн Форестье, нет, она ничего ему не говорит, она никому ничего не говорит, мы предлагаем поискать, вы уверены в названии? Я могу передать вам кого-нибудь еще, о чем это?


Камилла кладет трубку.


У него пересохло в горле, надо бы выпить стакан воды, нет времени, руки дрожат.


Его пароль.


Одним щелчком мыши он переключается на профессиональную сеть: «Энн Форестье». Их много. Упростить. «Анн Форестье, урожденная ле...»


На свидании он может ее найти, они встретились в начале марта, а три недели спустя, когда он узнал, что у нее день рождения, Камилла пригласила ее в дом Ненессе. У него не было времени искать подарок, он просто бросил приглашение, Энн со смехом сказала, что на день рождения еда - это очень хорошо, она любит десерты. Он нарисовал свой портрет на скатерти и подарил его ей, он не сделал никаких комментариев, но был очень доволен этим портретом, очень вдохновленным, очень правильным. Бывают такие дни.


Он достает свой блокнот, открывает ежедневник: 23 марта.


Анне сорок два года. 1965 год. Родилась в Лионе? Не уверен. Он копается в своих воспоминаниях о том вечере, рассказывала ли она о месте своего рождения? Он очищает «Лион», проверяет поиск, запрос возвращает ему две Анн Форестье, что является обычным явлением, введите дату своего рождения, если ваше имя достаточно распространено, вы повсюду найдете себе близнецов.


Первая Энн Форестье сама не своя. Она умерла 14 февраля 1973 года в возрасте восьми лет.


И второе тоже. Умерла 16 октября 2005 г. Два года назад.


Камилла несколько раз трет пальцы о ладони. Волнение, которое он испытывает, он хорошо знает, оно лежит в основе его профессии, это уже не просто профессиональное волнение, а возникновение аномалии. А что касается аномалий, то он бесспорный чемпион, это все видят с первого взгляда. За исключением того, что на этот раз эта аномалия реагирует на другую, аномалию его собственного поведения, в которой никто ничего не понимает.


В которых он сам уже ничего не понимает.


За что он борется?


Против кого?


Некоторые женщины изменяют дате своего рождения. Он не такой, как Энн, но разве мы когда-нибудь узнаем.


Камилла встает и открывает шкаф. Там никто не убирает. Его оправдание за то, что он никогда не заботился об этом, - это его размер. Он, когда его это устраивает… Ему требуется несколько минут, чтобы найти способ действия, который он ищет. Он не может ни у кого просить помощи.


– Самое долгое время после развода - это уборка, - сказала Энн.


Камилла кладет руки на пол, чтобы сосредоточиться. Нет, это невозможно, ему нужен карандаш, бумага. Он делает наброски. Он ищет. Они у нее дома. Она сидит на диване-кровати, он только что сказал, что эта квартира довольно... как бы это сказать, на самом деле мрачная. Он искал слово, которое не было бы обидным, но что бы он ни делал, предложение, начатое таким образом, с долгим смущенным молчанием, - это прямо утопление, это только вопрос времени.


– Мне абсолютно все равно, - сухо сказала Энн. Я хотел избавиться от всего этого.


Воспоминание возвращается. Мы должны вернуться к разводу, они на самом деле никогда об этом не говорили, Камилла не задавала вопросов.


– Два года назад, - наконец сказала Энн.


Камилла тут же отпускает карандаш. Одним указательным пальцем по строкам процедуры, другим - по клавиатуре, он заказывает запрос о браке и / или разводе в 2005 году Анн Форестье, он сортирует результаты, выбирает, исключает все, что выходит за рамки его поиска, остается Анн Форестье, родившаяся 20 июля 1970. Тридцать семь лет… Камилла консультируется: «осуждена за мошенничество 27 апреля 1998 года».


Энн уволена.


Информация настолько тревожит, что он не сразу понимает ее всю полноту. Он роняет карандаш. Энн, дело закрыто. Он читает. Более поздний приговор за подделку чеков, подделку и использование подделок. Он настолько сбит с толку, что ему требуется несколько секунд, прежде чем он осознает: Анн Форестье содержится в пенитенциарном центре Ренна.


Это не Энн, а кто-то другой. Лесничая, Энн, но не имеющая к ней никакого отношения.


Несмотря ни на что… Эта была освобождена. Когда? Актуальна ли учетная запись? Он должен изменить свой режим работы, чтобы узнать, как перейти к антропометрической фотографии этой заключенной, я нервничаю, слишком нервничаю, говорит он себе, он читает: «Команда F4, подтвердить». Девушка, которая появляется спереди и в профиль, - очень толстая женщина и, очевидно, азиатка.


Место рождения: Дананг.


Вернуться к экрану. Облегчение. Ее собственная Энн неизвестна полиции. Но ее чертовски трудно найти.


Камилла могла бы немного подышать, но нет, ее грудь сдавлена, в этой комнате не хватает воздуха, он говорил это тысячу раз.


Как только она увидела его перед собой, Энн рухнула на пол, пуля застряла в косяке в нескольких дюймах над ее головой. После той, которая с воем отскочила от чугунной плиты, детонация кажется почти приглушенной, но удар по дереву звучит ужасно.


Энн, стоя на четвереньках, отчаянно пытается выбраться из комнаты. Обезумела. Это безумие, это та же самая сцена, что и двумя днями ранее в пассаже Монье. Вот она снова катается по полу, прежде чем он успевает выстрелить ей в спину…


Она перекатывается через себя, ее шины скользят по вощеной столешнице, боль больше не имеет значения, боли больше нет, только инстинкт.


Еще одна пуля пробила его правое плечо и вонзилась в дверной проем. Энн бежит, как маленькая собачка, снова перекатывается через себя, чтобы переступить порог комнаты. Чудесным образом вот она сидит в укрытии, прислонившись спиной к стене. Может ли он войти? Как?


Как ни странно, она не уронила свой мобильный. Она сбежала по лестнице, бросилась, она бежала сюда, не отпуская его, как те дети, которые цепляются за плюшевую игрушку, когда вокруг них сыплются бомбы и снаряды.


Что он делает? Она хотела бы посмотреть, но если он попадет в засаду, она получит третью пулю в голову.


Размышлять. Быстро. Его палец уже набрал номер Камиллы. Она вешает трубку, она одна.


Вызвать полицию? Где полиция в этом бледе? Объяснение с ними займет безумное время, и если они придут, сколько времени им понадобится, чтобы добраться сюда?


В десять раз больше, чем нужно Анне, чтобы умереть. Потому что он там, совсем рядом, по ту сторону перегородки.


Решение сейчас - Караваджо.


Забавный инструмент, которым является память, теперь, когда ее чувства обострены, как лезвия, все возвращается на круги своя. Агата, дочь Анны, учится на факультете менеджмента. Она в Бостоне. Камилла уверена, Энн сказала, что была там (она была из Монреаля, именно там она даже увидела полотно Мод Верхевен), что город очень красивый, очень европейский, «в старом стиле», добавила она, не давая Камилле понять именно это она и имела в виду, это смутно напомнило ей Луизиану, Камилла не любит путешествий.


Необходимо прибегнуть к другому файлу и, следовательно, к другому способу работы. Вернитесь к шкафу, затем список заказов, априори все еще не требуется разрешение, превышающее то, которое у него есть, сеть работает быстро, Бостонский университет, четыре тысячи профессоров, тридцать тысяч студентов, результат неисполним, Камилла обходит студенческие ассоциации, копирует все списки, вставляет их в файл, в котором у него есть инструмент поиска по имени.


Нет лесника. Она замужем, его дочь? Носит ли она имя своего отца? Самый безопасный способ - искать по имени. Агаты, Агаты, но только две Агаты, одна Агата. Три резюме.


Агата Томассон, двадцати семи лет, канадка. Агате Леандро, двадцать три года, Аргентина. Агата Джексон, американка. Ни одной француженки.


Нет Анны. Теперь нет Агаты.


Камилла не решается начать расследование в отношении отца Анны.


– Он был избран казначеем около сорока ассоциаций. Он опустошил все сорок счетов в один и тот же день, и его больше никто никогда не видел.


Рассказывая это, Энн смеялась, но это был забавный смех. С таким небольшим количеством предметов это будет сложно: он был торговцем, что он продавал? Где он жил? Когда все началось? Слишком много неизвестного.


Остается Натан, брат Анны.


Невозможно, чтобы исследователь (в смысле, уже астрофизик, что-то в этом роде), который по определению опубликовал, не был найден в сети. Затрудненное дыхание. Запрос требует времени.


Нигде нет исследователя с таким именем. Ближайший из них - новозеландец Натан Форест, семидесяти трех лет.


Камиль все еще несколько раз меняет ракурс, он пробует Лион, Париж, туристические агентства… Когда он начинает окончательный поиск стационарного телефона Анны, покалывание между ее плечами прекратилось. Он уже знает. Это почти наверняка.


Этот номер занесен в красный список, его нужно обойти, это утомительно, но в этом нет ничего сложного.


Имя подписчика: Мариз Роман. Адрес: улица Фонтен-о-Руа, 26. Проще говоря, квартира, которую занимает Энн, принадлежит ее соседке, и все записано на ее имя, потому что все принадлежит ей: телефон, мебель и, возможно, даже библиотека с этой мешаниной книг, нагромождение которых не отвечает никакой логике.


Энн сдает в аренду меблированный номер.


Камилла могла бы пойти на попятную, послать кого-нибудь проверить, но это больше не стоит того. Ничто не принадлежит этому призраку, которого он знает как Энн Форестье. Несмотря на то, что он переворачивает вопрос с ног на голову, он всегда приходит к одному и тому же выводу.


На самом деле Анны Форестье не существует.


Так за кем же гонится Хафнер?


Энн кладет телефон на пол, нам придется ползти, она делает это, опираясь на локти, медленно, если бы она могла слиться с плиточным полом… Гранд тур по салону. А вот и маленький сервиз, на котором Камилла оставила код.


Корпус сигнализации расположен рядом с входной дверью.


# 29091571 #


Как только начинает выть сигнализация, Энн закрывает уши руками и инстинктивно опускается на колени, как будто сирена - это просто продолжение стрельбы боевыми патронами в другой форме. Она могущественна, она вскружит тебе голову.


Где он? Хотя все в ней сопротивляется этому, она медленно поднимается и пытается взглянуть. Никто. Она слегка убирает руки, но сирена слишком мощная, она мешает ей сосредоточиться, подумать. Приложив ладони к ушам, она подходит к эркеру.


Ушел? Горло Анны не может разжаться. Это было бы слишком просто. Он не мог так сбежать. Так же быстро.


Камилла едва слышит голос Луи, который только что просунул голову в кабинет, он постучал, но никто не ответил.


– Судья Перейра заходит к вам…


Камилла еще не полностью вышла из оцепенения. Потребуется время, нужно быть очень умным, строгим, рациональным, отстраненным, чтобы понять, чтобы извлечь правильные уроки, потребуется целый набор качеств, которых нет у Камиллы.


– Что? - спрашивает он.


Луи повторяет. Хорошо, - бормочет Камилла, вставая. Он хватает свою куртку.


– Ты в порядке? спрашивает Луи.


Камилла не слушает. Он только что эксгумировал свой мобильный. Отображается сообщение. Звонила Энн! Он поспешно нажимает клавишу, вызывает голосовую почту. С первых слов: «Он здесь! Ответь мне, пожалуйста...! », он у двери, он обгоняет и толкает Луи, он в коридоре, пересекает лестничную площадку, лестницу, этажом ниже, ему не хватает толкнуть женщину, это участковый Мишар в сопровождении судьи Перейры, они как раз поднимаются, чтобы увидеть его, его разговаривая, судья открывает рот, Камилла даже на миллисекунду не останавливается, спускаясь по лестнице, он бросает :


– Позже я вам все объясню!


– Верх! кричит участковый Мичард.


Но он уже внизу, у своей машины. Хлопает дверца, левая рука просовывается в опущенное стекло в тот момент, когда автомобиль начинает движение задним ходом, чтобы установить световой сигнал на крыше, уже включается сирена и включаются фары, он выбегает на улицу, кепи свистит, чтобы остановить движение, пропустить его.


Камиль идет по полосе автобусов, такси, набирает номер Анны. Громкоговоритель на полную мощность.


Ответь, Энн!


Отвечай!


Энн встала. Она долго ждет. Это отсутствие необъяснимо. Это может быть уловкой, но секунды уходят, и ничего. Сирена только что умолкла, уступив место тишине, наполненной вибрациями.


Энн подходит к эркеру, она остается под углом, полузащищенная, готовая отступить. Он не мог так сбежать. Так же быстро. Так же внезапно.


В этот самый момент он появляется перед ней.


Энн в ужасе отступает на шаг.


Они находятся на расстоянии менее двух метров друг от друга, по обе стороны от эркера.


Он не носит оружия, он смотрит ей в глаза, подходит на шаг ближе. Если бы он протянул руку, он бы коснулся стекла. Он улыбается, кивает. Энн вытаращила глаза. Она делает шаг назад. Он показывает свои раскрытые руки, как Иисус на картине, которую ему показала Камилла. Глаза в глаза, руки широко открыты. Он поднимает их в воздух и медленно поворачивает на себя, как будто она держит его за щеку.


Видишь, я безоружен.


И когда после одного полного оборота он снова оказывается лицом к ней, он улыбается еще шире, все еще предлагая руки, привлекательно.


Энн остается неподвижной. Это говорят о кроликах, что они загипнотизированы автомобильными фарами, что они так и остаются в столбняке в ожидании смерти.


Не спуская с нее глаз, он делает шаг, два, медленно подходит к ручке эркера, на которую кладет руку, очень осторожно, чувствуется, что он не хочет сводить ее с ума, к тому же Энн по-прежнему не двигается, она смотрит на него, ее дыхание учащается его сердце возобновляет глухое, тяжелое, болезненное сердцебиение. Он больше не двигается, даже его улыбка застыла, он ждет.


С этим придется покончить, сказала себе Энн, мы почти в конце пути.


Она поворачивает голову к полу террасы. Она не видела, что он уронил на пол свою кожаную куртку, там виден приклад его пистолета, показной, а из другого кармана торчит рукоять кинжала. Похоже на останки римского солдата. Он засовывает руки в карманы и медленно вытягивает их, демонстрируя подкладку, видишь, ничего в руках, ничего в карманах.


Предстоит сделать два шага. Она уже так много сделала. Он не пошевелил ни одной ресницей.


Наконец она внезапно решает для себя, как бы броситься в пламя. Один шаг, сложность поворота защелки с помощью этих скобок, не говоря уже о том, что у нее больше нет кулака.


Как только защелка поддается, дверь свободна, ему остается сделать всего один шаг, чтобы войти, она резко отступает, прикладывает руку ко рту, как будто внезапно осознавая, что только что сделала.


Энн держит руки вдоль тела. Он входит. Это сильнее ее :


– Ублюдок! (Она кричит.) Ублюдок, ублюдок, ублюдок.…


Отступая, с перерезанным горлом, оскорбление, смешанное со слезами, поднимающимися издалека, из живота, ублюдок, ублюдок.


– О, вот и все…


Очевидно, он находит это утомительным. Он делает три шага, с любопытным и заинтересованным видом посетителя, агента по недвижимости, неплохой антресольный этаж, неплохой свет… Запыхавшаяся Энн укрылась у лестницы, ведущей наверх.


– Тебе стало лучше? - спрашивает он, поворачиваясь к ней. Ты успокоилась?


– Почему вы хотите убить меня? кричит Энн.


– Но... где ты это взял!


По-настоящему расстроен, почти возмущен.


Энн растеряна, весь ее страх, весь ее гнев выплескиваются наружу, ее голос звучит громко, она больше не подносит перевернутую руку ко рту, больше сдержанности, только ненависть, но в то же время она боится его, что он снова ударит ее, она отступит…


– Вы пытаетесь убить меня!


Он пыхтит, заранее уставший… Это больно. Энн продолжает :


– Это не было так запланировано!


На этот раз он кивает, в отчаянии от такой наивности.


– Но если бы!


Тебе действительно нужно все ему объяснить. Но Энн на этом не закончила.


– Нет! Вам просто нужно было меня оттолкнуть! Вот что ты сказал: «Я тебя немного поколочу»!


– Но… (У него перехватывает дыхание от необходимости объяснять такие элементарные вещи.) Но это должно было быть правдоподобно! Ты это понимаешь? Поверьте!


– Вы преследуете меня повсюду!


– Да, но будьте осторожны! Это на благое дело…


Он смеется. Ярость Анны от этого возросла в десять раз.


– Так не было договорено, ублюдок!


– Хорошо, я не рассказал тебе всех подробностей, это правда… И потом, не называй меня ублюдком, потому что я верну тебе одну, это не затянется.


– С самого начала вы хотели убить меня!


На этот раз гнев овладевает им.


– Убить тебя? Так что этого, малышка, конечно же, нет! Если бы я действительно хотел убить тебя, я могу заверить тебя, что при тех возможностях, которые у меня были, ты бы не стал здесь говорить об этом. (Он поднимает указательный палец в воздух, чтобы подчеркнуть.) С тобой я произвел эффект, это совсем другое! И поверь мне, это намного сложнее, чем мы думаем. Уверяю тебя, что только в больнице напугать твоего полицейского, не вызывая Национальную гвардию, - это была работа, требующая ноу-хау!


Аргумент несет. Он выводит ее из себя.


– Вы изуродовали меня! Ты сломал мне зубы! Вы…


Он делает небольшую сочувственную гримасу.


– Это, я должен сказать, на тебя неприятно смотреть. (Он с трудом сдерживает смех.) Но все будет хорошо, сейчас мы делаем очень хорошие вещи. Вот, например, если я прикоснусь к пакту, я подарю тебе два золотых зуба. Или деньгами, что тебе больше нравится, выбирай сам. Если ты хочешь найти мужа, для передней части, вот так, я бы посоветовал вместо золотых зубов, это шикарнее…


Энн рухнула на колени, свернувшись калачиком. Слезы больше не поднимаются, только ненависть.


– Когда-нибудь я убью тебя…


Он смеется.


– И при этом обиженная… Ты говоришь это, потому что злишься. (Он ходит по гостиной, как будто он дома.) Нет, нет, - произносит он более серьезным голосом, - поверь мне, если все пойдет хорошо, тебе снимут швы, сделают пластику зубов и ты отправишься домой с умом.


Он останавливается и смотрит вверх, на антресоли, на лестницу.


– Здесь неплохо. Это хорошо устроено, а? (Он смотрит на свои часы.) Что ж, ты меня извини… я не смогу остаться.


Он идет вперед. Она тут же прислоняется к стене.


– Но я не собираюсь тебя трогать!


Она кричит :


– Убирайся к черту!


Он кивает, что да, но он поглощен чем-то другим, он внизу лестницы, смотрит на первую ступеньку, оборачивается в сторону удара пули в стекло.


– Я действительно хорош, а? (Он поворачивается к Энн, довольный, он хотел бы убедить ее.) Уверяю тебя, это очень сложно сделать! Ты не можешь себе представить!


Ему обидно, что мы не отдаем должное его мастерству.


– Убирайся...!


– Да, ты прав. (Беглый взгляд. Доволен.) Я считаю, что мы сделали все, что могли. Мы хорошая команда, не так ли? Теперь (он указывает на удары по всей комнате), это должно сойти на нет, иначе я не разбираюсь в этом.


Сделав несколько решительных шагов, он оказывается на пороге террасы.


– Скажи, не храбри соседей! Это может звучать весь день, ни одна крыса не придет посмотреть, во что он превращается. Заметьте, это было нетрудно предвидеть, везде одно и то же. Пошли…


Он выходит на террасу, поднимает пиджак, сует руку во внутренний карман и возвращается.


– Вот это, - сказал он, бросая конверт в сторону Энн, - ты используешь, только если все пойдет по плану. И ты чертовски заинтересован в том, чтобы все прошло по плану. В любом случае, ты не уходишь без моего разрешения, мы правильно поняли друг друга? В противном случае то, что ты пережил до сих пор, ты можешь считать авансом.


Он не ждет ответа. Исчезает.


В нескольких футах от него звонит и вибрирует мобильный телефон Анны, лежащий на кафельном полу. После сирены тревоги этот звонок кажется пронзительным, как у детского телефона.


Это Камилла. Отвечать.


«Делай, как я тебе сказал, и все будет хорошо».


Энн нажимает кнопку. Она даже не притворяется измученной.


– Он ушел... - сказала она.


– Энн? кричит Камилла. Что ты говоришь? Энн?


Камилла обезумела, ее голос потерял цвет.


– Он пришел, - сказала Энн. Я поднял тревогу, он испугался, ушел…


Камилла плохо его слышит. Он выключает сирену на маяке.


– Ты в порядке? Я в пути, с тобой все в порядке, скажи мне...!


– Все в порядке, Камилла (повышает голос), теперь все в порядке.


Камилла замедляется, он задыхается. На смену тревоге приходит лихорадка. Он уже хотел бы быть там.


– Что случилось, скажи мне!


Энн, обхватив колени руками, плачет.


Она хотела бы умереть.


10:30 утра


Камиллу немного полегчало, он выключил и снова включил световой сигнал. Ему нужно синтезировать много элементов, и он все еще охвачен эмоциями, неспособный навести порядок…


Последние два дня он продвигался по шаткой доске, по оврагу с каждой стороны. И Энн только что вырыла еще одну, прямо у нее под ногами.


В то время как он, вероятно, находится в процессе своей карьеры, что за последние два дня женщине, которая присутствует в его жизни, трижды угрожают убийством, что он только что узнал, что она живет рядом с ним под вымышленным именем, что он больше не знает, какое именно место она занимает в этой жизни. история, он должен задавать себе вопросы стратегии, рассуждать, но его разум монополизирован одним вопросом, который определяет важность всех остальных: чем занимается Энн в своей жизни?


Нет, не один вопрос, есть второй: то, что она не Энн, что это меняет?


Он восходит к их истории с обоими, к тем вечерам, когда они искали друг друга, едва касаясь друг друга, а затем заворачивались в простыни… В августе она уходит от него, через час он находит ее на лестнице, простой маневр с его стороны? Навык? Слова, ласки, поцелуи, часы и дни, откровенные манипуляции?


Только сейчас он столкнется с той, кто называет себя Анн Форестье, с которой он спит уже несколько месяцев и которая лжет ему с первого дня. Он не знает, что и думать, он опустошен, как будто его выпустили из отжима.


Какая связь существует между фальшивой личностью Анны и этим делом в пассаже Монье?


И самое главное, что он делает в этой истории?


Но главное: кто-то пытается убить эту женщину.


Он больше не знает, кто она, но у него есть уверенность. Он должен защитить ее.


Когда он входит в дом, Энн все еще сидит на полу, прислонившись спиной к дверце раковины, обхватив руками колени.


В своем расстройстве Камилла забыла об этом, какой женщиной она стала. На протяжении всей поездки он имел в виду другую Энн, ту, что была в начале, красивую и смеющуюся, с ее зелеными глазами и ямочками на щеках. Эти швы, эта желтая кожа, эти бинты, эти грязные шины поражают его, обнаружив, что она так изуродована. Шок почти такой же, как тот, который он испытал двумя днями ранее, когда обнаружил ее в своей палате неотложной помощи.


Сразу же он теряет опору, охваченный состраданием. Энн не двигается, не смотрит на него, ее глаза устремлены в какую-то неясную точку, как загипнотизированная.


– Ты в порядке, дорогая? - спрашивает Камилла, подходя ближе.


Вы бы сказали, что он хочет приручить животное. Он становится на колени рядом с ней, прижимает ее к себе, как может, с его ростом, конечно, это нелегко, он берет ее за подбородок, заставляет поднять лицо к себе и улыбается ей.


Она смотрит на него так, как будто только сейчас обнаруживает его присутствие.


– О, Камилла…


Она подает ему голову вперед, кладет ее ему на плечо.


Конец времен может наступить.


Но конец времен еще не наступил.


– Скажи мне…


Энн смотрит направо, налево, не зная, тронута ли она или не знает, с чего начать.


– Он был один? Их было несколько?


– Нет, совсем один…


Его голос низкий, вибрирующий.


– Это тот, кого ты узнал на фотографиях? Хафнер, это действительно он?


Да. Энн удовлетворенно кивает. Да, это он.


– Расскажи мне, что случилось.


Пока Энн рассказывает (это просто слова вперемешку, никогда не настоящие предложения), Камилла переделывает сцену. Первый выстрел. Он поворачивает голову к осколкам стекла, валяющимся на полу в том месте, где раньше стоял журнальный столик, к вишневым деревьям, которые, похоже, были растерзаны бурей. Слушая, он встает, подходит к эркеру, отверстие от пули расположено слишком высоко, чтобы он мог дотронуться до него, он представляет себе траекторию.


– Продолжай... - сказал он.


Вот он у стены, затем возвращается к плите, кладет указательный палец на место удара пули, снова осматривается, издалека смотрит на широкое отверстие в стене, затем направляется к лестнице. Он остается там долгое время, положив руку на то, что осталось от первой ступеньки, он в задумчивости смотрит вверх по лестнице, поворачивается к тому месту, откуда был произведен выстрел, в дальнем конце комнаты, затем поднимается на вторую ступеньку.


– Что дальше? - спрашивает он, отступая назад.


Он выходит из комнаты, идет в ванную. Голос Анны теперь далекий, едва слышный. Камиль все еще пересматривает место происшествия, он дома, но это место преступления. Итак: предположения, выводы, заключения.


Окно приоткрыто. Энн входит в комнату, Хафнер ждет ее с другой стороны, вся ее рука просунута сквозь стекло, он направляет в ее сторону пистолет с глушителем. Стоя над ним, Камилла обнаруживает удар пули в дверной косяк, он возвращается в гостиную.


Энн покончила с собой.


Он идет за метлой под лестницей и поспешно толкает осколки стекла и дерева с журнального столика к стене. Он быстро вытирает пыль с дивана. Заставляет воду нагреваться.


– Пойдем... - наконец сказал он. Все кончено…


Они сидят, Энн прижалась к нему, они потягивают то, что Камилла называет чаем, откровенно плохим, Энн из этого ничего не выйдет.


– Я собираюсь отвезти тебя в другое место.


Энн отрицательно качает головой.


– Почему?


Что бы это ни значило, для нее это нет. Попадания пуль в стекло, в дверь, в лестничный пролет, взорванный журнальный столик в гостиной - все это, однако, свидетельствует о безрассудстве этого решения.


– Я думаю, что…


– Нет, - отрезала Энн.


Это решает вопрос. Камилла сказала себе, что если Хафнеру не удалось проникнуть в дом, то вряд ли он снова рискнет зайти туда днем. Завтра мы сообщим. Уже много лет прошло за три дня, так что ты думаешь, завтра…


И что также меняется, так это то, что Камилла наконец добралась до следующего удара.


Ему потребовалось время, время, необходимое любому боксеру, у которого зазвонил телефон, чтобы прийти в себя, чтобы вернуться в бой.


Теперь он недалеко от этого.


Ему больше не нужно ничего, кроме часа или двух. Не намного больше. А пока он закроет дом, перепроверит все выходы, оставит Энн здесь.


Они больше не разговаривают. Только вибрация мобильного телефона Камиллы прерывает ход их мыслей, звонки не прекращаются. Не нужно смотреть, мы знаем, о ком идет речь.


Странное впечатление - так прижимать к себе незнакомую женщину, которую так хорошо знаешь. Нужно было бы задать несколько вопросов, но это будет на потом. Сначала распутайте моток.


Усталость берет верх над Камиллой. С этим низким небом, этим лесом впереди, этим тяжелым, медленно движущимся домом, превращенным в блокгауз, телом, отягощенным этой тайной, он проспал бы весь день, если бы прислушался к себе. Но он слушает Энн, ее дыхание, звук ее рта, который заканчивает пить чай, ее молчание, эту немую тяжесть, которая поселилась между ними.


– Ты собираешься его найти? наконец спрашивает Энн тихим голосом.


– О да.


Ответ пришел без особых усилий, выражение такой внутренней убежденности, такой сильной, что сама Энн была впечатлена этим.


– Ты скажешь мне это прямо сейчас, не так ли?


Для Камиллы подтекст каждого вопроса сам по себе стал бы романом. Он хмурится: почему?


– Я хочу, чтобы меня успокоили, ты можешь это понять?


Энн повысила голос, и на этот раз рука не была поднята ко рту, десна с выбитыми зубами обнажилась, как от пощечины.


– Очевидно…


За небольшое он извинился бы.


Их молчание, наконец, приводит к согласию. Энн задремала. У Камиллы нет слов, ему понадобился бы карандаш, он несколькими штрихами нарисовал бы их общее одиночество, каждый из них находится на каком-то конце своей истории, они вместе и порознь. Необъяснимым образом он никогда не чувствовал себя ближе к ней, неясная солидарность привязывает его к этой женщине. Он осторожно уклоняется, осторожно кладет голову Анны на диван и встает.


Идём. Теперь мы должны перейти к поиску последнего слова.


Он поднимается по лестнице с медлительностью индейца, он знает каждую ступеньку, каждый скрип, он не издает ни звука и, кроме того, он не очень тяжелый.


Наверху комната мансардная, крыша круто спускается вниз, дальний конец комнаты имеет высоту всего несколько десятков сантиметров. Камилла ложится на пол, подползает к краю кровати, к деревянной панели, которая поворачивается к себе и обеспечивает доступ к балкам крыши, это смотровой люк. Интерьер черный от пыли, паутины, просунуть в него руку - приключение, Камилла просовывает в него руку, пытается нащупать, натыкается на пластик, хватает его и тянет к себе. Серый мешок для мусора, в который завернута толстая папка, закрытая резинками. С тех пор он его не открывал…


Будет сказано, что эта история постоянно ставит его перед лицом того, чего он боится.


Он осматривается, снимает наволочку с подушки, осторожно засовывает в нее пластиковый пакет, грязь в котором, как пепел, поднимается облаком при малейшем движении. Он встает, уносит все, снова спускается с тысячей предосторожностей.


Несколько минут спустя он оставляет записку Анне. «Отдыхай. Звони мне, когда захочешь. Я скоро вернусь. »Я укрою тебя, нет, этого он не посмеет написать. После чего он обходит дом, пробует все ручки, проверяет все застежки.


Прежде чем выйти, издалека он смотрит на тело Анны, лежащее на диване. Ему больно оставлять ее. Ему трудно уйти, но невозможно остаться.


Идём. С огромной папкой под мышкой, завернутый в полосатую наволочку, Камилл наконец пересекает двор, идет к лесу, туда, где он припарковал машину.


Затем он оборачивается. Кажется, что безмолвный дом стоит на возвышении посреди леса, как предмет суеты. XVIIe век, шкатулка. Он думает о спящей Анне.


Но на самом деле, когда ее машина на холостом ходу выезжает со двора и углубляется в лес, Энн, лежа на диване, широко раскрывает глаза.


11:30 утра


По мере приближения Парижа ментальный ландшафт Камиллы упрощается. Яснее не стало, но теперь он знает, где ставить вопросительные знаки.


Срочность в том, чтобы задать себе правильные вопросы.


Во время ограбления убийца хватает эту женщину, которая называет себя Анн Форестье. Он выслеживает ее, он хочет убить ее и приходит, чтобы преследовать ее до сих пор.


Какое отношение скрытая личность Анны имеет к этому ограблению?


Все происходит так, как будто она попала туда случайно, что она просто пришла за часами, заказанными для Камиллы, но эти два события, какими бы далекими они ни казались, связаны. Тесно.


Есть ли две вещи, которые не связаны между собой?


Клянусь Анной, Камилла не нашла правды, он даже не знает, кто она на самом деле. Теперь ему нужно уехать в другое место. На другом конце провода.


На его мобильный три звонка от Луи, который не оставил сообщения, что вполне в его стиле. Просто текстовое сообщение: «Нужна помощь?» Однажды, когда он покончит со всем этим, Камилла предложит Луи усыновить ее.


И три послания от Ле Гуэна, которые все сводятся к одному и тому же. Но тональность меняется, голос Джин гаснет от сообщения к сообщению, они становятся все короче и короче. И все более осторожные. «Послушай, тебе обязательно нужно поговорить со мной...», - Камилла Заппе. « Хорошо… Почему ты не... ? » Камилла Заппе. В последнем случае Ле Гуэн серьезен. На самом деле он несчастен: «Если ты не поможешь мне, я не смогу тебе помочь. » Камилла Заппе.


Его разум отбрасывает все, что мешает ему, и продолжает работать в прежнем темпе. Сосредоточьтесь на главном.


Все становится особенно сложным.


Перспектива только что резко изменилась, потому что в доме такой удивительный беспорядок.


Конечно, впечатляюще, но, не будучи экспертом по баллистике, мы обязательно зададим себе вопросы.


Энн одна за эркером шириной двадцать ярдов. С другой стороны, целеустремленный, умелый, прекрасно экипированный человек. То, что он не может правильно выстроить Энн в линию, - это предательство. Но то, что потом, когда окно открыто, руки вытянуты, с шести метров он не может выстрелить себе в голову, на этот раз вызывает беспокойство. Можно даже сказать, что со времен пассажа Монье это граничит с проклятием. Так он с самого начала играл в эту невезучую игру? В такую беду едва ли можно поверить…


Мы даже вправе думать, что для того, чтобы не убить Энн с такой большой вероятностью, нужно быть отличным стрелком. В окружении Камиллы их никогда не было много.


И когда мы задаем себе этот вопрос, мы обязательно задаем и все остальные.


Например: как мы пришли, чтобы выследить Анну до Монфора?


Накануне вечером Камилла проделала тот же путь, только в другом направлении, из Парижа. Измученная Энн заснула в самом начале поездки и проснулась только по прибытии.


Даже ночью на периферийном бульваре, на шоссе, национальной автомагистрали всегда многолюдно. Но Камиль дважды останавливался, ждал несколько минут, наблюдал за движением транспорта, а затем завершил поездку кружным путем, выбрав три второстепенные дороги, на которых фары были видны издалека.


Здесь есть тревожное повторение: он привел убийц к Равичу, устроив облаву на сербов, а затем привел их к Анне, доставив ее в Монфор.


Это наиболее правдоподобное предположение. По крайней мере, это то, во что мы хотим, чтобы он поверил. Потому что теперь, когда он знает, что Энн - это не Энн, что эта история совсем не та, в которую он верил до сих пор, самые веские предположения становятся наименее правдоподобными.


Камиль уверен, что за ним не следили. Это значит, что мы приехали за Анной в Монфор, потому что знали, что она поедет туда.


Поэтому необходимо рассмотреть другое решение. И на этот раз их можно пересчитать по пальцам.


Каждое решение - это имя близкого человека. Достаточно близко к Камилле, чтобы узнать Монфора. Чтобы узнать, что он является близким другом той женщины, которую избили в пассаже Монье.


Чтобы знать, что он собирался привести ее сюда, чтобы укрыть ее.


Камиль царапает, копает, но, несмотря на то, что ему приходится искать имена снова и снова, их нет и двадцати. Если не считать Армана, сгинувшего сорок восемь часов назад, список даже очень короткий.


И Винсент Хафнер, которого он никогда не видел, не один из них.


Этот вывод ужасен для Камиллы.


Он уже был уверен, что Энн - это не Энн. Теперь стало ясно, что Хафнер - это не Хафнер.


Такое ощущение, что все расследование сбрасывается.


Вернемся на круги своя.


А для Камиллы после всего, что он уже сделал, это почти билет в тюрьму.


Он снова в дороге, Ле фликайон, путешествует взад и вперед из Парижа в свой загородный дом, похожий на белку в турникете. Хомяк. Он суетится, я надеюсь, что в конечном итоге это окупится. Не для него, очевидно, для него я даже думаю, что это сложено, он в затруднительном положении, он скоро получит подтверждение. Несмотря на свой размер, он упадет с высоты. Нет, я надеюсь, что это окупится для меня.


Теперь больше не вопрос, что это ускользает от меня.


Девушка поступила правильно, можно даже признать, что она заплатила своей персоной, нечего сказать. Это будет сложно, но на данный момент все идет как по маслу.


В заключение я должен сделать вывод. Вместе со своим другом Равиком я провел хорошую разминку. Если бы он все еще был от мира сего, он мог бы засвидетельствовать это, хотя, учитывая количество пальцев, оставшихся у него на конце, он не мог бы клясться на Библии.


Оглядываясь назад, могу сказать, что с ним я был добр, я даже проявил сострадание. Пустить ему пулю в голову было почти благотворительностью. Решительно, сербы, как и турки, не умеют говорить спасибо. Это в их культуре. Они такие. И они жалуются, что попали в беду.


Перейдем к делу. Там, где он находится (я не знаю, есть ли рай для сербских грабителей, но, безусловно, есть рай для террористов), Равич будет доволен. Он собирается отомстить посмертно, потому что я чувствую желание разорвать все кости заживо. Мне нужно немного удачи, до сих пор она мне не была нужна, я должен заслужить доверие там, наверху, у директивных органов.


И если Верхевен выполнит свою работу, это не затянется.


На данный момент я собираюсь добраться до своего убежища, немного подкрепиться, потому что действовать придется очень быстро.


Мои рефлексы немного притуплены, но моя мотивация не нарушена, это главное.


12:00


В ванной Энн снова смотрит на свою десну, на эту дыру, на это уродство. Она поступила в больницу под вымышленным именем, она не сможет получить свою медицинскую карту, рентген, анализы, диагнозы, придется начинать все сначала. Начать все с нуля, во всех смыслах этого слова.


Он утверждает, что не хотел убивать ее, потому что она ему нужна. Он может говорить все, что хочет, она не верит ни единому его слову. Энн справилась бы с этой задачей как живой, так и мертвой. Он ударил ее так сильно, с такой жестокостью… Он может утверждать, что это было необходимо для ее демонстрации, она не сомневается, ему доставляло такое удовольствие так ее бить, что, если бы он мог снести ее еще больше, он бы это сделал.


В аптечке она находит маленькие ножницы с острыми кончиками и пинцет. Врач, молодой индеец, заверил ее, что это неглубокая рана, он думал снять швы примерно через десять дней, она хочет сделать это прямо сейчас. Она также нашла увеличительное стекло в ящике письменного стола Камиллы, но два самодельных инструмента в плохо освещенной комнате, для такой работы это не идеально. За исключением того, что она не хочет ждать. И на этот раз дело не в его мании уборки. Это то, что она говорила Камилле, когда они были вместе, что она хотела навести порядок. Не в этот раз. Вопреки тому, что он подумает потом, когда все закончится, она очень мало лгала ему. Минимум. Потому что это была Камилла, что ей трудно лгать. Или слишком легко, все сводится к одному и тому же.


Энн вытирает руки о лацканы рукава, уже зная, что самостоятельно снимать швы непросто, к тому же у нее запотели глаза… Есть одиннадцать пунктов. В левой руке она держит увеличительное стекло, в правой - ножницы. Вблизи эти маленькие черные нити напоминают насекомых. Она просовывает кончик под первый узел, боль немедленная, острая, острая, как ножницы. Обычно это не должно причинять боли, потому что рана не закрывается. Или что она заразится. Нужно продвинуть наконечник достаточно далеко, чтобы перерезать путы, Энн вздрагивает, резкий удар, первое насекомое только что погибло, осталось только удалить его. Его руки дрожат. Проволока сопротивляется, все еще застряла под кожей, с помощью пинцета ее нужно вытягивать, несмотря на тряску. Наконец он уступает, его скольжение под раной производит неприятное впечатление, Энн сразу же осматривается, но пока ничего не видит, она берется за второй провод, она так напряжена, нервничает, что ей приходится сесть, немного подышать…


Вернувшись к льду, она, морщась, растирает рану, вот вторая нить, затем третья. Она удаляет их слишком рано, через увеличительное стекло рана все еще красная, не закрытая. Четвертый провод - прочный, более припаянный к плоти, чем предыдущие, но воля Анны непоколебима, она царапает кончиком зубила, стискивает зубы, ей удается пройти под ним, хватает его, пропускает, снова начинает, рана начинает кровоточить, снова открывается, провод наконец уступая, она стреляет в него, теперь рана открыто кровоточит, розовая сверху и красная снизу, капли крови крупные, как слезы, следующие нити, в свою очередь, возвращают душу и скользят под кожей, она сбрасывает трупы в раковину и, для последних, Энн делает это немного вслепую, потому что кровь, которую она вытирает, сразу выходит на поверхность, она останавливается только тогда, когда все провода исчезли. Льется кровь. Течет. Недолго думая, она достает из маленького шкафчика пластиковую бутылку со спиртом на девяносто градусов, без компресса, руку в блюдце, наливает в нее спирт и прикладывает прямо вот так, вручную.


Какой вред это приносит… Энн кричит и яростно стучит кулаком по раковине, ее пальцы, плохо защищенные ослабевающими скобами, заставляют ее снова закричать. Но сегодня этот вой принадлежит ей, он принадлежит ей, никто не пришел вырвать его у нее.


Второй раз, рука, нанесите спирт прямо на лицо ладонью. Энн опирается обеими руками на края умывальника, чуть не проваливаясь, но держится крепко.


Затем, когда боль утихнет, приложите к щеке компресс, смоченный в спирте, сильно прижмите. Когда она поднимает ее, на повязке видна вздувшаяся уродливая рана, которая продолжает немного кровоточить.


Шрам, который останется. Прямо, прямо через щеку. О мужчине говорят, что он болван. Трудно знать, что останется, но нетрудно понять, что этого больше никогда не будет.


Это окончательно.


И если бы нужно было вскрыть рану ножом, она бы это сделала.


Потому что она хочет все это запомнить. Всегда.


12:30 утра


Парковка скорой помощи по-прежнему переполнена. На этот раз, чтобы получить право войти, Камилла вынуждена предъявить свою карточку.


Оператор связи расцвела, как роза. Довольно увядшая роза, но вызывающая сочувствие.


– Значит, она спаслась?


Как будто она знает, как это важно для командира Верхувена, она немного огорченно надувается, что случилось, должно быть, это вас ударило, это провал для полиции, верно? Камилла хочет избавиться от этого, но это не так просто, как он надеется.


– А как насчет его заботы?


Камилла возвращается по своим стопам.


– Это не мой радиус, заметьте правильно, но когда пациентка попадает в аварию, а у нас даже нет ее номера социального страхования, чтобы оплатить проезд, я могу вам сказать, там, наверху, это вызывает беспокойство. И лидеры, они наступают на грабли всех, ответственных или не ответственных, они не делают различий, я тоже получил свою дозу.… Вот почему я спрашиваю.


Камилла кивает, я понимаю, с видом сочувствия, в то время как дежурная отвечает на звонки. Очевидно, что, войдя сюда под вымышленным именем, Энн была бы совершенно неспособна предоставить карту социального обеспечения или социального обеспечения. Вот почему он не нашел в ее доме никаких бумаг на ее имя. У нее их нет, по крайней мере, под этим вымышленным именем.


Ему вдруг очень хочется позвонить ей просто так, без причины, как будто он боится уладить это дело без нее, вне ее, ему хочется сказать ей Энн…


И он понимает, что ее, несомненно, зовут не Энн. Все, что это слово обозначает в его воображении, можно выбросить, Камиль обезумел, он потерял даже свое имя.


– Что-то не так? спрашивает дежурная по телефону.


Да, все в порядке, Камилла выглядит обеспокоенной, это наиболее эффективно, когда нужно отдать сдачу.


– Его досье, - спрашивает он, - где оно? Его медицинская карта.


Энн сбежала накануне вечером, все еще наверху.


Камилла благодарит. Поднявшись наверх, он все еще не знает, как он это сделает, не имеет ни малейшего представления. Поэтому он делает несколько шагов, чтобы подумать. Он находится в конце коридора, в нескольких ярдах от маленькой приемной, превращенной во что угодно, в которой он импровизировал первый пункт с Луи.


Он видит, как ручка медленно опускается, дверь робко открывается, похоже, из нее собирается выйти ребенок, застенчивый или напуганный.


Ребенок на самом деле ближе к пенсии, чем к детскому саду: вот появляется сам Юбер Дайнвиль, большой начальник, начальник отдела, на голове снежная сушка феном, похоже, он только что снял бигуди. И краснеет, как пион, когда замечает Камиллу. Обычно здесь никого нет, эта комната ни на что не смотрит, ни для чего не служит, никто туда не приходит.


Какого черта вы здесь делаете? - спрашивает он, разъяренный, властный, готовый укусить.


А вы? Ответ обжигает губы Камиллы, но это неправильный метод, он выглядит неуместным.


– Потерянный… (Затем фаталист.) Я пошел по коридору не в ту сторону.


Хирург от красного переходит к розовому, замешательство проходит, темперамент берет свое, он прочищает горло и решительным шагом идет по коридору. Он ходит очень быстро, как будто его вызвали по неотложному делу.


– Вам больше нечего здесь делать, командир.


Камиль следует за ним мелкой рысью, ему нелегко, тем более что он соображает так быстро, как позволяет ситуация.


– Ваш свидетель выписался из больницы сегодня ночью! продолжает доктор Дейнвилл, как будто он обращается к ней с личным упреком.


– Я научился этому, да.


Камиль не видит другого выхода, он сует руку в карман, хватает свой мобильный и отпускает его, устройство падает на пол с отчетливым стуком, похожим на шум бытовой аварии.


– И черт возьми!


Доктор Дейнвилл, уже у лифтов, оборачивается и видит командира, стоящего на коленях спиной к нему и собирающего данные со своего телефона. Какой желудь. Двери открываются, он врывается внутрь.


Камилла поднимает свой нетронутый ноутбук, делает вид, что ремонтирует его, и возвращается по своим следам в маленькую комнату.


Проходят секунды. Одну минуту. Он не решается войти, что-то ему запрещает. Еще несколько секунд. Он определенно ошибся. Он ждёт. Ничего. Неважно. Он собирается снова отправиться в путь. А потом нет.


Дверь снова открывается, на этот раз энергично.


Женщина, которая выходит из него с озабоченным видом, - это Флоренс, медсестра. Ее очередь краснеть, когда она узнает Камиллу, ее пухлые губы очерчивают идеальную округлость, секунда колебания, и уже слишком поздно, у нее больше нет шансов отвлечься. Жестом, свидетельствующим о ее смущении, она заправляет прядь волос за ухо, смотрит на Камиллу, закрывая дверь с подчеркнутым, демонстративным спокойствием, я женщина на работе, занятая и сосредоточенная на своей задаче, мне не в чем себя винить. Никто не может в это поверить, даже она. Камиллу не было бы абсолютно никакой необходимости настаивать на своем преимуществе, он бы так себя не вел… Он ужасно винит себя, но это необходимо. Он пристально смотрит на нее, наклоняет голову, усиливает давление, я не хотел беспокоить вас во время ваших маленьких дел, я деликатный, а? Он ведет себя так, как будто добился успеха на своем мобильном телефоне, ожидая в коридоре, пока она закончит свою небольшую работу с доктором Дайнвиллом.


– Мне нужно досье миссис Форестье, - сказал он.


Флоренс идет по коридору, но она не замедляет шаг, как это намеренно сделал доктор Дейнвилл. Не так много защиты. И никакой подлости.


– Я не знаю... - начала она.


Камилла закрывает глаза, он молча умоляет ее не заставлять его говорить: я пойду и поговорю об этом с доктором Дейнвилем, я думаю, что…


Они прибыли в офис.


– Я не знаю... если досье все еще там.


Она ни разу не обернулась к нему, она открывает большой ящик с висящими папками. Без колебаний она достает из него Лесную папку, большую рубашку со сканером, рентген, протоколы, отдает это первому, кто попросит, даже полицейскому, это очень серьезно со стороны медсестры…


– Я передам вам просьбу судьи ближе к вечеру, - сказала Камилла. А пока я могу подписать вам расписку.


– Нет, - поспешно сказала она. Я имею в виду, если судья…


Камилла берет папку, спасибо. Они смотрят друг на друга. Что для него болезненно, граничит с дискомфортом, так это не только низость его метода вымогательства у нее информации, на которую он не имеет никакого права, но и понимание этой женщины.


Понять, что эти пухлые губы - это не желание оставаться молодым, а непреодолимая потребность в любви.


13:00


Вы проходите мимо стойки, идете по проходу. Перед вами розовое здание, над вами высокие деревья, вы можете подумать, что попадаете в особняк, трудно представить, что за этими окнами складывают трупы и режут их. Здесь взвешивают сердца и печени, распиливают черепа. Камилл знает эти места наизусть, он их ненавидит. Это люди, которых он любит, сотрудники, техники, врачи, особенно Нгуен. У него с собой довольно много воспоминаний, плохих, неприятных, это связывает.


У Камиллы есть свои записи, он подает маленькие знаки то одному, то другому. Он хорошо чувствует, что есть сдержанность, что слухи дошли и до него. Он чувствует это по смущенным улыбкам, по нерешительно протянутым рукам.


Нгуен, он все тот же, своего рода сфинкс, непроницаемый, он немного выше Камиллы, такой же худой, последний раз он улыбался в 1984 году. Он пожимает руку Камилле, он слушает, смотрит на папку, которую протягивает ей. Осмотрительный.


– Просто взгляни. В потерянное время.


«Просто взгляни» означает: мне нужно твое мнение, у меня есть сомнения, твоя очередь сказать мне, я ничего тебе не говорю, я не хочу на тебя влиять, что, если бы ты мог сделать это быстро…


«Потраченное впустую время» означает: это неофициально, так что это личное – вот что подтверждает слух о том, что Верхевен находится в эпицентре урагана, – и поэтому Нгуен соглашается, Камилле он никогда ни в чем не отказывает. Тем более что он ничем не рискует и что он тоже любит тайны, выявлять лазейки, обращать внимание на детали, ему это нравится, он судмедэксперт.


– Ты позвонишь мне около семнадцати?


Сказав это, он запирает папку в свой ящик, это личное.


13:30 утра


Теперь пришло время вернуться в офис. С тем, что его ждет, у него нет никакого желания, но он должен.


В коридорах Камилла здоровается с коллегами, не нужно быть хорошим психологом, чтобы почувствовать дискомфорт. В судебно-медицинском институте все было по-другому. Здесь это кричаще. Как и во всех офисах, трех дней более чем достаточно для распространения слухов. И чем она расплывчата, тем больше набухает, эффект получается механическим. Классический. Некоторые жесты сочувствия имеют оттенок соболезнования.


Даже если бы его спросили, у Камиллы нет желания разговаривать или объясняться ни с кем, к тому же он не знал бы, что сказать, с чего начать. К счастью, из его команды почти все находятся на мостике, в кабинетах присутствуют только двое, Камилла машет рукой, коллега разговаривает по телефону, он поднимает руку, здравствуйте, командир, другой как раз успевает обернуться, Камилла уже в прошлом.


Сразу же прибывает Луи. Он без единого слова входит в кабинет командира. Двое мужчин смотрят друг на друга.


– Мы тебя неплохо ищем…


Камилла наклоняется над своим столом. Вызов участкового Мичарда.


– Я вижу это…


Девятнадцать тридцать. Поздний график. Конференц-зал. Беспристрастное место. В повестке не указано, кто там будет. Процедура необычная. Когда полицейский находится в центре внимания, его не вызывают для объяснений, что было бы равносильно предупреждению его о том, что в отношении него может быть начато расследование. Таким образом, независимо от того, предупрежден он или нет, это ничего не изменит, что у Мишара есть материальные элементы, которые Камилла больше не успевает нейтрализовать.


Он не пытается понять, это не срочно, девятнадцать тридцать, то же самое можно сказать и через тысячу лет.


Он вешает пальто, опускает руку в карман и достает оттуда пластиковый пакет, которым он манипулирует двумя руками, как нитроглицериновой палочкой, чтобы не касаться содержимого пальцами. Он ставит кружку на свой стол. Louis s’approche, se penche avec curiosité, il lit à voix basse : Мой дядя самых честных правил…


– Это первый стих изЕвгений Онегин, верно?


На этот раз у Камиллы есть ответ. Это да. Кружка принадлежала Ирен, он не сказал об этом Луи.


– Я бы хотел, чтобы ты проанализировал отпечатки пальцев. Быстро.


Луи соглашается с головой, закрывает пластиковый пакет.


– Я положил квитанцию... на дело Перголина?


Клод Перголен, трансвестит, задушенный в своем доме.


– Например... - соглашается Камилла.


Действовать таким образом, ничего не сказав ему, становится все труднее и труднее. Камиль не решается это сделать, во-первых, потому что это долгая история, которую нужно рассказать, а также потому, что, пока он ничего не знает, Луи не подвергается никаким обвинениям.


– Что ж, если мы хотим получить результаты прямо сейчас, - сказал Луи, - я должен воспользоваться тем, что миссис Ламберт все еще здесь.


Мадам Ламбер чертовски переживает за Луи; она тоже, как и комендант Верхен, будет кандидатом на усыновление. Она убежденный профсоюзный деятель, ее борьба - выход на пенсию в шестьдесят лет. Ей шестьдесят восемь, каждый год она находит новую уловку, чтобы продолжить работу. Если никто не выбросит ее из окна, у нее впереди еще тридцать лет активной деятельности.


Несмотря на срочность, Луи не двигается с места. С пластиковым пакетом в руках, погруженный в напряженные размышления, он остается на пороге кабинета, как молодой человек в момент подачи заявления.


– Я, кажется, пропустил довольно много серий…


– Успокойся, я тоже, - отвечает Камилла, улыбаясь.


– Вы предпочли держаться от меня подальше… (Сразу же Луи поднимает руку.) Это не упрек!


– Да, Луи, это упрек. И ты совершенно прав, делая это. За исключением того, что сейчас…


– Уже слишком поздно?…


– Вот и все.


– Слишком поздно для объяснения или слишком поздно для упрека?


– Это еще более отвратительно, Луи. Уже слишком поздно для всего. Слишком поздно, чтобы понять, отреагировать, объяснить тебе.… И, возможно, даже для того, чтобы уйти с почестями. Ситуация, как ты видишь, не грандиозна.


Луи в общих чертах обозначает потолок, высокие сферы. Это подтверждает :


– Не все выглядят такими терпеливыми, как я.


– Ты получишь право на первый совок, - отвечает Камилла. Гарантировано. Я многим тебе обязан. И если все пойдет по плану, я даже приготовлю тебе сюрприз. Величайшее достижение, о котором можно мечтать, работая в полиции: сиять в глазах своих начальников.


– «Успех - это...»


– О да, давай, Луи! Цитата!


Луи улыбается.


– Нет, - подхватывает Камилла, - дай угадаю: Святой Иоанн Персидский! Нет, лучше: Ноам Хомский!


Луи покидает офис.


– Ах, если бы... - сказал он, гладя ее по голове. В твоей руке… я думаю, что для вас есть кое-что, я не уверен…


Ты говоришь.


Сообщение об этом. Крупный угловатый почерк Жана: «Бастилия, ракетный залп, 15 часов», что намного больше, чем просто свидание.


То, что генеральный контролер предпочел оставить анонимное сообщение в своем блокноте, а не звонить на свой мобильный, - довольно плохой знак. Жан Ле Ген ясно говорит: я принимаю меры предосторожности. Он также говорит: я достаточно твой друг, чтобы рисковать, но встреча с тобой вполне может ускорить мой конец карьеры, так что давай сделаем это незаметно.


При его росте Камилла имеет определенную привычку подвергаться остракизму, просто иногда ездит на метро… Но оказаться подозреваемым в самой полиции, даже если то, что происходило в течение последних трех дней, на самом деле уже не является неожиданностью, ему наплевать.


14:00


Фернан - храбрый парень. Глупый, но не раздражающий. Ресторан закрыт, он снова его открыл. Я голодна, он готовит мне омлет с белыми грибами. Он хорошо готовит. Ему было бы лучше остаться таковым, но вот оно что, так всегда, сотрудник мечтает только о том, чтобы стать начальником. Он влез в долги до мозга костей, и ради чего? Чтобы получить удовольствие быть «боссом». Какой придурок. Меня это очень устраивает, придурки служат нам. Учитывая непомерно высокие проценты, которые я ему начислил, он должен мне больше денег, чем когда-либо сможет мне вернуть. В течение полутора лет я выручал его дело почти каждый месяц. Я не знаю, действительно ли Фернан знает об этом, его ресторан принадлежит мне, щелчок пальцами, и так называемый босс укажет на столовую. Я стараюсь не напоминать ему об этом. Он оказывает мне немало услуг. Он служит мне алиби, почтовым ящиком, офисом, свидетелем, залогом, банкоматом, я опорожняю его подвал, и он готовит мне еду, когда это необходимо. Прошлой весной для встречи с Камиллой Верховен он был идеален. В этом отношении все были идеальны. Трап прошел чудесно. В нужный момент мой любимый командир встал из-за стола и поступил правильно. Мой единственный страх заключался в том, что кто-то еще встанет и вмешается, потому что эта девушка была чертовски милой. Конечно, больше нет. Сегодня, с ее шрамами, выбитыми зубами и головой в форме абажура, она могла бы устроить скандал в ресторане, не так много мужчин бросились бы ей на помощь, но раньше она действительно вызывала желание поссориться с этим добрым Фернаном. Красивая и, следовательно, умелая, она умела бросать нужные взгляды, на тех, на кого нужно. Волей-неволей Ле Верхен в конце концов пошел на это…


Я вспоминаю обо всем этом, потому что у меня есть немного времени. И пусть место будет подходящим для этого.


Я положил свой мобильный на стол, я не могу не смотреть на него постоянно. С учетом финала я доволен частичными результатами. Я надеюсь, что это будет очень большой пакет, потому что в противном случае я все равно сойду с ума, буду в настроении кого-нибудь переплюнуть.


А пока я наслаждаюсь своими первыми часами настоящего расслабления уже более трех дней, и Бог знает, что я не безработный.


По сути, манипулирование имеет много общего с ограблением. Это требует большой подготовки и очень хорошего исполнительного персонала. Я не знаю, как ей удалось уговорить Верховена выписать его из больницы и отвезти домой в деревню, но, очевидно, это не помогло.


Без сомнения, приступ истерики. С чувствительными мужчинами это работает лучше всего.


Взгляд на телефон.


Когда он зазвонит, я получу свой ответ.


Либо я работал зря, а там и говорить не о чем, каждый идет домой.


Либо я направляюсь к большой пачке денег, и если это так, я не знаю, сколько у меня будет времени. Конечно, не так много, это нужно будет сделать быстро.


И я не собираюсь упускать улов ни в трех шагах от результата. Тогда я прошу у Фернана минеральной воды, сейчас не время придираться.


Энн нашла бинты в аптеке. Пришлось приклеить два из них прикладом друг к другу, чтобы закрыть шрам. Внизу все еще жарко. Никаких сожалений.


Затем она наклонилась, чтобы поднять конверт, который он бросил в нее, как кусок мяса цирковому животному. Она обжигает ему пальцы. Она открывает его.


В пачке банкнот она отсчитывает двести евро.


Список телефонных номеров: такси в окрестностях.


Ситуационный план, вид с воздуха, мы видим дом Камиллы, тропинку, начало деревни, Монфор.


Все для баланса любого счета.


Она кладет мобильный телефон рядом с собой на диван.


Ждать.


OceanofPDF.com


15:00


Камиль ожидал от Ле Гуэна бурной реакции, он находит его подавленным. Сидя на скамейке у станции метро, он смотрит на свои ноги с разочарованным видом. Не в упрек. Или, скорее, да. Но это скорее своего рода жалоба.


– Ты мог попросить меня о помощи…


Камилла отмечает занятость в прошлом. Для Ле Гуэна часть дела уже завершена.


– Для парня твоего уровня... - сказал он. На самом деле, ты их собираешь…


И все же, подумала Камилла, Ле Гуэн знает не все.


– Ты спрашиваешь о деле, само по себе это уже достаточно подозрительно. Потому что из-за этой истории с информатором ты признаешься…


Это еще ничего. Ле Гуэн вскоре узнает, что Камилла лично помогла ключевому свидетелю по этому делу покинуть больницу и, таким образом, скрыться от правосудия.


Камилла, кстати, не знает, кто этот свидетель, но если выяснится, что Энн виновна в чем-то серьезном, идите и узнайте, ему может быть предъявлено обвинение в соучастии… С этого момента можно вообразить все, что угодно: соучастие в убийстве, ограблении, убийстве, похищении человека, вооруженном ограблении… И ему будет трудно заставить поверить в свою невиновность.


Он не отвечает Джону, он сглатывает слюну.


– Что касается отношений с судьей, - сказал Ле Гуэн, - ты, черт возьми, идиот: ты на мгновение обошел его, ты сказал мне, мы договорились, мы больше не говорили об этом. Тем более что Перейра - парень, с которым можно поспорить.


Ле Гуэн вскоре узнает, что с тех пор Камилла стала намного сильнее, что он подтасовал медицинскую карту этого свидетеля. Свидетель, которого, кстати, он принимает в своем личном доме.


– Твоя вчерашняя облава произвела чертовски сильное впечатление! Это было предсказуемо, ты понимаешь, что делаешь? У меня такое чувство, что ты совершенно без сознания!


И генеральный контролер даже не представляет, что имя Верховена фигурирует в каком-то деле, которое он проверял в ювелирном магазине, и что он выдал префектуре фальшивое удостоверение личности. И теперь уже слишком поздно.


– В глазах дивизионера Мишара, - продолжает Ле Гуэн, маневрировать, чтобы заполучить это дело, - значит хотеть прикрыть его.


– Какая чушь собачья! отпусти Камиллу.


– Я в этом не сомневаюсь. Но ты уже три дня ведешь себя так, как будто все зависит от тебя. Тогда обязательно…


– Обязательно, - соглашается Камилла.


Весла перед ними следуют друг за другом. Ле Гуэн смотрит на всех проходящих мимо девушек, абсолютно на всех, в этом нет ничего непристойного, он восхищен, всем им он обязан всем своим браком. Камилла всегда была его свидетельницей.


– Я хочу знать, почему ты делаешь это расследование своим личным делом!


– Я считаю, что все наоборот, Жан. Это личное дело, которое превратилось в расследование.


Говоря это, Камилла понимает, что он только что только что прикоснулся. Он приходит в ярость, ему потребуется немного времени, чтобы осознать все последствия. Он даже пытается запечатлеть эти слова в своей памяти: это личное дело, ставшее расследованием.


Информация повергла Ле Гуэна в неуверенность.


– Личное дело… Кого ты знаешь в этой истории?


Хороший вопрос. Несколько часов назад Камилла ответила бы: Анн Форестье. Все изменилось.


– Грабитель, - механически произносит Камилла, которая продолжает свои размышления на полях разговора.


Ле Гуэн переходит от неуверенности к беспокойству.


– Ты в бизнес с грабителем? Грабитель, замешанный в убийстве, это то, что я должен понимать? (Он выглядит обеспокоенным, на самом деле он совершенно обезумел.) Ты знаешь Хафнера лично ?


Камилла кивает. Нет. Это было бы слишком много, чтобы объяснять.


– Я не уверен, - уклончиво начинает Камилла. Я не могу сказать тебе сейчас…


Ле Гуэн прикладывает ко рту два соединенных указательных пальца в знак напряженного и деликатного размышления.


– Похоже, ты не совсем понимаешь, почему я здесь.


– Да, Жан, я очень хорошо тебя понимаю.


– Мишар определенно захочет обратиться в прокуратуру. Она имеет на это право, ей нужно защитить себя, она не может закрывать глаза на твои действия, и я не вижу, как я могу этому противостоять. И в этой ситуации, если я расскажу тебе об этом, я тоже буду виноват. Сейчас, прямо сейчас, я виноват.


– Я знаю, Жан, я благодарю тебя…


– Я говорю тебе об этом не поэтому, Камилла! Мне плевать на твою благодарность! Если у тебя еще нет IGS на спине, это неизбежно. Твой телефон будет или уже прослушивается, за тобой будут или уже следят, за твоими передвижениями следят, твое поведение анализируют… И судя по тому, что ты мне намекаешь, ты рискуешь не только своей работой, ты рискуешь попасть в тюрьму, Камилла!


Ле Гуэн отпускает еще одно весло, несколько секунд молчания, на которые он очень надеется, он хотел бы, чтобы Камилла взяла себя в руки. Или пусть он объяснит сам. И чтобы принудить его к этому, в его колоде не так много карт.


– Послушай, - продолжил он, - я не думаю, что Мишар пойдет в прокуратуру, не поговорив со мной. Она идет, ей нужна моя поддержка, твоя история дает ей неожиданный кредит передо мной… Вот почему я взял на себя инициативу. Я получаю от этого пользу, понимаешь? Тебя вызывают в девятнадцать тридцать, это я организовал.


Бедствия следуют друг за другом с почти головокружительной скоростью. Камилла смотрит на него вопросительно.


– Это твой последний шанс, Камилла. Мы будем в небольшом комитете. Ты рассказываешь нам свою историю, и мы видим, как мы можем ограничить ущерб. Я не могу обещать тебе, что так и останется, все будет зависеть от того, что ты собираешься нам сказать. Что ты собираешься нам сказать, Камилла?


– Я еще не знаю, Жан.


У него есть своя идея, но как объяснить, ему нужно сначала развеять сомнения. Ле Гуэн обижен. Кроме того, он так говорит :


– Это меня обижает, Камилла. Моя дружба для тебя бесполезна.


Камилла кладет руку на огромное колено своего друга, он постукивает кончиками пальцев, как будто хочет утешить его, заверить в своей солидарности.


Мир перевернут с ног на голову.


17:15 утра


– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал… Избиение с хорошей репутацией.


По телефону у Нгуена очень гнусавый голос. Он должен отвечать из огромного зала с очень высоким потолком, его голос разносится эхом, он похож на оракула. Это, кстати, то, чем он является для Камиллы. Отсюда и его вопрос :


– Есть ли намерение убить?


– Нет... нет, я так не думаю. Есть желание причинить вред, наказать, заклеймить, что угодно, но не убивать…


– Ты уверен в этом?


– Ты когда-нибудь был у врача, который в чем-то уверен? Я бы только сказал, что, если бы его не остановили, парню было достаточно приложить к этому все свои силы, и череп этой женщины взорвался бы, как дыня.


Чтобы этого не случилось, подумала Камилла, ему пришлось взять себя в руки. Рассчитать. Он представляет, как она высоко поднимает винтовку, опускает приклад, целясь в скулу и челюсть, а не в череп, удерживая удар до последней миллисекунды. Хладнокровный человек.


– То же самое и с ударами ногами, - продолжает судмедэксперт. В отчете больницы указано восемь ударов, я насчитал девять, но это не самое главное. Главное - это то, как они применяются. Ему хочется сломать ребра, сломать их, причинить боль, да, конечно, нанести ущерб, но, учитывая место, где они нанесены, и тип обуви, которую он носил, если бы он действительно хотел убить эту женщину, это было бы более чем просто. Он мог взорвать ей селезенку, три удара подряд, это было внутреннее кровотечение. Смерть этой женщины могла произойти, но случайно: оставить ее в живых было добровольным.


Избиение, описанное Нгуеном, звучит как предупреждение. Своего рода исправление, которое предвещает, что все может пойти наперекосяк, недостаточно, чтобы поставить под угрозу будущее, но достаточно жестокое, чтобы его услышали.


Если ее обидчик (теперь больше не вопрос о Хафнере, Хафнер, это уже старая история) не хотел убивать Анну (в этом отношении больше не вопрос об Анне), возникает вопрос о соучастии Анны (как бы ее ни звали), что становится более чем вероятным, почти определенные.


За исключением того, что в данном случае настоящая цель - не Энн, а Камилла.


17:45 утра


Теперь остается только ждать. Ультиматум, который Камилла поставила Бюиссону, истекает в двадцать часов, но это слова, это виртуально. Буш отдал приказ и сделал несколько телефонных звонков. Он привел в движение свои сети, перекупщиков, дилеров, изготовителей поддельных документов, старые связи Хафнера. Он должен потратить весь имеющийся у него кредит, чтобы получить то, что он хочет. Он может добиться успеха за два часа, как может потребоваться два дня, и Камилле придется ждать ответа столько, сколько потребуется, потому что он не может поступить иначе.


Какая насмешка: будет – или не будет – звучать гонг от Буше.


Жизнь Камиллы теперь зависит от эффективности убийцы ее жены.


Энн сидела на диване в гостиной, она не включала свет, в доме царил полумрак леса. Единственные огни - это мигалки, то от будильника, то от его мобильного телефона, которые отсчитывают секунды. Энн не двигается с места, повторяя про себя слова, которые собирается сказать. Она чувствует, что ей может не хватать энергии, но это абсолютно необходимо, чтобы она добилась успеха, это вопрос жизни и смерти.


Если бы эта смерть была ее, в этот самый момент она бы уступила.


Она не хочет умирать, но примет это.


Но мы должны добиться успеха, это последняя ступенька, которую нужно преодолеть.


Фернан играет в карты, как живет, он слабак. Он боится меня, он нарочно проигрывает, он думает, что мне это льстит, он действительно придурок. Он ничего не говорит, но беспокоится. Менее чем через час он должен вернуть персонал, возглавить подготовку к вечерней службе, повар уже прибыл, здравствуйте, босс, Фернан, это наполняет его гордостью, за такую фразу он продал свою жизнь и до сих пор находит сделку выгодной.


Я в другом месте.


Я вижу, как проходят часы, так может продолжаться весь день, всю следующую ночь. Я надеюсь, что Верховен покажет себя эффективным, его компетентность - одна из переменных, о которых я размышлял. Он не заинтересован в том, чтобы разочаровывать меня.


По моим расчетам, крайний срок - завтра в полдень.


Если я не выиграю дело завтра в полдень, я думаю, что оно мертво.


Во всех смыслах этого слова.


18:00


Улица Дюрестье. Штаб-квартира компании Wertig & Schwindel. Вестибюль разделен на две части: справа - лифты, ведущие к офисам, слева - магазин по продаже билетов. В этих старинных зданиях вестибюль не по размеру. Чтобы обставить и сделать прием менее холодным, мы уменьшили высоту потолков, повсюду расставили кадки с зелеными растениями, широкие кресла, стеллажи с туристическими каталогами, журнальные столики.


Камилла остается у входа. Он прекрасно представляет себе Анну, устроившуюся в кресле и смотрящую на часы, ожидая, когда придет время выйти и встретиться с ним.


Когда она приходила, у нее был озабоченный вид, она всегда немного опаздывала на свидание, с небольшим кивком, извините, я сделал все, что мог, с улыбкой, которая идет в комплекте и которая обязательно вызывает желание сказать: ничего страшного, не волнуйся.


План был даже еще более хитрым. Камиль понимает это, когда внезапно видит, как из-за угла лифта появляется спешащий курьер со шлемом под мышкой. Камилла выходит вперед. Другой выход выходит на улицу Лессар. Нет ничего более практичного. Если бы Энн опоздала, она могла бы войти сюда и сразу же выйти на улицу Дюрестье.


На тротуаре Камилла в восторге, все были довольны.


Он оставил бульвар позади, поселился на террасе розария на углу улицы Фобур-Лаффит. Даже если позволить времени пройти, вы можете что-то сделать, бездействие убивает вас, когда вы чувствуете, что падаете.


Камилла смотрит на свой телефон. Ничего.


Пора выходить из офиса. Он потягивает кофе, глядя поверх чашки, наблюдая, как занятые прохожие переходят улицу, издалека приветствуют друг друга, улыбаются друг другу или, уже обеспокоенные, спешат к метро. У людей всех мастей его взгляд ловит профиль молодого человека, соединяет его с несколькими сотнями других профилей, живущих в его памяти, или с животом этого человека, выгодным, востребованным, или с подтянутым, сгорбленным силуэтом этой еще молодой девушки, несущей свою сумочку в руке. на расстоянии вытянутой руки, без желания, без удовольствия, потому что он должен быть у девушки. Если он уделяет этому слишком много внимания слишком долго, жизнь пронзает Камиллу насквозь.


И вдруг она появляется на углу Голубой улицы, останавливается, мудро расставив ноги в сорока сантиметрах от пешеходного перехода, в темно-синем пальто. Лицо, странно напоминающее Семейный портрет из Гольбейна, но без косоглазия, именно этому мысленному сравнению Камилла обязана тем, что так прекрасно его запомнила. Он уже толкнул стеклянную дверь террасы, когда она переходит улицу, он выходит и ждет ее у красного светофора, она делает короткую остановку, его взгляд выражает любопытство и смутное беспокойство. Телосложение Камиллы часто создает такой эффект. Особенно когда он смотрит ей в глаза, она все же идет вперед, проходит мимо него, как будто уже забыла о нем.


– Извините меня…


Она поворачивается и смотрит на него. По словам Камиллы, ее рост метр семьдесят один.


– Мне очень жаль, - сказал он, - вы меня не знаете…


Кажется, она хочет сказать, что да, но она этого не делает. Его улыбка менее печальна, чем его взгляд, но в ней тот же доброжелательный и болезненный оттенок.


– Мадам… Возница?


– Нет, - сказала она, изобразив улыбку облегчения, - вы, должно быть, путаете…


Но она остается на месте, понимая, что разговор еще не закончен.


– Мы пересекались здесь раз или два... - продолжает Камилла.


Он обозначает перекресток. Если он продолжит в том же духе, он запутается в трудоемком объяснении, он предпочитает достать свой мобильный, он щелкает, женщина наклоняется, любопытно посмотреть, что он делает, понять, чего он хочет.


Он этого не заметил, есть сообщение от Луи. Трезвый: «Отпечатки пальцев: интернет-провайдер».


Неизвестно полицейским службам. Анны нет в списке. Ложный след.


Перед Камиллой простирается коридор, все двери в котором закрываются одна за другой. Через полтора часа, в свою очередь, захлопнется последняя, важнейшая дверь, которую он никогда не предполагал увидеть закрытой, дверь его профессии.


Полиция депортирует его после долгой и унизительной процедуры. Ему решать, хочет он этого или нет. Он говорит себе, что у него нет выбора, хорошо зная, что выбирать или не выбирать - это всегда выбор. Оказавшись в водовороте, он больше не знает, чего хочет, его бесит эта петля, эта спираль.


Он поднимает голову, женщина всегда рядом, любопытная, внимательная.


– Извините меня…


Камилла снова заглядывает в свой мобильный, закрывает один экран, открывает другой, ошибается, начинает все сначала, нажимает на список контактов и, наконец, протягивает устройство с портретом Анны.


– Вы с ней не работаете…


На самом деле это не вопрос. И все же лицо женщины светлеет.


– Нет, но я ее знаю…


Рада оказать услугу. Недоразумение не продлится долго. Она работает по соседству более пятнадцати лет, количество людей, которых она знает таким образом, благодаря тому, что пересекает их, впечатляет.


Однажды на улице мы сделали друг другу небольшой знак. Потом, когда мы пересекались, мы здоровались друг с другом, но никогда не разговаривали друг с другом.


«Настоящая чесотка», - сказала Энн.


18:35 утра


Энн решила, что больше ждать не будет. Случись что может. Что бы это ни было, это слишком долго. И теперь дом пугает ее, как будто с наступлением ночи лес собирается сомкнуться над ней.


Она нашла в Камилле жесты заклинания, которые могли бы принадлежать ей, они узнали друг друга в их суеверных взглядах. Например, сегодня вечером, чтобы не навлечь на себя беду (и как будто с ней все еще может случиться что-то худшее), она не включает свет. Чтобы сориентироваться, она довольствуется ночником, который освещает площадку внизу лестницы. Она освещает разбитую пулей ступеньку, на которой так долго останавливалась Камилла.


Когда он повернется ко мне и плюнет мне в лицо? спрашивает себя Энн.


Она больше не хочет ждать. Так близко к цели, это иррационально, но именно достижение цели кажется ему непреодолимым. Уйти. Сейчас же.


Она берет свой мобильный и набирает номер компании такси.


Дудуш набивает морду, это пройдет. Ей просто нужно понять, что Камилла не в том настроении, чтобы мириться с его настроением по отношению к ней, чтобы она успокоилась. Однажды Камилла поймала себя на том, что мечтает о вспыльчивой гувернантке, чуме, которая каждый день будет убирать все, что попадется под ноги, и готовить ей печальную картошку, похожую на ее задницу. Вместо этого он взял эту киску, Дудуш, это почти то же самое. Он ее обожает. Он льстит ее спине, открывает для нее коробку и ставит ее у окна, она наблюдает за деятельностью канала, прямо внизу здания.


Затем он идет в ванную, осторожно обращается с мешком для мусора, чтобы пыль не попала в комнату. Затем он кладет перевязанную папку обратно на журнальный столик в гостиной.


Дудуш из окна пристально смотрит на него. Ты не должен.


– Способ поступить иначе? отвечает Камилла.


Он открывает папку и идет прямо к большому конверту с фотографиями.


Первый - это большой, немного переэкспонированный цветной снимок, на котором видны останки распотрошенного тела, сломанные ребра, пересекающие красно-белый карман, предположительно живот и грудь женщины, разрезанные и покрытые бесчисленными следами укусов. На втором снимке изображена женская голова, оторванная от тела и прибитая к стене щеками…


Камилла встает, подходит к окну, чтобы отдышаться. Дело не в том, что эти кадры более болезненны для просмотра, чем многие из отвратительных убийств, раскрытых за его карьеру, но эти в некотором роде его собственные. Самые близкие ему люди, те, кого он всегда старался держать на расстоянии вытянутой руки. Он мгновение смотрит на канал, поглаживая спину Дудуша.


Прошло много лет с тех пор, как он открыл это дело.


Итак, история началась так: на чердаке в Курбевуа было вырезано женское тело. Она закончилась смертью Ирен. Камилла возвращается к столу.


Нужно было бы дойти до конца дела, быстро найти то, что он ищет, а затем сразу же закрыть его, и на этот раз вместо того, чтобы запирать его в столовой своей комнаты… Он внезапно осознает, что в Монфоре он месяцами и месяцами спал рядом с этим делом, не думая об этом, и даже прошлой ночью, когда Энн прижалась к нему, всю ночь держала его за руку, пытаясь успокоить, она продолжала поворачиваться и уходить. отвернуться.


Камилла пролистывает пачку фотографий, останавливается наугад. На этом изображено тело, тоже женское. Половина тела, по сути, нижняя часть. На левом бедре был оторван целый кусок плоти, а широкий шрам, уже черный, показывает глубокую рану, простирающуюся от талии до пола. По их положению можно предположить, что обе ноги были сломаны на уровне колен. На одном пальце ноги отпечаток пальца, нанесенный чернильной подушечкой.


Это были первые убийства в Кустах.


Все они, в конце концов, приводят к убийству Ирен, но, конечно, в то время, когда Камилла обнаруживает эти места преступления, он далек от сомнений в этом.


Тогда это молодая женщина, Камилла очень хорошо помнит, Мариз Перрен, ей было двадцать три года. Буш убил ее ударом молотка. Камилла проходит мимо.


И маленькая незнакомка, задушенная. Потребовалось время, чтобы опознать ее, эту. Человека, который ее обнаружил, звали Бланше или Бланшар, это имя ускользает от него, но Камилла очень хорошо видит его лицо, как всегда, редкие белые волосы, зоркие глаза, все время хотелось протянуть ему носовой платок, губы тонкие, как лезвие, розовая шея, украшенная бусинками. от пота. Молодая девушка была покрыта илом, ее тело было грубо сброшено на причал дноуглубительным аппаратом, в который она была брошена. Бланше охватило внезапное сострадание, поскольку десятки людей наблюдали за сценой с палубы, в том числе Бюиссон, который никогда не пропускал ни секунды зрелища, – он прикрыл обнаженную молодую женщину своей курткой. Камиль не может удержаться от того, чтобы пролистать фотографии, прозрачную руку девушки, которая появляется из-под пиджака, он рисовал ее двадцать раз.


Прекрати с этим, сказал он себе, переходи к основам.


Он хватает большую пачку документов, но случайность, которой не существует, упряма: он натыкается на фотографию Грейс Хобсон. Это было много лет назад, но он помнит текст, через запятую: «Его тело было частично покрыто листвой. Ее голова находилась под странным углом к шее, как будто она пыталась к чему-то прислушаться. На ее левом виске он увидел родинку, ту самую, которая, как она считала, испортит ему все шансы. » Отрывок из романа. William McIlvanney. Шотландец. Молодая девушка была изнасилована, подвергнута жестокому обращению. Мы нашли ее со всей одеждой, кроме одной.


Давай, на этот раз Камиль нарезает ломтиками, он хватает папку двумя руками, переворачивает ее полностью и снова переворачивает страницы, начиная с конца.


Чего он не хочет, так это наткнуться на фотографии Ирен. Он никогда не мог смотреть на них, никогда не мог противостоять им. Через несколько минут после ее смерти он увидел тело своей жены в мгновение ока, едва успев потерять сознание, после того, как ничего не осталось, остался только этот последний образ. В досье есть все остальные, документы, удостоверяющие личность, документы Судебно-медицинского института, он никогда их не просматривал. Ни одна.


И это не то, что он ищет.


На протяжении всей своей долгой карьеры убийцы Бюиссон ни в ком не нуждался. Он был ужасно организован. Но чтобы убить Ирен, чтобы завершить свой убийственный путь таким поразительным образом, убив жену командира Верхуэна, он должен был располагать очень надежной информацией, очень надежной. Каким-то образом он получил их от самой Камиллы. От его непосредственного окружения, от члена его команды.


Камиль возвращается к реальности, бросает взгляд на часы, снимает трубку :


– Ты все еще в офисе?


– Я, да…


Луи редко позволял себе подобную фразу, почти упрек. Его беспокойство выражается полуулыбкой. У Камиллы осталось всего около двадцати минут, чтобы добраться до вызова генерального контролера, и с первого слога Луи понял, что до этого еще далеко. Очень далеко.


– Я бы не хотел злоупотреблять, Луи.


– Что вам нужно?


– Из досье Малеваля.


– Малевал… Жан-Клод?


– Ты знаешь еще одного?


Извлеченная из досье, касающегося смерти Ирен, фотография, лежащая перед Камиллой.


Жан-Клод Малеваль, высокий, массивный, но очень подвижный мальчик, бывший дзюдоист.


– Я бы хотел, чтобы ты выложил мне все, что у нас есть на него. На моей личной почте, дополняет Камилла.


Фотография была сделана во время его ареста. Чувственные черты лица, ему, должно быть, лет тридцать пять, чуть больше, Камилла никогда не знает возраста людей.


– Могу я узнать, что он здесь делает? спрашивает Луи.


Исключен из полиции после смерти Ирен за информирование Бюиссона. В то время он не знал, что Бюиссон был убийцей, это не было объективным соучастием, приговор принял это во внимание. За исключением того, что Ирен была мертва. Камилла хотела убить их обоих, Буше и его, но он никогда никого не убивал. До сегодняшнего дня.


В основе этого дела лежит Малевал. Камилла это знает. Он собрал воедино всю историю, начиная с четырехкратного ограбления в январе прошлого года и заканчивая перевалом Монье. Единственное, чего он не знает, так это какое отношение это имеет к Энн.


– Сколько тебе нужно времени, чтобы собрать все это воедино?


– Нет, все доступно, мне нужно полчаса.


– Хорошо… Мне также нужно, чтобы ты оставался на связи, Луи.


– Конечно.


– Также просмотрите таблицу обслуживания, вам могут понадобиться люди.


– Я?


– Кто еще, Луи?


Таким образом, Камилла подтверждает, что он вне гонки. Это шок для Луи. Никто ничего в этом не понимает.


Между тем нетрудно представить, что происходит в конференц-зале на четвертом этаже. Ле Гуэн, развалившись в кресле, постукивает кончиками пальцев по столу, запрещая себе смотреть на часы. Справа от нее сотрудник отдела Мишар, скрытый внушительной стопкой папок, пролистывает документы со скоростью света, подписывает, перефразирует, подчеркивает, выделяет, комментирует, всем своим видом дает понять, какая она активная женщина., который не теряет ни секунды, прекрасно владеет собой.… и черт возьми!


– Я должен оставить тебя, Луи…


Остальное время Камилла проводит, сидя на диване с пуховиком на коленях. Ждать.


Дело теперь закрыто.


Он ограничился тем, что сделал снимок Жан-Клода Малеваля на свой мобильный телефон, затем засунул все свободные бумаги в папку, затянул ремешок. Он даже положил его рядом с входной дверью, не говоря уже о выходной.


Один в Париже, другой в Монфоре, Анна и Камилла сидят в полутьме и ждут.


Поскольку, очевидно, она не вызвала такси, она сразу же повесила трубку.


Она всегда знала, что не уйдет. Свет все еще горит, Энн легла на диван, она держит в руке свой мобильный телефон, время от времени она проверяет его, проверяет заряд батареи, или что звонок не прошел, или количество полос, показывающих мощность сети.


Ничего.


Ле Гуэн скрестил ноги и постукивает правой ногой в пустоту. Он считает, что помнит, что для Фрейда этот жест, напоминающий нетерпение, был лишь заменой мастурбации. Какой же он болван, этот Фрейд, сказал себе Ле Ген, который насчитал в сумме одиннадцать лет совместной жизни за двадцать лет брака. Он косо смотрит на сотрудницу отдела Мишар, которая навязчиво копирует электронную почту на высокой скорости. Зажатый между Мишаром и Фрейдом, Ле Гуэн не жалеет денег до конца дня.


Он испытывает огромное горе из-за Камиллы. Он даже не знает, кому это выразить. Какой смысл заключать шесть браков за двадцать лет, если никому нельзя об этом говорить?


Никто не позвонит Камилле и не спросит, просто ли он опаздывает. Ему больше никто не поможет. Какой беспорядок.


19:00


– Выключи это, черт возьми!


Фернан извинился, он бросился к выключателю, выключил, бормоча извинения, слишком довольный, что ему наконец разрешили вернуться в зал ресторана, где этого требует служебная деятельность.


Я остаюсь один в маленькой задней комнате, где мы играли в карты. Я предпочитаю быть в темноте. Это помогает мне думать.


Ожидание, беспомощное, изнуряет меня. Мне нужны действия. От безделья мне плохо. Так было и раньше, в молодости. С возрастом ничего не становится лучше. Ты должен умереть молодым.


Звуковой сигнал внезапно выводит Камиллу из задумчивости. Экран компьютера мигает и сообщает о прибытии электронного письма от Луи.


Досье Малеваля.


Камилла надевает очки, делает глубокий вдох и открывает его.


Первые служебные отчеты Жан-Клода Малеваля блестящи. Получив отличное место по окончании Полицейской школы, он зарекомендовал себя как многообещающий субъект, что через несколько лет принесло ему назначение в подразделение криминальной бригады, возглавляемое майором Верховеном.


Великая эпоха, с большими делами, весьма ценными.


Того, что помнит Камилла, в досье нет. Малевал усердно работает, он очень активен, у него много идей, динамичный полицейский, интуитивно понятный, у него напряженные дни, но также и беспокойные ночи. Он много гуляет, начинает слишком много пить, ему безумно нравятся женщины, не совсем женщины, к тому же то, что ему нравится, - это соблазнение. Камилла часто думала, что полиция, как и политика, - это сексуальное заболевание. Малеваль в это время соблазняет, продолжает соблазнять, что является признаком беспокойства, с которым Камилла ничего не может поделать, это не в ее компетенции, и это также не является записью их отношений. Малевал крутится вокруг девушек, даже вокруг свидетелей, когда им меньше тридцати, он берет на себя утреннюю службу с головой того, кто не сомкнул глаз. Его немного распутная жизнь беспокоит Камиллу. Луи ссужает ей деньги, которые никогда не возвращаются. Затем начинают распространяться слухи. Малевал встряхивал дилеров немного больше, чем было необходимо, и не всегда отдавал клерку то, что выпадало из карманов. Проститутка будет жаловаться на то, что ее разоряют, ее никто не слушает, но Камилла слышит. Он рассказывает ей об этом, отводит в сторону, приглашает на ужин. Но уже слишком поздно. Малевал может поклясться своими великими богами, он уже занял свое место в стремительном движении к выходу. Вечеринки, ночи, виски, девушки, клубы, плохие свидания, экстази.


Некоторые полицейские спускаются по склону с медлительностью, регулярностью, которая позволяет окружающей среде привыкнуть, подготовиться. Малевал - жестокий человек, он действует молниеносно.


Он арестован по обвинению в соучастии в семикратном убийстве Бюиссона, скандале, который властям удается подавить. История Бюиссона настолько безумна, что захватывает прессу, тушит все на своем пути, как пожар в тропическом лесу. Арест Малеваля почти исчезает за пламенем.


Как только Ирен умирает, Камиль попадает в больницу, у него тяжелая депрессия, он будет месяцами лежать в клинике, смотреть в окно, молча рисовать, он отказывается от визитов, мы даже думаем, что никогда больше не увидим его в ПК.


Малевал предстает перед судом, на его осуждение распространяется срок предварительного заключения, он выходит на улицу, Камилла узнает об этом не сразу, никто не хочет с ним об этом говорить. Когда он узнает об этом, он ничего не говорит, как будто прошло слишком много времени, что судьба Малеваля больше не имеет значения, что его это лично не касается.


Освобожденный и возвращенный к гражданской жизни, Малевал исчезает. Затем мы начинаем рассматривать его снова, пунктирно, углубленно. Камилла то тут, то там встречается с его именем в досье, которое собрал Луи.


Для Малеваля конец полицейского периода совпадает с началом мошеннического периода, в отношении которого он проявляет неоспоримые наклонности, что, несомненно, является причиной того, что когда-то он был таким хорошим полицейским.


Камиль быстро листает, но постепенно пейзаж становится различимым, вот первые поручни, на которых снова появляется Малеваль, мелкие правонарушения, мелкие дела, он обеспокоен, ничего серьезного, но мы хорошо видим, что он сделал свой выбор, он не собирается довольствоваться, во время своего пребывания в полиции,пойти в какое-нибудь охранное агентство, охранять супермаркет или водить бронированный фургон. Трижды его допрашивали и отпускали. И мы возвращаемся в прошлое лето, восемнадцать месяцев назад.


Задержание с последующей подачей жалобы.


Nathan Monestier.


Вот и мы, - вздохнула Камилла. Монестье, Форестье, мы не искали далеко. Старая техника: чтобы хорошо лгать, держись как можно ближе к истине. Нам нужно было бы знать, носит ли Энн то же имя, что и ее брат. Энн Монестье? Возможно. Почему нет.


Ближе к истине: брат Анны, Натан, действительно многообещающий, не по годам развитый ученый, но он также кажется довольно обеспокоенным.


Он был арестован в первый раз по обвинению в хранении кокаина. Тридцать три грамма, что немаловажно. Он защищается, паникует, вызывает Жан-Клода Малеваля, который якобы предоставил его или представил своему поставщику, его показания плывут, плывут, он отказывается. В ожидании суда он выходит на улицу. И очень быстро возвращается, госпитализированный после довольно сильного избиения. Неудивительно, что он отказывается подавать жалобу… Мы уже видим, что Малевал решает проблемы всеми силами. Мы уже обнаруживаем в его оперативном методе его будущий вкус к мускулистым ограблениям.


У Камиллы нет подробностей, но он легко угадывает суть. Лагеря разбиты. Малеваль и Натан Монестье занимаются бизнесом. Какой долг Натан возьмет на себя перед Малевалем? Будет ли он в конечном итоге должен ей много денег? Какой шантаж Малевал собирается совершить над молодым человеком?


Появляются и другие имена, вслед за бывшим полицейским. Некоторые очень угрожающие. Например, Гвидо Гуарньери. Камилла знает его по репутации, как и все остальные, он специалист по долгам: он скупает их по дешевке и берет на себя ответственность за их взыскание за свой счет. В прошлом году его беспокоили по поводу парня, тело которого чудесным образом было найдено на строительной площадке. Судмедэкспертиза была формальной, мужчина был похоронен заживо. На смерть уходят дни и дни, описание страданий, через которые мы проходим, совершенно невообразимо. Гуарньери из тех, кто знает, что нужно делать, чтобы его боялись. Угрожает ли Малевал Натану продать свой долг такому человеку, как Гуарньери? Возможно.


Впрочем, это не имеет значения, потому что для Камиллы главное - это не Натан, которого он не знает, которого он даже никогда не видел.


Суть в том, что все это ведет к Анне.


Каким бы ни был долг ее брата перед Малевалем, расплачивается Энн.


Она выручает. Как мать: «В этом отношении я такая, какая есть», - говорит она.


Во все времена она всегда выручала.


И, как иногда бывает, когда что-то нужно, это происходит.


– Месье Буржуа?


Номер скрыт. Камилла несколько раз звонила в дверь. Пока Дудуш не поднимет морду. Женский голос. Сорок лет. Вульгарно.


– Нет, - спокойно отвечает Камилла, - вы, должно быть, ошибаетесь…


Но он даже не делает вид, что вешает трубку.


– Ах, хорошо?


Она в шоке. На мгновение она спросила бы его, уверен ли он. Она читает газету :


– У меня есть: месье Эрик Буржуа, улица Эскудье, 15 в Ганьи.


– Что ж, вы ошибаетесь.


– Хорошо, - с сожалением сказала женщина. Извините…


Он слышит, как она что-то ворчит, но знает, что… Она кладет трубку, рассерженная.


Вот мы и здесь. Бюиссон оказал услугу Камилле. Теперь Камилла может убить его, когда захочет.


В ближайшем будущем эта информация открывает новый коридор, но только с одной дверью. Хафнер сменил личность. Теперь он мистер Буржуа. Мы не делаем ничего лучше для пенсионера.


За каждым решением стоит другое решение. Камилла смотрит на экран своего мобильного.


Он может бежать на вызов: вот адрес Хафнера, если он дома, мы можем связаться с ним завтра утром, я вам все объясню. Затем Ле Гуэн глубоко вздыхает с облегчением, но не слишком громко, он не хочет, чтобы это признание перед сотрудницей отдела Мишар прозвучало как победа, он просто смотрит на Камиллу, едва заметно кивает ей, ты все сделал правильно, ты напугал меня, и он цепляется, раздраженный: это еще не все объясняет, Камилла, прости!


Но он совсем не похож на жалкого, и никто в это не верит. Дивизионный комиссар Мишар чувствует себя неуверенно, ей так нравилось обнимать командира Верхуэна, она заплатила за свое место, и мы украли у нее представление. Настала ее очередь говорить, она берет спокойный, методичный тон. Сентиментальный. Ей нравятся истины, которые звучат, она выбрала эту профессию не для того, чтобы выглядеть красиво, в глубине души она добродетельная женщина. Какими бы ни были ваши объяснения, коммандер Верховен, знайте, что я не собираюсь закрывать на это глаза. Ни на что…


Камилла поднимает руки вверх, без проблем. Это объясняет само себя.


Механизм.


Да, он лично связан с человеком, на которого напал пассаж Монье, все произошло оттуда. Сразу же поток вопросов: откуда вы ее знаете? Какое отношение она имеет к этому ограблению? Почему вы не... ?


Неудивительно, что мы догадываемся, что будет дальше. Сейчас важно собраться и найти Хафнер-Буржуа в его загородном убежище, схватить его за вооруженное ограбление, убийство, избиение. Мы не собираемся тратить ночь на то, чтобы подробно рассказывать о случае с майором Верховеном, мы увидим позже, с дивизией все в порядке, давайте будем прагматичными, одно ее слово - «прагматичный». А пока, Верхевен, вы остаетесь здесь.


Он ни в чем не будет участвовать, только зритель. Как актер, он уже зарекомендовал себя, они ошеломляют. И когда мы вернемся, мы решим: проступки, увольнение, перевод… Все это настолько предсказуемо, что больше даже не является событием.


Так много для возможного. Камилла давно знает, что все будет происходить не так.


Его решение принято, он даже не знает, когда оно было принято.


Она заботится об Анне, об этой истории, о своей жизни, в ней есть все, никто ничего не может с этим поделать.


Он считал себя брошенным обстоятельствами, но это не так.


То, что происходит с нами, мы создаем.


19:45


Во Франции улиц Эскудье почти столько же, сколько жителей. Это прямые, перпендикулярные улицы с одинаковыми павильонами из жернов или потрескавшегося бетона, одинаковыми садами, одинаковыми разрозненными решетками, одинаковыми навесами, купленными в одних и тех же магазинах. Число ангела 15 не является исключением. Мельница, навес, кованая решетка, сад - все есть.


Камилла проехала два или три переезда на машине в обоих направлениях с разной скоростью. Во время его последнего прохода окно на первом этаже внезапно погасло. Не стоит продолжать.


Он припарковался на противоположном конце улицы. На углу есть мини-маркет, единственная торговая точка на квадратных километрах пустыни. На пороге араб лет тридцати, сбежавший с картины Хоппера, жует зубочистку.


Когда Камилла выключает двигатель, уже девятнадцать тридцать пять. Он хлопает дверью. Бакалейщик поднимает правую руку в ее сторону, здравствуйте, Камилла, в свою очередь, делает знак и медленно идет вверх по улице Эскудье. Павильоны с, в качестве единственного варианта, время от времени собакой, которая воет, не веря своим ушам, или кошкой, свернувшейся клубочком на стене и стреляющей в вас взглядом, уличные фонари окрашивают неровный тротуар в желтый цвет, мы вынесли мусорные баки, других кошек, бездомных.-постоянное место жительства, начинают борьбу за кюре.


Вот мы под номером 15. Решетка отделяет крыльцо от дома на десяток метров. Справа широкие закрытые ворота в гараж.


Еще один свет наверху погас с тех пор, как она в последний раз проходила мимо. Только два окна все еще освещены, оба на первом этаже. Звонит Камилла. Если бы не время, он мог бы быть торговым представителем, ожидающим доброй воли хозяйки. Дверь приоткрывается, появляется женский силуэт. Напротив, мы не видим, как она выглядит, ее голос молодой :


– Для чего это нужно?


Как будто она не знала, как будто балет с включенными и выключенными окнами еще не говорит о том, что его заметили, увидели, подробно описали. Эта женщина, он бы поставил ее перед собой в комнате для допросов, он бы сказал ей: ты не умеешь лгать, ты не уйдешь далеко. Она поворачивается к кому-то, кто находится внутри дома, на короткое время исчезает. Она возвращается к Камилле :


– Я иду.


Она спускается. Молодое тело, отягощенное, но с отвисшим животом, как у пожилой женщины, с немного опухшим лицом. Она открывает калитку. «Шлюха с самого низкого этажа, в девятнадцать лет она уже...» - сказал Бюиссон. Камилла не находит в ней возраста, но в ней есть что-то очень красивое, это ее страх, видимый по ее манере ходить, косо смотреть вниз, ничего покорного, все рассчитано, потому что это смелый, вызывающий, почти агрессивный страх, готовый к терпеть все, что производит впечатление. Из тех женщин, которые могут нанести удар вам в спину без тени колебаний.


Она исчезает без единого слова, без единого взгляда, ее фигура выражает всю ее враждебность и решимость. Камилла пересекает крошечный внутренний дворик, поднимается по ступенькам, толкает дверь, которая немного закрылась. Простой коридор с пустой настенной вешалкой для одежды. Справа гостиная, а в нескольких метрах от нее в кресле, спиной к окну, сидит ужасно худой человек с глубоко запавшими глазами, лихорадочный. Хотя он находится в помещении, на нем небольшая шерстяная шапочка, которая подчеркивает идеальную округлость его черепа. Его черты заострились, Камилла сразу заметила его сходство с Арманом.


Между двумя мужчинами, пережившими этот опыт, есть много вещей, о которых нельзя говорить друг другу, это было бы почти оскорблением. Хафнер знает, кто такой Верхен, такой крупный полицейский, его все знают. Он также знает, что если бы он пришел, чтобы остановить ее, он поступил бы совсем иначе. Так что это что-то другое. Более сложные. Подождите и посмотрите.


Позади Камиллы молодая женщина перебирает пальцами, привыкая ждать. «Она должна любить избиения, иначе невозможно...»


Камилла неподвижно стоит в коридоре, зажатая в тиски между Хафнером, сидящим там лицом к нему, и этой женщиной, стоящей сзади. Тяжелое, вызывающее молчание довольно ясно говорит о том, что этих двоих будет нелегко одолеть. Но им он также говорит, что этот невзрачный маленький полицейский приносит с собой хаос. В жизни, которую они ведут, это еще одно название для обозначения смерти.


– Нам нужно поговорить... - наконец тихо сказал Хафнер.


Говорит ли он это Камилле, женщине, говорит ли это за себя?


Камилла делает несколько шагов, не сводя с него глаз, подходит ближе, остается в двух метрах. В доме Хафнера нет ничего похожего на фов, описанного его маршрутом. Кстати, мы часто наблюдаем, что, за исключением тех немногих минут, когда они занимаются самым жестоким из своих действий, грабители, воры, гангстеры похожи на всех остальных. Убийцы - это мы с вами. Но есть, конечно, что-то еще, болезнь, ползучая смерть. И эта тишина, эта тяжесть, которые суммируют все угрозы.


Камилла делает еще один шаг вперед по гостиной, и торшер в углу комнаты тускло освещает ее рассеянным голубоватым светом. Он не более удивлен, чем это, обнаружив безвкусный интерьер, большой плоский экран, диван, покрытый шерстяным одеялом, все безделушки и на круглом столе узорчатую клеенку. Крупный бандитизм часто имеет вкусы среднего класса.


Женщина вышла из комнаты, Камиль не слышал, как она ушла, он на мгновение представил ее сидящей на лестнице с дробовиком. Хафнер не двигается со своего кресла, он ждет, чтобы увидеть, как все повернется. Впервые Камилла задается вопросом, вооружен ли он, эта идея пришла ей в голову не раньше. Что не имеет значения, думает он, но все равно делает медленные жесты, мы никогда не узнаем друг друга.


Он достает свой мобильный телефон из кармана пальто, активирует его, показывает фотографию Малеваля, делает шаг и протягивает аппарат Хафнеру, который довольствуется складкой у губ, сопровождаемой горловым звуком. он кивает, я вижу, затем указывает на диван. Камилла предпочитает стул, придвигает его к себе, кладет шляпу на стол, двое мужчин стоят лицом друг к другу, как будто ждут, когда им подадут.


– Вас предупредили о моем визите…


– Немного…


Логично. Парню, который был вынужден сообщить Бюиссону новое имя Хафнера и его адрес, нужно было защитить себя. Что ничего не меняет в игре.


– Я резюмирую? предложи Камиллу.


Затем он слышит где-то в доме резкий отдаленный крик, и сразу же, на этот раз прямо над ним, торопливые шаги, а затем приглушенный женский голос. Камилла задается вопросом, усложнит ли этот новый параметр или упростит дело. Это относится к потолку.


– Сколько лет?


– Шесть месяцев.


– Мальчик?


– Девушка.


Кто-то другой спросил бы имя, но ситуация вряд ли этому поддается.


– Итак, в январе ваша жена на шестом месяце беременности.


– Семь.


Камилла указывает на свою шапочку.


– А бегство - всегда сложное дело. Кстати, ваша химиотерапия, могу я узнать, где вы ее проводите?


Хафнер ждет некоторое время, затем :


– В Бельгии, но я остановился.


– Слишком дорого?


– Нет, слишком поздно.


– Значит, слишком дорого.


Хафнер напускает на себя подобие улыбки, совсем незначительное, лишь тень где-то на губах.


– Уже январь, - продолжает Камилла, - у вас не так много времени, чтобы укрыть свою маленькую семью. Итак, вы устраиваете Грандиозное ограбление. Четыре цели за один день. Большой пакет. Ваши обычные сообщники малодоступны - возможно, вы также испытываете угрызения совести из–за того, что делаете им пакость, - короче говоря, вы нанимаете Равича, серба, и Малеваля, бывшего полицейского. Кстати, я не знал, что он участвовал в вооруженном нападении.


Хафнер не торопится.


– Он немного искал свой путь, когда вы его уволили, - наконец сказал он. Он неплохо разбирался в кокаине.


– Да, я, кажется, понял…


– Но ограбление - это то, что он предпочитает. Этого вполне достаточно по своей морфологии.


С тех пор, как он понял, Камиль пытается представить Малеваля грабителем, ему это с трудом удается. У него не так много воображения. И как бы Малевал и Луи ни родились в его команде, их трудно представить вне кадра. Как и мужчины, у которых никогда не будет детей, Камилла - специалист по отцовскому предложению. Его размер имеет большое значение. Таким образом, он произвел на свет двоих сыновей: Луи, с одной стороны, идеальный сын, хороший ученик, безупречный, который вознаграждает вас за все, и Малевал, жестокий, щедрый, скрытный, тот, кто предал его, кто стоил ему его жены. Кто нес угрозу даже в своем имени.


Хафнер ждет продолжения. Над ними голос женщины постепенно затих, она должна укачивать ребенка.


– В январе, - продолжает Камилла, почти мертвая, - все идет по плану. (Нужно быть наивным, чтобы ожидать малейшей реакции от такого человека, как Хафнер.) Вы планировали удвоить всех и уйти с деньгами. Все деньги. (Камилла снова указывает на потолок указательным пальцем.) Это нормально, когда у нас есть чувство долга, мы хотим защитить своих. По сути, плодом этих ограблений было своего рода завещательное пожертвование, если хотите. Я никогда не знал, облагается ли это налогом, эти вещи?


Хафнер не двигает ни одной ресницей. Ничто не заставит его отклониться от курса. Тому, кто пришел вытеснить его до сих пор, этому носителю плохих новостей, этому предвестнику конца, он не подаст милостыню ни улыбкой, ни доверием, ни каким-либо попустительством.


– С моральной точки зрения, - продолжает Камилла, - ваше положение неприступно. Вы поступаете как любой хороший семьянин, вы просто пытаетесь уберечь свою конуру от нужды. Но ваши сообщники, пойдите и выясните, почему, воспринимают это неправильно. Что напрасно, потому что вы хорошо подготовили свой удар. Они всегда могут попытаться заполучить вас в свои руки, вы предвидели, вы приобрели личность, оборвали все нити, которые связывали вас с вашей прежней жизнью. Я удивлен, что вы не предпочли иностранца.


Сначала Хафнер ничего не говорит, но ему понадобится Камилла, он это чувствует. Вынужден отпустить немного груза, минимум.


– Это ради малышки... - выпалил он.


Камилла не знает, имеет ли он в виду мать или ребенка. Кстати, это одно и то же.


Уличные фонари на улице внезапно выключаются из-за часового пояса или из-за перебоев в подаче электроэнергии. Свет в гостиной падает на один градус. Силуэт Хафнера вырисовывается на заднем плане, как большая пустая и угрожающая призрачная туша. Над ними младенец снова начинает тихо плакать, снова торопливые, мягкие шаги, плач прекращается. В конце концов, Камилла все равно останется там. Этот полумрак, эта тишина. И что тогда его ждет? Он думает об Анне. Идём.


Хафнер опускается и скрещивает ноги так медленно, что кажется, будто он не хочет пугать Камиллу. Если только он не страдает. Возможно. Идём.


– Равик... - начала Камилла. (Он обнаруживает, что его голос синхронизировался с атмосферой дома, на тон ниже, приглушеннее.) Равик, я не был знаком с ним лично, но, думаю, он был недоволен тем, что его удвоили и что он остался без раунда. Тем более что эта история стоила ему обвинения в убийстве. Да, я знаю, это его вина, недостаток хладнокровия и так далее. Тем не менее. Он получил свою долю, и ты ушел с ней. Знаешь, что с ним стало, Равик?


Камилла считает, что различает в Хафнере незаметную скованность.


– Он мертв. Его девушка, или ее место, получила пулю в голову. И Равик, прежде чем отдать душу, увидел, как ему отрубили десять пальцев один за другим. Охотничьим ножом. Парень, который это сделал, - дикарь, на мой взгляд, Равич был сербом, но, наконец, Франция - страна убежища, верно? Считаете ли вы, что для туризма полезно разрезать иностранцев на мелкие кусочки?


– Ты меня бесишь, Верхевен.


Внутренне Камилла вздыхает с облегчением. Если ему не удастся вывести его из оцепенения, он ничего не получит от этого, будет обречен на монолог. Но ему нужен диалог.


– Вы правы, - сказал он, - сейчас не время для взаимных обвинений. Туризм - это одно, а ограбление - совсем другое. Несмотря ни на что. И, следовательно, Малевал. Его, в отличие от Равика, до того, как он отрубил целые руки охотничьим кинжалом, я знал неплохо.


– На вашем месте я бы убил его.


– Я вас понимаю, это избавило бы вас от того, чтобы он был сегодня по пятам. Потому что он не только стал большим злодеем, кровожадным, мой Малевал, он остался маленьким умником. Ему тоже не понравилось, что его обманули, он очень активно искал вас…


Хафнер медленно кивает. У него есть свои информаторы, он, должно быть, издалека следил за этапами поиска Малеваля.


– Но с вашим изменением личности, вашим довольно радикальным способом разорвать мосты со всеми и со всеми, активным соучастием всех, кто вас уважает или боится, Малевал смог расшевелить небо и землю, у него не было вашей поддержки, ваших связей, вашей репутации, он должно быть, было очевидно, что он тебя не найдет.


Хафнер хмурится.


– У него была очень хорошая идея.


Хафнер ждет падения.


– Он поручил эту работу полиции. (Камилла широко разводит руки.) Это ваш покорный слуга, которому он поручил расследование. И он был прав, потому что я довольно опытный полицейский, мне требуется менее двадцати четырех часов, чтобы найти такого парня, как вы, когда у меня есть мотивация. А для развития мотивации у мужчины что может быть лучше, чем у женщины… Представляете, особенно избитая женщина, такая чувствительная, как я, нет ничего более эффективного. Несколькими месяцами ранее он сунул ее мне в лапы, и я сразу же был польщен.


Хафнер кивает. Несмотря на то, что он оказался в ловушке, чувствуя приближение момента, когда ему придется драться в свою очередь, он восхищается ударом. Может быть, там, в полутьме, - он слегка улыбнулся.


– Чтобы поручить мне это расследование, Малеваль устраивает ограбление, которое неотразимо напоминает ваши манеры, которое носит вашу лапу, если можно так выразиться: ювелирное дело, Моссберг с распиленным стволом, манеры Форте. Для нас, без сомнения, ограбление пассажа Монье - это плевок Хафнера. Я очень обеспокоен. Что вы хотите, женщину, которая есть в моей жизни, избивают почти до смерти, когда она приходит забрать драгоценность, которую нужно мне подарить, обязательно это меня бесит, я убегаю. Я делаю все, чтобы провести расследование, и, поскольку я достаточно умен, я его провожу. Чтобы подтвердить мою догадку, при опознании женщина, которая является единственным свидетелем – и которая, конечно же, когда-либо видела вас только на фотографии, которую Малевал, должно быть, показал ей, – официально признает вас. Ты и Равик. Она даже утверждает, что слышала слова на сербском, представляете! Для нас ограбление пассажа Монье - это вы, это гарантировано, запечатлено, ни тени колебаний.


Хафнер медленно соглашается, с таким видом, как будто считает этот ход особенно хорошо продуманным. И сказать себе, что с этим Малевалем у него впереди большие невзгоды.


– Тогда я начинаю искать вас от имени Малеваля, - заключила Камилла. Я становлюсь его частным детективом. Он продолжает сильно давить на свидетеля, я ускоряю темп. Он угрожает убить ее, я удваиваю шаг. И в общем, он сделал правильный выбор. Я эффективен. Поиск вас стоил мне очень хлопот, мистер…


– Какой подход? Хафнер режет его.


Камилла поднимает голову, как бы это сказать? На мгновение он остается погруженным в свои мысли о Бюиссоне, Ирен, Малевале, а затем сдается.


– Я, - продолжает он почти про себя, - ни с кем не сводил счетов…


– Это никогда не бывает правдой.


– Вы правы. Потому что у Малеваля очень давние счеты со мной. Обучая Буша, который был семикратным убийцей, он совершил очень серьезный проступок. Итак, это арест, унижение, выговор, заголовки газет, следственный судья, суд. И, наконец, тюрьма. Не очень долго, но для полицейского вы представляете себе настроение во время его плена? Итак, на этот раз он сказал себе, что у него есть возможность, о которой он мечтал, что он может ответить мне взаимностью. Одним выстрелом двух зайцев. Он поручает мне найти вас и в то же время он отвечает за то, чтобы меня уволили.


– Потому что вы этого хотели.


– Частично… Это было бы сложно объяснить вам.


– Тем более что мне совершенно все равно.


– На этот раз вы ошибаетесь. Потому что теперь, когда я нашел тебя, Малеваль придет. И он не придет просто требовать своего, поверьте мне. Он захочет всего.


– У меня ничего не осталось.


Камилла делает вид, что взвешивает все за и против.


– Да, - наконец сказал он, - вы можете попробовать это, кто ничем не рискует, тот ничего не имеет. Я думаю, Равику тоже пришлось постараться: я все потратил, у меня должно остаться немного мелочи, совсем немного… (Камилла широко улыбается.) Давайте будем серьезными. Эти деньги вы откладываете на тот день, когда вас больше не будет рядом, чтобы защитить своих малышей, и, следовательно, они у вас есть. Вопрос не в том, найдет ли Малевал ваши сбережения, а в том, сколько времени ему понадобится, чтобы их найти. И, кстати, какие методы он собирается использовать для этого.


Хафнер поворачивает голову к окну, можно задаться вопросом, не ожидает ли он появления Малеваля с охотничьим ножом в руке. Всегда молчат.


– Он собирается навестить вас. Когда я решу. Мне будет достаточно, если я передам ваш адрес его сообщнице, десять минут спустя Малевал выезжает на дорогу, через час после этого он взрывает вашу дверь в "Моссберге".


Хафнер очень слегка наклоняет голову.


– Я уже понимаю, о чем вы думаете, - сказала Камилла. Что вы высушите его на месте. Я не хотел бы обидеть вас, но вы не кажетесь мне в ослепительном свете. Он на двадцать лет моложе вас, он хорошо обучен и очень умен, однажды вы уже недооценили его, ошиблись. Конечно, удача всегда возможна, но это единственная надежда, которая у вас остается. И если вам нужен совет, не упустите его. Потому что он очень настроен против тебя и после того, как всадил пулю между глаз молодой маме, когда он собирается начать обваливать твою малышку, там, наверху, ее маленькие пальчики, ее маленькие ручки, ее маленькие ножки, если ты это пропустил, ты будешь сожалеть, обязательно…


– Прекратите чушь собачью, Верхевен, таких, как он, я встретил двадцать!


– Это в прошлом, Хафнер, и ваше будущее позади. Даже если вы попытаетесь скрыть своих дочерей своим пактом – при условии, что я дам вам время, – это ни к чему не приведет. Малевал нашел тебя, тебя, что было нелегко. Найти их снова будет несложно. (Молчание.) Твой единственный шанс, заключает Камилла, - это я.


– Да пошел ты.


Камилл медленно кивает, он протягивает руку к своей шляпе. Все его черты выражают парадокс, мимику одобрения, но расстроенное лицо, что ж, я сделал все, что мог. Он встает с сожалением. Хафнер не делает набросков жестов.


– Давай, - сказала Камилла, - я оставлю тебя с семьей. Наслаждайтесь этим хорошо.


Он направляется в коридор.


Он не сомневается в ценности своей стратегии, на это уйдет столько времени, сколько потребуется, до крыльца, до ступенек, до сада, может быть, до решетки, что угодно, но Хафнер перезвонит. Свет на улице снова зажегся, уличные фонари, расположенные очень далеко друг от друга, отбрасывают бледно-желтый свет на тротуар и дальний конец сада.


Камиль остается на пороге, смотрит на тихую улицу, затем оборачивается и указывает головой вверх по лестнице.


– Как ее зовут, малышка?


– Ева.


Камилла ценит, красивое имя.


– Хорошее начало, - бросил он, уходя. При условии, что это продлится долго.


Он выходит.


– Верх!


Камилла закрывает глаза.


Он возвращается по своим стопам.


21:00


Энн осталась, не в силах понять, действует ли она из храбрости или из трусости, просто она всегда рядом, ждет. Но время идет, и истощение сжимает его грудь. Ей кажется, что она прошла через испытание, перешла на другую сторону: она больше ни в чем не властна, пустая оболочка, она больше не может этого выносить.


Это призрак Анны, которая двадцатью минутами ранее собрала свои вещи, надеть особо нечего. Его куртка, деньги, его мобильный телефон, бумажка с планом и номерами телефонов. Она подходит к стеклянной двери, поворачивается.


Таксист только что позвонил ему из Монфора, он не может найти его на этой чертовой дороге, это приводит его в отчаяние. У него азиатский акцент. Ей пришлось включить свет в доме, чтобы следовать плану и попытаться руководствоваться им, от нечего делать, вы говорите, после улицы Лонж? Да, верно, но она даже не знает, в какую сторону он катится. Она пойдет ему навстречу, идите в церковь, не двигайтесь и ждите меня там, хорошо? Он согласен, он предпочитает это решение, ему жаль, но GPS… Энн кладет трубку. Затем она возвращается, чтобы сесть.


Всего на несколько минут она дает себе это обещание. Если телефон зазвонит в течение пяти минут… Что, если он не звонит…


В темноте она проводит усталым указательным пальцем по шраму на его щеке, по десне, наугад хватает альбом для рисования. Здесь мы можем проделать этот жест сто раз, ни разу не наткнувшись на один и тот же рисунок.


Всего несколько минут. Водитель перезванивает, он становится нетерпеливым, он не знает, стоит ли ему ждать, уезжать, он колеблется.


– Подождите меня, - сказала она, - я сейчас.


Он говорит, что счетчик тикает.


– Оставьте меня на несколько минут. Десять минут…


Десять минут. Затем, независимо от того, звонила Камилла или нет, она уходит. И все это зря?


А что будет потом?


Как раз в этот момент звонит его мобильный.


Это Камилла.


Чего мучительно ждать. Я развернул футон, поставил бутылку маринованного Боумора и немного холодного мяса, но уже знаю, что не собираюсь закрывать на это глаза.


По ту сторону перегородки я слышу, как шелестит зал ресторана, Фернан наполняет мои ящики, это то, что должно меня удовлетворить, но это не то, чего я хочу, чего я жду. Я причинил себе боль…


Но чем больше проходит времени, тем больше уменьшаются мои шансы. Главный риск заключается в том, что Хафнер разделал свою треску на Багамах. Все утверждают, что он болен, возможно, он предпочел высохнуть на солнце, пойди узнай. На мои деньги! Возможно, он восстанавливает здоровье за счет зарплаты своих сотрудников, меня это не волнует.


С другой стороны, если он решил похоронить себя на территории, как только я узнаю, где он находится, я прыгну на него, прежде чем копы успеют организоваться, я затащу его в подвал и начну разговор при помощи паяльной лампы.


А пока я потягиваюсь, стараясь сохранять спокойствие, я думаю об этой девушке, которую держу за волосы, о Верховене, которого держу за яйца, я думаю о Хафнере, которого распну…


Успокойся.


Камилла, вернувшись к своей машине, долгое время неподвижно сидит за рулем. Это эффект от декантации? Появление в конце дороги? Он чувствует себя холодным, как змея, готовым ко всему. Он устроил все так, чтобы все закончилось по всем правилам искусства. У него есть только одно сомнение: будет ли он достаточно силен?


Арабский бакалейщик с порога своей лавки смотрит на него, мило улыбаясь, и продолжает жевать зубочистку. Камилла пытается повторить фильм о своих отношениях с Энн, но ничего не получается, фильм остановлен. Это эффект испытания, которое его ждет.


Не то чтобы он был неспособен лгать, это далеко не так, просто мы всегда немного колеблемся перед концом событий.


Энн должна освободиться от Малеваля, и для этого она поклялась шпионить за Камиллой в ее расследовании.


Она пообещала дать ему адрес, по которому прячется Хафнер.


Только Камилла может помочь ему освободиться. Но этот акт положит конец их истории. Поскольку он уже положил конец многим другим вещам. В окончательном колебании Камиллы есть изнеможение.


Пойдем, сказал он себе. Он вырывается, хватает свой мобильный телефон, звонит Энн. Она быстро снимает трубку :


Да, Камилла?…


Тихо. Затем приходят слова.


– Мы разместили Хафнера. Теперь ты можешь быть спокойна.


Вот так. Все кончено.


Он говорит спокойным голосом, призванным выразить, насколько он владеет ситуацией.


– Ты уверен в этом? - спрашивает она.


– Абсолютно. (Он слышит шум вокруг нее, похожий на дыхание.) Ты где?


– На террасе.


– Я же говорил тебе не выходить из дома!


Энн, похоже, не поняла. Его голос вибрирует, его поток стремителен.


– Вы арестовали его?


– Нет, Энн, так не делается. Мы только что заметили его, я хотел сразу предупредить тебя. Ты просил меня об этом, ты настаивал. Я не смогу долго разговаривать по телефону. Важно то, что ты можешь…


– Где он, Камилла? Где?


Камилла колеблется, возможно, в последний раз.


Мы нашли его в тайнике–…


Вокруг Анны шумит лес. Поднялся ветер в верхушках деревьев, свет, освещающий террасу, слегка дрожит. Она не двигается. Она должна засыпать Камиллу вопросами, собрать всю свою энергию, сказать, например: я хочу знать, где он находится. Это та фраза, которую она подготовила. Или: я боюсь, ты понимаешь! Повышать свой голос до высоких частот, волновать его, настаивать: что за укрытие? Где это? И если этого недостаточно, переходите к откровенной агрессии: вы ее нашли… как ты в этом уверен с самого начала? Ты мне ничего не говоришь! Возможна также легкая форма шантажа: это беспокоит меня еще больше, Камилла, мне нужно знать, ты можешь это понять? Или напоминание о фактах: он избил меня, Камилла, этот человек хотел меня убить, я имею право знать! И т. Д. И т. Д.


Вместо того, чтобы молчать, она остается безмолвной.


Она пережила точно такой же момент тремя днями ранее, стоя на улице, вся в крови, вцепившись обеими руками в кузов припаркованной машины, прибыли грабители 4х4, мужчина поднял перед ней винтовку, она снова видит дуло своего пистолета и она ничего не сделала, опустошенная, измученная, готовая умереть, неспособная собрать даже малейшую унцию энергии. Здесь то же самое. Она молчит.


Камилла собирается избавить ее еще раз.


– Мы заметили его в восточном пригороде, - сказал он, - в Ганьи. На улице Эскудье, 15. Район тихий, павильонный. Я еще не знаю, как давно он здесь, я только что узнал об этом. Его зовут Эрик Буржуа, это все, что я знаю.


Последнее молчание.


Камилла говорит себе, что я слышу это в последний раз, что неправда, потому что она продолжает расспрашивать его.


– Как это будет происходить сейчас? - спрашивает она.


– Он опасен, Энн, ты это знаешь. Мы собираемся осмотреть место происшествия. Сначала нужно проверить, что он там, попытаться выяснить, с кем он, их может быть несколько, мы не можем превратить пригород Парижа в форт Аламо, мы собираемся привлечь специализированное подразделение. И ждать подходящего момента. Мы знаем, где его найти. И у нас есть средства вывести его из строя. (Он заставляет себя улыбнуться.) Тебе лучше?


– Все в порядке, - сказала она.


– Я должен оставить тебя сейчас. Увидимся позже?


Тихо.


– Увидимся позже.


21:45


На самом деле я больше не смел в это верить. И все же результат налицо: Хафнер размещен!


Неудивительно, что его невозможно было найти, вот он и стал мистером. Буржуа. Когда мы знали этого парня на пике его славы, видеть его с таким именем, откровенно грустно.


Но Верхевен в этом уверен. Так что я тоже.


Слухи о его болезни были обоснованными, я только надеюсь, что он не потратил все свои деньги на анализы и лекарства, что у него осталось достаточно денег, чтобы компенсировать мне мои усилия, потому что в противном случае, помимо того, что я оставляю для него, метастазы, это пищевая сода. По логике вещей, он должен постараться сохранить свое гнездо последним и держать его под рукой в случае необходимости.


Время запрыгнуть в машину, проехать кольцевую дорогу, отрезок шоссе, пригород, и вот я здесь.


Павильон… Представить Винсента Хафнера в подобном месте совершенно невозможно. Укрытие - это хитроумно, но я не могу не думать, что для того, чтобы он смог найти убежище в этом захолустном пригороде, в его жизни должна быть девушка, иначе и быть не может. Без сомнения, малышка, о которой мы слышали, страсть на старости лет, то чувство, которое заставляет вас согласиться стать мистером Буржуа для ваших соседей.


Такого рода выводы заставляют задуматься о смысле жизни: Винсент Хафнер, который половину своей жизни потратил на то, чтобы лишить жизни своего ближнего, влюбляется, и вот он податлив, как тесто для хлеба.


Преимущество для меня в том, что присутствие девушки всегда очень полезно. Лучший из рычагов. Вы ломаете ему обе руки, вам предлагают сбережения, вы выкалываете ему глаз, у вас есть сбережения всей семьи, это идет крещендо. Девушка - это примерно как добровольный донор, каждый орган на вес чистого золота.


Конечно, ничто не сравнится с ребенком. Когда ты хочешь что-то получить, ребенок - это абсолютное оружие. Мы не смеем даже мечтать об этом.


Сначала я повернул и поехал по окрестностям, довольно далеко от улицы Эскудье. Копы не подойдут намного позже той ночи.


И опять же, в этом нет никакой уверенности, потому что им придется набирать обороты. Оцепить территорию не составляет труда, достаточно перекрыть все улицы, но перевернуть павильон будет значительно сложнее. Сначала нужно убедиться, что Хафнер дома – это минимум – и что он один. Это будет непросто, здесь нет места для стоянки команд, а поскольку в этом районе практически нет движения транспорта, мародерствующая машина сразу же обнаруживается. Для наблюдения за домом потребуется незаметно приставить одну или две подводные лодки, и это точно не удастся сделать за полдня.


На данный момент ребята из GIGN, безусловно, занимаются рисованием планов на комете, рисованием траекторий на воздушных картах, областей, секторов, они на самом деле не спешат. У них впереди, как минимум, ночь, ничего невозможного, по крайней мере, до завтрашнего утра, а потом наблюдение, наблюдение, наблюдение… Это может занять день, два дня, три дня. И к тому времени их добыча уже давно не будет представлять опасности, потому что я позабочусь об этом лично.


Моя машина припаркована в двухстах ярдах от улицы Эскудье, я перелез через забор с рюкзаком, два или три удара дубинкой по собакам, которые хотели разыграть ужасы, и от решетки до забора, вот я сижу в саду, под елкой. Владельцы на первом этаже смотрят телевизор. С другой стороны, в тридцати ярдах, через проволочную изгородь, разделяющую два павильона, мне открывается прекрасный вид на заднюю часть дома номер 15.


Только одна комната наверху освещена прерывистым голубоватым светом, сигнализирующим о телевизоре. Все остальное в доме выключено. Есть только три предположения: либо Хафнер смотрит телевизор наверху, либо он вышел на улицу, либо он лежит, и это девушка, которая обучает себя перед TF1.


Если он ушел, я заверю его в приемной комиссии, когда он вернется.


Если он ляжет, я буду служить ему говорящими часами.


И если он будет смотреть телевизор, он пропустит пабы, потому что я собираюсь устроить ему развлечение.


Я даю себе время понаблюдать в бинокль, после чего подхожу и осматриваюсь. Я извлекаю выгоду из максимального эффекта неожиданности. Я угощаюсь заранее.


Сад - подходящее место для медитации. Я оцениваю ситуацию. Когда я понял, что все работает чудесно, почти лучше, чем я надеялся, я заставил себя набраться терпения, потому что по натуре я вспыльчивый. Если бы я приехал сюда ненадолго, я бы выстрелил в воздух и бросился бы на штурм барака, крича как проклятый. Но то, что я оказался здесь, - это результат большой работы, долгих размышлений и большого количества энергии, я нахожусь на расстоянии вытянутой руки от большого куска пирога и, следовательно, контролирую себя. И через полчаса, когда ничего не двигается, я нахожу время, чтобы аккуратно уложить свои вещи и побродить по дому. Нет системы сигнализации. Хафнер не хотел привлекать к себе внимания, превратив свое убежище в бункер. Он умен, он растворился в пейзаже, мистер Буржуа.


Я возвращаюсь на свое место, снова сажусь, подтягиваю края парки и продолжаю наблюдать в бинокль.


И, наконец, примерно в двадцать два тридцать телевизор на первом этаже выключается, маленькое среднее окно включается на минуту. Это окно уже, чем другие, это туалет. Я не мог и мечтать о лучшей обстановке. Если судить по одному этому движению, людей много, но не так много. Я решаюсь, встаю и принимаю меры.


Дом представляет собой павильон тридцатых годов, кухня которого была оборудована на первом этаже с тыльной стороны. К нему можно попасть через стеклянную дверь с небольшого крыльца, выходящего в сад. Я поднимаюсь бесшумно, замок такой старый, его можно было бы открыть консервным ножом.


С этого момента это неизвестное.


Я кладу свою дорожную сумку у двери, держу только свой "Вальтер" с глушителем и свой охотничий кинжал в кожаной кобуре на поясе.


Здесь царит пульсирующая тишина, дом, ночью всегда немного тревожно. Сначала нужно успокоить сердцебиение, иначе я ничего не услышу.


Я остаюсь на долгое время в напряжении.


Никакого шума.


Затем я скольжу по плиточному полу очень медленно, потому что некоторые плитки кажутся пустыми. Я выхожу из кухни на лестничную площадку. Справа от меня лестница, ведущая на оба этажа. Передо мной входная дверь. Слева от меня отверстие, вероятно, гостиная или столовая, двойная дверь которой была снята, чтобы проветрить помещение.


Все остальные наверху. В качестве меры предосторожности я прижимаюсь к перегородке, когда мне нужно пройти мимо двери в гостиную, и добираюсь до лестницы с двуручным "Вальтером", направленным стволом в пол…


Я так ошеломлен, что буквально застреваю от этого: в тот момент, когда я пересекаю площадку, направляясь к лестнице, слева от меня, в дальнем конце гостиной, в почти полной темноте, освещаемой только светом уличных фонарей снаружи, появляется Хафнер. лицом к я в кресле.


Это видение ошеломляет меня.


Как раз вовремя, чтобы заметить его шерстяную шапочку, надвинутую до бровей, его выпученные глаза…


Хафнер в этом кресле, клянусь вам, он похож на моего Бейкера в его кресле-качалке.


Он направляет свой Моссберг на меня.


Как только я появляюсь, он стреляет.


Звук взрыва мгновенно заполняет все пространство, такой разряд оглушил бы любого. Я очень быстр. В течение миллисекунды я поднялся на лестничную площадку. Я недостаточно быстр, чтобы избежать его выстрела, который разносит весь вход, но достаточно быстр, чтобы получить только разряд в ногу.


Хафнер ждал меня, я ранен, я не умер, я уже на коленях, я ранен в икру.


События следуют друг за другом так быстро, что мой мозг с трудом обрабатывает информацию. Кроме того, он отстает от почти рептильного рефлекса, реакции, исходящей от спинного мозга. Поскольку я делаю именно то, чего никто не ожидал: удивлен, тронут, ранен, я принимаю меры.


Я оборачиваюсь, даже не тратя времени на то, чтобы оценить последствия, настоящий прыжок карпа, я бросаюсь в дверной проем на уровне земли, я вижу по лицу Хафнера, что он ожидал чего угодно, кроме того, чтобы увидеть, как я таким образом появлюсь снова, в том самом месте, где я только что появился. он только что добрался до меня.


Я стою перед ним на коленях, вытянув руку.


В конце концов, мой Вальтер.


Моя первая пуля пробивает ему горло, вторая попадает в середину лба, он даже не успевает второй раз нажать на курок, следующие пять пуль пробивают ему грудь. Его охватывают яростные приступы, как будто он отчаянно борется с приступом кашля.


Я едва осознаю тот факт, что я ранен в ногу, что Хафнер мертв, и что все мои усилия сводятся к грандиозному провалу, когда мой мозг выдает мне новую информацию: ты стоишь на коленях в коридоре, твой пистолет пуст, а ствол направлен на тебя твоя шея.


Я мгновенно замираю. Я очень медленно кладу свой Вальтер на пол.


Оружие держат твердой рукой. Ствол оказывает небольшое давление. Смысл ясен, я отталкиваю Вальтера от себя, он отходит примерно на два метра и останавливается.


Я только что попал в большую ловушку. Я разводю руки в стороны, показывая, что не сопротивляюсь, поворачиваюсь очень медленно, опустив голову, избегая резких движений.


Не нужно долго искать, чтобы догадаться, кто таким образом готов меня убить. Подтверждение пришло ко мне сразу, как только я обнаружил туфли, это очень маленькая модель. Обувь гномов. Мой мозг, который продолжает свой безумный бег в поисках выхода, задает мне вопрос: как он попал сюда раньше тебя?


Но я не зацикливаюсь на анализе неудач, потому что, прежде чем получу ответ, я безнаказанно выстрелю себе в голову. Кроме того, дуло пистолета скользит по моему черепу и застывает посреди моего лба, именно там, где Хафнер получил мою вторую пулю, я поднимаю голову.


– Добрый вечер, Малеваль, - сказал мне Верхевен.


Он в пальто, шляпа на голове, одна рука в кармане. Похоже, он собирается уходить.


Что является дурным предзнаменованием, так это то, что на другую руку, ту, которая крепко держит его пистолет, он натянул перчатку. Паника начинает меня одолевать. Даже если я пойду очень быстро, если он выстрелит, я мертв. Особенно с сумасшедшей лапой, я теряю довольно много крови, я думаю, я никак не могу понять, это меня заводит, я не знаю, как отреагирует эта нога, если я ее о чем-то спрошу.


Верхевен, кстати, это очень хорошо знает.


Из предосторожности он отступает на шаг, его рука не ослабевает, держится совершенно прямо, он не напуган, он полон решимости, его угловатое лицо выражает сдержанное, скромное спокойствие.


Я стою на коленях, он стоит, наши глаза не на одной высоте, но это мало что значит. Возможно, это мой шанс, последний. Он в пределах досягаемости, если я выиграю несколько дюймов, несколько минут…


– Я вижу, ты всегда так быстро соображаешь, дружище.…


«Мой большой»… Он всегда был таким, Верховным, покровительственным, патерналистским. Учитывая его размер, это откровенно смешно. Но это конец. И я, который его хорошо знает, вижу, что у него не все в порядке с головой в хорошие дни.


– Наконец, быстро... - начал он. Как правило. Потому что сегодня вечером ты немного опоздал. Так близко к цели - это безумие. (Он не сводит с меня глаз.) Если ты пришел за чемоданом, полным денег, тебе будет приятно узнать, что он действительно был там. Час назад жена Хафнера ушла с ним. Я даже вызвал ему такси. Ты меня знаешь, я очень обходительный мужчина с женщинами. Несут ли они чемодан или устраивают пикник в ресторане, я всегда готов оказать услугу.


Он не совершит ошибки, его пистолет взведен, и это не служебное оружие…


– Да, - сказал он, как будто следуя моим мыслям, - оружие принадлежит Хафнеру. На первом этаже есть арсенал, ты не представляешь. Он был тем, кто посоветовал мне это. Я, в данной ситуации, мне все идет, эта, другая…


Его взгляд не отрывается от меня, он почти гипнотический. Я часто замечал, когда работал на него, этот взгляд был ледяным, как лезвие.


– Тебе интересно, как я сюда попал, но, прежде всего, каким образом ты сможешь выбраться из этого. Потому что ты догадываешься, как я зол.


Его совершенная неподвижность подтверждает, что исход - всего лишь вопрос секунд.


– И обижен, - продолжает Верхевен. Особенно обидно. Это самое худшее для такого человека, как я. С гневом мы справляемся, в конце концов успокаиваемся, относимся к делу относительно, но любовь к себе - это ужасный ущерб, который она может нанести. Особенно у человека, которому больше нечего терять, у человека, которому больше нечего терять. Такой парень, как я, например. Ради раны самолюбия он способен на все.


Я ничего не говорю. Я сглатываю слюну.


– Ты, - сказал он, - ты начнешь. Я это чувствую. (Он улыбается.) На твоем месте я бы тоже так поступил. Уходи или удваивайся, это в нашей природе. Мы довольно близки, не так ли, мы очень похожи друг на друга. Я считаю, что именно это сделало эту историю возможной.


Он спорит, но не теряет из виду ситуацию.


Я напрягаю мышцы.


Он вытаскивает левую руку из кармана.


Не отрывая глаз, я рассчитываю свою траекторию.


Он держит пистолет двумя руками, точно направив его на меня. Я собираюсь удивить его, он ожидает, что я нападу или уклонюсь, я отступлю.


– Tsst tsst tsst…


Его рука покидает пистолет и подносится к уху.


– Слушай…


Я слушаю. Русалки. Они продвигаются очень быстро, Верхевен не улыбается, не наслаждается своей победой, ему грустно.


Если бы я не был в этой грязной ситуации, я бы пожаловался на это.


Я всегда знала, что люблю этого человека.


– Арест за убийство, - говорит он (его голос очень низкий, вам действительно нужно сосредоточиться, чтобы его услышать), ограбление, соучастие в убийстве в январе… Для Равика - пытки и убийство, для его девушки - убийство. Ты собираешься оставаться в дыре чертовски долго, мне больно, понимаешь?


Он искренен.


Сирены приближаются к дому на большой скорости, их как минимум пять, может быть, больше. Огни маяков проходят через окна и освещают внутреннюю часть павильона, как ярмарочные неоновые огни. В дальнем конце гостиной потухшее лицо Хафнера, развалившегося в кресле, попеременно окрашивается в синий и красный цвета.


Торопливые шаги. Кажется, что входная дверь разлетается вдребезги. Я поворачиваю голову.


Это Луи, мой парень Луи, который входит первым. Чистый, причесанный, как причастник.


– Привет, Луи…


Я бы хотел выглядеть отстраненным, быть циничным, продолжать свою пародию, но воссоединение с Луи таким образом, все это прошлое, весь этот беспорядок, разбивает мне сердце.


– Привет, Жан-Клод... - сказал Луи, подходя ближе.


Мой взгляд возвращается к Верховену. Его больше нет.


22:30


Все павильоны были освещены, сады тоже. Владельцы находятся на своих крыльцах, они иногда останавливают друг друга, задают вопросы, некоторые подошли к забору, другие, более безрассудные, дошли до середины улицы, но все же не решаются подойти. Два офицера в форме выходят на посты на концах, чтобы предотвратить несвоевременные подходы.


Комендант Верхевен, шляпа надвинута на лоб, руки в карманах пальто, отвернулся от сцены, он смотрит на прямую улицу, освещенную, как рождественская ночь.


– Я прошу у тебя прощения, Луи. (Он говорит медленно, как человек, охваченный усталостью.) Я держал тебя в стороне от всего, как будто не доверял тебе. Это совсем не так, ты это знаешь?


Вопрос не в чистом виде.


– Конечно, - сказал Луи.


Он хотел бы возразить, но Верховен уже отвел взгляд. Между ними всегда так, все начинается и редко заканчивается. На этот раз, очевидно, все по-другому. У каждого из них такое чувство, что они видят друг друга в последний раз.


Такая перспектива придает Луи исключительное безрассудство.


– Эта женщина... - начал он.


Два таких слова - это очень много для Луи. Камилла немедленно реагирует :


– О нет, Луи, особенно не думай об этом! (Не сердито, Камилла, а яростно. Как будто он рискует стать жертвой несправедливости.) Когда ты говоришь «эта женщина», мне кажется, что я жертва любовной интриги.


Он снова долго смотрит на улицу.


– Не любовь заставила меня действовать, а ситуация.


Улица шумит со стороны павильона, шум моторов, слышны голоса, приказы, атмосфера не электрическая, а тихая, почти прилежная.


– После смерти Ирен, - продолжает Камилла, - я думала, что все это закончилось. На самом деле угли все еще тлели, а я этого не знал. Малевал умел дуть на это в нужный момент, вот и все. В глубине души «эта женщина», как ты говоришь… она здесь ни при чем.


– Все равно, настаивает Луи, ложь, предательство…


– О, Луи, это слова… Когда я понял эту историю, я мог бы все остановить, на этом ложь закончилась бы, не было бы предательства.


Молчание Луи спрашивает: что дальше?


– На самом деле…


Камилла поворачивается к Луи, он, кажется, ищет свои собственные слова на лице молодого человека.


– Мне больше не хотелось останавливаться, я должен был идти до конца, чтобы покончить с этим. Я верю… что это верность. (Кажется, он сам поражен этим словом. Он улыбается.) А потом эта женщина… я никогда не верил, что она действовала из плохих побуждений. Если бы я поверил ей, я бы немедленно остановил ее. Когда я понял это, было немного поздно, но я мог принять ущерб, я все еще мог выполнять свою работу. Да нет же!. Я всегда думал, что приму все, что она пережила.… это не могло быть по какой-то плохой причине. (Он кивает, как будто просыпается, улыбается.) И я был прав. Она жертвовала собой ради своего брата. Да, я знаю, это нелепое слово «жертвоприношение»!… Это не то слово на сегодня, довольно старая игра, но, наконец,… Посмотри на Хафнера, он не был ангелом, но он пожертвовал собой ради своих дочерей. Энн, она ради своего брата… Такие вещи существуют.


– А вы?


– Я тоже.


Он колеблется, бросается вперед.


– Даже если докопаться до сути, я обнаружил, что неплохо иметь кого-то, кому можно пожертвовать чем-то важным. (Он улыбается.) В наши дни эгоизма это даже роскошно, ты не находишь?


Он поднимает воротник своего пальто.


– Ну, это еще не все, я еще не закончил свой день. Мне нужно написать заявление об отставке. Я не лежу…


И все же он не двигается.


– Эй, Луи!


Луи оборачивается. Техник зовет его, примерно в пятнадцати ярдах, на тротуаре перед павильоном Хафнера.


Камилла машет рукой, давай, Луи, не задерживайся.


– Я вернусь, - сказал Луи.


Но когда он возвращается, Камиллы уже нет.


1:30 утра


Камиль почувствовал резкое учащенное сердцебиение, когда увидел, что в доме горит свет.


Он сразу остановил машину, заглушил двигатель. Он остался сидеть за рулем, задаваясь вопросом, как он собирается это сделать. Энн здесь.


Ему не нужно было этого дополнительного разочарования, этого испытания. Ему нужно было побыть одному.


Он вздыхает, хватает свое пальто, берет шляпу, толстую папку с ремешками, а затем медленно идет обратно по тропинке, задаваясь вопросом, как они встретятся, что он собирается ей сказать, как он собирается ей это сказать. Он снова представляет ее на том же месте, сидящей на полу, возле кухонной раковины.


Дверь на террасу слегка приоткрыта.


Рассеянный свет в гостиной исходит только от ночника под лестницей, которого недостаточно, чтобы увидеть, где находится Энн. Камилла кладет свой пакет на пол, берется за ручку эркера, толкает дверь. Он улыбается.


Он один. Не нужно задавать себе этот вопрос, но все же :


– Энн...! Ты тут?


Он уже знает ответ.


Он идет к плите, это всегда первое, что нужно сделать. Бревно. И откройте вентиляционное отверстие.


Затем он снимает пальто, включает, кстати, электрический чайник, но тут же выключает его и подходит к шкафу, где хранит спиртные напитки, колеблется: виски? Коньяк?


Пойдем за коньяком.


Просто фон.


Затем он возвращается, берет свой пакет, оставленный на террасе, и закрывает стеклянную дверь.


Он собирается спокойно заняться этим, успев сделать несколько глотков. Он любит этот дом. Над ним застекленная крыша покрыта тенистой, колышущейся листвой. Отсюда мы не чувствуем ветра, мы его только видим.


Любопытно, что в этот момент – он уже достаточно взрослый, чтобы быть взрослым – он скучает по своей матери. Безмерно. Он мог бы заплакать от этого, если бы позволил себе расслабиться.


Но он сопротивляется. Плакать в одиночестве бессмысленно.


Затем он ставит свой стакан, становится на колени, открывает толстую папку с фотографиями, отчетами, отчетами, вырезками из газет, там должны быть последние фотографии Ирен.


Он не ищет, не смотрит, он засовывает все это методично, горстями, в зияющую пасть печи, которая теперь мирно храпит, набирая крейсерскую скорость.


Курбевуа, декабрь 2011 г.


Жертвы это последняя часть трилогии о Верховене, начатая с Аккуратная работа и продолжил с Алекс.


Я благодарю Паскалин, мою жену, Джеральда Обера за его советы и друга Сэма, который всегда присутствует и доступен. И Петру Сципиону, за его бдительность и заботу, а также сотрудникам Альбина Мишеля.


И, конечно же, за небольшие заимствования, которые я делаю для них здесь и там, моя благодарность (в алфавитном порядке): Марселю Эме, Томасу Бернхарду, Николя Буало, Генриху Беллю, Уильяму Фолкнеру, Шелби Фут, Уильяму Гэддису., Джон Ле Карре, Жюль Мишле, Антонио Муньос Молина, Марсель Пруст, Оливье Ремо, Жан-Поль Сартр, Томас Вулф.


ТОГО ЖЕ АВТОРА


Издательству Альбина Мишеля


АЛЕКС, 2011, Мягкая обложка, 2012.


В других издательствах


АККУРАТНАЯ РАБОТА, Маска, приз за первый роман на фестивале коньяка 2006 г., Книга в мягкой обложке 2007 г.


СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ, Calmann-Lévy, премия High School Ink Blood Awards 2009, Мягкая обложка 2010 года.


ЧЕРНЫЕ РАМКИ, Кальман-Леви, Прайс Суть европейский полярный журнал 2010 г., Мягкая обложка 2011 г.


OceanofPDF.com


Таблица


Титульный лист


Страница об авторских правах


День 1


10:00 утра


10:40 утра


11:45 утра


14:00


14:15 утра


14:20


14:45 утра


15:15 утра


15:20


15:30 утра


15:40 утра


15:50


16:00


18:00


18:15 утра


18:45 утра


18:50


19:30


19:45


20:00


20:10 утра


20:15


21:30


23:00


День 2


6:00 утра


6:45 утра


7:20 утра


8:00 утра


9:30 утра


10:00 утра


10:45 утра


12:00


12:15 утра


12:45 утра


13:15 утра


13:20


13:30 утра


14:00


14:15 утра


14:40 утра


14:45 утра


15:15 утра


16:15 утра


17:00


18:00


19:30


20:15


День 3


7:15 утра


7:20 утра


8:00 утра


8:30 утра


9:00 утра


10:30 утра


11:30 утра


12:00


12:30 утра


13:00


13:30 утра


14:00


15:00


17:15 утра


17:45 утра


18:00


18:35 утра


19:00


19:45


21:00


21:45


22:30


1:30 утра


OceanofPDF.com