# Изгнанница, гл.11

Инна Лёвина

Начался второй год моей учебы здесь. За лето, в самом деле, все плохое забылось, к тому же, у меня появилось множество приятельниц из старших классов - Дайлита, Орсия, Эльда. Поэтому мои бывшие недоброжелательницы поглядывали на меня с уважением.


Наш балет был полностью подготовлен и отрепетирован через три недели после начала учебы. Генеральную репетицию устроили за три дня до спектакля, и на нее пришли все ученики, кто захотел. А на сам спектакль дали билеты - на балкон - всем родителям учеников, участвующих в балете. Когда мы, переодетые в костюмы, стояли за кулисами, то старались высмотреть там, наверху, своих родных. Я маму увидела сразу - она сидела на втором ряду, держась очень прямо, и напряженно смотрела на сцену. Я знала, что мама очень волновалась за меня. И вот оркестр заиграл вступление, нежную и веселую музыку. Архшим тоже стоял за кулисами, видно было, что он нервничает. Но все шло хорошо. Взрослые артисты танцевали "изящно", ну, и наш танец публике очень понравился. Все хлопали и кричали браво. Хотя, может быть, их просто умилило, что танцуют не взрослые, а девочки. Но все же нас вызывали на "бис".


После балета за кулисы прибежал весь наш класс. Когда все артисты вышли вместе, чтобы поклониться публике, начали дарить цветы. Лил подали снизу целых два букета. Девочки завистливо смотрели на нее, а Лил ничего не замечала, у нее сияли глаза, и, наверно, она снова переживала свой танец и слышала музыку. Нашим родным тоже разрешили пройти за кулисы. Мама обняла меня. Она опять немного кашляла, но держалась, как всегда, спокойно и прямо, не глядя ни на кого.


Утром на прогулке в парке Лил, видно, продолжала думать о балете. Она молча шла рядом с нами и собирала желто-красный букет из кленовых листьев. Стелла поддевала носком ботинка листья и подбрасывала их. Мы с ней говорили о вчерашнем спектакле - потому что, в самом деле, ни о чем другом сейчас ни говорить, ни думать не хотелось. Вдруг к нам подошла Рунния. Я уже знала, что летом они помирились со Стеллой. Рунния мне нравилась - она не была заносчивой, не стеснялась общаться с девочками из младших классов. Она была не очень высокой, с каштаново-рыжими волосами и веснушками. Стелла раньше не говорила, на кого Рунния учится, но теперь стало понятно, что на танцовщицу - она двигалась легко и грациозно, а спину держала очень прямо. Хотя, как и многие тут, не похожа на танцовщицу из моей анлардской книги - Рунния была полноватой, я думаю, только то, что она была быстрой, собранной и изящной, ее и спасало.


Мне Рунния показалась веселой и немного болтливой девочкой, которая любит поговорить о пустяках и едва ли много читает. Наверно, дружат они со Стеллой потому, что с детства живут в одном доме и знают друг друга - в их характерах общего, по-моему, немного.


-Знаете, кто к нам приедет? Сам Нерсален! Будет ставить балет. Представляете?


-Ну, нас-то он вряд ли возьмет, - рассудила Стелла. - Самый лучший постановщик на свете - уж он не будет искать артистов в училище. Это вам не Архшим.


-Он будет ставить "Войну трех царств",- возразила Рунния. - А там всегда участвуют дети, это традиция.


Я вспомнила, что видела "Войну". Там, действительно, выступали ученики - во-первых, это сцена тренировки воинов, во-вторых, две сцены - провожание уходящих на войну и встреча послов.


Теперь и Лил стала слушать, о чем мы говорим. Рунния рассказала, что Нерсален приезжает с Аркайнским балетом. Это она узнала от своей двоюродной сестры, которая сейчас служит в театре танцовщицей. Новости расходятся быстро, и когда мы пришли в спальню после обеда, о приезде Нерсалена уже знали все.


Когда на выходной я пришла к маме, мы испекли пирог с корицей и немного попраздновали мой "театральный дебют". Вечером мама ушла на работу, а я подмела, убрала вымытую посуду в шкаф. Теперь у нас с мамой есть свой дом, и если мы немного накопим денег, то зимние каникулы я проведу здесь. Я погасила газовый рожок, села на подоконник и стала мечтать. А потом, как велела мама, в десять часов легла спать.


Мне снился сон - будто я умею летать, и вот взлетаю, сначала в комнате, под потолок, но мне трудно еще держаться на высоте, я вот-вот начну падать. Однако, хоть и с большими усилиями, я выравниваю полет и тогда уже направляюсь к окну. Подныриваю под верх оконной рамы и лечу над ночным городом, не очень высоко, потому что мне не хватает сил и умения подняться выше. Стараюсь не задеть черепичные крыши, шпили каких-то незнакомых башен...


Однажды госпожа Ширх повела нас погулять не в парк около Театра, а по набережной, потом по узенькому переулку мимо старинных двухэтажных домов. Красные и желтые листья лежали на тротуаре, они сухо шуршали под нашими ногами, кое-кто из девочек собирал их в пестрые букетики, другие наступали на листья, чтобы те пружинили, как ковер, под их шагами. Дома тут были не такие, как остальные здания столицы, это был старый город, его потаенное сердце. Дома были низкие, серые, незаметные, без балконов, с грубой незатейливой лепниной, с чердаками, мансардами и даже двориками на крышах - туда жители в теплые дни выносили кресла, летом стояли горшочки с цветами.


Эти здания похожи на старушек, которые много знают, но ничего не скажут остальным, а сами потихоньку переговариваются друг с другом - о том, что было триста или четыреста лет назад, о тайнах, своих и чужих. А внутри в них все, наверно, похоже на кухню в праздничный день. Смесь разных запахов - и мяса, и корицы, и теплого хлеба, и просыпанного перца... Но самое интересное у домов не запахи, а истории людей; мне кажется, если войти в любой подъезд, то прислушаешься, вчувствуешься и сразу тебя окружат не то тени, не то неушедшие воспоминания чужой жизни. Я представила, как вхожу в один из этих дом. Над головой - грубовато вылепленные барельефы, которые уже крошатся от времени, в подъезде холодно от каменных стен. И сразу появятся тени живших тут людей, ведь сколько же их было за несколько веков - и девочки, ходившие в школу, секретничавшие, вертевшиеся перед зеркалом, и поэты, о которых уже никто не помнит, ночами сочинявшие стихи и поэмы... И старики, прожившие длинную-длинную жизнь... Хотя, наверно, бывают люди, которые не оставляют воспоминаний, просто проходят незаметно мимо всех... И о них ничего не узнаешь.


Очень бы хотелось рассказать об этом кому-нибудь из девочек - но, думаю, никто меня не поймет или поймет по-своему. Лил скажет что-нибудь вроде: "Да, старые дома такие чудесные! Я бы хотела жить в таком доме, лет сто назад, носить длинное светлое платье, знаешь, с такой пышной юбкой... У меня есть кукла в таком платье..." Стелла пересказала бы мне какую-нибудь историческую книжку. А, например, Тийну старый дом мог бы заинтересовать, только если бы точно было известно, что в нем живет приведение.


А вот Гиласса меня бы наверняка поняла... Нет, не то, чтобы с людьми было сложнее, чем с эльфами - но многого не хватает...


Наступили холодные дни. Дожди лили чаще, мы вместо утренних прогулок сидели у себя в комнатах перед каминам и слушали, как стучат капли по стеклу и глухо завывает ветер где-то в трубе. Однажды, перед выходным, когда мама вела меня домой после обеда, я заметила, что она снова, как весной, начала кашлять. Опять появились порошки, которые мама разводила в воде и пила каждые два часа. Я узнала то лекарство, которое сама пила прошлой зимой, когда простудилась. Но мне тогда оно очень помогло, а маме, судя по ее кашлю, совсем не от него не становилось лучше. Она легла в постель, бледная, худая, с кругами под глазами, и все время кашляла. Но, подумалось мне, может быть, должно пройти побольше времени, и лекарство подействует. Однако и в следующие выходные было все то же, даже хуже, мама кашляла сильнее. И она лежала все время, пока я гостила у нее.


Я старалась сделать за мой выходной как можно больше - подмела полы, принесла дров для камина, приготовила еду. Обратно в училище мама меня не провожала - я ведь и сама могла отлично дойти, дорогу запомнила. Мама, конечно, не хотела меня отпускать одну, но я ее уговорила.


А еще через неделю, когда после обеда я спустилась в вестибюль, чтобы мама меня забрала домой, там никого не было. Я ждала долго, пока дежурная воспитательница не велела мне идти в спальню, на дневной отдых. Поднимаясь по широким ступеням лестницы, я еще раз оглянулась на вестибюль. Никого не было.


Сейчас, когда мы учились во втором классе, нас не заставляли ложиться в постель после обеда. Но выходить из спальни было нельзя - только в комнату для занятий. В спальне сейчас оставались кроме меня три девочки. Мне ни с кем не хотелось говорить, я легла и закрыла глаза, пусть думают, что я сплю. Как горько было у меня на душе! Конечно, с мамой беда - она заболела, и ей совсем плохо... Если бы я могла уйти, я бы ухаживала за ней, грела бы чай, готовила лекарство. Если бы сейчас здесь были Стелла и Лил, мы бы вместе нашли какой-нибудь выход...


И тут пришла в голову одна мысль, но я совсем не была уверена, что то, что я придумала, разумно... Может быть, я сделаю хуже, и мама будет недовольна... Но ждать и обдумывать я не могла. А сделаю я вот что. Завтра утром нас поведут на прогулку. Я отпрошусь в библиотеку - но не вернусь в училище, а побегу домой. Это очень рискованно - могу не успеть к обеду, но ждать я совсем не могу, просто изведусь, я должна знать, что с мамой. Но что дежурная воспитательница скажет, если я опоздаю...


Вечером в комнате для занятий нас оставалось трое. На улице сегодня было особенно холодно. Расползался плотный, белесый туман, пряча людей, здания, деревья. Уроки не шли на ум, я сидела у окна и смотрела на улицу. Из тумана выходили и в тумане тонули фигуры людей - куда-то спешащих служанок, важных дам, студентов, осанистых пожилых мужчин, маленьких продавцов газет, школьников... Из тумана выезжали экипажи: сначала слышался стук колес, потом появлялась лошадиная голова, вот и вся лошадь, и вот и экипаж. А потом мгла стирала экипаж - опять начиная с лошади. Можно было подумать, что идет череда превращений: кто знает, кем или чем были эти люди, лошади и кареты, пока их не выпустил туман, кто знает, что потом с ними сделается там, в тумане.


До следующего дня я еле дожила, а сердце колотилось и колебалось, как маятник, между страхом попасться и решимостью уйти во что бы то ни стало. То я отказывалась от побега, и мне становилось легче на душе - но на короткое время, а потом снова надвигалась тревога. То я решалась сбежать с прогулки, и снова наступало облегчение - от определенности, но потом приходил стыд, ведь если попадусь, могут выгнать, и тогда... Как будет огорчена мама, что я не смогла удержаться в такой хорошей школе...


На следующее утро, только проснувшись, я тут же побежала к окну - смотреть, не идет ли дождь. Если идет - прогулку отменят... И я не знаю, чего я хотела бы больше... Но мои сомнения не развеялись - на небе были тучи, и даже накрапывал дождик, но такой слабый, что за время завтрака вполне мог перестать.


После завтрака нас сразу вывели на прогулку. Мы надели длинные плащи, плотные шляпки с завязками, больше похожие на какие-то чепчики. Как только мы вышли из флигеля и перешли через дорогу, я обратилась к воспитательнице:


-Госпожа Тереол, могу я вернуться и пойти в библиотеку? Я забыла прочитать...


Тут я замолчала - врать мне было неприятно. Воспитательница посмотрела на меня очень недовольно.


-О чем же ты раньше думала? Почему не отпросилась сразу, Альрим?


-Я не знаю, я забыла...


Мой голос дрожал, руки тоже, я спрятала их в широкие рукава плаща, чтобы ничего не заметили. Было очень стыдно говорить неправду, я ведь ничего не забыла. Госпожа Тереол резко взяла меня за руку и бросила через плечо:


-Стойте тут, я переведу ее через дорогу.


Площадь была пуста - ни единого экипажа. Но все-таки госпожа Тереол перевела меня, оглядываясь на оставленных девочек.


-Иди, - холодно сказала она мне. - К обеду ты должна спуститься, иначе будешь наказана.


И она поспешила обратно, на бульвар. Я пошла в сторону нашего флигеля, затем, когда угол Театра закрыл меня от воспитательницы и девочек, обогнула флигель и оказалась за Театром. А дальше перешла небольшую улочку и побежала. Куда идти, я помнила очень хорошо. У меня не было часов, поэтому я просто старалась бежать как можно быстрее, чтобы успеть наверняка. Я знала, что сейчас не больше девяти часов утра. Значит, у меня - три часа свободного, украденного времени. Когда я добежала до площади, от которой уже было совсем близко до маминого дома, то посмотрела на часы наверху ратуши. Мы с мамой всегда специально ждали, чтобы они начали бить. Часы были просто огромные, а когда они били, над ними открывалась дверка, и плавно выдвигались деревянные фигурки в военной форме. Играл марш, фигурки одна за другой показывались в окошечке, затем дверка закрывалась. Я услышала звон часов, но не стала останавливаться, только посмотрела, как открывается дверка, появляются фигурки, как всегда под марш. Странно, одну из них я раньше не видела - когда маршевая музыка ненадолго перешла в мелодичный перелив, появилась закутанная в плащ фигурка, с опущенной головой и с косой в руке. Я не стала смотреть дальше, итак потеряла тут десяток лишних секунд. Сейчас часы пробили девять с четвертью. Я обрадовалась, что у меня в запасе столько времени. Когда мы шли с мамой, то получалось медленнее, потому что мы никогда не спешили, иногда отдыхали на лавочках, и дорога у нас длилась почти час.


Вот и наш дом. Я потянула на себя тяжелую дверь. Поднялась по стертым ступеням темной узкой лестницы. Изо всех сил постучала в нашу дверь. Никто не отозвался. Я долго колотила по двери, звала... Но все было бесполезно - в комнате стояла все та же тишина. Я приложила ухо к щели между дверью и стеной, стараясь услышать хоть какое-то движение, шорох... Сбоку раздался скрип - я вздрогнула и так резко обернулась, что чуть не упала. Открылась соседняя дверь, и вышла женщина, одетая немного неряшливо, с волосами, забранными назад, но несколько прядей выбились из прически.


-Ты - дочка госпожи Альрим? - спросила она, отряхивая муку с передника.


-Да, а вы не знаете, где она?


-В больницу забрали, еще три дня назад. Хозяйка к ней за деньгами пришла, а та и не встает. Ну, она послала слугу из соседней лавки, а уж те, из больницы, прислали повозку, уж не знаю, взяли деньги за это, или нет, надо думать, взяли... Вот так... Ты сходи, может, успеешь еще... - она вдруг посмотрела на меня как-то жалостливо. Этот жалеющий взгляд меня испугал до озноба - раз она меня жалеет, значит, все совсем плохо.


-Я пойду, но скажите, пожалуйста, где это.


-А тут, совсем недалеко. По нашей улице дальше пройдешь, потом в переулок. Там уже спросишь, все знают. Иди, иди, может, не поздно еще.


Я не поняла, что все-таки значит не поздно - ведь сейчас еще утро. Но решила не терять время на расспросы, сделала книксен и побежала вниз.


Больницу я нашла легко, она, в самом деле, была близко. На первом этаже около дверей сидела привратница. Она вязала какое-то полотно из скучных серых и коричневых ниток. Привратница равнодушно поглядела на меня и снова опустила глаза к работе.


-Простите, вы не скажете, как узнать, где здесь можно найти госпожу Альрим? Это моя мама, ее положили в больницу три дня назад.


-Чем болеет? - безразлично спросила привратница, не глядя на меня.


-Я не знаю... Она кашляла, и, наверно, у нее был жар...


-На третьем этаже спроси, - буркнула вязальщица, все так же не поднимая головы.


Ступеньки на лестнице были с выщерблинами, стены выкрашены бледно-зеленой безжизненной краской. В коридоре на третьем этаже взад-вперед ходили какие-то люди. Тут были и посетители, навещающие больных, и те больные, которые уже выздоравливали. Иногда проходили врачи - у них были длинные, потертые сюртуки, и сестры милосердия в темно-коричневых платьях и такого же цвета фартуках из грубой материи.


Одна из этих женщин - она спешила куда-то - остановилась около меня, заметив, что я растерянно стою почти посередине коридора и не знаю, что мне делать. Она спросила, кого я ищу, и потом показала мне, куда пойти. Я прошла дальше по коридору и открыла дверь в одну из больничных комнат. Там в два ряда стояло десять кроватей. На них были серые или черные одеяла. Около каждой кровати стояла низенькая тумбочка, а на тумбочках - стаканы с водой, лекарства, у некоторых лежали теплые шарфы, яблоки, газеты или книги.


Я никак не могла найти кровать, где лежала моя мама - все лица казались осунувшимися, несчастными и незнакомыми.

-Растанна, - послышался шепот, тихий-тихий, как будто шелестели осенние листья. Я узнала маму - она была такой же бледной, как все здесь, и совсем исхудавшей. Я быстро подошла к ней, стараясь не задеть ничью постель, и села на край кровати.


-Как ты меня нашла? - так же еле слышно спросила она.


-Ты не пришла за мной вчера, тогда я пошла сама к нам, а соседка сказала, что ты в больнице.


Больше всего я боялась, что сейчас мама станет меня ругать за то, что я ушла из училища без спроса. Мама никогда не спускала непослушания и своеволия. Но сейчас она смотрела на меня только с жалостью и печалью, без малейшего укора или гнева. Я взяла ее за руку - она отозвалась на это слабым движением. Казалось, у нее совсем нет сил. Маме тяжело было говорить, и голос звучал еле слышно.


-Возьми ключ от дома, он в ящике. Там, под подушкой, письмо. Прочти... Я боялась, что уже не увижу тебя, а мне нужно было сказать... Я не дописала, не было сил...


Я погладила мамину руку, стараясь успокоить ее.


-Может быть, тебе дать лекарство? Или воды?


-Нет, ничего не надо. Сестры заботятся очень хорошо...


Мама замолчала и прикрыла глаза. Я выдвинула верхний ящик тумбочки - там действительно лежал знакомый ключ от маминой комнаты. Я положила его в карман платья. К нам подошла одна из сестер и сказала мне:


-Вам нужно идти, больная должна уснуть. Придете после. Ну, идите же.


Мама открыла глаза и шевельнула рукой, как будто она хотела то ли приободрить, то ли погладить меня. Я поцеловала мамину ладонь, потом лоб. Было ужасно жаль ее и хотелось плакать. Мама закрыла глаза и, казалось, уснула... Я тихонько отпустила ее руку и вышла из палаты.


У дверей больницы так же сидела привратница. Посмотрев на меня, буркнула:


-Ну что, нашла свою матушку?


-Да, она совсем больна... Я через неделю еще приду.


Вязальщица кивнула и подняла перед собой свою работу, покрутила, разглядывая так и этак. На меня она уже не обращала внимания, только пробормотала:


-Совсем, говоришь, больна...


А потом положила серо-коричневое полотно на колени и хлопнула по нему рукой, словно подводила итог своему долгому вязанью.


Когда я вышла из больницы, далеко, на площади у ратуши, пробило одиннадцать утра. Значит, до обеда час. Хватит времени добежать до нашего дома, взять письмо и вернуться в Театр.


Письмо, написанное на двух листочках, лежало под подушкой, как мама и сказала. Маминым почерк- чуть-чуть небрежный, угловатый, словно буквы спешат сложиться в слова, но все равно не успевают за мыслью. Я аккуратно спрятала листки в карман. На полу и на столе была пыль, стояли немытые чашки, какие-то вещи выпали из шкафа на пол. Наверно, когда маму увозили в больницу, пришедшие за ней люди так и ходили тут, в уличной обуви, искали нужные вещи, а ненужные просто кидали, как попало. Я постаралась навести хоть какой-то порядок. Когда маму отпустят домой - как ей неприятно будет возвращаться в неубранное жилье, ведь тут так пыльно, грязно, и разбросаны вещи. Я быстро помыла чашки, подмела, убрала вещи в шкаф. Потом поправила одеяло на кровати, взбила подушку. Пусть мама придет в опрятную, чистую комнату, и хоть немного порадуется! Затем заперла дверь и изо всех сил побежала обратно, в училище, придерживая рукой ключ в кармане.