# Изгнанница, гл.14

Инна Лёвина

## Глава 14


Балет Архшима, в котором я танцевала, шел примерно раз в две недели. Сначала я радовалась и ужасно гордилась, когда кто-нибудь из дежурных воспитательниц говорил мне:


-Растанна, не забудь, у тебя вечером спектакль, приготовь уроки пораньше, - и все смотрели на меня с завистью. Потом привыкла к этому.


Вместо Лил теперь танцевала другая девочка, из третьего класса. И, кроме меня и Стеллы, никто здесь о ней и не вспоминал...


Если же говорить о новом балете, который ставил Нерсален, то репетиции уже давно начались. Я думала, Нерсален раздаст нам, отобранным ученикам, роли в спектакле, но пока ничего не происходило. Он репетировал с основным составом, а кордебалет еще не был утвержден. А когда утвердили, то роли мне не нашлось. Я-то думала, что если постановщик выбрал меня, то это значит, что я уже наверняка буду участвовать в спектакле. Но - ничего подобного... Нерсален выбрал тех, кто ему понравился, а потом уже начал раздавать роли. На всякий случай, он выбирал с запасом - и меня в постановку не взял. Я чувствовала себя неудачницей. Гораздо хуже, когда надежда поманит - и уйдет, чем если б ее совсем не было. То и дело появлялось чувство, что многие смотрят на меня ехидно или со злорадством, хотя, может быть, ничего такого и не было.


Но вот через некоторое время меня госпожа Тереол велела мне пойти на репетицию. Я точно знала, что это не репетиция кордебалета. Стало ужасно любопытно, но надеяться на что-то я боялась. И вот, переодевшись в танцевальный костюм, я вошла в репетиционный зал в актерском флигеле. Нерсален дождался, когда выйдут на перерыв два танцовщика, с которыми он занимался, и кивнул мне. Я сделала книксен.


- Вы из второго класса? Как ваше имя?


-Да, из второго. Меня зовут Растанна Альрим, - я снова поклонилась. Было приятно, что он говорит "вы".


-Сделайте несколько прыжков под музыку, - Нерсален кивнул сидящему за клавесином исполнителю. - Ассембль, баллоте, глиссад - то, что умеете уже.


Я начала танцевать под музыку, пробежала по сцене и сделала несколько прыжков. Очень волновалась, потому что не знала, что ему важно - умение слышать ритм мелодии, или то, насколько грациозно я завершу прыжок, или что-то еще.


Нерсален прервал музыканта.


-Достаточно... Растанна, вы будете танцевать серебряную лань. Завтра начнем репетицию.


Я возвращалась мимо артистов, снующих по флигелю, через кулисы Театра и все думала, как же мне повезло. Как я могла считать себя неудачницей? Серебряная лань - это совсем небольшая роль, но совершенно необыкновенная. Гораздо лучше, чем быть в кордебалете, ведь они хоть и дольше находятся на сцене, зато их так много, что на того или иного танцовщика или танцовщицу никто и внимания не обратит. А серебряная лань - другое дело... Она появляется ненадолго, зато на сцене - всего двое, заблудившийся командор и лань. Она убегает от него и показывает ему дорогу в скалах, о которой никто не знал - потом по этой дороге проводят войско, и оно спасает союзников от гибели. Обычно на сцене делают некое ступенчатое подобие скалы, и танцовщики изящно переходят с одного уступа на другой, делая грациозные па и замирая в красивых позах. Любопытно, что придумает Нерсален. Он назначил первую репетицию через два дня. Я думала о серебристом костюме лани... Как чудесно это будет...


Когда я пришла на первую репетицию, то сразу поняла, что Нерсален немного изменил постановку, к которой все привыкли - в конце этой сцены лань не просто скрывается за последним уступом, а делает прыжок и потом уже исчезает. Ну, и поменьше изящных и малоподвижных движений... Конечно, это задумано намного лучше, чем в нашем балете. Подумав об том, как необычно и прекрасно будет все, что задумал Нерсален, я внезапно почувствовала, как все похолодело внутри. Сцена с командором и ланью- совсем не длинная, но очень важная. Играет нежная, негромкая музыка, партия командора - военный рожок и флейта, а лани - арфа. Каждое движение лани сопровождается игрой челесты - как будто она, в самом деле, цокает по гулким камням волшебными копытцами. Свет приглушен, костюм командора из черного материала, а мой - из серебристого, он таинственно переливается... Все будут смотреть на меня - а вдруг я станцую плохо, ошибусь...


Правда, на репетициях все у меня получалось, и Нерсален не только не ругал меня, а, наоборот, одобрительно кивал. Сначала мы занимались с Нерсаленом вдвоем, потом добавился танцор, исполняющий роль командора. Декорации уже были готовы - они тоже были немного другими по сравнению с прежней, нашей постановкой. И я показывала воинам путь в горах, спасая целое королевство...


Все оказалось не так уж просто, но и не чересчур сложно. Нерсален требовал, чтобы все его идеи воплощались с точностью до малейшего жеста. Пожалуй, мне это даже нравилось - хорошо, когда постановщик точно знает, чего хочет. Вот Архшим иногда говорил на репетициях: "А попробуйте-ка сделать вот так... Нет, не надо - лучше вот этак..." А тут все было ясно и определенно. Но взыскивал с нас Нерсален очень строго, мы должны были точь-в-точь танцевать так, как он показывал.


Я очень уставала на репетициях, хотя нашу сцену он проходил всего два раза в неделю и недолго. Командора танцевал Тильминк Смарг. Он был очень знаменит, когда он выступал, ему всегда бурно аплодировали, вызывали на бис. Сначала девочки о нем расспрашивали - добрый он или заносчивый, спокойный или капризный. По-моему, он был довольно спокойный и доброжелательный, правда, после репетиций Смарг со мной не общался, просто кивал дружелюбно на прощание, и все. Но это и понятно - никогда настоящий артист не станет просто так разговаривать с ученицей, только по делу. Так я им и сказала, и через две или три недели они оставили меня в покое.


Репетировали мы, в главном зале актерского флигеля, который был в точности как зал Театра - большая сцена, кулисы, одно отличие - мест для зрителей почти не было - всего два ряда. Это если в день спектакля в Театре, а так - на сцене. Звучала арфа, рожок и челеста, командор танцевал великолепно; Нерсален, если нужно было кого-то из нас поправить, как нужно танцевать. У него красивые и "экономные" движения, каждое - закончено, четко и выразительно.


Мне ужасно нравились наши репетиции, и как танцует Смарг, и как Нерсален добивается того, чтобы мы воплотили видимые пока только ему картины. Но сам Театр был мне безразличен. Ничего не восхищало в нем - ни бархатные кресла зала, тонущего в темноте и скрывающего в себе будущее спектакля - успех или провал; ни позолоченные колонны, ни удивительный запах - декораций, пыли, угощений из буфета, дамских духов... Это было место моей учебы и моего труда, вот и все...


В шестой день последней четверти луны, когда все почти разошлись по домам, госпожа Нилль велела нам ложиться спать без нее - ей хотелось пойти посмотреть спектакль, а заканчивался он поздно. Дарлина встала на стул, прикрутила свет в газовом рожке, и ровно в десять мы легли спать.


Ночью я внезапно проснулась. Какое-то странное чувство - так тоскливо, что хотелось плакать. Еще отчего-то чувствовалась удивительная легкость, как будто я не человек, а бесплотный дух, и могу взлететь... и нестись над ночным городом, над безлюдными улицами... И ужасно, невыносимо хотелось пить - не так, как обычно чувствуешь жажду. Казалось, если не выпить сейчас хоть глоточек, то просто умрешь.


Я надела длинную кофту и вышла из спальни. В конце коридора стоял столик, на нем, как обычно, графин с водой. Тускло горел, изредка потрескивая, единственный на этаж газовый рожок. Тут мне вспомнилось, как я ходила по училищу, чтобы понять, почему пропадают люди. Тогда мне было жутковато в пустых, полутемных коридорах. А сейчас появилось какое-то другое, особенное ощущение... которое я не смогу объяснить... И тишина не такая, как всегда - не сонное молчание окон и стен, а как будто повсюду затаились тысячи невидимых существ, и если вслушаться, то около уха защекочет их дыханье, перешептывание и хихиканье.


Ноги холодил сквозняк, но не такой неприятно-холодный, как в ту ночь, а скорее похожий на весенний ветерок. И еще, как ни удивительно, мне показалось, что откуда-то пахнет крокусами. Хотя, конечно, ничего такого быть не могло, ведь сейчас зима. "Что-то необычное происходит", - подумала я.


И тут мне показалось, что на лестнице виден свет - неяркий, непохожий на огонь в светильниках. Я дошла до конца коридора, выпила воды (жажда не прошла, но это как будто была и не жажда, а что-то иное, какое-то непонятное чувство) и начала спускаться вниз. Что-то странное, необычное, нездешнее было во всем: в гуляющем у ног ветерке, в четких лунных полосах на подоконниках, в запахе неизвестно откуда взявшихся крокусов...


На лестнице не было света, только слабые отсветы от газовых рожков из коридоров, да еще лунные полосы из окон. Но я же видела, горел рожок или свеча... И тут я заметила, что лестница внизу освещена чуть-чуть ярче. Я спустила на первый этаж, но тихое сияние шло не оттуда. Значит, нужно идти дальше, вниз. Удивительно - откуда там взяться свету? Там, внизу, ничего нет - подвал, и все.


И тут пришла внезапная мысль - вдруг те, кто пропадал из училища, видели и чувствовали то же, что и я: радость, защищенность, тайну, которая должна вот-вот возникнуть рядом или за каким-нибудь поворотом... Но, хотя я и понимала, что это все может оказаться западней, все равно было совсем не страшно. Чем бы ЭТО не было, оно не может быть злым или опасным. Когда я спустилась до самых последних ступенек, то заметила, что подвал заперт, а рядом с ним - узкий коридорчик. Из него-то и льется далекий, чудесный свет.


Никогда не видела этого коридорчика, правда, я и к подвалу раньше не спускалась. Куда, интересно, он ведет... надо исследовать... Сначала проход шел прямо, потом свернул. Затем - спуск по маленькой лесенке в три ступеньки, потом - снова надо свернуть. Я никак не могла определить, куда же ведет этот коридор. И еще непонятно было - откуда здесь освещение. Нигде не горели ни газовые рожки, ни свечи. И, что бы это ни было, источник света постоянно находился где-то впереди. Сколько ни шла, я все время переходила из тени в свет. И вот, наконец, ход закончился. Но все равно я по-прежнему стояла в тени. А впереди было разлито золотое, слепящее глаза сияние.


В этом месте, кроме запаха цветов, чувствовался еще другой, знакомый запах. Передо мной рядами стояли кресла, с овальными спинками, пурпурной бархатной обивкой. А дальше - все светлее и светлее, и, наконец, сцена. Значит, это был тайный ход в Театр!


Снова Театр..., но никакого разочарования в душе не было, разве что на одно мгновенье, ведь я ведь ожидала чего-то... волшебного... Но нет, не разочарование, а изумление, только это чувство и осталось, потому что я увидела внезапно Театр как будто другими глазами... или как будто на мне все время были надеты темные очки, а сейчас их сняли. Все казалось необыкновенным, праздничным, причастным к особой, волшебной и таинственной жизни.


А дальше произошло неожиданное: на сцену вдруг вышли актеры - в балетных костюмах, но немного непривычных, как танцевали лет тридцать назад, и с прическами, модными в прошлом веке. Заиграла нежная, томительно-прекрасная музыка, и начался балет... Ничего подобного я не видела никогда, ни на каком спектакле. Ведь они танцевали не так, как обычно танцуют наши актеры... и я никого не узнавала, хотя, пробираясь иногда за кулисы или сидя в ученической ложе, пересмотрела столько постановок... Всех артистов нашего Театра я знала, но сейчас не узнавала никого. И почему они репетируют ночью, промелькнула мысль.


Костюмы у них похожи на те, которые надевали танцовщики лет сто назад, но все же не совсем такие. Наверно, если бы сейчас нашлись такие великолепные артисты, на наших спектаклях публика бы не отвлекалась. Все смотрели бы на сцену, не отрываясь, как на чудо. Не переговаривались бы друг с другом, не пересмеивались. Танцовщицы будто порхали над сценой, быстро кружились и снова словно взлетали высоко-высоко над сценой. Они были такие нежные, легкие и гибкие. А мужчины - сильные, стремительные и очень красивые. Однако все-таки, кто же они? И для кого выступают сейчас, среди ночи - это не похоже на репетицию. Я прошла вперед и села в мягкое, уютное кресло партера.


Одно действие закончилось, и выступающие подошли к краю сцены, чтобы поклониться. Я захлопала изо всех сил. Они не смотрели на меня и, кажется, вообще не видели. И без всякого перерыва продолжили потом выступление. Я не могла полностью понять сюжет, только видела, что люди на сцене страдают, борются, побеждают и торжествуют, избавляются от гибели и радуются свободе. И я тоже печалилась и ликовала вместе с ними.


Несмотря на то, что оторваться от их танца, казалось, невозможно, я все-таки вдруг задумалась. Сколько в жизни чувств, которые трудно выразить словами. Вот сейчас в окно заглядывает серебряная, волшебная луна. Когда я на нее смотрю, мне делается так... странно... Хочется улыбаться и радоваться, и одновременно очень грустно, почти тоскливо, хочется полететь над ночным городом, черном и серебряном из-за теней от зданий и лунного света. А когда я думаю о несчастном, обманутом Ургеле с его удивительной Башней Желаний, то такое чувство, как будто сразу и плачешь, и жалуешься кому-то, и слушаешь таинственную историю, и затеваешь что-то зловещее. Пожалуй, такие вещи вообще невозможно объяснить. Я бы никогда не смогла рассказать по-настоящему, что я чувствую. Но, наверно, это можно было бы станцевать... В этот момент я вдруг окончательно восприняла новое зрение, увидела зал и сцену совсем иначе, не как прежде. Позолоченные колонны по бокам сцены, подвязанный золотистой лентой тяжелый темно-красный занавес. Еще - раньше мне был безразличен этот запах - пахло пылью, обивкой, картонными декорациями и тем, что нельзя ни почувствовать, ни увидеть - тайной...


Когда зритель приходит в зал, он не знает, что случится, когда разойдется занавес. Может быть, ему расскажут такую историю, что он будет смеяться, а, может быть, наоборот - плакать, а выдуманные люди, и в этом-то и чудо, станут живыми, они могут умереть, или полюбить, или открыть новый остров, или стать птицей и улететь в вольное небо... Или актеры сыграют плохо, волшебства не получится, и пришедший в Театр ничего нового не узнает ни о мире, ни о себе... Это несомненно - здесь, в зале, совершенно особенный запах, запах будущего и волшебства... И я поняла, что у меня появилось теперь какое-то новое чувство к Театру и я начала любить Театр - как живое существо. Или, лучше сказать, как странное, место, одновременно живое и неживое, и мне показалось, что Театр может стать для меня не то, чтобы домом, но все же...


И вдруг что-то изменилось. Может, это луна так осветила сцену впридачу к свечам - я очень ясно увидела, что сквозь танцующих видны декорации на заднем плане. Ведь это же призраки, вот что! И тут я, наконец, словно очнулась от наваждения и осознала, что в темном, каком-то словно гулком от пустоты зале никого не было, кроме меня. Впервые за всю ночь стало не по себе. Я оглянулась на тот коридор, через который пришла сюда. Он был в конце зала, за амфитеатром. Я потихоньку встала и пошла к нему, постоянно оборачиваясь к сцене, теперь уже не только, чтобы не пропустить ни одного. Никто не обращал на меня внимания. Наверно, они никого и видеть не могли - от этой мысли стало спокойнее.


Думаю, если бы кто-то из призраков обратился ко мне, у меня бы, наверно, сердце так заколотилось от страха, что я бы начала задыхаться. И все же я теперь заметила, что яркие краски их костюмов - скорее отблески, как бывает у перламутра, или как радужные переливы на поверхности воды. Эти отсветы меня и сбили с толку - на самом деле все танцующие были прозрачными. Никто не заметил, как я проскользнула в спальню, под одеяло, как будто призраки и меня ненадолго сделали невидимкой.


До чего же обидно, что наши, настоящие актеры не умеют так дивно танцевать. Как бы они блистали на сцене! Конечно, я никому ничего не рассказала - Театр именно мне открыл свою тайну, и, как мне показалось, просто так болтать было нельзя. Только от мамы бы я не скрыла. Как жаль, что мы с ней никогда не сможем поговорить - ни об удивительнейшей ночном происшествии, ни о чем... И в нашем спектакле она меня не увидит, а ведь Нерсален говорит, что у меня неплохо получается. Мама бы пришла на новую постановку, порадовалась бы за меня. А потом, на выходных, мы бы пили чай с пирожными и праздновали мой дебют.


Я так соскучилась по нашим разговорам, мне хочется так много рассказать, пожаловаться на обиды, которые иногда бывают от девочек, посоветоваться кое о чем... Тут мне от этих мыслей стало ужасно стыдно - мама умерла, а я грущу только о себе, а не о ней. А ведь и ей самой, даже в последний день, хотелось радоваться солнцу и жизни, и говорить со мной, и знать, как я живу... Какая же я эгоистичная, что думаю только о себе. Я расстроилась и ни с кем не говорила до самого завтрака. Но потом начались мелкие утренние происшествия - кого-то облили водой во время умывания, кто-то перепутал пары - и я отвлеклась от мыслей о себе. Но то, что случилось ночью, забыть было невозможно.


После завтрака нас не повели гулять, и я отпросилась в библиотеку. Но, добравшись до лестницы, тут же побежала вниз. Я очень спешила, чтобы не попасться, но нужно было проверить одну мою мысль. Так и есть - напротив подвала не было никакого коридора! Там не было даже двери - одна глухая стена! Припомнив, где должна быть дверь, положила руку на стену - ничего, холодная немая поверхность. Нужно поскорее уйти отсюда - не заметил бы кто-нибудь около подвала. Пока поднималась к библиотеке, вдруг подумала: надо попробовать прийти сюда ночью. Может быть, потайной ход открывается только в это время?


Все-таки, иногда думалось мне, стоило рассказать обо всем Стелле. Во-первых, она моя подруга, а значит, не совсем хорошо скрывать от нее такие вещи. Во-вторых, она наверняка подсказала бы что-нибудь дельное. К тому же, у нее могли бы появиться идеи о пропавших учениках - почему-то появилось ощущение, что это таинственные вещи связаны.


Но Стелла подозрительно относится ко всему волшебному, да и вообще называет волшебное "эльфийским". Вдруг она скажет, что Театр показал мне все это потому, что почувствовал во мне что-то родственное, чародейное. Нет уж, не хочу опять слышать такое. Может, и открою это ей, но не когда-нибудь после...


Я размышляла о тайнах Театра. Наверно, это и в самом деле необычное, странное, волшебное и зловещее место. И тут мне, наконец, пришла в голову очевидная мысль - удивительно, что не раньше. Именно, что - место! Конечно, историю Театра я читала. Но искала только случаи исчезновения. А ведь, возможно самое важное, на каком месте построили Театр, что тут было раньше. Да и вообще, может быть, когда его строили, тоже происходили какие-нибудь таинственные происшествия. И я после обеда снова побежала в библиотеку, сейчас уже действительно туда, а не к подвалу. Опять взяла книги по истории Театра, но теперь стала выискивать в книгах вообще упоминания о любом таинственном происшествии. Необычных случаев хватало, некоторые я бы даже назвала волшебными, если бы точно знала, что тут не сплетни и не легенды (такие, как любит Тийна).


Загадка Театра не поддавалась, не то, чтобы дверь к тайне не приоткрылась даже на маленькую щелку, хуже - даже замочной скважины не было видно. Да и сама дверь, пожалуй, тоже была непонятно где... Я задумывалась на уроках, не играла с девочками на переменах, кое-как делала задания после занятий. Когда Стелла падала на кровать с книгой, я лежала, глядя в потолок и думая все об одном. Однажды я взялась начертить план Театра и попробовать понять, как может проходить невидимый ход, который был открыт тогда ночью. И вдруг сообразила - а ведь ни в какой книге не оказалось плана Театра. Очень странно. Но какой тут вывод?


Я поглядела на Стеллу, читающую очередной исторический роман. Надо все же рассказать ей... Без нее я ни до чего не додумаюсь. Но все-таки промолчала. Тем более, что была еще одна вещь, занимавшая не меньше, чем прошлое Театра. И на репетициях и на занятиях я постоянно размышляла о призрачном балете. Я понимала, что между тем, как танцуем мы и как танцевали призраки - огромная разница.


Нам разрешали приходить в зал для занятий танцами - когда он был свободен - и отрабатывать различные упражнения и движения, если что-то не получалось. Я, конечно, ходила туда или в выходной или накануне, когда почти никого не оставалось в училище, и в зал можно было попасть очень легко. Я все вспоминала призрачный балет, то одно, то другое... А больше всего то, как они удивительно делали прыжки на сцене - как будто взлетали. Ну, с одной стороны, понятно, что, раз они призраки, то им нетрудно и вправду летать. С другой стороны...


Почему-то казалось, что непременно надо попробовать сделать такой же прыжок, когда танцовщица взлетает высоко-высоко и - вот что самое удивительное - словно замирает на одно мгновение там, в высоте... Это не давало покоя. У меня никогда так не было раньше, непонятно было, что это за странное чувство, когда понимаешь, что не успокоишься, пока не добьешься своего.


И вот, в выходные, я начала тренировать такой прыжок, который назвала "парящим". Может быть, он, на самом деле, как-то назывался, но я никогда такого не видела и не слышала о нем. Сначала ничего не получалось. Я тратила много времени на одно и тоже - прыжок, прыжок, снова прыжок... То из одной танцевальной позиции, то из другой. Но выходило не то. И никакого "парения" в воздухе не выходило. Я вспоминала, как танцевали призрачные балерины, как они начинали прыжок, прогибали в воздухе спину и вскидывали руки. И вот однажды... В один из вечеров, наконец, начало получаться. А потом - все лучше и лучше. К сожалению, выйти из прыжка в танец у меня никак не выходило, я сразу останавливалась, а продолжать было неудобно, не могла держать равновесие. И тогда я придумала новый пируэт - он был не совсем похож на то, что мы делали на занятиях, зато связывал прыжок с остальным танцем.


Мне захотелось показать Нерсалену новые, придуманные мной прыжок и пируэт, и я каждый раз после репетиции пыталась подойти к нему, но все не выходило - то сразу же приходили артисты на следующую репетицию, то еще что-то мешало. Впрочем, может быть, я бы и смогла найти минутку - но мне казалось, что ему мои попытки и замыслы совершенно не будут интересны. Он сам, лучше меня знает, что для его балета нужно, и, может быть, просто отмахнется от меня, или даже отругает - если бы с ним говорила прима, а так - всего лишь я. Но каждый раз, когда находилось время, я снова, в одиночку, репетировала свой прыжок и пируэт. Очень хотелось показать это Стелле - но только не при всех, а наедине, но в будни это было невозможно.


Однажды вдруг подумалась странная вещь. Не то, что я долго обдумывала эту мысль, она как будто пришла в голову сама - я буду всегда, всю жизнь чувствовать себя неудачницей, если не смогу хотя бы немного научиться танцевать так, как видела в Театре ночью. Только так стоит танцевать, а все прочее - унылая трата времени.


В один из дней Стеллу вдруг вызвали к начальнице училища. на следующем уроке ее не было, и я начала тревожиться, не случилось бы чего-нибудьплохого. Между уроками Стелла подошла ко мне. Она была одета в плащ, в руках у нее был какой-то узел, похоже, что с одеждой и сумка с книгами. Стелла хмуро посмотрела на меня:


-Меня исключили из училища.


-Почему? Что ты сделала? - я очень испугалась и огорчилась.


-Ничего не сделала такого. Просто сильно выросла. Сама видишь, я на целую голову выше тебя. Госпожа Фарриста сказала, что мне уже сейчас партнера трудновато будет подобрать, а если я еще подрасту... а понятно, что подрасту...В общем, балет теперь не для меня.


Я знала, что так бывает, но все же надеялась, что со Стеллой такого не произойдет... Нужны ведь и высокие танцовщицы...


-Она сказала, - продолжала сердито Стелла, - что если бы я очень хорошо танцевала, у меня, может, и были хотя бы в некоторых спектаклях сольные партии. Но, во-первых, танцую я не так хорошо, а, во-вторых, для сольных партий в Театре итак хватает балерин. А если танцевать в кордебалете, то я буду слишком выделяться, ну, и пару, если понадобится, еще и не найдешь. Вот так. Это она так сказала.


-И ничего нельзя изменить? - я уже совсем расстроилась. И потому, что было жаль Стеллу, и потому, что я оставалась здесь совсем одна.


-Ничего, - хмуро сказала она. - Начальница уже и папе моему написала, вчера еще, сейчас вот спущусь в вестибюль, буду его ждать. Вещи уже собрала, форму отдала кастелянше, а учебники - госпоже Нилль, она их отнесет в библиотеку. Вот так.


Я взяла у Стеллы сумку с ее собственными книгами и проводила до вестибюля. Там Стеллу ждало все ее семейство, все Тирлисы собрались, чтобы утешить ее и поддержать. За окном идет дождь со снегом, а у них в доме - тепло, пахнет только что испеченным пирогом... Как хорошо, когда есть семья, люди, которые любят тебя и всегда помогут и поймут.


Мы попрощались со Стеллой, и Райнель, ее старший брат, пообещал, что они обязательно будут приглашать меня к себе. Зазвенел колокольчик, и я побежала на урок, хотя очень хотелось побыть внизу и попрощаться как следует - кто знает, когда увидимся теперь... Холодная злая льдинка неожиданно уколола в сердце - я совсем одна, а у нее есть семья... Но льдинка быстро растаяла, только осталось неприятное чувство, что я не могу еще совсем бескорыстно радоваться или огорчаться за подругу.


Я вообще стараюсь не завидовать Стелле, потому что все время думаю - мама бы сказала, что очень скверно - не уметь радоваться за подругу и надо заставлять себя не завидовать, а радоваться тому, что у нее - такая чудесная семья. Я стараюсь, но получается не всегда. Госпожа Ширх про это сказала однажды, что "не надо ничего из себя выжимать". Она, пожалуй, отчасти права. С другой стороны, если себя не заставлять, ничего вообще не получится. Хорошо бы узнать еще чье-нибудь мнение, хотя это мнение может быть совсем другим - а что же делать мне? У детей все просто - они слушают, что говорят родители, вот и все. А взрослым, получается, надо все время самим что-то решать. Не зря мне никогда особенно не хотелось быть взрослой.


Теперь некому будет показать мой "парящий над землей" прыжок... Хотя почему некому! Наверно, госпожа Таларис будет рада посмотреть, что я придумала. Почему обязательно Нерсален... Значит, так и сделаю, после следующего урока попрошу, чтобы она посмотрела. После отдыха и дневного чая у нас начались занятия танцами. В конце, когда девочки разошлись переодеваться, я подошла к госпоже Таларис, стоявшей около окна. Она, как всегда очень прямо держа спину, смотрела куда-то вдаль. Мне было жаль отрывать ее от отдыха, и я почти передумала, но она сама обернулась и спросила:


-Ты хотела что-то сказать?


-Да. Вы знаете, я придумала одну фигуру... прыжок... я не знаю, может быть, такому в старших классах учат, но я не видела, то есть, не видела именно такое...


Кажется, я начала говорить что-то несуразное, но преподавательница не стала меня смущать, выясняя подробности, а просто попросила показать свой прыжок.


Я представила, как звучит музыка (на своих уединенных репетициях я придумывала, под какую музыку можно это танцевать) и, пробежав несколько мелких шажков, прыгнула, замерла на долю секунды на самом пике движения, опустилась на пол и сделала пируэт.


-Еще раз! - велела госпожа Таларис.


Я повторила, уже с большей уверенностью, и, по-моему, получилось лучше.


-Удивительно, неужели ты вот так, сама это придумала? Никогда ничего подобного не видела!


Сказать, что сама? Но ведь это неправда. Но, с другой стороны, те, из призрачного балета, все же танцевали не совсем так. Как же все это объяснить? Об этом раньше не думалось, а сейчас ничего не приходило в голову.


-Ну, это неважно! А господин Нерсален видел? Что он сказал?


-Еще нет, я только вам...


-Как! Да надо же немедленно ему это показать, пойдем сейчас же... Нет, постой, у меня урок. Тогда после следующего занятия, обязательно приходи, отведу тебя на репетицию, и ты покажешь ему, как ты научилась. Ты умница, просто умница!


После следующего урока я снова прибежала в танцкласс. Преподавательница уже отпустила учениц и ждала меня. И мы направились через Театр, в репетиционный зал.


Шла репетиция одной из военных сцен. Артисты изображали враждующих воинов, одни в черных, другие в белых костюмах. Следующая сцена - поединок командора и предводителя другой армии. Но ее репетировать не стали, Нерсален отпустил артистов довольно быстро, видимо, мы пришли к самому концу. Госпожа Таларис подошла к нему и что-то сказала вполголоса. Постановщик повернул ко мне голову и устало махнул рукой, подзывая к себе. Видимо, сегодняшний день был для него длинным и нелегким.


-Что у вас? - спросил меня без особого интереса.


-Покажи свой прыжок, не волнуйся, - сказала госпожа Таларис.


Я пробежала несколько шагов по сцене, прыгнула, замерла на секунду в воздухе, выгнув спину и подняв руки, потом опустилась и сделала пируэт. И вдруг мне захотелось и вправду взлететь, меня переполняли сила, надежда и восторг. Я снова прыгнула, словно взлетела...


Госпожа Таларис захлопала в ладоши. Нерсален смотрел удивленно и почти недоверчиво.


-Кто вас так научил?


-Я репетировала, постоянно, одна, мне хотелось попробовать, получится ли у меня.


-Вижу, что получилось... А сделайте-ка еще вот так...


Он показал какую-то танцевальную фигуру, которой мы еще не изучали на занятиях. Я попробовала повторить - кажется, похоже.


-Теперь давайте еще раз ваш прыжок... Отлично... И еще раз, но перед тем, как прыгнуть, несколько шагов вот так...


-Ну, что? - спросила Нерсалена госпожа Таларис. Я подошла к ним и тоже ждала, что же он скажет. Постановщик о чем-то размышлял. Потом повернулся к музыканту, игравшему на репетициях, и велел ему сыграть музыку моей танцевальной партии. Пока тот искал ноты, Нерсален принялся объяснять мне:


-Вот что... Этот прыжок вы сделаете в середине, вместо того, чтобы перебежать на тот уступ... Или лучше в конце?


Он повернулся и крикнул за кулисы:


-Эй, принесите декорации ко второму действию! Да, скалу! - потом снова мне: - Сейчас попробуем.


Кто-то из артистов выглянул из-за кулис и спросил:


-Разве сейчас не наше время?


-Нет, с вами потом, завтра. Ставьте скалу сюда. И найдите Смарга, скоро он тоже понадобится.


Нерсален задумчиво рассматривал скалу, которую устанавливали рабочие. Потом, как будто говоря сам с собой, начал рассуждать:


-Когда командор увидит, что лань взлетает в воздух, как птица...вот сюда надо будет дать света побольше... то он поймет, что лань эта непростая и вот именно потому и пойдет за ней... Да, может получиться намного лучше, чем раньше...


Госпожа Таларис шепнула мне на ухо (наверно, она не хотела говорить громко, чтобы не сбить Нерсалена с мысли):


-Я пойду, удачи тебе, дорогая.


Подошел Смарг, страшно удивленный, с чего вдруг его вызвали в неположенное время - постановщик всегда репетировал по расписанию. Нерсален, дождавшись, когда уйдут рабочие, рассказал, как он решил изменить нашу сцену:


-Начало оставим прежнее, только немного изменим освещение - свет не будет падать и на лань, и на командора. Лань в начале сцены остается почти в тени. Будет казаться, что она - светло-серого цвета, и это хорошо, пусть сначала думают так. А вот в середине, там, где начинается эта тема... - Нерсален напел несколько нот, - тут мы изменим... Ты не будет взбираться на гору, кульминацией станет не тот момент, когда ты, - он повернулся ко мне, сбившись с "вы" на "ты", но это мне было неважно,- стоишь на горе, вся в лучах света. Да, это было эффектно, но мы сделает лучше. Ты прыгнешь, вот так, как показывала сейчас, и тут-то осветители наведут на тебя луч. Замершее в полете серебряное создание! Это должно выйти потрясающе... Итак, начнем.


Сначала никак не шло - то есть, мой прыжок получается, как и раньше, но все, что происходило на сцене, никак не складывалось в единое целое, и еще никак не получалось прыгнуть с уступа, ведь я тренировалась на ровном полу. К концу репетиции стало немного получаться. Смарг начал посматривать на меня с интересом и уважением - мой прыжок его очень впечатлил. С тех пор мы репетировали четыре раза в неделю, а кто-то из балерин ехидно пошутил, что лучше переименовать "Войну трех царств" в "Прыгучую лань". По-моему, это глупо.


Кроме балета Нерсалена, в Театре начали ставить оперу - причем новую, недавно написанную, и это было событием. Многие старались отпроситься на репетиции или попасть за кулисы тайком. Больше всего любопытствовали потому, что композитор был молодой, знали его мало - и все же взяли оперу для Королевского Театра.


Рунния как-то позвала меня на репетицию, но я не очень поняла, о чем же речь в опере, только узнала название "Властитель бурь". Прима, высокая, полная, с вьющимися крупными кольцами волосами, ругалась с постановщиком, Тарбом Эйнелем, причем делала это очень красиво - закидывала руки за голову, закрывала глаза, один раз даже почти упала было в обморок, к счастью, один из певцов ее подхватил, и заметно гордился, что именно на его руки опустилась прима и он удержал ее - хоть и пошатнулся.


Постановщик равнодушно посмотрел на лежащую в обмороке приму - я заметила из-за кулис, что и та поглядывает на него из-под ресниц - и крикнул кому-то, чтобы принесли холодную воду, побольше. Певица немедленно очнулась. Она, как сказала мне Рунния, была фаворитка директора Театра, потому и позволяла себе такое поведение. Иначе могла бы получить и оплеуху.


- Нет, это невозможно спеть, этот композитор - просто неуч! В прошлой арии я чуть не сорвала себе голос, а сейчас - приходится петь почти баритоном! Что он себе думает?


-Музыка написала для голоса, легко гуляющего по октавам. Вам, конечно, сложновато...


-Мне?! Вы что, не слышите, что я без труда беру и самые высокие и самые низкие ноты, но вот это просто невозможно! Я буду петь на полтона выше, вот и все. Ваш композитор не понимает, что это ария для женского, а не мужского голоса, ну, а мне-то какое дело?


-Будете петь так, как написано. Все, хватит тут валяться!! - и Эйнель резко дернул ее за руку. Певицу прямо выбросило из кресла, где она уютно устроилась, откинувшись на спинку - на середине сцены, на виду у всех, и она чуть не сшибла с ног Эйнеля, который едва успел отступить.


После второго обморока Брингилы (так звали приму) постановщик заорал на нее - так, что я даже испугалась, потом он затопал ногами на кого-то из певцов, а какого-то статиста, за то, что тот пересмеивался с другим, чуть не взашей погнал со сцены. Я только и поняла, что музыка - все же мне удалось услышать несколько отрывков - очень хороша.


Мы три раза приходили на репетиции с Руннией. Но ничего интересного не увидели, нам не везло, каждый раз актеры не столько репетировали, сколько спорили с постановщиком или что-то выясняли между собой. Единственно, что было любопытно - наблюдать за поведением актеров, особенно примы, очень она интересно себя вела. Постановщик обращался с ней не лучше, чем с прочими.


Брингила перестала, наконец, возмущаться или делать вид, что падает в обморок. Теперь она принялась вести беседы (в те моменты, когда постановщик отвлекался на кого-то одного или начиналась какая-нибудь ссора между ним и актерами) с тем или иным певцом. Я сидела довольно близко к ней и слышала, как дружески они спрашивает одного о здоровье, другого - о каких-то его денежных долгах...


В глазах у нее было полное равнодушие ко всем, но в голосе - участие и интерес. Так было на второй репетиции, а на третьей - судя по всему, маневры свои Брингила производила не только на одних репетициях - ее положение несколько изменилось. Теперь, если Тарб Эйнель грубо разговаривал с Брингилой или просто отмахивался от ее слов, все на сцене замирали и смотрели на него с укором и осуждением. Нельзя сказать, что постановщик от этого стал мягче или внимательнее к приме, но обстановка на репетиции, безусловно, стала более нервной. Прима же была очень довольна - пусть она не могла настоять на своем и добиться почтительного отношения от постановщика, но это возмещалось общим сочувствием к ней и вниманием.


Кажется, ее это радовало больше, чем несогласие постановщика изменить тональность той или иной арии или придумать для нее более яркий костюм. Не знаю, бывает ли на свете вампиры, думаю, это выдумки, но если бывают, то они вот такие: равнодушные, приманивающие на ложное сочувствие и дружелюбие и питающиеся чужим восхищением и любовью, не отдавая ни капли своей души...


Я некоторое время размышляла над тем, что увидела на репетициях, над поведением актеров. Раньше, полгода назад, я не задумывалась над механизмом театральных интриг, да, наверно, и просто не заметила бы всех этих хитросплетений и сложностей. А теперь - замечаю, вижу... осуждаю... Неужели, когда мы взрослеем, то становимся умнее, но не лучше, и опыт непременно связан с тем, что ты замечаешь у других отрицательные черты? Или, что еще хуже, замечаешь потому, что они появились в тебе самом?


Как-то, листая книгу о Корабельщике, наткнулась на положенные между страницами вырезанные из серебряной бумаги фигурки. Вспомнила, как вырезала их - шел месяц Холодных Дождей, я стояла у окна, поближе к свету, мама закрывала железную банку, в которую пересыпала чай, а мне достался лист серебристой бумаги от него. Я потерла одну из фигурок - на пальцах скрипнул еле заметный налет пыли, которая остается на дне кулька из- под чайных листьев. И тут же все всплыло в памяти с окончательной яркостью - вот я стою у окна, стирая с бумаги чайную пыль, она пахнет чаем, горьковатым и душистым, потому что добавлены цветы жасмина. На улице начинают зажигать первые фонари, золотая рябь от их света на лужах. Мама переставляет посуду на полке, достает, звякнув фарфоровой крышечкой, чайник для заварки. Я размышляю, как бы мне вырезать корабль и смотрю на картинку в книге о Корабельщике. Если сделать паруса попроще, то может получиться неплохо. Ножницы разрезают скрипнувшую бумагу, я стараюсь не испортить работу...


Мне кажется, что прошел не год, а целая жизнь. Я выросла из тех чувств, как вырастают из старого платья. А новое платье неудобно и непривычно... Эти взрослые, недобрые чувства... Но мама-то была другой. Совсем иначе она относилась к людям, милосерднее, мудрее. А мне пока это не дается, как трудное упражнение на занятиях, стараюсь, но - не выходит...


За два дня до Праздника Первого Дня Зимы устроили генеральную репетицию новой оперы, на нее, как положено, пригласили и всех учеников. Старшие и те, кто учился с высшими баллами, сидели в амфитеатре (партер заняла театральная дирекция и некоторые гости). А остальные ученики сели в ученическую ложу. Я училась хорошо, но меня в амфитеатр не посадили. И когда я пришла с остальными в ученическую ложу, то села в тени, за одной из балконных колонн. Мне казалось, что все смотрят на меня и думают, почему же я тут, и решают - из-за того, что я эльфийка. "Никому нет до тебя дела", - убеждала я сама себя, но все равно казалось, что на меня смотрят - с ехидством, сочувствием или с оценивающим любопытством.


Через несколько минут, впрочем, я почувствовала, что и в самом деле все ждут начала оперы и не обращают на меня никакого внимания. Когда в Театра дают спектакль, то все как будто меняется и в зале, и за кулисами. На репетициях актеры, рабочие сцены, музыканты, ученики, которые пришли посмотреть, ведут себя свободно и шумно, они сплетничают, обсуждают костюмы, ехидничают, грызут сладкие орехи, рассказывают о постановщиках невероятные истории... А в день спектакля все не так. Актеры нервничают, надо всем и всеми как будто висит облако напряженных эмоций - ожидания, страха и надежды на успех.


И вот - увертюра. Какая же прекрасная музыка! И я забыла обо всем, и о том, что, может быть, на меня смотрят, и очень пожалела, что заняла место в третьем ряду.


Музыка была удивительной... Как странно, что певцы могли капризничать на репетициях, а постановщик - кричать на них, разве можно о чем-то было думать, кроме этой музыки... И все же, когда появились актеры, одетые в новые, еще никогда не бывшие костюмы (а это случается редко, обычно пользуются костюмами из старых постановок, если они более-менее целые), я постаралась вникнуть в сюжет оперы.


Второй сын короля изгнан из страны из-за интриг старшего брата и королевского советника, точнее, его отправили искать волшебный амулет - "Властитель бурь", но, на самом деле, никто не знает точно, существует ли этот амулет. Их страна (выдуманная, но двольно-таки похожая на Тиеренну) в печальном положении - гномы заколдовали все дороги в горах, и никто не может добывать серебро в рудниках или драгоценные камни; эльфы в лесах вокруг королевства тоже творят волшебство, и леса для людей опасны. А на море, из-за морских духов, постоянно случались бури и тонули военные и торговые корабли.


Конечно, никакое государство не может спокойно существовать без того, чтобы торговать, свободно рубить лес или добывать разные ценные металлы или камни, но, мне показалось, уж очень удачливыми и сильными композитор сделал все волшебные существа и совсем слабыми - людей. На мой взгляд, все это очень преувеличено, люди всегда отлично могли за себя постоять, даже слишком хорошо... Но музыка звучала, проникала в сердце и уводила в страну совсем иного волшебства, и невозможно было не слушать и не верить.


Принц целый год скитается и попадает на волшебный остров. Удивительная музыка, изображающая шум волн - сначала она тихая, как будто волны плещут о скалы, тянут за собой в Океан мелкие камешки. Ну как композитор этот сделал? Не понимаю... Потом поднимается буря, все сильнее волны, принц стоит на скале и безнадежно смотрит на неукротимую стихию. Тут одна из чудесных арий... затем, допев, он идет вглубь острова и доходит до грота. С горы падает водопад, снова в музыку вплетается звон капель - тут я догадалась, что это звук челесты. В пещере живет волшебница (сейчас Брингила сможет показать свое мастерство - ну-ка!).


Она выходит и поет - нежно, негромко, здесь очень высокие ноты, на самом пределе, действительно, можно сорвать голос... И теперь я забываю обо всех ее кознях и интригах, так трогательно и беззащитно она поет, я начинаю верить, что все это на самом деле - остров, волшебный грот и где-то там, в глубине, хранится Властитель бурь. Принц не может обидеть милую девушку и просто отнять амулет, а волшебница рассказывает, как одиноко ей здесь, вечно слушать звук падающей воды, убаюкивающий шелест волн... Мы еще не понимаем, в чем дело, а ее голос становится монотонным, усыпляющим, и принц опускает на мягкий мох и засыпает.


Вот теперь она поет низким голосом, почти контральто. Ничего в ней уже нет беззащитного, и бури ей повинуются, и подземные стихии, и вот огромные волны разбивают корабль принца...


Когда был антракт, нам не разрешали выходить из ученической ложи. Хорошо, что хотя бы открыли двери, чтобы немного проветрить. Отовсюду - из партера, из-за коридора, с балконов, соседних с нами, только и слышалось: "Дивная музыка!", "пир звуков", "сильная вещь", "чудесно. А, по-моему, это даже плохо, что "чудесно" и "сильно". И это была правда.


Была бы музыка так себе, всем стало бы ясно: мысль здесь скверная и злая. Зачем он настраивает людей против эльфов и прочих - гномов, троллей, горных фей и прочих? Зачем он это делает? Сейчас ведь итак все время слышишь "злыдни", "чужаки" и так далее. А музыка мне понравилась так, что я могла бы слушать ее каждый день. От нее хочется плакать, и восторгаться, и сделать что-то необыкновенное, схватить меч и идти убивать врагов. Неужели остальные, кто ее слушал, почувствуют что-то другое? Мне кажется, даже те люди, которые говорят о чужаках, об опасных эльфах или гоблинах - торговцы, газетчики и вообще всякие болтающие и сплетничающие - это просто болтуны, про них понятно, что они говорят и пишут глупые вещи. А про эту музыку никто не скажет, что это - глупость или злая болтовня...


А может быть, композитор и не виноват. Он ведь тоже слышит все эти разговоры и, наверно, верит им. Но, как ни объясняла я себе, что такую музыку не мог бы написать плохой человек, а на душе было очень тяжело. Почему-то мне казалось, что все, кто не любил эльфов и вообще любых не-людей, теперь, после это оперы, их просто будут ненавидеть и убивать. Совершенно невозможно было представить, что кто-то услышит эту музыку, а потом забудет и пойдет пить чай.


Вечером, когда все легли, а госпожа Нилль погасила рожок, я долго не засыпала, все вспоминала оперу, и то негодовала, то, когда в памяти всплывала какой-нибудь музыкальная фраза или обрывок арии, забывала обо всем и с тайным восторгом повторяла его про себя бесконечно количество раз...