[внимание - черновик!]

-1-

У него черные волосы и глаза, ямочка на подбородке и загорелая кожа. Он не из моих горожан. Поверх бронзовых доспехов гость из Трассоса не надел плаща, способного укрыть от едкой дымки, что всегда клубится над этой частью города. Он идет по многолюдным улицам Нижнего Округа, обеими руками обхватив громадную амфору, тем лишая себя возможности быстро выхватить меч. С пояса свисает кошель, тугой и ничем не прикрытый, манит воров испытать свое мастерство. Окутанная туманом толпа обтекает путника, не удостаивая вниманием. Разве можно глазеть на пилигрима, слишком наивного, чтобы сберечь свое золото, если на улице можно столкнуться с тварью из Бездны или небесным серафимом?
Ловкая маскировка, но меня ей не обмануть. Я знаю, что гость из Трассоса - охотник. Его черные глаза видят сквозь мои самые толстые стены из гранита, а орлиный нос учует каплю крови за сотню шагов. Маленькие безобразные уши, подобные человеческим - напоминающие формой ракушки, могут услышать стон в соседнем квартале. У гостя длинный раздвоенный язык, способный уловить страх тех, кому приходилось когда-либо смотреть мне в лицо. А если трассонец прижмет ладонь к булыжникам мостовой, то может ощутить холод моей поступи. Я знаю, на что способен трассонец.
В Сигиле Госпоже Боли известно все. Я слышу каждую ложь, шепотом - для недоверчивых ушей - произнесенную во тьме богатой опочивальни. На суетной улице я вижу воровскую руку, проскальзывающую в карман, и я чувствую кинжал в брюхе доверчивого глупца, что последовал за смазливой девушкой в тенистую аллею. Я не знаю, где начинается Сигил и где кончаюсь я, не могу отличить город от своих ощущений. Я и есть Сигил.

В мрачной комнате, где мужчины утоляют свои тайные страсти, обнаженная девушка, чья кожа покрыта пожелтавшими синяками, вылезает из мертвецкой ямы. Она проходит между рядами, и даже не вздрагивает, когда горячие руки ласкают ее бедра. Она живет так, как может; выжить - величайшее дело в Сигиле.

Я открываю глаза, и Госпожа Боль уже не просто наблюдает, а следует за охотником по шумным улицам. В ушах отдается лязг кузнечных молотов, вонь горячего шлака обжигает ноздри. Госпожа высока и спокойна, красива как древняя статуя, с глазами цвета серы и холодным, бездушным взглядом. Голову окружает нимб из бесчисленных ножей, некоторые иззубрены и покрыты ржавчиной, иные сверкают серебром, но все они остры и запятнаны кровью. Подол парчового платья метёт грязную мостовую, но никогда не пачкается.
Мои горожане снуют вокруг в мареве, не ведая о том, что она... нет, что я уже среди них. Они заметят меня, только если мои ноги оторвутся от земли, и потому я слежу, чтобы туфли касались мостовой. Пусть лучше жители увидят Госпожу Боли в тот миг, когда дерзнут оскорбить меня. Пусть тогда они почувствуют страх, пожирающий изнутри, пусть услышат, как Боги Смерти называют их имена.
Каждый раз, когда кто-то из горожан сталкивается со мной, крохотные белые рубцы появляются на его коже. На глазах волдыри вырастают в стручки размером с палец, потом выбрасывают дюжины побегов. Пока народ толкается вокруг, плети цепляются за всё, до чего могут дотянуться, поросль перебрасывается на новую жертву. Она продолжает множиться, ловит одного человека за другим, и вскоре целое море раздувшихся стручков растекается в стороны от меня.
Мои горожане по-прежнему спешат по своим делам. Они не видят стручков, не чувствуют их веса, и даже не ощущают источаемой ими липкой вони. Я вижу, как медленно надуваются плоды, становятся изумрудными, золотыми, рубиновыми и гагатовыми. Я вижу, как они сочатся желтым гноем, и каждый начинает биться подобно сердцу.
Именно так по вселенной распространяются четыре рода Боли - страдания, мука, невзгоды и отчаяние - вызревают, лопаются, и ставят на колени как гордых, так и смиренных. Откуда они приходят, я не помню. Может быть, я создаю их сама; может быть, они поднимаются из какого-то глубинного тайника, чернее самого дна Бездны, где дым плотнее камня, а смерти суждено оставаться самым сладким из воспоминаний. Я могу только сказать, что в моей груди на месте сердца ныне пустота, и из этой пустоты начинается путь страданий.
Сначала Боль как поцелуй, горячий и желанный. Она протягивает длинные пальцы, и её лесть заставляет сами кости петь от восторга. Я радуюсь прикосновению и жажду большего, хоть и знаю, что должна продолжать путь. Моя плоть горит, тает и содрогается, и чем сильнее экстаз, тем больше пустоты выплескивается наружу. Она переполняет меня, насыщает медовым восторгом до тех пор, пока блаженство не становится сладкой агонией. Жгучие волдыри, от которых нет лекарства, покрывают мою кожу. Страдания бурлят в пустом колодце, кипит мое раскаяние, и я не могу сдержать его поток. Он вздымается белыми клубами, обваривает мои кости печалью. Я горю от стыда за тысячи злодеяний, которые не могу вспомнить, а колодец продолжает изливаться. Боль наполняет меня, как огонь наполняет печь, и я должна либо лопнуть, либо выскоблить себя дочиста на шумных улицах Сигила.
Боль - это дар.

Торговец возвращается домой рано утром - навеселе, с бутылью лучшего арборейского в одной руке, и с нитью жемчуга из Оссана в другой. Он распахивает дверь, и видит, что молодая жена лежит на полу, холодная и посиневшая, а ребенок плачет, прижавшись к её груди. Почему? Нет причины. Только жизнь и страдания, а еще ужасная неизбывная пустота. Как бы я не старалась, иного не вижу.

Боль может заставить отцов отвернуться от дочерей, а героев предать свои королевства. Она способна изменить сердце тирана, ей подчиняются самые гордые и жестокие воины. Боль делает так, что жены ненавидят мужей, а бессмертные молят о смерти, и только боль может сковать целые Планы, отдав их во власть одного правителя.
Вот зачем боги посылают своих охотников; они жаждут Боли, как пламя жаждет трута. Тьма сотворит оружие из мучений, посеет их среди врагов, и знаменем вывесит над головами соратников. Еще хуже поступит Свет - он изгонит страдания из вселенной, если сможет - уничтожит невзгоды, и покончит с отчаянием навсегда.
Мошенники и глупцы, каждый из них; и Свет - в большей степени, чем Тьма. Подобно ртути, боль выскользнет из жадных рук, и разделится под ударом, что должен сокрушить ее. Без Боли вселенная продержится не дольше, чем ветер способен дуть без воздуха. Страдания превращают слабость в силу, сопутствуют каждому рождению, и следуют за новым существом сквозь всю жизнь. Мертвые отправляются в забвение на темных крыльях мучений, и даже удовольствие изливается из того же источника, что и боль. Избегать боли - значит никогда не родиться.

Ребенок, желавший только одного - еще раз проплыть по бурым водам, лежит, и кожа его покрыта потом и розовыми каплями, его негнущиеся ноги высохли и превратились в бесполезные палки. Я прижала его к груди; Боль пустила корни и проросла, невидимая и неощутимая, а теперь принесла плоды. Это не хорошо, и не плохо; это - жизнь.

На перекрестке охотник останавливается, поворачивает голову направо, потом налево. Черные глаза смотрят сквозь стены, выискивая ту, что уже нашла его.
Я беру трассонца на руки, прижимаю к себе, обнимаю крепко, как возлюбленного, и сотни ростков скользят под его броню. Я жду, чтобы поросль пустила корни глубоко, в самую душу, откуда ее никогда не выкорчевать.
Его тело напрягается.
Огромная амфора выскальзывает из рук трассонца, и едва не разбивается о мостовую. Вскрикнув, он подхватывает сосуд у самой земли, потом громко и протяжно выдыхает, словно разбить амфору для него страшнее смерти.
Наверное, так и есть. Внутри - золотая сеть, зачарованная одним из богов - чтобы поймать меня.
Охотник ставит амфору на землю, и медленно поворачивается, прищурившись и положив руку на меч. Наверное, он почувствовал холод под доспехами, словно его обнял призрак. Но прикосновение так внезапно и мимолетно, что даже сейчас трассонец гадает, не почудилось ли ему. Горожане обходят его, кляня дураком и безумцем, но осторожно поглядывают на его оружие. Несмотря на то, что я стою меньше чем в шаге от него, он не видит меня.
Охотник решает, что это был просто зуд под броней, снова поднимает свою амфору, и продолжает путь сквозь толпу. Я вижу тысячи цепких плетей, что пробиваются сквозь спинную пластину доспехов.
Не стоит называть это местью. Я никогда не мщу. Даже боги заслуживают боли, и трассонец принесет ее им.