Липатов Владимир Павлович: другие произведения.

Ветер переменных направлений

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Негрустная морская история времен перестройки..

Владимир Липатов. Ветер переменных направлений. Негрустная морская история времен перестройки / 2018, 146 с. У каждого были свои восьмидесятые... Эта повесть - ироничный взгляд автора на кусочек собственного прошлого. В то время в Большой стране дул ветер переменных направлений, и никто не мог предположить, что все закончится ураганом. Книга о море и не только, по замыслу автора, предназначена для всех категорий читателей. No Владимир Липатов Содержание Слово автора 5 Предисловие 7 Перед выходом. Друзья встречаются вновь 9 Ночные бдения и дневные страсти 24 Иваныч 39 На промысле. Непогода 48 Остров. Вечер на рейде и утро у причала 59 Моя глава 71 Возвращение блудных 81 Будни. Окончание рейса 92 Вентспилс 116 Последний аккорд 132 Послесловие 143 Слово автора Листая свои старые, совсем не литературные записки, я вдруг наткнулся на пометку 'Рыбколхоз 84-87 гг.', и вспомнилось... Капитанские шевроны в ту пору мне уже не светили даже издали. За десять лет после мореходки я стремительно скатился из торгового флота в большой флот и, наконец, занял 'уютную нишу' в рыболовецком колхозе. Нашел себя, ибо ниже некуда...Эта повесть - то ли фарс, то ли драма нашей жизни накануне 'большого взрыва' девяностых. Вы, читатель, сами определитесь по прочтении. В нынешнем мире фальшивых улыбок и незнакомых соседей мне захотелось с кем-то поделиться, немного посмеяться. Вам, быть может, всплакнется. Мы разные. Описываемые ниже события частично имели место как факт и происходили в течение трех лет на разных колхозных пароходах и в разных экипажах. Я в своем повествовании сжал их по времени до месяца, собрал своих героев в одну команду, и получилось то, что получилось. Я оберегаю вас: в повести присутствуют сцены умеренного употребления алкоголя и легкого насилия, но не такие, чтоб содрогнуться от омерзения. Жить в то время мне было бы трудно, если бы не было смешно. Чтобы у вас не сложилось превратного мнения о людях моей профессии, еще раз подчеркиваю - эти события происходили в течение трех лет. Иной 'читатель' за неделю накуролесит больше, чем все мои друзья за три года. Мы были продуктом своего времени и ничем не отличались от береговых, если только тягой к странствиям. Естественно, быть первым читателем я доверил лучшему другу - жене. Она, мой оберег и совесть на этой земле, прочитав сие, долго и пристально смотрела на меня, как будто вновь открывала для себя незнакомого человека, затем тихо произнесла: - Ужасно... Я растерялся. - Это приговор? Бездарно или тема ужасна? - Неужели это было?.. Я уже смутился, начал скоморошничать: - Фантазии художника... хе-хе... искрометный юмор...- Но, заглянув в ее глаза, в тысячный раз упал на дно колодца и молвил: - Концентрированно, конечно, но... пятьдесят на пятьдесят. Ее глаза стали печальны. - Знаешь, раньше мне казалось, что я умею читать твои мысли, понимать с полувзгляда. Столько лет прошло - и вот итог: я совсем тебя не знаю. Не знаю твоей жизни там, без меня. Ты уходил на полгода, на год, и мы были вместе только порознь. Возвращался - мы радовались и, как все сначала, долго привыкали друг к другу. Ты что-то, конечно, рассказывал, но я все пропускала мимо ушей, а сейчас читаю и не могу представить... Я поцеловал ее. - Это все мои выдумки... Вот таким был первый, самый важный для меня отзыв. И еще. В морской профессии нельзя без ненормативной лексики - это обиход. Но я, щадя ваш нежный слух, сократил ее до ласкового минимума там, где по-другому невозможно выразить мысль или ситуацию. И последнее. Судите автора, но не судите строго моих героев, их лучшие качества остались за строкой, и это еще предстоит описать. Владимир Липатов Апрель 2018 года Предисловие Позвольте маленький экскурс в специфику рыбной отрасли Прибалтики середины восьмидесятых. Новейшая история. Дале-е-ко от Риги... Уютный городок, почти поселок, раскинулся на обоих берегах реки, прямо на выходе в море. Местное время бежит неторопливо и размеренно, а жители сыты, спокойны и радушны. Впрочем, как и в любом общежитии, порой здесь вскипают нешуточные страсти, но об этом ниже. Основа жизни - рыболовецкий колхоз. Десятки подобных колхозов разбросаны по Балтийскому побе-режью, их траулеры ловят рыбу в Западной Африке, Баренцевом море и балтийских водах. Никакой зависимости, все в себе: добротный флот, автопарк, береговые холодильники, рыбоперерабатывающий комплекс, включая производство шпрот. Со сбытом продукции тоже никаких проблем - рынок необъятной страны у твоих ног. И текут денежки рекой... Куда текут? А это уже не ваше дело - колхоз, как и религия, отделен от государства. Но если с культом в стране все более или менее ясно, то рыбколхоз - мутная вода. На рыбколхозах сидит широким мозолистым задом республиканский Рыбакколхозсоюз, цель которого - выбивать деньги у московских лохов на развитие 'лица Союза' с бутылкой рижского бальзама или эстонского 'Вана Таллина' (в зависимости от республики). Чем оказалось это 'лицо' несколько лет спустя - вопрос риторический. Рэсэфэеровский рыбак-колхозник из Калининграда или Новой Ладоги много мельче - нет у них океанских траулеров, только ржавые балтийские тралботы. Расценки на рыбу ниже, средств меньше, а Москва только отсасывает, но не больно жалует: свои потерпят, если доживут, коммунизм-то будет для всех одинаков. Социум: трехэтажные 'не' многоквартирные дома (выше тяжело подниматься), цветы в подъездах, частный сектор - рыдаю от зависти! Ну, полный... рассадник социализма и счастливый конец долгой дороги в дюнах! 'Да это же коммунизм!' - воскликнете вы. И я отвечу: 'Да! Почти'. Но кому-то надо и в море ходить. Нет, местных на колхозном флоте много, но колхозу удобно держать чужих: у своих шире глаза, длиннее руки, уши и языки. Вот тут-то и появляемся мы, морские спецы со всей Латвии и дальше. Мы - летуны, столь не любимые в стране, но трудимся на совесть. Приезжих работников здесь по-своему любят, но, по единому мнению, нас лучше подвозить из-за пределов оазиса прямо к пароходу и так же после рейса вывозить. Транзитом, чтобы не появилось мысли осесть. Такие идеи у рабсилы, конечно, возникают, и тогда она задает вопросы, которые остаются без ответов. А так, прописка по отделу кадров: получи зарплату и валяй к себе 'на Колыму'. У меня - семь сотен километров до дома. Перед выходом. Друзья встречаются вновь Электричка вылетела на железнодорожный мост, и из окна вагона открылась картина колхозного порта. Я увидел мой пароход, ошвартованный у причала. Рядом на берегу стояли автокран и грузовики со снабжением, а на палубе копошились люди. Погрузка шла полным ходом. Вот и закончился мой короткий отпуск, я взглянул на часы - до выхода в море оставалось пять часов, и, кроме посещения отдела кадров, дел на этой земле больше не было. 'РР четыре ноля' (название) - старый, еще клепаный траулер немецкой постройки, переделанный под баночник. Ровесник середины века - мой ровесник. При длине в тридцать семь метров он вмещает все необходимое для жизни и работы восемнадцати человек: крохотные палуба, рыбцех, кают-компания, собачьи будки кают... Ходовой мостик в интерьере: огромный штурвал, одноногий радиолокатор 'Донец' и машинный телеграф со звонами. Толкнешь ручку телеграфа от себя, зазвенело: дрынь-дрынь-дрынь - малый ход вперед! В машине подтверждают: дрынь-дрынь - малый вперед! Поехали... Мы прямо в море принимаем рыбу от колхозных траулеров и катаем банки пряного и иного посола, полный груз - сорок тысяч банок - и домой. Работа не пыльная, но до упаду, ведь чем быстрее выполним задание, тем быстрее будем в порту и, что маловероятно, станем лично богаче. Здесь и собрались мои герои - разные по характеру, национальности, уровню развития и взглядам на жизнь. Общий портрет нашей команды прост, что ни кадр, то личность. Одни, и я в их числе, приезжающие, чей пик больших пароходов, личных амбиций и карьеры уже пройден, часто не в силу собственной слабости, а по причине непреодолимых препятствий, созданных Системой. Это дно, днище, и с этим надо жить. Другие, местные или иные - смесь профессионалов и случайных. Сегодня - на пароходе, завтра - на заводе, в поле... Для них это обычная рутина, тщетные поиски длинного рубля. Ну, друзья! Дрынь-дрынь-дрынь - малый вперед! Я - редкий человек, детские мечты которого обратились в реальность и не случилось горечи неправильно выбранного пути. Меня тянет к себе морское железо, и по возвращении на пароход всегда кажется, что именно сейчас должно произойти что-то хорошее, необычное, но это чувство быстро проходит. И десятилетия проходят, а не сбылось. Три дня дома пролетели одним мигом, не успел и нацеловаться со своими, а уже пора. Я выскочил из вагона, миновал красного кирпича православную церковь николаевских времен, на закрытых воротах которой подвешен заскорузлый кирзовый сапог - пьяная хохма местных безбожников. Своей красотой наш храм выигрывает у рядом стоящей лютеранской церкви. Два разных стиля - Праздник веры и Чопорный аскетизм. Я - атеист, но новгородец и знаю толк в церквах. Откуда вообще здесь русская церковь? Русские тут не живут. Ладно, это потом. Солнце заливало все вокруг теплым светом, и я, измученный долгой ночной дорогой, как-то встряхнулся и повеселел. Ну какая может быть усталость!? В правлении колхоза меня ждет пустая формальность - получить направление на судно. В отделе кадров духота, пяток издохших мух рассыпаны по столу начальницы, одна еще шевелит лапками, но обречена. Эта нехилая дама с добрым взглядом вдобавок ко всем своим добродетелям еще и партийный секретарь. Пока не Генеральный, но исправно работает локтями. Она растет над собой и заочно учится в высшей партшколе, которая кует для Советской Прибалтики свои, исключительно качественные партийные кадры. Там, в этой школе, ее подруга, некая Галя (или Даля?) - заведующая. За другим столиком, у окна, уложив зачехленный бюст на груду 'личных дел колхозника', раскорячилась на стуле жирная просто 'специалистка по кадрам'. Широко разевая рот, она таращит в угол сонные глаза и едва шевелит жабрами. Жарко! - Здрасси! Столбенею. Главный специалист, сморкаясь в носовой платок, безутешно плачет. Может, кто из политбюро помер? В этом здании все актеры, и надо вовремя понять, поймать момент и суметь тонко подыграть. Задачка... Я - не артист и на всякий случай глупо улыбаюсь, типа 'чего изволите-с?' К счастью, она спешит облегчить душу. Ужасная история: пьяный старший механик Иванов отказался платить годовую задолженность по партийным взносам и последним аргументом послал парторга по матушке. 'Как это по-нашему!' - суровея лицом, восхищаюсь про себя. Ее слезы рассчитаны на советскую публику, и я правильно реагирую, выражая вслух скорбное сочувствие: - На святое... Какая низость! Доложу я вам, здесь все колхозное начальство охвачено коммунистическим угаром и расплодило столько лицемеров, что уже не хватает фальшивых слов. Честно, я даже не в курсе их идеологии. Разум уже мутился, когда я выхватил заветную бумажку из рук начальницы и выскочил на свежий воздух. От правления до проходной - метров сто очень отлогой лестницы с широкими бетонными ступенями. Бегу-бегу на пароход, спешу включиться в работу, увидеть наших. Ба-а! А вот и наши! По ступеням в сторону портовых ворот катится тело в коричневом задрипанном плаще и сандалиях на босу ногу. Оно левой рукой прижимает к необъятному животу изрезанную осколками пластиковую сумку, а правой пытается рулить. Сумка шелестит битым стеклом и оставляет на бетоне влажные следы. Это наш ветеран, второй штурман Иваныч возвращается с визитов! Он хорошо вращается, но со стороны ног маленько заносит - нелады с рулевым устройством. - О-о-о-о, Иваныч! Мой старший по возрасту и младший по должности коллега! Как я рад тебя видеть! Что ж ты, бляха, до свинского-то состояния?.. В ответ сурово молчит Иваныч, лишь косит на меня кровавым глазом да щерится редкими зубами сквозь казацкие усы. Его лысая голова звонко стучит по ступеням - бумм! - и при каждом стуке из нее происходит вроде как звук человечий - пухх-пухх. Не учел старый штурман направление ветра, подводные течения, дрейф. Да и как рассчитаешь, когда наверху, прямо у лестницы - бар 'Сардина'. Удобно: транзитом выпил на посошок последнюю каплю и, как на такси, под горку на пароход. Гостинцы вот нес. При моей комплекции его невозможно поднять или притормозить, и мы медленно движемся к проходной. Я подруливаю его короткие ножки, чтоб не выкатился с дорожки, и выговариваю: - Скотина, ты же все свои запасы расколотил, а в море магазинов нет. Чем будешь здоровье править? Ответом мне: бумм-бумм, пухх-пухх... А с правления-то колхоза все-е-е видать. Да не впервой, порой они и сами этим транспортом пользуются. Долог, короток ли путь-дорожка, а прибыли, Иваныч аккурат под самую проходную подкатился. Валдис сторож, тоже изрядно выпивши, удивляется: - О как срубило богатыря! А утром был как огурец. - И решительно предлагает: - Транспорта нет, давай покатим его в четыре ноги, тут всего пару сотен метров. Или на моем велосипеде. - Валдис! Возвращаясь из дома, я не устаю удивляться биенью жизни в ваших краях. Сторож искренне любит Родину - святые места!.. Он попинал Иваныча ногой: - Так как его закантовать? Чистый студень. А водку, сволочь, разбил! С Валдисом можно вести беседы бесконечно, но я не расположен. - Какой велосипед выдержит десять пудов живого веса? Трактор с ковшом нужен. Давай я посторожу, а ты в гараж сбегай, попроси мужиков. Валдис поднаторел в решении подобных проблем. - Ладно, посторожи, я лучше на холодильник сгоняю, там тележки есть. Он вернулся минут через десять, толкая перед собой телегу для заморозки рыбы. Мы с трудом загнули и погрузили товарища, я впрягся и поволок телегу по причалу. Там уж наши заметили, подсобили: подтащили транспортное средство к борту, споро обмотали 'визитера' строп-лентой и прицепили к гаку. Загудела лебедка, Иваныч посредством грузовой стрелы орлом вознесся над бездной и был бережно положен на деревянную палубу. Вот и дома, пора работать! - Привет, колхоз! Не ждали? Вытирая пот, я обращаюсь к слегка веселому коллективу. Они после рюмки перекуривают на палубе. Мне рады, ждали. Янка-рыбмастер тянет за плечо в носовой кубрик: - Володя, начнем с прописки. Уж я-то знаю эту процедуру: - Стоп-стоп, подожди, капитан на судне? - Да. Вилнис, наш капитан, внешне похож на цыгана. Он - правильный мужик и всегда принимает разумные решения, но мягок. Пытается быть строгим, но при этом его голос и взгляд настолько неестественны и комичны, что никто не верит. За команду стоит горой, и люди стараются платить ему той же монетой, но проблем от этих 'монет' капитану хватает. Если в наших условиях не все идет по сценарию, тогда наощупь, на решение проблем бросаюсь я - его старший помощник. Мы с капитаном ровесники, и как-то все у нас ладится. - C тобой веселее! - говорит он смеясь. Может, лукавит? Мой черный юмор не всем понятен, ведь когда я шучу, я совсем не шучу. Только сейчас я заметил поодаль, на причале, его красную 'семерку'. - Ребята, через пару минут вернусь. Я быстро прошел в коридор, постучал в хлипкую капитанскую дверь и услышал: - Яаа! Вар иевадит! (Да! Войдите!) Вошел. Из-за кроватной шторки высунулось сонное капитанское лицо. - Вилнис, привет, я прибыл! Каюта капитана меньше купе пассажирского вагона. Вся обстановка - койка, раковина, встроенный рундук для одежды, игрушечный столик с откидным сиденьем и иллюминатор 'рыбий глаз'. Три шага жизненного пространства. Сейчас все забито под подволок (потолок) картонными ящиками. - О-о-о, Володя! Наконец-то, боялся, опоздаешь. - Чего залег? - Я разглядел на одной из коробок винную наклейку. - Да здесь целый винный склад! Откуда приплыло? Подарок за ударный труд или у корпоративных не покатило? Кислый Вилнис, выползая из своей норы, горестно вздыхает: - Экспериментальный рейс. Должны сделать тридцать восемь тысяч банок балтийской сельди в винном соусе. Выходим в двадцать один. Наш стандартный выход из порта никогда не сопровождался пьянством. Ребята по возвращении снимали домашние заботы бутылкой, а дальше без 'топлива' костер быстро угасал. Были, конечно, на борту пара 'записных', но их терпели и сообща приводили в порядок, а тут как-то все не так. Новое рейс-задание настораживало, я оторопел: - Нормально так! Хорошо, что не в водочном соусе. Сколько ящиков? Капитан уже все сосчитал. - Двадцать пять по двенадцать бутылей - триста, плюс по ящику уже отдал механикам и штурманам и два - матросам. Это еще сорок восемь пузырей. Ну... и один россыпью, под койкой. - Он встретил мой удивленный взгляд и поспешил заверить: - Да все в порядке, я сразу всех предупредил, что больше выдачи не будет, все в дело пойдет! Они согласились. - А, ну раз согласились, это меняет дело. - На моей памяти подобный рейс уже был, слава богу, я не участвовал. - Впрочем, что мы все о грустном? Давай-ка тоже ударим по 'соусу'. Лицо Вилниса отозвалось желанием, он пружинисто спрыгнул с койки и вытащил из-под подушки 'ноль семь' на двенадцать градусов. Под столом уже стояли три пустых - случилось до меня. Процесс пошел. К концу совместной четвертой пришли к выводу: мы - слабохарактерные люди, народ выпросит все это вино, и только этикетки на банках с рыбой будут утверждать оригинальность продукции. Внутри будет все по технологии: лаврушка, соль, сахар, бензойная кислота, специи... Но не будет ни капли вина. - Ну, ты теперь понял? Я сделал последний глоток и лизнул пустой стакан. Ударом кулака в донышко, капитан вынес пробку пятой. - Вах! Что делать? А лаборатория? Они ведь всегда берут несколько коробок на анализы, и это будет ба-а-альшой пп... конец! Разливая, я успокаивал, как мог. - Старик, угомонись! Что такое двадцать грамм вина на полтора кило рыбы? Я пробовал кильку в винном соусе, там вином и не пахнет, наверное, тоже было выпито. Уверяю, клиент съест с костями все, что в рот попадет, а для лаборатории сделаем в полном соответствии с ГОСТом. Ты прямо сейчас спрячь подальше двадцать бутылок, они действительно в дело пойдут, а остальное... Смирись. В худшем случае из партии вычистят. Потом восстановят. Выпили. - Теперь спланируем катастрофу. Выдача поштучно - пузырь в нос и с максимально возможными интервалами. Пусть ходят по кругу. Растянем суток на полтора, или как пойдет. По первой части вопросы есть? Вопросов не было, я продолжил изложение плана: - Ты будешь завскладом, все равно вахту не стоишь. Запасись жратвой суток на двое, запри дверь и выдавай через иллюминатор, вроде как из киоска. Пусть очередь с палубы идет. Сухую корочку вином же и запьешь. - А в туалет?.. Я пропустил вопрос мимо ушей. - Я беру на себя самый трудный участок: контроль мостика, безопасность движения судна, дисциплину экипажа и дебаты. До Ирбенского пролива дотянем, а в открытой Балтике нам сам черт не брат. Ну как? Капитан вяло ткнул вилкой в банку шпрот и неуверенно произнес: - Народ у нас мирный... Тихий ангел пролетел... Мы одновременно вздрогнули, посмотрели друг на друга и произнесли: - А Яша?! Яша, большой снаружи и добрый внутри, со своим обостренным чувством социальной справедливости мог попутать все карты. И тут Вилнис заторопился: - Володя, уже восемь, я сейчас поеду к врачу на дом, оформлю санитарный отход, шпонку еще надо поставить. Ну, понимаешь... Я не придал значения этой 'шпонке'. Мало ли, думаю, может, у одинокой женщины водопровод сломался или мясорубка? Главное, чтоб вернулся. Закрыв каюту на ключ, мы вышли на палубу. Капитан прыгнул на причал и побежал к своей машине, а я примкнул к веселому сообществу. Оставив 'павших' в носовом кубрике, живые давно уже перебрались на свежий воздух под майское вечернее солнце и разбились на группы по интересам. 'Физкультурники' упорно соревновались в прыжках с места на дальность, а 'философы' тесной группкой расположились на баке, обсуждая радужные перспективы 'винного рейса'. Примкнув к 'спортсменам', я безоговорочно выиграл две рюмки и, несмотря на протесты, снялся с соревнований. - А давай поборемся! Они уже приступали к вольной борьбе. Я не на их волне, здесь у меня уже давно возник дефицит одиночества. Так бывает - тесно душе и телу, а спрятаться негде. На ходовом мостике - тишина. Самое обитаемое место в море всегда пустынно на стоянках. Включил чайник, присел, свободно положив руки на штурвал. Господи, как хорошо! Здесь - мое пространство. Я выбираю себе в пару молчаливых матросов, всех разговорчивых давно отвадил и не могу терпеть, когда кто-то праздный приходит сюда на ходовых вахтах. В квадрате окна, как в аквариуме, все еще кривлялись немые клоуны. Они боролись на руках, пытались креститься пудовой гирей, задушевно пели... Многонациональные, разные, они никогда не дерутся между собой, нет зла. Иной придет с берега с подбитым глазом, так, может, это жена засветила. Я отстраненно смотрел на это действо и сам себе уже казался сумасшедшим зрителем в пустом темном зале. И лежала на сердце какая-то горечь: это последний рейс нашего 'Четыре ноля', а потом старика - на гвозди. Они, пароходы, без людей так быстро умирают - жизнь уходит мгновенно. Это чувствуется даже на большом ремонте - звонкая тишина и нежилой запах. Мне всегда их жаль. Я и сам собирался прощаться с профессией, так совпало. Не сложилось: тридцать семь лет - и все как-то ушло, исчезло... нет блеска в глазах. Когда-то я думал, что все смогу и вот - без шансов. К двадцати одному пришел главный капитан колхоза - мелкий, с виду бравый старичок с чеховской бородкой. Он, несмотря на возраст, дозу хорошо держит. Еще с причала спросил тихо, с опаской: - Третий штурман на борту? Я удивился. Где Яша, понятия не имел, но в тон ему негромко ответил: - Карты на переход готовит, серьезно занят. Старик всегда приходил перед выходом в море, гнал штурманам какую-то пургу по безопасности мореплавания, выпивал свои пол-литра и убирался восвояси. Вторая часть мероприятия была ему более приятна. В кают-компании я подсадил шефа к бутылке 'Пшеничной' и жареной рыбе, а сам пошел собирать живых. Третий штурман жил в одной каюте с мотористом Колей, я вошел к ним и замер: Яша, мощным кулаком подперев в кровь разбитое лицо, сидел за столом и молча сверлил меня одним глазом. - Простите, сэр... Сделав шаг назад, я осторожно прикрыл дверь и успокоил себя вслух: 'По голове даст - и весь инструктаж. Позову-ка Анатолия Иваныча, он, наверное, очнулся'. Но Иваныч, лежа на палубе нашей с ним каюты, не подавал признаков жизни. Его голова подпирала дверь изнутри и не отзывалась на голос. Я стукнул ему в лысину пару раз, сунул руку в щель, покрутил ухо. В ответ он что-то злобно мыркнул и громко засопел. Когда я вернулся в кают-компанию, главный капитан, положив на стол щеголеватый берет со значком 'Слава КПСС', пошел уже по третьей. - Артурыч, люди заняты по делам, а капитан оформляет санитарный отход. Но старик уже забыл, зачем пришел, ему нужен слушатель. Он - весь в прошлом: промыслы в северных морях, дрифтерные сети, тралы, огромные уловы лет тридцать назад. О, какие! Конечно, это были его рекордные уловы. Иваныч, его друг и собутыльник, мне это уже рассказывал, только от своего имени. Я тоже не первый день в море: капитаны-промысловики их времен были рыбаками от бога. Не имея точных координат, брали рыбу чутьем, по перепадам температур, глубин, атмосферному давлению, направлению ветра... Пригоршню забортной воды в рот закинет, пополощет: Здесь ставим трал! И есть улов! А Иваныч мне 'поет': Да у меня в Северном море свои 'огороды' были! Щас! Сидят пятьдесят тонн рыбы в 'иванычевом огороде' и переживают - быстрей бы Иваныч с тралом приехал! Когда я дома на рыбалке тащу очередного леща, мой маленький сын говорит: 'Папа, тебя здесь вся рыба знает'. С этими ветеранами - то же самое. Я прямо засыпаю, а старик сам себе наливает и рассказывает, рассказывает и наливает. Рыбу не жрет. В двадцать два прикончил-таки бутылку и, лихо сдвинув берет на очки, попер на выход. В движении он заваливается вперед и ни хрена не видит. Сзади, уперев колено в поясницу и взяв за плечи, я пытаюсь его разогнуть, придать туловищу некую вертикаль, но главный капитан не гнется, на то он и главный, и все старается присесть. Уже на руках я вынес его на причал, как-то выпрямил и легким толчком дал направление на проходную. - Заходите еще! Капитана все не было. В кают-компании я откинулся на диване и задремал. Не снилось ничего - не успело. На палубе похолодало, и сильно поредевшая публика с гомоном переместилась сначала в коридор, затем ворвалась ко мне в салон. Бутылки, квашеная капуста с луком, здравицы... Гоняют, как бездомную собаку, - я продрался через толпу и вновь спрятался на ходовом мостике. Отсюда были видны кусочек причала и проходная, за которой светились окна жилых домов, где в тепле и уюте отдыхали нормальные люди. Я остановился у локатора, включил, уткнулся лицом в резиновый тубус и замер, глядя на бегущую по экрану зеленоватую развертку. Быстрей бы вернулся Вилнис! Придумали, бляха, 'экспериментальный рейс'! Обычно на выходе выпьют немного, повеселятся - и за работу, а сейчас не знаю... Выйдем в море, добьют свои запасы, выпросят рыбное вино, потом будут дербанить столитровую бочку с квашеной капустой и ковшиком цедить рассол в расстроенный организм. А на промысле, встрепанные и больные, они станут к транспортеру на укладку рыбы. Это будет лечить их две или три недели, порой по двадцать часов в сутки, и время будет на 'только поесть'. Надо переключить мысль. Вспомнился прошлый рейс. Перед самым отходом по причалу вдоль борта неспешной трусцой пробежала большая крыса. Она остановилась у кнехта, хитро посмотрела на нас и вдруг рванула по швартовым концам на судно. Боцман маханул шваброй, зажатой в нетвердой руке, и промахнулся. Поискали, пошумели и забыли - сдохнет, здесь крысы не живут. Уже на промысле, в рыбцехе, она внезапно вывалилась с верхнего трубопровода на ленту транспортера и понеслась по переборкам, нашим плечам и головам. Первые секунды мы пребывали в шоке, затем стали отмахиваться руками, кричать, кидать банки... Крыса заметалась и вдруг, в затяжном прыжке, достигнув дальнего угла рыбцеха, нырнула в оранжевые проолифенные штаны остекленевшего от ужаса Иваныча. Эти рыбацкие портки на лямках, всегда топорщатся на пузе, как сумка кенгуру. Между ног у Иваныча вспотело, он мгновенно воспрял и, завинтив тройной тулуп, попытался упасть. Некуда! За спиной - открытая дверь, Иваныч шустро так, толстым задом через высокий комингс скок на палубу! Мы высыпали следом. Наш герой, пружиня телом, уже колесом ходил по кругу, выделывая разные штучки, неожиданно приседал и, перемалывая зверя 'батонами', двигался утиным шагом. Разинув рты, мы наблюдали в оцепенении, а он, молодецки взвизгнув, взлетал и парил в воздухе, падал плашмя на деревянный настил и опять взлетал... Феерия закончилась вдруг - Иваныч упал на палубу и затих, в штанах, кажись, тоже не шевелилось. Мы стащили с него портки и вытряхнули раскатанную в блин жертву. Я оживил Иваныча нашатырем и занялся осмотром тела. К счастью, укусов не было, только две глубокие кровоточащие борозды тянулись от поясницы через всю задницу. Крыса пыталась удержаться на этих волосатых горах и юркнуть в норку, но не успела или не смогла. - Задохлась сердешная... Три недели не мывши, - скорбно вздохнул подоспевший к развязке дядя Миша. Задницу Иваныча мы раскрасили зеленкой, заклеили пластырем и впервые безудержно-нервно расхохотались. Анатолий Иваныч два дня был слегка не в себе, все вздрагивал, потом оклемался. Я снова вышел на палубу, присел на комингс трюма и долго-долго смотрел на малый краешек заходящего солнца и бронзовые блики по темной воде. Вот и последний лучик стрельнул в темноте зеленой искрой и пропал навсегда. Люди еще гомонили где-то, но уже невнятно, а я размышлял о них, окружающих меня в этом малом пространстве. О том, что жизнь как-то нескладна и греет только тепло любимых, но так далеко этот огонек. Что я тут делаю? Свой, но по сути совсем чужой. Сознание гасло, и уже не думалось ни о предстоящем рейсе, ни о пропавшем капитане... Очнулся от холода, уже полночь. Тишина вокруг, только старый Валдис и дядя Миша что-то клюкают и тихо беседуют в темноте у мачты да мечется по палубе худенький, как мальчишка, моторист Коля. Ему сорок два. Глядя на него, вспоминается гафтовское: 'Он странный. Будешь странным тоже, коль странность у тебя на роже'. Чернявый и черноглазый молчун, он странен своей обособленностью, отрешенностью от мира, что совсем не свойственно морякам. Спросят - ответит, пошлют - пойдет. Впрочем, один штришок к безликому портрету есть. Коля по прозвищу Буратина держит маленькую ссудную кассу рубликов этак на триста. Такое положение дел всех устраивает - в любое время можно позаимствовать разумную сумму под десять процентов. Возврат кредитов - ежемесячно в день зарплаты. Банковские дела Коля ведет в маленькой синей книжице, хронических должников отмечает красным и, надо сказать, их достаточно. Безнадежных Коля резко вычеркивает и закрывает доступ к благам. Сейчас он бы поспал, но боится заходить в свою коммунальную каюту. Там бодрствует Яша с разбитой мордой, и неизвестно, что у него на уме. А в моей каюте недвижно лежит Иваныч, в каюте механиков недвижно лежат Матти и Филимоныч и далее - везде. Какой-то странный отход - всех постигло, все спят, а мне негде приткнуться. Та-ак, ну а кому же стоять ходовую вахту? Ведь выйдем когда-нибудь. Механики отдыхают, один Коля-моторист живой, ему и стоять отходную вахту в машинном отделении! На мостике? У Яши вахта только утром. С ноля должен заступать Анатолий Иваныч, но он временно и, вероятно, до утра недоступен. Два штурмана вне игры, а в остатке один я, и торчать мне в лучшем случае всю ночь. Со мной на руле будет старый добрый Валдис - он жив всегда. Определились. Вилнис явился к полуночи и, минуя трап, спрыгнул на палубу. Я вздохнул с облегчением: - Я уж думал, тебя менты замели! - Какие менты, ты их здесь когда-нибудь видел? Давай, запускаемся - и по коням. С людьми все окей? Не спрашиваю его о причинах задержки. - С людьми все окей, заводимся. Ночные бдения и дневные страсти Через пятнадцать минут отвалили от причала, еще через десять мигнули на траверзах зеленый и красный огни волноломов, и нас поглотила темнота. Только позади легкой россыпью огней угадывался город - через час исчез и он. На ходовом мостике темно, только зеленоватым глазом помигивает экран локатора, да бледными пятнами смотрятся лицо рулевого и картушка компаса. Выстрелом хлопнула дверь, я вздрогнул. На мостике появился Анатолий Иваныч и внес с собой густой запах 'Шипра'. - Добрая ночь, мужики. Чего на вахту не будите? - Он был неестественно деловит и бодр. - О, Иваныч пришел! Как ты? Я включил верхний свет, окинул его оценивающим взглядом и, к своему удивлению, нашел вполне пригодным к службе. Еще бы, девять часов проспать, побриться, принять холодный душ и не быть готовым! - Все хорошо, вчера немножко засиделся в гостях... - В его голосе чувствовалось смущение. - Я вместе с тобой на пароход пришел? Нормально?.. Мне не хотелось ставить его в неловкое положение. - Анатолий Иванович, нормально вместе. Я еще авоську помогал нести. Ты что, не помнишь? - Как не помнить! - Иваныч был озадачен. - А-а-а... где она? - Не знаю, я на твою койку положил. А что там было? - Да так... Колбаски купил, зубную пасту, носки... - По хозяйству значит? Утром найдешь. Не говорить же ему о том, что там было только битое стекло и пришлось выбросить все за борт. - Ой, Володя! Постой еще немного, я сбегаю, ребят поспрашиваю насчет сумки. Зубы-то не почистил! - Нет, Анатолий Иванович, зубы утром почистишь! Я так устал, просто засыпаю... - и заспешил. - Спокойной вахты, держим курс двести сорок. Тебе еще три часа грести, а я в четыре приду и уже сам решу, как ехать дальше. - Спокойной ночи, Володя! Кстати, я сделал приборку в каюте. Из последних сил мне хотелось его расцеловать. Вот они, старые моряки! В каюте меня накрыл тяжелый сон без памяти. Впрочем, снилось... Под подушкой ударил по ушам звонок громкого боя - дзинь-дзинь-дзинь... Мерзкий дребезжащий звук пульсировал в висках, а усталое сознание отсчитывало: один короткий, два... три... пять...семь и один длинный в шесть секунд. Общесудовая тревога! Какого черта, на камнях что ли?! Он что там, спятил?.. 'Ха-ха-ха', - смеялся мне в лицо беззубый Иваныч в седой длинной бороде. В коридоре метались ошалевшие механики, откуда-то звал капитан: 'Володя! Володя!' Хрипел динамик громкоговорящей связи и голосом Иваныча сообщал: 'Тревога! Тревога! Вводная - вспышка ядерного взрыва по носу! Все падаем! Судно принимает ударную волну на грудь и резко меняет курс перпендикулярно направлению ветра с целью скорейшего выхода из зоны заражения. Лежать спокойно!' Что-то булькнуло... Отдышался. Команда - одеть химкомплекты и приступить к дезактивации! Следующая вводная - уклонение от торпеды. На носовые курсовые углы - па-ва-рот!.. Господи, какая радость, - это всего лишь сон. Часы показывали три пятьдесят. Пора! Разбитый, шатаясь, я поднялся на мостик. - Ты бы поспал еще, - раздался в темноте участливый голос Иваныча. - Спасибо, я привык сам. Валдис молча скрипит штурвалом, а я, упираясь лбом в прохладное стекло, стою у окна и, кажется, ощущаю упругость густой потусторонней темноты. Мы с ним никогда не мешаем друг другу - каждый думает о своем. Полтора часа молчания - и вот где-то вдали, в глу-бине этой темени, появляется светлое пятнышко. Еще не свет - свет за горизонтом. Слева по носу оно чиркает по невидимой границе моря и неба и пропадает, чиркает и пропадает. Это маяк Малого острова заявляет о себе и предупреждает мореплавателей об опасности. Через некоторое время появляется и сам огонь. Мы проходим остров и ложимся курсом на мыс Колка. Уже пять, самое тяжкое время вахты. - Ну как, Валдис, достоишь со мной до восьми? Валдис немногословен. - Достою. На баке чуть подсвечивается вход в носовой кубрик, и какие-то неведомые встрепанные существа появляются там. Они вздрагивают, потягиваются, выглядывают наружу. Я их знаю, сон у этих существ короток, как летняя ночь. Они внезапно засыпают и быстро просыпаются, а дальше - никак! Сейчас им чего-то хочется, что-то томит. Мне бы их сон, ведь я нормально не спал уже двое суток. Голова тяжела, я стою на правом крыле и, дрожа от сырости, пью утреннюю свежесть. Мне и капитану появление этих привидений не сулит покоя. Щас попрут бесы. Они ежились там с полчаса, наконец маленький Юрис осмелился, выскочил на палубу в одних трусах, остановился у трюма и, глядя на меня снизу-вверх, спросил: - Капитана на мостике нет? Я, глядя на него с крыла мостика сверху вниз, ответил коротко: - Капитан отдыхают, встанут в восемь. - Володя, только пару бутылок... будем потихоньку отходить... - Вы потихоньку отходить не умеете, вон на ботдеке бочка с квашеной капустой, идите и отходите. Разрешаю. Мы с Вилнисом все предусмотрели, и в штурманской, в ящике стола для карт, уже уложено двенадцать бутылей для сдерживания, чтоб 'отстреливаться'. - Володя, ну... парочку, а? Люди просят. - Люди на берегу живут. Привидения слышат наш разговор, и здесь важно не перегнуть палку. Надо затянуть время и на пике страстей предстать их спасителем. Из капа выскакивает длинный Янка. - Кончай херней заниматься, добром просим - сходи! Холодно парирую: - Ты, между прочим, отвечаешь за технологию приготовления и качество продукции. Расскажи, что будешь заливать вместо вина? Он оттянул резинку штанов. - Я щас не только скажу, но и покажу - давай, блямба, мухой! Страсти закипают, пора! Размышляю вслух: - Капитан спит, конечно. Ладно, я сейчас место судна определю, потом поверну на другой курс, затем после поворота надо опять определиться. Короче, через полчаса не раньше, но боюсь, не даст. Идите хоть морды умойте, противно смотреть. В ответ слышу не злобный, но смиренный ропот. Предварительные переговоры завершились, а на дворе уже шесть и почти светло. Старый Валдис все так же невозмутимо крутит штурвал, я с самого отхода откупорил ему бутылку, и он тянет ее потихоньку, держит тонус. А не выпить ли и нам чашечку ароматного растворимого лиепайского кофэ? В размышлениях глотаю эту гадость. Та-а-ак, первые пошли! Потом подтянутся механики... два штурмана... Завертится колесо 'эксперимента'. В восемь Яша выпрется на вахту, и дальнейшее трудно представить. Со своими он не агрессивен, а по голове без вариантов ему настучали на берегу. Позже мне стали известны подробности его прогулки в город. Слышу свист с палубы, выхожу на крыло. - Принес?! - Так только повернули, сейчас место возьму. Янка заревел навзрыд: - Володя, какое на хрен место?! Колосники горят! Ну давай быстрее! - Так безопасность мореплавания! Сколько? Две просить? - Ну сил нет! Нас десять - десять давай! - Вы совсем оборзели!.. Все-все-все. Хорошо, десять, иду. Внутренним трапом не спеша я спустился в коридор и осторожно заглянул в приоткрытую дверь камбуза. В клубах табачного дыма, зажав между ног кастрюлю с винегретом, дядя Миша сидит на маленькой скамеечке и сосредоточенно строгает свеклу. По ходу, он всасывает никотин, как насос, - сигарета в его выпяченных трубочкой губах стремительно тает, а столбик пепла так же стремительно растет и уже загибается книзу. Вот пепел достиг критической массы и серой кучкой рухнул в винегрет. Рука с ножом на мгновение замерла над кастрюлей - повар озадаченно рассматривал новый ингредиент, затем решительно опустилась в овощную массу и все перемешала. Он поднял голову, и мы встретились взглядами. Моя душа смеялась навзрыд, но лицо оставалось бесстрастным. - Извини, старый, мимо пробегал. У тебя пожрать ничего нет? Что-то проголодался на мостике. - А-а-а, Володя! - Дядя Миша смущенно улыбнулся. - Вон, возьми в кастрюле, на плите... - Спасибо! Я зацепил в кипящей воде пару сосисок и ринулся на мостик, в штурманской рубке вытащил из стола десять бутылок вина и крикнул вниз: - Забирайте! Десять! Капитан злой, как собака, едва уговорил. Вы же ему обещали! Демоны с гомоном и звоном исчезли в носовом кубрике. Внезапно я почувствовал усталость, присел. Без десяти восемь послышались тяжелые шаги, дверь отворилась, и на мостик заплыл Яша. Я даже не успел перепрятать оставшиеся в ящике две бутылки - через сорок минут он повернет в Балтику и следующую карту вытащит именно оттуда. - Доброе утро, Яков Егорыч! Где тот косметический кабинет, где делают такой массаж? Хочу туда! Яша глухо сипит: - Здравствуйте, Палыч, долгая история... Во рту сушит бляха. Кисленького не найдется пару глотков? - Легко! - Я достал из штурманского стола бутылку вина. - Где тебя фэйсом-то об тэйбл возили? Рассказывай! Яков, наш третий штурман, своих не трогает. Кто, когда и с какого перепугу принял его в Коммунистическую партию, - загадка. Наверное, в армии, а в мореходку поступил после, партийных почти за просто так принимали в училище, экзамены - чистая формальность. Телосложением не Аполлон, но этакий угрюмый молотобоец с добрым сердцем, немногословный и трудолюбивый в море, на берегу он преображался. Остограммившись, Яша принимался искать ответы на острые социальные вопросы в среде правления колхоза. Его знаменитое, с намеком на боевое применение 'Наболело. Хочу поговорить с тобой как коммунист с коммунистом!' бросало в дрожь не одного колхозного начальника. Вечерами в ближайшем кабачке контора подводит итоги дня. Только присели за стол - и тут вдруг Яша в дверях... С моря пришел, не успел даже переодеться. - Привет-привет! - застенчиво улыбнется завсегдатаям и, как гриф перед ужином, скромно присядет за соседний столик. Блок вопросов у него уже готов, дело за малым. За сановным столом, конечно, замешательство, в рот ничего не лезет и не льется, а у Яши льется хорошо. Рюмка, другая - и вот он уже подступает к столику братьев по партии. - Наболело... давай поговорим... - И хвать за селедку галстука. - Это не я! - хрипит придушенная жертва. - То есть я - это я, но вопросы зарплаты вон к нему! - и тычет пальцем в соседа. До драки дело не доходит, но искрит изрядно. Все вдруг спешат домой и по делам, зал быстро пустеет, заполняется другими клиентами, а Яшины вопросы остаются без ответа до следующей встречи. В конторе мужики тоже не хилые, но от кабинетной работы и частых заседаний немножко оплывши. Да и куда попрешь против белорусского напора? Планировали при случае обломать его кучей. Он, этот случай, вчера и представился. Яков, хорошо отметив отход в 'Селедке', перешел дорогу и очутился в 'Сардине'. Все удачно совпало: в ту пору за рюмкой чая там мирно паслось колхозное стадо. С появлением Яши 'дебаты' мгновенно стихли, видимо, совещание было закрытым. Он присел к столу, где первым номером блистал толстомордый начфин Берзин, не спеша налил в чужой фужер чужой водки, поздравил себя 'Ну, с отходом Яков Егорыч!', замахнул 'коня', крякнул и окинул сидящих добрым взглядом. - Не ждали? Не дожидаясь ответа, он зацепил вилкой ломоть лосося и обратился к начфину с предложением... Ну, читатель, вы, наверное, догадываетесь, с каким. Вот тут конторским и представился случай проучить чужака. Дамы еще яду добавили: - Пфуй! От него пахнет тухлой рыбой! Слово за слово... Спереди Яшу за грудки, сзади за шиворот. Ему тесно, не раззудить плечо, но как-то завалил пару столов вместе с собранием, театр боевых действий расширился и понеслось. Три стула об их головы Яков Егорыч обломал и об его - четыре. Целой мебели уже не осталось, когда наш штурман, для порядка, перетянул по хребту последнего, прятавшегося под стойкой бармена и вышел на рубеж входных дверей. Уже стемнело. Перед ним в тусклом свете фонарей полукольцом стояла сплоченная масса колхозных коммунистов со штакетинами в руках. Жаждущие зрелищ робкие мужчины и дамы средне-старшего возраста пребывали во втором эшелоне. Казалось, вариантов нет: будут бить, а потом до утра праздновать победу. Но что-то пошло не так. Яша сымитировал рывок вправо - партячейка с дрекольем качнулась влево, а он вдруг взял на противоход, шустро дернул в противоположном направлении и пропал в приоткрытых воротах дворика при кафе. Западня захлопнулась - стены прилегающих зданий создали этот дворик и сделали глухим. Он всегда был завален березовыми дровами и кирпичом. - Бей коммуниста! Мочи падлюку! По пурну его!.. - раздались ликующие крики большевиков, и ударная группа из трех человек с финансистом на острие ломанулась в брешь. Но ворота вдруг встречно распахнулись, и Берзин получил мощнейший удар одноименным березовым колом по личности - это прилетело из темноты двора. По рассказам беспристрастных очевидцев, из глаз начфина брызнули искры вольтовой дуги, но это длилось лишь мгновенье, затем, уже в границе света и тени, мелькнули в воздухе его красные китайские кеды. Игра была сделана. Держа орудие наперевес, легким шагом из подворотни вышел Яков Егорыч. Настоящий коммунист! У них, по-видимому, были кардинально различные подходы к марксистско-ленинской теории и философии, непримиримые мировоззренческие взгляды. После двух молодецких взмахов первый эшелон бойцов рассеялся быстро, а второй, из утонченных зрителей, - стремительно. Опустела площадь и только метров за двести, в густых прибрежных камышах речитативом звучал одинокий голос - кто-то кого-то вызывал 'один на один'. Рассказ Яши был великолепен, в благодарность я вытащил из стола бутылку вина. - Плывите, Яков Егорыч, дальше! Спокойной вахты! Дверь в каюту на этот раз открылась свободно, но Иваныч исчез. 'Наверно, гостит в носовом кубрике', - подумал я и тотчас заснул. На пароходе будит не шум, а тишина. Часы показывали десять, двигатель не работал. Я быстро оделся и помчался наверх. На мостике - никого. Что за дела?! Где вахта? Я осмотрел помещение и выглянул на палубу. Сохраняя очередь, полуголая команда стояла поодаль от точки выдачи напитков и наблюдала за каким-то невидимым мне событием. У капитанского иллюминатора явно что-то происходило. 'Фюи-фюи-фюи!' - тревожно зазвучал свисток переговорной трубы, изобретения, никак не связанного с электроникой. Труба - это всего лишь гофрированный шланг, связывающий каюту капитана с мостиком и наоборот. Здесь дунул - капитан услышал, капитан дунул - я услышал, выдернул свисток - и пошли общаться. Свистел абонент Вилнис, я выдернул свой свисток. - Привет, командир! Как бизнес, процветает? Но, кажется, на том конце юмора не понимают. - Караул! Володя, спасай, этот козел лезет в иллюминатор! - Не понял, кто лезет? - Яшка... С плохими намерениями! - слышен вопль. - Отскочи прыжками!.. Я успокаиваю как могу: - Вилнис Яныч, не ссы, железо-то он раздвинуть не сможет, а пожрать я тебе позже принесу. - Епты! Да при чем здесь пожрать?! Он своей клешней уже по горлу чиркает, а мне потом ходить с кривой шеей всю оставшуюся жизнь! Слышу, Вилнис кому-то на надрыве: - Пошел на!.. Я живо представил себя на месте капитана, в углу ринга, и вошел в раж. - Вилнис! Нырком! Нырком уйди под руку и прямым, левой замерь ему между глаз - и в угол на исходные! Может, вышибешь!.. Корпусом играй! Капитан прям ошалел от моего совета. - Ты что, идиот? Вот спустись ко мне и играй корпусом! - слышен отчаянный вопль - Иди на!.. Пришлось поменять мнение. - Да все не так плохо! Я сейчас с ним переговорю, а ты пока держись от его лап в самой дальней точке. - Я и так в дальнем углу, все равно падла цепляет. - Какие требования выдвигает? - Требует открыть закрома. Ой, бля... и поделить! М-мда, надо что-то предпринять! Через крыло мостика я выскочил на топ рыбцеха, по вертикальному трапу спрыгнул на палубу, выглянул из-за угла, и мне открылся обтянутый трусами танцующий Яшин зад и ноги в резиновых опорках. Он, как медведь в улье, уже затиснул руку, плечо и голову в иллюминатор капитанской каюты и безуспешно пытался пролезть целиком. Оценив обстановку, я примерился, разогнался и с левой, носком кирзового сапога, зарядил Яков Егорычу аккурат в копчик. Задница на миг затихла - усваивала, затем, пытаясь вывинтиться, начала вращаться в обратном направлении. Очередь с палубы сдуло ветром. Время позволяло, я отсчитал от Яшиного зада пять шагов, повторил процедуру и ринулся в свою каюту. Мысли под одеялом текли фантастические. Чувака конкретно заклинило, но не беда! До прихода как-нибудь простоит на палубе, а кормить будем из каюты капитана. Через две недели в порту выпилим. Нужно только для удобства и исправления естественных потребностей какую-нибудь подставку с дыркой под зад сколотить. Волна, конечно, в шкафут заходит нехило... прям под жопу, ну да мы - моряки. Вилнису ведь тоже некомфортно будет спать, все время это рыло перед глазами... Постучали, я вздрогнул. В каюту заглянул дядя Миша. - Палыч, Яшка застрял! - Как застрял? Где застрял?! - Я выглянул из-за кроватной шторки. - В капитанском иллюминаторе! - Бляха-муха! - Спрыгнув с койки, я метнулся в капитанскую каюту и забарабанил кулаком в дверь: - Вилнис, открывай, свои! Дверь распахнулась, испуганный Вилнис попер было на выход, но я остановил его, отодвинул в сторону и встретил унылый одноглазый взгляд Яков Егорыча. Картинка завораживала. - Соколом гляди! Эва, рыло-то! Посмотришь - и пить бросишь. Сейчас ты только с палубы на человека похож. Читатель, вы, наверное, помните, что в отсутствие врача на судне его обязанности исполняет старший помощник капитана. Врач, конечно, из меня никакой, но расширенные медицинские курсы заканчивал. Важничая, я потыкал пальцем между его черепом и овалом иллюминатора. - Тэ-экс, просветы присутствуют. Уши мешают. Что ж ты, брат, такие вырастил? Вилнис Яныч, там скальпель в чемоданчике есть? Капитан и сам уже смотрит на меня со страхом. - Ее-есть, да ты что?! Резать будешь? Я захохотал страшным голосом и полоснул ребром ладони по горлу. - Это крайнее средство. Чик - и готово! Главное - не промахнуться. - Вы че, козлы! Вправду, што ль?.. - прохрипел Яша. Угроза и мольба зазвучали в его голосе одновременно. - Палыч, не вздумай! Лучше открой бутылку, рука болит, спасу нет! Я помягчел. - С фужера будете? А как капитана душить рука не болит? - Я в стрессе... винца бы... - Да подожди ты с винцом! - Я достал из чемоданчика перекись водорода. - Вон, перекиси хошь? Сейчас обработаю раны, компресс на 'мурашке' поставлю, водку-то выжрали сучары! Я сунул ему в руку бутылку вина. Передо мной маячила тоскливая физиономия Якова, позади от греха топтался Вилнис и как-то очень по-вологодски, округляя звуки, бормотал: - Охху... Охху... Плюс я посередине - три идиота в одной мизансцене. Капитан был вроде как не в восторге, что я его спас, наверное, хотелось иного. Яков Егорыч, по-звериному озираясь, отхлебывал напиток и, казалось, уже ничего не понимал. Мой голос зазвучал сухо официально. - Вилнис Яныч, здесь картина ясна. Пройдемте на палубу, осмотрим наружные части тела пациента. Обсудим диагноз, методы лечения, последующую профилактику. Консилиум, тесезеть... - И не выдержал, рассмеялся: - Уй, не могу... Ладно, хватит дурака валять!Не дрейфь, Яша, сейчас выпутаем из силков, Яныч, помогай. Времени на размышления не было, плечо опухало на глазах, и хрен его потом вытащишь. Для начала пропитали льняным маслом простынную ткань и аккуратно изолировали плечо и шею от металла. Яша постанывал, но терпел, просил еще пузырь для анестезии, не дали. Приступили к главному: в каюте капитан осторожно, пальцами проталкивал Яшину плоть в овал иллюминатора, а я с 'улицы' таким же способом выкатывал ее наружу. Через полчаса появились первые результаты, еще через полчаса воссоединили плечо и руку с туловищем и задницей, а голову Яша выдернул сам. Разминая ободранное плечо, он тихо пробурчал: - Спасибо, мужики! - Ты иди извинись перед командиром за причиненные беспокойства, - молвил я ему в спину и посмотрел на часы. Сем временем Яшина вахта благополучно закончилась, и началась вахта пропавшего Иваныча. Ну а тебе, Палыч, опять на службу. На мостике я двинул ручку машинного телеграфа на 'Полный вперед' и продолжил путь на промысел. Как и не уходил. Мы едем-едем-едем... Меня всегда завораживает движение судна в открытом море. Нос, устремленный к горизонту, разбегающиеся из-под форштевня пенные усы, белая с изумрудными просветами кильватерная струя за кормой... и солнце. На палубе все так же сидят матросы, я опустил оконное стекло. - Янка! Позови Иваныча, я уже запарился здесь сутками крутиться. - Палыч, да мы будили, он разговелся и опять прилег... - Вот скотина!.. А что вино не получаете? - Ждем, капитан с Яшей закрылись на переучет. - Ясно! Я вздохнул и захлопнул окно. Через час, равняя очередь, люди на палубе оживились, а на мостик в невероятно игривом настроении поднялся Вилнис. Они с Яков Егорычем уже простили друг друга и даже подружились. Спросил его коротко: - Кого на выдачу поставил? Там еще много этой канители? - Так Яшу, а я тебя пришел подменить. Устал? - Вашей милости нет предела. Я спрашиваю, когда это кончится? - Так... к утру управимся. Мне вдруг стало не по себе. - Ты всю ночь хоря давил, а я третьи сутки без сна. Давай, руководи. И выдай наконец людям то, что осталось. Сразу! А сейчас я пошел спать и до четырех ночи не сметь трогать! Вилнис растерялся. После напряжений они расслабились и как-то забыли обо мне. А чего помнить-то? Спустившись в коридор, я зашел в капитанскую каюту и, не обращая внимания на лица, прилипшие к иллюминатору снаружи, и спящего навзничь на столе Яшку, пересчитал остатки. Сто тридцать шесть бутылок, сутки до промысла. Отделил сорок две и отнес дяде Мише на камбуз - он сохранит. Голова была тяжелой, ломило все тело, я, не раздеваясь, с трудом забрался на свой второй ярус и упал в бездну... Очнулся от прохладного прикосновения чьих-то рук к моему лбу - это старый Валдис менял компресс. - Валдис, который час? - Володя! Наконец-то! Лучше спроси, который день. - Валдис, который день? - Четвертые сутки ты где-то там... - Он поднял глаза в подволок. - А бредил... да все с матом. Вилнис хотел завезти тебя на Большой остров, да как-то медлил. Надеялся. - Мне здесь и стены помогают. Рыба-то идет? - Без остановки, третий день... Лихо залежался. На это время Иваныч добровольно перебрался жить в душевую, благо банный день в рейсе только один, и был добр ко мне, как мама. Я медленно приходил в себя, был слаб и, казалось, совсем невесом. Набирался сил уже на мостике, а Вилнис работал за меня в рыбцехе. Вино давно было выпито и забыто. Вокруг крутились наши траулеры, сдавали нам рыбу, и бежали чередой самые обычные серые будни. Иваныч вернулся из душевой в нашу с ним каюту и опять стал сварливым старым говнюком. Иваныч Анатолию Иванычу уже пятьдесят пять. Когда-то давным-давно мечтательный юноша из казачьей станицы прибыл в эти края покорять море. Ходил на траулерах матросом, затем окончил штурманские курсы и все - пропал человек. Он уж и забыл, когда последний раз посещал отчий край. Все время занят... В нем - смесь всех южных наций: плоское, как сковорода, смуглое лицо с печатью вечного недовольства, ехидные, слегка раскосые глаза, нос картошкой, пожалуй, наш, русский. Когда-то смоляные кудрявые волосы давно утрачены, и сейчас при голом черепе он кокетливо стягивает их остатки в жидкий седой пучок, торчащий под затылком. Черные с серебром казацкие усы впечатляют: они пышно охватывают овал рта и опускаются ниже второго подбородка. Он невысок, тучен брюхом, а кривые кавалерийские ноги делают его фигуру совсем комичной. Я не стал бы уделять Иванычу столько внимания, но на пароходе мы ютимся на общей площади, и прелести этого общежития я познаю каждый день. Наш с ним мир, включая мебель, закован в шесть кубических метров этой конуры. Мир тесный, сложный и проти-воречивый. Два мира. В каюте по праву старшего по возрасту Иваныч занимает нижнюю койку, да наверх ему и не подняться. Мне принадлежит верхняя. На стоянках, если я не на вахте, то стараюсь сбежать домой, в другую жизнь. Для меня это спасение во всех смыслах. В море он совсем неплохой человек, очнется от береговых страстей и читает все подряд: книги, газеты, что-то выписывает в большую амбарную книгу, строит графики... - Графики счастья, Иваныч!? - Слушай! Иди на!.. Иваныч недобро смотрит на меня из-под очков, прикрывая ладонью свои секретные материалы. - Понял, Иваныч! Насытившись свежей и не очень прессой, он четвертует каждую газету, складывает в стопки и развешивает в туалете на четыре крючка. Вынужденный читатель сидит на горшке между русскими 'Трудом' и 'Правдой', лицом к латышским 'Циня' и 'Ригас баллс'. Поневоле начнешь читать. - Пущай лучше читают, чем пьют! Иваныч доволен, но фраза удивляет. Его морские истории стоит слушать. - ...Мясо в рейс живьем брали, холодильников-то не было. На мостике, бывало, раскорячишься на крутой волне, вцепишься в поручень и слушаешь ночь в приоткрытую дверь. Петухи кукарекают, курочки квохчут в большой клетке на ботдеке. Там же, в загородке, и свинки хрюкают да визжат от страха, когда гребень ледяной волны охаживает их по хребтам. Свинья - животная деликатная, качки не переносит, пластом лежит, сердешная. Ох, а пускать их на мясо... Лучше не вспоминать - вся команда, как по родным, исплакавши. Вся живность-то по именам да с любовью: Манька, Зюрка, Чомба... И как вот такую милую Чомбу на мясо завалить? - Глаза его влажнеют. - Капитан Христом Богом просит: Братцы! Жрать нечего, выходи, добровольцы! Но меньше чем за бутылку спирта не соглашались. Стресс называется! - Анатолий Иваныч, а как вы этих милых животных, ну... это?.. - Дак как-как? Кувалдой... - Сглотнет тяжело. - Так вот... Закроешь глаза, как дома в станице... и волны, уже не свинцовые волны, а степь без краю... Станишники, майдан, папа на коне... А, в море-то, братка мой, не зевай! Уж черная, с красным отсветом левогобортового огня волна крадется... Нависла над мостиком, а ты все еще в деревне, хе-хе... И вдруг неведомая сила отрывает тебя от тверди да тонной студеной воды по морде, и ты под свинячий визг скачешь по рубке, как папин конь. Сначала по палубе, затем - по переборкам, а потом уж и по подволоку, давя пятками лампочки... И заканчиваешь свои скачки на жопе где-то в противоположном углу мостика, а рухнувшая сверху тяжелая полка с лоциями ставит точку на твоем темени. Глядь, а уж Маньку, Зюрку и Чомбу как корова языком слизнула, уплыли вместе с загородкой. В бурной купели мелькнула белая жопка с хвостиком, свиной пятачок с ушками, и низко, изображая чайку, над гребнем волны пролетел петух. Хрюки, кукареки, дескать - помоги! А как поможешь? Может, доплывут-долетят куда, если не околеют. В Норвегию аль на Фарерские острова. Волна-убийца называется. - А заходы были за границу, Анатолий Иваныч? - Да ты шо?! От причала до причала, четыре месяца не мывши. Зато придешь, - Иваныч блаженно жмурится, - и с чемоданом-то в кассу за зарплатой. У-у-у-у! Грузишь-грузишь пачечки ассигнаций в чемодан, аж до самого верху! Старыми еще. Крышечку-от коленкой вот так вот прижмешь, закроешь на ключик и пошел... Славное время! - А куда пошел, Анатолий Иваныч? В баню? Иваныч вдруг суровеет. - Куда надо, туда и пошел, не твово ума дело... Давай вали отсюда, интеллигент засратый! С ним хорошо в море. Но на стоянке... Спать с Иванычем в одном помещении мука смертная: он постоянно что-то пьет и жрет в темноте. Чавкает, тяжело дышит, потом с грохотом роняет на стол буйную голову и храпит с переливами. Минут через двадцать все повторяется. Звуки и запахи, которые производит это животное, возносятся ко мне. Я пытаюсь нейтрализовать бедствие, мочу полотенце одеколоном и наматываю себе на лицо. Нет! С матюгами спрыгиваю вниз и зажимаю ему нос, дергаю за усы... Нет! Через некоторое время к нему приходит желание душевного общения, он встает и, вцепившись в мою койку, шипит в лицо: - Ну шо, ссука.... К дебатам я приступаю сразу: включаю надкоечный светильник, резко разворачиваюсь на пятой точке и - ды-дыхх, - бью в сальное рыло обеими ногами. Рыло с грохотом сыпется куда-то вниз и до утра замирает. Ни звуков, ни запахов. Замираю и я. В течение следующего дня наши отношения ровные, деловые, без воспоминаний. Старый-старый штурман... Он всю жизнь обитает на пароходах и держит хвост пучком - жизнь удалась! Но бравада и громкие фразы несут в себе какую-то внутреннюю боль и обиду за не сложившееся бытие и одиночество. Он не лезет в разговоры по душам, не жалуется, и я его иногда понимаю. - Я никому ничем не обязан! Хочу - пью, хочу - не пью! А вы затраханы своим семейным счастьем и сопливыми детишками. Тоже мне, счастье! - И, повышая голос, подняв указательный палец вверх: - А дети чьи?! Вот в чем вопрос! Иваныча сжигают две страсти - водка и неукротимое обжорство. И если с первой он справляется в пределах своей зарплаты и долгов, то вечный голод постоянно толкает его на зачистку камбуза и кладовых, что категорически не приветствуется поваром дядей Мишей. Эта распря не имеет начала и конца. 'Хлеб насущный' Анатолий Иваныч добывает исключительно ночами, так как днем дядя Миша блокирует все подходы, готовит пищу за закрытыми дверями и общается только через раздаточное окошко. Он хорошо изучил повадки противника, но на круглосуточный контроль не хватает сил. Каждые сутки в четыре утра Иваныч меняется с вахты, и пока все спят, приступает к таинству хищения. У него это называется 'снять остатки'. По легенде, если поймают, он - народный контролер и внезапные проверки проводит с целью поставить заслон 'расхитителю' дяде Мише. Повара это просто бесит. Однажды ночью он закрыл-таки 'контролера' в кладовке, но пока будил понятых, Иваныч сожрал все улики. Открыли - сидит на мешке с картошкой и грустно смотрит на 'комиссию'. Свару устроил. Ей богу, никто из команды не сомневается в порядочности дяди Миши, но и второго штурмана не больно ругают. Жизнь скучна, а тут ежедневный спектакль, и сюжет закручен - скандалы, диверсии! В море несун - товар штучный, специфический. Сами подумайте, из одной двери вынес - в другую занес. Хищение? Вот и Иваныч так думает! Он любит сосиски, копченое мясо, колбасу, сметану. У него здесь дом! Каши-то да рыбы народу всяко хватит. Не вымрут, берег рядом. Да, честно говоря, Иваныч и не думает - просто кушать хочется. По приходу в порт мы разбегаемся по домам и на несколько дней становимся мужьями, папами, решаем домашние проблемы, а он остается один и живет в своем стеклянном мире. Его комичная фигура неизменно встречает нас по возвращении. Он гусаром стоит на палубе, всегда в одной позе, облокотившись левой рукой на планширь, держа на отлете правую с дымящейся сигаретой. С этой точки виден весь причал до проходной, муха не пролетит. Целый день на встречах, только в паузе заскочит в каюту, рванет рюмку и назад. Радуется нам, как был бы рад собственным детям, - семья собирается, но тем не менее цепким взглядом оценивает полноту наших сумок, фиксирует нечаянный звон стекла. А вечером - праздник, опять мы вместе. Нельзя сказать, что коллектив не пытался наладить его личную жизнь. Янка, второй механик, в столице познакомил Иваныча с приличной одинокой женщиной-врачом. Провожали его в новую жизнь с новым дареным чемоданом, выпили на остановке за молодого, разбили фужеры, сунули в автобус и с облегчением вздохнули - мир да любовь вам! Вернулся Иваныч через два дня, угрюмый и с синяками. Я уж подумал, он на садистку какую нарвался, и наехал на Янку-сводника. Обидно стало, но Иваныч разговорился и поведал историю любви. День первый и последний. Там было все хорошо. Анатолий Иваныч проснулся в огромной кровати, утопая в волнах голубого постельного белья, и жить дома ему понравилось. Невеста, почти жена, уже ушла на работу. Все было необычно. Голова светлая, с вечера только хересу выпили за счастье новой жизни. Говорили об искусстве и видах на урожай озимых. Он долго перекатывался с одного бока на другой, вспоминал ночное родео, разглядывал диковинные цветы на подоконнике, люстру, шторы с золотой ниткой на окнах. Затем с простыней на плече долго стоял у зеркала, пытаясь найти следы привлекательности в своей жуткой фигуре. Нашел и пришел к выводу, что в свои пятьдесят четыре по-прежнему хорош. Однако надо и пожрать. Как кот в колбасной лавке, Иваныч осторожно двинулся в разведку. Сразу начал с холодильника, и чутье старого моряка не подвело. Запотевшая бутылка 'Пшеничной', колбаска Краковская с изумительным запахом, такая, знаете, колечками. Аж голову повело. Гирлянда сосисок, вязаночка сарделек, огурчики, разносолы домашнего приготовления... 'А-ах, хозяюшка моя! - умилился Иваныч. - А чего ж дома-то да не откушать'. К одиннадцати трапеза завершилась, Иваныч сыто рыгнул и замер. Рушилась привычная жизнь, и нечем себя занять. Томит... В квартире - срач, холодильник пуст, на столе - гора колбасно-сосисочных шкур, в туалете не смыто... Растерянный, он помотался по комнатам, пошуршал в шкафчиках - чистота! Позвонил любимой, распорядился по части продуктов и боком, как краб, помчался еще беленькой взять. В жизни необходима Цель. У Иваныча она была, и он устремился. В те времена вино-водочные открывались аккурат в одиннадцать. Там у магазина, так часто бывает, он и перехлестнулся с местным дворником, почувствовал родственную душу. Кстати, в Риге во второй половине восьмидесятых улица Авоту была центром политических дискуссий столицы - бухали все со всеми и делились мнениями, порой не без насилия. Основная тема стихийных полемик - как жить дальше? И святое - независимость. Тут третий подвалил, неопределенного политического окраса, но морда жуткая. 'Я, - представился, - артист кино'. Ну, наши с артистом и при трех пузырях приступили в дворницкой к диспуту. Даешь гласность! Жаркие дебаты завязались в связи с политическими событиями в стране и мире. Единогласно осудили антиалкогольную политику товарища Горбачева: козлина, бля, совсем задушил! Коснулись вопросов независимости: а как без нее?! Дворник после первого полстакана прочистил горло, принял историческую ленинскую позу и продекларировал: - Идите на хер! Да здравствует независимость! Тевия... Лай дзиво брива Латвия! Мы Европу салом завалим... шпроты в Америку... РА Ф-ВЭФ... трамваи... Спидола... в мировые лидеры... локомотив мировой экономики... налей-ка еще! Иванычу тоже палец в рот не клади, газеты читает, когда выпить нечего. Щурит хитрым глазом: - А как Расеюшка да перестанет комбикорма гнать в Латвию, что свинки-коровки ваши будут кушать?! А газ?! А нефть?! В семье братских народов... к победе коммунизма... плехни-ка на каменку! Дворник плехнул, сказал заботливо: - Закусите, товарищ, свежепросольным огурчиком - домашние... - И, уже полный сарказма, вернулся к теме: - Эва! Нефть, газ... - Он сунул в нос оппоненту огромный мозолистый кукиш. - Накося! А что такое биоэнергетика, знаете? Красный лапоть! За океаном половина электростанций на собачьем дерьме работает, а у нас этого дерьма - ногу некуда ступить... Все засрано! Как специалист говорю! Сэры помогут, технологии предоставят, своего подвезут, если не хватит. А коровьи газы? Чистый метан! Дискуссия принимала академический характер. Иваныч прожевал огурец и тоже перешел на 'вы'. - Я бы на вашем месте сидел БЫ и не ...дел БЫ! - Он сделал акцент на втором 'бы'. - Но позвольте, коллега... - Не позволю! Иваныч сделал глубокий вдох и приступил. Прям стегает аргументами и фактами, жжет глаголом. Приводит статистику по состоянию на первое января девятьсот восемьдесят седьмого в сравнении с девятьсот тринадцатым. Загибает пальцы: по производству хомутов и чересседельников на душу населения - в двадцать два раза - раз! По яйцам и шерсти - в двадцать раз - два! По производству зерна на душу населения в пудах... Артист кино все кивает, он согласен с обоими и только за воротник закидывает. Заметили, поволокли из подвала на выход. Иваныч еще пинка дал интеллигенту, чтоб не умничал. Продолжили: 'узкие места' дипломатично прошли во взаимных дружеских уколах, но по национальному вопросу крепко не сошлись. По словам Иваныча, вроде ничья получилась. - Я, - говорит, - коленкой-то его по яйцам, по яйцам... шоб не плодился! Вот по этой причине и припозднился Анатолий Иваныч к родному очагу. Левый глаз заплыл, под правым тоже фонарело, да и печать дворницкой швабры на медном черепе не красила. Самое время к родной груди прильнуть - слезы, отзывчивое женское сердце... Ан не случилось - на лестничной площадке уже и чемоданчик его с сатиновыми-войлочными трусами-тапочками стоит, и замок на дверях сменен. Он было взывать, слюнит в стык дверной коробки: - Илзе! Илзе! Драгоценная моя... государственные дела задержали... Д-дебаты! А в ответ - ни гу-гу. Воистину, жизнь невозможно повернуть назад. На промысле. Непогода Двое суток траулеры валят и валят нам рыбу. Волна - баллов четыре-пять. Усталость такая, что некоторые даже на обед не идут, присаживаются на бочки с солью, кладут голову на рыбодел и тут же засыпают. Двадцать-тридцать минут - и опять тарахтит транспортер. Проснувшийся Круминь даже не понимает где находится, - ребята заклеили ему очки рыбными этикетками. На рефлексе, как собака Павлова, он вслепую молотит руками, успевает уложить несколько банок рыбы и вдруг понимает, что лишен зрения. Растерянно снимает очки - видит, надевает - не видит. Опять снял, безумным взглядом прошелся по лицам и долго стоял, соображая, где он. Наконец дошло, сорвал бумажки со стекол. Я так не могу, здесь находится только моя физическая оболочка. Руки и пальцы без устали, как роботы-манипуляторы, хватают банки, крутят и укладывают рыбу, а сам я далеко-далеко улетаю в мыслях своих... Никого не вижу и не чувствую времени. Признаюсь, тебе читатель: там, глубоко внутри, я очень хорошо пою и наслаждаюсь своим пением. Даю себе концерты, репертуар мой обширен, включает и классику. Как гряну - 'Ияа плааачу! Ияа стражду!' Матросы аж вздрагивают и смотрят на меня с опаской. Я молчу, а они вздрагивают. В общем, ты понимаешь. Размышления мои носят философский характер и идут разделами: философия мира... космоса... взаимоотношений... любви... ненависти... Валяет пароход с борта на борт, и в проеме открытой двери на кусочке синего неба появляется и исчезает облачко - косматый улыбчивый старичок, забавная плутовская рожица. Хитрющий! Он махнул пару раз перед глазами, и вот уже пухлая бабушка в пестром сарафане и кокошнике плывет в небе. Чуден мир, только сумей увидеть. Прошлой весной мы были здесь же, западнее Большого острова, и случился Чернобыль. Люди, наверное, еще не осознали этой беды в полной мере. Куда идем вообще? В детстве меня завораживали удивительные открытия, космос, светлое будущее... Но, может быть, пора остановиться? Прямо сейчас. Я уже вырос. Люди! Возьмите теплый дом, унитаз, телефон, самолет, ну, ладно, еще авто, а дальше - ни-ни. Разрабатывайте солнце, космос, прочую альтернативу, научитесь прибирать за собой, ведь уже все засрали. Пора! А войны? А оружие? Создатель подарил нам совершеннейшую планету - живите, козлы, мирно, размножайтесь, будьте милостивы друг к другу, стройте справедливое общество, берегите Землю. Но что-то в головы не вложил. По Дарвину, мы произошли от обезьян, я пытался найти обезьяньи черты в его портрете. И таки да, похож. Хорошо писать теорию с себя. Не люблю фантастику, но кажется, мы чей-то неудачный проект. Некий 'Х' создал эту жизнь и, быть может, сейчас следит за процессами, происходящими на Земле, до поры не вмешиваясь, иногда задавая новые параметры. Ему интересен итог. Пусть создателя называют Богом, Аллахом, Шивой, Буддой или кем-то еще, все равно он - КОСМОС. А мы плохо кончим, не сохраняя с благодарностью данный нам шанс. Он, наверное, хотел гармонии, а мы создали хаос, деля свой мир на чистых и нечистых, бессовестных сильных и униженных слабых. Я видел, как живет ограбленная Европой Африка и сама Европа - могу сравнить. А в нашей стране идеи хороши, но с некоторых пор бесплодны. Душит равнодушие. И представляется мне, что однажды этот неведомый Космос растерянно потрет лоб, глядя на то, что мы натворили, и нажмет маленькую кнопочку на своем мониторе. Гейм ис овер. Вот и сказочке конец, а кто слушал, тот молодец! А слушал только я! Однако 'посадка'! Вдруг что-то звонко шлепнуло, лента транспортера поехала вкось и порвалась, еще не закатанные банки с рыбой и специями посыпались вниз и - тишина. На палубе оставалось еще килограммов двести салаки, не успели переработать. Коля-моторист зюзьгой неторопливо собирал остатки мятой рыбы и выбрасывал ее за борт. Чайки, эти отнюдь не добрые птицы, с противным криком набрасывались на халяву. Рыбцех опустел мгновенно, народ сыпанул по щелям, и сон срубил богатырей. Я, возвращаясь в реальность, присел на бочку с солью и наблюдал, как механики вытаскивают транспортерную ленту на палубу, там удобнее сшивать. - Матти, это надолго? Стармех Матти, слегка оплывший светловолосый викинг, лукаво смотрит на меня. - Час пайтет. Он здесь - единственный представитель соседней братской республики. Его этнос предпочитает уединенный образ жизни и не подвержен миграциям в пределах нерушимого Союза. Однако и в этой семье, как говорится, тоже не без 'Матти'. На родине, в рыбколхозе имени ХХ партсъезда КПСС, Матти прослыл пассивным оппозиционером и ярым сторонником буржуазной модели государственного управления. Был таким неудобным для начальства обличителем политического строя. Уж больно горласт - как завидит председателя, прям стервенеет и накидывается: 'Христопродавец! - кричит на родном языке. - Предатель!' Председателю нужно очередные бабки из Москва-кюла окучить - пароходы купить, финское оборудование для рыбфабрики, еще кой-чего по мелочи, а тут этот ненормальный! Свои от него устали, вот и нет пророка в отечестве своем. И то, не в Челябинск же он переехал, а по соседству и только на работу. В новом коллективе Матти попытался вернуться к революционному прошлому, но слушать было некому, и он как-то угас, стал чище что ли. Местное начальство делало вид, что не понимает мятежного, и обходило его стороной, а в экипаже эту тему откровенно не поддерживали. Мы с ним сразу определились и поняли друг друга. - Чем тебе не пришелся прибалтийский социализм? - спросил я его в нашем первом и последнем 'политическом' разговоре. - Хутор есть, машина, деньги гребешь немалые, в тюрьму не тащат... вольный человек. - Теньги, какие теньги, райськ! Я плякаль. Рупль - это теньги? - А ты хотел бы золотыми слитками получать? Сей момент! Я в позе полового смахнул невидимые крошки у его живота. Матти непроизвольно сделал шаг назад. - Темакратия, свапота... Вон финны сивут... Я этой темы не люблю, но тут пришлось, чтоб больше не возвращаться. - Вот мои наблюдения вашей жизни. По выходным десятки автобусов стоят у театра 'Эстония' - сельский люд со всей республики приобщается к высокому, и это здорово! Прекрасные праздники песни в Кадриорге. Это ли не единение нации?! Ваш народ сам по себе, конечно своеобразен, но раскован и детей делает побольше, чем в какой-нибудь Англии. Рождаемость падает, если люди не уверены в будущем или совсем зажрались. Сколько у тебя детей, дай им бог здоровья? - Трое... - Сыты, без штанов не бегают? Ну вот. В магазинах все есть, чистое производство, современный флот, технологии, каких во всей стране не сыщешь... В первую очередь все - вам. Образование на родном языке. Зарплаты. Шофер эстонского совхоза получает три сотни в месяц, а по соседству, в Псковской области, такой же водитель имеет сто двадцать. У рыбаков такая же хрень. Может, я чего не понимаю?.. В новом коллективе Матти нащупывал свой стиль поведения и, с моей помощью, нашел - мы просто оставили в покое эту тему. А все остальное в нем оказалось добрым: умение работать, внешнее отношение к людям и тонкий юмор. - Матти, до следующей рыбы успеем? Он улыбается, смотрит на меня c легкой иронией. - Успеем, канесно, успеем, бляка мука! А хули телать Валетя?! - подчеркивая известное, порой бессмысленное русское выражение. Для него это - всего лишь загадка фразы и смешная особенность русской натуры, а для меня символ, глубокий смысл. Не единожды после очередного облома судьбы я чесал в затылке: 'А хули делать?' и жил дальше. В этом вопросе суть бытия русского. Уже потом либералы и борцы за народное счастье придумали 'Что делать? Кто виноват?' Виновных находили всегда, а 'что делать?' остается вечной проблемой. Я поспешил в каюту. Какой уютной показалась мне моя верхняя койка! Иваныч вахтит на мостике, блаженство вдвойне. Весь сон - как миг, очнулся от ощущения движения и хорошей качки. За два часа море изменилось, сильно задуло с веста и раскатало серьезную волну. Часы показывали пятнадцать пятьдесят - мой выход на вахту. На мостике Анатолий Иваныч сидит кучей на откидной скамеечке, пытаясь ножками крутить штурвал, получается смешно и совсем плохо. Судно рыскает и, черпая бортами воду, заваливается под волну. Ну бог с ним, сменил Иваныча, рулевого будить не стал, они устали в рыбцехе, пусть отдохнут. Баллов семь уже на дворе. При попутной волне мы бежим на восток в укрытие, в бухту Большого острова. Я глянул на карту: перебежка миль на двадцать пять, три часа ходу. По радио позвал наших рыбаков, они уже выбрали тралы и бежали где-то позади. Ветрено, солнечно и совсем неплохо. Мы - тихоходы, гребень волны настигает нас сзади, шипит белой пеной и пинком бьет в округлый зад. Корма подпрыгивает на секунды, дико воет оголившийся винт, а нос падает в подножье волны. Затем все повторяется с точностью до наоборот - корма валится вниз, а нос устремляется в солнечное небо. Судно не удержать на прямом курсе, на горку поднимаемся одним боком, съезжаем уже другим. Штурвал огромный, и как ни старайся, за стихией не угнаться. Я не укачиваюсь, но на третьи-четвертые штормовые сутки начинаю дико психовать. Ноги и руки устают от непредсказуемых стремительных танцев, а в постели мучают непрерывные стойки на ушах и перекатывания. Люди в основном привыкают, но у каждого своя реакция: одни испытывают непрерывный голод, другие - бессонницу, третьих тошнит... Я смотрю на носовой кап кубрика, металлическая дверь там надежно задраена, а волна бьет в нее, дробится и струями опадает на палубу. Пробежать оттуда на корму нет никакой возможности. Ребята там 'постятся' и летают на матрасах в ожидании тихой заводи. Поесть, как и умыться, можно только у нас на корме. Туалет-гальюн тоже в нашем 'Сити'. Иной отчаявшись приоткроет дверь, выглянет и тут же захлопнет. Хочешь переломать ноги - беги! Здесь же на мостике в маленьком закутке за фанерной дверью обитает радист Валдис - живая душа рядом на ночных вахтах. Стол с нагромождением радиоаппаратуры, стул и узенькая койка составляют внутреннее убранство его апартаментов. Сейчас он выглянул из своей радиорубки: - Володя, ветер от веста двадцать-двадцать пять метров на три дня вперед. Делай ноги к берегу! - Уже делаю, но галоп нашей старой лошади не более восьми узлов по волне и ветру. Сделай-ка лучше чайку. Свисток 'телефонной линии', капитан на связи в гофрированной трубе. - Володя, когда эта хрень кончится, я уже матрас на палубу сбросил, не удержаться в койке. - Еще пару часов скачек, капитан. Потерпи. - Йопты!.. Конец связи. У меня в пути много времени, и я опять в раздумьях. Мои мысли никого не волнуют, никому не мешают, ничего в этой жизни не меняют. Читатель может ехидно засмеяться и сказать: 'С думой о России'. Именно так - моя дума не о семье братских народов, а народах отдельно взятой России. 'Счастливая старость' - так называют у нас старость. 'Счастливые' бабки сидят у подъездов, всякого провожая взглядами. Они все про всех знают. Их мир никогда не был широк, а сейчас сузился до пределов этого двора и 'что дают в магазине'. А дают в магазине все меньше и меньше, хотя назначенный коммунизм все ближе и ближе. 'Счастливые' дедки режутся неподалеку в домино или карты и, осторожно поглядывая на супружниц, наливают в граненый. Ржавые винтики с избитой резьбой. На плечи этих людей легли война, голод, горе потерь родных и близких, восстановление разрушенной страны. Низкий поклон им. Именно они сделали мое детство счастливым, где каждый день приходило в мою жизнь что-то новое, светлое. Было все еще по-военному, но уже для людей. Конец пятидесятых, шестидесятые... Мой Новгород оживал в больших стройках, и усталые люди улыбались с надеждой. В магазинах - подсолнечное масло и соленая рыба в бочках, сливочное масло и маргарин в брикетах, сухофрукты и крупы мешками, и, конечно, конфеты... А духовная жизнь! Первые в космосе, первый телевизор в доме, книги, театральные поездки в Ленинград, спортивные секции на выбор, соревнования... Вы, читатель, летали на зимнюю рыбалку в битком набитом 'кукурузнике' прямо в центр озера Ильмень? А я летал, цена - пятьдесят копеек. Четыре рейса туда и обратно. Для людей. А можете представить автотранспорт начала шестидесятых, работающий на газе? Вот-вот. Когда же стали заболачиваться? Пожалуй, к середине семидесятых. Ушли кадры, прошедшие войну и разруху, знавшие слово и дело, а на смену им поспешили вот 'эти', скользкие... Новые хваты отлично обустроили свой быт, научились врать об успехах и, пока не бахнет, молчать о проблемах. Не успели посеять, а уже докладывали об окончании жатвы и рекордных урожаях. Дряхлели бессменные вожди, прямо из кресел переселялись под кремлевскую стену, и страна замирала: кто следующий? Как-то в пылу великого строительства забыли о главном - о русских людях. Была надежда на Андропова - номенклатура вспотела, заметалась в панике, но после его скорой смерти облегченно вздохнула: Царствие небесное, пущай там руководит! Я пытаюсь вспомнить, а как у нас называется молодость? И не могу найти ответа. Бесшабашная? Отважная? В голову лезут 'созидатель', 'строитель', 'романтик' ... Значит, никак наша молодость не называется. Самостоятельная жизнь начинается с чистого листа, и поневоле приходится обращаться к власти с вопросами. Жилье, место в детском саду, болезни, быт... Для нужд трудящихся созданы Комитеты, Комиссии, Исполкомы, Управдомы, и везде при хорошей зарплате и привилегиях заседают ответственные люди. А там поперло: горкомы, райкомы, обкомы, ЦК, отделы, подотделы... Не страна, а сплошная ячейка, и все хотят сладко кушать, но не работать. Их 'работа' с 'массами' порождает апатию, ломает людей, делает их хуже, злее. Бойся равнодушных. К ним вначале ходишь с надеждой - должны помочь. Потом 'бьешь челом' уже без всяких надежд, но надо! Ты кукожишься, приходишь еще, еще, и они уже приучили тебя тихо закрывать за собой дверь. Наивный парень, начав жить, ты сразу упираешься рогом в холодный айсберг больших и маленьких чиновников. Их - тьма, от генсека до начальника коммунального хозяйства. Их главная задача - не решать, а создавать проблемы. Так вот перерешаешь все - и исчезнет должность. Свою нужность они доказывают очередями в свой кабинет. Уже через десяток слов чувствуешь себя попрошайкой, становится стыдно, что оторвал занятого человека от важных дел. 'Вы еще ничего не создали, а уже...', 'Вам государство дало бесплатное образование, а вы...', 'Поживите с мое...', 'Люди по двадцать лет ждут...', '...положено шесть квадратных метров на человека, а у вас шесть и одна сотая! Вы лучше других?', 'Ну что ж, что квартиру заливает? Водопроводчик завтра придет... Может быть'. Пастыри не те, но что-то и в нас самих, ведь 'они' - это мы. Гуляют по Новгороду молодые ребята с орденами Красной звезды на груди, боевыми медалями. Горды. А на центральной аллее Западного кладбища стоит мемориал погибшим землякам-афганцам, и фамилии, фамилии... Это тоже мы. Добрые и злые, бессребреники и скаредные, отважные и робкие, простодушные и подлые... талантливые, бесшабашные... Все - мы. Без прикрас. Пятнадцать лет назад, после мореходки, я ринулся в свою молодость с открытой душой и сердцем, но дурак дураком. А социум всегда крадется незаметно. Личная жизнь и жизнь в социуме - две половинки одной стандартной человеческой жизни. И если первую ты выбираешь сам, то вторая тебе неподвластна, здесь не действуют законы любви, взаимопонимания и помощи. Уж поверьте, идеалисты, столкнувшись с жизнью, быстро переходят в категорию пессимистов и никогда - наоборот. И если нет в тебе хитрости или связей, то максимум через год - оппа! - и ты уже среди своих, тех, кто пишет на стенах общественных туалетов 'Жизнь - говно'. Некоторых выносит в фаталисты. Я из них. А что же 'эти'? Они не одеваются, не покупают продукты в наших магазинах, у них свои каналы снабжения, свой отдых, свой круг. Им не надо ехать в Ленинград за мебелью, товарами и продуктами, а в Ригу или Таллинн - за приличной одеждой, детскими игрушками. Порулили чутка, пошалили и не туда заехали - перестройка, гласность... Простите нас, россияне!.. Кому перестраивать? Конечно, им, с человеческим лицом. Не будут же они сечь себя публично, каяться, бросать в толпу ключи от кабинетов... Не для того страдали, тяжкий крест несли. Привычный мир, где все менялось к лучшему, становится равнодушным, чужим... и хули делать? В свистопляске волн и невеселых думах пролетели два часа, и вдруг узкой полоской по носу открылся берег. По мере приближения он становился все рельефней и явственней. Совсем пустынный, только кустарник стелился по земле под силой мощного ветра. Вот на входе в залив уже четко обозначилась граница волн и тихой воды, и я на плавной циркуляции вывожу судно из шторма под защиту берега. Раз! И никакой болтанки. Ивар готовит левый якорь к отдаче, у меня на мостике чиркает эхолот: двадцать, пятнадцать, десять метров под килем, пять метров и метров сто до прибрежной каменной гряды. Машина стоп. Перевожу ручку машинного телеграфа на 'Малый назад'. Мне нравится: эти СРТэшки при переходе с переднего на задний ход делают такой легкий помпаж - сипло, по-старчески кашлянет из трубы - кхы-кхы - и пошел бурун из-под кормы в нос. Сначала темно-, потом светло-зеленый с пенным гребнем, он добежал до середины судна - скорость ноль, побежал дальше в нос - судно начало движение назад и - 'Стоп машина'. С крыла кричу: - Пошел левый якорь, полторы смычки на брашпиль! Загремела якорная цепь, бак скрылся в клубах ржавой пыли. Якорь забрал грунт, пароход повело при натяжении якорь-цепи, и он замер. Фиксирую на карте место, отмечаю кратчайшие дистанции до берега и даю отбой машине. Звенящая тишина. Приехали. Близко, торчащие из воды, обгаженные чайками валуны смотрятся мрачно. Туда не хочется: если ветер повернет на прямо противоположный, есть риск подсесть на камни, но я учел этот возможный вариант. Ветер ревет уже где-то высоко над мачтами - поздно, брат, мы надежно прикрыты. Десять минут до конца вахты, сейчас пожалует на мостик Яков Егорыч. Его лицо и ссадины на плечах совсем зажили, и происшедшее с ним, кажется, было давным-давно. Да было ли? Слышу тяжелую поступь на трапе, дверь открывается, и в штурманскую входит Яша. Он, как всегда, нетороплив и серьезен. - Добрый вечер, Яков Егорыч, тебе повезло, стоим на полутора смычках цепи, на левом якоре. Отдых, но не расслабляйся, следи за ветром, начнет дрейфовать - сразу зови. Кратчайшие дистанции до берега выставлены на радаре - почаще заглядывай. С мостика не уходи, кругом камни. Все, я пошел. Яша взглянул в экран локатора, кивнул головой и занялся приготовлением чая. Остров. Вечер на рейд е и утро у причала. Жизненное пространство на нашем судне столь мало, что укрыться от чужих глаз можно только в койке. Пролетариат числом десять живет в носовом кубрике без 'удобств'. Если малую нужду они справляют прямо на палубу, то в остальном - пожалте в 'город', кормовую зону обитания. Здесь живем мы, 'белая кость', по две персоны в каюте. Как в тюрьме. Путеводитель по нашей деревни прост: шаг влево от моей двери - кают кампания; три шага вправо - общий туалет-умывальник-душ в единственном экземпляре и рядом - нора механиков; шесть шагов вправо - капитанская каюта, дверь в дверь - камбуз. Из коридора по трапу вверх - ходовой мостик, по трапу вниз - каюты моториста и третьего штурмана, повара и рыбмастера. Все. Не заблудишься, не потеряешься. Из штурманской я ныряю шесть ступеней вниз и сразу попадаю в мир праздности. В коридоре у дверей гальюна на табурете сидит Ивар с баяном на коленях. На голове - бескозырка с гвардейской ленточкой и надписью золотом 'Черноморский флот'. Слегка подпрыгивая на ягодицах, откинув голову и закатив глаза, он неуверенно перебирает 'пуговки' баяна и поет: кур-ту-тэ-цы, кур-ту-тэ-цы, и далее октавой выше, торжественно-изумленно: Хоп твою мать! - с усилением на 'твою'. 'Перекладывает стихи на музыку', - догадался я и остановился послушать. С инструментом что-то не заладилось, после 'хоптвоюмать' пошел фальшивый сигнал. Клавиш много, Ивар косит глазом и начинает сначала: кур-ту-тэ-цы... У него абсолютный слух, он весь в процессе, никого не видит и, кроме волшебной музыки, ничего не слышит. Из нашей каюты в одном исподнем выскакивает взбешенный Иваныч с резиновым молотком в руках. Этот молоток для рихтовки автомашин у него всегда в шкафчике приготовлен. Говорит, на всякий случай. - А ну-ка пошел на хер отсюда! Ван Клиберн, бля! Они, падлы, выспались, пожрали, теперь гогочут, как гуси. Щас как... враз все гаммы из башки вылетят! Ты еще кепку на палубу положи! Мне, бля, на вахту в ноль часов! Распахивается соседняя дверь, из каюты механиков выглядывает возмущенный Матти, ему тоже с ноля на вахту. - Иваниц, куле (слушай)! Тай ему па морта (рус.искаженное) ррайськ (зараза)! Персе кырвадега, тюра пеа, ляти ебик ррайськ (ж..а с ушами, дурная голова, латышский соловей зарраза)! А Ивару пофиг, у него запала на 'голосах' нота 'фа', он ковыряет клавишу пальцем и тянет меха: фа-ааааааааа...- звучит музон. Анатолий Иваныч - опытный боец и не ведется на призывы Матти. Он держит дистанцию - музыкант молод, ладно скроен и если приложит гармонью по черепу, то враз в трусы ссыплешься. 'Фа' наконец выскочила, и опять понеслось с чувством: кур-ту-тэ-цы, кур ту тэ-цы, хоп твою мать! Песня, а скорее всего частушка, - удивительное сочетание латышского и русского фольклорного. Иваныч подался ко мне, ища поддержки. - Ну что это?! Воет, как собака по покойнику, аж кровь в жилах стынет! - И сзади замахнулся на маэстро: - У-у, падла! - Художника всякий может обидеть... - Склонив голову, я пощелкал пальцами перед глазами Ивара, помахал ладошкой, и он перестал мучить баян. - Он возвращается, - я помедлил - Горловое пение... Этой уникальной техникой владеют от силы пять человек в мире. Теперь вот у нас... - Ни х... (чего) себе!.. - изумился Иваныч, его рука с молотком повисла в воздухе. - Кто?! - Народы Севера. Они еще на пиле цзынькают - дзынь-дзынь, а промеж - горловое пение. Иваныч оторопел. - Не понял... - Зажмет пилку зубами и цзынькает. Не ножовку, конечно. Понял наконец? Иваныч, растерянно, в сторону: - Такого, бля, заплетет, что хрен поймешь... - И вновь впал в неистовство: - Я этого лауреата сейчас замочу и избавлю наконец команду от его горлового пения! Ивар, положив голову на баян, не реагировал, а я, сдерживая Иваныча, продолжил уговоры. - Что вы, суки, на него насыпались? Человек ищет себя в этом мире и наконец находит. Это прекрасно, а вы его третируете - в кают-компанию с баяном вход запрещен, в носовом кубрике грозятся и гармонь, и пасть порвать. - И обращаясь к Ивару: - В консерваторию готовишься? Потупившись, он смотрит на меня с благодарностью. - Да так, для себя... - С получки куплю тебе пюпитр! - Музыкальный инструмент? - Да, ударный. Пюпитром по голове. Еще есть маракасы, но это не по твоему классу. Возвращаясь в реальность из мира грез, Ивар вдруг исподлобья смотрит на Иваныча и, музыкально возбуждаясь, начинает привставать: - Ты что, поросенок, в бубен захотел? Матти исчезает мгновенно, Иваныч в красивом прыжке, в стиле единоборств, уже у своих дверей. Эти ребята знают толк в 'звучании бубна'. Я придержал Ивара за плечо. - Ивар, послушай, эти козлы, конечно, наступили на горло твоей песне, но прими добрый совет - вали в рыбцех. Там звучание, как в Домском соборе, и твоя музыка заиграет новыми красками! А настоящий зритель и в рыбцех придет! Приде-ет. Куда он денется? Там, правда, холодно, но надень фуфайку. Береги себя, ты нужен людям! Ивар сбил бескозырку на затылок, подхватил баян и потянулся к выходу. Я улыбнулся Иванычу. - Негритянский джаз... Может, поэтому здесь и крысы не живут. Большое будущее у парня, ты еще будешь у него контрамарки выпрашивать. Главное - вовремя разглядеть. Тупая работа не создает проблем, ссоры возникают от безделья и скученности. А это? Так, проблемки, мелкие шалости. Коридор опустел, но шума не убавилось. Из кают-компании слышатся звонкие шлепки карт по чьему-то носу и взрывы хохота - картежники кого-то 'грузят'. Но мне-то сейчас хули делать? Где провести три часа, пока в каюте преет Анатолий Иванович? В полночь он уйдет на мостик, и, проветрив помещение, можно ложиться. Выбор невелик: в рыбцех 'на Ивара', или... Из камбуза осторожно выглядывает дядя Миша и, увидев меня, шепчет: - Я тут в засаде, капканы ставил. Ты знаешь, пока бежали от шторма, эта сука пять кил грудинки сперла! Он по ночам на своей вахте дела ворочает. Сегодня буду брать! Вдруг я все решил. - Дядя Миша, это потом. Дай-ка пару бутылок из моих запасов! Надеюсь, не забыл и сохранил? Повар не забыл. Капитану так надоедают эти рожи, что во время производственных задержек он напрочь исчезает за дверью своей каюты. Собственные три квадратных метра плюс холодная вода из крана. Истинная благодать: хочешь - валяйся в койке, хочешь - пей воду. А мне, бездомному, можно только в гости. Я грохнул ногой в капитанскую дверь. - Командир! Пррымай подарки! Не дожидаясь ответа, вошел, включил свет. Розовые белки глаз и растрепанные цыганские кудри мелькнули в просвете кроватной шторки. - Яаа! Что случилось? - Случилось то, что мне выпить не с кем. - Я ловко вывернул из-под свитера две бутылки вина. - Возможно, продолжение банкета, если поддержишь. Ну как? Случай диковинный, Вилнис смотрит на бутылки и не верит глазам. - Полные! Слушай, откуда? Первый раз в жизни такое... - Недобросовестный учет, брат, твоя промашка в нашу пользу. Помнишь раздачу вина и спасение Яши? Ты тогда заменил меня на мостике, а я у тебя в каюте отщипнул три коробки вина на соус и спрятал. Не мало будет?.. Двух хватило. В ноль часов я уже спокойно спал в своей каюте. В полутьме мостика на откидном стуле храпит Анатолий Иваныч. Голова его обмотана вафельным полотенцем, усы уныло обвисают на вдохе, но трепещут и разлетаются на выдохе. Он похож на толстого старого араба, прикорнувшего после дел праведных. Я громко прихлопнул дверь, он открыл глаза и виновато прошелестел со стоном: - Ой, бляха... Зубы разболелись. Таблетки не помогают, едва заснул. - Правильно, Иваныч! Мостик - самое место для сна, а вахта - самое время. Все люди спят, а ты что, рыжий что ли? Впрочем, не мне тебя учить. - А что, уже четыре часа? - фальшиво удивился Иваныч и вдруг насторожился. - Да ты никак выпимши?! - У него нюх, как у собаки. - Ты же знаешь, я не пью. Вечером Вилнис бутылку вина из старых запасов выкатил. Посидели. Иваныч недовольно заквохтал, было на чем отыграться. - Они, бля, посидели... А у меня зубы болят, нужно выпить. Я что, вам чужой? - Да ближе тебя у меня в свете никого нет, но что тебе двести грамм вина? И потом, ты же на вахте! По уставу Минрыбхоза... Анатолий Иваныч завелся. - Да пошел ты! Привык в своем торговом флоте по уставу жить. Рыбы еще не нюхал, бля... - Угомонись, Иваныч, вылечим своими методами. Вон Яша, дантист от бога, вся колхозная управа у него лечится. Утром встанет, одним ударом оба ряда санирует! Я включил верхний свет и обомлел: правую сторону его лица разнесло вдвое, даже синяк под глазом обозначился. - Вот это фэйс! Дай-ка посмотрю... Но измученный Иваныч только отмахнулся и обернулся уже на выходе. - Мне к зубному надо. Пусть Вилнис подойдет к причалу. Автобус в город будет в десять, с вечерним вернусь. - Ушел. Остров - пограничная закрытая зона. Я забеспокоился, по радио вызвал погранцов, объяснил ситуацию. Они сразу отозвались: - Подходите к причалу, мы подъедем, и после оформления прихода больной может ехать в город. - Ребята, я через тридцать минут ошвартуюсь, но, может быть, вы отвезете его? Рыбы дадим. Дело очень серьезное, а автобус будет только в десять. - Да ты что, брат, двести сорок километров на круг! У меня служба, да и командиры не поймут. Сейчас пять утра, потерпите. Все будет хорошо. Конечно, пограничник был прав. - Принял, снимаюсь с якоря, через полчаса подъезжайте. Рыбы-то в винном соусе всяко дадим. До связи и встречи! Я еще швартовался, а пограничный уазик уже стоял на причале. Молодой старлей с прапорщиком спрыгнули на палубу. Приход оформили быстро, и уже через пятнадцать минут, нащупывая фарами грунтовку, уазик вползал на взгорок. На темном зубчатом фоне леса мигнули его красные габариты, и берег снова погрузился в темноту. Я вернулся в рубку и присел на стульчик в ожидании рассвета. Обидел старого, теперь осадок на целый день. Я помню все неловкости, которые создал когда-то людям. Помню свои, по глупости, брошенные кому-то слова. Десять, двадцать лет назад. Таких случаев было немного, но вспоминаю, и внутри становится неуютно. Те, к кому они были обращены, забыли сразу или на следующий день, а мне морока на всю жизнь. Это, наверное, совесть? Неосязаемая такая штучка внутри, которая судит тебя по делам твоим. Некоторые живут без совести - и ничего. Опершись на ветроотбойник, я вдыхаю пахнущий йодом прохладный воздух и наблюдаю рождение дня. На море и земле проступают робкие сумерки, свет медленно пожирает тьму. Тускнеют вспышки маяка, серым на черном фоне воды обозначились валуны, рассыпанные по заливу, а невидимая в темноте песчаная отмель приобретает контуры. На ней в ожидании света и пищи замерли стадом чайки. Пробуждаясь, природа меняется каждую секунду, даже затихший было ветер воспрял и загудел с новой силой, только в этом пространстве, закрытом от большого моря, ему не разгуляться. Над лесом, подсвечивая верхушки деревьев, обозначилась золотистая лента зари. Вначале бледная, она ширится, становится ярче и... зашумело, загомонило в ветвях птичье многоголосье. С добрым утром! А 'луч солнца золотого' описывать не буду - все сказано до меня. 'Солнце красно поутру, моряку не по нутру' - значит, сегодня еще быть непогоде. По прогнозу, завтра все должно успокоиться - и снова в путь, только вот Иваныча подлатаем. Грунтовая дорога на две колеи с ежиком зеленой травы посередине выныривает из леса и двумя зигзагами спускается к причалу. Там, на опушке, видны цветущий сад и крыши строений хутора. Местное население предпочитает уединение и неспешное течение жизни. Пустынный песчаный берег, местами покрытый мелкой кочковатой осокой, подковой тянется от парохода на многие километры. Линия прибоя засыпана водорослями и мелкими белыми ракушками, обитатели которых умерли тысячи тысяч лет назад. Ветхий деревянный причал на краю земли всегда пуст. Иногда траулеры заходят сюда на выгрузку рыбы или укрыться от штормов да причаливают на отдых редкие яхты. Ветер разогнал в бухте внутреннюю волну, и она, вскипая мелкими гребешками, выталкивает на поверхность мелкую рыбешку. Со светом все хотят кушать, вот и чайки засуетились, кучей тяжело поднялись в воздух и в поисках харчей повели над водой хороводы. Та еще птица! Им растерзать своих больных и раненых собратьев - раз плюнуть, да и земным пернатым, занесенным ветром в море, уготована та же судьба. Из носового капа, поеживаясь, выползают сонные матросы с полотенцами на шеях и пристраиваются у правого борта 'по малому', затем, брызнув в лицо пригоршню забортной воды, бегут в корму на завтрак. Из-за скудных запасов пресная вода у нас идет только в пищу. Утренний моцион прост: бросишь за борт ведро на веревке, зачерпнешь водички и - пожалте бриться! Особенно зимой. Я здесь опростился, стал ближе к народу, смотрю сверху на бредущих по палубе сапиенсов. - Ну, куда сс... (поливаешь), морская серость?! Совсем оборзели! У них один ответ: - Палыч, не ворчи! В гальюн очередь, как за колбасой, боцман с утра все равно моет палубу. - Очередь у них, блямба! Может, еще и присядешь прямо здесь? - Их можно понять. Утреннее солнце пригрело, высушило мою внутреннюю сырость, и потянуло в сон. Я длинно, с подвывом, зевнул, спустился вниз и заглянул в кают-компанию. - Капитан не завтракал? - Нет, еще не приходил. В темной тишине капитанской каюты слышится ровное дыхание. - Вилнис, доброе утро! Пошли на завтрак, нужно кое-что обсудить. Он мало спал и не имеет никакого желания вставать. - Володя, ну дай поспать! - бурчит он. - Днем - ты, вечером - ты, ночью - ты. - Да успеешь выспаться, день впереди! - оборвал я. - Ночью я снялся с якоря и стал к причалу. Анатолий Иванович зубами мается, надо отправлять в город. Давай, выходи!.. В кают-компании, налив кружку черной бурды, именуемой 'кофе', я принялся лепить бутерброды с килькой. Неожиданно свалившееся на голову безделье не будоражило кровь людскую, парни вяло обсуждали планы на день, и ничего путного не вырисовывалось. Ну, выспались, а дальше? Для них это какой-то неправильный берег - ни выпить, ни закусить приличным людям. А меня радует этот тихий угол, но гнетет незавершенность работы. На борту чуть больше половины груза, и уже никаких шансов управиться в плановые две недели. Если работа идет на одном дыхании, а возможно скорое возвращение домой подстегивает, то такие стоянки выбивают из колеи. К счастью, все возможные блага находятся в столице острова, за сто двадцать километров отсюда. Прежде мы не раз заходили в эту бухту и ездили туда за продуктами. - Володя, продукты-то подъели, может, человек пять в город зарядим? Да и Иванычу поможем, я там знаю, где поликлиника. Боцман с лету прочитал мои мысли и запустил пробный шар. - Боцман, я понял. Вы здесь уже ездили за продуктами: посетили местный музей, филармонию, осмотрели крепость, а на провизию денег не хватило. Вон лучше турнир по шашкам организуйте. Подключился Тарас, западный хохол. - Да у нас и денег-то нет. - На нет и суда нет! - отрезал я. В кают-компании уже набилось человек пятнадцать. Все плотно сидели за большим столом, и только у нас с капитаном был отдельный маленький столик. Вошел сонный Вилнис. - Кап оф кофэ каптэн? Ударим по яйцам? - Я придвинул к нему миску с вареными яйцами, пятилитровый измятый чайник и кружку со стойким черным налетом изнутри. Следом явился народу Иваныч с перекошенным угрюмым лицом. Вилнис, взглянув на него, сочувственно покачал головой. - Ну что, собирайся, Анатолий Иванович, через час автобус к хутору подъедет. Я думаю, тебе одного дня хватит подлечиться? Не забудь, отправление из города в восемнадцать часов! Вечером где-то в полдесятого будешь уже на борту. - Денег лучше дайте. Поиздержался перед рейсом-то, даже на билеты нет, прошепелявил Иваныч. У меня по поводу 'поиздержался' уже готова едкая шутка, но я смолчал и вручил ему последние четыре рубля. Вилнис подвалил десять, еще кто-то пять... Я наклонился к капитанскому уху. - Надо бы сопровождение дать, дорога неблизкая, и вдруг его в больницу положат. Кто нам сообщит? Вилнис, уткнувшись носом в кружку, поперхнулся. - Верная мысль, но чревато... Кого отправим? Секретность - пустое дело на пяти квадратных метров столовой. - Я готов! - выдвинулся старший матрос - старший матрас Тарас. Другие тоже были не прочь опекать Анатолия Иваныча, стало шумно. - Дебаты! - Вилнис повысил голос. - Конкурса не будет, без вас все решим! Ребята скисли, а меня вдруг осенило. - Яныч, чего решать? Русского, латыша, еврея или дагестанца бесполезно отправлять с миссией. Здесь не каждый и по-русски разговаривает. Предлагаю Матти. Достойнейший представитель местного народа, патриот, политически грамотен... Возвращение гарантировано. - Отличная идея! Послали будить Матти. В коллективе проскочила некая искра, все забегали, зашуршали рублями, зазвенели мелочью. В каюте терзали сонного Буратину: - Деньги давай!.. - Не вздумай заказывать водку! - Капитан схватил за плечо бегущего по коридору Тараса. - По возвращении проверю, все стеклянное - об борт! - Та ни, боже ж мий, тильки лимонаду тай баранок! - обиженно округлил глаза Тарас. - Знаю я твои баранки! На берегу все время налимонаженный ходишь! Уже через десять минут провожаемые и провожающие вышли на палубу. Матти ладонью правой руки подсадил Иваныча под зад и, как на лопате, легко перенес на причал. Иваныч тоже помог товарищу. Животами они были равны, но ростом Матти на полторы головы выше. Европеец, в круглых очках в золоченой оправе - его гардероб был исполнен в светлых бежевых тонах, включая туфли и шляпу. Анатолий Иваныч тоже в самом лучшем - коричневый плащ с кушаком плотно облегал 'тушку', мятые черные брюки едва доставали щиколоток, а вечные войлочный берет и сандалии венчали фигуру сверху и снизу. Плюс физиономия. Рядом со статным Матти ему не хватало только наручников. Я, постанывая, опустился под фальшборт, а капитан, украдкой вытирая глаза, напутствовал вослед. - Иваныч, помни, ты за границей, но с переводчиком! Будьте приличны! - И уже обращаясь ко мне: - С викингом Иваныч не пропадет! Правильный выбор. Моя глава Проснулся за полдень. Открыл один глаз, второй - каюта без Иваныча казалась просторной, а на поверхности столика играли солнечные блики. Судно мягко покачивалось, баюкало, но спать уже не хотелось. Я быстро оделся, пошуровал на камбузе, нашел и съел чтото рыбное и выбрался на причал. Пароход терся о деревянную стенку, швартовые концы то натягивались, как струна, то обвисали до воды. Мой старый-старый друг давно не видел заботы - облизанный волнами ржавый борт, когда-то белая, ныне рыжая надстройка, кривой фонарь на топе мачты, вылущенная деревянная палуба... Волна откатывает от причала и обнажает подводную часть судна, обросшую изумрудным мхом. Хочется провести рукой по этой зеленой бороде, погладить, как кота. Я присел, свесив ноги с кромки причала, дотягиваюсь рукой, и пальцы погружаются в противную студенистую субстанцию. Тина, грязь. Несоответствие формы и содержания. Но все хочет жить. Миллионы лет металась маленькая спора в толще вод, среди мириад себе подобных и вдруг пришлепнулась к днищу корабля. Стала расти, размножаться, и вот уже на корпусе сплошным слоем лежит целая колония. Микромир. В этом подводном лесу рассыпались и вросли в железо ракушки, здесь же проживают миллиарды микроорганизмов - есть палачи и жертвы, охотники и дичь. Кто-то кого-то жрет в тинной зелени, кого-то доят, стригут и, может, даже бреют. Все, как у нас. В доке эту живность зачищают под металл, красят антиобрастайкой, но какой-то невидимый глазу кусочек остается - и опять жизнь сначала. Может, они тоже ощущают счастье и цепляются за него? На улице солнечно, лишь отдельные быстро бегущие облака комьями ваты скользят по небу и быстрой тенью пробегают по земле. Хочется скрыться без следа. Вдоль кромки воды, увязая сапогами в мокром песке, я бреду прочь от чужих глаз. В ста метрах от меня ребята вяло перекатывают мяч, им скучно. Когда-то у них были другие лица и другой футбол. Прошлым летом мы стояли у колхозного причала, а рядом был ошвартован такой же брат-близнец, баночник. Наши экипажи боролись за высокое звание 'Экипажа коммунистического труда' и переходящий кубок, а фотографии передовиков поровну висели на колхозной Доске почета. Соцсоревнование не мешало нам быть добрыми друзьями, и камыш шумел на обоих пароходах. Праздник был в самом разгаре, когда в чьих-то 'потемках души' искрой проскочила идея футбольного матча, и уже через пять минут спортсмены, груженные 'инвентарем', гуртом потянулись к лесному стадиону. В кустах коротко размялись, тут же сделали по 'физкультпривету' - и в бой. Имея опыт международных матчей, я присел от греха поодаль и отдался болезни. Матч длился минут тридцать, включая три перерыва. Нашим было трудно. Клубок тел волнами катался от одних ворот к другим, а мяч - смысл и основа футбола, часто оставался вне игры, но это было неважно. Важным было честное соперничество, спортивная доблесть и, конечно, дружба. Игра закончилась резко и по нолям - потерялся мяч. Искали долго, не нашли. По возвращении банкет вспыхнул с новой силой и, наверное, до утра. На свою беду в колхоз приехал собкор бассейновой газеты с задачей взять материал для очерка. Утром, сидя в пустой кают-компании, вчерашний вечер вспоминался ему исключительно в силуэтах, через призму граненого стакана. Память отшибло напрочь. Я пил кофе, а он, утомленный, прел над чистым листом бумаги и авторучкой чесал репу, пытаясь вспомнить хоть что-то из вчерашних 'интервью'. Наконец, прижав левой ладонью кисть правой руки записал: 'Караб..дь был поставлен к стенке...' и, облизнув иссохшие губы, спросил хрипло: - Что вчера было-то? Я налил собкору крепкого чая. - Тебе с сахаром или конфетами? - С конфетами, кисленькими. - Что вчера было?.. - Я зачерпнул из корзинки горсть конфет и горкой высыпал рядом с кружкой. - Извержение местного вулкана. Давай я воспроизведу тебе тезисы вчерашнего собрания трудового коллектива, а ты коротенько так запротоколируешь. Домой приедешь, отмокнешь от впечатлений и распишешься. Единственное условие: ты вчера, снимая интимные сцены, чикал фотоаппаратом туда-сюда, а сейчас выдергивай-ка пленку на моих глазах. Он кинулся было в патетику: - Очерк мертв без фотографий! Но я взял фотоаппарат с его колен, раскрыл, и в руке зашелестела спираль матово-серой пленки. Позже в бассейновой газете появилась статья, посвященную этому мероприятию, - 'Труженики голубой нивы'. Содержание ее вполне соответствовало линии партии, но от названия уже пованивало духом неолиберализма. Все-таки он был профи. Серой вытянутой подковой в обрамлении темного леса вытянулась бухта с северо-запада в глубь острова. Пароход позади меня уже смотрится маленькой точкой, а лес далеко впереди как бы смыкается с морем. Туда я стремлюсь. Внезапно что-то шлепнуло меня по затылку, я инстинктивно пригнулся, огляделся - никого! Тут же забыл, расслабился - получил еще и еще. Озираясь, присел на корточки и увидел маленькую стремительную чайку. Почти невидимая, она нападала на меня из-за спины, норовя долбануть клювом в голову. Вот чудо! В чем моя вина? И вдруг понял - они стерегут свои гнезда, укрытые в песчаных ложбинках, а я своим присутствием угрожаю их строю жизни. Вот и место, где лес зеленым мысом выходит к самой воде, здесь только по закрайку разгулялись кусты ивняка и белой от цвета черемухи, а дальше - стена ровных пушистых сосен. Вошел. Другие запахи, другая музыка - лес дышит смолой, шелестит ветвями, звенит голосами птиц. Под ногами - упругий ковер серебристого мха, усыпанный рыжей хвоей и сосновыми шишками. Пульнул сапоги с ног одним махом и упал навзничь, вдыхая с детства забытый запах лесной земли. Побежал по носу муравей, второй, третий. Смахнул, перевернулся на спину и долго смотрел в голубое небо. Хвойный лес потому и чист, что обладает какой-то силой, способом не позволить жить в своих местах другим деревьям. Золотистые стволы сосен с высокими кронами рассыпаны по легким взгоркам и низинам и словно убегают вдаль, даря ощущение простора и света. Ветер порывами проносится верхами, взрывая верхушки деревьев, на полянах стремительно падает вниз, волнами мчит по свежей зелени трав, по голубым-синим-белым цветам подснежника и ветреницы и растворяется в чаще. Сильный, теплый и ласковый. Я легко преодолел очередной подъем и остановился в изумлении. Неглубокая лощина передо мной была крест-накрест завалена стволами сосен. На темно-зеленом фоне разбросанных по мху ветвей белели сломы смертельно раненных деревьев. Страшная сила в начале атаки, как клинком, срезала верхушки деревьев и по нисходящей крушила следующие - на три четверти ствола, посередине и ниже. Те, что выдержали удар и не сломались, еще живые лежали с вывороченными вместе с пластом земли корнями. Что бы стало с человеком, стоящим в этот момент вот здесь? Я спустился в низину, присел на расколотый ствол и представил, как все произошло. Этот ветер зародился вместе с циклоном между Фарерами и Исландией. Вы там бывали? И слава богу. Там рождается большинство разрушительных европейских циклонов. Так вот, слабенький такой ветерок вдруг обрел силу и попер. Потрепал Туманный Альбион, скакнул через Северное море, дал по рогам Датскому королевству, взлохматил лесистый Борнхольм, а в Балтике, не встречая препятствий на сотни миль, разогнался и со всей дури обрушился на наш остров. Вот под него мы вчера и попали, когда со всех ног бежали в укрытие. Но если в море судно всегда в динамике волн - удар и ты летишь как мячик, то здесь совсем другая песня. Где эта Исландия и где мы? Ни тропинок, ни признаков присутствия людей. От дерева к дереву, от взгорка к взгорку я медленно иду дальше. Мысли мои тоже неспешны и разрознены. Мне не хватает ВАС, идти бы сейчас, взявшись за руки, веселой тройкой... А больше никого не хочу видеть. За круговертью жизни вне ВАС тоска приходит на ночных вахтах и в таких вот случайных скитаниях. Эта моя жизнь порой кажется бессмысленным топтанием на месте - без перспектив, без денег, порой без сил. Но так оно и есть! Ты всегда сначала делал, потом думал. Везде подавал надежды и... уходил не попрощавшись. Так было в пароходстве, в Реффлоте, теперь в колхозе. 'Подающим надежды' не подают, они сами делают свою жизнь. Средний путь в капитаны - двадцать лет, но для тебя это было невыносимо долго. Никак! И вот скок-поскок на обочину. Приплыли. Я и сейчас толком не знаю, чем буду заниматься на этом самом берегу. Кому там нужен вечно подающий надежды стареющий бегун? Это хорошо, что к сорока годам ты уже все понимаешь, плохо, что ничего не делаешь. На этом невеселом фоне подумалось о своем городе, где предстоит не гостить, а жить, изо дня в день, из года в год. Мой Великий Новгород после революции почему-то перестал быть Великим (А, патамушта!), превратился в глухую провинцию, а ныне неотвратимо опускается в болото. Нет, история и слава государства Российского осталась за ним, но все затмила колыбель революции - Питер. Пришли новые кумиры, и вот уж лет двадцать мясомолочные продукты, яйца и многое другое прямо с наших заводов отправлялись в Ленинград. Наши прилавки стабильно пустели, но город, конечно, жил, обрастал кучей серьезных заводов, прирастал безликими жилыми районами и населением. Отчасти спасала духовная пища, наверное, поэтому новгородцы такие умные, но, по выходным, битком набитый утренний поезд уносил исключительно читающую публику в Ленинград. В вечернем поезде на Новгород те же люди, усталые и умиротворенные, так же читали книги, иногда с беспокойством оглядывая свои полные сумки: не протекло? Возвращали свое. Я работал в этой теме с прибалтийского направления и никогда не рассказывал коллегам о своих жизненных проблемах. Впрочем, у капитана и команды знакомство с новгородскими продуктами питания все-таки состоялось. Однажды, когда мы стояли на ремонте в чужом городе и голодали, я привез из Новгорода стандартный магазинный 'набор': рубленую четверть окровавленного свиного рыла с глазом, ухом и сточенными желтыми зубами, 'синюю птицу' - волосатую курицу живым весом грамм на триста и 'Деликатесный' зелец - шмат серой, почти черной студенистой гадости с вкраплениями рубленных свиных пятаков. Для хохмы. С причала пароход смотрелся пустым и каким-то одиноким. 'Наверное, лежат по койкам, экономят силы', - подумал я. Но в кают-компании тлела и чадила угаром жизнь. Рабинович жарил блины на электроплитке, а Иваныч с поваром, как две голодные собаки, умильными глазами следили за его движениями. Выпечка шла стремительно, и так же стремительно исчезала в разверстой пасти Иваныча. - Повар без продуктов - уже не повар, а последний хрен на общих основаниях! - всегда подчеркивал Иваныч и сейчас доказывал это делом. Дядя Миша лишь облизывался, провожая глазами блины. Команда, конечно, получила по пятьдесят рублей на питание, но деньги были немедленно потрачены известно на что, а до получки оставалось двадцать семь дней. По очереди мы ездили домой и, возвращаясь, каждый из нас привозил кой-какие продукты, а в качестве пропуска - бутылку. - Вова приехал! - засветился Иваныч, и я утонул в его объятиях. - Вот радость-то! Никогда так не встречал. Он разжал руки и, животом размазав меня по стене, выскочил в коридор и там загудел его радостный призывный голос: - Але, гараж! Вова приехал!.. В кают-компанию стал подтягиваться ослабевший народ. - Бутылку привез? - Две! - Я вытащил из сумки добро и отдал заробевшему повару. Дядя Миша с опаской отдирал куски окровавленных газет. - Палыч, это шо за череп? - Он изумленно уставился на свиной фрагмент. - Я таких продуктов с войны не видел! - Три часа в очереди стоял, - обиделся я, - хотел побаловать, а ты... Чек есть. - Так чем баловать? Бить будут! - Он кивнул в сторону кучки озадаченных голодающих. - Ну, холодец сделай или лучше отвари: бульон там, хрящики, часть мозга, зубы... На большом блюде выставь на стол, любителей найдется. - Я едва сохранял серьезный вид. Дядя Миша меж тем раскладывал на столе 'синюю птицу' и зелец. - Ты где это достал? - обрел дар речи Иваныч. - Где-где, в кремлевском буфете из-под прилавка! - отбрил я его и добавил с достоинством: - У нас в Новгороде это доступно каждой советской семье. В порядке очереди - если хватит. Пошехонского сыра вот не хватило. - Не зна-а-ю... - Дядя Миша удрученно разглядывал на свином ухе синий оттиск моего производства - 'Свинпром 1946 г.'. - Иваныч съест... - Нет уж, тебе привычней, а я лучше блины на воде. Иваныч был разочарован и страшно зол. - Сегодня я тебе, бля, устрою ночь с фейерверками! Надеюсь, хоть водка не паленая? - Из магазина, тоже три часа стоял, две в руки и два пива. Чек есть, пива нет. В общем, ребята оттаяли, посмеялись, раскрутили меня еще на червонец и попросили впредь отдавать деньгами. Мысленно я проложил свой лесной курс так, чтобы выйти прямо к пароходу, и когда вновь ступил на берег, до него оставалось не более пятисот метров. Футболисты натоптали на песке витиеватые узоры и давно уже закончили свою игру. Сегодня не их день. Пароход со стороны казался брошенным, и только тщедушная фигурка Коли-Буратины маячила у рыбцеха. Люди спят, читают старые газеты, латают одежду, а мне после чистоты леса зайти в свою каюту, как вновь испачкаться. Взялся за уборку: вымел кучу сигаретных бычков, колбасных хвостиков, сальных шкурок и прочее Иванычево 'ночное меню'. С порошком вымыл переборки, стол, вытряхнул из плафона пять тысяч дохлых мух и открыл дверь на проветривание. Полегчало, но все равно чего-то не хватает. А не хватает внутреннего обновления - час пробил. Вне дома у меня бывают такие моменты, когда хочется сотворить с собой что-нибудь этакое, не фатальное. Как-то изменить себя внешне, чтобы дать толчок внутреннему. Я давно нашел способ и, когда подкатывало, хватался за ножницы. Стоя перед зеркалом, подстригал себя спереди, затем, прихватывая пальцами вихры, безжалостно кромсал сзади. Уже обновленный внутри и снаружи, чертом ходил по пароходу, ловил сочувственные взгляды и посылал всех подальше, отказываясь на будущее от услуг 'профессиональных' парикмахеров. Им не понять. Сегодня оно подкралось опять, а я коротко стрижен. Сколько там за бортом, градусов пятнадцать? Раз окунусь, на палубе намылюсь, второй раз окунусь - смою. Решение пришло, и меня уже знобит. Завернувшись в простыню, с куском треснутого хозяйственного мыла, я появился на палубе, что вызвало дикую радость у бездельников, сидящих на крышке трюма. Холодный вечер, они в фуфайках и тут я. - Палыч, топиться, что ль?.. - Тебе надо было утром вместе с Иванычем ехать к психиатору!.. У меня миссия - я молча стащил простыню и перекинул ногу через фальшборт. - Ыыыыыы! - зарыдала душа, та самая, что пять минут назад изнемогала желанием чистоты. Друзьям потеха, но и забота. - Володя, подожди! Сейчас штормтрап сбросим, все удобней опускаться по балясинам! Да и наверх тоже. - Сспасибо д-други! Как было бы хорошо сделать все разом - и намылиться, и окунуться, и нырнуть под одеяло. Держась за тетиву штормтрапа, я медленно опускаюсь в воды. Ноги уже по щиколотку в воде, все замерло во мне и ломит в затылке. По коленки - замирает сердце. По пояс - мама дорогая! По плечи - ыыыы! С головкой - сразу вверх и в голос: ааааааа!.. Под хохот зрителей не мылящимся мылом я тру свое синее тело, и, кажется, холодный ветер заковал его в ледяной панцирь. И снова в купель, теперь уж с лету - бултых! - Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй мя! Так вот в какие моменты атеисты вспоминают не всуе Господа Бога своего Иисуса Христа! Еще мокрый, я влетел в услужливо распахнутый грязный тулуп до пят и, путаясь в полах, помчался в каюту. Смотрю на себя в зеркало: иконописное (мне говорили) худое лицо на фоне косматого воротника, синие впалые глаза, фиолетовые губы, длинный нос и черная борода в каплях серебряной воды. Это - я. А душе, что недавно маялась, легко. Возвращение блудных. В ожидании ужина мы сидим в капитанской каюте. Приятно пахнет разогретой канифолью, Вилнис шустро тычет отверткой в потроха древнего радиоприемника, елозит паяльником по клеммам, оставляя на них серебряные капли, но транзистор только хрипит и воет. - Пустая затея, выбрось ты его на хрен. Дай покою... - Я перелистываю латвийскую газету. Он отложил паяльник, остервенело выдрал только что припаянные цветные проводки и бросил в картонный ящик. - Как думаешь, Володя, они вернутся вечерним автобусом? - Конечно! Матти - безусловный лидер в тандеме. В хорошем смысле. Капитан глянул весело. - Ну не скажи! Сегодня посмотрим, кто в этой паре лидер. Я затянулся сигаретой. - Матти - большой и ответственный, а Иванычу кураж подавай. Вот увидишь, лед погасит пламень. Вилнис открыл иллюминатор, и синий табачный дым лентой потянуло наружу. Сказал задумчиво: - Когда-то здесь торчала Яшина рожа... Места так мало, что в каждом сантиметре парохода - история жизни... Его мысль впервые была созвучна с моими. - А ты, оказывается, философ! - Я бросил газету на стол и продолжил: - Яша и прочие... Иногда они мне напоминают больших детей. Наивных, простодушных, не знающих, как жить в большом обществе. На стоянке сбегают домой - и опять в тину. Удобно, наш маленький мир по-своему справедлив, и домашние заботы не липнут. Сам из таких. Вилнис не клюнул на философское, перешел к житейскому, не раз сказанному. - Слушай, старпом, давай начнем все сначала! Сейчас придем, спишем нашего старика и вместе всем экипажем - на новый пароход! Ты ведь ездил на его приемку? В каком он состоянии? - 'Все сначала' нет в природе. А новый-старый пароход двадцати лет от роду совсем неплох: - удобен в управлении, маневренный, как велосипед. Длина - пятьдесят пять метров, двигатель - восемьсот кобыл. Почувствуй разницу. Просторный рыбцех, каюты для людей сделаны, командиры по одному живут, матросы - по два человека. Три туалета, у тебя отдельный, хоть засидись. С водой нет проблем, по нашим балтийским рейсам хоть из душа не вылезай. Что еще?.. Траулер типа СРТМ после постройки все время в Африке отработал - экипажи там менялись. Мы приняли его в Калининграде, перегнали в Ригу, еще год простоит на переделке. Не знаю, интересно тебе или нет, но, когда мы приехали на приемку судна, меня охватило ощущение дежавю. Я ходил по пароходу, на котором никогда ранее быть не мог, и с удивлением отмечал характерные детали, которые почему-то запечатлелись в памяти. Как из другой жизни... Какой-то морок напал: я это уже видел?! На мостике - знакомое деревянное кресло на колесиках, с пружинными захватами от качки и кривой выжженной надписью по спинке - 'Капитан'. Спустился в кают-кампанию, присел за стол. На переборке - знакомая доска с историей судна: СРТМ-8044 'Степан Козак'. Майор, герой Советского Союза... погиб при взятии Кенигсберга... Портрет молодого парня... короткая биография. Все уже читано мной... Зашел в свою каюту старпома, с опаской огляделся: вмятая ударом извне коробка иллюминатора, зеркало, рассеченное по диагонали причудливой трещиной... несмываемая огромная клякса на столе... Наваждение. Прилег на койку, прогнал в уме таблицу умножения - с головой все в порядке! Задумался, перебирая в памяти морскую жизнь, в поисках нужного эпизода. 1971 год, третий курс, зимняя практика на учебном судне 'Зенит', Конакри, Гвинея. Мы с Женькой, в белых форменках, засунув в шорты по паре кусков хозяйственного мыла, отправились бродить по порту. Жара дикая, обменяли у негров мыло на ананасы и присели в тени грузовика. Кромсали бляхами ремней колючие плоды и грызли, как кролики, дурея от аромата и захлебываясь сладкой влагой. Потом смеялись до икоты, глядя на наши опухшие, в крови, 'негритянские' губы. Какие-то ватные, разморенные на сорокаградусной жаре, шли дальше. В самом дальнем углу гавани стояли два рыбака-суденышка, на их флагштоках реяли красные советские флаги - наши! Зашли в гости, поболтали, осмотрели пароход, посидели в каюте старпома... Это был он - СРТМ-8044 'Степан Козак'. И все - звезды сошлись. Вилнис выслушал с интересом. - Я не помню, что было год назад, а тут... Сколько? Пятнадцать лет и получасовой визит. Даже как-то не верится... - Верь мне. Ну, хватит о грустном, пошли ужинать. Я до Иваныча еще поспать хочу в чистой каюте. Согретый горячей пищей и бараньим тулупом, я так не хотел просыпаться, когда спустя три часа меня будил Вилнис. Я цеплялся там, меж снов и яви, чувствуя отвращение к будущей реальности. - Володя, да очнись же! Они не приехали! Представляешь?! Капитан был встревожен. Голос у меня подсел после купания, я спрыгнул с койки и начал одеваться. - Совсем одичавши... Может, дебош какой устроили или перешли улицу на красный свет, там один светофор. Мы поднялись на мостик - отсюда горушка хорошо просматривалась, и если наши путешественники появятся, то только с той стороны. Здесь уже терлось несколько человек, ожидающих 'баранок и лимонаду'. Я включил электрочайник. - А что, никто не удосужился подойти к автобусу? Спросили бы водителя, хоть какую-то информацию получили. Ехали - не ехали?.. Не знаю, им водку везут, а они даже не чешутся. - Уже без шуток закипел: - Давай на хер с мостика! Засрали все, кружки не вымыты, воды десять литров выпили! Еще раз повторяю: на моей вахте с четырех до восьми и с шестнадцати до двадцати бар закрыт! А сегодня вообще карантин. Притихшая публика цепочкой потянулась в нижний коридор, а мы с капитаном сосредоточенно уставились на вершину холма. Около одиннадцати наверху полоснуло по кругу светом фар и - никого. - Иди отдыхать, капитан, разбужу, если прибудут. Что тут вдвоем толкаться? Завтра в любом случае выходим, и тебе рулить да рулить. - Да какой отдых?! В погранзоне пропали люди Такая ж... нависает. Я выключил верхний свет, в темноте виднее. Мы сегодня уже наговорились и молча хлебаем чай. У меня почему-то нет на душе тревоги, как, впрочем, нет и покоя. Еще через полчаса в гуще леса вроде что-то блеснуло. Стараясь глазами удержать точку, я потянулся за биноклем. Через оптику в черной глубине различались зыбкие красноватые блики. Или кажется? Я скинул тапки, обул стоящие в углу болотники и, прихватив фонарик, спустился на палубу. Вилнис - за мной. Поднявшись на взгорок, мы вошли в ельник, и уже через десять шагов на нас навалилась густая, все обволакивающая темнота. Только далеко позади слышался остервенелый до хрипоты лай хуторских собак. И то ориентир, но как-то мурашки по коже. Или лес был непролазен, или бесы водили, но мы шумно ломились наугад минут двадцать, пока не увидели впереди слабые блики живого огня. В низинке между деревьев бронзовым пятном открылись маленькая полянка и пламя костра. Огонь перебирал сухие сучья, весело потрескивал и стремился ввысь. Я как будто окунулся в добрый детский мир скандинавских сказок. На поваленном дереве, тесно прижавшись друг к другу, сидели два тролля: викинг в натянутой на уши шляпе бережно обнимал донского казака и не мигая смотрел на огонь. Казалось, он защищал друга от лесной нечисти, которая роилась вне светового пятна. Голова Иваныча покоилась подмышкой Матти, и были видны только часть лысины, закрытый глаз и съехавшая на нос щека. - Никак медитируют?! - шепотом изумился я. Мы тихо подошли почти вплотную, но хрустнул под ногой сучок. Иваныч хрюкнул по-кабаньи и вывернулся из подмышки Матти. Его безумные глаза раскатились в разные стороны и вдруг сошлись на моей переносице. Он стал в стойку, подтянул кулаки к носу и хрипло спросил. - В нюх хочешь? - И как бы продолжая когда-то с кем-то прерванный разговор, пообещал: - Щас у меня вприпрыжку побежишь впереди автобуса... Часа четыре у него выпало из башки. Вилнис сделал шаг назад. - Тих-тих-тих, Иваныч. Без фанатизма! - И стараясь держать ретивого в поле зрения, поднял рогожную авоську. - Тэкс, что там у нас? Три бутылки 'Зверобоя'. К бревнышку были приставлены две пустых. - А-а-а, Я-а-а-ныч! Как вы нас нашли? - обрадовался Иваныч и распахнул руки для объятий. - А мы одиночества жалаем... на природе вот... - Вы куда ездили, козлы, и где должны быть?! Ты у меня до конца рейса будешь париться в цепном ящике! Я тебе, усатая морда, устрою поляну! А по приходу чемодан в зубы и - вперед! Иваныч оскалился, оттянул указательным пальцем уголок губ и сунул небритое лицо Вилнису. - О, ыышь хуба неху! Дохтох хахал пооскать хуха... фуха... - Фурацилином, - закончил я. - А ты чем полощешь? Пивом? Несмотря на движуху и повышенные тона, Матти все еще пребывал в нирване и не сводил с костра завороженного взгляда. Я толкнул его в плечо. - Не простудишься? Может, домой пора? Он медленно перевел взгляд на меня. - Валетя... ты? - Я-я, это я! - ответил я ему 'по-эстонски'. - Пора в реальность, пошли на пароход, потом отчитаешься по-вашему турызьму. Как Иваныч вел себя? Вставая, Матти затряс головой. - Эт-то - писсь...тесс! - А ты как себя вел? Лучше Иваныча? Смутившись, Матти долго выправлял поля шляпы. Мы выбрались из леса и пошли к пароходу парами. Впереди, широко шагая, матерно ругался Вилнис. Анатолий Иваныч нетвердо семенил рядом и виновато оправдывался. Мы с механиком не спеша шли позади. - Вы на автобусе приехали? Матти горестно взмахнул руками. - Ехали ррайськ (зараза)... Этто писсь-тесс! - Что значит 'ехали'? В городе все нормально прошло? Там ведь все друг друга знают, а вы - как два шведских шпиона, бля! В милиции не были? - Не пыли. Вылечились, затарились, сители в парке... людей смотрели, ррайськ. - Че их смотреть? Себя-то показали? - Мы пиво пили, сарделлид кусали (кушали), буссь сдали. - Так сели в автобус? - Сели...ехали... не таехали, ррайськ. - И что случилось? - Ехали, пиво пили, шнапс 'Сферапой' по цють-цють. Тарока тлинный. У Иваныця клапп не дерсит, писать хотель. - А у тебя клапан держит? Брюхо-то у вас вроде одинаковое. - У меня пять литтер на кватратный сантиметер терсит, с утра не писал! Матти с достоинством постучал кулаком по гулкому животу. - Ладно, хватит о моче, что дальше произошло? - Иваныць просился три раз, обещал весь салон обо... ну, это самое... Папки пукались (пугались)... сафер рукался, за варатник тассил на улису... лес круком. - Шофер тащил Иваныча или Иваныч - шофера? - Иваныця, райсськ... - сокрушенно поник головой Матти. - А ты где был? - Я памакал в сад (зад). Я насторожился. - В смысле? - В сопу коленом пер. Иваныць в прахот не вылазил, цеплялся, сука, за кресла... - Так что ж ты, козлина, вместе с водилой Иваныча под жопу выталкивал из автобуса? Матти смутился. - А хули телать, Палиць? Конфликт, ррайськ! - Матти многозначительно поднял палец вверх. - Сдесь на острове ба-альсой культуур! Нато было выхотить. - Да видел я этот культур три года назад на Янов день! Костры, пиво с мочой по асфальту рекой, водка, песни-пляски... А наутро все углы и подворотни мокрые и население вповалку по улицам и скверам. Ногой некуда ступить. Ладно, так он выполнил свои наме-рения? К бабкам не приставал? - Папок к маме посылаль... - Теперь понятно, отчего у Иваныча плащ без воротника. И сколько километров оставалось до парохода? Как добирались? - Сафер сказал, семьтесят песком пайтем, палавину теньги пилет вернул. Пасли, пиво пили, 'Сферапой' по цють-цють... Потом на 'Сикулях' за бутылку таехали... Картина действительно прояснилась, и остался осадок. Расхотелось расспрашивать про лесной пикник. Помолчали. Было видно, что Матти хочет и не решается что-то спросить. Наконец он глубоко вздохнул и задал, по-видимому, давно мучивший его вопрос. - Валетя, а почему снапс насывается 'Сферапой'? - И секунду спустя, как бы размышляя, добавил. - Веть мы же не сферы (звери)! - Дорогой Матти, у тебя один 'цють-цють' равен пятидесяти граммам. Так? - Так! - За день вы с Иванычем выкушали по двадцать 'цють-цютей', то бишь по литру на нос. Я правильно понимаю? - Правильно! - кивнул головой Матти. - И, как сказал Иваныч, 'отлигулировали' двумя или тремя литрами пива, тоже на рыло. Так? - Так! - согласился Матти. - Да от такой дозы не то что зверь, конь сдохнет! Но не вы. Теперь понял, почему 'Зверобой'? - Поняль, ррайськ. Люди высивают... Мы вышли из леса, я сорвал ветку ивы и, отмахиваясь от комаров, продолжил: - Ты знаешь, есть такая наука - культура пития. Сейчас в свете последних постановлений партии и правительства она становится все актуальней в народных массах... - Это как? - А вот смотри. - Я смахнул с лица Матти комаров. - Скажем, приходишь в ресторан, заказываешь пятьдесят граммов 'Вана Таллина' и кофе. Суешь язык в рюмку - подержал - вытащил и мотаешь им во рту с полчаса. Он удивился или не понял: - Зачем крамм ясык мотать? - Чтобы букет напитка почувствовать. Затем делаешь глоточек кофе и - по новой язык в рюмку. Тебе становится легко и весело, ты смакуешь, наслаждаешься музыкой, приятными знакомствами... Прикинь, рюмки хватит на три часа, а то и больше! И главное - дешево. Съезди в Таллинн в свободное время, попробуй. Матти на минуту задумался. - А ты сам проповал? Получается? - Пробовал. Сначала получается, а потом не очень. Надо тренироваться. Кажется, Матти что-то понял. - Да-а.. - задумчиво сказал он. - У нас климат плохой... Подошли к пароходу, в коридоре раскланялись. Вместе с Иванычем в каюту вернулась обычная атмосфера - воняет прокисшей сырой одеждой, тухлой рыбой и табаком. Он в секунду, не раздеваясь, рухнул в койку и взял такую ноту, что задребезжала фанерная дверь и пошла волнами коечная шторка. И я, не расправляя одеяла, с головой нырнул в свой 'спичечный коробок', но следом улететь не удалось. За фанерой, в такой же тесной каюте механиков, было шумно. Там в узком кругу собрались радостные 'пайщики', чьи рубли были вложены утром в мероприятие. Я лежу и поневоле слушаю, а при желании мог бы общаться, не повышая голоса. Но незаметно гаснет в сознании их внятный гомон, и, преодолев последний, никогда не ощутимый миг, я делаю шаг в другой мир. А в эту пору снов и возлияний дядя Миша трудился на камбузе. На плите в двух противнях томилась килька в собственном соку, из-под крышки двухведерной кастрюли пыхал паром суп с фрикадельками. Завтра будет качать, а у него уж все готово! - Уфф, упарился. Усталый, присев на деревянную колоду, дядя Миша грыз капустную кочерыжку и тупо разглядывал на стене засиженную мухами 'Схему разруба говяжьей туши'. Затем встал, с трудом разгибая больные колени, плюнул на нее и протер рукавом - последний штрих уходящего дня. Он собрался уже выходить, но насторожила какая-то возня в коридоре. - Иваныч! - напрягся дядя Миша, нащупывая за спиной рукоятку тяжелого половника. - Щас я тебя отоварю! Он осторожно, на один глаз приоткрыл дверь - никого. По линии просматривались два метра коридора и вход в туалет. Источник звуков был вне видимости, за углом у каюты механиков. Повар приник к щели правым глазом и замер в ожидании. Вот звякнули застежками и проявились на кафельной палубе отстегнутые подтяжки, низко из-за угла выглянул толстый зад, обтянутый полосатыми штанами, игриво начал вилять, потом замер в позиции. - Не понял! - Дядя Миша крепче вцепился в половник. Зад исчез и вновь проявился уже на уровне, где ему и положено быть. - Что происходит, в натуре?! Повар отвалился от двери, потряс головой и приник к амбразуре уже левым глазом. Две отдельные пантомимы складывались в единый спектакль. Матти выпроводил гостей далеко за полночь. В дреме, поникнув головой, он сидел на кровати и размышлял. Эти сегодняшние 'цють-цють' с ночным финалом совсем подорвали здоровье, и сейчас в нем боролись два желания: в туалет и спать или сразу спать. Мучил вопрос последовательности действий. Он все-таки встал - 'Клапп не терсит' - и, по ходу отстегивая подтяжки, тяжело шагнул в коридор. Его поступь была настолько тверда, что случилось трясение тела и с кончика носа слетели очки. Они зацепились за ухо, покачались на одной дужке и брызнули осколками по кафельной палубе. Ослепший механик засопел и, нагнувшись, зашарил руками по кафелю. Именно в этот момент дядя Миша из своего укрытия наблюдал неопознанную задницу. Матти нащупал очки, распрямился и водрузил их на место. Одно стекло было утрачено, второе, в паутинке трещин, неплохо сохранилось. До туалета оставалось два шага, и он их-таки сделал. Для дяди Миши картина прояснилась - в просматриваемой зоне появился сам обладатель задницы, слава богу, свой, ни в чем таком не замеченный. Объект, держась за переборку, танцевал к туалету еврейский танец 'шаг вперед и два назад' и медленно вращался вокруг собственной оси. Матти с треском распахнул железную дверь, уперся обеими руками в косяк и завис на входе. Возникла пауза, маленький порожек стал для него непреодолимой преградой, а счет шел уже на секунды. Как юркий портовый буксир к большому пароходу, дядя Миша выскочил из укрытия и поднажал плечом в поясницу Матти. Парой они влетели в туалет, но не упали. Процесс пошел. Механик, закатив глаза, откатывал 'балласт', а повар сзади, удерживая тяжелую тушу за карманы, регулировал направление потока. Вздох облегчения - ууффф!.. - послужил дяде Мише сигналом, и он тотчас исчез, так и оставшись незамеченным. Будни. Окончание рейса - Володя, пора. Валдис положил руку мне на плечо, и я сразу проснулся. Стараясь не разбудить Иваныча, оделся и вышел из каюты. Снаружи - тихо и темно, только мачтовый прожектор бросает конус света на покрытую инеем палубу. Черемуховые заморозки. Подрагивая в ознобе и стряхивая остатки сна, я трусцой пробежал вокруг рыбцеха и поднялся в рубку. Здесь уютный полусвет, исходящее от грелки тепло, смешанные годами запахи прошлых и нынешних обитателей... Обычное начало. Не снимая фуфайки, я завозился в темном углу с чайником и кружками, включил лампу над штурманским столом, прикинул на карте курсы на выход из бухты и, настраиваясь на долгую работу, присел на откидной стульчик. На старте загремел двигатель, судно задрожало и ожило. События закрутились в обратном порядке: пограничники, проверка документов, отход от причала, разворот на выход из бухты и - море. Слабый ветер все никак не определится с направлением и в раздумьях медленно крутит по часовой. Волна сгладилась, но тяжелая зыбь наваливает по полной. Спешить некуда, рыбу разогнало штормом, и нашим траулерам еще предстоит ее найти. Здесь как повезет, бывает на поиск уходят часы и часы, затем пять-шесть часов траления, и только тогда наступит черед нашей работы. Опять на руле старый Валдис. Малым ходом, чтобы не растрясти людей, мы ползем к горизонту. Смотрю вниз, на палубу, где вода гоняет меж бортов оранжевый шар-поплавок. Он чудом остается в пределах судна и, уже вроде вылетает за борт, но в каком-то равновесии с природой получает в лоб случайной волной и возвращается домой. Этакая игра случайностей, а я - зритель. Уплыл-таки... Моя задача подойти к траулерам на видимость и ждать свежую рыбку. Вот странно, мне жаль всякую тварь божию, но к рыбе, кроме вкусовых, не испытываю никаких чувств. Привык. Высыпанная из кутка трала, она разливается по палубе полутораметровым слоем, трепещет серебряная, но уже без шансов. Стандартный балтийский улов - пять тонн, и если одна килечка весит десять граммов, мы убиваем разом полмиллиона. Салаки, конечно, меньше. Убить, чтобы сожрать без сожалений. А сколько еще выбрасываем за борт! Денно и нощно тысячи больших и маленьких траулеров елозят по мировому океану и гребут-гребут несчастную рыбу. Воспроизводство не покрывает потребление. На сколько же нам хватит данного богом? В Балтике трески уже почти нет, стало меньше салаки, кильки... Занимаемся разведением лосося - выращиваем в садках мальков, выпускаем в море. Многие колхозы этим заняты, и то хорошо. Я стою и смотрю вперед - на близкий горизонт, невеселое небо в низких кучевых облаках, мелькающий в волнах силуэт встречного судна... Быстрей бы закончить эту канитель - и все, и навсегда. Может, опять уехать куда-нибудь? В нас с женой живет охота к перемене мест. За четырнадцать лет вместе мы уже сменили песчаное побережье Литвы на более милые нам, усыпанные камнями берега под Выборгом, затем вернулись в город нашего детства. Мы уезжали не туда, где сытно, а туда, где, казалось, придет наконец гармония жизни. Порой наши желания усиливали те или иные житейские обстоятельства, но это не было главным. В среднем - один переезд в пять лет. Сейчас подходит к концу третий пятилетний цикл и опять что-то царапает внутри: пора! Пора менять судьбу. Новое место обитания - это как жизнь сначала: глаза вновь распахнуты миру, и мир вроде смотрит на тебя доброжелательно. А как сложится? Ну так это будет потом. Лет тридцать назад, аккурат на сегодня, моему поколению зарезервировали место в коммунизме, и сейчас он подпер под самые гланды, но надо что-то немножко перестроить. Старое устарело, новое не создано, но меченый комбайнер с супругой нашли наконец 'консенсус', и завтра вся страна проснется счастливой. Но так не бывает. Одновременно открылись две двери - на мостик вошел Вилнис и из радиорубки выскочил радист с радиограммой в руке. Сразу стало тесно и неуютно. - Что там? Прогноз погоды? - Капитан протянул руку к бланку. - И прогноз в том числе. - Валдис крутанул пальцами листок, их оказалось два. - Погода класс! К вечеру старая волна ляжет. Вторая бумага из колхоза, конфиденциально, читай сам. Присев, Вилнис начал читать, и его лицо расплылось в улыбке. - В конторе уже все рассчитали и через пять дней, в воскресенье, ждут у причала, а на восемнадцать часов понедельника назначено расширенное партсобрание. - Он уже ржал в голос: - С повесткой... Соцсоревнование... у-ху-ху... Итоги... Передовики производства ы-хы-хы... Задачи... а-ха-ха. Четвертый пункт: персональное дело коммуниста третьего штурмана Яков Егорыча в свете его недостойного поведения на про-шлой стоянке. Явку обеспечить. Мне не смешно. - Вилнис, постой за меня полчаса, пойду переоденусь. Я оставил капитана на мостике и спустился в кают-компанию. Здесь собралась почти вся команда, за большим столом играли в дурака, за маленьким разминался Яков Егорыч - валил 'на руках' всех желающих померяться силой. Скучное занятие без достойных соперников. - Вот и Палыч! Прошу к снаряду, сегодня вы - мой главный конкурент, - обрадовался Яша. - Нашел соперника! Твои девяносто кил против моих шестидесяти пяти. Хочешь самолюбие потешить? Давай! У меня есть давняя заготовка на эту тему, секретное оружие. Я присел напротив, незаметно под столом обмотал ногу вокруг трубы-основания столешницы и поставил на локоть правую руку. - Готов! Яша крутнулся на заднице к столу и самодовольно хохотнул: - Щас, Палыч, мы тебя вылечим! Моя ладонь утонула в Яшиной, наши лбы сошлись, и партия началась. Его бицептура горой полезла из грязной майки, а торчащая из подмышки рыжая шерсть завоняла так, что стало дурно. Моя рука под мощным натиском зверя предсказуемо и сразу пошла от груди вниз. Я напрягся изо всех сил, мускулы под тонким свитером даже не обозначились, но сработала связка ноги с трубой. Падение остановилось под углом сорок пять и возникла напряженная пауза. Левой рукой под столом я вцепился в какой-то брус и 'прыжковой' рванул так, что мы вернулись на исходные. В воздухе запахло сенсацией, все бросили свои карты и неотрывно следили за поединком. - Палыч, порви его! - Володя, сделай этого быка! - Мочи козла!.. Все реплики были на моей стороне. В равновесии мы прели с Яшей уж минуты две, и его красная от напряжения морда выражала удивление и растерянность. - Яша, - тихо сказал я, - хули ты навис надо мной? Жопу и локоть не отрывай, пожалуйста. Правила знаешь? - Йепта... - неопределенно ответил Яков, но зад и локоть поставил на место. Все мои 'примочки' были исчерпаны, и шансов не оставалось, но справа вдруг подвалила хорошая волна, и я под качку пошел в психическую атаку. Яша, уже синий лицом, закрыл глаза. Я тоже. Остановились под углом сорок пять в мою пользу. Жаль, что волны не качают судно в одну сторону. Пароход выровнялся, стал падать на противоположный борт, Яков быстро перевел ситуацию в нейтраль и попер без остановки. Я еще чуть-чуть подрыгался и сдался. Сенсации не случилось, но приз зрительских симпатий принадлежал мне, а поражение было равно победе. Смущенный Яша, не поднимая глаз, тоже воздал должное: - Такой червяк, бля, а жилистый! Давай левой?.. - Поберегись позора. Я с трудом размотал ногу под столом и встал. Довольная публика вернулась к своим играм и разговорам. В каюту идти не хотелось, я присел с краешка, смотрю на лица, слушаю. Психи в чистом виде на борту не водятся, но странных людей достаточно. Латыши - в большинстве народ спокойный и дружелюбный, всех иных, кто рядом, считают русскими. Русский язык объединяет, но мы все-таки разные. Здесь семь национальностей на семнадцать членов команды, и разница вполне заметна. Напротив, сидит Тарас - длинный, худой и лохматый западенец. В свои двадцать девять лет в поисках длинного рубля он облазил полстраны. Тарас-шахтер, Тарас-металлург, Тарас-геолог, лесоруб, зверобой и, как говорит, все мимо денег. Работящий, шебутной и смешливый в трезвости, в пьяном виде он привязывается ко всякому и требует справедливости на пароходе, земном шаре, в колхозе и далее везде. 'Бандера прийдэ, порядок навэдэ!' - угрожает Тарас, но латыши вообще не в курсе и сторонятся, а остальные посылают, и он, как от святого знамения, с криком 'Слава Украине!' исчезает. По мне, так пусть будет 'слава Украине', только чтоб не напрягал. Где-то глубоко внутри таится во мне неприязнь к этому человеку. В Белом море на зверобойном судне он ходил на промысел белька - грудного детеныша гренландского тюленя. Увлеченно рассказывал страшное, а лучше бы помолчал. Рядом с Тарасом сидит рыжий и конопатый Миша-Магомед, всегда спокойный, даже меланхоличный дагестанец. Своей внешностью и поведением он ломает все стереотипы о мужчинах Кавказа. Молчалив, редко смеется, не прочь выпить, но в душу никого не пускает. Уйду я, спустя месяц-два уйдут и они. Рыбы много, а ловить им нечего. И все повторится, на наше место придут и так же уйдут другие. Свято место... В этом маленьком колхозном городке никто не предложит стать в очередь на квартиру, привезти семью... Эта 'долгая дорога в дюнах' - только для своих, чужих не надо. Прибежал Янка-рыбмастер, и клуб по интересам распался. - Кончай сельсовет! Все - в цех, готовимся! Через час подвезут пять тонн рыбы, тральщики уже на выборке. Пять тонн - это четыре тысячи банок, а до полного груза нужно будет еще пятнадцать тонн. Если попрет, не больше трех дней - и домой. Через час подошли к траулерам: один из них, как ванька-встанька, черпая бортами воду, валялся в дрейфе, а другой выбирал последний, битком набитый куток трала. Чайки, сталкиваясь друг с другом, тугим клубком крутились над водой и хватали то, уже не живое, что не попало в сети. Траулер заваливался в нашу сторону, и взгляду открывалась его залитая серебристым уловом палуба и стоящий по пояс в рыбе тралмастер в оранжевой проолифенке. Наши в ожидании работы сгрудились у борта и молча наблюдали за слаженной работой рыбаков. Тарас - старший матрас готовил стамп - бочку из нержавейки с откидным днищем для приема рыбы. Он уже закрепил его на шкентеле грузовой стрелы и старательно протирал изнутри грязной тряпкой. Я, проходя мимо, посоветовал: - Ты для полной стерильности еще своими трусами обезжирь... Хирург, блин. Стамп вмещает полтонны рыбы и служит мерилом для оформления квитанций рыбакам. Все просто и рационально: они получают деньги за вылов, мы - за переработку, но количество должно совпадать. Через рыбцех я пролез на крыло мостика и вошел в рубку. Внутренняя атмосфера мостика зависит от человека, кто властвует здесь в данный момент. Меняется штурман с вахты и уносит с собой свой мир. Сейчас здесь мир Вилниса, по-латышски он что-то весело рассказывает радисту. Я, если вслушиваюсь, понимаю их язык, но сейчас не вникаю - просто зашел... - Когда этот полосатый рейс закончится? Что-то меня все утомило. - Да все нормально, Володя. Рыба пошла! Через тройку дней будем у причала. В ближайший порт только зайдем - и домой. - Ну на-хре-на?! Какой ближайший? Разбегутся, как мыши, по городу, собирай потом три дня. - Так ведь пробегали впустую к островам, только топливо сожрали. До дома не хватит, тонн пять надо заправить. - Ну если надо, так надо. - Я развернулся и обратным ходом двинул вниз. Зашел сюда по привычке, как домой, а здесь оказались чужие люди. Перегрузились, траулер отскочил от борта и тоже завалился в дрейф, как бы отдыхая перед следующим тралением. Там начали готовить трал к следующей постановке, а у нас все пришло в движение: закрутились транспортеры, мелькают руки, банки, чиркает и шелестит закаточный станок. Люди отдохнули, работается легко и быстро. - Палыч, иди отдыхай, тебе ночью на вахту. Справимся без тебя. В левом шкафуте за ветром я облокотился на планширь, закурил и огляделся: пологие волны, безликое серое небо и пара траулеров, впрягшись в трал, уходит от нас на запад. В ближнем обзоре мотается на качке не закрепленная грузовая стрела, разделенная на отсеки палуба залита уловом. Масса рыбы уже недвижима, только сверху не придавленные слоем рыбки судорожно раскрывают рты и трепещут. Агония. На палубе - только Коля-моторист, он зюзьгой - сетчатой лопатой подгребает рыбу и забрасывает ее в амбразуру рыбцеха. Работа монотонная, но бодрят обожравшиеся чайки - они низко кружат над Колей и, освобождая желудок, нещадно дрищут ему на голову. От прямого попадания моториста защищают мотоциклетные очки и соломенная шляпа с широкими прямыми полями. Твердое скапливается, жидкое протекает, а фуфайку этим калибром не пробьешь. Под перекрестным огнем он отчаянно отмахивается от своры, зюзьгой огуливает их по хребтам и тоненько кричит: - Достали, немцы! Кыш, бля, проглоты! Чайки размером с Колю на мгновение распахивают над ним свой белый купол и вновь смыкают. В их злобном крике я слышу отчетливое русское - 'А пожрать?!' Эта война закончится лишь тогда, когда последний рыбий хвост исчезнет в зеве рыбцеха. Впрочем, несмотря на специфику, на этой работе можно поиметь маленький гешефт, и Коля его- таки имеет. Наметанным глазом он отыскивает в слое салаки серые тушки трески и аккуратно укладывает их в деревянный ящик. Позже в личное время он ловко через жабры вытащит печень трески, промоет ее пресной водой и расфасует в маленькие банки. Уже поверху уложенного деликатеса с любовью и тщанием положит в каждую баночку пол-листика лаврушки, три горошинки перца, пол чайной ложки соли и затем закатает ручной закаткой. Технология проста, но есть проблемка: банки нужно кипятить тридцать минут до готовности, а это по части повара. И выходит, что на соцпредприятии процветает чистый капитализм: повар-монополист дядя Миша сдает в аренду на один час монополисту Коле одну конфорку камбузной плиты и большую кастрюлю с водой. Берет мало - каждая седьмая банка - дяди Мишина. На торгах, конечно, происходят всякие сцены. - Михал Михалыч, ты посмотри качество! Каждая десятая - твоя, потом, может, еще добавлю. По рукам?! - просительно втирает Коля, но повара на 'потом' не возьмешь. - Не хочешь на моих условиях - отвали! - выкручивает он руки предпринимателю, и Коле приходится соглашаться. За рейс набирается баночек шестьдесят, Коля продаст их уличным прохожим, и рубликов девяносто уже в кармане. Недаром его прозвали Буратина. Я щелчком пульнул окурок за борт и, минуя каюту, вошел в кают-кампанию. Храм досуга и развлечений был пуст. Пошуровал под диваном, вытащил пачку старых газет. 'Известия': Для 50% трудящихся, меняющих свое место работы, характерна тенденция к поиску наиболее благоприятных условий для проявления своих способностей. Их ориентация в основном индивидуалистическая, в структуре интересов преобладает досуг, а не трудовая деятельность. Около 42% работников, сменивших работы, главным мотивом своей трудовой деятельности считают удовлетворение материальных потребностей. Уровень профессиональной подготовки этих работников недостаточен, они медленно приспосабливаются к требованиям производства, зачастую пренебрегают социальными нормами трудового коллектива. И лишь 8% среди меняющих свое место работы составляют трудящиеся, имеющие высокий уро- вень профессиональной квалификации и социальной активности, относящиеся к труду как к высшей нравственной ценности. В переводе на русский это звучит так: половина летунов предпочитает числиться и отдыхать. Вторая половина хочет легких денег, и только третья, ма-аленькая часть - высокие профессионалы, общественные активисты, члены месткомов с нравственными ценностями в одном флаконе. А вот интересное - доклад первого секретаря ЦК КПСС Латвии Пуго: Одним из положительных результатов антиалкогольной кампании является усиленное увлечение местных жителей заготовкой соков и варенья на зиму. Люди стали меньше пить, появилось больше свободного времени, и это подтверждает возросший спрос на сахар... Какая прелесть! В Москве всерьез этому верят? Стал перелистывать последние страницы, там хоть ни о чем. Там действительно ни о чем. Зашелестела шарнирная дверь- раздвижка, и в кают-компанию заглянул дядя Миша в фартуке и огромном, расплющенном на голове колпаке с невообразимыми оборками. - Володя! Ты чего не отдыхаешь? - Да не спится, Михал Михалыч. Читаю последние постановления партии и правительства. Все с заботами о нас, тоже не спят, небось. Слушай, Михалыч, а сколько ты на этом конезаводе работаешь? Дядя Миша присел, вспоминая, наморщил лоб. - С шестидесятого... двадцать семь лет. Мы с Иванычем вместе пришли еще совсем молодыми. Я-то рижанин и уже женат был, а у Толи жизнь как-то не сложилась, и получилось, что этот пароход для него - и семья, и дом. Хочешь рыбки свежей жареной? Я сейчас и чай сделаю! - Спасибо, дядя Миша! - Мне стало тепло и грустно - А сделай!.. Повар захлопотал, расставляя тарелки и кружки, а я, отодвинув газеты, следил за его проворными руками. С такими людьми расставаться нелегко. - Дядя Миша, а ты приезжий? Давно в Риге живешь? Повар присел, сложил руки на белом фартуке. - Я - рижанин в четвертом поколении. Династия портных. А вообще грустная история... - Он замолчал, как бы оценивая мой вопрос - живой или праздный? Потер ладонями щеки, обметанные седой щетиной. - В декабре 1941-го моих родителей расстреляли в Румбулском лесу. А накануне меня и младшую сестру отец отвел на окраину города к знакомой пожилой латышке. И остались мы одни на белом свете. Мне было семь лет, сестре - пять, а наша судьба уже была кем-то определена. Саласпилс... - Он помолчал. - Страх загнанного ребенка, годами... Ты не представляешь этого чувства. Но есть добрые люди. Я и сейчас боюсь... Тоже что-то назревает. А когда назревает, сразу начинают бить евреев. У меня перехватило дыхание от его внезапной исповеди. Мы молчали, я должен был что-то сказать и не мог. - Как же ты выжил? - Так и выжил... И изменил семейной профессии... Суп кипит. Он встал и вышел. Сколько же тайн хранят человеческие души! В каждом из нас живут добро и зло, любовь и ненависть... А есть - отдельно. Кто-то убивал, кто-то умирал. За что?.. Ночи становятся короткими, и все более превращаются в полусумерки, недели через две придут любимые мной белые. А пока - самое дно майской ночи, и я вхожу в штурманскую рубку. Глаза фиксируют секундную стрелку на стенных часах: пятьдесят восемь, пятьдесят девять, ноль - ровно четыре. Иваныч уже на низком старте. Он заполонил собой все пространство, и мы впритирку расходимся животами. Бычок в углу толстых губ чадит дымом ему в глаза, он жмурится и вдруг брюхом прижимает меня к столу. Дескать, знай свое место. - В дрейфе, место на карте, на палубе - следующие пять тонн рыбы, вахту сдал, -скороговоркой гундит он, пыхая мне в лицо своей 'Примой', и отпускает. - Вахту принял. - Я продираюсь на свободное место. - Тут можно и п...дануться, - ворчит себе под нос Иваныч, неуверенно спускаясь вниз. Вот, наконец, на уровне моих ботинок мелькнул и исчез его лысый череп. Сволочь такая! Так бы и дал сверху, с носка! Со света темнота на мостике кажется кромешной, но через минуту уже чувствуешь себя, как дома. Горизонт вокруг невидим, только далеко на норде появляются и вновь исчезают бело-зеленые огни наших траулеров. Они, не отдаляясь от нас, утюжат море по большому кругу. Наверное, оседлали неплохой косячок. Так, на мостике все в порядке, спущусь-ка я в рыбцех. Как там ребята? Молотят без остановки уже двенадцать часов. Буратина на палубе, уже в зимней ушанке, неутомимо работает на общественной и личной ниве: салаку - в рыбцех, треску - к себе в ящичек. - Николай! Откинь мне несколько трещин, хочу пару банок печени сделать домой, своих порадовать. - Да ты что, Палыч! Печенка насквозь червивая. Не жалко, но домой все-таки... Хороший человек - своих жалеет, а людям продаст, и пусть едят. Я клацнул задрайками и открыл дверь в рыбцех. Первый взгляд внутрь, как мгновенное фото, фиксирует позы, движения и лица людей, но уже через секунду я ворвусь в их монотонный мир, и они оживут. А сей миг... Сразу за дверью спиной ко мне стоит Арнис. Он, непрестанно кланяясь, черпает банками рыбу из алюминиевой ванны и, наполнив, впихивает их на верхнюю ленту транспортера. Рядом меж двух бочек присел на третью человек-робот Алдис. С двух рук, не глядя, маленькими черпачками он мечет в банки с рыбой пахучие смеси: с левой бочки - специи с солью, с правой - белую, как сахар, бензойную кислоту. Хорошо, что решили проблему с вином, для его разлива понадобился бы еще и виночерпий. Далее, по четыре с каждой стороны транспортера, стоят восемь угрюмых патологоанатомов в зеленых клеенчатых фартуках, черных колпаках и резиновых перчатках. С верхней ленты они быстро разбирают банки, хаотично наполненные рыбой, перемешивают специи, ровно укладывают рыбу и ставят на нижнюю, ведущую к закаточной машине. Их нескончаемая вереница наезжает на Юрку-закатчика. Он, сидя в зубоврачебном кресле (где они его достали?!) метко набрасывает крышку на банку и, удерживая ее двумя руками меж дисками машины, подскакивает, с силой нажимая ногой педаль соединения. Визжат ролики, веером, как пули, летят отрезанные хвосты и плавники, и каждые пять секунд готовая банка катится по наклонному желобу на наклейку этикеток. Маленький белоголовый Юра не столько сидит, сколько парит над всеми в этом малом спрессованном пространстве. Именно он всегда задает темп всей джаз-банде: пустеет конвейер у закаточной машины - и быстрее мелькают руки укладчиков. Сумасшедший дом... Непосвященный, увидев этих прыгающих, скачущих, размахивающих руками людей, поспешил бы закрыть дверь с другой стороны. Мое явление вернуло их в действительность. - Па-алыч! Ты нас никогда не забываешь! Закури-ка нам по сигаретке! Я воткнулся где-то между Янкой и Мишей, веером сунул себе в губы первые четыре сигареты, прикурил разом и начал раздавать сухими руками. Тоже в губы - им трудно снять мокрые слизистые перчатки, да и процесс никто не отменял. Ожил, заговорил народ. Заблестели глаза, быстрее замелькали банки. - Янка, как думаешь, когда закончим? Рыбмастер тыльной стороной перчатки вытер лоб, и там остался мокрый след. - Идет неплохо, эту рыбу 'съедим' к обеду. Еще два раза по пять тонн, и, если руки-ноги выдержат, через сутки будем мыть рыбцех. Страсть к неформальной арифметике у меня в крови. - А вы знаете, чтобы изготовить полный груз, Арнис должен восемнадцать тысяч раз нагнуться, Алдис - с двух рук тридцать шесть тысяч раз метнуть специи, а Юрис, закатывая банки, - столько же раз подпрыгнуть. Ну а братва, - я взглянул на 'братву' в черных колпаках, - уложить по четыре с половиной тысячи банок. И все, и домой! Как вам такая кибенематика? Работа в таком ракурсе никогда не рассматривалась, и все с веселым удивлением уставились на меня. - Ничего себе! - Вы скоро по улицам будете ходить прыжками и кланяться. И чего вам дома не сидится? - развел я руками. - Палыч, а ты лучше? - Что я? Я - такой же бродяга. А теперь рассмотрим эту тему в денежном эквиваленте. - Мне искренне хотелось их развлечь. - А чего ее рассматривать, придем к кассе: деньги на бочку - и все! - Вот, смотри! - Я взял в руки закатанную банку. - Тридцать шесть тысяч штук, каждая в магазине по рубль сорок. Наша зарплата за этот груз - двести шестьдесят на лицо, плюс-минус сто, в зависимости от должности. С одной готовой банки в карман каждого из нас падает одна усредненная копейка. Она равна одному поклону, одному кистевому броску, одному прыжку... Сечете? А теперь о расходах. Одна бутылка водки стоит триста шестьдесят банок, одно мороженное - двадцать пять банок. Юра! Ты подпрыгнешь триста шестьдесят раз, чтобы купить пол-литра. Представляешь? А машину? Вот поэтому у тебя ее и нет. Не прерывая работу, пошли варианты подсчетов. - Нам с одной банки - по копейке, а колхозу - рубль двадцать один! - Не надо так примитивно рассуждать. Денег стоят сами банки, этикетки, топливо для парохода, специи, доставка... А кушаете вы за чей счет?.. Я развлекал ребят не более пятнадцати минут и поспешил на мостик. Уходить с вахты без надобности - не мой стиль, засадит кто-нибудь в борт, и поминай как звали. Где-то рядом с треском катается стакан. Я включил свет, остановил его ногой и выкинул за борт. Наказал. По привычке, оглядывая темноту в поисках огней встречных пароходов, меня вдруг осенило: может, писателем заделаться? Сочинительство, так сказать, сделать источником дохода. На первый гонорар куплю 'Запорожец', затем - дом в сосновом лесу у речки. А что? Темы для произведений наплавал, жизненный опыт тоже имеется, когда-то для жены написал пару рассказов. Она, мой добрый друг, отводила глаза, хвалила... Тем более что в отсутствие жирного и постного в обществе возник запрос на духовную пищу. Соцреализм в литературе буксует и не справляется, хотя все идет по отлаженной схеме: писатель-реалист на нерве, не выезжая из Переделкино, пишет нечто эпохальное, совет по печати не глядя утверждает, и миллион экземпляров уже на прилавках, а через пару лет - в макулатуре. Звенит на груди лауреатская медаль, шуршат в карманах пиастры, и мэтр опять в трудах в тенистых рощах. Процесс идет, но самый читающий народ давно уже не впечатляют герои 'бушуевы' с кувалдой, 'пылаевы' с дрючком у доменных печей... Усталый токарь после работы приляжет дома на оттоманку, возьмет в руки книгу, а там - шпиндели, резцы, повышенные соцобязательства, мужественные лица... И заболят у него зубы. Нет, богата земля русская хорошими писателями, но не найти в магазинах их добрых книг. Опять в Ленинград... А я, может быть, напишу что-нибудь легкое, безыдейное, которое прильнет к душе читателя и не отлипнет. Почему нет?.. Если на земле перед рассветом все замирает, а потом взрывается ветерком, шумом листьев и пением птиц, то в море картина иная. Пространство начинает расширяться от бортов судна: темная спокойная волна, видимая в пределах палубных фонарей, дальше и дальше открывается взору. Незримый мастер делает легкий мазок бледным золотом по горизонту и багряным пунктиром по волнам соединяет зарю с пароходом. Я встречал сотни закатов и рассветов в разных концах света, и все были неповторимы. В дверях появился Бурбулис с картонной коробкой в руках и занял собой половину мостика. - Палич, выручай, кончаются этикетки. Здесь пятьсот штук, надо проштамповать сегодняшней датой. Принесешь в рыбцех. - Он сунул мне в живот коробку и исчез на трапе. - Слава! - кричу вослед, - Как работа? - На износ! Я достал из коробки штемпельную краску, аппаратик с меняющимися цифрами и выставил дату: 17.05.1987. Вытащил пачку этикеток, формой напоминающих ленточки бескозырки, только с рыбками по полю и надписью на двух языках 'Балтийская сельдь специального посола в винном соусе'. Эта продукция пойдет прямиком голодающим Москвы. Моя вахта закончилась с пятисотым ударом штемпеля. Завтракал в одиночестве. Солнечный зайчик-эллипсоид, искаженная копия иллюминатора, в такт легкой качке весело перебегал с переборки на мое плечо, слепил глаза, заглядывал в тарелку с манной кашей. Пробовал ее на вкус, привередничал и, недовольный, отправлялся восвояси. Спать совсем не хотелось, а мысли неспешно вращались вокруг окончания рейса и ближайших перспектив жизни. Единственное, чего не хотелось в будущем, это пять дней в неделю ходить на работу, потом два дня - непонятно что и по новой... И так до конца дней. Брр! Вдруг Вилнис, как кенгуру, впрыгнул в кают-компанию и смешал мои мысли. Нечесаный, с красными сонными глазами, он был похож на пациента. - Доброе утро каптэн! Хау ду ю ду? Приснилось чего? - Доброе... Ногу чет дернуло, аж подпрыгнул. - А-а, такое бывает, особенно в конце рейса. А вот синей манной кашки? Как рукой снимет. Я подвинул ему свою, нетронутую. Вилнис скривился, замотал головой. - Володя, а что там у нас с вином? Пора запускать в производство. - С вином у нас хорошо, а с качеством продукции плохо - отсутствует главный компонент. Дядя Миша! - крикнул я в раздаточное окно. - Глянь-ка, сколько бутылок в остатке? Пока капитан наливал чай, повар уже с докладом: - Ровно сорок. Я подвел резюме: - Кажись, в рейс вышло ровно триста сорок восемь, но штормовая погода, стеклянная тара, усушка-утруска... Вилнис решительно хлопнул ладонью по столу. - Так, Михалыч, отложи команде семнадцать бутылок премиальных, три - нам с Володей, а оставшиеся двадцать пойдут на реальный винный соус. Я поправил: - Команда без нас с тобой - пятнадцать человек. Капитан поставил точку: - Пятнадцать премиальных - команде, нам с тобой - без изменений и дяде Мише две - за хранение. Двадцать в дело! Непростой вопрос был решен и временно оставлен в тайне. К полудню стало ясно: с поставкой рыбы все в порядке, а ребята не покинут рыбцех, пока не закатают последнюю банку. Вечером после вахты нашлась работа и мне: я поработал на наклейке этикеток, затем укладывал готовую продукцию в трюме и только к полуночи отправился спать. Мы молча разошлись с Иванычем в дверях каюты - насупленный и хмурый, он протопал на мостик, а я забрался в свой спальный уголок, согрелся, и расхотелось спать. Для правления колхоза я не представлял собой классического колхозника, и, к обоюдной радости, меня часто посылали на различные курсы повышения квалификации. Настоящий колхозник игнорировал всякие эксперименты с его головой, а я - с удовольствием. Разнарядка приходит, и, кроме меня, некого отправить. Пару лет назад в кадрах состоялся короткий разговор: - На расширенные медицинские курсы пойдешь? Три недели, оплата по среднему? - С радостью!.. А там, уже в Риге, подобралась группа таких же старпомов из латвийских колхозов. Познакомились, поучились, освежили в памяти бесшабашное студенчество. Теория - жуть, но интересно: болезни, ожоги, операции, искусственное дыхание, перевязки, гипс, прокол мочевого пузыря... В конце третьей недели - практика в реальном вытрезвителе, на травмах. Вернувшись в контору, я хлопнул новенькими корочками по столу и доложил: - Почти врач! Статистику будем вести? - Нет, - отвечают, - не надо. Вот тебе надбавка пятнадцать рублей - и дуй на пароход, лечи всех подряд. Что мучает наших людей? Сложные синдромы на выходе в рейс, простуда, легкие травмы, но главное - нервы. Остальное лечится легко и добрым словом. Как резать, у меня записано, как лечить - тоже. Я споро взялся за новое дело, но скоро надоело. Они все делают сами и приходят если только за таблетками. На ловца и зверь бежит, мои размышления прервал осторожный стук в дверь. Она приоткрылась. - Палыч, спишь? - послышался встревоженный голос второго механика Филимоныча. - Сплю! Свали за горизонт. - Палыч! У меня беда! - По ночам не подаю. Вы достали уже! Совсем тоскливо и просительно: - Па-алыч! Он робко вошел, осторожно отодвинул шторку и пустил такую струю чесночного духа, что меня вдавило в постель. - Ну-у, бля... Лимоныч, давай на хрен за дверь вместе со своими бедами! Филимоныча вынесло в коридор. - Па-алыч! Я простыней вытер слезы и отдышался: - Сдохнуть можно! Что там у тебя? - Запор, лекарства бы какого... - Провонял, сука, всю каюту! Опять какого-нибудь картону нажрался? - Я свесил ноги с койки. - Щас поможем. Сколько дней отсутствует дефекация? - Чево?! - Сколько дней не ср..., то есть не дефека-цыровал? Что ел? - Четыре... ну... никак! Рисовой каши полкастрюльки, килька... - Да вы, батенька, гурман! Я уже спрыгнул вниз и когтями правой ноги почесал икру левой. Филимоныч смутился: - Трудное детство... Честно говоря, здесь каждый эпизод приобретает масштабы события, и я включаюсь, пытаясь поиметь удовольствие. Это лечит меня в первую очередь. Может, я сегодня жесток? - Лимоныч, сколько раз я тебе говорил - не гонись за Иванычем, у него есть куда рассасываться, а в твоих мощах весь харч в запоры идет. Это же надо - три кило риса зараз! Ты что, китаец? - Хосспади! Дак хули делать-то?! - Не зна-а-ю... До берега плыть надо. - Да дай же чего-нибудь! - Чего тебе дать? Отбойный молоток? - Я захохотал своей удачной шутке и передразнил: - Чего-нибудь! Не понимаешь ни бельмеса. Щас почитаем. Только стань там, за углом, и дыши в сторону. Мой конспект по медицине всегда лежал на полочке в изголовье койки. - Та-ак, раздел 'Запоры' на букву 'З', по латыни 'Обстипация' называется. Диагностика - ясно, методы - проще простого. Виды... Вот видишь, у тебя запор путешественника. Дальше пошли: потыкайте пальцем в брюхо... Скидывай штаны! Да там, в коридоре! Куда прешься? - Палыч! Ну хватит издеваться над старым человеком! - взмолился Филимоныч. Александр Филимоныч - из тех простодушных людей без возраста, которые, дожив до седых волос, свято верят всем и вся. Этакий беззащитный человечек в большом холодном мире. Судьба детей в ее начале произрастает из судьбы родителей. Его папа, герой Гражданской войны, после становления советской власти успешно служил в московском каком-то тресте, и до поры все было хорошо, пока не началась борьба с правым уклоном. А кто не без греха? В его конторе каждый второй уже куда-то отклонился, и в коротком перерыве между ужасами тридцать третьего и тридцать седьмого будущего папу осенило: пора валить! Пока еще по зову партии он отправился на большие стройки Сибири, но одному ему ведомыми путями затерялся на заснеженном таежном полустанке, где до ближайшего отдела НКВД было семьсот верст, а паровозы пролетали без остановки. Раз в полгода мешок муки скинут... Вдали от людских глаз путевой обходчик Филимон Рабинович и стал строить свой правильный социализм. Долгими вечерами в пестрядинных портках и косоворотке, сидя у раскаленной печурки под двумя портретами Сталина, он валял шерсть с четырех баранов и лепил валенки. В доле был земляк машинист, который увозил товар в заснеженную даль и, возвращаясь, сбрасывал привязанный к кирпичу холщовый мешочек с деньгами. Кирпичей тоже прибывало. Счастливое время. Здесь же в тридцать седьмом и появился на свет маленький Филимоныч. Наивный, непуганый, он до десяти лет был уверен, что на всей земле живут только мамка с папкой, сестра, коза с баранами и медведи на ближней опушке. С таким багажом знаний и влился Филимоныч в реальную жизнь, а выбрал профессию, чтоб вокруг было поменьше народа, но не учел высочайшую плотность населения на квадратный метр парохода. Сейчас, пользуясь его доверием ко мне, я, пожалуй, перебрал с 'добрыми словами'. - Лимоныч, да тут все ясно, штаны можно не снимать. Покопавшись в коробке, я извлек упаковку старого доброго пургена и вытряхнул в его ладонь две таблетки. Подумал и добавил еще две. - Володя, ты вроде прошлый раз только две давал... Я на миг затруднился. - Тут все в унциях, сложно... Болезнь одна, а формы разные. В данном случае тротиловый эквивалент соответствует текущей форме. - И заводил пальцем по конспекту - Во! Включи в ежедневный рацион чернику, зеленый лук, сливы... Он округлил глаза. - Да где их здесь взять? - Найдешь. Полезны цветы настурции и одуванчика. Алкоголь противопоказан в течение года. Понял? А сейчас раздевайся до трусов, заглоти все четыре заряда и стой в коридоре у процедурной, то бишь туалета. Спросят, че голый шляешься, скажи, постирался. Когда подорвет, старайся тормозить, чтоб прямую кишку не выхлестнуло. Сейчас час ночи - время пошло. В четыре утра, пробираясь на вахту, я никого не обнаружил в коридоре и заглянул в каюту механиков - пациент спал уже одетым, скорчившись на крошечном диванчике. В дверях рубки Иваныч, сопя носом, молча прополз мимо. - Ты, бляха, хоть скажи, где плывем, куда плывем? Что на палубе? - гаркнул я ему в жирную шею. Не удостоил. На выходе из порта и перед приходом у него всегда кризис. По радиопеленгам я нашел наше место на земном шаре и связался по радио с рыбаками, они тралили в пятнадцати милях южнее. Надо ехать. Этот старый хрен продремал четыре часа на мостике и даже не удосужился продвинуться к траулерам. Проведаю ребят и дам ход. Спустился в рыбцех. Сорок часов почти непрерывной работы впечатали в лица тупое равнодушие. Потухшие глаза, и никакой реакции на мое появление. Капитан работал на упаковке, он отстраненно мазнул взглядом по моему лицу и снова уперся в банки, которые непрерывно катились на него по металлическому желобу. Я тронул его за плечо. - Яныч, иди отдохни на мостике, чайку попей, а я здесь. Вино зарядили? - Да, все в порядке, дело к концу. Сколько ходу до Вентспилса, не смотрел? - Семьдесят пять миль, восемь-девять часов, но наши тральщики на пятнадцать миль ближе к Вентспилсу. Там после приемки рыбы останется шестьдесят. Я сейчас двинусь к ним малым ходом. Вилнис, не разгибаясь, кивнул головой. - Давай! У меня на утро заказана последняя пайка - три тонны. На переходе доработаем и к вечеру будем в порту. Ты иди наверх, двигай лайнер. На мостике, поколдовав над картой, я толкнул ручку машинного телеграфа на 'Малый вперед' и поехал. Рассвет пришел, а солнца сегодня не будет. Я кручу колесо штурвала, глядя в белесые сумерки: бегут из-под форштевня пенистые усы-волнышки, небо клубится низкими дождевыми облаками, и вокруг ни-ко-го. У правого борта, гремя крепежными цепями, выпрыгивает и ныряет в волну резиновая сигара пятиметрового пневматического кранца. Черный, блестящий от воды, он похож на прижавшегося к борту кашалота, плывущего рядом. Так уж повелось, что не всегда мы расходимся с другими рыбацкими судами, 'как в море корабли', и иногда встречаемся борт к борту для перегрузки рыбы, снабжения, передачи больных... Стоим рядом, привязанные друг к другу, и делаем свои дела, а плавучие кранцы болтаются между пароходами и предохраняют их от навала. В свежую погоду, когда не уберегают и они, разбегаемся. Усталые ребята после последней швартовки забыли поднять его на палубу, и он подпрыгивает рядом на волнах. На малом ходу это безопасно, главное, чтоб не оторвался. А мысли о доме... Меня спасает мой внутренний, порой черный юмор. Когда не спится от обиды или переутомления, я копаюсь, ищу смешное в моем прошлом и так лечу свою больную душу. И засыпаю. Как когда-то в детстве, чтобы утолить физическую боль, прикусывал тыльную сторону ладони, и становилось легче. Далеко на горизонте появились две маленькие серые козявки - это наша пара траулеров гребет последнюю рыбу. Я чуть подкорректировал курс, глянул на радаре дистанцию - шесть миль и перевел ручку машинного телеграфа на 'Средний ход'. Рыбаки станут на выборку трала через час, в конце моей вахты, и к этому времени я уже подтянусь вплотную. Вентспилс Я проснулся перед полуднем от ощущения ритмичного движения. Двигатель работал в полную силу, толчками двигая пароход к берегу. - Ого, разогнались наконец-то! Иваныч, матерясь, собирался на вахту, нога не попадала в штанину. Я дал ему возможность выйти и сам спрыгнул вниз. На большом ли, на малом ли пароходе день перед приходом всегда суматошный в делах и душах людей. Все в ожидании чего-то необычного, праздничного, а сегодня, боюсь, несбыточного. В коридоре у душевой толпится народ с полотенцами и мыльницами. Измотанные, но веселые и разговорчивые, они как будто обрели третье дыхание. Очередь в душ не обязательна, но по инерции им все еще хочется держаться вместе. - Закончили? - Да, Янка уже моет рыбцех. - Дайте пройти! Я потеснил их и в три прыжка очутился перед дверью на мостик. Послышался голос Иваныча: - ...а я ни в одном глазу, гы-гы-гы! И вдруг откуда ни возьмись... Удачно совпало: входя в храм навигации, я продолжил расхожей шуткой: - Вдруг откуда ни возьмись появился... Иваныч, распушивши усы, сидел на откидном стульчике и рулил, заглядывая в мутный глаз магнитного компаса. Вульгарное зрелище: его толстая задница в замызганных трениках, как квашня из кастрюли, сползала долу и в такт качке елозила по невидимому сиденью. Мое бестактное поведение ему не понравилось. - Сбил, сука!.. Так вот, вышли в море и вдруг, как черт из табакерки, - исправился он, - на палубу выскакивает матрос и, засовывая бумажник в задний карман, прыг на полутрапик. В магазин собрался!.. В правом углу рубки, изображая слушателя, утомленный капитан кивал невпопад и отстраненно смотрел вперед. Он пребывал в знакомом мне тоскливом положении, когда хочется плюнуть в рассказчика, а этикет не позволяет. Я выручил: - Кароче, Скликасовский, потом расскажешь. Слазь с руля, моя вахта пошла. - Мы поменялись местами. - И вообще, сходи помойся, чистую постель застели. Уборку сделай, а то в графике только моя фамилия. Все-таки в порт идем. Иваныч злобно чиркнул глазами по моему лицу и вопросительно уставился на капитана - продолжать? Вилнис, уже не в силах терпеть эту муку, вскинулся с фальшивым интересом: - А дальше-то, что дальше произошло? Ну, ладно, потом расскажешь... Недовольный Иваныч вышел, а запашок остался. - ...но тут пришел старпом и все цветы обо...л!.. - Оставив штурвал, я носком сапога распахнул разбухшую дверь и вдохнул чистого воздуха. Неуправляемый пароход взбрыкнул, заделал зигзаг и стал разворачиваться через левый борт. - Стоять! - Я схватился за рукоятки штурвала и выровнял направление. - Совсем расшалился на старости лет. Чувствует свой последний рейс. А куда людей будете девать? Вилнис пожал плечами. - Пойдут со мной на новый-старый. Не все, конечно. Яшку выгонят, мне уже сообщили. Никаких партсобраний, перевоспитаний... Для меня это было новостью. - Я думал, они забыли. - Забыли колом по морде? Ничего себе, забыть такой аргумент! - Ты ему сообщил? - Зачем? Придет в кассу, расчет на руки - и вперед. Я помедлил. - Там еще неизвестно, кто виноват. Уволят по статье, а это совсем плохо. Может, поговоришь в конторе, пусть по собственному запишут. - Да, конечно. Думаю, уйдет по собственному. Хотели вообще в тюрьму, да поостыли, и времени много прошло. - Вилнис, у меня к тебе одна просьба. Пароход после выгрузки начнут готовить на распил, обдирать до железа, снимать оборудование, снабжение... А мне участвовать в этой панихиде... сам понимаешь. Отпусти сразу и насовсем. - Володя! Там всего пару дней. А отвальная? Мы же договорились, а потом - на все четыре стороны. Ты же уедешь с концами! Тяжело вздохнулось: - Ну что ж... - Ну, я пошел? - Капитан вопросительно взглянул на меня. - Надо тоже привести себя в порядок, через полчаса банкет с остатками вина. Потом я тебя подменю, тоже посидишь с народом. - Да не надо меня менять, тут уже до Вентспилса три часа осталось. Позже поужинаю. Вдали от шумного бала я крутил штурвал в полном одиночестве и был рад этому. Вентспилс... Девятнадцать лет назад семнадцатилетним матросом на новом большом пароходе я уходил отсюда в свой первый рейс на Антверпен, а ныне возвращаюсь на старой раздолбанной лайбе. Здесь хорошо начинал и здесь предстоит вот так закончить. 'История повторяется дважды' - первый раз в виде ощущения счастья, радостных надежд, второй - растерянности и горечи. И что мне делать?.. Скрипнуло, из-за двери высунулась голова в седом венчике волос и очками на кончике носа-картофелины. Она замерла на миг, крутнулась влево, затем вправо и уперлась в меня хитрым взглядом. - Володяпривет! - скороговоркой произнес ночной пациент Филимоныч, полностью появляясь на видимости. Я вздрогнул. - Пробило? - Да, спасибо. Это... ночью-то, едва успел штаны снять. Так жахнуло - мама не горюй! - Унитаз цел? Ты с чем пришел? - Мы там сидим, а я тебе пирожков принес. - Он поставил на столик тарелку с пирожками и добавил. - С благодарностью. - Да запоры - ерунда! Вот диарея - та еще болезнь. Не спешишь? - Не... спешу, - туманно ответил Филимоныч. - Сейчас объясню. Эти болезни по своей природе - вещи суть противоположные, а понос... Пуля обратно в ствол не влетает... Фобиями не страдаешь?.. Лимоныч занервничал, взмолился: - Володя, меня уже зовут, там моя бутылка... - А-а-а, ну давай! Ты что, только пирожки занести? - Хотел узнать, во сколько придем, мы с Матти в ресторан собрались. - Они собрались... - Я зарычал: - Омаары! Бургундское очищенное... Тебе год пить нельзя! - Я только сухонького. - На чьи деньги банкет? - Буратина гарантирует под малый процент. Мы у него - лучшие клиенты. - Вопросов нет. Гладьте костюмы, в двадцать будем у причала. Лимоныча и след простыл, а я, сбитый с мысли, стал всматриваться в горизонт, пытаясь найти первые береговые ориентиры. Они появились спустя час, сам город по мере приближения приобретал плоские очертания: прозрачные, как мираж, трубы заводов, телевышка, отдельные высокие здания и мачты. Наконец, впереди слева открылся красно-белый приемный буй, а за ним - тонкие линии волноломов. Считай приехали. Моряки высыпали на палубу и вглядывались в сторону земли обетованной. Удивительные люди: трое суток на ногах, там их ничего не ждет, а они таращатся. Притяженье земли. Далее все по привычному плану: траверз ворот порта, короткая пробежка по речной глади, узкий вход в тесную межколхозную гавань и, наконец, швартовка. Судно замерло у причала, с берега подключили электропитание, и стало тихо. Механики перед походом в ресторан опустошили Колину ссудную кассу, и за экипаж можно быть спокойным. Для них вопрос 'продать что-то рыбное' и купить чего-нибудь в этом порту, забитом рыбацкими судами, даже не стоит. Местных уже тошнит от дешевого изобилия, и каждый житель, увидев высунутую из-под полы банку салаки, спешит перебежать на другую сторону улицы. Моим друзьям остается спать и только спать. Вот утром получим топливо, прибудем в родной колхоз, а там - по домам. Нарядные Матти и Филимоныч отправились на берег, а оставшиеся, как я и предполагал, упали в сон. Только Ивар в бескозырке, сидя у брашпиля, разучивал свои экзерсисы да Анатолий Иваныч с сигаретой в зубах матерился на палубе - он так хотел быть третьим в компании механиков, но получил категорический отказ. Я выбрался на причал. Этот город без лица и центра - размытый, разбросанный по обоим берегам реки, никогда не привлекал меня. Что-то здесь было не так. За проходной сразу настораживали прилегающие к рыбной гавани кварталы с убогими домами, кривыми улочками и крысами, равноправно с людьми, шастающими по тротуарам и дворам. Цыгане, обитатели района, почти не говорят по-русски, в разговорах с нами слегка высокомерны и, наверное, по-своему тоже участвуют в построении социалистического общества. Ногой сбивая камушки в воду, я иду по кромке пирса в ожидании того будущего времени, когда вся эта канитель уйдет в прошлое, оставив только воспоминания. Гавань, как всегда, забита траулерами, праздные и тоже чужие здесь рыбаки снуют к проходной и обратно. Мачты, мачты, мачты... Низкие корпуса тралботов прячутся под причальной стенкой, и только их рубки, маленькие, как собачьи будки, чуть возвышаются над причалом. Наш баночник, в сравнении с этим флотом, - круизный лайнер. Их здесь десятки, и они одинаковы: тесная палуба, заваленная тралами и цветными буйками, игрушечная рубка на три оконца по фронту, а с правого борта лицом к причалу - распахнутые стальные двери. Над дверями бронзовая табличка 'САЛОН'. Заглянув внутрь ты увидишь узкий пенал, пространство которого занимает стол, покрытый изрезанной, потерявшей цвет клеенкой, две скамьи шириной в пол-ягодицы и телевизор в торце - это зона отдыха команды в пять человек. Всяк отдыхает по-своему, имеет право. Сегодня по-летнему тепло, салоны траулеров распахнуты для лучшей вентиляции и хорошо обозримы с причала. Я иду и, как в калейдоскопе, наблюдаю изнанку жизни обитателей. Через каждые двадцать метров при одних и тех же декорациях мелькают разные сценки. Вот мужик в накинутой на плечи фуфайке читает книгу, я чиркнул камушком по асфальту, и он отрешенно взглянул на меня поверх очков. В следующем салоне, подперев кулаками тяжелые головы, отдыхают угрюмо и, наверное, давно. Бутылки, огромная сковорода с чем-то мерзким, объедки... Лица красны и торжественны: Пррривет! В третьем или пятом трапеза уже закончена, под столом людей не видно, но с двух скамеек торчат на улицу четыре стоптанных в блин подошвы тапок или человечьих ступней. По цвету не отличить. А вот человек на палубе занят делом - он, ловко, орудуя игличкой, пришивает к тралу новый куток... - Привет! - Привет! И я иду дальше. Что это за люди такие, рыбаки Балтики? Сейчас здесь ошвартованы двадцать-тридцать суденышек, где сидят сто пятьдесят отщепенцев без дома, семьи и оклада. Вся зарплата с рыбы - поймал, не поймал. Проштормовал месяц - сиди без денег. А они не ропщут и не ищут другой жизни. Вот секрет человеческой души! Следующий траулер, крашенный серой свежей краской, выделялся в череде тусклых и ржавых своей опрятностью. На волноотбойнике аккуратно вычерчены белым регистрационные буквы и цифры - эстонец. Они всегда следят за внешним видом своих судов. На палубе в клетчатой рубахе и шортах цвета хаки сидел явный представитель эстонского народа. Он был расслаблен, как кот, и блаженно жмурился в лучах вечернего солнца. Его поза, одежда и пышная бронзовая грива, волнами ниспадавшая на плечи, так не вязались с действительностью, что я на миг задержал шаг. Мы коснулись друг друга взглядами, приветственно подняли руки и разошлись. Медленно... - Володька?.. - Он негромко и неуверенно окликнул меня, как бы боясь обознаться. Я обернулся, вглядываясь в это рыжее солнце. - Володька, ты меня не узнаешь, что ли? Пятнадцать лет назад в училище мы все были стрижены, но я узнал. Да, это был яркий представитель, но не того, а нашего народа. - Санька! Какими судьбами в колхозном флоте?! - Я спрыгнул к нему на палубу и, крепко обнимая, пошутил: - Тебя в парике не узнать! Ты тоже сменил золотые шевроны торгфлота на серебряный блеск рыбьей чешуи? - Так и я едва вычислил тебя в бороде! - воскликнул он, радостно смеясь. Судьба развела нас на долгие годы, и поначалу разговор выходил каким-то сумбурным, несвязным - вопросы оставались без ответов, ответы без вопросов. Вдруг Сашка хлопнул ладонью по лбу: - Володь, я сегодня с утра что-то предчувствовал и сбегал в магазин за пузырем. Людей вокруг много, а выпить не с кем, тебя ждал. Пойдем в 'салун', сейчас закуску приготовлю. Мы прошли, присели, приняли по первой, и все наладилось. - А чего пароход пустой? Где люди, Саша? - Все уехали по домам, а я за сторожа. С двигателем проблема. Жизнь порой преподносит сюрпризы и как бы возвращает тебя в старое, доброе и беспечное время. Пятнадцать лет назад на выпускном, расставаясь легко и радостно, мы не задумывались, что уходит лучший период жизни и больше никогда нам не быть вместе. Юные, бесхитростные, нищие, еще не набравшие пороков. Уже минула полночь, а мы все говорили-говорили, вспоминали события тех счастливых дней, друзей, преподавателей, поднимали рюмки за наших здравствующих и рано ушедших. Судьбу не кляли - так сложилось. Все оттягивали прощанье - вот сейчас разойдемся и опять потеряемся навсегда. Вечер по сумеркам плавно переходил в утро, когда я тихо спрыгнул на палубу своего парохода. Иваныч, причмокивая, как ребенок, посапывал на своей койке и даже не шевельнулся, когда, забираясь наверх, я зацепил его ногой. Уснул я быстро и с легким сердцем. Механики вернулись из города, когда остальные уже давно спали, и без обычного шума укрылись в своей каюте. Ночь прошла спокойно. Впрочем, прошлым вечером случилось никем не замеченное событие. Легкой тенью проскочил на причал Буратина, прижимая к животу драный, туго набитый портфель без ручки. Он с целью наживы нес людям тридцать баночек печени трески собственного приготовления. По спекулятивной цене. План был прост и ранее всегда успешен. Привычно подходишь к случайному прохожему на улице и вполголоса произносишь: - Извините-с, печень трески высшего качества, баночка двести граммов по рупь пятьдесят не желаете-с? И, как правило, граждане желают (не в этом городе). Тому - пять банок, этому - три. Получасовая приятная прогулка - и портфель становится легче, а количество товара переходит в почти невесомые наличные. Сегодня Коля был заряжен на четыре красненьких и одну синенькую - сорок пять рубликов, но в рейсе немножко одичал и не учел два фактора: поздний вечер и цыганский район, обитатели которого предпочитают если и брать, то даром. Чтобы прорваться в центр к белым людям, с которыми можно иметь бизнес, нужно с километр отмахать по улочкам, населенным этим спецконтингентом. Нутром понимая бессмысленность затеи, он летел по сумеречным кварталам, каблуками отбивая такт: поздно-поздно-поздно... И ноги уносили его все дальше от парохода. Приличные люди давно сидели по домам, и только цыганята кучковались на узких тротуарах. Они с цыганским интересом разглядывали невесть откуда взявшегося хилого чувака с баулом. Коля пугался, маневрировал и переходил на аллюр. Из подворотен несло лошадиным навозом и помоями, слышались звуки гитары, вой собак, пугающие гортанные голоса ромалы. 'Ну, бля, попал! Здесь и по шеям навтыкают, и товар отберут', - тревожно подумал Коля и наддал быстрее. Из-за угла прямо на него выскочила матерая крыса, затормозила и, сверля страшным взглядом, улыбнулась. Они постояли, разглядывая друг друга, и разошлись. Пора назад! Коля развернулся и, путаясь в извивах улочек, помчался обратно. До проходной вроде оставалось немного, но вдруг перед его носом распахнулась дощатая дверь, и из подворотни вывалился кривоногий цыган в суконных галифе с кожаной жопой и хромовых сапогах гармошкой, из-под жилетки сарафаном топорщилась красная рубаха. Коля вскинулся и прикрыл голову портфелем. - Ду те ла драку! - размахивая кулаками, грозно закричал цыган в глубину двора и, развернувшись вплотную к заробевшему Буратине, ощерился частоколом железных зубов. - Ко ту сам? Коля не силен в языках, но про драку понял сразу и низко поклонился: - Спасибо, я сам, сам до порта доберусь... - И почему-то перешел на английский: - Я это... рыбак, фиш... фиш... - Ему показалось, что он за границей. Бородатый цыган был красно- и косоглаз, что придавало его лицу еще большую свирепость. - Руська? - удивился он, вращая левым здоровым глазом. - Руська, руська - согласно закивал Коля, хотя фамилия его была далеко не 'Иванов', и крепко прижал к животу портфель. Случайно встретившиеся люди, они были похожи, как братья, и все прошло бы благополучно, сообрази Коля прикинуться глухонемым. Косоглазый представился: - Васили! - И ткнул пальцем в портфель - А что у тебя в рюкзаке? 'Понеслось', - подумал Коля и тихо ответил: - Очень приятно, Коля. Да так... рыба. - Рыба?! - Косоглазый завертел башкой и сделал приглашающий жест в жуткую темень крытого двора. - Мишто авилян! А ме дилябяса тхай кхэласа! - И перевел: - Добро пожаловать в гости! Заходи брульянтовый! Петь, танцевать будем! Коле и в сумерках улицы-то жутковато, а тут во двор! - Я это... не танцую... на пароход опаздываю... - попытался он сманеврировать. - Заходи, брат! - Васили крепко, по-дружески взял Буратину за плечо. Вариант был всего один, и Коля, глубоко вздохнув, сделал шаг. Он шагнул в темноту, споткнулся об оглоблю и щучкой влетел под телегу, ударившись лбом о железный обод колеса. - Уй, бля!.. - Коля ощутил, как на лбу вырастает рог. Что-то одушевленное, пахнущее псиной, шарахнулось от него, затем стало подползать, шурша соломой. Он открыл глаза и в упор встретился с двумя мерцающими в темноте фонарями. - Овца, што ли? - Буратина бебекнул в смрадное хайло, но ответа не получил. - Братуха, ты где? - послышался рядом тревожный голос цыгана. - В Караганде! - сдерзил Коля. - А где мой портфель, Вася? - Щас, брат, не менжуйся, все найдем! Свет включу... - Цыган с треском ломал спички, зажигая керосиновый фонарь. - Епты, и хде я? - Лежа, Буратина ощупывал снизу телегу и не понимал. Меж тем условная овца проползла мимо, выбралась из-под телеги и оказалась собакой. Это был огромный пес с унылой мордой и вислыми ушами, закованный в броню свалявшейся шерсти. Он сразу упал на солому и отключился. Кажется, здесь все было схвачено: косоглазый лампой подсветил лежку и ухватил Колю за штанину, а собака вдруг ожила, вскочила и вцепилась в другую. - Вылезай, дорогой, лечиться будем, первый стакан помидоровки за щет заведения! У меня здесь казино! Пока клиентов нет, ты - первый! - балагурил цыган и, напрягаясь, подпрыгивал. Пока Буратину волокли на свет божий, он живо представил себе 'клиентов казино' и сопротивлялся, как мог, но не совладал. Собака опять упала, а Коля встал на ватные ноги и огляделся: в сумрачном свете просматривались смутные руины, телега с деревянными бортами, загаженный стол... В куче тряпья он нашел свой портфель, расслабленно присел на табурет и принялся стряхивать с себя сенную труху. Осмотрел брюки и расстроился: прокусил, сука, штанину, как дыроколом прострочил, теперь еще и новые штаны покупай! И вслух спросил: - А что это он не мырчит и не гавкает, глухонемой, что ли? Косой облизал самокрутку, пыхнул дымом. - Так он ученый, герой внешней разведки, звание... его пытали... - Епты, кого пытали? Где пытали? Цыган приблизил к Коле лицо, глаза в разбежку, кошельком сжал губы и указал пальцем в западном направлении. - Понял?.. Родословная засекречена на пятьдесят лет, я его у пограничников за сто рублей купил. Все-все, молчу, подписку давал. Хочешь, отдам за сорок? Буратина не хотел. Цыган круто повернулся: - Смотри! - и негромко скомандовал: - Джюкэл хоп-хоп. Пес встал, сладко потянулся, брызнул из-под ноги на угол печки и подошел к Коле. Звонко, как капкан, щелкнули челюсти, и в собачьем плену оказалась другая штанина. Буратина растерялся и попытался подружиться. - Пуся, Пуся... - ласково начал он и неназойливо задрыгал ногой, пытаясь стряхнуть молчаливую сволочь. Реакция пса превзошла все ожидания: не разжимая зубов, он завалился на бок, уронил чугунную голову на Колин ботинок и засопел. За спиной тяжело вздохнула лошадь, на доски настила низвергнулся водопад, затем она издала протяжный 'гудок' и начала гадить: стук-стук-шлеп... Цыган носился в полутьме, расставляя на столе бутылки с зельем, грязные стаканы, хлеб, чеснок... Колю затошнило. - Щас, братуха, выпьем, в картишки перепихнемся, жена на судьбу погадает. Где эта змея? Роза! - крикнул он и перешел к делу. - Деньги есть? - Три рубля, - прокололся Буратина и спешно добавил: - Но я играть не буду. Косоглазый уже деловито ощупывал портфель. - Чемоданчик уж больно круглый. Чего принес? Куплю. Я человек щессный. Замирая, Коля пошел ва-банк. - Печень трески. Деликатес, тридцать банок по рупь пятьдесят. Сорок пять рубликов на карман - и я побежал. Цыган изумленно округлил здоровый глаз и шваркнул кепку на засраный пол. - Вай! Фартовый ты человек, Коля! Беру! Давай по чарке!.. - Ик! Я не пью! Ик!.. Сорок два года Коля прожил в мире простых житейских истин 'сюда - можно', 'туда - нельзя', 'а здесь - тюрьма' и худо-бедно научился лавировать, но эта 'цыганочка с выходом' перевернула все его жалкие стереотипы. Ему казалось, стоит закрыть, а потом открыть глаза, и наваждение исчезнет вместе со скалозубым цыганом и этим балаганом с конями и собаками. Он так и сделал - закрыл-открыл - и ничего не изменилось. Мало того, тихо приотворилась дверь из жилой части дома, и на пороге появилась крепко сло-женная брюнетка. Она молча оценивающим взглядом окинула Колину тщедушную фигурку и растворилась в покоях. Буратина прянул в сторону: епты, да что же это? Бесы водят! Но собачий якорь крепко держал его на грунте. Его мутный взгляд упал на полуразрушенную плиту, там в огромном чане что-то булькало и дико воняло. 'Сначала валят, а потом варят', - догадался Коля, и волосы на голове стали дыбом. Он исподлобья взглянул на Косого - его кровью налитые глаза и железные зубы парализовали. А цыган, казалось, не замечал Буратиновых переживаний и палкой помешивал кипевшее на плите содержимое. - Щас детки подойдут, познакомишься, у меня их двенадцать человек, все при делах! Младшенькие-то в дневную смену, милостыню просют, сейчас спят умаявшись, а старшенькие помидоровку в ночную продают. - Цыган разлил по стаканам бурду. - Давай, Коляня, со здоровьицем! Потом Роза тебе в будуаре погадает, у ней там ломберный столик. Эти давно забытые слова старого обихода вызвали у Буратины ассоциацию с 'канделябром по голове', и он взмолился: - Не, не хочу, не буду! Давай рассчитаемся, мне в дальнее плавание пора. - Ну, раз пора, так пора! - легко согласился косоглазый. Он деловито, по самое плечо, запустил руку в карман галифе, поворочал там, как веслом, и вытащил пригоршню мелких монет. - Касса дневной смены. На вот, считай! Все твое! - И полез в другой карман. Горку меди, а это были однушки, двушки и редко пятаки, Буратина посчитал быстро. Набралось пять рублей пятнадцать копеек и как бы не хватало до означенной суммы. - А?.. Косой не дал закончить мысль. - Щас детишки подойдут. Старшой-то у меня подкову одной рукой гнет, - со значеньицем произнес он и вытащил портфель из ослабевших Колиных рук. Вновь тревожно заржала лошадь, издала звук и начала гадить: стук-стук-шлеп... Говорят, в одной капиталистической стране во время пожара банкир вынес на хребте многотонный сейф с бабками. Сила эмоций! Примерно то же самое произошло и с Колей: он, вздрагивая, начал привставать. - Приятно было познакомиться Вася. Мне, пожалуй, пора. Отцепи от меня эту скотину, и я пошел. Буратина решительно сгреб в карман пиджака мелочь, ногтем зацепил оставшиеся на столе две копейки и, не дожидаясь отменяющей команды, проволок пса до ворот. Развязка близилась, а пес вообще не реагировал и, кажется, издох. - Роза! Яв кэ мэ! Выйди погадай товарищу! - заорал косоглазый и, придерживая ногой воротину, крепко вцепился в гостя. Играя мускулатурой, на помощь выскочила Роза, но не успела. Завидев ее, природная робость Буратины сменилась агрессивным отчаянием, и он так ломанул в двери, что собака оторвалась вместе со штаниной, а висевший над воротами хомут рухнул на голову цыгана. Ветер свистел в ушах, широко раскрытым ртом Коля хватал свежий ночной воздух и стремглав мчался по пустынной улице. - Печенкой я больше не торгую! - заклинал он себя. Хватит, наварил баблов! С момента его таинственного исчезновения с парохода прошло не более полутора часов, но сколько событий в единицу времени! На всю оставшуюся жизнь хватит. Через пятнадцать минут он спрыгнул на родную палубу и, дрожа от возбуждения, начал ощупываться: жив ли? не снится? И с удивлением обнаружил отсутствие штанины, пиджака, а с ним - дежурной трешки и килограмма медных монет. Не хватало воображения понять, как это случилось. Он присел на мокрый брезент трюма, и холодная влага, проникая в штаны и глубже, постепенно успокаивала. Озноб прошел, явились мысли. - Штаны... Пиджак кримпленовый, не мнется... как новый, в семьдесят пятом в Кишиневе купил... Лопнул банк! Денег восемь рублей... Портфель, почти новье... Тридцать банок печенки... Вот, суки! ... - Душа возопила о мщении. - Роза! Погадай товарищу! - передразнил он цыгана. - Я вам, бля, погадаю! Может, Яшу разбудить? Сходим, побеседуем с косым, дадим бздюлей, коня заберем... Нет, это не вариант. Яше только дай, он весь табор на уши поставит. А ну дело до ментов дойдет? Тут уж все против меня - хищения, коммерция, насилие. Все припомнят в расцвете лет! Нет, надо извлечь уроки и жить дальше. Сон лечит. Последний аккорд Утром все завертелось, только механики после ресторана были тяжелы на подъем и никак не хотели вставать. Капитан попытался их разбудить, но плюнул и обратился к тихо сидевшему в кают-компании Коле. - Коляня! Быстро запускай машину и сиди на реверсах, механики после ресторана не в состоянии. Давай-давай, дело привычное. - Он взглянул на грустного Николая. - Ты сегодня вроде не в себе. Все в порядке? - Депрессия. - Буратина встал из-за стола и отправился в машинное отделение. Через две минуты затарахтел двигатель. Предстояло несложное дело: полчаса плавания в торговый порт, швартовка к старому танкеру, служившему заправочной станцией и, собственно, сам процесс бункеровки. Расталкивая прилепившиеся к борту мелкие траулеры, наш 'покоритель морей' шустро отвалил от причала и выбрался на простор реки. Без тени порока в глазах, отдохнувшие и веселые, ребята болтали на палубе ни о чем, разглядывая проплывающий мимо город. Ничего нового, им приходилось бывать здесь не раз. Просто соскучились по земле. Я - не любитель массовок и поэтому двинул на мостик. Здесь деловая обстановка и своя компания: капитан, вахтенный штурман Яша и радист. Да еще старый Валдис сросся со штурвальным колесом. Тепло, стекла лобовых иллюминаторов приспущены, и я молча примостился у открытого окна. Мы идем совсем близко к правому берегу, где по набережной гуляют люди. Я слышу их смех, невнятные голоса, разглядываю лица, но картинка медленно уходит, и наезжает новая. Впереди - военный причал, и от него река делает легкий изгиб влево, нам туда. Аккуратные, крашенные серым пограничные корабли у пирса смотрятся строго и красиво. Другая планета. На ближнем к нам идет утренняя приборка: сонные матросы поливают водой палубу и вяло елозят швабрами. Между ними, заложив руки за спину, важно прохаживается сундук, то бишь мичман. Высоким голосом он читает подчиненным лекцию, мне слышны лишь отрывки. - ...Караси...Ссуки...Сгною в гальюне!.. На нашем мостике сейчас властвует капитан, и я не вмешиваюсь в процесс судовождения, Вилнис свою работу знает. До военного причала осталось метров семь- десят, и пора поворачивать, но напоминать об этом нет надобности. - Давай, Валдис, потихоньку подворачивай влево, - командует капитан рулевому. - Да не ссы, на вояк не наедем. Ха-ха-гы-гы, скорость-то пять узлов! Старый Валдис не ссыт и поворачивает, но пароход упорно идет прямо на пограничный катер. - Валдис, лево! Лево давай! - не выдерживаю я. Старый Валдис бешено крутит полутораметровый в диаметре штурвал влево. - Да не идет, трамтарарам!.. Руль отказал! Баранка крутится, как подвешенное велосипедное колесо, только ручки мелькают, как спицы. Наш баночник на старости лет вышел из-под контроля и уже живет своей жизнью: подвернул вправо, затем чутка влево и совсем осмысленно подравнял курс атаки на 'врага' под прямым углом, чтобы нанести максимально больший урон. Счет пошел на секунды, и капитан рванул ручку машинного телеграфа на полный назад. Дзинь-дзинь-дзинь, ответил телеграф, но ничего не произошло. - Где эта с-скотина?! - насторожился Вилнис, имея в виду Колю, поставленного учинять двигателю реверсы и прочие маневры. Одной рукой он со звонами гонял ручку машинного телеграфа, другой схватил шланг переговорной трубы, зубами вырвал затычку и дунул. - Фюююи! Глубоко внизу под ногами раздался свист вызова. Пауза. Затем на другом конце трубы отозвались: - Вахтенный моторист слушает. - Ты где, падла, ходишь? Полный, полный ход назад! Пауза. - Ты что ... проглотил?! - А я ни па-ни-ма-а-ю! - наконец пропел Коля. Вилнис взбесился. - Что ты, козел, не понимаешь?! Полный ход назад! Щас впендюримся! Пауза. - Яшка! Беги в машину, дай ему пздюлей! - распорядился капитан. - А я ни па-ни-ма-а-ю! - опять пропел Буратина. - Щас, бляха, поймешь! - Есть, товарищ капитан! - по-военному ответил Яша и сгинул на трапе. На палубе среди наших возник небольшой шухер, и они мгновенно рассеялись. Фата моргана. Я обратил взор на нашу жертву - до встречи оставалось метров эдак с двадцать. Мичман на палубе пограничника бросил случайный взгляд в нашу сторону и, кажется, что-то понял: он, как собака, сделал стойку, глядя на наезжающее на него ржавое тупое рыло с одним якорем и кривой мачтой, правильно оценил обстановку (их учили) и с криком 'Полундра!' метнулся на причал. Краснофлотцы, бросая швабры, брызнули следом. Из рубки катера, как кукушка из часов, выскочил испуганный чувак в желтой рубахе с погонами капитан-лейтенанта, что-то прокукарекал и тут же исчез, хлопнув бронированной дверью. Я, расставив пошире ноги, вцепился руками в угловой столик и запел про себя: 'Постой, паровоз, не спешите, колеса'. На финальной строфе, проговаривая с чувством '...кон-дук-тор на-жми на тор-мо-за!' и встретились наши триста тонн железа с семьюстами пограничного катера. Нос заволокло ржавой пылью, тенькнули и оборвались стальные тросы вант, в воздухе летали трубы сломанных релингов, куски деревянных кранцев и еще чего-то. Пароход, как мячик, отскочил от погранца, потом, как взъерошенный воробей, налетел еще и еще. На третий раз из нашей трубы плюнуло черным дымом, двигатель татакнул, чихнул и изо всех сил начал работать назад. Яша, наверное, 'объяснил' Коле, и Коля понял, но было поздно. Виляя кормой, задом наперед, мы удалялись от места преступления. Я глянул на Вилниса, Вилнис - на меня. Ко мне вернулся дар речи. - Картина Репина... Надо швартоваться, договариваться. Да дай же стоп машине! Плывем по реке, как кусок дерьма. Капитан перевел ручку машинного телеграфа на 'стоп', судно остановилось и предалось воле течения. С пограничного катера по громкоговорящей связи уже неслось: - Рыбацкое судно, остановитесь, подойдите к борту! Пограничник оказался настойчив и уже на международном шестнадцатом радиоканале начал блажить: - Рыбацкое судно, вы навалили на пограничный катер КГБ СССР, срочно подойдите к борту для разбирательства! Капитан схватил трубку радиотелефона. - Здравствуйте, пограничный катер, слушаем вас. Что случилось? - Он, бля, спрашивает, что случилось! Подходи к борту, дарагой, узнаешь! Я - вполголоса, капитану: - Переводи! Переводи его на другой канал, здесь тыщи ушей насторожились! Хоть на семнадцатый. - Давайте на семнадцатый канал, информация уж больно конфиденциальная! - Пошли. - ответили коротко и зло. - Володя, бери трубку, ты будешь разговаривать. - Давай! - Я повел тему: - Командир, у нас беда, непреодолимая сила. Одновременно отказали машинный телеграф и рулевое устройство, результат вы знаете. С телеграфом уже разобрались, минут через пятнадцать сделаем рулевку и подойдем, отрегулиру- ем все вопросы. Не хотелось бы лишнего шума, договоримся. Прием. Повисло молчание, затем ответили: - Это диверсия! Мне надо сообщить в штаб и вызвать портовые власти. Подходите, вас уже будут ждать с милицией. Дело принимало серьезный оборот, я заспешил: - Какая диверсия?! Командир, там не такие уж страшные повреждения. Релинги поломали, в палубе вмятина. Все восстановим, если что, заплатим. Вилнис сунул мне в лицо руку и, потирая большой и указательный пальцы, зашептал: - Деньги, какие деньги? Где деньги, бля? Я отмахнулся от него и продолжил: - Короче, эта тема не для радио, через двадцать минут будем у вашего борта и все обсудим. Пока никого не вызывайте, очень просим. Прием. На том конце опять короткое молчание и... - Хорошо, ждем. Я вытер пот со лба - все-таки надежда на тихое решение проблемы оставалась. Мозги капитана конкретно замкнулись на 'деньги'. - Володя, ты что? На пароходе ни копейки. Что мы можем оплатить? - Да успокойся ты, все будем решать по ходу. Пойми, ты с погранцами пересекся, а какие у них методы, я не в курсе. Твои деньги могут и не понадобиться. Сума, тюрьма... Один шанс. Контора серьезная, возьмут за вымя - и все. Мне-то что? Я - свидетель, случайно забредший на мостик, а ответственные лица - ты и вахтенный третий штурман. - И помолчав: - Неужели в команде, где половина латышей, нет ни одного родственника в Вентспилсе? Потом отдадим. Вилнис потрепал ладонью затылок. - Может, и не понадобятся... Вроде у Алдиса здесь дядька живет, работает мясником в магазине... - Епа, Вилнис! Наверняка ворюга, он этот катер вместе со штабом выкупит, воодушевился я. На ботдеке грохотали кувалда и мат - механики склепывали цепь штуртросовой передачи. Хромая, на мостик влетел Яша. - Все в порядке, капитан! Дали задний ход! У Коли вроде ребра поломаны, но это не я, - я не успел. Его от удара на ручку реверса кинуло, вот задний ход и случился! Сейчас в машине лежит, говорит - не имею права покинуть пост. Вилнис сморщился, я скаламбурил: - Задний ход через задний проход. Еще жертвы есть? - Нет, все живы. У меня вот колено маленько... В рубку заглянул Матти. - Руль, катов ррайськ, крути паранку. Мы начали осмысленные маневры и через пять минут аккуратно подошли к катеру. Давешний каплей, черноглазый кавказец, и какой-то кап два, по-видимому, начальник штаба, рассматривали разруху на палубе и матерились. Шустрый сундук, стоя у борта, с опаской наблюдал наше приближение и кричал: - Подходи, чешуя! Щас мы вам яйца-то пооткручиваем! Пришвартовались красиво, и тут же на мостике возникли жаркие дебаты по поводу делегации. Я сразу поставил всех на место. - Что тут дискутировать? Вы с Яшей при делах, вам и идти отмазываться. Вилнис имел свое мнение: - Володя, ты обладаешь силой убеждения - тебе и флаг в руки! Приказываю! Я - капитан. - Что я тебе, Шеварднадзе? Пусть Яша один идет. - Ну Палыч! Какой с Яши переговорщик? Это же не рукопашный бой. - Это не аргумент! Мне по голове настучат, еще заметут куда, а вы ни при чем... - Ну Па-алыч, я обещаю, если понадобится, сдамся добровольно. - Как под танки, так сразу 'Па-алыч'! Ну, ладно. Яша, ты со мной, твоя задача - молчать и быть готовым. Слушать мои команды, к насилию не прибегать! Вилнис, я видел у тебя в каюте деревянный складной метр, дай мне его. В своих драных засаленных фуфайках на фоне кремовых рубашек и золотых погон офицеров мы с Яшей проигрывали, но смело ступили на палубу катера, поздоровались и, не ввязываясь в разговоры, приступили к делу. Яшка выбрал из обломков большой кусок трубы, попробовал ее на прочность и замер в ожидании моих команд. - Яша, отложи трубу и записывай. - Я развернул деревянный метр и стал производить замеры. - Пиши: поломаны четыре стойки высотой метр двадцать, плюс шесть погонных метров двойных релингов, а также в результате удара образовалась вмятина в ширстреч- ном поясе длиной в полтора метра и стрелкой прогиба пять сантиметров... Разрывов металла нет... Шпангоут потом на чертеже найдем. Епты, что ты пишешь? 'Вширьвстречный' - это что? Ладно, не мучайся, пиши 'стык палубы и бортовой обшивки'. Записал? Далее. Содрана краска на площади два - два с половиной квадратных метра. Пожалуй, все. - Откуда это шапито, кто эти клоуны? - изумленно спросил каплея двухзвездный начальник и навис надо мной. - Ты кто? Сидя на корточках, я проверял Яшины записи. - Старпом, вашесияссьтво. А ты кто? Он не представился и продолжил: - Это ты накуролесил? Мой ответ был уклончив. - Не 'ты' а 'вы'. На мостике были капитан и я. - Позовите капитана! - Он перешел на 'вы'. - У капитана зуб болит. Да он и по-русски ни бельме, хуторянин - дикий человек... Начальник рассмеялся. - Ну зоосад! Старпом, - в его голосе засквозила ирония, - вы когда-нибудь видели большую жопу? Так вот, сегодня она пришла к вам! Мне стало легко и весело. - И к вам, вашбродь! На нашей палубе кучкой стояли ребята, а в глазах Яши читался немой вопрос: начинать? Я сказал вслух. - Не спеши. - И, обращаясь к офицерам: - Беседовать будем на палубе или пригласите? Каплей сделал приглашающий жест. - Пойдемте в кают-компанию, там напишете объяснение, составим акт и вызовем портовые власти. Их кают-компания оказалась меньше моей каюты. Одолевали мухи. Вестовой, или как его там, выставил на столик алюминиевый чайник, металлические кружки, сахарницу. В этой паузе я готовил речь. По сути, это происшествие - всего лишь цепь понятных, но неприятных случайностей, и можно было бы обойтись без афиш. Чего они добьются? Командиры раскладывали на столе бумаги, мой верный Яша, слава богу без трубы, громоздился в дверях, а я, наливая чай, уже чувствовал себя уверенно. - Мужики, суда еще не было, а я уже прошу последнее слово. Не ищите в происшедшем диверсию, просто двигатель и рулевое пошли вразнос одновременно, такое не каждый день бывает, но бывает. Вины нет, а неприятностей море. От такой беды никто не застрахован. У меня есть предложение, от которого вам будет трудно отказаться. - Я засмеялся. - Шутка! Ну плевые же поломки! Мы эту работу сделаем за два часа, и даже следа не останется. У нас есть газосварка, трубы, специалисты. Рыбы подкинем к матросскому столу. Товарищ капитан второго ранга, вас такой расклад устраивает? Или нужны жертвы? Может быть, я слишком напорист, а нужно посыпать голову пеплом? Кап два звонко отщелкал такт ложкой по стакану и, переваривая сказанное мной, спросил: - Капитан на стакане сидит? - Капитан трезвый, как и все на борту. Экспертиза подтвердит. Эти рыбаки свалились на его голову совсем некстати. Командир пребывал в сомнениях и никак не мог определить свой стиль в этой дурацкой истории. Его строгое лицо вдруг становилось добрым-добрым, затем опять мрачнело. А я гнал свое: - Товарищи офицеры, мы вообще зачем собрались на этот праздник? Ну, разжалует колхоз нашего капитана в старпомы на пару месяцев и тут же предоставит ему двухмесячный отпуск, отпишется от всех ваших контор, денег сто рублей на ремонт перечислит. А с вас спросят по уставу: почему не были выставлены посты с морского борта, не обеспечена достаточная охрана и еще много военных 'почему'. Как ответите, так и получите. У меня все! Повисло молчание. Хоп! Мимо моего лица вдруг пролетел командирский волосатый кулак, затем вернулся и остановился у моего носа. Я отшатнулся: будут бить!.. - Развели, суки, пернатых, мух больше, чем матросов! Смотри, старпом! - Капитан второго ранга привстал и, по ходу раскрывая пальцы, с силой кинул кулак в палубу. Что-то слабо шлепнуло, я нагнулся и увидел то, что секунду назад было мухой. - Разрешите, товарищ капитан второго ранга! - подобострастно склонился каплей и маханул рукой так, что нас обдало хорошим ветром. Пальцами перемалывая жертву в кулаке, он тоже раскрыл ладонь перед моим носом. Взору явились сразу три мертвых насекомых. - Как-то так... - с достоинством сказал каплей. Я позволил себе 'рассердиться'. - Вы чего, судьей меня пригласили на военно-морские соревнования? Вам бы в ПВО служить! Отвязывайте швартовы, и мы поплыли. Все свободны! Сработало. - Подожди-подожди, старпом! Начинайте работу, - заспешил начштаба и накинулся на каплея. - Ты бы так шпионов ловил, мудак! Развели, понимаешь ли, антисанитарию на боевой единице. Я вам устрою санобработку! А ну-ка быстро обеспечьте товарищам условия для работы и пожарную безопасность! - Бу сделано, товарищ капитан второго ранга! - вытянулся каплей и ринулся на палубу. Все решилось так просто. - Яша, зови механиков, пусть принимаются за работу. Через два с половиной часа все было закончено, мы перекинули погранцам коробки с рыбой, тепло попрощались и отошли. Отличные парни. - Приходите еще! - кричали с пограничного катера. Там уже ничто не напоминало утреннего разгрома - матросы так же вяло возили швабрами, их мичман, заложив руки за спину, читал свою лекцию, а с крыла мостика каплей в кремовой рубашке махал нам вослед военно-морской фуражкой. На этом наши общие и частные приключения закончились. Колю после капитанских сеансов психотерапии накормили горячим, и наступила ремиссия. Он уже почти все понимал. Мы потеряли день и вышли из порта лишь под вечер. Небо затянуло низкими облаками, просы􀑳пался мелкий дождь, западный попутный ветер усилился и, выплескивая волну на открытую палубу, гнал нас в Ирбенский пролив. Был конец мая одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Наш маленький пароход пожирал последние в своей жизни десятки миль и, наверное, чувствуя свою вину и близость конца, был удивительно тих и послушен. Всякая жизнь когда-нибудь заканчивается. Завтра у колхозного причала его выгрузят, перетащат к ремонтному эллингу, снимут оборудование, снабжение, сольют топливо. В пару недель сдерут до металла внутреннюю обшивку, вырвут двери кают, столы, диваны и... нет жизни. Останется только корпус - кусок железа на переплавку. А мы, столько лет работавшие и жившие бок о бок, разлетимся кто куда, и все забудем. Кроме меня. Послесловие Восемь лет спустя: другая страна, другая жизнь, другие люди. Порт Палдиски. В забитой льдом Южной гавани, выплевывая в небо шапки черного дыма, метался маленький допотопный буксир под шведским флагом. Он тщетно пытался приткнуть к берегу огромную стометровую баржу, но лед, спрессованный в монолит, не оставлял шансов на благополучную швартовку. Голубоватые глыбы, как живые, выскакивали из-под винта кораблика, на миг освобождая под кормой узкий сектор чистой воды и опять смыкались. Битва была неравной, долгой и бесполезной. Наконец, последним усилием буксир прижал нос баржи к причалу и замер в ожидании помощи. На его корме возбужденно разговаривали по-латышски потные усталые моряки. C причала я наблюдал происходящее как общую картину и лишь в конце сосредоточился на людях. Пять человек, пять чем-то знакомых лиц. Да, это были они, мои друзья-латыши из прошлой жизни. Их появление здесь, как и мое присутствие, было из разряда курьезов. - Володя, ты как здесь оказался?! - Я здесь живу. А вы?.. Мы допоздна просидели в их маленькой кают-кампании, вспоминая колхоз, наши балтийские плавания, общих знакомых... Острых тем не касались, не жаловались и не хвалились, смеялись искренне. Осколки когда-то единого целого, мы как бы вернулись в прошлое. Плохое ли, хорошее, но время нашей жизни. Их появление на шведском буксире объяснялось просто. Однажды в их притихший городок заехал швед с некоей гуманитарной миссией. Он поводил жалом по сторонам, сориентировался и перешел к делам коммерческим: взял лицензию на рубку леса, в Швеции купил древний буксир с баржей, нанял дешевый экипаж из бывших колхозников и приступил к перевозкам древесины в шведском направлении. Его понять можно - у них-то в Швеции одни степи, а здесь за пятьдесят лет леса наросло немеряно. Мои парни получали по двести долларов в месяц и были счастливы. А что же с колхозом? Грянула независимость, и власть в рыбколхозе бескровно перешла от диктатуры пролетариата к диктатуре демократии. Все активные коммунисты оказались сборищем латентных, как бы это помягче сказать... демократов. Сменили атрибутику, выучили новый гимн и - с песней!.. Ведомый умелыми руками колхоз развалился стремительно: пропали приезжие 'варяги', исчез в неизвестном направлении флот, опустели причалы. Приватизация остального коллективного богатства под присмотром новых-старых хозяев прошла в строгом соответствии с демократическими нормами. Клубилась пыль по проселку - это партячейка гнала 'советского' председателя в сторону его хутора. Старый и хромой на обе ноги, он бодро рысил впереди коллег и выкрикивал последние указания. Уже задыхаясь, председатель ворвался в свои владения, крестом, навалился на ворота и проголосил последний, самый важный тезис: 'Шпроты! Шпроты на Москву!' Но его уже никто не слушал, партейные постучали снаружи, покричали для острастки и развернулись. Советская власть кончилась. Преодолев одышку, бывший голова первым делом закопал под сараем партбилет (вдруг еще пригодится) и засел за мемуары. Начальница отдела кадров и парторг в одном лице тоже участвовала в погоне, но пала следующей жертвой борьбы с тоталитарным прошлым. Заметалась. Баллотировалась в соседней деревне на должность мэра от партии 'Очищение', но проиграла по очкам. Болеет. Самые ретивые во главе с начфином, пихая друг друга руками-ногами, отбросили слабые звенья, и все решили в свою пользу. Правда, тихий голос рядовых колхозников с паями был тоже услышан. Ответ был краток: Куда прете?! Ну нельзя же так! Подсчитываем вашу долю. На это могут уйти годы. Все свободны!.. - Какая-нибудь промышленность осталась? Чем живете? - Шпротный цех на Россию работает. Сами не ловим, делаем из мороженой. Лес валим. Появились еще один ресторанчик, нелегальный бордель и, пожалуй, все. Молодежь на запад потянулась. - Что еще нового? - Приезжали новые друзья в мягких шляпах и клетчатых пиджаках. По-хозяйски, цепким взглядом осматривали леса, морское побережье, причалы, холодильники, рыбообрабатывающий комплекс... Крепкими зубами жевали толстые сигары, скалились, хлопали аборигенов по плечу: Вери вел! Карашо! Абориген, бывший начфин - нынешний хозяин, светился лицом, таращился на небожителей и повторял: Ай, карашо! Ай карашо!.. - Ему показалось, что они спустились с неба на веревке. Он метнулся за угол и припер дорогим гостям ящик шпрот: Спратс, спратс, шпроты отведайте, дарлинг френдс! Нэшнал си фудс. Биснес! Ай карашо!.. Гости попробовали, выкатили глаза: Бизнес?!.. Вау! Булл шьит (нецензурная игра слов). Ждите контейнеровозы! А пока мы вам детскую площадку построим! Они всегда и везде начинают с детских площадок, а потом как пойдет. Все было как-то не по-русски. Контейнеровозы еще не прибыли, а над православной и лютеранской церквами уже вознесся 'храм света' Свидетелей Иеговы. Меня интересовала судьба остальных наших. Иваныч умер в девяносто втором. Когда продали все пароходы, его из жалости поселили в разваленный коттедж, бывшее общежитие. И то старику дом. Там, никому не нужный, он болел и существовал. При жизни наши помогали ему, чем могли, потом собирали на похороны. Ушли в мир иной старый Валдис, белоголовый Юрис... Наш капитан Вилнис удачно вписался в капитализм и занят в бизнесе. Кто-то работает в полиции, на стройке, в лесу... Кто-то не вписался в вираж, и я не вижу в этом их вины. Уже в другом веке я нашел в интернете биографию моего старого парохода. Название, дата и место постройки (рождения): РР -0000, год постройки: 1955, Верфь Rosslauer SW Rosslau DDR. Название, дата и место разделки (смерти): РР -0000, июнь 1987, Лиепая, Латвия - разделан в переплавку. А между этими датами - жизнь. __
  
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  A.Maore "Мой идеальный дракон" (Приключенческое фэнтези) | | Д.Дэвлин, "Жаркий отпуск для ведьмы" (Попаданцы в другие миры) | | Л.Эм, "Рок-баллада из Ада" (Любовное фэнтези) | | К.Фави "Мачеха для дочки Зверя" (Современный любовный роман) | | С.Александра, "Демонов вызывали? или Попали, так попали!" (Любовное фэнтези) | | Л.Каминская "Как приручить рыцаря: инструкция для дракона" (Юмористическое фэнтези) | | Т.Михаль "Папа-Дракон в комплекте. История попаданки" (Попаданцы в другие миры) | | Е.Лабрус "Заноза Его Величества" (Любовное фэнтези) | | Н.Лакомка "Монашка и дракон" (Женский роман) | | А.Платунова "Искры огня. Академия Пяти Стихий" (Приключенческое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"