Литературовед: другие произведения.

"Малютка". Размышления о стихотворении-песне "В лесу родилась ёлочка..." 10

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
 Ваша оценка:




Проведенный нами анализ очерка "Под стеклянным небом" - полностью подтвердил нашу догадку о том, что в более позднем очерке Булгакова, "Часы жизни и смерти" мы имеем дело с реминисценцией брошюры Д.О.Святского 1911 года "Лестница Иакова или сон наяву".

Однако эта брошюра, а именно - древнерусский апокриф на библейский сюжет, разбираемый в ней, - имеет еще одно отражение в периодике первой половины 1920-х годов, помимо булгаковского очерка. Но тоже - среди материалов сатирических изданий, в которых проявилась лидирующая роль Булгакова. На этот раз произошло это не в литературном произведении как таковом, но - в являющемся частью произведения изобразительного искусства; в карикатуре, в подписи под карикатурой.

Что касается некрологического булгаковского очерка 1924 года, то мы уже встречали одну карикатуру, прямо посвященную обыгрыванию евангельского сюжета, нашедшего, согласно наблюдению исследовательницы, отражение в нем: это карикатура 1925 года "Кулацкая асторонимия" с подписью "В поисках Вифлеемской звезды" под ней.

Теперь мы хотим обратить внимание на то, что такой же изобразительный материал, карикатура, появляется уже в 1924 году - сразу же вслед за известными нам булгаковскими публикациями, содержащими, помимо евангельских, аллюзии на библейский сюжет "лестницы Иакова" и отсылающими к интерпретирующей этот сюжет брошюре Святского и соответствующему древнерусскому апокрифу. Эта карикатура посвящена теме... заимствования; воровства: сравнивается мера наказания в тогдашней уголовной практике за воровство у частных лиц (непомерно высокая) и в государственных торговых заведениях (слишком низкая).

Название же этой карикатуры - прямиком возвращает нас к (декабрьской, предрождественской!) ситуации 1901 года, когда в газете "Новое Время" фамилия Святского - появилась рядом и в концептуальной связи с фельетоном, предвещавшим сочинение второй, после "Мещан", горьковской пьесы. Карикатура эта, опубликованная в июле месяце в сатирическом журнале "Заноза", так и называлась: "На дне".

Называлась она так потому, что персонажами карикатуры - были обитатели тогдашнего москвоского "дна", такие же самые, как и обитатели ночлежки, воры и жулики, в пьесе Горького. Соответствующий характер имеют и реплики действующих лиц - воровки, возвращающейся со своего промысла, и ее кореша, который, встретив ее, предупреждает:


"Ты, Маня, смотри, не попадись!

- А что, дура я, что ли! Я ведь не у непача крала, а в кооперативе".


Мы мимоходом замечали уже, что повесть Бориса Пильняка "Иван Москва", один эпизод который мы сопоставили с проблематикой булгаковского очерка "Под стеклянным небом", потому и демонстрирует таким образом свое родство с ним - что, наравне с этим очерком, восходит, обнаруживает свое родство и с той давней ситуацией рождения, первых шагов горьковской драматургии.

Теперь можно немного пояснить это наше голосоловное утверждение. Тематическое родство с горьковской пьесой проявляется в этой повести Пильняка (а также в другом его произведении - рассказе 1924 года "Ледоход") благодаря существованию в этих произведениях фрагментов, посвященных описанию городского "дна" (московского в повести, а в рассказе - одесского), и специально - тех самых ночлежек, одна из которых стала местом действия горьковской пьесы:


" - - в тот день в Москве, как в каждые дни, в миллионном городе Третьего Интернационала, в столице первого на земном шаре социалистического государства - за фасадами столицы - за волей видеть и не видеть - за вывесками, гудами, гудками и звонами заводов, паровозов, автобусов - за бодростью дней воли, дел, деяний, свершений - -

- на задворках миллионного города...

... - в притонах Цветного бульвара, Страстной площади, Тверских-Ямских, Смоленского рынка, Серпуховской, Таганки, Сокольников, Петровского парка - или просто в притонах, на тайных квартирах, в китайских прачечных, в цыганских чайных - собирались люди, чтобы пить алкоголь, курить анашу и опий, нюхать эфир и кокаин, коллективно впрыскивать себе морфий и совокупляться. В подвалах нищенства людьми командовала российская горькая под хлип гармоники. Бульвары и рынки командовались кокаином. Российский Восток нирванствовал опием и анашой, засаленными нарами эротических снов перед приходом милиции..."


При этом просматривается определенная закономерность, которую следовало бы рассмотреть подробнее. Аналогичную, и еще более явственно сходную с горьковской пьесой, с обстоятельствами ее постановки, картину одесских притонов можно найти, как мы сказали, и в рассказе "Ледоход". И там это тематическое восхождение к литературной ситуации 1901 года - также сопровождается воспроизведением специфически булгаковской художественной проблематики.

И даже - проблематики, связанной именно с тогдашними астрономическими публикациями газеты "Новое Время", родственной им. Но только это уже не проблематика втайне, неявным образом содержащего эту "астрономическую" проблематику очерка "Под стеклянным небом" - а других произведений писателя.



.      .      .



Мы в свое время обратились к этой карикатуре с названием знаменитой горьковской пьесы потому, что она служила подтверждением нашей догадки, высказанной в ходе интерпретации другой публикации того же журнала "Заноза" - появившегося в мартовском номере того же 1924 года фельетона под названием... "В сорок четвертом году..." Дата показывает, что автор фельетона пытается представить себе события, которые будут происходить двадцать лет спустя.

И хотя "предсказание" это, с нашей, сегодняшней точки зрения, не выдерживает критики, потому что отличается.. бросающимся в глаза отсутствием каких-либо следов войны, которая в этом году начнет близиться к своему победоносному завершению, - мы в нашем разборе показываем, что поразительное сходство с одним из названий знаменитого романа В.Богомолова "Момент истины" - "В августе сорок четвертого" здесь далеко не случайно. Потому что тема Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., только не завершения ее, а, наоборот, самого начала, - как мы обнаружили, на соседних страницах того же самого номера журнала, в другом из его материалов... все-таки присутствует!

Да и такое демонстративное игнорирование главных событий, которые любой предсказатель, если бы он действительно был способен что-либо предсказывать, просто не мог не заметить, - едва ли не является на-ме-рен-ным. Потому что в этом фельетоне - и вправду "предсказываются", запечатлеваются такие, значительно менее масштабные, детали облика грядущего, как, например... эскалаторы московского метрополитена (впрочем, имеющие уже тогда свой реальный прототип, описанный незадолго до появления фельетона все тем же Б.Пильняком в его очерке о путешествии в Лондон). Или... возвращение М.Горького в СССР и его "дружба" с отцом народов товарищем И.В.Сталиным.

Вождь советских трудящихся получил в этом фельетоне остроумную и далеко не сразу позволяющую его опознать фамилию... Стайкин (от слова "стая" - эпиграмматический эпитет руководимой им... "партии"). А друг и советчик его в этом произведении носит столь же "говорящую" фамилию - Симов. Сразу же было ясно, что она, как и фамилия главного героя, должна означать какую-то крупную историческую фигуру. Но вот какую? Об этом оставалось тоько гадать, до тех пор пока я не обратил внимания на то, что фельетон этот - нужно поставить в связь с той самой более поздней, июльской карикатурой под названием "На дне".

Тогда все оказалось на удивление просто: фамилия Симов - это усеченное от-чес-тво "М.Горького" - Алексея Максимовича Пешкова. Стало ясно, с другой стороны, и то, что заимствование для карикатуры названия горьковской пьесы - должно указывать на явление того же порядка: сложное, символическое устройство этой публикации, изображения и подписей к нему; они должны передавать какую-то информацию - тайную, а быть может, и столь же сенсационную, как и репортаж из будущего, ведущийся в сталино-горьковском фельетоне.

И это было действительно так, только оказалось, что информация эта, сама ее сенсационность - принадлежит не будущему, а... прошлому, которое, впрочем, тоже находится - в будущем: потому что в будущем находится его, этого прошлого, разгадка; раскрытие его тайны, до сих пор еще остающейся никому не известной...

Мы были подготовлены к прочтению этой карикатуры, что было вполне закономерно, поскольку мы занимались всеми этими материалами сатирических журналов - с точки зрения творческой биографии Булгакова. А именно в ней, в этой биографии - ключ к прочтению карикатуры и находился. Мы уже имели представление к тому времени, какое значение для Булгакова, для поэтики его очерка "Часы жизни и смерти" имеет фигура Святского и, в частности, его брошюра "Лестница Иакова", разбираемый в ней древнерусский апокриф.

Тогда-то и выяснилось, что именно в этом апокрифе... и находится необходимый нам ключ, наличие которого в этом источнике, не будь мы заранее с ним знакомы, - даже и нельзя было бы заподозрить!

Особое значение для понимания этой карикатуры имеет - надпись-эпиграф к ней, которая, по своему прямому смыслу, поясняет реальную общественную ситуацию, послужившую поводом к ее созданию. Надпись эту, описывая остальные части карикатуры, мы еще не приводили:


"Розыскные органы н зтгюусатясочаа более ретиво за похищенными бриллиянтами, чем за советской мануфактурой.

Правда N 126".


Эта надпись выглядит... как ошибка типографского набора, потому что - действительно содержит в себе (видимо, вместо пропущенного глагола "охотятся") вот эту, старательно воспроизведенную нами бессмысленную последовательность букв: "н зтгюусатясочаа"!

Однако совершенно иначе этот подзаголовок выглядит на фоне... текста древнерусского апокрифа, содержащегося в брошюре Святского, правда, неполностью. Но, если познакомиться с его полным текстом (неоднократно публиковавшимся на протяжении второй половины XIX века в сборниках, составленных исследователями древнерусской литературы - А.Н.Пыпиным, Н.С.Тихонравовым, И.Я.Порфирьевым и другими) - становится понятно, что это искажение текста - носит осознанный характер, оно приобретает значение авторского приема!

Исследователи давно обратили внимание на содержащийся в тексте этого апокрифа - аналогичный (хотя и не совпадающий с находящимся в надписи к журнальной карикатуре) бессмысленный набор букв: "кфалконагаргаилюявед", - разгадать который не смог до сих пор ни один из обращавшихся к этому источнику ученых. Предполагается, что этим набором букв русский переводчик - передал какое-то непонятное для него слово также остающегося по сей день неведомым науке исходного оригинала апокрифа.

И если мы будем рассматривать искажение в журнальном тексте как повтор, заимствование этой текстологической черты, то это будет означать, что журнальная карикатура - ставится в связь и с библейским апокрифом на сюжет "лестницы Иакова", и с очерком Булгакова на смерть Ленина, содержащим реминисценции из него.

А в том, что это действительно так, убедиться позволяет окончательное завершение исследования этого замечательного феномена. Оно ведь стало возможным благодаря тому, что выяснилось: имя Святского, скрепляющее все эти разнородные материалы, - вплетено в ту группу газетных материалов 1901 года, где фигурирует та же, что и в разборе апокрифа у Святского, тема созвездия Персея; упоминается в публикациях, клубящихся вокруг таинственного события рождения горьковской пьесы "На дне"!



.      .      .



Благодаря приему типографской "ошибки", воспроизведению, хотя и не копированию, бессмысленного набора букв, самого факта наличия такого набора - эта группа "горьковских" газетных материалов приобщается к содержанию... "горьковской" же (и по названию, и по типажу персонажей) журнальной карикатуры; к сюжету о... за-им-ство-ва-ни-и; о... "воровстве". Этот типовой сюжет - становится характеристикой, определением их содержания, их основного предмета.

Нужно только суметь правильно воспользоваться этой характеристикой - и тогда начинает брезжить догадка, почему очевидный, лежащий на поверхности сюжет этой карикатуры - ставится в связь именно с Горьким, с пьесой "На дне". Догадка - рождается именно при взгляде на эти материалы 1901 года; благодаря тому свету, который они бросают на происхождение горьковской пьесы.

В литературном плане тот же самый тривиальный уголовный сюжет - имеет ведь свое собственное, специфически литературное значение. И тоже - с тем же раздвоением, как это происходит в сюжете карикатуры, распадением этого деяния надвое: на, так сказать, простительное, позволенное - и непростительное. Иными словами, если высказаться в литературных терминах: на то, что квалифицируется как "плагиат", безусловное воровство интеллектуальной собственности, и то, например, что мы называем, собственно, "литературным заимствованием", или творческим переосмыслением чужого готового материала.

Но эта, последняя проблема - может быть рассмотрена и по-другому; может быть - вывернута наизнанку.

В таких привычных нам случаях заимствуются некие черты созданий чужой творческой индивидуальности - и адаптируются художественной системе другого писателя. А если заимствуется, наоборот... чужая творческая индивидуальность в целом? И - наделяется, восполняется, обогащается свойствами творческой личности заимствовавшего; такими, которыми она не могла бы никогда обладать сама по себе, вне этого, кажущегося невероятным творческого симбиоза, прививки?

Допустим, Горький пишет свою первую пьесу "Мещане". Если бы в те времена еще был жив... Шекспир, при взгляде на это произведение у гениальнейшего драматурга всех времен и народов сразу же в воображении вспыхнуло бы - целое поле художественных перспектив, которые создает эта заново родившаяся творческая индивидуальность. Ее, эту эстетическую единицу, условно можно обозначить как "горьковская драматургия" - литературное явление, существовавшее тогда, в тот момент лишь в зародыше; в основной массе своей - потенциально.

Да Горький сам именно так и мыслил в цитированном нами письме, где мы находим первый след его творческого замысла пьесы "На дне". Он перечислил целый спектр драматургических вещей, которые он мог бы создать; перечислил их, правда, лишь по поверхностным тематическим характеристикам, почти нисколько не касаясь природы своего собственного драматургического творчества по ее художественному существу.

Но Шекспир-то - совсем другое дело: это вам не певец российского "босячества" Горький, это - всемирное явление! Он-то бы сразу, по одному-единственному образцу смог представить себе, какова бы могла быть эта еще не родившаяся на свет горьковская драматургия. Причем в ее высшем развитии, в пределе - которого Горький сам, быть может, никогда и не сумел бы достигнуть, который ему, всем своеобразием его творческой личности, был, так сказать, "задан"; к которому он мог бы на всем протяжении своей творческой жизни - лишь приближаться.

И, чтобы обозначить эти пределы, недостижимые, но вообразимые, провидимые горизонты нового художественного явления, "горьковской драматургии" - Шекспир взял бы... и написал пьесу о типичных, всем к тому времени известных, широко прославленных героях горьковской прозы. О "босяках". И озаглавил бы оный образцово-показательный опус, скажем, по примеру названия близко знакомой ему и много говорящей его сердцу и творческому воображению католической молитвы, "De profundis": "На дне".

И предложил бы, разумеется, Горькому - самому, своими мозолистыми руками обработать этот черновой, приблизительный набросок, созданный "аристократом духа"; довести до ума (как дорабатывали в деталях, подмалевывали, ученики начертанные в основных своих контурах создания великих итальянских живописцев) и уж тогда - издать в свет под своим собственным именем. А заодно - и научиться (как учатся школьники "по прописям", по образцам) искусству драматургии; овладеть своим собственным творческим гением.

Спрашивается: если бы к Горькому пришел... Шекспир и обратился к нему с таким предложением - неужели бы Горький нашел в себе силы... отказаться? Не знаю, кто как ответит на этот вопрос, но по моему мнению - разумеется, нет! Подчеркну, что такая работа - была бы в полном смысле этого слова со-авторством, сотрудничеством, потребовала бы от нашего, отечественного драматурга - ничуть не меньших затрат усилий, чем от его британского коллеги. Соавторством - даже в своем изначальном акте создания, поскольку писалось бы такое произведение - так, как его мог бы написать Горький; от лица Горького, его неповторимой творческой индивидуальности.

Известно, что именно так - в сотрудничестве, в соавторстве - пытались сочинять свои пьесы Горький с Леонидом Андреевым. Быть может, неудавшаяся попытка эта - и была отголоском такой вот, робко предположенной нами в самых общих своих очертаниях творческой истории пьесы "На дне"? Быть может, такое сотрудничество и задумывалось потому, что Горький на своем собственном творческом опыте мог убедиться в его плодотворности, необычайной художественной эффективности, плодоносности для личного творческого развития его участников?

Но, конечно же, надо быть именно что Шекспиром, чтобы такое сотрудничество - состоялось. Драматургического тандема Горького и Леонида Андреева, как известно, не сложилось, хотя нельзя сказать, что совместное обдумывание ими творческих замыслов не принесло каждому из них каких-то плодов (результатом такого сотрудничества явились, между прочим, написанные ими каждым по отдельности пьесы... о героях тех самых газетных публикаций 1901 года, об а-стро-но-мах: "Дети солнца" и "К звездам"!).

И, повторяю, у меня нет ни малейших сомнений в том, что Горькому в этой работе (и текст его письма, как мы это замечали, об этом косвенно говорит, фиксируя расхождения с окончательным обликом пьесы) - отводилась бы львиная доля усилий по окончательной доработке текста. Более того - предоставлялась бы свобода творческого выбора решать, что в ней сохранить, что убрать, что добавить и что изменить, переделать.

Так что при такой постановке вопроса речи о том, что Горький - не является автором пьесы "На дне", ни в коем случае не может идти. Речь идет о другом: пьеса эта обладает такими художественными качествами, наделить ее которыми он бы не сумел, если бы работал над ней в одиночку, самостоятельно; да и вообще - такой пьесы в этом случае у него бы, наверное, и не возникло; на такое творческое дерзновение он бы вряд ли отважился...



.      .      .



Мы могли заметить, что мотив этот - мотив "заимствования", "как-бы-воровства" - уже проскользнул однажды перед нами при обсуждении этой загадочнейшей композиции газетных публикаций 1901 года. Проскользнул - в новом обороте своей специфики; как проблема сложного, переадресованного, делегированного авторства: в имени реального исторического лица, астронома фон Глазенапа, перед нами предстал... литературный персонаж. Его номинальный автор - Козьма Прутков; однако - это не более, чем литературная маска, несуществующее лицо, вымышленное группой реально существовавших писателей, А.К.Толстым и братьями Жемчужниковыми.

А если дело обстоит несколько иначе, как мы попытались себе вообразить в нашей "шекспировской" фантазии; если произведения, сочиненные их настоящим автором, публикуются под именем... реально же существующего лица - тогда-то и возникает та рискованная коллизия, иносказательное отражение которой мы находим на карикатуре 1924 года.

"Смотри, Маня (Уля, Зина, или... Сима), не попадись!" - мог бы обратиться доброжелатель к тому лицу, которое взяло на себя ответственность за публикацию такого произведения. "Что ты, - могла бы успокоить своего собеседника эта отважная Маня или Сима, - это "воровство" - позволительное; я "ворую" у такого "учреждения", сиречь своего коллеги по литературному труду, которое за это "воровство" не только не привлекает к ответственности, а - само этого желает; само совершить у себя это "воровство" мне и поручило!"

И этот оборот темы "заимствования" - мы также могли уже различить при первоначальном нашем рассмотрении комплекса публикаций 1901 года. Присоединение к его составу будущей карикатуры из сатирического журнала делает только его контуры резче, подносит к этому положению дел как бы увеличительное стекло.

Мы в нашем булгаковедческом исследовании рассматривали этот рисунок 1924 года, с содержащейся в нем непонятной надписью, - как своего рода "шифровку", адресованную... лично Горькому, находящемуся, так сказать, используя тот же уголовный жаргон, "в бегах", в необъявленной "эмиграции". Напоминание о том, что дело идет не только о его личном творчестве, которым он волен распоряжаться по собственному усмотрению, но и - об общем деле, о целом общественном предприятии, в которое он некогда был вовлечен; в котором он согласился участвовать.

Теперь же мы можем сказать, что это уяснение темы заимствования, отчетливость ее звучания, получающаяся благодаря наложению материала более чем двухдесятилетнего будущего, - вносит некую ясность, некоторую определенность и в те загадочные очертания истории появления на свет пьесы "На дне", которые мы прежде обрисовали. Уже в октябре 1901 года Горький говорит о своей будущей пьесе - как об уже существующей, хотя и отличающейся в некоторых чертах от того окончательного вида, в котором она станет известной нам.

Быть может, у него - действительно был в руках готовый исходный текст, который некоторое время спустя, после вполне понятных в такой ситуации раздумий и колебаний, в мае - июне следующего, 1902 года, ему оставалось - лишь доработать, привести в окончательный вид, в соответствии с собственными авторскими установками, чтобы уже ничто не препятствовало ему опубликовать его под своим именем? Тогда становится понятной причина, а главное - историческая функция появления пародии на эту пьесу... еще в декабре 1901 года, тогда, когда эта окончательная доработка не была еще произведена.

В таком случае - это была пародия все же... уже на существующую пьесу; пусть - и не в окончательном виде; пусть - и "полуфабрикат". А не была ли эта публикация - и точно такой же "шифровкой", вновь - обращенной... лично к Горькому? Имеющей своей целью - побудить его поскорее решиться на обнародование этой находящейся в его руках драматургической вещи; устранить его последние колебания; поставить ее номинального автора перед лицом... факта существования этой пьесы уже как бы - в представлениях широкой аудитории, читателей газеты (идейно, кстати, ему враждебной) "Новое Время"; создать предпосылки, предожидания ее появления на арене общественно-литературной и художественной жизни?

Что ж, остается только исследовать текст самой этой пьесы; ее художественный состав: с этой точки зрения, ради обнаружения "инородных", так сказать, литературно-художественных примесей, которые могли бы показать, что Горький в 1901 году - действительно получил исходный текст этой вещи из других рук; получил - как вновь родившийся на свет драматург, автор первой своей пьесы "Мещане"; получил - в перспективе возникновения будущей "горьковской драматургии", целого эпохального литературного и драматического явления; в качестве - поощрения к дальнейшему формированию такового.

Исследовать с этой точки зрения, мы считаем, необходимо и другую его, позднейшую драматургическую работу, пьесу "Егор Булычев и другие", поскольку уже при первом же взгляде на нее, брошенном нами, когда мы пытались постичь смысл карикатуры под названием "На дне" в "булгаковском" журнале "Заноза", - мы вновь столкнулись со знакомым нам феноменом: чертами родства с булгаковской журналистикой 1920-х годов!

Статус этой пьесы, однако, приобретает совершенно иной, интригующий характер: поскольку она, в отличие от пьесы "На дне", создавалась - в те годы, когда Булгаков был уже не гиназистом-приготовишкой, а известным писателем.



.      .      .



История, в столь загадочных, энигматических очертаниях представшая перед нами в совокупности публикаций газеты "Новое Время" в декабре 1901 года, имела свое продолжение в начале 1902-го, а затем - в начале 1903 года, когда пьеса Горького уже была поставлена на сцене в Москве и успела быть привезена в Петербург, для показа взыскательным жителям тогдашней столицы.

Событие рождения этой пьесы предвещается на страницах "Нового Времени" в 1902 году - еще раз. Предвещается - вновь фельетоном-пародией, и вновь - за подписью "Олль Райт", и на этот раз - не под названием, указывающим на героев уже существующей горьковской прозы, "босяков" и даже повторяющим заглавие романа Горького "Трое", - а под названием, совсем близко предвещающим и заглавие еще не родившейся горьковской пьесы, и место ее действия - полуподвальное помещение ночлежного дома. А именно: "На Большой дороге. (Сцены из ненаписанной комедии "Свет из подвала, или четвертое сословие идет".)".

Эта публикация состоялась 11 января; тогда, в декабре 1901 года это была рубрика "Маленький фельетон", теперь, в 1902 году - рубрика "Домашний театр "Нового Времени". Указание это - как бы форсировало события, делая новый шаг вперед по сравнению с декабрьским фельетоном; представляя будущую пьесу Горького - не только написанной, но и... уже поставленной на театральной сцене; напомню, что первое упоминание о том, что некая новая пьеса обещана Горьким Художественному театру появится в печати лишь в апреле этого, 1902 года.

Нарастающий ритм, задаваемый заглавиями этих фельетонов, - служит подтверждением нашего предположения, что главной их сверхзадачей - было поторопить... самого драматурга; поторопить - с окончательной обработкой уже существующего произведения. В первом случае некая пьеса, отражению которой посвящен фельетон, названа "будущей", а во втором - "ненаписанной". В этом можно усмотреть упрек: речь идет о пьесе, все еще, по крайней мере с октября 1901 года, когда в письме Горького можно найти первое сообщение о ее содержании, так и остающейся ненаписанной!

Далее, это произведение в своих общих контурах - как бы все больше и больше, от одного фельетона к другому, вырисовывается перед читателем, не знавшим, однако... о самом его, этого произведения, существовании. Ведь даже, напомню, кругу ближайших друзей Горького текст этой пьесы станет известным лишь летом этого года, после того, как желанная доработка его Горьким будет, наконец, осуществлена и он, наконец, решится на его обнародование.

А между тем, таинственному автору этих фельетонов - она известна уже зимой в основных своих элементах, таких как состав персонажей, заглавие, место действия... Об этих элементах он постепенно, один за другим, "оповещает" читателей (ставлю этот глагол в кавычках, потому что, скажу еще раз, для того чтобы быть "оповещенным" - нужно знать... о самом факте существования того, о чем таким образом оповещают!).

Однако самое интересное, что все это - лишь внешние приметы для идентификации; они даны - в качестве намеков, позволяющих понять, убедиться в том, что речь в этих вещах - действительно идет о пьесе "На дне", что она, с таким фантастическим опережением, известна их автору. Однако в ходе анализа первой из них мы обнаружили, что эта пьеса-фельетон не имеет больше ничего общего с горьковским творчеством, именно с такой, структурно-художественной точки зрения. Этот фельетон - ни в коем случае не является "спойлером"; за исключением таких лаконичных анонсов художественной структуры будущей горьковской пьесы, какие мы указали, - эта публикация отнюдь не воспроизводит ее художественного содержания.

Она представляет собой, с этой точки зрения, не более чем обычный фельетон о творчестве какого-либо писателя; содержит не более чем критическую оценку его творчества, и вовсе ни в коем случае не ставит себе целью как-то в него вмешиваться, как-то в нем "поучаствовать".

И вместе с тем оказалось, что публикация эта - действительно представляет собой опыт воспроизведения некоторых глубинных художественных структур вполне определенной существующей творческой индивидуальности. В том-то и заключается, однако, вся ее загадочность, вся ее фантастичность - что это... обнаруженная нами в существенных своих, художественно чрезвычайно содержательных моментах, цитациях творческая индивидуальность М.А.Булгакова!

Каким образом это оказалось возможным - об этом речи сейчас и вовсе не идет. Но нам зато понятно, для чего опережающее портретирование булгаковского творчества тогда, в декабре 1901 года понадобилось.

В результате рассмотрения некоторых, естественным образом скопившихся у нас на руках исследовательских разработок собственно булгаковских источников (вне зависимости от степени их аутентичности), таких как очерки Булгакова "Часы жизни и смерти" и "Под стеклянным небом", карикатуры "На дне", - мы пришли к выводу, что именно здесь, в булгаковских и около-булгаковских публикациях первой половины 1920-х годов - и находится ключ к творческой истории пьесы "На дне". А также - к тому комплексу материалов газеты "Новое Время", относящихся непосредственно ко времени ее, этой истории, протекания, которые мы сейчас, по мере возможностей, рассматриваем.

Но второй (или третий, если считать сам факт такого "опережающего" отражения пьесы "На дне") удивительный факт, касающийся этих "олль-райтовских" публикаций конца 1901 и начала 1902 года, заключается в том, что они отражают в себе... и еще оду творческую индивидуальность, столь же, а может быть - и еще более неожиданную для такого контекста, чем еще не сформировавшаяся в тот момент времени, и даже далекая до такого сформирования творческая индивидуальность Булгакова. Это - поэзия номинального автора песенки "В лесу родилась ёлочка...", а также таких масштабных, вплоть до космического, библейского охвата, стихов, как "Бабушка Забавушка и собачка Бум", Р.А.Кудашевой.

И вновь - для нас обнаружение этого обстоятельства уже не является столь удивительным. И не только потому, что две эти реминисценции авторских художественных систем (если только можно назвать таковой пестрое, разнородное поэтическое наследие, которое суммируется сегодня под именем Кудашевой) гармонируют друг с другом: маленький Миша Булгаков в этот момент времени - вполне мог быть читателем подобных детских стихов.

Но еще и потому, что в разобранных нами текстах Кудашевой - мы обнаружили то же саме явление: реминисцировние будущего творчества Михаила Булгакова, предвосхищающие отголоски таких его произведений, как повесть "Собачье сердце" и роман "Мастер и Маргарита"! Здесь наблюдается тот же самый ритмический рисунок, связывающий эти "нововременские" публикации по нарастанию интенсивности отражения.

Из двух "олль-райтовских" фельетонов в этом отношении наиболее показателен второй, января 1901 года, но следы детской поэзии Кудашевой можно обнаружить и в первом, декабрьском. Поэтому мы сначала обратимся к нему вновь, но уже с другой точки зрения, чтобы показать эти следы, а затем перейдем к более подробному разбору второго.



.      .      .



Реминисценцию, отголосок одного из стихотворений Кудашевой можно обнаружить уже во вступительной ремарке к "маленькому фельетону" 1901 года (напомню, что фельетон этот оформлен как "отрывок из будущей комедии", произведения драматургии). Это описание костюма одного из персонажей, а именно горьковского, имеющего себе образец в пользовавшихся в то время большим успехом произведениях М.Горького "босяка" по прозванью Антипошка Карнаухий:


"Карнаухий одет в мучной мешок и рогожные брюки. Опоясан мочалой..."


Этот странный наряд - и находит себе объяснение, сюжетную мотивировку в одном из стихотворных произведений "Раисы Кудашевой", которое с нашей точки зрения является - вершинным достижением этого литературного имени, а одновремнно показывает, насколько разнородными, по своей авторской манере, являются произведения, под этим именем собранные.

Они в наше время коллекционируются из периодических и книжных изданий первых десятилетий ХХ века по принципу совпадения криптонимов, которыми они подписаны, - с инициалами данного имени: "Р.К.", "А.Э." (то есть "а-эр", "Раиса Адамовна") и т.д., хотя, как справедливо указывает один из этих любителей-коллекционеров (а научному изучению творчество Р.А.Кудашевой до настоящего времени почти вовсе не подвергалось), первый из приведенных нами таких криптонимов - представляет собой не что иное... как переставленные в обратном порядке буквы знаменитого поэта тех лет - "К.Р.", то есть великого князя Константина Романова. Вряд ли такое "совпадение" (особенно учитывая присвоение и самой предполагаемой поэтессе княжеского титула после ее замужества) не являлось частью литературной игры, которая велась вокруг первой пары этих инициалов.

За исключением публикаций в периодике, датировка этих вещей также затруднена, поскольку, во-первых, некоторые книжки (по крайней мере, в том виде, в каком они попадают в руки наших современников) вообще не имеют указания на год издания, а во-вторых, нельзя быть уверенным в том, что не существовало издания - более раннего.

Речь в данном случае идет о цикле стихотворений "Федька и Гришка шалуны мальчишки" (известное сегодня их книжное издание датируется 1909 годом) - который является не чем иным, как переводом знаменитых стихов немецкого детского писателя Вильгельма Буша "Макс и Мориц" (впервые вышли на языке оригинала в 1865 году).

В последней главе о приключениях этих "шалунов" действие как раз происходит в зерновом амбаре и на мельнице; герои стихотворения сначала проделывают дыру в мешке с зерном, так что хозяин его несет потери, а потом, в отместку... сами оказываются в таком же мешке и, вместе с остальным его содержимым... попадают в жернова мельницы, где превращаются в ничто, в "остатки", которые идут на корм домашней птице!

Мы не можем отказать себе в удовольствии привести полный текст этого эпизода стихотворения в интересующем нас переводе:


Жар стоит. Зерно поспело.
Гришке с Федькой снова дело:
Забрались в амбар впотьмах,
И сверлят ножом в мешках.
Вот крестьянин Петр шагает,
Куль с кряхтеньем поднимает...
Словно речка - зерна льются!..
Дурачки сидят, смеются.
Петр вгляделся: - "Плохо дело!..
Как же так?.. мешок был целый!.."
Снял он обувь и вернулся;
А Гришуха шевельнулся...
- "Эге-ге!.. какие птицы!..
Ну-ка, лезь в мешок с пшеницей".
"Ладно ж". Петр мешок несет,
Громко мельника зовет:
- Эй, хозяин! будь дружок!..
Приготовь муки мешок.
- "Отчего ж?.. мне все равно!..
Эко крупное зерно!.."
Жернов вертится - крик, крак!..
Колесо стучит - тик, так!..
Рассыпается мука.
Вот вам - два баловника!..
Но приблизились утятки
И поели все остатки...


Герой фельетона 1901 года, босяк Антипошка Карнаухий, такой же "шалун" - драчун и хулиган, только возрастом гораздо постарше, а впрочем оставшийся таким же "дурачком", как и эти, претерпевшие жесточайшую и мучительную расправу детишки, - словно бы решает воспользоваться опытом... немецкого стихотворения, столь залихватски переведенного (а кроме того, так замечательно, на уровне лучших образцов детской литературы будущих десятилетий русифицированного!) неведомым ни-ко-му поэтом, скрывшимся за именем... Раисы Кудашевой, вернее - принадлежащими этому имени инициалами.

Точно так же, как они... он проделывает дыры в мешке, и точно так же, как они (но только теперь по своей воле, вернее - прихоти, дури)... в него залезает! И, быть может, ему тоже предстоит попасть... в жернова: в "жернова истории" только-только начавшегося в год опубликования фельетона жесточайшего и мучительнейшего ХХ века. Любопытно сравнить: как расправляются с такими "дурачками" на родине Вильгельма Буша - и что становится со страной, где к ним относятся с таким безграничным снисхождением, как к герою фельетона, автор которого - остается до сих пор в той же степени, как и автор перевода немецких стихов, неизвестным.



.      .      .



В той же самой пространной вступительной ремарке к фельетону 1901 года содержится еще одно подтверждение, что наряд его персонажа - представляет собой реминисценцию из детского стихотворения. И это подтверждение - также входит в описание персонажа фельетона, только другого - мужика Вавилы Мездры:


"Мездра в сером армяке и шляпе гречневиком. Непременно в лаптях".


"Серый армяк" - название знаменитой в свое время повести детского писателя гораздо более раннего поколения, соредактора выходившего в 1830-е годы "Детского журнала" князя (!) В.В.Львова. Именно на страницах этого издания (хотя и не в данном произведении его редактора, которое в этом отношении оставалось вполне вакантно!), в частности, и зарождалась та традиция обогащения символического плана произведений детской литературы серьезными политическими и мировоззренческими мотивами, достаточно поздний этап развития которой мы находим в анализируемых нами произведениях Р.А.Кудашевой.

Таким образом, отсылка к названию этого произведения - была показателем того, что автор фельетона хорошо представлял себе, в какой традиции создаются ряд произведений, суммируемых этим литературным именем.

С другой стороны, то обстоятельство, что в этом словосочетании из портретного описания персонажа следует усматривать именно реминисценцию названия литературного произведения, - подтверждается тем, что точно такая же отсылка к названию вполне определенной, реально существующей книги содержится и в том стихотворном фрагменте перевода Кудашевой, корреспондирующая реминисценция из которого нам встретилась в портретном описании другого персонажа фельетона.

Ведь можно было сослаться на то, что перевод, связываемый нами сегодня с именем Раисы Кудашевой, - не единственный перевод классического стихотворения Вильгельма Буша. До него существовал и другой, сделанный известным поэтом-декадентом того времени Константином Льдовым еще в 1890 году. Именно существование этого перевода, между прочим, и могло обусловить выбор для реминисцирования заглавия детской книги - именно повести "Серый армяк": фамилия ее автора отличается от фамилии-псевдонима поэта более чем полувеквой, по отношению к нему, будущности всего одной буквой!

Любопытно было бы, в то же время, взглянуть на этот перевод Льдова с точки зрения русифицированного перевода "Федька и Гришка...": они отличаются друг от друга как небо от земли, и, если бы стоял вопрос о том, какой из них избрать в качестве источника реминисценции, - то затруднений бы не возникло!

Правда и то, что автор 1901 года - мог иметь в виду и непосредственно немецкий источник, не имея нужды обращаться к традиции его русского перевода. Но вот тут-то решающее значение и приобретает то, что феномен, корреспондирующий обыгрыванию названия давней повести Львова, - мы находим именно в тексте кудашевского перевода. Читая приведенный нами фрагмент, мы могли бы обратить внимание на то, что повсюду, как и в переводе Льдова, идет речь о "мешке (зерна)".

Однако в единственном месте, и лишь в переводе псевдо-Кудашевой, это слово заменяется словом-синонимом: "Вот крестьянин Петр шагает, Куль с кряхтеньем поднимает..." И именно реминисценцией заглавия литературного произведения и можно объяснить эту уникальную замену: "Куль хлеба и его похождения" называлась вышедшая в 1873 году книга известного писателя-этнографа С.В.Максимова, предназначенная - также для детской аудитории и первоначально печатавшаяся в журнале "Школьная жизнь".

Так что соотношение фельетона 1901 года и стихотворения из цикла "Федька и Гришка..." можно рассматривать как угодно. Можно предположить, что автор первого из них, разворачивая в своих текстах целую систему реминисценций "кудашевской поэзии", заметил эту отсылку к названию книги Максимова в вершинном, как мы уже сказали, ее произведении - и сопроводил реминисценцию одного из его эпизодов аналогичной отсылкой к заглавию повести князя Львова.

Либо же (что представляется на данный момент более вероятным, потому что русифицированный перевод стихотворения Буша известен нам пока лишь в издании 1909 года) - наоборот, это автор нового перевода стихотворения обратил внимание на то, как в фельетоне "Нового Времени" обыгрывание одного из его, этого стихотворения эпизодов сопровождалось отсылкой к названию повести почти-"однофамильца" его первого русского переводчика Константина Льдова, - и отразил свою находку путем воспроизведением этого приема, по отношению к названию книги... почти-"тезки" писателя Максима Горького!

Но ясно, что позднейший переводчик - не стал бы рыскать в поисках такого открытия по всему массиву русской периодики, пусть и ограниченному одним десятилетием! Это могло означать лишь одно: что переводчик этот - посвящен во все тонкости соответствующей литературной истории 1901-02 года, а скорее всего - он-то и является автором этих "горьковско-кудашевских" фельетонов (что вполне соответствлвало бы непревзойденно высокому качеству созданного им практически заново стихотворения "Федька и Гришка...").



.      .      .



Но это должно было, несомненно, означать также, что уже тогда, в 1901 году автор фельетона в газете "Новое Время", кто бы он ни был, испытывал интерес к поэзии В.Буша, трезво оценивал уровень льдовского перевода (поскольку сопоставлял его с очень средней по своим литературным достоинствам повестью Львова) и - мечтал когда-нибудь сам перевести этот цикл стихотворений, что и произошло, возможно, в 1909 году. Реминисценция названия максимовской книги - в таком случае, являлась бы своего рода "визитной карточкой", указывающей, в какой ситуации его интерес к этом стихотворению впервые проявился.

Напомним, что искать параллели к "кудашевской" поэзии среди этой группы газетных материалов мы стали - осознав, что появление самого знаменитого стихотворения Кудашевой, "В лесу родилась елочка..." - совпадает по времени с постановкой на сцене осевого произведения, вокруг которого эти материалы вращаются, пьесы "На дне". Заметив это хронологическое совпадение - тогда-то мы и стали думать, а не означает ли оно какого-либо содержательного родства? И сразу же начали вспоминать, что действительно, среди этой группы публикаций можно обнаружить такие, которые идеально, в отношении художественного замысла, стыкуются с определенными стихотворениями "Раисы Кудашевой".

А что сказать, если среди произведений, очерченных этим литературным именем, мы встретим и такое, которое... прямо отсылает к горьковской драматургии? Я подчеркиваю: пря-мо, хотя до сих пор этот факт никогда и никем не был отмечен. И не был он отмечен именно потому, что никакого объяснения ему не существовало и существовать не могло. И только теперь, когда мы начинаем осознавать масштабы впелетенности "кудашевского" стихотворного творчества - в творческую историю пьесы "На дне", факт этот становится для нас вполне очевиден и вполне объясним.

Тем более, что это параллель, которая как раз отражает ставшую нам впервые известной соотнесенность в этом корпусе газетных публикаций творческой истории второй горьковской пьесы - с астрономической темой. Мы уже отмечали, что в драматургии самого Горького эта соотнесенность впервые проявилась в его совместном с Леонидом Андреевым замысле пьесы... об астрономах; а затем - и в создании пьесы самого Горького "Дети солнца".

Это произошло в 1905 году, когда Горький сидел в тюрьме. И нас теперь уже никоим образом не может удивить тот факт, что среди стихотворений, собираемых сегодня под именем Р.Кудашевой, есть одно, которое так и называется: "Детки солнышка". Правда, речь в нем идет не о людях, занимающихся наблюдением за космическими телами, а... о цветах, тянущихся лишь к одному из них, центру нашей Солнечной системы. Но обыгрывание названия горьковской пьесы, и в названии этого стихотворения, и в его тексте, - очевидно:


Чуть-чуть над землею пахнуло весной -
И всюду в лугах и в садочках
Явился цикория желтенький рой -
Вся травка в золотеньких точках...
"Мы солнышка дети!
Нам любо на свете!..
Вскормила земля нас, роса напоила,
А солнышко платьица шило!.."


Или... наоборот: это Максим Горький заимствует название своей пьесы... из детского стихотворпения Раисы Кудашевой? Заимствует - твердо зная, какое значение имело ее творчество в целом для создания того грунта, из которого выросла его пьеса... "На дне".

Дата появления на свет, дата опубликования этого стихотворения Кудашевой - нам вообще неизвестны. Известно лишь, что существует сборник стихотворений немецкого же поэта Георга Ланга, с иллюстрациями художницы Э.Бесков, в котором находится его оригинал (трудно предположить, что оно было... переведено с русского!).

Под криптонимом Раисы Кудашевой выходило несколько аналогичных переводов-переложений немецких книг для детей. Помимо только что указанного, переведено и другое стихотворение того же Г.Ланга, под названием "Апрелечка. Весенняя сказочка". Кроме того, сюда же относится сокращенный перевод не менее, чем "Макс и Мориц", знаменитого цикла Г.Гофмана "Степка-Растрепка" (в оригинале "Неряха Петер", 1845) и стихотворения немецкой художницы С. фон Олферс "Что с Маничкой было".

Как мы помним, знаменитые стихи "Бабушка Забавушка и собачка Бум" С.Маршак тоже считал переводом - с английского; вот только Р.Кудашева, как видим, никогда с английского не переводила - только с немецкого. К этой же группе примыкает стихотворение Кудашевой, в котором мы можем найти объяснение - еще одной реминисценции в тексте декабрьского фельетона 1901 года.



.      .      .



Объяснения, собственно, требует, причем самым настоятельным образом, не сама реминисценция, а та реплика, к которой она относится - и которая приобретает вообще осмысленность лишь тогда, когда наличие этой реминисценции - в ней угадывается, устанавливается. Здесь идет речь о той пище, которой способен питаться лишь такой отчаянный, конченый человек, как босяк Карнаухий.

Этот мотив появляется дважды, в двух соседних репликах. Сначала он подается - более или менее осмысленно, правдоподобно, хотя и выглядит - очень смешно, особенно во временной, исторической перспективе. Мы эту реплику отчасти уже рассматривали:


"Карнаухий. Рвань полосатая! Счастье твое, проплеванный ты чорт, что не попал в лапы Макару Чудре или Челкашу: они тебя намылили бы в загривок. Дьявол, пра, дьявол... Ишь у тебя ножки-то, как у жеребеночка, тоненькия... А шишки сосновые ты можешь есть? (срывает шишку и закусывает).

Иванов. Друг мой, я все ем, что ест народ, но шишек сосновых есть не могу..."


Нам этот мотив, однако... хорошо знаком, потому что он реализуется в творчестве писателя, о критическом ниспровержении которого говорит соседняя статья того же номера газеты; ее место в этом комплексе материалов также уже рассматривалось нами: это обзор Н.А.Энгельгардта "Отец Матвей в русской критике". Она посвящена... истории борьбы с творчеством Пушкина в русской критической литературе, начиная с Надеждина и кончая Скабичесвским.

Один, чуть ли не самый значительный противник Пушкина, в этом разборе - пропущен. И пропуск этот лишний раз показывает, что статья Энгельгардта - образует единое целое с этим "горьковским" фельетоном; органично стыкуется с ним, потому что он - как бы восполняет ее в этом самом попуске.

А речь идет не о ком ином, как о... Виссарионе Григорьевиче Белинском, чье критическое противостояние Пушкину началось, пожалуй, - с отрицательной, пренебрежительной оценки цикла "Повестей покойного Ивана Петровича Белкина", который для молодого критика послужил свидетельством того, что Пушкин - кончился; кончилась вместе с ним, стало быть, и целая "пушкинская" эпоха в истории русской литературы. Разумеется, дело обстояло полностью наоборот; "пушкинская" эпоха русской литературы, как нам становится это видно с нашей исторической дистанции, в этот момент - только начиналась; в основу ее здания закладывались, по выражению Гоголя (который, по представлениям критика, и должен был явиться лидером новой литературной эпохи, идущей на смену умирающей старой), "страшные граниты": то есть непоколебимый, особо прочный фундамент.

Кто был прав и кто неправ в этом споре, мы сейчас решать, конечно, не будем, а укажем только, что мотив, выделенный нами в реплике персонажа "горьковского" фельетона, - принадлежит как раз предисловию того самого пушкинского прозаического цикла, который должен был в любом случае послужить критической отметкой в историко-литературном развитии. Мотив "шишек", которыми "закусывает" (в данном случае это значит всего лишь: перекусывает, утоляет голод, вне отношения к употреблению алкоголя, который появляется на сцене лишь в финале этого произведения) персонаж, - это ведь... мотив "белки", беличьей еды.

Этот мотив - с полным правом и безусловной естественностью появляется в предисловии к "Повестям ... Белкина", причем постановка его здесь - точно такая же, как и в будущем фельетоне: эта беличья, по существу своему, по преимуществу, еда - заменяет и здесь еду человеческую! Именно это значение имеет ведь знаменитая фраза в жизнеописании покойного автора цикла: о том, что его крестьяне "более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным". В этой шуточной фразе - Пушкиным обыгрывается внутренняя форма фамилии повествователя-персонажа; он предстает перед читателями... как бы не совсем человеком; человеком-белкой, питающимся, соответственно, той едой, которой питаются вообще белки и которой поэтому крестьяне ему оброк неукоснительно и выплачивают.

А это свойство повествователя: "быть белкой", как мы показываем в нашем анализе, очень важно для понимания самого замысла пушкинского цикла; является - по сути дела, ключом, оставленным автором, к этому пониманию.

Знаковые, узнаваемые мотивы "белкинских" повестей, мотивы их литературно-художественного оформления - развиваются в тексте фельетона 1901 года и в других случаях. Мы в наших исследованиях, специально посвященных этому произведению Пушкина, обратили внимание на то, какое значение для создания их художественной системы имела геральдическая образность. Это проявилось, в частности, в тайной перекличке его заглавного образа - с названием чуть позже вышедшего аналогичного прозаическоо цикла В.Ф.Одоевского: "Пестрые сказки с красным словцом".

По сути дела, это - тождественные, синонимичные заглавия! Белка, от названия которого произведена фамилия пушкинского повествователя, была одним из геральдических "мехов", участвоваших в оформлении гербового щита. Стилизованный рисунок из расположенных в шахматном порядке беличьих шкурок, по своему внешнему виду, назывался еще и: "пестрым мехом". "Повести Белкина" - это, очень грубо говоря, и есть... "Пестрые сказки"!

Вот эта-то тайная образность, заложенная в названии пушкинского цикла, - и обыгрывается, очень последовательно и развернуто, в тексте "горьковского фельетона", сопровождая, оркестрируя собой столь же беличий, по своей природе, мотив "поедания шишек".



.      .      .



Причем этот заглавный мотив пушкинского цикла появляется в тексте фельетона, в самом узком, самом непосредственно взятом объеме - на уровне фразеологии, не изолированно - а преимущественно в связке с другим мотивом. Это и выясняется сразу, при первом его появлении, в той же самой пространной вступительной ремарке, описывающей сначала персонажей - а затем и место действия, пейзаж:


"Солнце жмурися. Облака черные, черные... а оконечности их алые, алые... Одно облако похоже на козу, другое облако похоже на дикобраза, третье на полосатого змея, как на картинах страшного суда..."


Далее, в той же ремарке развитию того же образа посвящено описание - еще одного предмета одежды:


"На суке сосны сушатся онучи Мездры и праздничный пиджак Карнаухого - двуцветный: одна половина из клеенки, другая из дерюги, а рукава рогожные. Издалека очень красиво и эфектно".


Затем цветовой эпитет, неявно содержащий в себе понятие "пестроты", переходит - к одному из персонажей. Мы видели это в одной из только что процитированных реплк: "Рвань полосатая!" Герой характеризует своего собеседника - тем же словом, которым только что в авторском тексте описывалась фигура, символизирующая собой традиционно адские силы: и это тут же сказывается на дальнейших эпитетах, которыми он награждает того же персонажа, интеллигентного разгильдяя Иванова, который в его изображении оказывается... одним из преставителей этих же сил: "чорт... дьявол... дьявол..."!

"Пиджак" же самого говорящего, который оказывается "двуцветным", то есть - заимствующим для своей окраски, состава обе "полосы", чередование которых характеризует "адские" персонажи, и тем самым... как бы отождествляет своего хозяина с ними! - в то же самое время уже проявляет в себе свойства... характеризуемого в геральдике синонимичным эпитетом зверька, от названия которого образовано имя пушкинского повествователя: ведь, подобно белке, он располагается не где-нибудь, а... на сосне. К тому же, как мы знаем, шишки с этого дерева - будут почти сразу же, в первых репликах диалога, поглощаться его, этого "пиджака" обладателем, не хуже чем белкой!

И наконец, в тексте одной из последующих реплик, в составе ругательства, аналогичного уже прозвучавшим, - появляется и само это слово, которое явно фигурирует в заглавии цикла повестей Одоевского и подразумевается геральдическим ореолом цикла повестей Пушкина. Появляется, причем, сведенным в границах одного словосочетания с мотивом, в связке с которым мы встретили его синоним с самого начала:


"...А ты, Иванов, понимать меня можешь, чорт ты пестрый! Да где тебе понять-то меня! Меня! Босяка!!!..."


Здесь не только фигурирует опознавательное для соотнесения с болдинским прозаическим циклом слово-понятие, но и - слышны хвастливые интонации заглавного героя пушкинской же, "болдинской" же "Сказки о попе и работнике его Балде", обращенной к одному из чертей его реплики ("Где тебе справиться со мною, Со мною, с самим Балдою?").

Вот эта связка мотивов, столь очевидным, наглядным образом преподнесенная, - и позволяет понять причины присутствия в тексте фельетона мотивов пушкинского прозаического цикла.

Облако во вступительной ремарке сравнивается с изображением адского чудовища, змея "на картинах страшного суда". Обсуждая проблемную структуру этого фельетона, в его сопоставлении с другими публикациями этого газетного блока, выясняя причины, по которым он органично монтируется и с мотивами литературного "нигилизма" в обзоре Энгельгардта, и с мотивами возникновения и гибели звездных миров в астрономических заметках Глазенапа, - мы убедились, что сравнение это - носит концептуальный характер, что проблематика "конца света", по крайней мере - конца существующей человеческой культуры, принципиально ставится в этой публикации в связи с оценкой произведений Горького.

И это, как установили мы в упомянутых наших пушкиноведческих исследованиях, - именно та проблематика, которая актуальна для художественного замысла "болдинских" повестей Пушкина; положена в основу образности и сюжетики центральной из них, повести "Гробовщик". Обратим внимание на то, что в сравнительном обороте фельетона не сказано: как на иконах Страшного суда, но именно: "как на картинах".

И это - имеет принципиальное значение, поскольку служит именно отражению болдинских замыслов Пушкина. Об этом всем известно уже хотя бы из текста повести "Станционный смотритель", где описываются гравированные илюстрации к евангельской притче о блудном сыне, и наше рассмотрение поэтики пушкинских повестей этой подтвердило: для формирования их художественной системы большое значение имела эстетика лубочных картинок, именно что "пестрых" по своей раскраске (в тех случаях, когда она производилась) и одной из основных тем которых была - тема "страшного суда", упомянутая в связи с "картинами" в фельетоне.



.      .      .



Однако, когда мы говорили о комическом эффекте, производимом поеданием шишек "горьковским" персонажем фельетона 1901 года, мы имели в виду не столько даже параллель с превращением человека в "белку", происходящим в предисловии к пушкинскому циклу.

Мы имели в виду - совершенно иную ассоциацию, совершенно иную, возможно, присутствующую в этом пассаже реминисценцию, достоверность которой - устанавливается благодаря тому, что она-то, ее предполагаемое наличие - и служит одним из первых необходимых шагов к разрешению полной, на взгляд, абсурдности того второго случая проявления мотива поедания странной, неподобающей пищи, о котором мы сказали вначале - и который, в конце концов, приводит к обнаружению еще одной реминисценции из стихотворений Кудашевой.

Персонаж фельетона, босяк Карнаухий - "срывает шишку и закусывает". Не знаю, как кому, а мне при сообщении об этом невероятном жесте персонажа - сразу же припомнились легендарные, анекдотические рассказы о существовашей якобы некогда... оперной постановке по знаменитой "Повести о настоящем человеке" Бориса Полевого. Честно скажу: не знаю, существовала ли такая постановка на самом деле, но то, что о ней рассказывали - и вправду заставляло в ужасе хвататься за голову.

Помню два эпизода. В одном, уже во второй половине спектакля, консилиум врачей, собравшихся у одра героического летчика, с риском для жизни, с обмороженными ногами вернувшегося к своим, после того как его самолет был сбит над вражеской территорией, - напевал следующее:


Отрежем, отрежем Мересьеву ноги!


Пациент же, жизненная сила которого не была сломлена перенесенными испытаниями, гневно протестовал, в унисон с ритмом этого речитатива:


Не надо, не надо, я буду летать!


Ноги, как известно читателям (и даже - не-читателям) повести, все-таки были отрезаны, и герой (который имел во всех перипетиях своей изображенной Полевым биогрфаии реального прототипа) научился не только ходить, бегать и прыгать (перед глазами стоит, как это демонстрирует актер, исполнявший его роль в поставленном, уж на этот раз в самой что ни на есть реальной действительности, по повести фильме) - но и летать, управлять боевым (или не-боевым, просто пассажирским, уж и не помню) летательным аппаратом с помощью протезов.

Но более ранний эпизод, вернее - речитатив хора, его сопровождающий, был еще ужаснее, чем приведенный. Это и был как раз эпизод героического путешествия Мересьева по вражескому лесу с отмороженными ногами. И в этом-то речитативе... и появляется тот самый мотив, тот самый жест - который буквально был "перенсен" в текст фельетона 1901 года.

Герой ведь, чтобы не умереть от голода, должен был питаться тем, что находил под рукой. И поэтому - хор сообщал зрителю, которому, наверное, не очень-то хорошо было видно, тем более в деталях, что с ним происходило на планшете сцены:


Ползет, ползет,
Шишку - в рот,
И снова ползет!


Теперь мы видим: когда босяк (!) Карнаухий спрашивает интеллигента Иванова, может ли он есть шишки, и не просто спрашивает - а доказывает на деле, что это - возможно, он имеет в виду... героический подвиг летчика времен Второй мировой войны, описанный в повести известного советского писателя Б.Полевого. Более того: не чуждого... и детской литературы; долгие годы проработавшего затем главным редактором журнала "Юность", сменив на этом посту - и вовсе "детского" писателя, В.П.Катаева, автора повести "Сына полка" и романа "Белеет парус одинокий..."!

И дело тут не только в том, что эта ошеломительная предвосхищающая реминисценция вложена в уста... босяка, то есть - актуализирует при своем осуществлении тот самый мотив ног, который является принципальным для ее источника, - но в том заключается дело, что этот же самый мотив - повторяется, и многократно усиливается в самой этой реплике персонажа, содержащей эту реминисценцию; причем в этом-то случае - оформляется именно в том самом направлении, в котором он существует в "Повести о настоящем человеке" и в приведенных нами анекдотических рассказах о ее оперной постановке, то есть создает представление об ослабленности, беспомощности этих самых ног.

Карнаухий задает Иванову свой сакраментальный вопрос о шишках - а перед этим... нелицеприятно оценивает его внешность. Так прямо и заявляет: "Ишь у тебя ножки-то, как у жеребеночка, тоненькия..." Иными словами, выносит приговор: не годишься, мол, ты в герои Мересьевы...



.      .      .



Итак, первый случай проявления мотива - невероятен, но реалистичен. Зато во втором случае своего проявления, он начинает выглядеть - и вовсе невероятно; попросту - абсурдно. "Шишек сосновых есть не могу", - честно признается в ответ на вопрос Карнаухого чеховский интеллигент Иванов. Тем самым, благодаря такой же, как и у его собеседника, литературности своего образа - ставя свой ответ... как бы в контекст пушкинского замысла прозаического цикла.

На что Карнаухий ему отвечает:


"Жрать захочешь, так и полено съешь..."


И, если бы не предшествующая предвосхищающая реминисценция, развернувшаяся перед нами сейчас во всей своей убедительности, - не знаю, сумел бы я разгадать, что стоит за многократно усиленной лаконизмом этой фразы ее вопиющей абсурдностью? Почему персонажу фельетона предлагается съесть - именно полено? Ведь должны же быть какие-то причины выбора именно этого, а не какого-либо другого очевидно несъедобного предмета?

Но живое, настоятельное ощущение присутствия в предыдущих репликах реминисценции из повести Бориса Полевого - имело своим следствием тот эффект, что восприятие этой очередной, и уж совсем бессмысленной фразы - как-то автоматически, легко и незаметно передвинулось в моем воображении в план... нашей, сегодняшней повседневности.

А почему, собственно, нельзя съесть... полено? - как-то даже меланхолично и удивленно подумал я. То есть... торт "Полено"! Или, в советские времена, более известный под названием "Сказка" (потому что на нем кондитерами изображались не только древесные сучки и детали древесного среза, но и кремовые фигурки лесных сказочных персонажей). И - сразу, конечно же, спохватился: откуда, мол, автору 1901 года могло быть известно, что мы, в наши времена, едим торт "Полено"?!

А ведь как хорошо было бы - если бы было известно: потому как эта фраза в таком случае легко раскрывалась бы как построенная на игре между буквальным значением слова и его переносным использованием, в качестве названия!

Но... спохватившись, я сразу же отказался от своей, столь естественным образом возникшей, догадки. Почему не стал упрямиться - тоже вполне понятно. Несмотря на то, что присутствие "Повести о настоящем человеке" в этой публикации - ничуть не менее невероятно, обоснование этого невероятного присутствия - "прописано" в самом тексте фельетона; реминисценция из этого будущего произведения дана с такими подробностями, что они лишают всякой силы сомнение, действительно ли она происходит именно оттуда, из сферы событий, как принято думать, еще не реализовавшихся в нашей "истории". В случае с нашим, современным, как мне казалось, "Поленом" - я такого обоснования в тексте 1901 года поначалу не видел.

И теперь я прямо могу заявить читателю, как опасно, в ходе научного (пусть даже и сколь угодно "гуманитарного", словно бы и слыхом не слыхавшего о "странном мире" современных естественных наук) анализа, полагаться на то, что кажется "само собой разумеющимся". Потому что спустя некоторое время после того, как призвал себя к благоразумию, - я все-таки был вынужден обратиться к поисковым системам интернета... за этим самым "поленом".

Разумеется, не рецептура его изготовления меня интересовала на данном этапе (а попадались, конечно, преимущественно интернет-публикации, посвященные именно ей), но - история этого кондитерского продукта. И вот самый подробный ответ, какой мне только удалось найти на сайте журнала "Вокруг света":


"История не сохранила ни точную дату сладкого изобретения, ни имя автора. По одной из версий, это был парижский кондитер из Сен-Жермен-де-Пре, придумавший десерт в 1834 году. По другой, родина рождественского полена - Лион, гастрономическая столица Франции, а дата рождения - 1860 год. Есть также мнение, что десерт изобрел в 1898-м Пьер Лакам, бывший некогда кондитером Карла III, князя Монако. Точно можно сказать только то, что это произошло не раньше середины XIX века, когда и приобрел популярность обычный бисквитный рулет с начинкой из фруктового джема. Именно он стал прообразом рождественского десерта, в котором джем в качестве начинки заменил более дорогой масляный крем".


Как ни крути, а в 1901 году торт "Полено" уже существовал! И следовательно, именно он имелся в виду в реплике персонажа фельетона из газеты "Новое Время", и именно на предположенной нами изначально игре слов - эта реплика и была построена его автором!



.      .      .



Теперь остается только сказать, что именно воодушевило меня на эти поиски. Ответ уже мелькнул в приведенной цитате, этот "десерт", этот торт - назван в нем "рождественским". И поначалу, когда я просто захотел узнать, - что же такое этот торт "Полено", и почему он так причудливо называется, - оказалось что изначально это было действительно... по-ле-но, причем преогромное, не полено даже - а целое бревно!

Оказывается - это была восходящая к языческим ритуалам традиция сжигать в рождественский вечер, в "ночь накануне Рождества" заранее припасенное и хранившееся на дворах крестянских хозяйств средневековых европейских стран - полено, бревно. Пепел от сожженного полена затем использовался в течение года, натурально, для защиты от всяческих докучавших тогдашнему крестьянину представителей "нечистой силы".

Затем, когда празднование Рождества все более и более становилось не сельским, а городским, и когда отопление открытым огнем, в очагах, повсеместно сменилось газовым - то есть именно к середине XIX века, традиция сжигать гигантское полено исчезла, но само "полено"... осталось: в виде изобретенного кондитерами и натуралистически оформленного в виде настоящего полена особого торта, рулета - каким он кратко описан в приведенной цитате.

К тому, как надо понимать упомянутое в тексте фелетона "полено", - тут же, кстати, имеется и подсказка. Наряду с тем, что персонаж "закусывает шишкой", во вступительной ремарке упоминается:


"Горит костер, а в нем печется картофель, уворованный босяками".


Картофель - как бы... выводится из сферы съедобных продуктов (тогда как несъедобная шишка - наоборот, в эту сферу помещается). К тому же картофель находится в горящем костре: как... полено! И этим напоминается о том, что сей продукт - также является предметом кондитерской изобретательности; существует не только торт "Полено", но и - пирожное "картошка", точно так же реалистически исполненное в виде... сырой, и следовательно - не вполне съедобной для человека, картофелины, и даже - со сделанными из крема белыми проростками, вкус которых должен приятно контрастировать с представлением об их неаппетитности в изначальном продукте.

Ясно было: раз традиция настолько древняя, то смениться тортом настоящее полено не могло в самый последний момент перед нашей современностью, настолько, чтобы быть для начала ХХ века анахронизмом. Но существовало и еще одно существенное обстоятельство, которое, когда я познакомился с этой историей, заставило меня чуть ли не вскрикнуть - и броситься на поиски дополнительной, окончательной для решения вопроса информацией. Это - магическое слово, не раз уже прозвучавшее: "Рождественский". Рождественский торт; древняя рождественская традиция...

С этого все и началось: мы и обратились, в рамках данного исследования, к рассмотрению корпуса этих газетных материалов, сопровождавших рождение пьесы "На дне", только потому, что нас зачаровало хронологическое совпадение с этим событием - появления на свет рождественского стихотворения Р.А.Кудашевой. И, как только я прочитал в "Википедии" статью о "рождественском полене", - я сразу же подумал, что появление этого мотива в фельетоне 1901 года (который и сам по себе - был декабрьским, пред-рождественским) может послужить самым убедительным проявлением связи этих публикаций с "поэзией Раисы Кудашевой".

То, что это действительно так, - выяснилось при дальнейшем знакомстве с корпусом этих стихотворений. Потому что тот же самый, что и в фельетоне, мотив несъедобной, неподобающей пищи - звучит и в некоторых из них.





 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  О.Гринберга "Отбор для Черного дракона" (Любовное фэнтези) | | В.Колесникова "Истинная пара: а вампиры у вас тихие?" (Любовное фэнтези) | | А.Мичи "Ты мой яд, я твоё проклятие, книга 2" (Любовное фэнтези) | | Н.Ильина "Мама для Мамонтёнка" (Короткий любовный роман) | | М.Весенняя "Босс с придурью" (Женский роман) | | В.Чернованова "Мой (не)любимый дракон. Книга 2" (Попаданцы в другие миры) | | Л.Демидова "Волчий блюз" (Городское фэнтези) | | М.Атаманов "Искажающие реальность-3" (ЛитРПГ) | | Л.Корф "Грешная луна" (Романтическая проза) | | Ф.Вудворт, "Особые обстоятельства" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"