Логинова Анастасия Александровна: другие произведения.

Гувернантка (Лидия - 2)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
      Лидия Тальянова - умница, отличница и выпускница Смольного - не думала, что ей придется потратить лучшие свои годы на сомнительную карьеру гувернантки. Не к этому ее готовили, и не этого она ждала от жизни. Вероятно, Лидия скоро совсем впала бы в уныние, если бы вдруг в совершенно обычной с виду семье ее хозяев не начали бы происходить вещи, которые назвать "обычным" никак нельзя. Да и с самой m-lle Тальяновой все не так уж очевидно...
    ПРОДОЛЖЕНИЕ ВЫЛОЖЕНО В СВОБОДНОМ ДОСТУПЕ ЗДЕСЬ: https://lit-era.com/book/guvernantka-b10996


Анастасия Логинова

ГУВЕРНАНТКА

(Лидия-2)

  
  
  
  
  
   "Вчера, 19 марта, россiйская армiя подъ руководствомъ начальника Закаспiйской области генерала Комарова нанесла на р?к? Кушк? сокрушительный ударъ по авганскимъ войскамъ, отт?снивъ ихъ за мостъ Пулъ-и-Кхишти. Уронъ авганц?въ составилъ около 600 челов?къ, потери русскихъ 40 челов?къ убитыми и ранеными". 

"Московскiй телеграфъ", 20 марта 1885 года

   1885 год, 
Российская Империя, Москва
 

Глава I

   Когда горничная постучала ко мне в то утро, я уже полчаса как была на ногах. Успела проскользнуть в купальню за водой, умылась, причесалась и наполовину затянула на себе корсет - но потом мой взгляд упал на заметку в свежем "Московском телеграфе", что я прихватила по пути из купальни, и с тех пор я так и стояла, нервно постукивая свернутой газетой по спинке кресла. Заметка не то чтобы взбудоражила меня - нет, чего-то подобного как раз ждала... но все же надеялась, что это случится не так скоро. 
   -- Георгий Палыч на службу давно уехали? - спросила я, пока Аннушка, горничная, помогала мне подколоть волосы. 
   -- Они дома сегодня - хворать с утра изволят, - потом Аннушка бросила взгляд в зеркало и, наверное, отметив, как утомленно закатила я глаза при этих словах, улыбнулась: - они отзавтракали уже, не волнуйтесь. 
   -- А дети? 
   -- Все пятеро на месте - в полном составе. 
   Когда речь заходила о детях, Аннушка, как, впрочем, и большинство слуг, всегда радовалась, что проводит с ними далеко не все свое время - в отличие от меня. 
   Комментировать Аннушкины улыбки я не стала, хотя обычно одергивала прислугу в таких случаях, а молча поднялась и направилась в столовую. Уже перед самыми дверями ее я остановилась, плотно закрыла глаза и мысленно попросила: 
   "Господи, дай мне сил пережить еще один день и не сорваться". 
   Потом натянула на лицо любезную улыбку и распахнула двери. 
   О, да, дети наличествовали в полном составе: трехлетнюю Лёлечку няня пыталась накормить пюре, младшие отпрыски - Конни и Ники, близнецы восьми лет - носились вокруг стола, еще до завтрака успев перепачкаться вареньем. У старших хватило совести при моем появлении подняться, а Мари, девица шестнадцати лет и моя воспитанница, даже изобразила реверанс и поздоровалась: 
   -- Bonjour, m-lle Тальянова. 
   На ее хитрющей мордашке было при этом такое выражение, будто она задумала какую-то очередную пакость в отношении меня. Хотя, у нее всегда было такое выражение, даже когда пакости не следовало. Видимо, делала она это для того, чтобы я не расслаблялась и всегда была начеку. 
   -- Bonjour, m-lle Полесова, - в тон ей ответила я, хватая вместе с тем обоих мальчишек за руки и рассаживая за стол по обе стороны от себя. После чего продолжила разговор с воспитанницей. - Напомните мне, Мари, я уже говорила, что утром не следует надевать столь декольтированное платье и жемчуг? 
   -- Нет, m-lle Тальянова, вы ни разу мне этого не говорили, иначе бы я обязательно запомнила. 
   Девица глядела на меня честными и самыми невинными глазами, хотя подобный диалог случался раз пять или шесть в неделю в различных вариациях. 
   -- Тогда я вас настоятельно прошу, m-lle Полесова, одеваться чуть более скромно. Хотя бы к завтраку, - невозмутимо и с той же улыбкой ответила я, присаживаясь, наконец, за стол. 
   -- О, конечно, m-lle Тальянова, я сделаю все от меня зависящее, чтобы стать такой же воспитанной барышней, как вы, - отозвалась маленькая паразитка. 
   -- Я на это надеюсь... 
   Пришлось замолчать на полуслове, потому что в этот момент четвертый отпрыск Полесовых - Митрофанушка - с помощью рогатки выстрелил в своего брата ватрушкой с кремом-брюле. Ватрушка попала тому точно в лоб, отчего Никки немедленно завыл - не от боли, я думаю, а потому что это предполагал сценарий. Крем же брюле смачной россыпью брызг усеял рукав моего платья, щеку и волосы. 
   О, Митрофанушка... мой личный ад и мое наказание за прошлые грехи. Вообще-то этого отпрыска Полесовых звали Сережей, в честь дедушки - отца хозяйки дома и военного офицера, который был в этой семье буквально легендой - но я, глядя на этого отрока, который до моего появления в доме едва умел читать и писать, несмотря на свои полные двенадцать лет, каждый раз вспоминала бессмертное творение Фонвизина. 
   "Раз, два, три..." - мысленно отсчитала я, чтобы не сорваться на крик прямо сейчас и здесь. Это помогло, я в очередной раз сдержалась - вернула на лицо улыбку и притянула Митрофанушке руку ладонью вверх: 
   -- Monsieur Полесов, будьте добры, отдайте мне ваше приспособление. 
   Тот жалко оглянулся на сестру, но так как не дождался от нее поддержки на этот раз - насупился и отдал рогатку мне. 
   -- А теперь встаньте и покиньте помещение столовой - вы наказаны. 
   Брови того поползли вверх, и он снова оглянулся на сестру, требуя защиты. Дети-Полесовы обычно друг за друга стояли горой, что при других обстоятельствах непременно вызвало бы у меня скупую слезу. 
   -- Репрессии это плохой метод воспитания детей, - заметила мне вполголоса шестнадцатилетняя паразитка. - В Японии, например, детям вообще позволяется все, что им в голову взбредет. 
   -- Увы, мы не в Японии, ma chХre, а в суровых реалиях России. Посему, monsieur Полесов, встаньте из-за стола и идите к себе - вы меня слышали. 
   -- Но я еще не доел... - собрался расплакаться Митрофанушка, однако, поймав мой взгляд, живо передумал это делать. Видимо, вспомнил, как в прошлый раз я за подобные сопли заставила его зубрить не пять страниц немецкой грамматики, как обычно, а десять. 
   Так что он встал и, исподлобья глядя на меня, вышел за дверь. 
   -- Это неоправданная жестокость, - когда захлопнулась дверь, продолжила Мари с той же невозмутимостью. - Взрослые должны уметь управляться с детьми более лояльными методами. Я вынуждена буду рассказать о вашем решении maman. 
   -- Благодарю вас, ma chХre, вы избавите меня от необходимости идти в комнаты Елены Сергеевны. 
   Все время, пока между нами происходил этот животрепещущий разговор, маленький Никки выл, будто его режут, а няня, оставив Лёлечку, которая тоже начала уже всхлипывать, пыталась платком утереть его лицо от крема, чем раздражала ребенка еще больше. 
   -- Катюша! - наконец, не вытерпела я, морщась. - Ну, что вы делаете?! Отведите ребенка в ванную и одежду сразу отдайте Аннушке - пятна ведь останутся. 
   Увы, то же самое касалось и моего платья: крем-брюле, к счастью, это не так трагично, как вишневое варенье, но, если не почистить сразу, то платье будет безнадежно испорченным. Да-да, после трех месяцев работы в этом доме я могла бы написать небольшую брошюру об исследовании и способах отчистки пятен. Чтобы спасти платье, я встала и, еще раз смерив оставшихся детей строгим взглядом, вышла из столовой. 
   Почему у этих детей такое отвратительное воспитание? Потому что я дрянная гувернантка. Оправданий я для себя не искала, прекрасно отдавая себе отчет в том, что нахожусь в этом доме лишь потому, что так сложились обстоятельства. При первой же возможности я намеревалась покинуть эту семью. Иногда я вообще не понимала, что я, одна из лучших выпускниц Смольного и племянница графа Шувалова, здесь делаю. Будто дурной сон, который все никак не кончится... 
   А покинув столовую, я вдруг вспомнила, что дети это далеко не самое ужасное, с чем я здесь столкнулась: некто подступил ко мне сзади и, обхватив за талию, притянул к себе. 
   -- Лидочка, зайчонок мой, зачем вы носите эти отвратительные корсеты? Все доктора давно уже признали, что это вредно, - шептали мне на ухо, царапая усами щеку. 
   Monsieur Полесов-старший собственной персоной - трудно было бы его не узнать. Это первые недели две меня, наивную смолянку, подобное обхождение приводило в шок, а потом я как-то попривыкла. Это стало таким своеобразным ритуалом и нашей маленькой тайной от всего семейства и его жены в частности. 
   Сейчас, например, я больше изображала голосом возмущение, чем была возмущена на самом деле: 
   -- Георгий Палыч! - вспыхнула я, не без труда размыкая кольцо его рук. И потом только продолжила более мягко: - Кто-нибудь ведь войти может. 
   Георгий Павлович Полесов, или просто Жоржик, как звали его друзья и родственники, был весьма импозантным мужчиной в самом расцвете лет. Хитрющее выражение лица Мари явно унаследовала от папеньки, лицо это было не лишено привлекательности, что позволяло Жоржику считать себя первым дон-жуаном нашей улицы. А особенной его гордостью были усы, которые он старательно подвивал, напомаживал и вообще носился с ними так, как не всякая барышня носится со своими локонами. 
   -- Кто это вас так из моих сорванцов? - Жоржик, блаженно улыбаясь, кивнул на измазанную мою щеку. 
   -- Ваш любимец, как всегда, - отозвалась я, тоже улыбаясь. - Я его наказала, а Мария Георгиевна обещала нажаловаться Елене Сергеевне. 
   -- И правильно сделали, что наказали, зайчонок мой. А об Еленочке можете не волноваться... - Полесов, кажется, принял мой тон за кокетство и, интимно понижая голос, двинулся ко мне. 
   -- Георгий Палыч, мне нужно умыться, - снова увернулась я, благо дверь была прямо за моей спиной. 
   Право, после его прикосновений мне хотелось не только умыться, но и долго тереть свое тело мочалкой. Меня все еще передергивает, стоит вспомнить, как однажды ночью, едва я поступила в этот дом, я была разбужена оттого, что меня целуют и пытаются задрать ночную сорочку. Уж не знаю, как он раздобыл ключ в мою спальню - я всегда запиралась на ночь. В тот раз меня спас стоявший на прикроватном столике графин с водой, который тотчас я обрушила на голову Полесова, что его порядком остудило. 
   Уже утром Жоржик вызвал меня к себе - голова его была перебинтована - и несколько обиженно сказал: 
   -- Вы же понимаете, Лидия Гавриловна, что после... произошедшего я вас более держать в своем доме не могу. Нехорошо вы поступили, право. Драться-то было зачем? - совершенно искренне изумлялся он.
   Я подобного разговора ждала, потому приготовилась: 
   -- Отчего же не можете? - изумилась в свою очередь я. - Очень даже можете, потому что, если я потеряю это место, то Елена Сергеевна в тот же день получит по почте ваши записки, которые вы имели неосторожность писать мне. Боюсь ей очень не понравится содержимое. 
   Елена Сергеевна, супруга Полесова - тихая, добрая и покорная женщина, родившая ему пятерых детей. Пятой была Лёлечка, которая, слава Богу, в мое распоряжение пока не поступила. Так вот, по непонятной мне причине Полесов как огня боялся, что Елена Сергеевна о его многочисленных похождениях узнает. 
   Вот и сейчас, услышав, что я сохранила его записки и собираюсь пустить их в ход, он немедленно побледнел и замотал головой, тут же изменив решение о моем увольнении. 
   В результате я получила прибавку к жалованью, а на ночь теперь подпирала дверь стулом, который обязательно опрокинется, если дверь откроют снаружи. Но особенных посягательств на мою честь с тех пор больше не было, а маленькие вольности я ему прощала, предпочитая с Полесовым не ссориться. 
   Возвращалась в столовую я очень осторожно - глядя себе под ноги, внимательно осмотрев стул и даже подняв взгляд на потолок. Дети с самым невинным выражением лиц доедали завтрак. 
   Значит, просто соль в кофе, либо сахар в яичнице. Я сделала маленький глоток из чашки и удовлетворенно улыбнулась - соль. 

Глава II

   Как было сказано, я жила у Полесовых в гувернантках уже три месяца. До меня детьми занималась совсем юная истеричная бывшая гимназистка - у меня имелись подозрения, что истеричной она сделалась как раз в процессе работы. До нее была, кажется, какая-то пожилая сердобольная англичанка, потакающая детям во всем и, как следствие, неимоверно разбаловавшая их. 
   Впрочем, баловали этих детей все. Не помню дня, чтобы хозяйка дома, Елена Сергеевна, не упрашивала меня слезно "отпустить деточек сегодня пораньше", а раз в неделю, как минимум, так и вовсе заявляла, что дети "света белого не видят, круглые сутки за учебниками", потому сегодня она забирает их на весь день и ведет гулять. Это притом, что субботу и воскресенье дети и так не учились. 
   И все же кое-чем я гордиться могла: Митрофанушка хоть и писал по-русски с позорными орфографическими ошибками, зато худо-бедно, но строил уже фразы на немецком - ведь поводов наказывать себя зубрежкой языка он давал достаточно. 
   С близнецами, к счастью, проблем было меньше всего. Да, они и трех минут не могли высидеть спокойно, постоянно отвлекались, спорили, а то и норовили подраться, но зато и заинтересовать их уроком было куда проще, чем старших детей. Правда и мне приходилось напрягать все свои таланты и устраивать театр одного актера, когда, например, я рассказывала о рыцарях-крестоносцах. Но, право, это стоило того, чтобы близнецы слушали меня с горящими глазами и забыв обо всем на свете. Вот с точными науками было сложнее - хоть на одной ноге прыгай, арифметика от этого интересней не станет. Первые месяца полтора я билась, что рыба о лед, не зная, как внушить мальчишкам всю важность арифметики, пока не догадалась вдруг на одном из уроков истории заметить как бы невзначай, что любимые их полководцы Суворов и Кутузов добились таких высот исключительно благодаря знаниям в математике и стратегии. А спустя пару дней я услышала, как Конни, заводила среди братьев, вполголоса наставлял Никки: 
   -- Я знаю, что скукотища! Но пойми ты, что без счетов в армию не возьмут! 
   -- А, может, она врет все, может, и возьмут... - слабо возразил Никки. 
   "Она" это я, их любимая учительница. 
   -- Да не, не врет. Мари тоже так сказала. 
   Ну да, Мари это непререкаемый авторитет, разумеется. 
   -- Значит, надо... - тяжко вздохнул Никки и зашуршал, открывая задачник. И тут же захныкал: - Да ничего я не понимаю! Цифры все какие-то... а это что за знак? 
   Конни тоже вздохнул: 
   -- И я не понимаю. Нужно завтра пойти к ней и еще раз спросить. 
   -- Что - прямо при Мари?! - ужаснулся Никки. 
   -- Ну... можно до уроков. Тихонько, чтоб не слышал никто. 
   Мари... с нею было тяжелее. За три месяца я так и не сумела подобрать ключик к этой девице. Хотя и не очень старалась, если быть откровенной: мне всего-то нужно было, чтобы дети прилежно выполняли задания и не слишком докучали мне. Вообще-то Мари была девицей очень неглупой - сообразительной и эрудированной в самых неожиданных областях. Обожала шокировать домочадцев точными цитатами из Ницше и Карла Маркса, и раз за разом пыталась доказать, что православие - ложная религия, а истинное видение мира людям открывается только после прочтения буддистских сутр... 
   Еще Мари сама пыталась изучать японский язык и культуру - ума не приложу, на что они ей сдались. Зато ее ошибки в родном языке могли соперничать по глупости с ошибками младших братьев, и по-французски она говорила едва-едва, это притом, что в следующем году ей дебютировать, а я понятия не имею, как можно ее выводить в высший свет московского общества.
   Манера Мари одеваться заслуживала отдельного внимания: сочетать ярко-алую атласную блузку в полоску с зеленой юбкой в клетку было для нее в порядке вещей. Ежели она надевала платье, то почти всегда это платье было декольтировано столь сильно, как я, например, не решусь надеть даже на бал. 
   С волосами она и вовсе творила что-то невообразимое - должно быть, это снова была дань японской культуре. 
   -- Что это у тебя на голове, деточка? - спросила Елена Сергеевна, когда Мари в первый раз вышла в подобном виде. 
   -- Это прическа японской гейши, маменька. 
   -- А что такое гейша? - простодушно изумилась та. 
   -- Проститутка, - охотно пояснило дитя. 
   Маменька залилась краской, а папенька расхохотался. 
   Родители полагали, что их шестнадцатилетнее чадо еще сущий ребенок и приходили в восторг от его шалостей. Шалостями считалось ношение декольтированных платьев, обнажающих уже вовсе недетские формы, похищение учебников из классной комнаты с целью сорвать урок, а также и порча ножницами моего вечернего платья - Жоржик любил, когда я посещала званые вечера вместе со всей семьей, а иногда и без его жены вовсе. Подозреваю, что за порчу платья Мари все же досталось бы от родителей, но институтское прошлое запрещало мне жаловаться "старшим" на что бы то ни было. Я лишь стала тщательнее следить, чтобы дверь моей комнаты всегда была заперта. 

***

   Занятия заканчивались обычно в два, после чего все шли обедать. Я тоже была голодна, однако, мне было жаль тратить свое личное время на общение с Полесовыми, потому я решила, что пообедаю в городе, во время прогулки - поскорее переоделась и вышла на улицу. 
   Полесовы занимали весь второй этаж дома номер двадцать по Пречистенке. Квартира эта была не очень-то по карману Георгию Павловичу, который служил мелким чиновником в суде, но он изо всех сил старался сохранить апартаменты на Пречистенке, где жил, как он считает, tout le beau monde de Moscou, к коему он, разумеется, себя причислял.
   Я привычно прошлась пешком до Арбата и в чистеньком уютном кафе, где была частой гостьей, выпила кофе с пирожным, после чего на извозчике добралась до Кузнецкого моста. 
   Этот район Москвы считался раем для московских модниц, поскольку именно здесь сосредоточились лучшие модные, галантерейные и ювелирные лавки, преимущественно иностранные. Роскошные парижские платья за стеклянными витринами, завораживающие дух названия на ярких вывесках -- "Гажелен-Опижес", "Сиже", "Чарльз Уорт", "Фаберже". Никогда прежде, пока училась в Смольном, я не интересовалась особенно модой, однако, зажив самостоятельно и начав распоряжаться деньгами - а платили мне Полесовы очень неплохо - я вдруг с удивлением обнаружила, что мне нравится наряжать себя. Потому этот район я особенно любила. 
   Март в этом году выдался студеным, и вся Москва до сих пор была заметена снегом, но на Кузнецком мосту даже казалось чуть чище и солнечней. Я не без удовольствия прошлась вдоль Петровки, щурилась весеннему солнцу, разглядывая роскошные экипажи и изысканные туалеты дам, но делать сегодня покупки я была не намерена. Я выбрала лишь несколько новых книг в букинистической лавке, потом заказала носовых платков и без интереса перемерила три пары перчаток, но так ничего и не купила. Зажав сверток с книгами под мышкой, я свернула в Столешников переулок и вскоре уже тянула на себя дверь под скромной, немного покосившейся вывеской, с мало что говорящим названием "Товарищество Лефевр и Ко". 
   Это тоже был рай - причем уже персонально мой. Парфюмерная лавка, куда свозились как новинки из Европы, так и одеколоны российских парфюмеров - вечно соперничающих между собой monsieur Брокара и monsieur Ралле. 
   Хозяйка лавки, дама чуть за тридцать, эмигрантка из Франции, черноглазая брюнетка, которую все всегда звали просто Марго, без фамилии и без обращения m-lle - была истиной парижанкой. Изысканная и утонченная до кончиков ногтей, окутанная шлейфами самых неожиданных парфюмов и, не смотря на то, что живет в России уже очень давно, говорящая с сильным акцентом. Я и сама до девяти лет воспитывалась во Франции, французский язык считала родным, а русский долго мне не давался, как и избавление от акцента. Однако три месяца назад, когда возникла такая необходимость, я сделала над собой усилие - часами просиживала возле зеркала, тренируя артикуляцию и произношение и теперь, кажется, говорила по-русски вполне чисто. Мне удалось даже овладеть московской манерой разговаривать - чуть растягивая гласные и смягчая шипящие. По крайней мере, ни мои работодатели, ни домашняя прислуга, ни друзья не подозревали, что я родилась за пределами Российской Империи. Я считалась сиротой - дочерью мелкопоместных дворян Тальяновых, которая, по милости друга семьи, графа Шувалова, была устроена в Смольный после смерти родителей. С такой легендой мне было жить несколько проще. 
   Пока Марго обслуживала клиенток - мать и дочь, скромно одетых мещанок, поскольку лавка вовсе не считалась ИlИgant - я рассматривала полки стеллажей, уставленные простыми склянками с ароматным содержимым, душистыми мылами, эфирными маслами и прочими милыми женскому сердцу снадобьями. Среди склянок я отыскала вытяжку из сирени и, чуть приоткрыв флакон, припала к нему, закрывая глаза и мысленно уносясь в ту весну и тот май. Сирень я любила больше всех прочих ароматов Марго, но любовь эта была, скорее, тайной - я редко душилась сиренью "на выход", как будто боялась, что воспоминания мои кто-то подслушает против моей воли.
   Наконец, покупательницы ушли, не пряча улыбок и сжимая в руках свертки с покупками - уйти от Марго без ароматной обновки и хорошего настроения было невозможно, поскольку она умела достучаться до каждой женщины, угадывая, что она именно сейчас хочет. Хозяйка лавки сама закрыла за ними на запор, вывешивая за дверь табличку "Обед", опустила портьеры и потом только заговорила, сходу целуя меня в обе щеки: 
   -- Лиди, дорогуша, давненько ты не заходила, я успела уже соскучиться, - она привычно перешла на французский. 
   -- Я тоже скучала, - улыбнулась я, и тут мой взгляд упал на номер "Московского телеграфа", лежащий на прилавке и раскрытый как раз на той заметке, что читала я утром. - Видела уже? Что думаешь? 
   Марго повела бровью и, взяв газету, небрежно убрала ее куда-то с глаз, ответив лишь: 
   -- Думать это твоя забота, дорогуша, я всего лишь торговка душистой водицей. 
   -- Ты торговка драгоценной водицей, - вполне искренне возразила я, заметив, однако, что настроение у нее сегодня неважное. Возможно, и правда из-за статьи.
   Мои последние слова, разумеется, сработали: более всего Марго любила, когда люди проявляют уважение к духам. Вот и сейчас она мгновенно оживилась, чуточку повеселела и потянулась к одной из полок, заговорив почти с придыханием: 
   -- Тебе невероятно повезло: ох, что я тебе сейчас покажу... Эме Герлен. Только вчера привезли! - Марго уронила капельку золотой жидкости мне на запястье и припала к нему сама с горящими от предвкушения глазами. - Ты посмотри только, какая восхитительная лаванда... - она снова припала к запястью: - и трава... много свежескошенной травы! Будто стоишь летом на лугу, а где-то там, вдалеке - лес... 
   Мне тоже невероятно хотелось попасть на этот луг, о котором говорила Марго, но мысли мои сейчас были слишком заняты - не стоит и пытаться. 
   -- Ну? Как? - не вытерпев, потребовала ответа Марго. - Тебе хоть нравится? Показать еще что-то, или... - она снова неопределенно повела бровью. 
   Впрочем, я ее отлично поняла и холодновато ответила: 
   -- Или. 
   Марго тяжело вздохнула, убирая духи обратно на полку: 
   -- Ладно, давай работать... 
   Она вынула из кармана блокнот и, по-домашнему подперев щеку рукой и облокотившись на прилавок, приготовилась записывать. Я тоже села, не спеша стянула перчатки и, напряженно глядя перед собой, стала диктовать: 
   -- Гриф секретно. В Петербург Шувалову. Сообщаю, что по вашему заданию никаких новостей нет. Сорокин себя не обнаружил. По-прежнему есть основания полгать, что Сорокин находится в Москве инкогнито, под чужим именем. На сегодняшний день подозреваемых трое... 
   -- Трое? - Марго оторвалась от письма. - В прошлый раз было двое.
   -- А теперь трое, - хладнокровно сказала я, отводя, однако взгляд. 
   Я сама чувствовала, что число "подозреваемых" растет у меня как на дрожжах: если в следующий раз я сообщу, что их уже четверо, то, верно, Платон Алексеевич решит, что я не справилась, что совершенно не подхожу для этой работы, и он отзовет меня в Петербург. 
   -- Жду дальнейших указаний. Подпись - Тальянова, - торопливо закончила я и начала снова натягивать перчатки, желая поскорее уйти. - Когда ты сможешь переслать это в Петербург? 
   -- Сегодня зашифрую, завтра утром отнесу на телеграф. В общем, в полдень текст уже будет лежать на столе у Шувалова. 
   -- Только в полдень? А поскорее никак? 
   -- Зачем? - искренне изумилась Марго. - Сама же говоришь, что никаких новостей... 
   -- Ну да, - отозвалась я и не решилась более настаивать. 
   По правде сказать, я сомневалась, что Платону Алексеевичу вообще хоть сколько-нибудь важны мои сообщения: за три месяца, что я в Москве, я не узнала абсолютно ничего. Только выдумываю все новых и новых подозреваемых... 

Глава III

   После того, как в июле прошлого года окончила институт и с успехом выдержала общественный экзамен, стараниями своего дядюшки я была введена в лучшие дома Петербурга. Стала появляться в театре, на званых вечерах, на домашних балах у тех семей, которые по разным причинам в то лето Петербург не покинули. Надо сказать, эти развлечения дядюшка организовал для меня очень своевременно, поскольку либо из-за переутомления в учебе, либо еще из-за чего-то настроение мое в ту пору было столь упадническим, что я каждую минуту могла расплакаться из-за сущей ерунды. А балы меня несколько развеселили и вернули вкус к жизни. Дядюшка давал за мной очень приличное даже по петербургским меркам приданое, так что я стала считаться завидной невестой. Молодые люди ухаживали за мной, некоторые из них мне даже нравились, а более всего я подружилась с Дмитрием С., который уже при знакомстве заявил, что очарован мною, а после я совсем потеряла счет знакам внимания с его стороны. В конце лета он вполне ожидаемо попросил моей руки. Дядюшка не уставал повторять, что Дмитрий очень хороший человек и блестящая партия, и я в какой-то момент сама была, кажется, не прочь сделаться замужней дамою... но, в конце концов, отказала. 
   Видя мою меланхолию, осенью дядя вывез меня в Европу - мы отдыхали в Коста-Бланке, потом в Ницце, где дядюшка сказал, что после мы поедем в Париж и, если я захочу, то он устроит так, чтобы я осталась там. Не могу передать, как меня обрадовала эта новость! Я не смела бы сама просить Платона Алексеевича, но еще в детстве, учась в Смольном, я мечтала, что когда-нибудь вернусь в мою родную Францию - страну, где я родилась и выросла. 
   И вот настал день, когда я вернулась в Париж. Снова оказалась на Риволи, где когда-то гуляла с родителями, и радовалась, что именно сейчас, в сентябре, жарят каштаны, которыми баловал меня в детстве папа. Смотрела в перспективу Елисейских полей, благоухающих даже осенью, и с трудом представляла, что здесь скоро воздвигнут некую уродливую башню из металла. Верно, это газетная шутка, ведь не может же быть, чтобы парижское градоначальство и впрямь решилась так испортить центр старинного города! 
   Я гуляла тогда и... понимала, что все не то. Мои воспоминания о Париже связаны только с родителями, а теперь, когда их нет, все здесь казалось чужим, новым и совершенно непохожим на то, что я себе воображала. Уже через неделю я попросила Платона Алексеевича отвезти меня в Петербург, домой. 
   Помню, что когда поезд приближался к перрону, шел дождь, барабаня по крыше и окну; тяжелое, будто свинцовое небо нависало совсем низко, и мелькали серые, неприветливые, но такие родные пейзажи. Я не вытерпела тогда - не слушая возражений дяди, сама отворила окно в купе, высунулась, не боясь испортить прическу, и всей грудью вдохнула особенный петербургский воздух - студеный, сырой и чуть солоноватый. 
   -- Сумасшедшая девчонка... - ворчал дядюшка, собирая разлетевшиеся по купе страницы газеты. 
   А я только беспричинно улыбалась, позволяя петербургскому ветру иссушить мои слезы. И поняла тогда, что счастье - она на самом деле близко, а не где-то за тридевять земель. 
   Примерно за месяц до Рождества Платон Алексеевич остался однажды дома вместо похода на службу и сразу после завтрака вызвал меня в свой кабинет. Очень издалека, так, что я даже не сразу поняла суть, он начал свой рассказ... 

***

   В первой половине нашего века во Франции родился и здравствует поныне морской офицер и талантливый изобретатель по имение Феликс дю Тампль. Несмотря на то, что служил он в молодости на море, все его мысли занимало небо, а в частности покорение человеком этого самого неба - он строил летательные аппараты. Собственно, не он один стремился ввысь: до него были англичане Кейли, Хенсон, русский изобретатель Телешов и Бог знает сколько еще желающих сравниться с птицами. Однако все их изобретения были лишь на стадии проектов, либо полеты оканчивались грандиозными провалами. Феликс же дю Тампль первым в 1857 году понял, что монопланы куда эффективней, чем бипланы, которые проектировали прежде, и получил патент на строительство, а в 1874 состоялся первый пробный полет полноразмерного летательного аппарата. Увы, неудачный - паровой машине не хватило мощности, чтобы поднять самолет в воздух. 
   Но все же это было событие. Причем событие не только в истории самолетостроения: появилась реальная возможность поднять человека в воздух! Это имело огромное значение прежде всего для политики - страна, которая владела бы машинами, умеющими летать, тотчас заняла бы более выигрышное положение в любом вооруженном конфликте. Потому изобретением дю Тампля, а еще больше самим дю Тамплем, очень интересовались разведки крупнейших мировых держав - в частности Британии и России. Для обеих этих стран тема вооружения была особенно актуальна, поскольку на протяжении всего века они соперничали за господство в Центральной Азии, а точнее в Афганистане. И воевала Российская Империя отнюдь не с полудикими племенами афганцев, а фактически с англичанами, которые с позволения афганских эмиров стояли во главе этих племен. 
   Англичанам в этой "гонке" повезло больше. По словам Платона Алексеевича, британская разведка завербовала родного брата дю Тампля, который был соавтором проекта - то есть, фактически дю Тампль строил самолет для англичан. Если бы полет 1874 года был успешным - дю Тампля вынудили бы работать на Великобританию. Учитывая крайне нестабильное положение самой Франции в те годы, это было бы нетрудно. 
   -- Но полет оказался неудачным... - договорила я за Платона Алексеевича. - Вы хотите сказать, что это не случайность? Не просто ошибка в расчетах? 
   -- Я считаю, что это не случайность, - вкрадчиво глядя мне в глаза, согласился дядя. - Лиди, девочка, со стороны России с дю Тамплем работал твой отец. Это было его последнее задание. Мы не ставили задачу завербовать изобретателя или переманить его на нашу сторону... это могло бы испортить наши отношения с Францией, вылези все наружу. Потому твоему отцу была поставлена задача лишь не дать дю Тамплю уйти в Британию - сорвать испытания, если это будет нужно. 
   -- Его и маму убили из-за этого? - через силу спросила я. - К этому, получается, имеют отношение англичане? 
   -- Да, - сухо и по-деловому отозвался Платон Алексеевич, - теперь это уже известно точно - его сдали британской разведке, причем сдали свои же, русские... - скомкано договорил дядя, раскрыл папку, что лежала на столе перед ним, и передвинул мне несколько листов, говоря уже так, будто отдавал распоряжение: -- Связным твоего отца в Париже был другой наш человек. Настоящее его имя Сергей Васильевич Щербинин, но работал он под псевдонимом Сорокин. Сорокин предположительно в семидесятом или семьдесят первом был перевербован британской разведкой, но твой отец, не зная об этом, продолжал тесно с ним сотрудничать. Фотокарточки Сорокина, к огромному сожалению, у нас нет, и в лицо его среди моих людей никто не знает. Знал лишь твой отец. Но есть его словесное описание. Правда, тридцатилетней давности, но все равно прочти... 
   -- Подождите-подождите, я ничего не понимаю! - я, ужасно нервничая, отодвинула от себя бумаги, которые начала было читать. - Для чего вы мне это рассказываете?.. Для чего вам нужно, чтобы я знала имя человека, виновного в убийстве родителей... я не хочу ничего этого знать! 
   Обычное мое хладнокровие оставило меня в тот момент: я разрывалась от желания немедленно выяснить об этом Сорокине все, и одновременно - забыть и то, что знала теперь. 
   Дядя же продолжал спокойно и невозмутимо, будто не замечал, что со мною творится: 
   -- Нам нужен Сорокин, девочка. Это никак уже не связано с твоим отцом, но политическая ситуация в мире такова, что России нужен козырь в противостоянии с Британией: ситуация с Афганистаном почти достигла точки кипения. Козырем как раз и может стать Сорокин. Сейчас Франция считается главным союзником Британии - однако, ситуация может в корне измениться, если французы узнают, какие игры англичане вели за их спиной в 1874 году. Нам нужно найти Сорокина и, если он еще жив, заставить сотрудничать с нами. 
   -- Если он еще жив? 
   -- Он старше меня - ему уже за шестьдесят. После провала твоего отца он исчез из нашего поля зрения. Долгое годы его считали погибшим, считали героем. Я лично всячески поддерживал его семью, оставшуюся в России: его жена умерла шесть лет назад, а единственная дочь замужем за неким Полесовым. Живет в Москве. Если Сорокин еще жив, то есть шанс, что он попытается связаться с дочерью - посредствам писем хотя бы. Шанс небольшой, но он есть. Но работать с Полесовой нужно очень аккуратно. Если Сорокин что-то почувствует - тогда он исчезнет точно и контакты с дочерью прекратит. А моих людей он вполне может знать в лицо - маловероятно, но исключать этого нельзя. Поэтому нам нужен кто-то со стороны, кому я могу вполне доверять...
   Он снова поднял взгляд на меня, и я уже понимала, зачем он мне это рассказал. Но не знала, хочу ли я влезать в это дело - справлюсь ли. 
   -- Полесовы подыскивают гувернантку, - едва слышно продолжил Платон Алексеевич, - а ты выпускница Смольного, ты бы их заинтересовала. 
   -- Но... Сорокин ведь наверняка узнает меня по фамилии - ведь он работал с моим отцом... 
   Дядя поспешно покачал головой: 
   -- Он знал его как Габриэля Клермон, урожденого француза, и понятия не имел, что у него есть дочь. Он не узнает тебя - иначе я бы не заикнулся даже тебе об этом деле. 

***

   Первые дни, как поселилась у Полесовых, я чувствовала себя настоящей шпионкой - совсем как в приключенческих романах. Миссия моя мне казалась крайне важной, а саму себя я мнила едва ли не последней надеждой российской разведки. Особенно ярко я это чувствовала, когда шла на встречу с Марго, которая осуществляла мою связь с Платоном Алексеевичем. Первое время я ездила к ней исключительно с лицом, закрытым вуалью, по три раза меняла извозчика и, как умела, путала следы. 
   Это потом пришло понимание, что шанс, будто Сорокин через столько лет действительно захочет связаться с дочерью, совершенно его непомнящей и не знающей даже в лицо, не просто небольшой - он мизерный. Ничтожный. Что дядя лишь подстраховался с помощью меня на самый-самый крайний случай, который едва ли когда-то наступит. А может быть и вовсе выдумал для меня это развлечение, чтобы я просто почувствовала себя нужной. Увы, но никакая я не шпионка, а самая заурядная гувернантка - никудышная, к тому же... 
   Вуали были спрятаны подальше; извозчики, бывало, возили меня от парадной дома на Пречистенке до самого Столешникова переулка, а Марго я больше воспринимала как подругу, чем как связную. 
   Да и сама Елена Сергеевна Щербинина-Полесова, которая представлялась мне эдакой копией коварного Сорокина, оказалась настолько далекой от политики и каких бы то ни было интриг, что я каждый раз чувствовала себя последней дрянью и предательницей, когда тайком рассматривала имена адресатов на ее почте.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ВЫЛОЖЕНО В СВОБОДНОМ ДОСТУПЕ ЗДЕСЬ: https://lit-era.com/book/guvernantka-b10996
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Джейн "Мой идеальный смерч" (Любовные романы) | | С.Лайм "Мертвая Академия. Печать Крови" (Юмористическое фэнтези) | | А.Емельянов "Карты судьбы 4. Слово лорда" (ЛитРПГ) | | О.Вечная "Весёлый Роджер" (Современный любовный роман) | | Л.Морская "Тот, кто меня вернул - в руках Ада" (Современный любовный роман) | | М.Боталова "Академия Невест" (Любовное фэнтези) | | А.Емельянов "Мир Карика 3. Доспехи бога" (ЛитРПГ) | | Л.Летняя "Магический спецкурс. Второй семестр" (Попаданцы в другие миры) | | С.Фенрир "Беспределье-lll. Брахман" (ЛитРПГ) | | С.(Юлия "Каркуша или Красная кепка для Волка" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"