Ловурье Шарлотта Сергеевна: другие произведения.

Диско

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:


  
  
   Его я люблю днем и ночью,
   И привиделось мне, что он умер
   Уолт Уитмен "Листья травы" 1871
  
   Я такой же непостижимый и дикий,
   Я испускаю мой варварский визг
   Над крышами мира
   У. У. 1855
  
   Я поднимаю голову и вижу это здание, высотное и будто слетающее на меня всеми своими этажами, - и мне кажется, кажется, что я снова..., снова в Лондоне.
   Это университет. Здесь за мной закрывались двери...
   Здесь родилась мечта, здесь выросла одна жизнь... Моя жизнь...
   Она стала такой, как твое основание, зарытое в землю; я характер свой мерила по твоей стене, стремление возводила, как ты свой фасад - на одиннадцать этажей, и , может быть, поэтому оно всегда угрожало свергнуться с воздушной своей грани так же, как ты вот-вот обрушишь на меня свою главу!..
   Я могла стать великаном, но осталась ничтожеством... Должна была понять тебя, но не поняла... И говорю я сейчас не обиду, а страшное заблуждение - и тебе, наука в каменной плоти, разрешить его. Ты посмотришь на меня как на заблудшее свое дитя, которое вновь нужно учить, и ни одно безобразное мое слово не сдвинет твой дивный светоч... Только скорбь развязывает мне язык. И нечего уже терять! Нечего! Если только на моих глазах ты не ляжешь прахом, унося истину мою в руины! Без тебя я проиграю не только остаток этой жизни, но и смысл всего, что было. Может быть, завтра я умру... Я слишком больна, чтобы сдать еще один экзамен. Мне нужен лишь правильный ответ, подсказка - хоть единственный раз, хоть однажды... как друг - другу, как бог - фанатику...
   Ты! Ты не мое достоинство, но зелье, наркотик, без которого я не могу жить. Я психологический наркоман, в мозгу моем путаные коридоры и ступеньки, ступеньки, ступеньки... Все одиннадцать этажей... То, что снилось без конца, саднило душу и память, побеждало расстояние между нами... Я почти на пол-земного шара отступала, отступала... И теперь знаю: ты - зелье, с которого рвет, когда его слишком мало.
   И вот я пришла к тебе. Крадусь по затемненной аллее - и постепенно раздвигаются деревья, обнажая до самого солнца твой белый стан. Ты смотришь стеклянными окнами в мои стеклянные глаза... Ты помнишь, сколько мне лет? Сколько лун миновало надо мной с тех пор, как мы расстались? А ты помнишь, как это началось? Как впервые я сказала: "Боюсь, мама"? И двери закрылись за мной, и мой возраст был возрастом Джульетты...
   И не знала я другой жизни - лишь клетка, запертая со всех сторон... "Я не сплю ночей, я поднимаюсь рано по утрам в бреду, когда всех на свете хочется послать от усталости! Никто меня не понимает. Это ужасно! Я вынуждена сидеть допоздна со своими уроками, о бог, один ты знаешь, что я так боюсь темных ночей, когда все ложатся спать, а я сижу до заговенья; я боюсь, страшно боюсь сидеть одна, боюсь темноты, боюсь невидимого присутствия... кого-нибудь. А потом я засыпаю, но часто прихожу в себя от кошмаров, которым нет конца; они терзают мой разум, а мне так страшно, о, ты один знаешь, Иисус, как мне бывает страшно... Десять лет одно и то же, одно и то же... Я не вижу мира, я ничего не знаю, но хуже всего, что желая перемен, я боюсь их".
   Взгляд в мир! И какая сила пробила твои камни... Я бы жила в затворниках... Ждала бы логического конца, испила до дна свой наркотик... И все равно, кстати, что логическим завершением наркомании становится смерть...
   Молодость моя, зачем ты сгубила мне душу? В тот год я стала извращаться и слушать музыку. Какая-то бешеная ответная реакция - на что? - скажи мне! Тебя ли я защищала, белое мое здание, пытаясь голову с инстинктами утопить в ужасе - или уже во власти была того, что просыпалось изначально дурным?! Я тогда еще знала: все это, под видимостью перемен, в полном противоречии с самой собой, есть оторва, уход от действительности, от обыденности, от бедности...
   Молодость, скажи, зачем ты сгубила меня так жестоко? Зачем ты своей собственной жизнью жила во мне? Или я виновата? Или громада вечная, что надо мной раскачивается в вечных каплях слез? Я была старой, я помню... На обрывке какой-то лекции писала строки факта или жалобы - или просто так некстати, неудачно соединенные слова: "Я почти совсем старуха в шестнадцать с половиной лет, ведь безумие всегда..., всегда оставит след, посмотришь - а в мозгу разруха..."
   И ты возродилась, молодость, в каком-то импульсе - отравленная, взбешенная - вырвалась наружу, пробив во мне целый тоннель, и унесла, уничтожила в ярости своей и революции то единственное, которое еще роднило меня с homo sapiens.
   Жутко, когда блестящие от животной страсти обвинять пары человеческих-волчьих глаз приближаются к тебе и грубый голос выносит приговор: "Она еще и лесби!" - "Неправда! - кричит Гордость слабо, но отчаянно. - Что это вы определяете так низменно?! Никто не просил вас судить! Я просто люблю ее, и никто, и ничто, и никогда... НИКОГДА ее у меня не отнимет!"
   Я извратила тебя, молодость, я деградировала тебя - и ты выросла такой, как у тебя получилось, как тебе удалось... Но в истерзанной, вырожденной своей сущности ты уже не смогла... любить нормально, ... как люди нормальные любят...
   Здание, здание... Смотри стеклянными окнами в стеклянные мои глаза...
   А ты знаешь, о чем я мечтала сутки напролет? Знаешь, верно - о парне! Но не молодость в этом виновата! Она меня не удивила любовью. Моя молодость удивила меня вульгарностью этой любви. На меня обрушились беда и позор - на меня обрушился фанатизм. Я ненавижу это слово, но его твердят все, кто знает меня. Выходит, я разучилась любить, теперь я могу лишь фанатеть? Меня обвиняли в платонических чувствах всю жизнь, и вот я надеялась: когда стану взрослой, смогу с полным правом заявить в лицо каждому: ЛЮБЛЮ! - и что же? Я влюбилась в человека, которого не видела в глаза... просто он... знаменит... Я была раздавлена и понимала: я раздавлена...
   И позволить ему идти, куда хочет? И убить в себе сердце? Сказать, что это неправильная любовь?
   Но, послушай, я всегда буду тебя любить, всегда буду о тебе мечтать! Увы, я могла лишь фанатеть, но мой фанатизм дал тебе то, что ты сам видел... и то, ... чего еще не видел...
   О чем же молиться еще?! Бог, если бы я могла хоть как-нибудь сделать его счастливым... Пошли мне хоть его боль! - это неизмеримое блаженство... чувствовать его боль. Но только не свою! Я слишком слаба для собственной боли! Я даже не благословила его... на этот шаг... Он прогнал меня жестоко...
   Почему ты бросил меня... почему? Может быть, мне попросить прощения? Но в чем каяться? Только в том, что я - это я...
   Где воздастся за верность? И кому верна? - призраку, опавшей листве... Родное мое небесное создание - земной мужчина... Муж мой, ты один имел право разбить мое сердце... И как жена я сама подставила грудь под удар... Как мне проникнуть в эту душу, как узнать эту тайну? Ты не вернешься? Неужели нет? Но ведь ты... ты любил меня...
   Стеклянные окна, посмотрите на свою дочь, скажите, в чем она виновата? Она ведь ничего не сделала дурного: не показывалась обнаженной перед ними - всего лишь танцевала; позволила себя накрасить, полюбила страстно человека, отдавая ему душу, - человека, которого окружавшее ее общество ни в коей мере не считало чем-то заклейменным! Так в чем же скрывалось это ТО, что мешало и мешало...
   Университет мой, я прихожу к тебе как к предтече всей любви, длившейся сто лет. Даже несмотря на то, что лето сегодня - двадцать первое в моей жизни - все равно этой любви сто лет! Я прошу только одну истину: скажи, почему его нет со мной? И я буду ждать ответа, пока глаза не побелеют от твоих стен. И буду скользить взглядом по всем одиннадцати этажам и изредка, будто случайно, упираться в голубое, безоблачное небо, в которое я когда-то кричала его имя... Имя знаменитого человека! Какая глупость! Я тогда еще не знала, как он знаменит, НАСКОЛЬКО он знаменит...
   Милый, любимый, ... родной! Одно слово страшнее другого... Если бы, действительно, слово могло убить своей священной силой...
   ................................................................................................................................................................................................................................................
   I. КОРОЛЕВА - ЭТО ТЫ
   1. Слишком многое сегодня случилось - ставили елку - это мой первый Новый год, когда я его люблю! - я весила на деревце шары, а они сверкали, и в этих огнях мне чудился он-он-он...
   Зак притащил громадный пакет с конфетами: разделим на четыре части - будут нам всем подарки... Завтра-завтра наступит Новый год - вечный праздник, я всегда плачу в эту ночь от сознания того, что мы будто перемещаемся куда-то, от боя часов по TV - о, ночью я сумасшедшая!!! Люблю и страдаю - вот Новый год для меня! А с Мигелем теперь то же самое. Что будет, когда они совместятся? - это будет завтра... А когда будет одно такое "сегодня" и я так же смогу сказать самой себе: "Это произойдет завтра!"? Когда будет это "завтра"? Когда он будет моим? Неужели природа посмеет убить такую любовь - это после того, как сама же мне ее и послала! О, ну пожалуйста-пожалуйста... Я его люблю!.. Не плачь, сердце, только не плачь, я прошу, не начинай опять, все это не поможет, по крайней мере, теперь - терпи, терпи... О, Мигель, у меня болит ухо, у меня съехало давление, я опять реву, не могу не реветь - не могу тебя получить, никак не получается, о сердце, мое сердце! Я смотрю на него - солнышко, солнышко! Все валится из рук, из груди рвется, рвется, и не знаю, куда себя деть. Как сделать так, чтоб ты услышал хоть раз в своей жизни - Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, и пусть весь мир рушится-рушится к чертовой матери, но я тебя люблю!!! Я такая жалкая и беспомощная, и ты меня не знаешь...
   А ведь он живет в Лондоне! Всего 40 километров. Не пол-земного шара, как раньше, но по-прежнему я опускаю вечером голову на подушку, достаю своих "Хоббитов" и чаще всего не могу прочесть ни строки - все мучаюсь сознанием полной безнадежности. Это слишком мало - быть в одной стране! Что теперь? Броситься ему на шею в клубе? Или бродить по улицам, мечтая попасть под его автомобиль? Все это годится - но не для любви. И деловых отношений у нас быть не может. Я - бездарь по сравнению с ним. Никто меня не знает, никто ему не представит и не скажет: "Она талантливая танцовщица, и если вы хотите совместное выступление, то..." Балерина из меня третьесортная, я и танцую всего два с половиной месяца - учусь танцевать! Но пока, мне кажется, просто пляшу и прыгаю козлом. К тому же Линда сразу высказала все соображения на мой счет: какие у меня данные, какие способности и какие танцы мне лучше всего развивать. И в пару я не гожусь! Очень обидно было это слушать, но она про мое расстройство до сих пор не знает. Что ей! Профессиональный тренер! Нас было там десять человек, всем тактично высказала как на духу. Мне и так повезло: она семерых отправила в коло, в том числе Анну, а меня поставила на персональный график. Достоинства мои в том, что бедра подходят для танца живота и внешность располагает к одиночным выходам. "Конечно, ты не стопроцентный образ жгучей Кармен, но приблизить будет вполне возможно. Если постараешься вжиться в роль и раскрепоститься - можешь добиться даже кандидатуры в VIP". Словом, возможность ВЫСТУПАТЬ... Я чуть было не протянула по-детски: "А парный?..", но тут же поняла, что однозначно нет. У меня отсутствует ориентация, я не понимаю партнера... Не могла же я сказать ей, что лишь с Мигелем Мартинесом буду вести танец на ура! Кто же первые свои тренировки начинает с мировым призером?! Такое, по-моему, вслух предположить стыдно... И не радует меня даже этот VIP - одиночные женские танцы, его там все равно не будет, он меня не увидит на сцене - никогда... Единственное место, где может его взгляд скользнуть по моему лицу недоделанной Кармен - это многолюдные залы ассоциаций LATINOHOLL и DISCODANCE. Но там я буду только зрителем и... фанатом. Проклятый фанат! Настоящее преследование... Так я лишусь возможности смотреть на него вживую... Опять только TV... А он танцует с Ализэ - и будет танцевать с ней всю жизнь теперь. Она татарка! Мы одной крови! И чем же тогда она лучше меня?! Кто доделал ее до Кармен?!
   И все это притом, что я сто раз зарекалась не завидовать...
   И кто догадался показать крупным планом эти глаза по злосчастному TV? В шестнадцать лет влюбиться в какие-то глаза! Но ведь так здорово было... Зал рукоплещет, он отвешивает поклон, выпрямляется - и в камеру сверкнули глаза... И в мою душу... Помню, как сейчас, хотя целый год уже прошел. Я тогда была еще дома. Однажды февральским вечером позвали меня к телевизору посмотреть на конкурс международных танцев. Он выступал за Мексику, танцевал пасадобль с шикарной девушкой... Я не запомнила ее фамилии... Им единодушно присудили первое место. А потом его объявили: "... двадцатипятилетний Мигель Мартинес..."
   Я даже обрадовалась, что он знаменит: значит, должна быть его фотография в какой-нибудь газете. К ночи я уже все была готова отдать, чтоб только увидеть его вновь! Утром мы с Энджи обегали все киоски - искали, но почему-то не нашли. И искали потом каждый день - до меня не доходило, что СМИ выходят по крайней мере раз в неделю... В мае, буквально на собственный день рождения, я отыскала огромный иллюстрированный журнал... Две фотографии на целый разворот... И статья, из которой стало известно, что ему уже исполнилось двадцать шесть, по происхождению он испанец, еще не женат и постоянно разъезжает. Где в данный момент танцует, там и живет. "Подающий большие надежды... ", "... секс-символ..." Я обожала даже запах этих типографических страниц и в мире различала лишь те краски, которые были на фотографиях... Вот уже сколько месяцев высматриваю я на них все глаза... Будет февраль - будет год... Помню, как в буйном каком-то, страстном восхищении прижала я первый свой журнал к груди и прошептала - еще больше себе, чем ему: "Я люблю тебя, ... испанец!"
   А в Англию мы прибыли практически одновременно - в сентябре, только с разных сторон. Одним словом, внезапно съехались. И теперь он живет в Лондоне, танцует с Ализэ - и будет танцевать с нею до конца жизни! А я сижу в студенческом городке в Эссексе и университет когда-нибудь закончу - снова уеду домой... Он за это время успеет, наверное, три раза объехать вокруг света... Одним словом, разъедемся окончательно...
   Что мне делать? Он сейчас так близок, но это почему-то приносит еще больше безнадежности и муки...
   Вообще-то уже пора в постель - завтра долго не спать, сейчас уже двадцать три-двадцать, а я все думаю, не знаю, как устроить свою жизнь. Завтра Новый год... Завтра, завтра... Сижу и повторяю: "Завтра, завтра..." Завтра в полночь я попрошу у судьбы исполнить мою мечту!
   Когда мы только приехали в Англию, я помню - ужасно радовались. Хотя, конечно, мы и сейчас ужасно рады. Три месяца пребывания заграницей да еще и с пользой способны любого пессимиста настроить на хороший лад. Но в сентябре у меня был настоящий восторг! Я горела желанием увидеть университет, узнать, где мы будем жить. С Валенсией и Зэкери мы познакомились, когда ехали все вместе на автобусе из Лондона. Всю дорогу они привлекали всеобщее внимание: Зак бесился, поминутно вскакивал и топтался, Лэсси забавно от него отмахивалась. По случайности мы сидели рядом, Энджи и я принялись смеяться - а Зак тут же к нам привязался. Прелесть этот мальчишка! Я сначала думала, что ему лет четырнадцать, но оказалось, он меня даже на месяц старше. Я пленилась его светло-русыми волосами, длинными, как у девушки. Прежде чем успела сообразить, что делаю, беспардонно ухватила прядь и воскликнула: "Какие мягкие!" Он посмотрел на меня, расхохотался и говорит: "Бери еще!" Я спросила, в какой колледж он поступил. Зак указал на Лэсси:
   - Она на филологию, а я с ней!"
   Какой филолог из него получится - неизвестно, но друг получился классный! К концу маршрута мы уже были взаимно осведомлены и выглядели земляками.
   Как же все-таки в одной семье подбираются самые разные люди! У Зака два старших брата, сестра-близнец, три младших сестренки и один братец-малыш, ужасно на него похожий. Никогда в жизни я еще не слышала о таких противоречивых характерах. Зак описывал всех, наделяя каждого самыми неожиданными чертами.
   - А где вы живете?
   - А кто где!
   Логичный финал! Родители с малышами, как и подобает шотландцам, живут в Шотландии, старшие же разбрелись по разным странам и разным видам деятельности. В университет удалось запихнуть лишь Зака - как это ни странно! Но в одном родители оказались правы - вздорного сына нельзя было никуда отпускать одного. Вот он и оказался довеском к Валенсии. Чистой воды - "она на филологию, а я с ней!"
   Сама Валенсия - его полная противоположность. Первое мнение мое о ней сводилось к тому, что она немного странна в рассуждениях, задумчива и плоды своей задумчивости за здорово живешь никогда не выложит. Впрочем, она заразительно смеялась. "Все Валенсии немного странные", - говорила она. Ее съедали свои проблемы, как и нас с Энджи. Когда я поглаживала Зака по волосам, Лэсси печально делилась:
   - А мои не растут! И куда, скажите, у него лезут, у мальчишки?
   Волосы ее были дымчатые, воздушные, еле прикрывали плечи и еще вились...
   Лэсси с Заком было то первое хорошее, что принес мне приезд в Англию. Когда мы высадились в Эссексе, я уже знала, что буду любить всех Стюартов без разбора...
   Квартировать мы стали в коттедже. И хотя не обошлось без соседей, зато первый этаж - наш полностью. Это же додуматься надо было - три комнаты дать на четверых! Мне кажется - не жить бы нам с Заком, если бы Валенсия не приходилась ему двоюродной сестрой. Усмотрели в этом, вероятно, известную надежность...
   - Так, девочки, - деловито командовал наш единственный мужчина в доме, - солнце и тепло всем нужны. Будем комнаты делить по жребию...
   Ну и досталась ему самая темная! Свет теперь жжет...
  
   До Нового года сорок минут! Будто кувалда свалится на голову... Меня все-таки усадили за стол - власть они имеют неограниченную! Накормили, подарили махровое нежно-зеленое полотенце с красной надписью "Darling" (Ах!) и большую коробку в виде домика, полную конфет, - а еще внутри нее список этих конфет. Удобно! - прочитала и можно ничего не выкладывать!
   Завтра отправляю я своих жильцов, и буду дома праздновать одна. Очень неплохо - у меня есть торт, четыре упаковки сока, мандарины, конфеты..., тридцать восемь песен Depeche Mode и к вечеру программа... А еще у меня есть четыре книги по истории и список латинских пословиц - именно поэтому я и остаюсь!.. Сейчас хоббитов читаю...
   Что-то я переплакала! Тяжелый все-таки человек. Иной раз сама не понимаю, чего инее все-таки надо. Вот нет его - и будто нужен он мне сейчас (если подумать). Я страдаю оттого, что у меня нет надежды. А откуда я знаю, что у меня ее нет?! Я просто себя накручиваю - "а вдруг ее нет!" Эх...
   Ну что, cum anno novo! Пятнадцать минут всего...
  
   Не знаю, кто это скооперировался на телевизор, но появился он практически сразу, как мы все вселились. Видимо, соседи достали... У нас этих соседей! - два верхних этажа. Шесть комнат, примерно двенадцать человек - вот и топают с ночи до утра! А телевизор стоит в общем холле у самой лестницы, и смотрят его все подряд. Правда настроить удалось один-единственный канал - и, разумеется, MTV.
   С магнитофоном получилось забавно! Он нам достался в персональном порядке от прежних жильцов. Встретился у дверей взрослый парень (по глазам было видно, что все научные камни изгрыз), посмотрел на меня и говорит: "Какая красивая девушка!" И дал мне магнитофон! У нас и музыки-то нет никакой - три кассеты, Depeche Mode да ТАТУ. Зэкери тогда заявил: "Я бы и так не пропал! У меня плеер для CD имеется!"
   - А диски где?
   - А диски, - говорит, - в магазине. Прихожу и слушаю...
   - Гениально, - говорю. - Так и будем поступать.
   Магнитофончик, кстати, еле дышит. Он нам из песен ремиксы делает - запись прокручивает на несколько секунд быстрее, чем надо...
  
   Я вся - сплошной комок боли, у меня все ноет. Смотрю на себя в зеркало - совсем не похожа. Что это со мной?
   Вчера под бой часов пили сок, как корпорация трезвенников...
   Я себя довела - мне плохо, морозит и вообще... У меня сердце просто физически болит, не могу смотреть на Мигеля... Только кину взгляд, и у меня приступ!
   Слушала ТАТУ "Полчаса" - насела что-то на эту песню. Она мне еще дома нравилась... Удачно я догадалась ее с собой взять. Насела также на Depeche Mode "Walking in my shoes": эта и еще одна - единственные мелодичные песни из двадцати на кассете. Все остальное похоже на заклинания - грозно, мрачно и дурная музыка! Из Exciter- четыре нормальных трэка (прогресс!)
   "Зареветь..., убежать..., или дверь... на замок...
   И молчать..., и лежать..., изучать... потолок..."
   Он мне во сне снился - но без сюжета. То глаза, то руки - все плавало, плавало... Вот и прошла новогодняя ночь... Интересно, он пьет?
   Вчера в два ночи взялась за историю - утром это был анекдот для всех! Но выучила все равно мало... А сегодня мы не спим до... до... неужели до четырех? Потому что в час начнется по TV концерт Scorpions. У меня в голове - отрывки разных песен...
   "Полчаса - поезда под откос,
   Полчаса - и твоя полоса,
   Полчаса, полчаса - не вопрос,
   Не ответ - полчаса, полчаса..."
   Я не знаю, приснилось ли мне - или нет... Наверное, все-таки нет, я помню, что не спала. Но с головой погрязла в каких-то небывалых художественных картинах. И вот видится мне, что он разбился на мотоцикле. То ли с кем-то столкнулся? Он упал, и его придавило сверху. Я бегу к нему - "Мигель!" - он вроде живой. Отодвигаю в сторону этот злосчастный мотоцикл. Боже, вся его голова красная и мокрая. У меня не то, что жалость, а прямо какая-то душераздирающая нежность. Я помню, что повторяла: "Солнышко! Солнышко!", водила губами по его лицу - и, наверное, все губы мои были в его крови. И кровь его смешивалась с моими слезами.
   "Полчаса без тебя, полчаса..."
   А потом больничные коридоры. Иду туда, где он. Сажусь прямо на пол возле кровати и целую его руку, пальцы, грязный перстень с яшмовым камнем...
   "Ты и я - полчаса, полчаса,
   Каждый сам - полчаса, полчаса,
   По своим адресам - полчаса..."
   Сделаешь что-то и потом всю жизнь помнишь об этом. Почувствуешь что-то - и потом мир тебе об этом напомнит. Каждому звуку в такт бьется несчастное сердце, каждую мелочь наградит печальным знамением, будто постепенно слагая слово или целую историю. Снова свет превращается в звезды на мокрых ресницах. Течет по щекам, а ты представляешь - это брызги с моря! А в душе летний ливень, свежо... Никакой черной беды, сплошной катарсис - древнее ритуальное чувство очищения вследствие эстетического сопереживания. Весь человек уходит в мир, а весь мир - в человека. И слезы мои лишь три секунды - от расстройства. Потом я даже счастлива ощущать это острое истерическое волнение. Болевые центры воспринимают как боль то, что на самом деле есть вдохновение жить в гармонии с диким поднебесьем, жить ярче и ярче - пусть лишь на миг. Все звезды разгораются перед тем, как прожгут материю вселенной и уйдут в иной мир.
   "Полчаса..., полчаса..., полчаса..."
   Песня называется "Полчаса", а на кассете пишут "30 минут". Логика железная!
  
   В начале ноября мелькнуло на нашем горизонте одно существо... Нечто совершенно закоподобное, с такими же длинными русыми волосами, с такими же резкими движениями - по прозванию Мария. Оно пообнимало меня за шею как новую знакомую и срочно вылетело в Швецию на лыжную базу. Она спортсменка - близняшка Зака.
  
   На дворе второе января, а впечатление - будто весна. Половодье какое-то и натуральный мартовский ветер - просто диву даешься. Если так пойдет, то круглый год будет стоять +10 - в итоге ни зимы, ни лета!
   Сегодня столько всего по TV- а надо заниматься! Придут завтра сдавать историю с латынью - и все пьяные. Почему - пьяные? А почему нет? Прошлись сейчас - какие-то люди вокруг странные, неприкаянные, и что бесит! - ничего не работает.
   Столько сдавать, учить - как все надоело!!! Даже нормально не отключишься - в голове сидит, что надо чего-то учить!
  
   2. Когда наконец щелкнул дверной замок, я поняла, что все это в реальности.
   Почему-то медлила, тихо-тихо подталкивала эту дверь в кромешной тьме; пока она возвращалась к моим пальцам, не желая затвориться, еще было время думать, обдумывать, бояться и решаться. Но на все это, разумеется, не хватило ни логики, ни сил. Маленькая жизнь ушла на глупое простаивание у порога. Стояла как в полусне, не могла придумать, о чем подумать, слушала тихий, периодический стук двери о косяк - как будто часы-ходики считали секунды... И вдруг - бамс! - будто что-то упало. Закрылась дверь, и я очнулась. В реальности! - которую теперь уже не изменишь. Решения принимать поздно и зря. И так давно решено. Что хочу, то я сделаю... И кругом - все правда: дверь на замке до утра, Великобритания везде и всюду, и я в комнате не одна...
   Сажусь на ее кровать, вижу лишь темный маленький силуэт... Возится и базарит за стенкой Зак: "Ну я же говорил, что все будет хорошо. Поставим стул.... Будем жить. А тут тебе меблированные комнаты... Это сказочно! Это дворец!"
   - Послушай, Анна... Энджи...
   И тишина в ответ. Только замирает рядом родственное мне сердце. Слышно, ... как оно замирает.
   - Ты знаешь..., я никогда не была лидером, но я им стала. Мне делать первый шаг... я мужчина между нами... А ты... ты останешься девушкой всегда несмотря ни на что...
   Мы сдвинули сегодня кровати. Нам спать здесь вместе... наверное не один год. Это должно произойти сегодня - или будет душу тянуть до утра... Мы начинали когда-то и обещали продолжить... Ты еще мечтала, ты помнишь? А когда я среди лекции пыталась расстегнуть тебе пуговицы, ты не позволяла... боялась целого мира... И нет его теперь... просто нет, Энджи!
   - Да...
   Да - и только! Голос глухой... Впервые я ее не вижу из-за этой темноты, впервые я ее не узнаю.
   - Я не выношу, когда ты молчишь... и не мечтаешь... Я не выношу, когда не знаю, о чем ты думаешь... Я всегда боялась, что ты не согласишься ... и теперь боюсь...
   - Но я не ухожу и даже не сопротивляюсь...
   - Достаточно сказать "нет".
   - А я не скажу...
   -Ты любишь меня на самом деле, Анна?
   - Да... Как в туалете... и больше...
   Сразу вспомнились ее губы... Преступные минуты, вечное ожидание удачи, вечная зависимость от одиночества... Записки на уроках - куча улик... Я пыталась ревновать ее к собственным друзьям...
   Нам понадобилось два года знакомства. Она удивлялась, как могла раньше жить без меня. А я даже не думала об этой любви - о взаимной любви! Мне в голову не приходило, что кто-то может на это согласиться.
   В первый раз мы приложились в великом смятении - еле коснулись друг друга... Я помню, что испугалась собственного ощущения, существования чего-то рядом с моими губами. Есть такие чувства, которые невозможно определить, но они есть. Некие движения души, некие изменения. Я сразу замечаю, если что-то не так в моем внутреннем мире. Я там брожу обычно одна без света по собственным коридорам. А иногда я там кого-то нахожу - вдруг! И тогда говорю: ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ!!!
   "Энджи, нам надо поцеловаться, как парень с девушкой... Понимаешь - в засос..."
   "Я не умею..."
   А оказалось - уметь не надо. Мы пережили и это... Какие мы все-таки животные, ведомые... Подносишь губы к другим губам - и они сразу находят свой путь. И остается лишь разум потерять... и подчиниться...
   - Я хочу молчать, Энджи, но мне надо что-то сказать... очень важное...
   Ее руки утонут в моих ладонях, я снова буду разгадывать чувство, путать свои коридоры, зажигать какие-то огни... Не бойтесь света! Пусть он проникнет в темноту, растворяя ее изнутри - бесконечность неразгаданного, пусть превратит в дымное облако, в тень, в тлеющую материю. Может, черноты вокруг так много, что не рассеять ее всю, может, пара много, буйного тепла от собственного страстного тела... И зеркало тебя не выдаст! Волосы длинные - но есть и у мальчишки; брови широкие и неприличные, которые ей нравятся - у родного отца такие же; глаза свирепые, косметики никогда не бывало, руки в поросли и коричневом цвете с вывороченными суставами больших пальцев - отнюдь не женские... И ее тонкие светлые пальчики тонут так доверчиво в азиатских твоих клешнях!
   Нет у нас мужчины - и не надо! Мы можем сами... Мы все соберемся, чтобы любить одну-единственную девочку... Мы будем любить ее вместе, мои мальчики. Соберем все шрамы с каждого из вас, все вороные краски с ваших лиц, все ваше благородство и бешенство в волчьих сердцах и всю нежность ваших девственных губ... Будем любить ее единым, самым мужским существом на свете... Подарим ей близнецов, которых у нас нет... Мальчики мои в моих тетрадках!.. И простим друг другу, что любим мы блондинок. Вы сами гладили ее по волосам темными пальцами, вы сами слишком жгучи и красивы, вы сами были художниками и малярами. Она была для вас беленькой - хоть недолго, хоть в детстве. Вы лишь мечтали тогда, испепеляли ее своими мыслями. И все это вы, мои мальчики в моих тетрадках!..
   Нахожу в темноте ее губы и касаюсь легко, будто снова рисую - раз! - и готово. И осталось на листе. А я скольжу все вниз, по шее, ниже, ниже, ниже... И руки катятся по ее волосам, по ушам и вдруг - голые плечи под моими пальцами...
   - Что это, Энджи?
   - Далеко моя рубашка, мне до нее не дотянуться... Я сама себя раздела. Прошло время мечтать...
   - Ты коварна, женщина...
   Какая же услада чувствовать себя мужчиной! Особенно когда рядом собственная любовница... Особенно когда укладываешь ее в постель...
   Шарлотта, у тебя нет стыда! Но это ничего... Зато и несчастья нет! Может же у человека хоть иногда не быть несчастья...
   3. Надо было хоть немного прибраться, а то комнаты становились похожи на песчаные пляжи - сплошная пыль... и еще Зэкери разорвал весь свой конспект - уже раз в десятый. У него всегда странные идеи. Испишет целую тетрадь, потом выбросит все - и заново пишет, чтобы лучше запомнить.
   Анна ушла на консультацию к Жаклин. Я попросила ее показать все наши продвижения по мировой литературе средневековья. Начать бы выписки - а оригинальных текстов не хватает. Мы, конечно, набрали и кое-что французское, и немецкое, и итальянское... правда, не знаю, кто нам будет с французского переводить! Видимо, это придется читать по-английски... Даже если я выпишу пару строк из оригинала, все равно не смогу воспроизвести. Обидно, что из нас четверых никто не знает французского. Владеет им Мари, но от этого никакого проку. В детстве, перед самым поступлением в школу брат с сестрой по обыкновению своему повздорили и пошли в разные языковые группы, чтобы реже встречаться - и вот Зак выучил немецкий. Теперь они с Энджи - два эксперта, а по-французски мы решили отстать до конца триместра. Сделаем сначала, что знаем. С Франсуа Рабле еще можно разобраться - хоть по картинкам. А что делать со стихами? - Вийон, Ронсар...
   Всю неделю весьма своеобразно переводили Шекспира. Просто составляли список устаревших слов! Придется бедной Жаклин сегодня Анне это все рассказывать. Будет еще лучше, если она даст какую-нибудь книжку по исторической грамматике, потому что в субботу 26 числа мы в библиотеку не попадаем - у нас семейное торжество. Нормальные люди историю языка учат на втором курсе, а мы, видимо, примемся на первом. Ни один порядочный студент из этого университета еще не споткнулся на Шекспире! А тут вдруг выясняется, что господа шотландцы и господа русские провалили всю устаревшую лексику...
   - Заки, не топчись! Я, кстати, твой мусор мету! Сходи и сними стипендию лучше!
   - Любуюсь на твое рвение убираться. Кто тебя так воспитал?
   Это называется - акт международной коммуникации! С иностранцами можно общаться лишь письменно и канцелярскими штампами - но ни в коем случае нельзя стоять нос к носу с таким вот аристократическим потомком, которому все его бумажные околышки хочется в лицо выкинуть.
   - Это был менталитет, - говорю. - Ты все еще стипендию не снял?
   - Нет, я еще и шагу из дому не сделал... И все у вас так любят убираться?
   - Да ненавижу я уборку! Ненавижу!
   - Наняла бы кого-нибудь двадцать раз.
   Это уже звучит откуда-то из-за стенки. Ходит и гремит бутылками.
   - А кто будет платить? Может быть, ты? Ты помнишь, какое число в субботу? Мне просто не хватает - неужели так трудно понять?
   - У тебя осталось всего двадцать минут. Мы непременно должны зайти в магазин перед танцами, потому что потом у нас автобус отходит. После клуба не получится - только на остановку.
   - Господи! Да ты сам сейчас больше проходишь!
   - Ля-ля-ля... Ля-ля-ля...
   - Я закончила! А грязную воду выльем на Зэкери!
   - Нет!!! - взвизгнуло на кухне. Потом что-то грохнуло. Мимо меня галопом, с дикими воплями пронеслось нечто торпедное и выскочило на улицу. Дверь захлопнулась...
   Зимний воздух стоял неподвижно - одной сплошной тучей. Чувствовалось море и приближение дождя - восточный горизонт волновался. Песочные дорожки отсырели еще ночью и цеплялись к ботинкам. В тишине раздавались короткие свистки с железнодорожной магистрали, однако, куда движется состав, невозможно было определить - эхо подхватывало звуки и раскатывалось по округе то приближаясь, то удаляясь...
   Небо все больше белело от тумана и облаков, повисающих над головой неровными, бесформенными фигурами. Солнце было где-то высоко и не с нами. Кругом глядела тоска, и хотелось думать.
   От заправочной станции тянулись следы мокрых колес вымытой из шланга машины. Автобус мерно уходил на запад - и, согласно расписанию и случаю, в полном одиночестве. Мы с Зэкери расположились перед самой кабиной, оставив позади скучные ряды пустых кресел. От нечего делать я барабанила пальцами по кожаному сидению. Зак развалился и не отрывал глаз от пейзажа, скатываясь постепенно головой на мое плечо. Мне было немного видно водительское окно - и я смотрела то в даль, то на верхнюю панель с крупными цифрами 576. В салоне совершенно некстати гремело радио: без конца передавали время, погоду, пронзительную музыку...
   Лондон звал! - если не надеяться, то просто жить. Хотелось танцевать, именно потому, что совершенно не танцевалось. Хотелось все успеть - в голове царил хаос: умножались деньги, перебирались кафе, куда можно будет сходить в субботу, мелькали лица, обрывки начатых дел. Внезапно захотелось что-то погладить - привычным движением пальцы скользнули по пряди белесых волос:
   - Заки...
   - А!
   - Я не придумала, что можно подарить Валенсии...
   - Выберем! Зайдем в универмаг - глаза разбегутся.
   Хотелось людей, толпы, какой-то оживленности; хотелось зелени - как в сентябре, хотелось настроения - как никогда... "Я должна написать что-нибудь свое, - пронеслось в сознании, - или отдохнуть от Шекспира..." Гордость от езды, гордость от Англии обливала честолюбие, запрещала скучать и расстраиваться, незаконное расстройство запрещало радоваться, сердце ждало... По стеклам потекли струйки, и
   плакал мир inside и outside...
   Город появился неожиданно - выплыл из-за поворота, ударил в глаза и замелькал, оставаясь уже позади, позади... Старательно объезжая достопримечательности, автобус двигался к Трафальгарской площади.
   В Лондоне обещало штормить. С реки дул порывистый ветер, разбрасывал редкие капли влаги. Между домами гудело. Люди толпами шли навстречу и исчезали за спиной, другие обгоняли - так и не удавалось увидеть их лица. Мы брели по городу уже пешком. Маленький Зак покачивался рядом, как воздушный корабль. Все в нем было смешное - и обветренные губы, и сморщенный нос, и разлетающиеся волосы, которые двигались по красной куртке, парили, занавешивали глаза, и воротник, край которого он грыз. Смешно было, как он шагал в огромных белоснежных кроссовках, спрятав руки в карманы широченных светлых джинсов... Он поминутно останавливался, отставал, толкался, вертел головой, шел задом наперед. Приходилось вертеться и мне, чтобы не потерять его.
   - Заки, ты чего бледнеешь?
   - Я?! Ничего!
   - Давай пробежимся! Нам еще тренироваться сегодня.
   Я схватила его за руку и потащила сквозь толпу. Он летел за мной вприпрыжку, сквозь ветер доносился голос: опять базарил сам с собой; рюкзак с аппликацией желтого животного хлопал его по спине. Вдоль дороги тянулись стеклянные витрины, и мне было видно это отчаянное, жестикулирующее отражение. Когда он заметил, что я на него смотрю - принялся строить рожи. Нам было семнадцать лет - и вели мы себя, как натуральные дети...
   По ступенькам в "Хэрродс" Зак поднимался, как медвежонок в валенках, и у входа был уже весь красный от смеха. Внутри универмага был словно другой мир. Мы очутились в зале сувениров: морские ракушки и звезды, павлиньи перья, лампы в виде трубок с искрящейся водой и плавающими в ней рыбками самых кричащих оттенков - сплошная иллюзия! У стены стоял включенный домашний кинотеатр! Просто невозможно было мечтать о таких экранных масштабах.
   - Заки, я все хочу! Смотри - домашний кинотеатр! Я все куплю!
   - Можно будет настроить все каналы и смотреть фильмы разные. Скажем - "Истории секса: от Дон-Жуана до королевы Виктории", производство США.
   - Только представлю лицо одного человека по такому телевизору - и мне плохо!
   - Твоя влюбленность?
   И улыбается по-детски, невинно. Как младший братишка, который впервые заметил, что сестра вздохнула об однокласснике.
   - А Анна тоже любит кого-нибудь?
   - Не знаю.
   - Как так?
   - Не знаю и все! Что тут такого?
   - Какая глупость!
   - Сам ты большая глупость! Кладезь праздного любопытства.
   - Так какого мальчика она любит?
   - Которого не существует.
   - Значит - как Лэсси! Сестре моей нравится супермен из "веселых картинок".
   - Валенсия любит комиксы?
   - Да.
   - И что нам ей дарить?!
   Хороший был вопрос. Прежде всего я купила огромную цветную открытку, а потом мы принялись безбожно тратить деньги на всякую суету. Заку вдруг срочно понадобилась ручка - и он выбрал себе в итоге какой-то мощный красный гель, который растекался на бумаге, как кровь. Потом он отправился в спортивные товары и вышел оттуда с маленькой кожаной черепашкой, набитой шариками - так называемой Beanbag Turtles.
   - Мне сказали, что она не тонет в воде. Я буду ее по Темзе пускать!
   В ответ на это я лишь удивилась, как только он лодку надувную не догадался приобрести.
   На третьем этаже мы выстроились у окна в коридоре и смотрели на реку. Над ней летала пена.
   " Здорово! Здорово! - восхищался Зэкери и ляпал стекло. - Ну пошли же, пошли! Запустим черепашку..."
   Я чуть не обалдела. "Какую, - говорю, - черепашку?! Там уже шторм начинается!"
   - Пошли посмотрим...
   От возбуждения он даже не поехал на эскалаторе - не мог стоять спокойно. Побежал на лестницу и покатился вниз. Я прыгала за ним по ступенькам, недоумевала и только размахивала в воздухе свежими номерами журнала "Just 17" и таблоида "Sun".
   На улице пахло морской волной, над головой трепало государственные флаги. Зак даже не остановился в дверях, сразу взял разгон до набережной. "Ты куда? - крикнула я. - Собрался в ледяную воду лезть?" Мне пришлось бежать за ним. Наверное, это очень смешно смотрелась: бегут два человека к речке среди января!
   Зэкери прыгал, прыгал по мостовой - наконец, приземлился на собственные джинсы, отбросил в сторону рюкзак, улегся на гранит и пытался достать до воды. Потом он подскочил и заплясал.
   - Она плывет, плывет!.. Ой! Шарлотта, она потеряется!
   - Зачем же ты ее выпустил?
   - А я поймаю ее...
   И бросился вдоль берега. Я подняла его рюкзак и тихо побрела по мокрой набережной, наблюдая за мелькавшей впереди красной курткой. До меня долетали брызги дождя и Темзы. Было не слишком холодно, зато дуло, как в аэродинамической трубе. Зак бежал до самого моста. Там он ухватился за какой-то выступ и по пояс свесился вниз. "Вылезай немедленно! - закричала я. - Ты сейчас утонешь вместе со своей черепахой". Мне было страшно даже приблизиться к пенистой стремнине. Сквозь водяной столб мелькнуло перед глазами быстрое течение - оно бурлило и неслось вперед, как животное; гребни разбивались о гранитные плиты и заливали мостовую. Я схватила бедового мальчишку за рукав и потащила наверх. Зак вопил и поскальзывался. Концы его волос были мокрые, лицо забрызганное, с черепахи текло в три ручья на кроссовки. Он хохотал и падал; ухватился за мою руку, прижался лбом к моему плечу - и все хохотал. Мы, пошатываясь, побрели дальше по набережной и свернули на Трафальгарскую площадь.
   Наш спортивный клуб находился около Пикадилли. Монолитное здание с разноцветными стеклами на фасаде, выходящем на дорогу. Над входом горела неоновая реклама - красные буковки "Would you" с эллипсисом. А дальше эта надпись повторялась в каждом окне белыми красками - would you, would you... Настоящий клуб желаний! Внутри мы попадали в зеркальный просторный холл с широкими подоконниками и зелеными электронными часами под потолком. Здесь можно было начинать танцевать хоть от дверей. Посередине стоял столбик - указатель. Табличка "Would you dance" указывала направо. Танцы занимали добрую половину здания. Здесь были и парные, и одиночные, и аэробика, и мужской брейк. У нас сложилось так называемое "коло", или хор - большая группа; они специализировались в основном на дискотеке и народных танцах - болгарских, финских, самых разных.
   Налево шли спортивные залы для тенниса, волейбола и кетлеры. Кстати, именно на этих тренажерах я себе чуть руку не вывихнула в октябре! У нас была шикарная душевая: у одной стены кабинки, у другой - бассейн, маленький, но глубокий - в нем даже вода казалась темной. Иногда нам сбрасывали целый поток из отверстия в стене. По другую сторону находилась котельная, воду поднимали насосом, и она падала в бассейн с восьмиметровой высоты. Грохоту было, как в турбинном генераторе. Однажды меня Зак затащил под этот водопад. Помню, стояла там, вопила - и выплыла потом какая-то помятая...
   Я повернула направо и побежала по коридору мимо то шумных, то пустынных залов; в обычной своей раздевалке освободилась от ярко-зеленой ветровки, ботинок, и босиком отправилась в ординаторскую.
   - Линда! Hola! Я уже здесь...
   - Привет, латиноамериканка. Под какую музыку будешь танцевать?
   - Под какую угодно! Я сегодня уже наслушалась всякой дряни...
   Она засмеялась и завела меня в один из залов.
   - Вот здесь. Я тебя специально вожу, чтобы не привыкалось к одному месту. Включай любое диско и повторяй все сначала. Я скоро вернусь...
   К пяти часам на улице уже темнело. Но мне нравилось, как электрические лампы отражались в зеркалах. Так бывает много раз: свет немил, тревожит что-то непонятное, сердечное, ведет к депрессии - и тогда говоришь самой себе все свои достоинства. Ты в Англии, учишься в университете, живешь самостоятельно, за окнами день погас, а ты танцуешь в лондонском клубе, домой ты вернешься поздно и не одна. И все это ты создала собственными руками - собственными силами! Где же ты их брала?! Забыла я - где... Мне грустно... И сам воздух вокруг поэтичный на вкус и цвет - оттого что мне невесело...
   Стояла и выделывалась перед своим отражением. Внезапно я увидела, что дверь открыта и на пороге в коридорном сумраке стоит какой-то парень. Я сбилась, пошатнулась и остановилась...
   - Девушка, если вы так реагируете на людей - как же вы собираетесь выступать?..
   Свет коснулся его фигуры - темно-русые волосы, серые глаза... Сердце смущенно вздрогнуло, вспомнилось что-то знакомое. Я молчала.
   - А мне нужна Линда...
   - Она вышла.
   Он добро улыбнулся.
   - Хорошо. Не буду вам мешать. Не хочу, чтобы из-за меня страна лишилась талантливой танцовщицы.
   И тихо вышел. Даже не рассмеялся саркастически за дверью...
  
   - Что-то случилось? - спрашивала Линда.
   - Нет-нет. Просто у меня обычный минор...
   - Знаешь, Чарлотти, у тебя есть талант. Когда ты весела - ведешь танец ритмичнее, а когда не в духе - более... чувственно. У тебя словно потенциалы - некие грани, которые постепенно раскрываются... Тебе есть чем удивить публику...
   - Ты настаиваешь, чтобы я добилась VIP. А я даже не думала, надо ли мне это.
   - В жизни множество дел, Чарлотти, которые валятся из рук, - стоит лишь испортится настроению. Но если ты в своей тоске черпаешь новый источник вдохновения, если ты находишь иную цель, иной образ в творчестве, начинаешь еще одну стезю - важно не потеряться, нужно всегда следовать именно этой тропой. И не бояться показаться странной!
   - Я обещаю подумать, Линда. Я пересмотрю свою жизнь! Если мне действительно нужны танцы - буду заниматься. Ты же знаешь, что я умею работать.
   Она немного помолчала, словно намереваясь обсудить какой-то личный вопрос.
   - Никогда не надо оставлять за порогом то, что удалось в себе найти. Ты обнаруживаешь любовь к прекрасному, к искусству, ищешь свой образ и стиль... Но при этом ты не хочешь быть самой собою.
   - Почему?
   - В тебе есть красота, а ты ее не видишь. И запрещаешь видеть другим. Ей надо дать жизнь - ты ее прячешь. Все зависит только от нас! Ты уже выпрямила себе спину, стала стройной. А помнишь, какой ты пришла осенью? Ведь так просто! Может быть, стоит о том, чего ты еще не сделала? Распускала ли ты волосы - хоть раз?
   - Нет.
   - Ты боишься показаться уродом - но ты еще похорошеешь! Сама по себе - потому что тебе всего семнадцать лет, и ты в том возрасте, когда не стареют, а наоборот, молодеют. Ты еще не цветешь! Ты должна быть красивой, Чарлотти. И не только для VIP... Мы с тобой уже об этом говорили.
   - В VIP меня накрасят...
   - Ну и что?
   - Я ненавижу...
   - Для этого существует одно золотое правило: не смотреть в зеркало...
   Я поймала на себе ее внимательный взгляд - словно она видела во мне что-то гораздо лучшее, чем есть на самом деле. Я ощутила теплые чувства и порывисто обняла ее за шею. В первый раз...
   Этот разговор не выходил у меня из головы. Отчаянно хотелось верить - отчаянно хотелось все бросить. У меня не было никакой определенной цели в жизни. Лондон грел - как факт, но дальнейшая жизнь абсолютно не представлялась - только в виде каких-то полунадежд. Я не доверяла себе... и страшно боялась французских переводов.
   В раздевалке я забрала свою ветровку и вышла в коридор. Его нужно было пройти до конца, повернуть налево, подняться по трем ступенькам и забрать Зэкери с брейка. И внезапно я увидела того самого темно-русого парня. Он подошел ко мне в этом тускло освещенном коридоре и тихо сказал: "И снова вы... Шикарная девушка из зала номер двадцать девять... Линда открыла мне ваше имя.., моя Кармэн..."
   - Сударь, - произнесла я довольно резко, - вы одурели?
   - Не обижайтесь... Надеюсь увидеть вас на каком-нибудь чемпионате! Спасибо вам... за танец!..
   Он вручил мне коробку конфет и исчез в конце коридора. Я стояла, как ошпаренная. Через две секунды ворвался Зэкери, полуодетый, потный, с полотенцем через плечо.
   - Видел парня? - спросила я.
   - Видел, кажется... А что?
   - Он мне конфет подарил...
   На это Зак даже не удивился. Только подскочил, по-детски тараща глаза.
   - Ну так открывай, открывай... Кушать, кушать, кушать...
   - Как кошечка, честное слово...
   - Ты уже закончила?
   - Будто бы...
   - Подожди... Быстренько соберусь, и мы поедем...
   Я подошла к крану и умыла лицо. Вода капала в раковину, гулко отдавался звук в пустынной душевой. И вновь стало жутко и одиноко - будто все чужое вокруг...
   Зато домой мы ехали куда как весело! Зак шелестел фольгой. Во всем темном мире существовал лишь один освещенный уголок - салон нашего автобуса. И он двигался во времени и пространстве, как мы - по жизни.
   - Вот и появился у тебя первый поклонник, - разглагольствовал Зэкери; слушаю я или нет, его абсолютно не интересовало. - А их будет много! Начнут дарить конфеты и цветы, посылать записки с мольбой о встрече и любви, стелиться... коврами...
   - За-ки, - протянула я как-то тревожно, - ты, по-моему, му-му гонишь!
   - Что?
   - Да так... Впервые мне подарили коробку - и ты уже все съел...
   - Не все...
   - У тебя есть свои шоколадки.
   - Я дома забыл.
   - Ложь какая! Ты, наверное, зажевал их давно...
   - Нет-нет. У меня остались. И я знаю, что буду делать! - тут он разважничался и чуть не разронял то, что не доел. - Я буду горячий шоколад варить! Завтра обещают похолодание.
   - И ты встанешь у плиты?!
   - Шотландец, который не может сварить шоколад - уже не шотландец, увы!
   Было семь часов вечера. Эссекс прятался в темноте, а душа этого мира - в глазах Зака...
  
   - Разорилась и купила новые дискеты. Разноцветные, в коробочке. Мне уже так надоела моя черная... Тут на всех хватит. А вот это... - смотри! Так красиво завернули - там внутри будильник. Большой. Зеленый. Ну что еще можно подарить?! Вместо секундной стрелки фигурка дятла. Он долбит нарисованное дерево... Да... развернуть уже не получится никак... В общем, там будильник. Специально не завели, чтоб не думалось... А что это у вас тикает в коробочке? Вместо сухого треска он звенит, как колокольчик... Дин-дон!..
   Странно это прозвучало - отрывисто и неожиданно, будто кто-то пришел. Получился у меня механический звук, а не слово. От этой противоестественности все внутри дрогнуло. Я подняла на нее глаза и поняла, что она и не сводила с меня взгляда. Опять я болтаю глупости и не знаю, о чем она думает...
   - А сегодня было интересно. Когда мы подошли к эскалатору, там стояла девушка с узкими глазами и ужасно боялась. Она, наверное, из самой последней глуши. Потом ее друзья поехали наверх, - и девчонке ничего не оставалось... Она полезла вслед за ними, чуть не упала и стала хвататься за людей. Которыми оказались мы! И я вот думаю... Поневоле захочешь, чтобы Мигель свалился на эскалаторе и хватался за меня, как за последнюю соломинку...
   - Грустить будешь, - прошептала она.
   Ее взгляд преследовал меня. Лампа ярко-ярко горела. Конечно, я буду грустить - но что же мне делать? Остается только все свои недостатки обращать в достоинства.
   У нее странные глаза - немного косые, немного застывшие. И постоянно там дрожит какое-нибудь чувство. Смотрит и будто даже не видит - только дрожит чувство- и молчит... А ты думаешь - вот мой грех! Вот мое странное сокровище, мое чудовище с сильными, властными губами. Наверное, если бы она была красавицей - она покоряла бы сердца настоящих мужчин... и бросила меня. Как бы тяжело было отпустить ее к парню... И стать тогда больше одинокой, чем комета в космосе...
   Если бы я пела на эстраде - то о любви к ней. И создала бы клип на очень грустную песню: она уходит к мужчине, они стоят рядом и внимательно смотрят друг другу в глаза, а я пою одиноко и неподвижно стою на какой-нибудь горе - будто превращаюсь в плакучее дерево... Представляю две фотографии в диске; одна - моя, допустим, та самая, где рукава закатаны и на запястье огромные синие часы - там я очень сильно похожа на парня. А рядом ее фотография - обязательно в желтой блузке. Ей идет желтый цвет! Она улыбается на фоне каких-то зеленых лугов - так здорово улыбается, что мне могли бы позавидовать! - и косых совсем не заметно...
   Я люблю тебя, некий малыш! Мне очень надо... И неважно, как это все называется.
   - Энджи... Завтра у Зака консультация в восемь утра, а Валенсия пока без будильника и не проснется... Может быть, мы сходим в душ?..
   - Может быть, - улыбается игриво...
   Она становится ближе мне - в этой комнате; гораздо ближе, чем та подруга, что сидит со мной за партой - даже если она гладит мои пальцы под столом, даже если мне удается расстегнуть ей в библиотеке хоть одну пуговицу... Может быть, оттого, что здесь я вижу ее плечи под сползающим полотенцем, капли утренней воды на ресницах, последний блеск в засыпающих глазах.
   Мне не забыть тот день, когда она в длинном сарафане задумчиво сидела у окна, а я хотела видеть ее лицо - и оставалось только опуститься на колени... В тот момент поняла одну святую вещь: если бы я носила мужское имя, то ни за что не позволила бы ей быть мне просто подружкой или любовницей - она стала бы моим домом.
   - Может быть, нам в Голландию поехать? Говорят, там возможны однополые браки...
   - Купим свадебные платья...
   Я потянулась к ней и вдруг увидела коридор. Пришлось запустить через всю комнату собственным рюкзаком. Дверь захлопнулась, и мы свалились на постель...
   Я СОШЛА С УМА. МНЕ НУЖНА ОНА.
  
   4. Когда этот варварский мир удивляет нас своей дикостью, нам, наверное, кажется, что мы благороднее. Но мы лишь ведомые, ... как и всегда. И не чувство какое-нибудь тревожит - даже не предчувствие; не надоедливый звук вдалеке - и даже не его отсутствие, но смирение перед внезапной красотой, - а за окнами бушует стихия... Будет ли это твоим раздражением или радостью, решит твой бог, но душа станет ревнивой, как животное - она знает, что это космическая боль, которая ее достанет...
   Мир, я хочу объять тебя весь!
   Я волк, что рыщет по острым ножам или волчонок, который еще боится... Я вижу красоту, и не надо меня губить! И оттого, что станет холодно, будет лишь весело, - ну разве не представишь ты, будто это никем не согретая его кожа!.. Я придумаю его, я его создам ... из снега.
   Снег пошел сплошной стеной, раскрашивая воздух в белый цвет. Только что блестели в глаза огни - отражались лампы на полированном столе библиотеки - и вдруг вижу в окно зимнюю громаду: висит изображение, как картина.
   Снег падал и тут же таял, словно исчезал в камнях. Дороги отсырели, будто барабанил дождь. Сквозило в лицо, надувало что-то в сердце, а я только расстегивала куртку. В белом тумане появился Зак - как маленькое чудовище. Мне показалось, что он двигается очень медленно, словно пробивается сквозь заросли - и постоянно вертится, играет в снежный вальс. Намокла рубашка, волосы запутанные, заметенные.
   - Снег! Снег! - вопил он.
   Это была уже серенькая тень на фоне, просто большая снежинка, которая мелькнет рядом - и не поймаешь... Нечто воздушное, расплывающееся, а вопило уже собственное сердце - не голос Зака...
   И внезапно налетело что-то сильное, коренастое, живое - завертело, завертело.
   - Снег! - раздавалось совсем близко. - Снег!
   Перед глазами все поехало. Откуда-то появилась Валенсия в своем сером плаще.
   - Стойте! - доносились ее слова. - Не сходите с ума! На улице три градуса! Вы в больницу хотите? Оденьтесь хотя бы! Прекратите вертеться!
   - Мы не можем. Мы в круге жизни, - сказала я и ухватилась за голову.
   Зак все-таки оставил меня, но бросился к сестре.
   - Я варю шоколад! А я шоколад варю!
   - Вари хоть отраву! - она хлопала его длинными полами и пыталась бежать.
   Потом я увидела Анну, из-за ее спины выглядывал все тот же Зак.
   - Отпусти! Отпусти! - кричала Энджи. - Уронишь! Уронишь!
   Казалось, что все они сейчас превратятся в снег и растают - запорошенные, забрызганные, неузнаваемые фигуры...
   Когда мы вломились, наконец, в дом, у Зака на плите уже гудело.
   - Шоколад! - шумел он. - Держись, Кэдбери!
   Я представила, как маленький Зак стряпал свое произведение - и вдруг увидел снег, как он бежал вон в порыве радости, как он хотел с кем-то ею поделиться - и нашел нас, как он ломал свои конфетки, а фруктовые начинки, конечно, забывал вытаскивать, - теперь получится шоколадный суп пополам с компотом или молоко обязательно подгорит... Скажите мне, стены дома моего, почему бы нам не жить шикарно и не варить весело? Зачем воспоминания о прошлом, зачем надежды на грядущее, зачем в душе взрослый мужчина с грустными глазами? Я не знаю тебя, я не умею разговаривать с тобой, у меня нет слов выразить свое отношение к тебе - неразумная и маленькая! - даже меньше Зэкери: он знает, как жить в своем мире, а я не знаю, как выжить в своем мирке...
   И будто праздник свалился на голову: все чему-то радовались, тут же накрыли на стол, на ночь глядя включили магнитофон. Верно, не у меня одной возникло ощущение, что дом превратился в совершенно невиданное место с причудами - в свету ламп все плывут зимние тени, за окнами, в темноте двигаются светлые блики, отмечаем какую-то неизвестность и малыш Стюарт сегодня за повара - не оттого ли снег пошел?
   ... Стюарт Литтл - мышонок такой есть...
   - Зэкери! Ау! Официант!
   Наконец появился Зак и разлил нам очень светлый напиток.
   - Ну, - говорю, - так и знала, что ты какао сваришь вместо шоколада.
   Он хохотал громче всех и потехи ради неуверенно засовывал кончик языка в свой стакан...
   Колебалась в воздухе музыка: не мелодия, а будто шкафы двигают - странное заклинание от Depeche Mode "Personal Jesus". Перед глазами что-то дрогнуло и расплылось пятном. Не знаю отчего, но я вдруг вспомнила синий стаканчик, в котором когда-то очень давно разводила свою детскую акварель. Вода мутнеет не сразу, а будто неохотно соединяется с чем-то чуждым, грязным, что плавает где-нибудь в одном месте лохматым, расползающимся сгустком. Так и слеза зародится в железе, омочит слегка уголки нижнего века и вдруг ворвется морской соленой волной, зальет весь глаз, искажая зрение, наполняя все предметы вокруг беспомощной болью. И хочется тогда взять кисточку и добавить в это неясное изображение хорошую, чистую краску...
   Раздражалась впечатлительная творческая душа, будто все в мире было до того глупо и нелепо! Дурацкая палитра! - словно тюбики, заготовки, растворы упали на пол и перемешались, как попало, испортили друг друга. Вот всплывают темные роговицы Зэкери, раз и навсегда карие глаза... Я бы выкрасила их в голубой цвет... на фоне светлых волос. У меня получился бы некий поэтичный блондин со сверкающими очами, в которых нет места секретам, грусти, ужасным предсказаниям. Отдайте черные краски и мрачные тона! Они нужны мне для того, чтобы создать лицо одного человека - еще более темным, жгучим - и это не потому, что оно позорное клеймо на моей совести, грех на душе или дурное воспоминание в сердце, - это рана, зверски выжженная на всей моей жизни...
   Где-то далеко в мире раздался посторонний звук. Будто что-то упало или сломалось, - в любом случае, не стало чего-то. Механизм закончил свою игру. Зэкери запутался в стуле и никак не мог вылезть, чтобы сменить кассету. Внезапно я увидела их всех, визуально расплывающихся в искусственном свете дурацкой люстры. Три руки протянулись и пожали мою. Каждый знал все - настолько, насколько смог понять. Я почувствовала, как снова потекли слезы... А еще я почувствовала, что у меня болит внутри глаз.
   5. Сняла свой топ, откинула одеяло и стала лежать так. Надо было подумать. Было прохладно. Снег не прекращался. Перевернулась на постели Анна и тихо застонала.
   - Энджи! Что?
   - Все болит и болит, - прошептала она...
   Падает снег, седой от темноты. Я вдруг представила, что на улице, под каким-нибудь деревом стоит лохматая старушка, почти сказочная, и пощелкивает пальцами в такт каждой падающей снежинке: "Так, так, так... Больше, больше...". А на кухне домовой, устав прятать ножи, устроился на окне и машет, и машет ей. А завтра утром Зак взгромоздится на ту же раму. Они даже похожи: оба маленькие, косматые, смешливые забавники - и смешные... Один - дедушка, другой - красный молодец... У Зака в комнате стоит большая фарфоровая игрушка в виде толстого человечка с кружкой, похожего на героев Рабле пирующего фольклора. Вероятно, в этом образе шотландского кредо гнездится днем не очень-то сытый студенческий домовой.
   Потом вдруг полетели осенние листья. Желтые, желтые, а я мету их со двора. Где-то там, далеко, ведет дорожка по ступенькам в школьный класс с зелеными партами.
   ... У него были гладкие русые волосы и серые глаза. Серые и жестокие, как военная сталь; блестящие, как желтые волчьи зрачки перед костром. Такой он был загадочный и недоступный, что я создала из него поэтический образ собственной любви - колючих стрел и солнца, блестящего, как жар на щите. Постоянно каждая ассоциация возвращается к языческим истокам, постоянно душа стремится к прошедшему взрыву своей звездности, - как будто прошлое обретает настоящую жизнь именно тогда, когда становится прошлым. И мой Ноэль получил прозвище Аполлон. Я потом сама запуталась и уже не знала, какое имя настоящее: Аполлон или Ноэль? Помню ли, как я его любила? Возможно, что уже и не помню. В памяти осталась лишь электричка и мелькающие мокрые холмы по пути на Кузбасс. Я случайно подняла глаза и увидела прямо перед собой, на соседней скамейке, взрослого парня с русыми волосами и светлыми глазами. Он был так похож на будущего Ноэля, которого я никогда не узнаю. Это было то - во всей своей красе! - что я теряла с болью собственника и чувством неизменной ревности, то, во имя чего я облагораживалась и строила лучшие надежды, то, что не отвечало взаимностью, но могло бы ответить и, может быть, ответило бы позже взрослым голосом и взрослым сердцем; это было именно то - любимое, но брошенное мною... ради другого!
   - Я не люблю тебя, - прошептала я.
   И слезы внезапной этой утраты расплывались по глазам, измоченным дождем еще не последнего циклона. Бог не дал человеку два сердца, и не удастся прожить в услужении двум мечтам - однонаправленным, но из-за этого еще более противоположным. Так и остались черты того лица в субъективном восприятии чертами самой последней невозможности, которая только возможна. Я вижу иногда Аполлонов в толпе, но они кажутся такими необычными, неземными, несуществующими, холодными, мерцающими сплошной поэтической красотой, воспевать которую отказались все мои произведения...
   Совсем по-другому зажглась новая звезда. Другим был он и мир вокруг него - другое выражение глаз и их цвет, и сердце... И другим делалось мое собственное сердце. Все, что началось потом - была новая, принципиально новая жизнь, яркая, как озорные огоньки в его глазах, пестрая, как его родина, шумная, как национальная музыка, ... красивая, добрая и гордая. Все, чем я живу - это игрушечная жизнь, потому что слишком прекрасная. Все представляется мне легко и просто - там, где он, нет и не может быть проблем - ТАМ, есть смысл делать все, что в голову взбредет - ТАМ, вместо солнца бог ездит по небу на колеснице - ТАМ. Он - все, в чем мне везло и в чем не везло, чего мне не хватало; он - тот, с кем пожизненно делила удачу, и оттого все неудачи умножались ровно на два... После него дождь кругом - теплый летний ливень... Ты промываешь мою душу, как кристалл...
   Словно слова горячей молитвы отзвучали в ушах... Течет из глаз лекарство от перенапряжения. Летит снег в лицо да застывает на оконном стекле. Свет вдоль по улице - от белесой тучи. Блестят, наверное, собственные зрачки, но мне не видно. Пригрела я голову в новой стране, но совершенно не знаю, как же такое случилось - словно перенесли меня через пространство. Помню только, что провалилась на экзаменах в Оксфорде, но было мне это ужасно все равно. Жизнь как хоровод, а я в середине - не зная, кто я и где я...
   Где-то, на краю земли, стоит игрушечный домик - там мы с ним и живем. Но мне кажется, что я не знаю эту девушку - красивую с распущенными волосами, в модных топах; она сильная и гордая - в каждой ее черточке эти качества! - она получила целый мир, знает все, что было и будет, она уже почти-почти научилась колдовать и она бессмертна... А он? Кто видел его кроме нее - кто видел его настоящего? Никто даже не знает, что он - это квинтэссенция всего истинного, будто открылось слепым глазам новое созвездие. А может быть, меня здесь и нет? Может быть, это прежнее страдание страдает, запертое наконец на веки вечные? А настоящая я там, с ним - счастливая-пресчастливая?...
   ... Мне часто холодно и одиноко, и кажется, сам ужас поселился в моей комнате. Я теряю смысл, оттого что живу в реальности. О, но ведь ты был-был моим! Хоть один миг! Летом, утром я открывала первый свой журнал и смотрела на тебя. И тогда я еще тебя не знала... Казалось, ты принадлежишь только мне, потому что твое изображение лежит у меня в ящике. И я смотрела на твое лицо и взгляда не могла отвести - спрашивала в пустоту, кто же ты такой! И вдруг будто узнала, по одним глазам, по одной-единственной фотографии, а потом, сама не понимая, вдруг захотела, чтоб ты меня поцеловал. Уже целый год я помню, как тогда разгорелось мое сердце и впервые появилось какое-то чувство, трепетнее которого не было на свете. Слезы текли по щекам и сохли, как и сейчас. А я не понимала, что уже люблю тебя... Целое лето провели мы вместе, и я стала сходить с ума... Потом я поняла, что ты - достояние толпы. Механически покупала журнал за журналом, и чем больше становилась кипа, тем меньше ты был моим...
   Так зачем я тебя люблю?
   Я могу ночью бежать на улицу и до потери голоса кричать в пустоту - и ты не придешь ко мне. Не придешь, будто это совсем невозможно, будто ты умер давно, а я не могу допроситься призрака. Я любила тебя за одни глаза, а потом словно отняли... А мне бы еще хоть раз свободы от твоей звездности и чистого поцелуя!
   Так зачем же я люблю тебя?
   И как мне любить тебя, всеми любимого, которого я не видела ни разу в жизни? Но как тебя забыть? Как отдать другой? Почему - отдать? Я не могу без человека, у которого обычное имя Мигель, обычная фамилия Мартинес, обычные черные глаза, обычная испанская внешность... Я не хотела, просто совпало... Мне дерет плоть, когда я думаю о тебе, мне дерет душу, когда я смотрю на тебя, во мне уже рождается твой ребенок. Да ты и сам воспитал меня, как ребенка, ты сваял из меня женщину... свою женщину! Я вдруг перестала принадлежать родителям, как раньше, я могу бросить все и иногда просто хочу так и сделать! Ты дал мне новую жизнь и именно ты (и никто другой) убедил меня в том, что я могу родить новую жизнь!
   Я стала другой, стала взрослой вдруг. Закрываю глаза и вмиг уношусь на полвека вперед и иногда просто ужасно! - будто с каким-то грузом возвращаюсь назад. О, я бы наверное уже давно не была девственницей, я бы прожила жизнь в одном сне... Уже пять раз умирала и все время сваливаюсь откуда-то в ту же реальность, в тот же возраст... Что такое мужчина, кто бы знал! Мужчина - это слишком многое, чтобы сказать, будто он не нужен... Это даже не мамин мужчина, это мой мужчина... Мой! Это значит, я стала плохой девочкой. Я могу быть твоей фанаткой и даже имею на это право - никто мне не запрещал. И женой твоей мне тоже никто не запрещал быть! Но я почему-то тебе никто. И нет ответа. И все пусто. И ты, может, сейчас так же одинок, как я, но даже после смерти не узнаешь, что я отдавала тебе сердце, а вместо тебя забирали его пустота и полное ничто...
   Так зачем я люблю, кто скажет?!
   ... Даже зима здесь будто игрушечная - теплая, ласковая, приятно покалывающая холодком от окна. Я словно выше всего, что происходит, выше всех ощущений - кроме одного... Неужели я в самом деле начала завоевывать мир? Может быть, все так оттого, что он теперь ближе? Но ведь какой это стресс!
   Не со мной мое сердце, далеко дом, я - словно странник, лишь на секунду замерший среди океана; один только миг покоя, когда буря делает новый разворот - и снова мчимся, гордые в своей безысходности, все человеческое растеряли, мораль и чувство меры, одно лишь страдание возвращает к реальности. А была зима и снег, и холод, и метель - и полный отстой. И я возвращалась из лицея, как с вечной каторги, и не хотелось учиться, и жить временами - тоже... Но все-таки ходила и училась, все сдавала и носила в себе это горячее, больнючее сердце... И ты бы знал, сколько раз мне хотелось найти тебя в метели. Появился бы вдруг, как знакомый, и я бы просто прижалась к тебе, не говоря ни слова...
   Очень много писем осталось у меня с прошлогодней зимы. Я адресовала их Мигелю, а отдавала Анне. Теперь они вдруг находятся - в самых разных тетрадях. Древние рукописи, ужасная боль чьей-то сентиментальности. Это была та девчонка шестнадцати лет, которая теперь - я... именно я. Эй, я уже в Англии! Что бы ты тогда на это сказала?!
   "Слушаю песни... и пока я их слушаю, спускается темнота, так незаметно - в комнате полумрак, а небо за окном все еще голубое. Но это минут на пять!..
   Ты знаешь, что-то случилось со мной! Нет, я не сумасшедшая, я почти не плачу... Подхожу к окну и вижу луну, которая еще на себя не похожа - смахивает на какую-то планету. Она повернута ко мне боком, с одной стороны - темная, а с другой освещена солнцем... Нет, она не светится, просто видно, что на ней солнечное пятно. А самого солнца я не вижу: сейчас оно не со мной, оно сейчас с тобой. Но ты не видишь луны, потому что она скрыта в лучах. Так что мы все-таки разделены, наши взгляды не могут пересечься на одном предмете. Но я увидела кусочек твоего мира - это светлое пятно луны, которое сейчас находится над твоей головой. Ты стал мне будто ближе - не знаю, что же такое произошло, но ты мне ближе. Отхожу вглубь комнаты - как же быстро темнеет.
   Люблю темноту теперь - видно красную лампочку от магнитофона, она светится, я на нее смотрю. За окном зажглось много разноцветных огней, они расплываются, мне режет глаза, но я смотрю на них. Только сейчас почему-то поняла, что всегда любила эти огни. Однажды, лет пять тому назад, ехала в машине с мамой и папой вечером по городу, кругом были огни - и у меня возникло чувство, что я в кого-то влюблена.
   Вчера из автобуса опять увидела луну с темной и светлой стороной. Я сидела, теребила собачку на рюкзаке, она висит на кольце - и вот это кольцо наделось мне на палец... Нет, я не плачу - не из-за чего, ведь правда? Я знаю, что должна получить золотую медаль! Может быть, это ты? Пока ты жив, ты мой, что бы ни случилось! Я знала, что иду к пропасти, но все еще иду - как к судьбе...
   А еще говорила маме в четырнадцать лет: Почему детство прошло? Да какое там! Я сейчас такая маленькая перед своей любовью, такая жалкая! Смотрю на себя - вся нескладная, как гадкий утенок, и плачу о человеке, который мне не принадлежит... Нет, Мигель, я такая ничтожная перед тобой, если бы ты знал, сколько боли ты мне приносишь - и это любовь, злая, злая...
   ... Сегодня смотрела мыльную оперу, и там показывали дискотеку... Даже сердце заныло от ожидания. Как классно, что ты любишь танцевать - я тоже люблю... Правда, с недавних пор! И это ничто - не уметь танцевать! Все приходит само, когда очень охота. Bailamos, bailamos... Ни разу в жизни не танцевала..."
   ... Я так боялась, что ты женишься. О бог, однажды разрыдалась посреди улицы... Да, я не знаю, как буду жить без тебя - теперь это сложно. А твоя жена? - ведь она будет обыкновенной девушкой: почему мне нельзя ею быть? О, никакой личной жизни ведь нет... Иногда так хочется, чтобы у меня был парень... Я ведь просто мечтаю о человеке, с которым можно было бы не расставаться, говорить, о чем угодно, не стесняться, не бояться и в любой момент стянуть рубаху и делать то, что не получится больше ни с кем... Мигель, меня никто не любит как девушку! Но это еще полбеды - я боюсь, что никто так и не будет меня любить, будто я лишняя в этом мире. И ты, может быть, даже не посмотришь в мою сторону. Ах, мужчина... И старше, и выше, и молодой, и независимый... Я без тебя полное ничтожество!
   Милый мой, проснуться утром с тобой, видеть твою первую улыбку. Господи, как хочется видеть эту улыбку твою - улыбку, причиной которой буду я! Знать, что в мире я приношу все-таки кому-то безоблачное счастье... - это есть счастье! А ты в моей постели, дыхание твое совсем рядом, и уж не дрожит беспокойная ниточка над океаном... О, будь со мной!.. Вижу обрывки Лондона, Майами, Мадрида, твоего дома, вижу большое зеркало... Помнишь, ты однажды держал меня за руку... Прикосновение твое было лучше всего на свете, как солнечный луч по замерзшим пальцам... Помнишь, ты однажды спал, и я увидела, что лежу naked рядом с тобой; помню, что прижималась к тебе и прижималась, и вела ладонью... Я бы, наверное, задохнулась от твоего тепла или от своего счастья, если бы не проснулась! А еще ты просил моей руки у отца. А я убежала в другую часть дома и кричала, как шаман... Я часто кричу во сне, ругаюсь с кем-то за тебя, а ты то настоящий, то - портрет...
   Что еще сказать? Мы внешне похожи - настолько, насколько могут походить друг на друга два черномазых человека. Но я не привыкла об этом думать - с самого начала приняла как должное...
   Я читала одну книжку - "Дочь Монтесумы" Райдера Хаггарда... Не знаю, что случилось, но когда он поцеловал ее, почувствовав ее любовь, мне так вдруг захотелось, чтобы мы снялись в таком фильме: я была бы Отоми, а ты - Томасом... Я читала каждую сцену из их совместной жизни и все представляла, как бы это сыграть. А потом в конце книги Отоми сказала некоторые слова, которые вдруг озарили меня мыслью, что я, как эта дикая индианка, всего лишь драматическая героиня с героической жизнью, в которой находиться лазейка для собственного убийства. Она сказала: "Я счастлива, потому что ты поцеловал меня на жертвенном камне и потому что я родила тебе сыновей".
   ... Тихо в английской комнате. Никто ничего не говорил, только в голове шума много. Ни одной звезды в небе не видно - некому даже молиться. Смотрю в глаза вечности, которую не понимаю.
   - Мама, он не любит меня...
   6. Утром я проснулась оттого, что Зэкери игрался где-то совсем близко.
   - Вылезай из моей постели...
   - Вставай... Вставай... - нудил он на какую-то мелодию.
   - Боже, - молвила я и открыла глаза.
   Ну так и есть! Сидит на постели и тянет одеяло. Мне это, собственно, без разницы. Он все время торчит у меня в кровати. До того обжились, что при нем и хожу как попало.
   - Я тебя на шкаф посажу... на божничку...
   - А Анна в душевой причесывает волосы. И Лэсси с ней. А меня опять выгнали, выгнали... Как будто надо им догола раздеться, чтобы волосы чесать. Я, может быть, тоже хотел причесаться...
   - Ты уже поздравил сестру с днем рождения?
   - Я не успел. Выскочила Анна и отняла ее у меня.
   - Бедняжечка! Ну, Валенсию я тебе отвоюю...
   Зак сидел передо мной в своих светлых джинсах и катоновой толстой рубашке, на рукаве целых три желтых зверушки - все эти аппликации предназначались, наверное, его домашним малышам, а он увез их и расклеил на свою одежду, где-то - безвкусно, но теперь сама кричащая мода - новый вкус. Я от него заражаюсь всякой мишурой - тоже хочу чего-то эксцентричного, но еще не решила, что именно мне из себя представить.
   Когда появился Мигель, я стала заглядываться на модные топы - не знаю, почему так получилось. Какая-то художественная ассоциация, но все равно странная. Я боюсь самой себе признаться,... но вдруг это мечта о богатстве? Только этого не хватало! Зачем мне деньги? - куда веселее расписывать на задней обложке лекционной тетради последние гроши...
   ... Ребенок нахохлился, подтянул к носу джинсовые коленки; красные носки растопырились в разные стороны и стали похожи на гусиные лапы.
   - Это будет твой выходной костюм на сегодня?
   - Да, я оделся, только не умылся...
   - По-моему, тебе лучше не укладывать волосы. В моде дикие конские прически...
   - Ты это прочитала в журнале для девушек!
   - Не для девушек, а про длинные волосы. Если бы ты не хотел лохматиться - давно бы подстригся.
   - Я и не собирался причесываться.
   - Ты же сам говорил...
   - Я сказал "может быть"... А на самом деле мне нужно было зеркало... Оно мне и сейчас нужно! У меня дома был зеркальный шкаф. А теперь мне ничего не разрешают...
   Тогда я сняла с тумбочки фотографию Энджи в деревянной рамке и нашла под ней пластмассовую прозрачную шкатулку размером с книгу. На плоской крышке красовался рисунок моего родного города.
   - Вот, - сказала я Заку, как маленькому, - там мои драгоценности, можешь посмотреть.
   В шкатулке лежал кулон-близнецы с неизвестным сиреневым камнем, который я постоянно носила; еще один кулон - этот был золотой, но зато без цепочки; красный браслет - пластмассовый, не мой, хотела выбросить, но вдруг вернулась мода (если я к нему привыкну, можно будет носить); золотая цепочка на руку - претонкая и незаметная! - и куча старых заколок (даже зажимы с колокольчиками, на которых держалась отрастающая челка, когда мне было лет пять). В моих сокровищах чувствовалось полное безразличие к ним. Я машинально бросила на подушку сиреневый кулон.
   - Заки, достань мне красную гороховую рубашку с маленькой вышитой собачкой, - сказала я и потянулась за темно-синими, почти черными, джинсами, которые висели на спинке кровати со вчерашнего снежного вечера. Мокрые пятна высохли, но образовались грязные разводы. "Гладить не будем, - подумала я, - чем проще, тем и лучше. Но придется поискать щетку".
   - Какие у нее кофты... Какие кофты! - бормотал Зак у шкафа, потрясая вешалкой. Свалились на пол обе блузки в горошек - красная и синяя.
   - Я обожаю комплекты. Типичный дизайн, характерная черта в стиле, но капризная изменчивость восприятия - собственного и общественного... Разноцветные костюмы под настроение, одинаковые платки с днями недели... Фирма!
   - Орел на моих штанах почти весь уже стерся. Если бы ты был хорошим мальчиком - давно бы приклеил мне одну из своих аппликаций...
   - Желтые животные закончились. Остались одни переводные картинки. Так что могу только под штаны что-нибудь приклеить...
   Орел был красный, а теперь маскируется. Без него нет никакого вида, но брюки еще целые. Вторые джинсы, алого цвета, порвались - и я теперь не знаю, что менять вперед и на какие деньги.
   Все время пытаешься ввести жизнь в подходящее русло, остановиться на нужных волнах, собрать удобный багаж - и вечно что-нибудь выбивается из привычной колеи - то старые вещи, то новые взгляды. Если бы можно было сочетать все уходящее и все приходящее, не заменять одно другим - или хотя бы обуславливать появление чего-то отсутствием чего-то, а не наоборот... Воспоминания - это ложная жизнь, настолько иллюзорная, что после нее сиюминутная жизнь кажется еще большей ложью! Я никогда не отрицала, что я консерватор - и я не хочу терять моего орла. Кроме того, я не знаю, что означает "фэр-айл" - стиль, напрашивающийся в мою жизнь. Ведь что-то он знаменует! - но созидание или разрушение? Зэкери как на ладони в своей пестроте, он живет внешней стороной медали, у него вся жизнь - увлечение. А у меня увлечение - целая жизнь, каждая вещь - знак глубинного, которое не всегда откапывается. Иногда я даже думать об этом не могу, потому что у меня мысли не оформляются. Но спрашивается: разве ассоциация может быть неправильной - поскольку она субъективна? Человек ужасен: он вмещает в себя любую мысль, любой образ, любую мерзость - мешая ее с красотой...
   Пока я думала о парадоксальной жизни, в коридоре заиграла музыка - знакомая, полностью ассоциативная.
   - Там сериал, - заявила я. - Там сериал.
   - Какой такой? - удивился Зак. - У нас не идут сериалы в силу технических причин...
   - А проще - из-за одноканальности. Но там - сериал!
   - Если играет музыка - значит, показывают клип. Это и следует из одноканальности. И там клип!
   Тут он распахнул дверь, и я действительно увидела клип - черно-белый, старинный, на мелодию, звучавшую в одной мыльной опере.
   - Заки, какие слова она постоянно повторяет? Мне все сливается.
   Тут же на экране появилась надпись "Emilia. Big, big world".
   - Эмилия. Ты ее знаешь?
   - Нет. Я вообще ни певцов, ни певиц - никого не знаю.
   - Завидую людям, которые списывают с радиостанций все понравившиеся им песни. А у меня никогда не было такой возможности. Таких мелодий лишаюсь!
   - Разве я не был в числе этих счастливцев? Но я записи потерял. Ты представляешь?! Остался один пустой CD плеер...
   Появилась Валенсия со смешной трагедией в лице - но тут же убежала смотреть видео группы Rammstain. Она что-то оживленно повествовала - но я ничего не понимаю, когда она быстро говорит.
   Про ресторан мы решали уже перед входной дверью, надевая ботинки. Валенсия предложила Hot Spot возле Ковент-Гардена, а Анна - "Неаполь" на Лестер-Сквер. Зэкери только рукой махнул:
   - В "Неаполе" много жрут, но мало танцуют. В Hot Spot, наоборот, много танцуют, но мало жрут. Все равно куда идти!
   - Они дебоширят много, а не танцуют, - сказала я. - И вообще, это открытое кафе, будет с реки дуть...
   ... "Неаполь" как сейчас передо мною! - красные стулья и прозрачные стены из темного стекла. Музыкальный тон почти неощутим, как воздух, - лишь изредка чем-нибудь зацепит. Мы чинно расселись вокруг пустого стола, строили из себя воспитанных. Потом нам вынесли меню - твердые книжечки с розовыми страницами. Мне это показалось такой небывалой роскошью, что я посчитала чуть ли не за честь подержать его в руках. Там было множество названий - целая куча всякой еды. В каких количествах создают изысканное! А мы знаем только одно трехэтажную бутербродную закуску, которую можно разложить на первое, второе и сладкое.
   Я так и не поняла, что они заказали. Всю ответственность переложили на именинницу, и она, в длинном платье бордо, с мягкими кудрями, самостоятельно попадала пальцем в небо. Я не слушала, потому что изучала перечень алкогольных напитков - соединеннокоролевских и импортных. Название "ирландское вино" рисовало в воображении средневековые замки да ненасытные глотки. Но по крайней мере это нечто историческое, с грамотными этикетками, насыщенное цветом и искрами, как волна и фруктовые грозди; густые ликеры - красивое в звенящих фужерах и на страстно влажных губах. Были еще бочки с потонувших кораблей, залитые паркеты, натюрморты, хоббиты, вереницы с красными носами и пьяные слезы...
   Все это мелькнуло и пропало. Появился на столе кувшин с ягодным муссом и первая закуска - из перемешанной с белым соусом массы измельченных до неузнаваемости овощей и сухой хрустящей лапши; посередине круглой тарелочки красовалось маленькое, чуть голубоватое перепелиное яйцо.
   - Салат "Гнездышко", - объявил Зэкери, хватаясь за столовые приборы. Он принялся энергично ворошить соломинки: посыпались откуда-то изнутри зеленые листочки приправы. Потом мы отведали шашлыков на чистых блестящих стержнях - круглые мясные рулеты с чесноком. Они втроем выпили бутылку шампанского, заедая выжатыми компотными ягодами.
   ... Мокли губы от блестящей вишневой кожицы. Вот сидят в ресторане счастливые люди... Вокруг темно, а люстры создают красноватый туман. Странные отсветы у них на лицах от собственных горящих глаз. Они только что танцевали вальс с бокалами вина - немножко проливали его на туфли. Потом они целовались за своим столиком - и вместе с поцелуями передавали друг другу ягоды - изо рта в рот. Это был их собственный десерт - клубника с сахаром, от которой мокли у них губы...
   Я совсем не слышала, о чем говорят мои друзья - пыталась сосредоточиться на внутренних ощущениях и растерянно разглядывала на блюдце три белых шарика, состоящих целиком из одного только крема.
   - У меня во рту постоянно вкус того, что я недавно проглотил, - донеслись до меня детские рассуждения Зака. Это почему-то обострило все мои чувства, я поняла, что не могу больше терпеть - скорее сойду с ума, как раненое животное.
   - Я выйду на минутку, - сказала я, тяжело вылезая из-за стола. В такие моменты всегда хочется выглядеть непринужденной, но что делать, если уже сама собой не владеешь? Я зашла в туалет и остановилась перед водопроводным краном. Опять начинается одно и то же. Меня тошнит! - и ужасно режет правый бок. Ничто мне теперь не поможет - и будет разъедать боль, пока все внутренности наружу не вылезут; она постоянно рождается там, где-то глубоко под джинсами, словно воскрешаясь, - глухая, ненужная боль. И всегда тошнит - независимо от того, что я ем, и ем ли вообще. Даже в компании, когда я хочу расслабиться, каждый раз портит все эта тошнота от любого куска.
   - Лучше бы я умер, - произнесла я вслух и уставилась на свое отражение. Испуганные, нездоровые, мокрые глаза... Потрогала холодную раковину, потом намочила руки и зачем-то провела обеими ладонями по зеркалу. Когда я еще жила дома, портрет Мигеля лежал на письменном столе под столом. И часто случалось так, что именно на него я проливала слезы. Тогда я гладила его, покрывала с головы до ног солеными каплями, и он жил под моими мокрыми руками; тогда самые кончики пальцев говорили мне: я успокаиваюсь... А теперь размазываю по зеркалу собственное отражение, будто хочу его стереть. Что это за жалкое мое подобие, прикрытое тщательно выбранной одеждой? Без конца устают глаза, падает давление, корни волос уже начали болеть под приколкой, весь лоб опять в гнойных рассадниках - и еще достала со своей тошнотой! Вот уродина!
   - Что случилось? - тихо спросила Энджи.
   - Пройдет. Мне уже лучше...
   Принесли счет - маленькой твердой книжечкой. Потом мы фотографировались на лестнице - останавливали прохожих и вручали им фотоаппарат.
   - Сейчас выберем жертву, - шептал Зак. - Вон девушка идет... А вон еще лучше девушка...
   День стоял один из таких, которые никак не могут успокоиться. Мы решили побродить среди людей и отправились домой с пересадками: сначала на метро до Ливерпульского вокзала, а потом северо-восточным поездом в графство Эссекс. В подземном вагоне Зак совал мне шоколадные орешки: у него постоянно карманы набиты сладостями, даже на лекциях умудряется мусорить в тетрадь сухим печеньем. Но он всегда отвечает за чай - в этом хорошее. У Лэсси и Энджи есть любимые конфеты; одни бисквиты им нравятся, другие - нет. Мне этого не понять! Я ем все, что Зак предложит и что сама найду, только чай никогда не пью с сахаром. У меня интересовались причиной такого парадокса, а я и сама не знаю.
   Вот этими шоколадными крошками хотелось мне настроить себя на хороший лад. Но когда мы выходили из метро, на меня внезапно наехали тележкой.
   - Извините, - раздалось слева. Внизу что-то треснуло. Я стала лихорадочно осматривать обувь. Зимние ботинки были принципиально красного цвета и велики мне на один размер, отчего им, конечно, не было цены. И теперь от всей этой красоты отвалилась половина подошвы, уродливо щетинясь обрывками ниток.
   - Ботиночек просит кушать? - весело спросила Валенсия. Впереди разъезжались, брызгая водой, автоматические двери.
   - Лэсси, подожди, - воскликнула я прерывающимся голосом, - мне только что ободрали! На улице заливает: я промочу ноги и заболею...
   Она только рассмеялась:
   - Поздравляю! Я однажды летом, в дождь, надела новые туфли. Они, конечно, намокли, и пришла я домой без каблуков...
   - Да ты не глючь, - она схватила меня за рукав и потащила на улицу, где нас уже заждались и потеряли. - Отдашь в ремонт.
   -Покажи, что случилось, - кричал Зак. Мне было так стыдно, что я только отмахнулась.
   -Отдашь в ремонт, - как эхо, успокаивала Анна. - Наденешь пока белые сапоги. Все равно наступает похолодание.
   С мокрыми глазами я обернулась и посмотрела на двери, откуда выходили и множились эти чужие люди в чужой стране, которые топтали мою красоту. Я, как драматический актер, который устал от шума и кривит губы за сценой, а все, что было, на самом деле с ним не было. Смотрю сквозь воду и словно исчезаю для всех - портрет несуществующего человека. Это все максимализм, все роли - внутренние роли каждый день. Мне начинает казаться, что непрестанное мое расстройство - тоже роль, состоявшаяся карьера в оптимистической трагедии. Я брожу на порыве души! На изломе!.. Только быт способен убить меня, меланхолия, отсутствие всяких эмоций...
   - Шатти, пойдем, - звучит рядом приятный голос Энджи, - пойдем домой.
   Она опять, как малого ребенка, уложит меня в постель, будет рассказывать о своей жизни - раз и навсегда смирившийся со всем человек. Опять будет она на фоне окон, только она, олицетворение всех нас - Мигеля и меня - олицетворение странной любовью...
   Тишина была в ее образе, тишина дремлющей страсти, тишина собственной глухоты, болезни и промежуточного покоя. Тихо было возле окон. А Зак утащил к себе в комнату магнитофон и слушал ТАТУ до такой дури, что приходили соседи и интересовались именами исполнителей.
   7. ...А все кругом давно уснули. И я лежу, меня колотит в холодном поту и в слезах. Закрываю глаза и улыбаюсь до ушей - и еще дальше. Прихожу в себя - а вокруг огни из соседних домов. Мне так хорошо - наверное, я в экстазе. Вдруг становится как-то жарко, я раскрываюсь - сразу такой приятный холод. Чувствую, что надо перевернуться, - наконец мне это удается! Ложусь на живот и зарываюсь лицом в подушку; чувствую, что он тут, рядом со мной, прямо вокруг меня; чувствую даже то, что чувствует он. Вдруг мне так захотелось спать - просто кошмар! Засыпаю и все улыбаюсь, а по щекам стекают слезы. Сплю! Ой, он мне снился всю ночь! Я раза два просыпалась и осознавала, что он мне все еще снится, причем совершенно без сюжета. Сплю часами, а перед глазами одно и то же: он, в черном костюме, бродит по пустынным и пыльным дорогам (в поле, что ли?!), вот все идет и идет, и все улыбается и улыбается, улыбается и улыбается. Закрывает глаза и все улыбается. Его уже из стороны в сторону качает! Ненормальный какой-то...
   Как жаль..., но что-то внутри меня сошло с ума... И я не помню, чтобы мне было жаль. Это странная последовательность времен, когда ты стареешь изнутри. Ты можешь считать дни, прошедшие "с тех пор" - и вдруг оказывается, что это было так давно! То, чего не было - оно все-таки произошло - со всей своей болью и радостью, в первый раз и в пустой постели. Это словно прошлая жизнь, которая может начаться сначала - потому что душа вдруг ничего не забыла. Я ведь не знаю, где я, стоящая перед зеркалом! Судьба расколота надвое, и я держу две нити в руках: по одной постоянно убегаю вперед - так, что саму себя уже не вижу, а на другой все время повисаю и срываюсь. Из-за этого каждый поворот приходится совершать дважды как планируемое и запланированное. И я, отставший на мокрой веревке, обречен знать, что будет, поскольку знаю, что именно случилось на лучшем моем пути. Я чую грядущее и боюсь его до ужаса - слишком много меня сразу отдается лучшей половине жизни (ее называют еще мечтой!), поэтому пережить заново никогда нет сил и смысла; кажется, уже сделала все, что могла. Так получается, что осуществленные, "пережитые" мечты всегда больнее - но не мучительно, а измученно...
   Что случилось со мной, что во мне изменилось, и само изменение - это причина или результат? Я не знаю... Физически, медицински - все та же, и пусть ничего не было в реальной жизни, но... могу больше теперь. И это уже не я, а гораздо больше, будто часть кого-то еще живет во мне - его часть... И тот образ, явившийся ночью - ненормальный, в черном костюме - на самом деле не он, а моя собственная воплощенная душа. Это она, неприкаянная, сходила с ума, как человек, себя потерявший... Вот что означает "he is my soul". Хотелось жить не в себе, а чьей-то другой силой - и хоть не чужим замыслом, но полным объединением душ и судеб перед богом и хаосом. Я сразу сказала, что он - мой муж, сразу выложила мечту как результат. И кто-то из нас двоих буквально потащил меня через себя. Проще целый мир пересечь в поисках счастья, чем собственное кровное несчастье отпустить, отвернуться от него, забыть, что столько положительного успела в нем найти - и никогда не сожалеть, не выдумывать второй возможной жизни...
   Когда в ногах заболел первый нерв, я поняла, что ЭТО сделалось ко мне ближе, чем раньше - и, как в сказке, я ненависть свою говорила три дня. Где-то внутри меня, в мозговом, нервном или подсознательном центре сидел высоконравственный, но злой консерватор. Именно он сделал злым ЭТОТ инстинкт. Он все время кусался, а у меня была кровь. Я ей заливала подвалы, которые описывала в романах, глаза моих героев, их руки... Они все стали живодерами, оттого что я - жертвой... Потом потерялась любовь. Я попыталась представить ЭТО - и поняла, что оно мерзко и противно до тошноты и судорог. Как страшный сон в страшную ночь! Не успел страх захолодить кровь, как слепая ярость тут же бросилась в вены, восставая в каждой клетке. Злое возмущение отдавалось в голову, и все, что оставалось живого, готово было жить, только чтобы бороться до смерти, будто с последней холерой. Я бы сбежала из постели - сбежала от моего Ноэля, затравленная собственным ужасом. Хлеставшее тогда отрицание на многое было способно. Я отважилась бы лечь под нож и вырезать половину себя, лишь бы ничто не напоминало, что ЭТО может случиться со мной. Мне снились во сне маленькие дети в пробирках, плачущие оттого, что никогда не смогут родиться. Чудилось лицо девочки, которая взрослым голосом повторяла: "Не надо, мама!" Я лишь на секунду сдержала слезы, чтобы рассмотреть ее светлые глаза, а потом прошептала в пустоту:
   - Ненавижу! Ты злая дочь. Ты не мое, а чужое. Я не позволю тебе играть в мои игрушки. Я и знать тебя не хочу. Я скажу маме, чтобы она унесла тебя и выбросила.
   Я долго хотела изуродовать себя..., а потом ударилась в учебу, с головой ушла в науку. Это стало моей жизнью - жизнью без всего: у меня были книги - но не о том, тетради - да не те, а больше ничего и не было. Я словно врастала в гранит, строя свою легенду, карьеру и преждевременный конец. От духовной ограниченности, умственной истощенности, принудительной и однонаправленной эмоциональности рождались на свет лишь вредные стихи. Мне пришлось переделать собственную гениальность - и разрывать память формулами, а не сердце - чувствами. Мой Олимп стал глуп, он смешался, переместился и сделался похож на стереометрический конус; я разбирала его по сечениям, по проекциям..., только сути дела так и не поняла. Мне нужно было утвердиться в обществе - вот я и утвердилась! И пусть в глазах других я стала другой - не замкнутой, а серьезной, не задумчивой, а сосредоточенной - но для себя я не изменилась так, как впадают в недостойную, апатичную жизнь с метлой в руках. Как можно было позволить, чтобы из меня ничего не вышло! Я уткнулась в свою золото-серебряную цель, как в стену - а еще лучше, как в потолок желаний. И разбилась об него! Ничего дальше не было, ни единого поползновения..., только самоубийство, как крик - ИЗ ОКНА И ВНИЗ! Полет с подрезанными дикими крыльями... Этот образ, как новый лирический герой, требовал отдельного романа без эпилога и с многоточием. Он был спонтанно придуман, но логически запланирован. Однажды я уже не позволила быту обесцветить свое существование, вступив на тернии - и теперь у внешней неудачи не было права привести меня к внутренней слабости. Это была идея, то, на что надо было еще решиться, это родилась первая за последние годы искренняя духовная страсть. Серебряная медаль - пусть неудача, но проигрыш триумфальный, золотая - достояние, оставленное после себя, на самом деле представляли градацию одного и того же. Две противоположные причины одного запланированного результата - на земле. В вечности же существовало две ценности - самоубийство и сумасшествие, идея величия и идея скрытого подсознательного. Так было - и так должно было быть и сбыться. Но меня лишили моей смерти, вырвали ее из рук и из сердца - так дают жизнь или уже... бессмертие?
   Я два года жила без любви, я не могла его видеть, потому что сменила коллектив. Предполагалось, что склонность моя все еще жива, но я нашла мерзость на розоцветочном ложе. Что было делать? Я отказалась. Всю жизнь мне хотелось бороться за это чувство, любить до могилы, встретить его через десять лет - уже другого его, способного влюбиться в меня, способного, наконец, вообще любить... И вдруг нашлась вещь, которой я не смогла бы ему отдать - даже пожертвовать! Совершенно бренное обстоятельство... Но мне казалось, что лучше умереть! Я продолжала любить его своей убежденной платоникой - продолжала! Но я выросла и поняла, что без этого у нас ничего не получится... Что было делать?? Сердце разрывалось между симпатией и отчужденностью; это было похоже на струны, которые сам себе рвешь - и их жалко, и пальцы больно. Я не могла больше любить его или кого-то другого - мне было бы только хуже. Но и легче не стало... В лицее я знала двух Аполлонов - издали. Один посмотрел направо, другой - налево... Оба покорены - но не мной. И те же бесстрастные глаза и гордый вид... А я ничтожество - они это сказали молча.
   Но что искать в их постели, среди их роз? Тошнотворное извращение! Это против моей природы. Я хотела поцеловать девушку - и нашла ее, когда уже не надеялась. Она сказала: "Как жаль, что ты не мужчина!" Вот мы и нашлись, наконец, дорогая принцесса Шарлотта! В этом корень зла и счастье жизни. От этой тоски в моих романах одни мальчишки. Я средний род, во мне сплошной раздор. Одно чувство всегда уничтожит другое, если задатки их совсем противоположны. Люди, к сожалению, не гермафродиты - и к такой жизни не приспособишься. Я умру бездетной и лишенной любви. Так пусть же теперь - молодая, на изломе души, оправданная мало-мальски приличной неудачей - аттестационным серебром...
   ... Не знаю, что случилось на самом деле: явился ли принц и покорил сердце или само сердце, полюбив, сотворило героя - но чем дольше оно любило, тем быстрее расцветало, а чем гуще сыпало цветами, тем сильнее любило и хотело любить еще больше. Никогда не думала, будто в этом огромном мире существует человек, который может оказаться моим настолько, что в этом уже не будет сомнений. Наверное, между нами существовал маленький бог, который одухотворял его, а образ наполнял титанической силой - потому что не удалось бы ни отсутствующему человеку произвести целое разрушение в чужом внутреннем мире, ни моему затравленному сердцу - вдруг воспрянуть в полной и логической законченности земного цикла.
   Кто же тогда спас заразной болезнью из черных глаз, при которой все внутри горит и новой болью стирается старая боль - кто спас, вцепившись теплыми пальцами? Он приснился мне ночью: в аудитории мы писали тест по физике и поднимали друг на друга глаза как незнакомые. Но внезапно я увидела его рядом с собой и почувствовала соприкосновение наших рук. Тепло шло изнутри, из сна, из космоса, где все это было задумано - оно нарастало, но не обжигало, а словно поглощало все болевые и приятные ощущения до полной и покорной бесчувственности; оно становилось окружающей средой и основной потребностью, как воздух. Я схватила его ладонь, и мы убежали в коридор - чтобы прыгать по лестницам... Это был Мигель - или то, что из него создали для меня.
   Он стал моим новым ночным кошмаром! Желание его, как жизненный импульс, заставляло меня просыпаться и лишало покоя. Однажды я открыла глаза и заметила, что рука моя двигается по кровати до самого края и обрывается вниз. В этот миг поняла: Я ИЩУ...
   Стоял конец лета, когда все началось - и до того было захватывающе, что я не знала, куда топить голову. Не хватало времени думать о том, как это было раньше и как не смогло быть. Теперь оно напрашивалось каждую ночь... Что я могла сделать? Когда я смотрела на Мигеля (а его лицо и в темноте стояло перед моими глазами), то всякий раз чувствовала, что начинаю отдаваться - словно еду... В эту пору привычная платоническая любовь уже сделала из него главного человека в моей жизни, на котором зиждились цели, интересы, мечты, прогулки и цветы, разговоры и стихи, семья, два сына и дочь. Я вновь подошла к вечному парадоксу. Я должна была узнать, противен он мне или нет. А если потеряю его, если все будет по-прежнему - что тогда?! Свидетель Бог, я не смогу даже умереть покорно - если я его сейчас потеряю, то едва успею разрушить весь мир, прежде чем меня запрут в дурдом!.. И никогда еще мне не хотелось жить так, как тогда: найти, наконец, счастье или мстить, утопая в безумии. Я бы перерезала за него всех вместе взятых... Хорошо помню день своего первого эксперимента - 25 ноября 2001, воскресенье... Что сказать? Получилось все... просто все! Как по маслу.
   ... А все кругом давно уснули... Этой улыбки я никогда не забуду! Утром встала с таким теплом в душе, с таким чувством, как тогда, когда он меня за руку держал. Целый день смотрю на портрет. И ужасно хочу увидеть его в черном костюме! По телевизору играет MTV. Я сижу в комнате, и мне все из коридора отлично слышно. И звучит это имя, словно его представили публике. Меня будто пронзает, думаю, может, я сплю; потом, как часто поется, I lose my mind (то есть, грубо говоря, теряю последние крохи разума). Тут какая-то сила подхватила меня - надо было видеть, как я неслась из одной двери в другую, не бежала, а просто летела, и сердце мое было впереди меня. И он был в телевизоре... В ЧЕРНОМ КОСТЮМЕ! Я испустила вопль не своим голосом. Бегу обратно в комнату, падаю на стул перед портретом... И вот тут я залилась в три ручья! Из груди все что-то рвется и рвется, уже в сердце закололо. Тут еще на беду взгляд мой скользит по его губам, и я вспоминаю прошлую ночь - реву уже, наверное, в пять ручьев... Ну люблю я его, люблю!.. Да умру я когда-нибудь или нет! Меня колотит, мне все по барабану, я его хочу, хочу, хочу!!! Что же ты плачешь, дурочка? Ты уже все глаза на этот портрет высмотрела!..
   ... Мое новое открытие было слишком серьезно - и не терпело отлагательств. Это надо было представить, вжиться как-то, свыкнуться, осознать себя в другой ценности, наконец, создать какое-нибудь последствие... Для меня дело принимало серьезный оборот, и поэтому напрашивались размышления о том, как жить дальше и что с этим всем делать. И до сих пор я ничего не могу ни решить, ни разрешить, хоть выбор и не особенно велик. На свете бывают вещи, которые с определенного часа абсолютно от нас уже не зависят, и мы можем только молиться. События памятной ночи почему-то не стали для меня стрессом несмотря на то, что застарелый комплекс уже успел со мной сродниться. Новая фантазия уводила в другую крайность и наполняла торжеством преуспевшего человека; я, действительно, гордилась тем, что теперь у меня есть мужчина. И пусть он не со мной - но, по крайней мере, в принципе существует. Как и мое счастье... Я уцепилась за него, словно за единственный шанс, единственную будущность, единственный результат затяжной борьбы и нелегкой победы - и единственную заслуженную награду, которой оказалось так много... Кто знал его теперь, как я, кто только представить мог, насколько может быть великолепен этот выстраданный образ! Дорога длиной в годы жизни превратилась в заезженные сорок километров; я, наконец, вышла из себя, из своей ограниченности и могла нормально отсчитывать расстояния, измеримые деньгами и электронными часами, а не числом комплексов. Чего мне бояться теперь? Он - всего лишь человек, живущий в другом городе, а меня уже ничто не сможет сбить с моего пути...
   - Энджи, я хочу с ним спать!
   - Полежать рядом?
   Она боится неправильно понять, а на самом деле знает меня лучше, чем я сама. Анна всегда говорила, что мне ЭТО предстоит испытать первой из нас двоих.
   - Сможешь, - сказала она уверенно.
   - А оно больно?
   Вспомнилось вдруг, как я била коленки, как бинтовала вывихнутые на волейболе большие пальцы рук.
   - Об этом в научных докладах не пишут.
   - Напиши мне!
   - Хорошо, я попробую.
   Дня через три прямо на лекции, когда я сидела, уткнувшись в тетрадь, со стороны Анны приполз исписанный листочек.
   "Ну вот, ММ обнимает Шарлотту за талию и нежно целует ее... Сердце бедной девушки колотится и трепещет... Он такой горячий! От его тела даже сквозь халат чувствуется тепло... Его пальцы скользят по ее спине и потихоньку расстегивают платье..."
   Откуда она взяла это платье? Я не ношу ничего подобного...
   "Она поддается его рукам и сбрасывает с себя одежду... Он быстро снимает халат с себя и нежно ложит ее на кровать... Писать дальше?"
   А как же!
   "Он продолжает ее целовать... Она в страхе дрожит, но он шепчет успокаивающие слова, и она вскоре отдается своим чувствам... Она обвивает его шею руками и думает: Не отпущу! Не отдам! Мой! - и отвечает на его страстные ласки... Ей хочется закричать, но лишь вырываются какие-то непонятные звуки. Он смеется и гладит ее взъерошенные волосы... Она с наслаждением касается рук, которые обнимают ее..."
   Полежать с ним рядом на берегу какого-нибудь моря, чтоб вокруг никого не было, чтоб можно было его поцеловать, чтоб он смотрел на меня, и я бы знала, что он мой-мой-мой... И еще чувствовать его тепло! Что же ты такой горячий?! Меня кругом преследует это тепло! Руки эти!! Кошмар!!!
   "Тут она чувствует, что он нашел самое сокровенное место - замирает... В глазах темнеет, сердце бьется, дрожь пробивает до костей... И тут... Все кончено! - проносится в ее голове. Но нет... он здесь, никуда не исчезает, она не теряет сознание... лишь странное ощущение внизу..."
   У родителей в книжном шкафу стояла книга в розовом с белыми ромашками переплете, я знала, что в ней говорится о чем-то важном - а меня ни одна важность на свете не могла оставить равнодушной. В детстве я была одержима наукой и мечтала знать все на свете. Чем раньше бы я поумнела, тем больше прославилась, потому что каждое открытие может поразить не только свойством и фактом своим, но и возрастом изобретателя. Вела я себя методически бесстрастно - не то, что теперь! - хоть и не в тех вещах, которые мне навязывались. Меня всегда влекло то, что существовало под ярлыком "Тебе это знать еще рано", потому что я почти не противопоставляла себя взрослому миру, а если и сравнивала, то с перевесом в свою сторону.
   Было время, когда мне до дрожи хотелось утащить к себе в комнату таинственную книгу - и я ныла... Это оказалась монография югославского врача-гинеколога о девушке... и о том, что делает ее женщиной. Я помню, как в первый раз прочитала о родах - и настолько воодушевилась, что тут же решила: "У меня не будет проблем. И боли не будет. И вообще - хочу пятерых малышей разом!" Мне казалось (отчасти - в силу собственного желания), что я живу не просто так, что мое существование имеет грандиозное предназначение - и кропотливо пыталась примерить всякую гениальную формальность, которая приходила в голову.
   Позднее я сократила детей до тройняшек...
   "Она видит его глаза - они горят желанием и благодарят ее...."
   Что я сейчас хочу? Чтобы была плохая погода: ветер, дождь, какой-нибудь буран. И я выйду на наш пустынный бульвар, где вихрь засвистит вокруг меня - и крикну, что есть мочи: "Я люблю тебя, Мигель!"
   "Через три часа ее укачивает, и она засыпает..., а он смотрит на нее и любуется: Она была моей!"
   - А почему через три часа?
   - Не знаю. Мне так показалось.
   Так вдруг стало смешно от этой непонятной мысли - наверное, потому что нервы были на пределе. Я дома еще раз читала рассказ - и все веселилась.
   - Через три часа! - твердила я. - Но почему через три?!
   ... И вот когда-то - давно и недавно - я вдруг сказала себе, что я зря воевала против своих комплексов. Билась, билась - да и обсыпалась стеклянной пылью! Того, что так натурально происходило со мной - на самом деле совсем и не было, а тот, кто близок был и любил - в глаза меня не видел. И слова одного мы друг другу не сказали... Чужие люди - абсолютно!
   - Спасибо вам, сэр, вы изменили мою жизнь к лучшему, научили любить и последствий этой любви не бояться, да только, извините, - мне теперь, кроме вас, никого и не надо!
   - Вот дурацкая оказия!..
   - Сами виноваты. Что ж вы на глаза-то лезли?
   Я думала, что теперь точно повешусь - но все готовности прошли и потонули. А смерть упорхнула, точно птица, да издали надеждой кидается... Словно мученика, приковали меня к моему вдруг как-то ожившему Олимпу под потеплевшие ливни. Куда мне идти с этой земли? Кому делать хуже? Я ему сердце бросила под ноги, как бомбу. Если со мной что-то случится - с ним будет то же самое... А я хочу, чтобы он жил и дышал.
   8. Приснилась мне ночью его кухня - и он, на столе сидящий... Шкафы навесные из светлого дерева... Не знаю, в какой стране - но существует, видимо, где-то его дом. Может быть, там же стоит то большое зеркало, перед которым он, грустный-прегрустный, в давнем моем сне повторял: "Mama, where is my girl?" А на кухне Мигель шикарно улыбался, но сидел неподвижно, как будто снимался на пленку.
   Он мне часто снится в виде фотографий - наверное, в этом виноваты два портрета, уставившись в которые, я имею обыкновение делать уроки. Карточки эти, красивые бумажные картинки - все, что у меня есть о нем, что хоть как-то делает реальной мою грезу. Я собираю его, словно мозаику - и многого не хватает, тех вещей, которые утвердили бы меня в стремлении идеализировать; я подсознательно жду, что Мигель Мартинес, действительно, окажется лучшим из всех, кого только может принять мое сердце. Какой у него рост? Вдруг он очень высокий?! Я устала оттого, что Ноэль всегда был ниже меня... Так хотелось, как в фильмах, броситься на чью-то могучую шею!.. - но я преданно гнала прочь такие плотские мысли... А какой у него голос? Подумать ужасно! - я даже не знаю его звука. Мои сны глухие: понимаю все, что он говорит - но не слышу, как будто слова сами идут. Не иметь ничего живого от того, кого любишь... Почти тридцать лет назад умер дед, а бабушка сказала, что уже не помнит его голоса. И у меня в душе кладбище, только заживо хороню... Когда я еще жила дома, то мечтала, как он позвонит и прозвучит в трубке уже давно знакомый и родной голос. А теперь у меня и телефона нет!
   Не знаю я его, отчаянно не знаю... Новая любовная печаль - ни у кого такой нет... Одинокие люди на фотографиях прошлое находят, а я будущее на них ищу. Изучаю это лицо до последнего изгиба каждой черты - будто боюсь не узнать на улице...
   - Знаешь, это как ребенок. Ты уже любишь его, а он в тебе и, наверное, будет на тебя похож - но еще вы не увиделись, не встретились - и мучаешься любопытством. И какой бы он ни оказался потом - все равно ты его примешь и будешь любить. Как судьбу!
   - Но ты видела Мигеля на снимках и по телевизору?
   - Ах, Анна, я и сына своего видела - во сне!
   - Какого?
   - Второго, младшего... Надо отвыкать от мысли о близнецах, иначе потом тяжело будет разочаровываться. Если нет предрасположенности - на что надеяться?
   - А это тоже ребенок Мигеля?
   - Не знаю... Он был похож на меня и уже взрослый. Настоящий лирический герой... Я знаю, что никогда не смогу стать парнем. Часто об этом думала, и вдруг оказалось - еще есть своеобразный шанс. Сын! Кто, кроме него? - и я и не я... Словно взгляд на себя со стороны - полностью состоявшуюся и даже творчески воплощенную...
   - Трудную ты ему роль уготовила - быть именно таким, каким предписано.
   - Мне хватит, если он просто будет. Мигель ведь тоже - хотя бы существует...
   - Он просто не знает тебя, Шатти!
   - Я тоже не знаю его - да люблю!
   - Он тебя даже не видел.
   - Вечные отговорки...
   Иногда злость появляется, как будто он в чем-то виноват... Видимо, я еще не научилась любить бескорыстно - и все жду его на серебряном блюдечке, как награду за собственные терзания.
   - Было бы здорово понянчиться...
   - А как же Эль? Она скоро тебе надоела.
   - Это мамин ребенок, а твои - совсем другое дело! Шарлотта, я хочу их увидеть...
   - И я хочу...
   - У меня, пожалуй, не будет своих детей. Так роди мне ребенка, Шатти!
   - Ах, боже мой! Не от кого.
   - От Мигеля.
   - Энджи, где-нибудь в большом мире есть дом, где много комнат с зеркалами и кухня. Все там напоминает о нем... Самое главное - это семейный альбом, в котором лежат его детские фотографии. Если бы можно было взглянуть... Мне кажется, я увидела бы изображение собственного сына! Как это замечательно - маленький Мигель! Я завидую его матери. У нее был такой малыш...
   - Вы с ним похожи, и поэтому малыши не будут сильно от тебя отличаться. Хочу посмотреть на твоего "героя".
   - Сандро. От удачного сложения двух настоящих имен получилось третье, почти испанское. А на самом деле я назвала его в честь моего деда...
   - А старшего сына ты тоже назвала?
   - Да, Энджи. Я не долго выбирала имя... И знаешь - если даже я никогда не стану матерью, мои выдуманные дети всегда будут со мной, не причиняя лишней боли...
   И, как год назад искали по киоскам его фотографии, отправились мы теперь, одержимые идеями друг друга, разыскивать семейный альбом в глобальной сети, или в большом мусорном ящике. Несколько дней не могли попасть в терминальный класс: когда объявлялось свободное посещение, нам постоянно подписывали в расписание какие-нибудь семинары. Топали в семь часов четыре этажа вверх, а все места были уже заняты: люди печатали доклады. Мы свои тексты набирали у знакомых на очень дикой машине. Студенческая техника всегда чего-нибудь лишена, чаще всего самого главного, если вообще не на последнем дыхании: магнитофону не хватало звука, телевизору - каналов, а соседскому компьютеру - Интернета. Кроме того, мне было ужасно стыдно рассматривать на мониторе Мигеля, когда вокруг ходит много народу. Все они увидят, что я глупо влюбленная, одинокая и безобразно слабая.
   Фотографии на сайтах - это знак безнадежности, неизобретательности, стадности. А форум? Ужасная гнусная вещь, по форме напоминающая жалобную книгу из одноименного рассказа. Засаленными и засахаренными пальцами стукают отупевшие после работы люди разные бредни, похожие на горькую правду. Каждый вставит слово - лишь бы в такт, а не в тему. Все как один пишут: "Привет, я сижу в терминалке (дома, у приятеля). Делать пока нечего. Отправляю стране сообщение..." - "Как у вас дела? Что слушаете? Куда ходите? Кем интересуетесь?" (Сейчас модно интересоваться кем-то, а не чем-то. Наверное, многие чувствуют себя одинокими - и объясняют этим одиночеством внутреннюю пустоту, что не всегда соответствует причинно-следственной логике личных событий). "Чем поделитесь?" (Имеется в виду чем-то о ком-то). "А вы знаете, что..." ( Радуешься сам - обрадуй соседа. Сделал пакость - полегчало).
   Художественное начало и творческое чутье у нас в крови, но после того, как литература начала дезорганизовываться, освобожденная фантазия сделалась принципом жизни; вместо хороших рассказов процветают теперь сплетни - те же основанные на правде произведения, но не ради эстетики и глубоких размышлений, а ради информации, ради одной из разновидностей вечного и бесконечного потока информации и новостей, которые призваны, в свою очередь, объединить мир. Многие думают, что становятся друг другу ближе через обмен мнениями на сайте - а я чувствую себя отрезанным куском. Все они со своими сенсациями противостоят мне, как невидимая армия, с которой нет пользы бороться - и я вновь и вновь вынуждена проглатывать их вызов...
   "Что-то Мигель Мартинес задержался. Это из-за Ализэ. Скоро она перестанет танцевать, потому что будет не в состоянии..."
   Подсуетились уже!
   "Они поженились тайно на партере".
   На каком еще партере?
   "А вы откуда знаете?"
   Это уж точно!
   "Смотрите, чтоб в редакции таблоида Sun об этом не узнали".
   "Уже узнали. Ура!"
   - Шарлотта, разве это парень?
   - Что?! Кто?
   Анна сидела за соседним компьютером и изучала музыкальные новости на сайте радиостанции Kiss 100 FM. Их было всего две: ожидался приезд гастролирующей группы Scooter, а в Соединенных Штатах вышел сингл нового певца - Джордана Шелли.
   - Разве он похож на парня? Смотри - длинные волосы! Я бы сказала: "Какая классная девчонка!"
   - Опять блондин с голубыми глазами... А песню можно прослушать?
   - Да. Она называется "The Stormy Day".
   - Узнай, какой у него голос. Может быть, фотография неудачная.
   Она надела наушники и принялась шепотом делиться впечатлениями:
   - Все-таки это парень. Очень грустный гитарист. Если это его хит, я хочу, чтобы он создал еще один...
   В мире очень много песен, про которые она говорит: "Неплохо!" - которые пытается понять всей своей добротой и найти в каждой то, что создает неповторимость, и другое, обратное, что роднит мелодию с целыми ежегодными сольными концертами - а значит, обнажает душу исполнителя во всей ее человеческой и творческой перспективе. Она ценит их как одноименный гений - с абсолютным интересом и полным правом: разве словесно оформленное музыкальное произведение не поддается филологическому анализу (я даже не побоюсь учебного, и тем более тошного, слова - разбор)? Энджи вытащила из Интернета не одну сотню страниц с текстами песен - и в конце концов научилась воспринимать на слух исполняемое произведение, будто слитое звуками в один слог. Кассет у нее почти не было - она слушала радио (на хрипящей колонке) и всегда могла вспомнить (или даже определить) принадлежность песни тому или иному певцу. Просто удивительно! Анна жила так глухо, окруженная бесконечными заботами, уроками, криками маленькой Эль - и знала столько музыки и музыкантов, сколько мне и не снилось. Не помню, чтобы когда-нибудь у нее были кумиры - только коллекция всех и понемногу, как на радиостанции.
   Она протянула мне один наушник, но я послушала всего две секунды, потому что в это время нашла галерею Мишуткиных портретов (иногда я называю его - Мишка или Медвежонок). Он явился глазам моим в белоснежной, небрежно расстегнутой рубашке и черных брюках, развернутый на изображении в профиль; касается головы одна рука, которую он согнул в локте и водрузил на одно колено, в сторону устремлен взгляд невидящих глаз на темном и грустном лице. Мне кажется, ветер дует в его сторону, напрасно шелестя тканью по коже - он, верхом на горе, непоколебимый, уже древний памятник самому себе.
   Что сделает с тобой время, вечный латинский любовник, на вершине моего Олимпа?! Ты испанский принц, маленький и большой, босоногий мальчишка неподстриженными космами, у побережья своей земли - там, где я тебя не искала и уже не найду никогда. Только в какой-нибудь старинной книге еще можно увидеть знакомое чем-то имя - я словно проснулась через столетия и спрашиваю: "А что Мигель?"
   - Мой Байрон, - произнесла вслух новое прозвище, - мой Байрон. Принц моего сердца. Наследник моей любви...
   Слова, как ледяные скалы, - готовые разлиться от малейшей искры и затопить до смерти... Я могу видеть ветер вокруг него - воздух почему-то белеет и белеет... И вот уже затягивается мутной пеленой влажная от моря его фотография... Всего лишь поэтика и дождь по глазам, моя платоническая любовь, кипящая новой силой в танце диско.
   Под портретом стройными печатными буквами 12 шрифта Times New Roman следует сообщение: "Хватит смотреть на него! Он мой! Мой тигренок, мой котенок, он мой любимый малыш". Подпись: "Kate Martinez". Это, конечно, сварливая девчонка с накрашенными глазами, браслетами выше локтей и ... его фотографией на дневнике.
   - Убери свою мартышку, - говорят одноклассники. И она, гордая, одна и против всех; она первая залезла на этот сайт... Может быть, ее даже надолго хватит. Хотя вряд ли. В конце концов, она повешается на шею какому-нибудь уроду из новой компании. Всегда так бывает! Всегда!.. Я очень ненавижу ее - честное слово. Я знаю, что должна ее ненавидеть. Но на душе спокойно, легко до слез, оттого что никакой жены Мартинеса на свете не существует.
   Анне пришлось пересесть ко мне, потому что кто-то пришел печатать - и компьютеров не хватало. Она восхищалась изображением на моем мониторе, а эту дурацкую надпись под фотографией даже не заметила - слишком мелочно. Мигель для Анны - нечто абсолютное, совершенно устоявшееся; то, без чего меня сложно представить, будто он - мое внутреннее качество (правда, не знаю - положительное или отрицательное). Она воспринимает его как данность и будущность нашей общей жизни; он неотделим не только от меня, но и от нее, нас двоих - весьма интимной компании; он - между нами, но не из-за соперничества, а благодаря негласному соглашению. Она просто приняла его - самого лучшего парня ее самой лучшей девушке, приняла без ревности и с известным самопожертвованием. Я расценила это как доказательство любви, причем очень серьезной. Она ведь могла совсем по-другому отреагировать на необходимость делить меня с кем-то, - но сказала следующее: "Я чувствую твое сердце... и то, что оно стало больше, когда появился Мигель. Наше платоническое чувство - хоть и вынужденное, потому что ограниченно обстоятельствами - возвело нас на вершину ангельских симпатий, и поэтому ты со своей жизнью - моя драгоценность. Как я могу не приветствовать в тебе лучших качеств? Ты доверила мне свою любовь - а она мне понравилась... Я решила, что отдам тебя только ему - и если когда-нибудь споткнешься на тернистом пути, я помогу - пусть даже жестоко, колотя в запертую дверь..." Это звучало глухо, словно сквозь сон, как чьи-то слова у изголовья - и будто часть необходимого обряда. Не знаю, где еще на земле искать лучших людей - я настолько состоялась в своей двусторонней потребности любить. Между нами тихая вода, скользкая лодочка, две протянутые ладони - и плыть хочется к звездам... и жить. Жить! - даже если она ослепнет от атрофии зрительного нерва, даже если он поседеет. Жить и знать, что не напрасно душа поет - уже одно это чудесно... Так и улетит - с памятью о лицах, с песней о главном... А тело - что оно? Бросьте в землю да полейте. Может быть, белые цветы вырастут...
   - Он мне нравится. Ужасно нравится. Но я отдам тебя, когда абсолютно уверюсь, что он будет хорошо с тобой обращаться...
   Галерея моя зависла, следующая картинка не спешила подвергнуться восхищению - что ж, явление не очень редкое... Мы свернули эту страницу, и Анна открыла свой сайт. Опять вылезли на глаза фотографии Скутера и Джордана Шелли.
   - Послушай, наконец, песню, - сказала малышка и вручила мне оба наушника. Так я погрузилась в чью-то чужую грезу - к сожалению, не было информации о том, кто является автором трека - сам исполнитель или нет. Голос у него немного хриплый, но совершенно мальчишеский; он, наверное, еще маленький, лет восемнадцати. Не могу сказать, что мелодия "Бурного дня" действительно бурная, но зато - изменчивая, одна из тех, которые строятся неясно и так же туманно оседают в голове: первый куплет переходит в рефрен, потом еще в один рефрен, а потом в припев со словами из первого куплета. Он пел о любви, но не страдающей душой, а желающей... Когда песня закончилась, она еще несколько секунд держалась в памяти и бесследно ушла, оставив приятное духовное тепло.
   - Очень обидно получается, когда у певца одна композиция отличная, а остальные - дрянь. Очень часто так бывает - и разберись, кого слушать!
   - Может быть, у Джордана Шелли все песни будут хорошие?
   - Это, конечно, от него зависит. Но все-таки... Где можно достать сборку, на которой была бы вся моя любимая музыка? Ни в одной записывающей компании не знают, какие песни каких певцов мне нравятся!
   - Тут и кассет уже не продают.
   - Никакой личной жизни, - сказала я горько и автоматически переключилась на фотогалерею. И что вижу?! Знакомый интерьер со светлыми шкафами... Сидит на столе мое ладо с шикарной улыбкой на шикарном лице. "А теперь результат усилий, - пронеслось в голове, - кухня Мигеля Мартинеса вам под окно!" Вот один из редких случаев, когда неплохо бы протереть глаза... Какое-то чувство поднималось во мне - странное, похожее на священный ужас, как будто я увидела колоссальное существо. Я смотрела на эту кухню, как на алтарь преображения и чувствовала себя, как громом разбитый фанатик или неразумное животное, бьющееся в инстинкте самосохранения. Слабо сознавая, что делаю, я схватилась за рюкзак и подскочила, выпутываясь из стула.
   - Куда ты? - удивилась Анна.
   Я думала, что совершенно онемела и не смогу двух слов связать, но, к своему изумлению, прошипела ей на ухо:
   - Это его кухня. Смотри! А я ухожу!
   На улице уже отсвечивало синим. Воздух дрожал - будто от холода! - сплошной массой, ощутимой, окрашенной материей, дождевой тучей, океаном. Его пронизывали естественные биологические импульсы, не подавленные ветром, которые роднят все стихии - как живое с живым... Этот свет входил в мои глаза, жил внутри, распираемый чувством и центробежной силой. Каждому человеку кажется, что планета вращается вокруг него одного, а для меня в ту минуту часть земного мира рушилась сверху и другая половина уходила из-под ног. Парадоксально - в движении! - стараясь унять сердце, бежала, почти не разбирая дороги, уставившись на свою мелькавшую обувь. Я могу видеть тот же сон каждую ночь, много-много часов подряд - и считаю его кошмаром, застоем в мозгах, болезнью, наконец! Но если и днем лезет в глаза подобное видение - что думать, как разводить понятия? Была ли эта фотография реальной и обычной в ряду других, а сон - ее продолжением; или сон был все-таки нездоровым сном, перешедшим в манию преследования? Наверное, кухня мне только показалась, застряла в памяти - но есть свидетели обратного. Не может же существовать в открытую такой нонсенс, не поддающийся объяснению... Хотя нонсенсы как раз и не должны объясняться. Не знаю, что думать, не нахожу логики - а может быть, от нее я так упорно умираю?
   - Эмоции в Ид! Иначе сойду с ума...
   Внезапно (хотя только этого и ждала), с обрывками тупых мыслей, обессилевшая под тяжелым рюкзаком, подошла к дому, - но уткнулась в запертую дверь.
   - Зэкери!! - крикнула я отчаянно, почти с визгом. Все земные ощущения вдруг снизошли на меня: ужасно обидно, холодно и тошнит. Со злостью вытащила из кармана ключ и чуть не разорвала подкладочную ткань. В комнате лежал опрокинутый стул, а парня и след простыл. Зэкери! Я посылала его за продуктами, но он до сих пор не пришел! У всех свои занятия, одна я забилась в угол, потому что никому не нужна - ни в большом деле, ни в малом. Неужели я так много прошу? Может быть, только бОльших проблем... Но я хочу - как мученик... за веру. Любовь у меня - сплошная вера... От сумерек рябило в глазах черными квадратами, и я устроила себе ночь: закрыла глаза и упала на постель.
   - Не может быть такого абсолютного совпадения, - долбило в голову. - Здесь какой-то знак, знамение...
   Внезапно все это исчезло и появилась другая стукающая мысль: "Есть, я хочу есть, есть, я хочу есть..."
   И потом уже - ничего.
   Его лицо и длинные волосы появлялись постепенно, выступая из пелены, как однажды в снежный вечер. В эту минуту он странно напомнил мне Джордана Шелли. Неужели я все еще в терминальном классе?..
   - Шарлотта, Шарлотта, - тормошил меня Зак. - Что с тобой? Просыпайся! У тебя с сапог капает. Я принес еду! Ты слышишь?
   - Я не буду есть, - произнесла я без всякого выражения, еле слыша собственный голос.
   - Не будешь есть?
   - Нет, - ответила я тверже. И сердито добавила: - ПРИТАЩИ МНЕ ЕГО РАНЬШЕ! Зак внезапно встал и ушел. Вскоре он вернулся с пачкой плавленого сыра и насильно всунул часть содержимого мне в рот.
   - Я думаю, - сказал он, усаживаясь обратно, - тебе надо, наконец, с ним познакомиться.
   - Как? Он ни разу не встретился нам на улице.
   - Шарлотта, мне бы твои проблемы. Он же знаменитый человек, у него полно выступлений. Скоро начнется чемпионат по парным танцам. Тебе не кажется, что стоит там побывать?
   - У меня не хватит на это денег. Мы ведь договорились пойти на Скутера.
   - Танцы могут назначить раньше.
   - А если нет?
   - Не важно. Линда возьмет тебя с собой.
   Я резко села и схватилась за голову.
   - Зачем туда идти? Что там делать? Не бросаться же на него!
   - Именно! Беги на сцену и целуй его. Слышишь? По крайней мере, лед тронется.
   - Заки, помолчи. Это сплошные глупости...
   - Ты сама просишь помощи! И я говорю тебе то, что сказала бы Мари. В таких делах она никогда не ошибается.
   Я устало касалась лица кончиками пальцев, потом бессмысленно посмотрела на ладони: они были в сыре.
   - Мне кажется, - пробормотала я с полным ртом, - что я должна его забыть...
   Малыш усмехнулся:
   - Голову не жалко?
   -Что?
   - Мигеля Мартинеса можно ТОЛЬКО ОБУХОМ из тебя выколотить.
   Больше он ничего не добавил, скомкал оберточную бумагу и ушел. Я осталась со смутным ощущением, будто кто-то другой был на его месте - более взрослый, более отчаянный, точнее - отчаявшийся и пострадавший. Маленький Зак на все смотрел сквозь пальцы - и вдруг выдал такой неожиданный разговор, пусть неудобоваримый, но холодно эмоциональный, тональный, можно сказать, серьезный. В последних его словах послышалась боль, словно тщательно скрытая тайна - в полутонах. И почему это случилось именно в тот день, когда я узнала Джордана Шелли? А отчего Зак стал мыслить, как Мари? Разве он не противоречил ей всю сознательную жизнь? Так быстро мелькнуло его преображение - или, по крайней мере, озарение - будто призрак являлся, и вот уже прежний Зак прыгает и зубоскалит в коридоре перед вернувшимися девочками.
  
  
  
   9. МНЕ не стало покоя.
   За год любви Мигель настолько сроднился со мной и присвоился, что его реальная жизнь утратила для меня всякое значение - и даже присутствие. Я вдруг поймала себя на мысли, что никогда не ждала о нем каких-либо новостей - и просто забыла о самом факте его публичных выступлений, забыла о его победах, забыла за него болеть. Но чего я действительно не ожидала, так это того, что очередной чемпионат состоится в ближайшее время, с недели на неделю. Меня даже испугало такое известие - эта запланированная возможность посмотреть на него. Вот так - вдруг? Сразу - и все? Увидеть его - как нечто грандиозное, попадающее по голове; как смерть?! Что от меня останется? Как я буду отходить от этой призрачности, ведь реальной пользы не прибудет ни на грамм... По принципу - хуже не будет? Но что толку застыть на одном месте, да еще среди толпы, где каждый рад топтать оброненное сердце? Ни в одном зеркале не увидеть своих слез, а только отражать ими свет далеких ламп над его головой - это уже выше меня...
   "...Тебя! А кто ты такая?" Действительно, кто я? Руки? Мысли? Голос? Или множество голосов? Все ли я, что есть во мне? Разве нет в человеке противоречивых склонностей с разной логикой доказательств, которые делают его то великодушным, то мерзавцем, причем на равное время и через равные промежутки?
   "Пойдешь, - ядовито заметила другая сущность, - отправишься во что бы то ни стало. Перед продажей души своей ты бы колебалась чуточку дольше..." До чего же противный голос, я просто слышу, какой он противный! И так плохо - а тут еще надо мной смеются. Однако, совершенно непонятно: осуждают или нет? Или только подтверждают, открывают глаза? Мне кажется, что многие вещи я стала называть не своими именами - в итоге утратила чувство меры и полярность хорошего-плохого. Всякое настроение вооружает меня новой ложью. Сказала: "Все - или ничего!", - но тут же, через день: "Пусть хоть шерсти клок!.." Раньше я думала, что обладаю внутренним голосом, который из-за своей глубины, конечно, более разумный. Позднее с этой иллюзией пришлось расстаться, потому что два-три чудовища во мне точно сидят - готовые друг друга загрызть. Все они оказались внутренними голосами, глубинными сущностями, вариантами судьбы, которые я не могу идентифицировать, классифицировать, избрать или отбросить, потому тогда произойдет перемена, устремленность в одно, ответственность за это одно. А я - боюсь ошибиться... Я до сих пор верю, что во мне должно быть что-то разумное, но все так перемешалось - и сделалось одинаково безумным, гениально безумным, но сулящим равнозначные потери. Глобальная проблема: или Мигель, или моральный устой - несколько устарела, наверное, потому что однажды я, по принципу "клин клином вышибают", добавила ей значимости: или Мигель в рамках морального устоя, или НИКАКОГО МИГЕЛЯ (!). Это звучало уже хуже... Но даже здесь неизвестно, что более правильно. Быть зависимым от собственных сомнений - дело неблагодарное. В самом деле, где тут разумное решение: остаться дома или пойти посмотреть на Мигеля? По-моему, учитывая одинаковый результат, оба они совершенно абсурдны - и в этом выборе я неминуемо буду громоздить глупость на глупости. Если пойду - это будет слабость, если не пойду - дурость, ненужный героизм. Надо бы хоть выяснить, где меньшее зло - а я понятия не имею как. "Пойдешь, - оправдывается сердце, - через унижения к Мигелю..." - "Но разве в этом зале, - скорбно говорит еще кто-то, смахивающий на разумного, но, наверное, тихо помешанный, - будет настоящий Мигель? Это впечатление - слишком сильное, чтобы стать приятным. А я, как зомби, стремлюсь туда, где страдание больше, где оно новее..."
   Значит, назло не пойду! Или наоборот?.. Если ты лишишься своего страдания, то будешь терзаться только сильнее... Интересно, кому я хуже делаю? И главное - за что? А может быть, это вовсе не я? Хотя оттого, что я - это я, я всегда и страдаю... Пугают на ощупь пересохшие губы, как у страждущего. Отсчитывает организм земную жизнь. К вечеру темнеет в глазах - и все надежды возлагаются и откладываются на завтра. К заходу солнца я опаздываю, желтого света в ее волосах еще сутки не увижу. Мысли уже вплетаются в строки печатной книги. Оказывается, все это время я читала. И даже что-то выучила - но не меньше, чем было задано. Всегда так получается, что я делаю одно, а думаю одновременно о другом - это у меня с детства. Получаются невиданные ассоциативные ряды: информация усваивается в образах. В свое время математические логарифмы напоминали мне тележки, где возничий - маленькое число внизу, которое называется основание. Дроби представлялись двухэтажными домами, формулы - табакерками с секретами, потому что с первого взгляда не удавалось определить, кто в них живет и что в итоге выскочит. Но я перестала быть формальным фантазером, обожаю теперь все маркирующее, запоминающееся, внешне странное и лишь субъективно объяснимое: если имена литературных героев звучные - готова прыгать от восторга. Слова овеществляются, то нравятся, то нет - и всегда разбегаются, из-за чего приходиться вооружаться цветными карандашами и заключать в рамки целые абзацы. Мысли расходятся с содержанием настольных книг, как и произведения мои не всегда вяжутся со своими заголовками. Часто на лекциях пишу между строк совершенно чуждое теме, но материал запоминается лучше именно в тех местах, где творится нагромождение. Я могу даже гордиться, что работаю одновременно на разных уровнях сознания, а на самом деле у меня просто не хватает времени каждым делом заняться отдельно. Приходится учить часами, вдалбливая в голову одну-единственную статью, потому что у меня с рождения нет ни понятия, ни памяти. А когда же мне разгребать накопившиеся чувства и писать по их мотивам романы? Я уже даже отдыхать не хочу - а только думать и думать! Ночь помогает, потому что я не сплю. Когда сижу за столом, то часто после 24 часов по местному времени мои думы становятся слишком непоследовательными: то на половине мысли исчезнут, то вспыхнут с несуществующими подробностями... А уж когда появятся красные человечки - не остается никакого смысла бодрствовать. Но стоит погасить лампы и коснуться подушки - все стройно начинается сначала, и я не могу забыться. Ужасная усталость шумит, не дает сомкнуть глаз - и тогда думается, думается и думается.
   Лишь закат отгорит в волосах Энджи - и она тянет меня в постель. Если я уступлю, то не усну потом от возбуждения... Но она все равно не спит и ждет меня до глубокой ночи, а потом мы говорим. День совсем не сближает, хоть и делит нагрузку на двоих - при свете совсем другие обязанности, даже по отношению друг к другу. Мир кругом шумит от ритма, иногда бывает весело, и только после блеска сквозь прическу спускается под окна тишина - и даже темнота кажется ее следствием, абсолютной глушью. И мы говорим, как в театре, натянутыми голосами - а все равно, кажется, тихо. В зрительном зале темнота и беззвучие... Анна по ночам тоже не может успокоиться - говорит, что это посттравматическое расстройство. Я не знаю, когда она все-таки засыпает и даже не замечаю, в какой момент обрывается разговор - словно ухожу в себя, сосредотачиваюсь на недосказанном. Утром меня обычно теребит Зак, а ее уже нет в комнате... Сама я вижу сны только на рассвете, когда пора вставать. Естественно, что пробуждение мое отчаянное и скандальное.
   Бесконечные думы взяли верх над моим существованием, большинство поступков, которые мне хотелось бы примерить, я совершаю мысленно. Это как во сне перед ответственным заданием: чудится, будто уже все сделано, сдано, одобрено... А просыпаешься - и с ужасом думаешь, что все еще только предстоит. Жить у меня нет сил: ни физических - а поскольку "в здоровом теле здоровый дух" - то и ни моральных. Вечерами очень часто я чувствую себя голодной - и это естественно, потому что после ужина может пройти часов шесть-семь упорного умственного труда. Но приходится терпеть - не могу же я наедаться на ночь! А долгожданным утром я просыпаюсь, к своему ужасу, абсолютно без аппетита, совсем не к столу - и кусок не лезет в горло. Полстакана чая - и будь здоров! Обеды у нас вообще не практикуются - без них я худею. Кроме того, можно здорово сэкономить и накопить очень небесполезные суммы; благодаря их отсутствию увеличивается усталость и к вечеру появляется приятное чувство удовлетворенности испытаниями... Я сама хотела, чтобы будни были бешеные и насыщенные - это хоть как-то отвлекает. Дел очень много - и есть все равно некогда: полдня идут лекции, потом надо бежать на остановку и ехать в спортклуб, потому что за столом можно досидеться до собственной окаменелости с последующей ископаемостью. В автобусе начинаем готовить уроки - и то, что мы жуем между делом, трудно назвать полноценным обедом. Мне приходится хуже всех! - они-то хоть завтракают... Долго ли, коротко ли, наступает ужин (регламентировано в восемь часов) - моя единственная отрада, когда я, наконец, отбросив все утренние тревожные предчувствия и дневные ритмы с какими уж есть результатами, могу угощаться. А потом я сижу и ничего не делаю - тридцать минут или больше, в зависимости от того, сколько длится обязательная тошнота с резью в правом боку... Но я не жалуюсь - кому будешь жаловаться на свои недостатки? Я борюсь с ними, как могу. Например, уже знаю, что в горизонтальном положении все проходит быстрее. А еще придумала игру с инстинктом самосохранения. Я очень тяжело переношу боль, и когда становится особенно плохо, мне хочется сказать: "Пусть ставят плохие отметки! Лишь бы кошмар закончился..." Вместо этого я твержу: "Пусть, пусть болит..., лишь бы Мигель полюбил меня, лишь бы Мигель был со мной!.." Так я учусь его любить - сильнее и крепче.
   Не знаю, как я все еще удерживаю книгу в руках, как мне удается окончательно не пасть духом, не скатиться... Раньше это было моей единственной целью, я мечтала о прогрессе - а теперь сил хватает лишь на то, чтобы сохранять позиции... Когда разрушается автономность призвания, распадается на несколько частей, усилий человеческих на каждое поприще приходится все меньше, - и это просто, как в математике. Желания мешают друг другу, противоречат, любая неудача отзовется эхом несколько раз, вызовет ряд одновременных и равнозначных неудач. Разве плохое настроение, полученное за порогом, не отравляет потом жизнь в стенах? С памятью о старой привязанности стремлюсь я, но при этом еле удерживаю себя в рамках благоразумия. На что годится знание в безумной голове, какие плоды оно несет, какую изобретательность? Но разве могу я позволить, ЧТОБЫ ИЗ МЕНЯ НИЧЕГО НЕ ВЫШЛО?!! Жестокий гений - тоже гений, и в конечном итоге, уже нет разницы, отчего в свое время ослепло сердце - от односторонней умственной жизни или от безответной любви. Бог милостив! - возможно, литература в моих руках не так страшна, как могла бы быть химия или физика. Вот единственный выбор, который я сделала по всем правилам взаимоисключения: в школе эти предметы прекрасно совмещались, но потом они превратились в разные профессии, в разные исследования, в разные мышления и судьбы. Если бы я уже тогда не была надорвана, я бы обязательно попыталась объять необъятное и, скорее всего, закончила бы кровоизлиянием в мозг. Мне хотелось летать - на самом деле, а в итоге "Полетом" я называю свой роман... И пусть кончатся на нем мои нервы - зато организм спокоен, что какой-нибудь новой технологией взрыва гениальную голову точно не снесет. И мы целую жизнь будем тратить на то, чтобы описать желаемое, но потерянное, возможное, но не выбранное! Может быть, это непонятное и ненужное признание, но у него есть веская причина - биологическая. То, что гниет в земле - ей на пользу; то, что гниет в живом - рано или поздно тоже станет гнить в земле с аналогичной пользой, а всякое живое до смерти будет поступать эгоцентрично, вопя о своей ране...
   Как бы там ни было, но выборов я больше не делаю - даже под угрозой пресловутого кровоизлияния; мне все равно. Нет человека - нет проблемы! Но пока я живу - слишком больно постоянно что-то терять, даже в угоду другому. По сему болтаюсь между небом и полом, мысленно и душевно парю, то немного повыше, то чуть съеду - эдак лавирую... Представляется мне машина, какой-нибудь механизм, но только совсем, бедняжка, разломанный - и все равно трогательно и беспомощно гремит он пружиной, пытаясь выполнить свою функцию. Сознание в этом смысле выигрывает больше. Если заклинит, оно способно саморегулироваться: где-то сбросит лишнее в Ид, где-то вытащит в последний момент что-нибудь спасительное... Очевидно, благодаря именно этому процессу и уживаются Мигель и Учеба... во мне (не знаю точно где: в голове, в сердце, в душе, в нервах, в крови?). друг с другом почти они уже сродняются, друг в друга вгрызаются, друг друга портят - сами того не замечая, а совокупностью своей портят меня. До такой степени, что иногда я даже УЖИН НЕ МОГУ СЪЕСТЬ... Потому что меня ТОШНИТ ОТ ЭТОЙ ЖИЗНИ...
   Могу сказать, что проблемы бывают разные, причем бывают и полярные: приятные и неприятные. Приятные проблемы еще можно как-то терпеть, а неприятные спустя какое-то время уже не столько беспокоят, сколько надоедают и бесят своим присутствием. С этой точки зрения проблемы выбора не исключение. Дилемма между карьерой и любовью, какой бы тяжелой она не была, все-таки больше приятна, хотя бы потому, что можно попытаться найти третье решение, компромисс... А вот раздирающий вопрос "пойти или не пойти смотреть на Мигеля", учитывая одинаковый исход дела в любом случае, хочется побыстрее от себя отодвинуть, переложить на кого-нибудь - и не думать больше ни о нем, ни об его разгадке. Я уже не помню, как скоро я отупела, но решить ничего не решила и положилась на самого крайнего - на судьбу, на обстоятельства. На моих глазах разворачивается следующая длинная-предлинная картина: из пункта А и пункта В выходят одновременно два поезда (условно Мигель и Скутер). Кто приедет на мою станцию раньше - неизвестно. И только сердце колотится все глуше, представляя, как они двигаются навстречу друг другу и уже почти не избегают столкновения... Если оба мероприятия назначат на один день, мне придется слушать Скутера, потому что все наши идут на концерт - и просто некому будет выносить меня с чемпионата парных танцев... И вообще - когда это еще будет! Главное, что сегодня утром все сложится хорошо, и завтра можно проснуться спокойной. И есть шанс дожить до конца недели. А может быть, я и не узнаю, когда состоится чемпионат. Некогда мне узнавать!
   Шли дни за днями. Друзья купили билеты на концерт - четыре штуки... А я, пока суд да дело, принялась играть в теннис.
  
   10. С самого детства ничто так не давило на меня, как общество, его мнение и присутствие, его лица, его инстинкт всюду толпиться и одинаково протестовать и против сильных, и против слабых. Мне казалось, что каждая моя неудача множилась в их глазах, становилась огромной и осмеянной - я почему-то считала, будто всем есть какое-то дело до моих трудностей. И при этом они меня совсем не видели... или не хотели замечать, что еще хуже. Но когда они делали вид, что споткнулись об меня - сами только больше мешались под ногами... Чем-то они были горды - да только чем? Я не поняла. Я только смеялась над ними... смеялась сквозь слезы. Моя избранность служила самой себе, она выбрала свою индивидуальность не оружием отпора, а средством невооруженного отступления в невоенное время, то есть ограниченности и процветания в собственных приделах. Мне пришлось идти общепринятыми путями (или, по крайней мере, исторически принятыми), но успеха я добилась только там, где каждому предоставлялся отдельный участок дорожки и личная ответственность за скорость продвижения. А на волейбольном поле все эти люди, "эти дети" набрасывались с упреками, что я слишком часто пропускаю мячи. Они так кричали, так проклинали меня за мои ошибки, как даже я сама себя никогда не кляла, хотя собственные оплошности всегда обходятся человеку дороже. Одноклассники думали, что я им мешаю, а на самом деле - они мне все портили! Я бы ушла - но не могла же я играть одна. Потом мне выбило суставы больших пальцев... Довольно грустная история! Я ходила с завязанными руками, а некоторые распускали слухи о моем притворстве. Ноэль, наверное, все это слышал и считал меня законченной неудачницей... С тех пор в повторяющихся снах часто появляются разноцветный зал, солнце сквозь продолговатые окна и волейбол, историю которого не удалось мне украсить своим достойным именем. Может быть, мой брат, - драгоценный близнец, - лучше бы справился с этим делом. И я мечтала, что вот-вот он войдет и покажет всем настоящую игру... Как мне тогда не хватало парня рядом с собой и внутри себя! А тренер говорил мне сойти с поля и посидеть на лавочке - и я сидела, теребила на коленях ткань спортивных штанов, а в своих глазах даже без зеркала видела затравленную бесконечную обиду...
   На улицах я пытала счастье в бадминтоне.
  
   ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   73
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) А.Емельянов "Последняя петля 3"(ЛитРПГ) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Научная фантастика) С.Волкова "Игрушка Верховного Мага"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Сержант Десанта."(Боевая фантастика) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) В.Палагин "Земля Ксанфа"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"