Лукин Александр Викторовитч: другие произведения.

Рисовая запеканка

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

   РИсовая запеканка
  
   СЕРЁГА
  
   В детстве, я несколько раз ездил в пионерский лагерь. Это было не часто, но зато сразу на три смены подряд. Только в конце августа я появлялся в Москве, словно житель далёкой глубинки, таращась на толпы людей, автомобили и многоэтажные здания. Это был, своего рода, добровольно-принудительный отдых.
   Мне не хотелось покидать уютную квартирку в Кунцево, зелёный дворик, где каждый сантиметр знал тяжесть моего ползущего тела, а мало-мальски крепкое дерево цепкость моих рук. Где каждая бабка, оккупировавшая подступы к подъезду, была знакома с частотой мелькания моих пяток, и каждая, самая блохастая псина в трудную минуту могла рассчитывать на шикарный ужин у меня на кухне. Это был мой мирок, в котором я чувствовал себя спокойно и свободно. Мне нравилось здесь жить, но с приходом лета приходилось отправляться за сто километров от Москвы с группой таких же, обречённых на групповое веселье бедолаг.
   Моя мама, устроившись на один крупный завод, решила воспользоваться всеми преимуществами солидного предприятия. Его администрация распространяла путёвки в пионерский лагерь 'Дружный'. Многообещающее название располагало к общению, которое, к сожалению, не редко заканчивалось ссорой. Поэтому всерьёз его никто не воспринимал.
  Но оно звучало благозвучней, нежели соседский 'Юный шарикоподшипниковец'.
  
   'Дружный' встречал тяжёлыми металлическими воротами с деревянной вышкой и сеткой-забором, за которым находились несколько унылых корпусов, построенных ещё на заре развитого социализма. С одной стороны его подпирал тёмный лес, кишащий комарами, клещами и разнообразным мусором, с другой - железная дорога, поезда которой мы с тоской провожали, глядя на них сквозь проволочную решётку.
   Нам всем хорошо была известна главная причина нашего заключения - свежий воздух. Он преследовал нас везде и в любое время суток: вечером - в спальне, когда мы ложились в холодные, пропитанные лесной влагой пастели, утром - при пробежке в туалет, с отчаянной попыткой скрыть ненужную пока эрекцию, и днём, когда нам особенно трудно удавалось изображать радость от смотра строя и песни. (Ведь это были те времена, когда наша страна, всё время куда-то шагала, громко распевая, чтобы не слышно было стонов отставших. Говорили, что к коммунизму, хотя с уверенностью вряд ли кто мог это сказать.)
  
   Мы жили вдвоём с мамой. Папа жил отдельно. У него был свой режим дня, и он не совпадал с нашим, - в то время, когда папе нужна была эмоциональная разрядка, мы с мамой уже десятые сны видели. Папа появлялся в квартире, громко сетуя на неудобный график работы винных магазинов, на упрямость обувных шнурков и на жизнь вообще. Мы не могли поддержать с ним беседу и поселились в другом районе.
   Жили мы с мамой хорошо, но за год я успевал так ей надоесть, что она начинала считать дни до конца моей учёбы, словно узник до выхода из темницы. Мне казалось это немного странным, поскольку я был уверен, что мама меня очень любит, и не хочет со мной расставаться. Ведь она сама мне об этом постоянно твердит. А раз так, зачем же ей желать разлуки со мной?
  - Мам, я не хочу уезжать.
  - Надо, сынок, надо. Все дети уезжают. Тебе не с кем будет играть.
  - Нет не все. Вон Серёжа не уезжает.
  - Серёжа? Это какой? Тот, что недавно сюда переехал?
  - Да. Он говорит, что вообще никогда на лето не уезжал.
  
   Мы познакомились не сразу. Первый раз, когда я его увидел, он был в костюме из светло-синих штанов и парной к ним жилетки. Из-под неё выглядывала клетчатая рубашка. А ещё, на его каштановой шевелюре, с левой стороны, виднелся седой клок волос - довольно странно для подростка.
  Я с начала не понял, что мне в нём не понравилось, но потом догадался - опрятность. Вся его одежда хрустела от идеально-приторной чистоты. Он выделался на фоне остальных мальчишек нашего двора, как пирожное среди горелых сухарей. И ещё, эта седина - прерогатива всёзнающих взрослых. Разумеется, нас это задевало, мы не стали брать его в наши игры, и ему приходилось смотреть на них со стороны. Правда, он уже не появлялся перед нами в том костюме, давно пачкался от всей души, да и не умничал вовсе, но первое впечатление глубоко засело в наши головы, не давая принять седого мальчика в наши ряды.
   Как-то, я один слонялся по двору уже часа два, никого из моих старых друзей не было видно. Я не знал, чем себя занять, чеканка теннисного шарика меня уже не развлекала, и надоело не замечать пасущегося неподалёку мальчика с седым локоном. Я подошёл к нему.
  - Умеешь в теннис играть?
  - Да - ответил он просто.
  - Мда? - Я оценивающие оглядел его с ног до головы. - Ну, давай посмотрим.
   Я дал ему вторую ракетку, и мы сыграли несколько партий.
   В нашем дворе был теннисный стол - это большая редкость! Сейчас его давно уже нет. А тогда вокруг него собиралось много народа. Днём играли дети, вечером - взрослые. Приходили даже из других дворов. Я очень любил эту игру, и быстро достиг в ней определённых успехов. Как мне казалось, - довольно высоких. Из детворы меня уже давно никто не мог обыграть, да и некоторых взрослых я заставлял изрядно попотеть.
   Но из десяти партий с Серёгой, я выиграл только одну, последнюю. Да и то, думаю, он мне поддался.
  - Ух, ты! Чё, нормально играешь. Где это ты так научился?
  - Да - отмахнулся он - то там, то сям.
  На следующий день мы всем двором затеяли футбол. Я позвал Серёгу. Когда он пришёл, наш местный хулиган Марат, оттолкнул его.
  - Куда прёшь? Давно не получал что ли? Смори, огребёшь по морде!
  - Спокойно, паря, - остановил я Марата - он со мной.
   И мы начали играть. Через некоторое время, прекрасно сыгрались в нападении. Я, как правша пробирался по правому краю, ему было удобней по левому. Отдавая, друг другу пасы, неумолимо подступали к вражеским воротам и там, легко обманув вратаря, забивали мяч.
  - Слушай, ты классно забиваешь банки! - Возвращаясь на свою половину, кричал мне Серёга, - где это ты так научился?
  - То тут, то там, - отвечал я, весело смахивая пот.
   С тех пор уже никто и не помнил, что Серёга когда-то был чужим.
  
  - А-а... Я его знаю. - Сказала моя мама - Я как-то встретила Серёжину маму в магазине. Она рассказывала, что ей сын всё лето торчит в Москве, бедняжка...
  - Вот видишь. И я так хочу.
  - Нет. Тебе есть куда поехать, а ему нет. У него нет дачи и нет возможности достать путёвку, а у меня есть.
  - Но зачем? Разве я тебе мешаю? Я могу тихонечко гулять во дворе, иногда, очень редко, ходить в кино, сидеть дома, читать книжки, ну или на крайний случай - смотреть телевизор. Мои
  ясные очи, не моргая, уставились на мать.
  - Зачем ты хочешь, чтобы я уехал? Ты меня не любишь?
  - Конечно, люблю, сынуля, - я получил поцелуй в лоб.
  - Тогда дай мне что-нибудь на память - сказал я грустно - я буду гладить это, прижиматься щекой и думать о тебе.
  Мама задумалась на секунду, потом достала из шкафа мой чистый носовой платок и завязала на нём узелок.
  - На. Возьми его с собой.
   Как выяснилось, мама меня любит, но я всё равно должен отправляться в лагерь. Это была вынужденная мера. Летом в городе очень душно, нечем дышать. В лесу есть, чем дышать, но негде спать, поэтому и построили домики, обнесли их забором и назвали это место - лагерь. И все дети там должны... как сказать 'зимовать', но в отношении лета? 'Летовать'?
  
  - Ты поедешь этим летом куда-нибудь? - Спросил я Серёгу.
  - В лагерь что ли? Неа. А ты?
  - И я нет, - зачем-то соврал я.
  - Классно.
  - Ага. - Говорю.
  - Я ненавижу лагерь. Один раз мама попробовала меня туда пристроить. Гнусное место! Еда - гадость, за забор нельзя, но самое страшное - тихий час! Бррр...
  - Да...а - понимающе закачал я головой.
  - Я не в жизнь туда не поеду!
  - И я.
   Но моя мама была другого мнения. Она достала путёвку и собрала мои вещи. Близился чёрный день отъезда. Я, как перед долгой ссылкой, старался запечатлеть в памяти всё, что вижу - интерьер квартиры, список последних телепередач, вид облаков из окна моей комнаты. Чтобы потом, когда буду плакать ночью под одеялом и гладить мамин узелок на носовом платке, эти воспоминания поддерживали моё страдальческое настроение, соответствующее образу изгнанника.
   И тут случилась неожиданность - я заболел. Простудился, когда катался на Серёгином велосипеде под дождём - эта была единственная возможность, выпросить у него это чудо. Своего у меня не было, а тут: большие колёса, блестящие спицы, ручной тормоз на переднее колесо, фонарик с динамо-приводом, и зеркало заднего вида. Мечта!
  - Ладно, прокатись немножко, а то мама мне запретила мокнуть. Когда дождь кончится, притащи мне домой. Помнишь мою квартиру? Вон подъезд, - указал он на соседний дом, - шестой этаж, квартира тридцать один. Да, - предостерёг он - на лифт не жми - не работает.
  - Я знаю, спасибо - поблагодарил я, затаив дыхание - трудно поверить в такую удачу.
   Я восхищённо смотрел, как мои руки дотрагиваются до серебристого руля, нога встаёт на педаль, а попа опускается на кожаное сиденье, которое приятно скрипнуло подомной. Оттолкнувшись от бордюра, я поехал по асфальту, покрытому лужами разной глубины и размеров.
   По лицу, по спине, по рукам и ногам меня хлестала вода. Я посмотрел на небо, оно всё было покрыто свинцовыми тучами, дождь зарядил на долго - я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
   На утро у меня было тридцать восемь и три, голова раскалывалась, аппетит отсутствовал.
   Через день, в восемь утра, я должен был находиться в парке у кинотеатра 'Бородино', куда счастливые родители отконвоируют своих отпрысков. Там будут ждать снятые с рейсов автобусы с прикреплёнными номерами отрядов и взрослые люди со странным блеском в глазах, одетые в белые, пионерские рубашки, красные галстуки и пилотки со звёздами - вожатые. Хотя я бы не стал настаивать на их стопроцентной принадлежности к старшему поколению, одеваются-то они как дети. Оркестр будет играть 'Прощание славянки' (с того времени ненавистное мной музыкальное произведение), директор лагеря произнесёт небольшую ободряющую речь в маленький, пищащий от перегрузок микрофон. Короче, будут созданы идеальные условия, чтобы момент расставания превратился в слезоточащее зрелище, сравнимое по своей эмоциональности с проводами на фронт.
   О том, чтобы мне, больному, участвовать в этом волнующем мероприятии - не могло быть и речи. Поэтому я спокойно лежал на диване с неизменным градусником подмышкой.
  
   Я провалялся с температурой пару дней и в принципе был здоров. Но маме, разумеется, об этом знать не стоило. Как только она, возвращаясь с работы, открывала входную дверь, я вскакивал с кровати, выключал перегревшийся телевизор и медленно выползал в коридор. Выдавливая из себя слабую улыбку, еле слышно лепетал: " А-а, мама вернулась", - усиленно изображал измученного недомоганьем человека.
   Мама пристально смотрела на меня, трогала лоб и озабочено качала головой.
  - Какой ты бледненький, мешки под глазами, губки сухие...
   Я тяжело вздыхал и лез в мамину сумку, в поисках чего-нибудь вкусненького. Жизнь казалась мне замечательной штукой.
   Но она была бы ещё лучше, если бы мне можно было гулять. Как только температура спала, я стал звонить Серёге, хотел, пока нет мамы, покататься на его велике. Но мне не везло - моего нового друга, как назло, не было дома. Вечером приходила мама, и я не мог уже ему звонить. Не хотел раскрывать истинное состояние своего здоровья. Во время разговора с Серёгой я мог весело рассмеяться. А хорошее настроение - первый признак выздоровления. Перед мамой я старался выглядеть не весёлым, немного подавленным, но не сильно, нельзя было переигрывать.
   Так прошло больше недели.
   Я действительно надеялся, что в июне лагерь мне не грозит. Какой смысл ехать туда в середине смены? Там уже все перезнакомились и даже успели подружиться. Я буду выглядеть белой вороной, собирая на себе недобрые взгляды - вот мол, явился, мы тут уже пол срока оттрубили...
  Я тоскливо поёжился.
  
   Во вторник мама, как обычно, ушла на работу, а я, как обычно, устроился перед телевизором с пачкой печенья. Показывали один из моих любимых фильмов. Сквозь крики попугая принца Фролизеля, мне послышался какой-то шум у входной двери, я едва успел допрыгать до кнопки и выключить кино (дистанционные пульты в те времена были большой редкостью.) Высунувшись в коридор, я к своему удивлению обнаружил внезапно вернувшуюся маму. Было всего лишь одиннадцать часов утра - что она здесь делает? Я недовольно поморщился - так бесцеремонно нарушается мой режим дня.
  - Собирайся, мы идём в поликлинику. - Сказала мама.
   Тон её не предполагал возражений. Я стал нехотя одеваться. Все мои попытки разжалобить её своим нытьём о слабости в ногах и лёгком головокружении, не увенчались успехом. Щурясь, как вампир от дневного света, я вышел на улицу.
   Моя последняя надежда была на доктора. Он-то должен понять, что мой организм не настолько окреп, чтоб менять привычную московскую загазованность на непредсказуемую свежесть загородной природы.
   Всю дорогу я старался дышать ртом. Мне казалось, это заставит мои губы потерять излишнюю жизнерадостность, и поможет им выглядеть сухими и безжизненными. То есть сочетаться по стилю с бледностью лица и воспалённостью глаз. Не важно, что бледность получена в результате ежедневного пребывания в душной комнате, а глаза одурели от многочасового просмотра телевизора.
  - Проходите, садитесь, - приветствовала нас женщина в белом халате.
  Мама и я прошли в кабинет. Мама села на стул, я встал рядом. Врач что-то писала.
  - Снимай рубашку, - сказала она мне.
  Я разделся, успел сделать ещё пару выдохов через рот, прежде чем она оторвала взгляд от бумаг и взглянула на меня более внимательно.
   - Ну, как ты себя чувствуешь? - спросила она, подступая ко мне со статоскопом.
  - Кхе... Кхе... нормально - попытался я выдавить кашель.
  - Как аппетит? Как сон?
  - Да, так себе. Не могу долго заснуть. Ворочаюсь полночи.
   Это была правда. Я действительно долго кувыркался в постели, изобретая новые позы. Подушка каменная, одеяло большое и одновременно короткое, под ним холодно, без него жарко, кровать слишком широкая и неровная, простынь... Простынь вообще никакая. Бывало, я часами лежал, уставившись в потолок, наблюдая за перемещениями полосок света от проезжающих за окном машин. Было душно, потом резко холодно. Я слышал все разговоры прохожих. Их шаги гулким настойчивым стуком отдавались в моей голове. Мне хотелось зарыться где-нибудь, чтобы ничего не слышать. Я накрывался подушкой, но армия лилипутов шагала в моих ушах. Это было невыносимо.
  - Но, в общем, всё нормально... кхе... кхе...
   - Так, давай тебя послушаем.
   Холодный металл коснулся моей груди. Я невольно хихикнул, но тут же спохватился и жалобно заохал. Докторша продолжала слушать мою подростковую грудную клетку. Я разглядывал себя в круглом зеркальце, висевшем на её голове.
   - Ну, что молодой человек, я тоже думаю, что у вас всё в порядке.
   Мама облегчённо вздохнула, я с тоской обвёл взглядом кабинет: стеклянный шкафчик, край кушетки выглядывает из-за ширмы, на стене календарь с девушкой в форме стюардессы, - синяя юбочка, жакет, блузка. Счастливая, ей не нужно ехать в лагерь.
  
   Мои опасения оправдались - меня действительно плохо приняли. Мы приехали во время тихого часа, и пришлось сидеть на улице, перед окнами, за которыми томились мои будущие сокамерники. Некоторые выглядывали через квадраты стёкол и смотрели на меня с завистью. Чтобы не напрягать обстановку, пришлось отвернуться.
  - А-а... Саша Лукин!
   К нам вышла вожатая, - синяя юбочка, белая блузка.
  - Смотри, это Наташа.
   Мама была довольна, что у меня будет та же вожатая, что и в прошлом году. Наташа изменилась, стала как будто ниже ростом, и округлилась. Её некогда хрупкая фигура потеряла ту подростковую непосредственность, из-за которой мы вели себя с ней, как с равной. Теперь она
  выглядела как настоящая взрослая.
   Она улыбнулась, увидев меня. Мама подтолкнула меня к ней. Я сделал два робких шага в её сторону и остановился.
  - Ну, иди же сюда, - сказала Наташа, - ты чего, не узнал?
  Она прижала меня к себе. Это было ужасно.
  - Почему не узнал? Узнал, - пробубнил я.
  - Смотри, как вырос! - Потрепала меня по шевелюре.
  Мой висок коснулся её щеки, рука задело бедро, взгляд упал за вырез блузки. Я почувствовал, что краснею. Закрыл глаза, чтоб успокоится.
   Из окон на меня сквозило презрение. Настроение было хуже не куда.
  - Ну, чего затих? Хорошо, что приехал. У нас сейчас смотр строя и песни будет, потом футбол. Нашим мальчишкам нужна подмога.
  - Ладно, Сашуль, я поехала, - мама резко засобиралась.
  - Ну, ма-ам...
  Мы отошли в сторону.
  - Всё, не расстраивайся, мне пора ехать. Я знаю, ты бы с удовольствием сейчас посидел дома, любуясь очередным приключением принца Флоризеля...
  - Я не... - возмутился я.
  - Ладно, ладно, я действительно не могу держать тебя сейчас дома, нам с твоим папой нужно оформить бумаги... да и тебе свежий воздух просто необходим... Вобщем, я поехала.
  И мама уехала, а я остался, - покинутый, никому ненужный, брошенный на произвол судьбы, неоперившийся птенец на холодной льдине, беззащитный цветок на людном тротуаре, эх... ну, в общем... что и говорить, - тоска.
   После подъёма, я прошёл в спальню. В ней ещё витал запах заспанных тел. Подошёл к убогой металлической конструкции со скрипучими пружинами, - ей суждено стать моим ложем. Рядом, грубо покрашенный деревянный ящик на ножках, - тумбочка. Мне дозволено занять только одну из двух полок этой части спального гарнитура. Я положил вещи на кровать.
  - Нельзя класть сумки на покрывало!
  Я обернулся. Передо мной стоял крепкий парень, нагло ухмыляясь.
  - Ты не поздно сюда припёрся, маменькин сынок? - За ним появился потный толстячок. - Он у нас ещё и вожатский любимчик.
  'Начинается' - подумал я.
   - Спокойно, пацаны, он со мной.
  Расталкивая делегацию встречающих, ко мне пробирался парень с седым локоном на каштановой шевелюре.
  - О! Серёга! А ты чё здесь делаешь? - Обрадовался я.
  - Да, понимаешь... Моя мама встретила твою в магазине... И та обещала достать путёвку в этот лагерь. Говорит, - не была уверена, что удастся. Но, как видишь, удалось... Сам узнал перед самым отъездом.
  - А-а... понятно. Ну, ты извини...
  - Да не, всё нормально. Мне тут даже нравится. Хорошо, что ты приехал - у нас как раз не хватает правого нападающего. Полуфинал на носу, а мы еле держимся. После смотра строя давай на поле. Играем с пятым отрядом.
   В эту ночь я спал, как убитый. Уже засыпая, вспомнил, что не потосковал над маминым узелком.
  'Сделаю это завтра' - подумал я, сладко улыбаясь.
  
   ЖЕНЯ
  
   Я не сразу обратил на неё внимание, думал - это мальчик. Мы играли с третьим отрядом полуфинальный матч. Все кричали: Женя! Женя! И Женя принимал пас, и ловко обводя соперника, отбивал к нужному игроку. Кто бы мог подумать, что это девчонка?! Короткая стрижка, потертые шорты, скорость передвижение почти не уступает моей, ну, во всяком случае - в первые секунды бега.
   Потом... Потом я увидел её улыбку - ряд белоснежных зубов, губы нежно розового цвета, я и не знал, что такие бывают. Женя от всей души рассмеялась, увидев, как грязный мяч угодил мне по заднице - наш вратарь Боря пытался пробить удар от ворот. Он не отличался большой точностью...
  - Ой, блин, Саня. Вечно ты под ногами мешаешься. Ты чё, баран что ли? Иди на хрен вперёд!
  ...и умом.
  
   Мама дала мне с собой в лагерь специально сшитые для футбола трусы. Такие в те времена, трудно было найти в магазине. А мама - профессиональная швея, вот и смастерила. Как-то мы смотрели с ней чемпионат СССР на нашем чёрно-белом телевизоре.
  - А хочешь, я тебе такую же форму сделаю, как у этих спортсменов? Будешь в ней, как Дасаев прыгать.
  - Конечно! Что за вопрос?
  Мама успела сшить только трусы до того, как я укатил в лагерь. По возвращении мне обещана была парная к ним майка. Я очень ими гордился - кремовый цвет, тёмно-серая окантовка в три полосы, даже Адидасовский трёхлистник пришпандорила, тёмно-серый.
  
   И вот, в это великолепие смачно врезался мокрый чумазый мяч - Боря только что достал его из лужи. На светлом атласе тут же образовался коричневый трафарет.
   Я никогда не чувствовал себя более униженным, чем в этот момент. Недовольно обернувшись, я увидел светящуюся весельем Женю. Глаза прищурены от смеха, волосы в волнующем беспорядке, царапина на подбородке, часть тонкого плеча, открыта перекошенным воротом футболки - короче, она была прекрасна.
   Я почувствовал, что со мной что-то происходит: внутри, где-то в области живота, появилось нечто тёплое, ноюще приятное, ранее не виданное, незнакомое, но в тоже время, ожидаемое и встреченное моим организмом с искренней радостью. Это обезболивающее позволило мне тут же забыть об уязвлённом самолюбии и жжении на правой половинке попы.
   Не знаю, почему я раньше не замечал, что это - девочка? Как можно было этого не заметить!? Правда, я был в этом отряде всего несколько дней и ещё не успел со всеми познакомиться, - нас было человек тридцать с лишним.
  - Осторожно! - Вдруг лицо её озабоченно напряглось.
   На меня налетела толпа борющихся за мяч парней. Не раздумывая, я ввязался в бой. Вырвав из человеческой каши причину моего унижения, я рванул к воротам противника. Моя измазанная задница стремительно удалялась от основной массы игроков. Набирая скорость, я обернулся. Женя бежала за мной. Внезапно возникший эмоциональный подъём ураганом понёс меня на другой конец поля, - я бежал, не чуя земли под ногами.
   Шилобреев, вратарь третьего отряда, растопырил руки в разные стороны. Казалось, они занимают всё, охраняемое им, пространство. Наклонившись вперёд, он уверенно ждал моего приближения. Нас разделяло метром десять и лысый верзила Антон Дынин. Он ринулся мне на перерез, выбросив левую ногу в сторону, преградил мне путь. Я без труда перепрыгнул через неё, мой надутый спутник прокатился под синей бутсой. Сделав, обманный взмах ногой, я заставил прыткого Шилобреева плюхнуться в мокрый песок. Передо мной была только верёвочная сетка ворот. За спиной я слышал победный рёв наших игроков, шли последние секунды матча - я перед пустыми воротами, с мячом, если забью - мы в финале.
   Но тут я услышал вскрик... Уже занеся ногу для удара, обернулся. Женя, корчась от боли, падала на затоптанный газон. Дынин, перепрыгивая через неё, локомотивом нёсся ко мне.
  - Бей, Саня! Бей! - кричал мой друг Серёга, его отмеченная аномальной проседью шевелюра выпрыгивала из-за спины приближающегося лысого полузащитника.
   Я видел, как Женя, закусив губу, рассматривает окровавленный локоть... что-то большое и потное загородило мне солнце... сильный толчок... ощущение полёта... жёсткое приземление... песок на зубах... пытаюсь выплюнуть траву... крики...финальный свисток... ликование девочек третьего отряда... дикая боль в плече... расстроенное лицо Серёги... и ...Женя... Она сидела на траве, раскачиваясь и гладя ушибленную руку.
   Я подошёл к ней.
  - Вот возьми.
   Протянул ей подорожник.
  - Почему ты не ударил? Мы могли выиграть! - В её глазах блестели слёзы.
   Я не знал, что ответить, - самому была неизвестна причина этого поступка. Казалось, я потерял способность правильно соображать, когда кровь выступила на коже этой хрупкой девочки. В меня как будто впрыснули неизвестный вирус, который отключил все мои сенсоры, сконцентрировав всё внимание только на её сморщенном от боли лице. Окружающее вмиг потеряло для меня интерес: освободившиеся ворота, мяч у ног, этот глупый матч, стремление к победе... К чему всё это, если ей больно?
   Я отошёл в сторонку. На губе что-то мешало. Потрогал - кровь. Посмотрел по сторонам - где же я оставил свои вещи? Нашёл свою футболку... устало стянул казённую с номером...
   И тут я увидел его - довольный Дынин грелся в лучах славы - конопатая девица смахивала с него травинки, впитывая впечатления от матча.
  
  - Он бы тебя сразу догнал, он у них самый быстрый, хоть и неуклюжий. - Ко мне подошёл мой друг Серёга, - смотри какие у него бутсы, настоящий 'adidas' - отец из ГДР привёз, новенькие.
   Я посмотрел на синие шиповки: три светлые полосы разделяли их пополам, на пятке виднелась фирменная надпись - последняя буква меня немного озадачила, - в мамином варианте она выглядела иначе. Похоже, мама перепутала латинскую 'S' с письменной русской 'Г'.
  - Я их не только видел, но уже успел на себе почувствовать - он мне все ноги изкувал. Только, всё же, он меня не догнал.
  - Ну да - Женька ему помешала. Она преградила ему дорогу, и он её сбил.
   Меня как током шандарахнуло - она же в три раза меньше его!
   Отбросив в сторону свежую футболку, я направился к толпе празднующих победу. Я не знал, что буду делать, мною двигало крайнее возмущение, гнев и обида за проигрыш - любое из этих состояний могло привезти к непредсказуемым результатам.
   - Зачем ты толкнул её? - Сказал я, протиснувшись к Дынину.
  - Что? - Он недовольно сузил глаза.
   К этому времени он уже снял майку, и были заметны его мышцы. Он поигрывал ими, те в ответ отливали пОтом на солнце - завораживающее зрелище. У меня, сколько бы я не пыжился перед зеркалом, ничего подобного не получалось. Все мои попытки изобразить красивый мужской торс походили на жалкие судороги.
  - Зачем ты её толкнул? - Повторил я вопрос, стараясь не обращать внимание на затвердевшие валуны.
  - Это - игра, сосунок. Девчонкам нечего делать на поле. Не нравится - проваливай! Или ты хочешь мне что-то сказать? Или может, даже ударить? Жду с нетерпением.
  - Это не по правилам. Она была без мяча - ты не имел права её толкать!
  - Но судья же ничего не сказал? Так что - всё окей. Ты закончил?
  - Нет! Не закончил! Если ты ещё раз её...
   Я сделал многозначительную паузу.
  - Ну, что? Продолжай... Что, 'ещё раз её'? Что ты мне сделаешь, сосунок? Ничего. Понял? Кишка у тебя тонка! Вон, ты уже от страха в штаны наложил...
   Окружающие уставились на мои испачканные трусы. Я попытался прикрыть пятно руками, тут же все рухнули от смеха.
  - Откуда ты их взял? Семейные что ли перекрасил? И название такое интересное - 'адидаг'... - Дынин веселился от души.
   Я готов был убить его на месте. Но в силу воспитания, повёл себя достойно. Хотел, чтобы всё выглядело прилично. Во всех книжках, которые я читал, герой хладнокровно вызывал обидчика на дуэль и вступал с ним в честную схватку. Только подлый негодяй нападал неожиданно, исподтишка.
  - Пойдём, выйдем? - Бросил я, выразительно выдвинув нижнюю челюсть.
   Я всегда мечтал произнести эту фразу. У нашего хулигана и забияки Витька Козицкого это очень хорошо получается. Он с таким выразительным апломбом выдаёт её какому-нибудь зазнавшемуся пижону, что тот сразу никнет головой и успокаивается. Я ещё ни разу не видел, чтобы кто-то решался 'выйти'. Я и сейчас рассчитывал на такую реакцию, - всё-таки мордобой не моя стихия. Но Антон спокойно ответил:
  - Пойдём.
   Это привело меня в замешательство. С одной стороны, я испытывал желание совершить справедливое возмездие, с другой - как я уже говорил, не имел большого опыта в подобных ситуациях. Но отступать было поздно - вокруг были люди и они ждали развития событий - презренная, жадная до зрелищ толпа.
   Мы отошли в сторонку и стали друг против друга - Давид и Голиаф. Поединок между бесстрашным красавцем и самоуверенным великаном в ветхом завете закончился победой ловкости над грубой силой. Женщины всего мира веками восхищались поступком Давида. У меня был шанс прославить себя хотя бы на оставшиеся несколько дней до конца смены.
   Трудно сказать, когда нужно начинать битву, - первым совершить насилие, сделать человеку больно - для этого требуется определённый настрой. Нельзя же вот так, запросто, двинуть по физиономии, как бы нахально она не ухмылялась.
   Судьи не было, отмашку никто не даст, поэтому я стоял, всё ещё бездействуя, но бесстрашно выпятив грудь вперёд, выказывая, тем самым, полное презрение противнику. Антон, самодовольно улыбаясь, взял инициативу в свои руки - резко взмахнул рукой, имитируя удар. Инстинктивно я пригнулся, загораживая лицо. Но он не ударил, только рассмеялся - конопатая вторила ему утробным гоготаньем. Я решил сделать ответный ход - лихо выступил вперёд, намереваясь двинуть грубияна в грудь (до лица я бы вряд ли дотянулся), но вместо этого получил удар в живот. Странно, я даже не заметил, как он поднял ногу. Просто неожиданно почувствовал тупую боль в животе. Слёзы сами прыснули у меня из глаз - ненавижу их за это, появляются в самое неподходящее время, и без приглашения. Я сложился пополам.
  - Что здесь происходит?
   Неожиданно возникла синяя фигура тренера. Артём Николаевич всегда ходил в одном и том же спортивном костюме. Говорят, он в нём спал и даже мылся. Но это, я думою, выдумки. Хотя...
  - Ничего особенного. Сосунок плохо переваривает поражение - весело ухмыльнулся Дынин.
  - Лукин, - обратился ко мне Артём Николаевич - что ты делаешь на поле? Все твои уже давно в корпусе.
  - Я переодевал футболку...
  - Лучше бы с трусов начал. - Дынин громче конопатой рассмеялся собственной шутке.
   Серёга подал мне одежду. Я заковылял в отряд.
  
   Ребят у нас в отряде хватало, но Женя настаивала на своём участии в футбольных матчах. Это было не обычно. Другие девочки не любили бегать. Они сидели на скамейках, возились с какими-то ленточками, бумажками, короче, занимались всякой ерундой. А эта... Эта была особенная. Она участвовала в самых опасных предприятиях - будь то набег на ближайшие дачи за клубникой, прыганье с крыши столовой в кучу мусора. Раньше, когда она всё это проделывала, и я по своей невнимательности не догадывался, что это девчонка, мне было всё равно. Но теперь её появление в нашей компании отчаянных головорезов, я считал неуместным. То, что для мальчишки - нормальное дело, для девочки может быть совсем не кстати, - один из близнецов Киселёвых, Славка, разодрал себе всю щёку о ржавый забор, теперь его левую часть лица украшают ужасные царапины (по ним мы легко отличаем его от брата Димы).
   Недавно, я предложил пройти по карнизу третьего этажа нового корпуса - от окна туалета до пожарной лестницы, а потом спрыгнуть на небольшой балкончик. Это была настоящая проверка смелости - высота метров десять, карниз шириной не больше ступни, балкон - грубо сваренные необработанные куски швеллера, с проступающей сквозь краску ржавчиной.
   Мы уже полчаса толпились в туалете для мальчиков, ожидая, когда наша воспитательница Зинаида Петровна закончит беседу с физруком.
  - Зинаида Петровна, вечером это очень даже ничего. Народу мало... И никто не увидит...
  - Ну, не знаю, Артём Николаевич, я должна быть рядом с группой - мои сорванцы долго не могут успокоиться...
  - Я Вас уверяю, пробежка перед сном очень полезна, и не волнуйтесь, я буду бежать рядом.
  - Это-то меня и беспокоит.
  - Я Вас умоляю, воспринимайте это, как моцион. Я покажу Вам замечательные места. Тут недалеко... за трибунами футбольного поля... там редко косят траву, и можно увидеть полевые цветы... Вам нравятся цветы?
  - Артём Николаевич, я очень медленно бегаю, моя комплекция не позволяет...
  - У Вас очень приятная комплекция, Зинаида Петровна, я Вас уверяю. Я...Э... пробежку можно заменить спортивной ходьбой...
  - Ну, не знаю, Артём Николаевич... меня пугает слово 'спортивная' - мне сразу дышится с трудом и хочется лечь... Какая из меня спортсменка?
  - Обещаю больше не произносить при Вас это слово... во всяком случае на людях...- Артём Николаевич наклонился к лицу Зинаиды и улыбнулся.
  - Ой, директор идёт... - встрепенулась женщина, - здравствуйте Вячеслав Анатольевич! Мы обсуждаем с Артёмом Николаевичем сценарий предстоящего праздника - 'день Нептуна'... У нас появилось несколько предложений по этому поводу... Позвольте, я расскажу Вам, как будет выглядеть новый сценарий?
  - Не сейчас, Зинаида Петровна, к тому же - всё уже утверждено на совещании.
   При виде директора мы отпрянули от окна. Наблюдая за 'Вячиком' (прозвище Вячеслава Анатольевича, родившееся в нашей, мальчишеской среде) в отражение открытой рамы - мы видели, как он внимательно осмотрел весь фасад здания, на секунду дольше задержался на нашем убежище. Мы боялись пошевельнуться. Казалось, он заметил нас, хотя я был уверен, что это невозможно - нас скрывала тень, а он находился на ярко освещенной улице.
  - Что-то Вячик сегодня ни в духе...вон как глазами по стенкам рыщет, - воспитательница проводила его взглядом.
  - Наверное, прикидывает, куда ещё агитационный стенд пришпандорить, весь лагерь залепил ими.... Ну, так как? Вы придёте?
  - Нет, Артём Николаевич, это неудобно...
  - Ну, что же здесь неудобного?
  - Ну, не знаю...
   Они стояли аккурат под нашим окном. Любой из них мог заметить нас, а попадаться им в руки никто не хотел - физрук уморил бы отжиманиями, а Зинаида, несмотря на обманчивую безобидность - просто убила.
   Время шло, беседа затягивалась, размытые очертания её финала терялись в бесконечных 'Ну я не знаю... Но я Вас прошу...', сдерживать мальчиков, желающих воспользоваться туалетом, становилось всё труднее - чтобы предложить Жене выйти не могло быть и речи. Наконец мы решили отложить эту вылазку и неохотно покинули засаду. Все были расстроены неудавшейся прогулкой по узкому карнизу, но только не я. И причина была не в страхе свалиться - нет. Дело были в Жене - я не хотел видеть её балансирующей на высоте трёх этажей и совершенно без страховки.
  - Ну, ладно, - сказал я, облегчённо вздохнув, - в следующий раз пойдём. Завтра можно, после завтрака.
   Я знал, что Женя в это время будет со своим папой - он собирался навестить её - и поэтому она не сможет присоединиться к нам.
  Женя посмотрела на меня с неприкрытым презрением и ухмыльнулась, несомненно, разгадав мой замысел.
  - Ну-ну...
   В ответ я выдал жалкую гримасу, изначально задуманную как улыбка. Я делал так теперь всегда, когда разговаривал с ней. Я заискивал перед ней - уступал очередь к питьевому фонтанчику и предлагал лучшее яблоко, стянутое с дачного сада, находил самые удобные камни, когда били стёкла в заброшенном сарае, специально проигрывал в настольный теннис - игре, которую я считал своей стихией.
   Не желая подвергать Женю опасности, я был против её участия в наших операциях, но одновременно испытывал острую потребность в её обществе. Когда она заходила в комнату, всё менялось - то, что минуту назад не вызывало во мне никакого интереса, преображалось в нечто сказочное, озаряясь светом её присутствия. Не говоря уже о магии её прикосновения: если Женя брала воланчик от бадминтона, он тут же становился предметом моего культа - я несколько дней носил в кармане фантик от конфеты, которую она съела.
   Во мне боролись два человека: один хотел делать, что ему нравиться - бегать, шалить, лазить, где вздумается, другой - видеть эту девочку, говорить с ней, находится с ней рядом. Как примерить этих борцов? Как соединить несовместимое? Я страдал от этой проблемы, не в силах найти решение.
  
   Но все мои попытки привлечь Женино внимание, не вызывали в ней ответной реакции - красавица с пренебрежением отказывалась от всех проявлений моей доброжелательности. Мало того, при моём появлении, девочка старалась поскорее покинуть компанию или замокала, отворачиваясь. Я терялся в догадках такого поведения. Мне казалось, я поступаю правильно, а она воспринимала такое отношение в штыки. Это мешало нормальному общенью и грозило бойкотом от друзей - кому охота было копаться в истинных причинах Жениного плохого настроения и моего неуместного альтруизма? Если мы не найдём общий язык, кого-то из нас попросят оставить команду. И что-то мне подсказывало, - выбор будет сделан не в мою пользу.
  
   Вскоре появились первые признаки ужасного решения о моём изгнании, - не позвали лазить по карнизу, а ведь именно я был инициатором этого мероприятия.
   После завтрака все куда-то подевались, и лишь ближе к обеду я встретил моего друга Серёгу.
  - Ты где был?
  - По карнизу лазал.
   - А почему меня не позвали? - Спросил я обиженно.
  - Как почему? Ты же с мамой встречался.
  - С чего ты взял?
  - Женя сказала.
   Она поднималась по ступеням подъезда, у порога притормозила и бросила на меня взгляд, который говорил 'Ну что, съел?'
  - А она тоже лазала?
  - Конечно. Женя нас и собрала.
  - Но это же опасно!
  - Естественно: высота - дух захватывает, балкон узкий - сплошное железо, углы, решётка, бррр.... оступишься - костей не соберешь.
  - И ты позволил ей прыгать?
  - В каком смысле позволил? Она что, меня слушать, что ли, будет?
  - Может, и не будет. Но попробовать-то можно! - Сказал я, почти крича.
  
   Мы пребывали в тревожном ожидании встречи с третьим отрядом в финальном матче. Получилось так, что четвёртый отряд ездил на экскурсию в Калугу, объелся мороженного, и теперь лежал в изоляторе с температурой. Это уникальное событие дало нам последний шанс выиграть золотые медали. Оплошать было просто нельзя.
   Мы серьёзно подошли к решению этого вопроса - начинали тренировку сразу же, как только освобождалось поле, иногда занимались на других площадках. Правда, там был асфальт, но ничего не поделаешь. Со всей серьёзностью разбирали прошлые ошибки, пересматривали стратегию.
  - Надо Сашку Лукина поставить в нападение. Бегает он быстро - хватит ему в полузащите штаны протирать, - мой друг Серёга поднимал животрепещущие вопросы.
  - Ты хотел сказать - трусы. - Боря, наш вратарь, как я уже говорил, не отличался большим умом
  - Заткнись, Боря. - Сказала Женя.
   Ей никто никогда не прекословил. Боря заткнулся.
  - И ещё, - продолжал Серёга, - насчёт Жени...
  - Что? - Женя встрепенулась.
  - Ну... понимаешь... там будет Дынин.
  - И что? - Она вызывающе уставилась на моего друга Серёгу.
  Он неуверенно зачесал в затылке.
  - Ну, ты же помнишь прошлый раз...
  - Я помню! А ты!
  Женя смотрела на Серёгу, но казалось, задала этот вопрос исключительно мне.
   - Э... видишь ли... не девичье это дело... - начал я нерешительно.
  - Я буду играть! Как всегда - в левой полузащите.
  - Антона не остановить. Он быстро и некорректно перемещается на площадке, практически нейтрализуя нашу оборону - мой друг Серёга перешёл на непонятный настораживающий язык. Он так всегда делал, когда волновался. - За ним не угнаться. Прошлый раз из семи атак, три были довольно продуктивными.
   Он хотел сказать, что этот лысый верзила, толкаясь и лупася по нашим ногам своими фирменными бутсами, семь раз пробирался к воротам и забил три гола.
  - Мы будем биться насмерть. И будет лучше, если женщины при этом не пострадают. Вот!
  Мой друг Серёга с шумом выдохнул воздух и посмотрел на Женю.
  - А где ты тут видишь женщин? - Её голубые глаза с вызовом уставились на Серёгу.
  - Э... ну... - он метнул взгляд в мою сторону и пожал плечами, мол - я сделал всё что мог.
  
   После полдника я уже пару часов шатался без дела - ни Жени, ни моего друга Серёги не было видно. Тренировку отменили - поле было занято подготовкой ко дню Нептуна. Куда делись мои друзья, - я понятия не имел. Я бесцельно бродил по территории, осваивая образ жизни изгоя. От вынужденного одиночества решился на отчаянный шаг - поинтересовался делами у субтильного Вениамина Оэртлихермана. Он в приступе эйфории предложил мне сразу несколько умопомрачительных развлечений. Кроссворды и тесты на сообразительность я отверг сразу же, на игру в шахматы нехотя согласился. Он привёл меня в маленький деревянный домик на площадке для малышей.
  - Тут иногда бывает свободно... точнее - всегда. Младшие отряды перевели на другой конец лагеря - в новый корпус, там у них свои развлечения, а этот домик пустует. Здесь очень тихо. Я прихожу сюда почитать, помечтать, побыть одному - отличное место для очистки ауры и укрепления чакр.
   Нагнувшись, я пролез в дверь и сел на маленькую скамейку. Под ногами песок, сквозь конусную крышу робко пробивалось солнце, пахло сыростью и, по-моему, какашками. На стене я заметил засохшую лягушку.
  - А... тебе здесь не бывает скучно?
  - Что ты! Это единственное место, где я забываю, что такое скука! Здесь нет места жестокой реальности, где царит соперничество и зависть, а содержание не воспринимается без удобоваримой формы. Здесь моя страна, мой мир, наполненный фантастическими пейзажами и волшебными персонажами, которые никогда меня не обидят и всегда рады моему обществу. У каждого своя роль: кто-то исследует потерянные земли, кто-то правит, кто-то...проектирует космические корабли. Здесь нет никакой агрессии, все счастливы и довольны жизнью - можно иметь, что тебе требуется, делать, что считаешь нужным...
  - Прям коммунизм какой-то...
  Веня вздохнул умиротворённо улыбаясь.
   - Ну, ладно, давай играть.
  С горящими глазами он выудил из-под лавки шахматную доску и разложил её на наших коленках.
   Я продул ему семь партий подряд.
  - Ты неплохо играешь, - успокоил он меня, - только тебе следует быть более
  хладнокровным, не поддаваться на провокации. И ходы просчитывать ...
  - Боюсь у меня не получиться, Веня. Мозгов не хватает, а исходя из последних
  событий - оставшиеся заражены неизвестным вирусом...
  - Как знать. 'Разум несомненно кажется слабым, когда мы думаем о стоящих перед ним
   задачах' Альберт Эйнштейн, - назидательно произнёс Веня.
   - Ну что, ещё одну? Как раз до ужина отыграешься...
   Я без энтузиазма согласился.
  - Там наших бьют! - Прокричал мне в самое ухо ворвавшийся Боря, - на футбольном поле! А ты тут фигнёй занимаешься с этим ботаником! Я заколебался тебя искать!
   Я почувствовал, что краснею, будто меня застукали голым в публичном месте.
  - Извини, Веня, но, похоже, нам не придётся доиграть эту партию, - смущённо произнёс я.
   Покинув храм призрачного счастья, я выскочил в жестокую действительность.
  
   Получив Борин крик о помощи, я был польщён оказанным мне вниманием. Идёт битва, и нужны настоящие бойцы, готовые бесстрашно броситься на врага. Позвали меня, значит - препирания с Женей и поражение у Дынина не подорвали мой авторитет, - подозрения насчёт отверженного, к счастью, не оправдались.
   Я радостно бежал на поле, не имея представления, что собственно собираюсь там делать - драться? Какой из меня драчун? Лестно, конечно, что я всё ещё в фаворе, но, как показала недолгая схватка с лысым верзилой - не такой уж я крепыш.
  - Мы возвращались из деревни, - кричал Боря по дороге, - ходили туда за горохом. Смотрим, а на поле третий отряд тренируется. Мы думали, там всё ещё день Нептуна репетируют... Козицкий говорит, давай вторые ворота займём - нам тоже тренироваться надо... А Дынин упёрся, говорит, мы раньше - значит поле наше... Ну, мы сами заняли ворота... Я за мячом сбегал, думал тебя захвачу заодно...
   'Прекрасно, меня уже прировняли к неодушевлённому предмету - подумал я, - и за горохом, почему-то не позвали. Я его не люблю, но всё равно - могли бы предложить'.
  - Ну так вот... Возвращаюсь, а они уже дерутся все... Говорят, Козицкий Дынину по голове мячом звезданул, а тот, 'Никто не смеет меня по голове бить!' - произнёс Боря нарочито гнусавым голосом, - Ну и началось...
  - А Женя там?
  - Нет, она ушла. Сказала, не девичье это дело...
  
   У агитационных стендов виднелась небольшая толпа ребят. Казалось, они играют в какую-то игру - неуклюже прыгают, толкаются, возятся в пыли... Подойдя ближе, я понял, что Боря прав. Наши сошлись в рукопашной схватке с ребятами из третьего отряда - над толпой возвышалась лысая макушка Антона. Он раздавал тумаки направо и налево. Неужели это единственный хулиган в лагере?
   Тревожно заныл живот.
   Глядя на групповую потасовку, я замер у кромки поля, как будто эта линия что-то значила для этой игры. Боря, уже сцепился с Шилобреевым. Надо и мне принять какое-то решение. Не тянуть, как в прошлый раз - самому себе дать отмашку к непривычным для меня действиям.
   Я ступил на арену и направился к Антону - на нём висели Слава и Дима Киселёвы. Развернувшись, он раскинул их в стороны и уставился на меня.
  - А-а...обосравшийся сосунок прибежал. Что, мало прошлый раз досталось?
  - Ага, - сказал я и взмахнул рукой, будто намереваясь ударить - хотел заставить его испугаться. Но Дынин даже не дёрнулся.
  - Ах, ты, гадёныш! А ну, иди сюда!
   И верзила бросился на меня. Мне почему-то казалось, что наши сразу же кинуться мне на выручку - трудно всё-таки одному противостоять такой громиле. С надеждой я смотрел по сторонам: близнецы Киселёвы шарили по кустам в поисках увесистой дубины, Витёк Козицкий кувыркался в обнимку с толстым Савиным, мой друг Серёга, хаотично размахивая руками, запугивал наступавшего на него Клюева, вратарь Боря пытался вырваться из цепкой хватки Шилобреева, - тот крепко держал Борину голову двумя руками, прижимая её к животу - все были заняты делом.
   Помощи ждать не откуда, подумал я и... побежал.
   Антон за мной.
  
   Пионерский лагерь 'Дружный' принадлежал крупному московскому заводу, помимо всего прочего выпускающего военную аппаратуру. Заказы, согласно тому времени, росли, трудовой коллектив - тоже. Поэтому лагерь построили большой, в расчёте на прилив малолетнего населенья: игровые площадки для волейбола, баскетбола, пионербола, большого тенниса, аллея героев, около двадцати корпусов, бассейн, короче - маленький город. Я бежал по его улицам, уводя за собой футбольную надежду третьего отряда, перекаченного акселерата и просто весёлого парня - Антона Дынина. Я метался меж деревьев, прыгал через страшные коряги, плюхал по самым глубоким лужам, забегал в самые отдалённые участки, но Антон, цокая новенькими шипами, везде за мной поспевал. Погоня затянулась. Чем дольше я бежал, тем больше он хотел меня догнать. Об этом мне периодически напоминали его гневные выкрики.
  - Ну, гад! Всё, я тебя убью. Стой! Сволочь! Ну всё, ты - покойник!
  И так далее и в том же духе.
   Смеркалось. Через расставленные по всему лагерю динамики прогудел горн, созывая к ужину. Пробегая мимо столовой, я с тоской посмотрел в её светящиеся окна. Там рассаживались за свои места близнецы Киселёвы, Витёк Козицкий, мой друг Серёга и взъерошенный вратарь Боря. В одном из окон я увидел Женю. Она была чем-то озабочена. Может, на ужин подали ненавистную ей солянку? Хотя говорили, что будет рисовая запеканка с изюмом. Я обожаю рисовую запеканку.
   Я притормозил возле стенда с меню, так и есть - запеканка. Сзади догонял Дынин, я прибавил скорость. Обернувшись, заметил, что он тоже притормозил у стенда. Посмотрел на висевший лист бумаги, сплюнул, посмотрел на меня, то же сплюнул и... опять бросился за мной - завидное упорство. Мама мне всегда говорила, что упорные люди добиваются в жизни всего, что захотят. Не знаю, можно ли считать упорством моё стремление уйти от погони.
  - Догоню, гад! - Услышал я почти рядом. - Подожди, догоню!
   Ну вот, снова здорово... Продувая свои молодые лёгкие свежим подмосковным воздухом, мы побежали дальше.
   Вернулись на поле. Трава у ворот совсем истопталась, виднелись песок да камни. А по краю ещё ничего - мягенькая, бегать можно.
   Пробежали очередной раз по аллее героев, с застывшими по краям образами счастливого детства прошлых лет - мальчик-трубач в длинных трусах, девочка барабанщица с безумным взглядом, неопределённого возраста девица с веслом... Пресные скульптуры - позы статичны, никакой динамики, полное отсутствие индивидуальности.
   Пробежали вдоль умывальников. Интересное сооружение, напоминает кормушку для свиней - под навесом два длинных ряда металлических раковин с кранами разделены невысокой стенкой. Та сторона, что выходит к забору обычно пустует, - детвора боится умываться спиной к страшному лесу. Поэтому все толпятся на деревянном полу той, что смотрит на столовую.
   Мой друг Серёга шёл с белым вафельным полотенцем мыть ноги. Холодной водой - это просто невыносимо (горячей не было, как таковой). Я ненавижу этот фашистский акт пионерской гигиены. С удовольствием иногда увиливаю от его исполнения, если повезёт, конечно. Зинаида очень достоверно грозиться проверить. Интересно, как? Нюхать ноги, что ли у каждого будет? Верится с трудом, но попадаться не хочется, поэтому открываешь скрипучий кран и суёшь ногу под ледяную струю.
   Завидев меня, Серёга кивнул:
  - А-а, привет, Саня! Слушай, можно я твоё мыло возьму?
  - Какое, розовое?
  - Ага.
  - Ноги мыть?
  - Ну, да.
  - Нет!
   Недалеко я заметил Веню.
  - Саша, я записал расстановку фигур последней партии. Так что доиграем, не волнуйся...
  - Хорошо, не буду.
   Моя грудная клетка раздувалась, как меха печки, выпуская хрип, переходящий в жалобный свист. Ноги задеревенели. Руки болтались по бокам сгорбленного тела безжизненными макаронами. Страшно хотелось пить и есть - свежий воздух повышает аппетит.
   Скорость гонки с преследованием снизилась до минимальной, - я поравнялся с Зинаидой Петровной, шагающей по треснувшему асфальту извилистой тропинки, не далеко от нового корпуса. Эмоционально жестикулируя каким-то зелёным веником, она поделилась со мной сценарием предстоящего праздника Нептуна. Сказала так же, чтобы я помог подготовить стенгазету к этому событию, и лучше это сделать сегодня, поскольку завтра у меня ответственный футбольный матч.
  - Поэтому, хватит болтаться без дела, иди к Тимофеевой Юле, она рисует в вожатской, заканчивайте там поскорей и спать. На 'линейку' можешь не ходить - завтра тяжёлый день... Ноги не забудь помыть! Я проверю!
   Накручивая новые круги, я повернул к столовой, Дынин за мной - настырный парень, далеко пойдёт. Неприятно, конечно, чувствовать на своём животе, избалованном мамиными пирожками, недружелюбную чужую ногу, пусть даже обутую в заграничный дефицит. Но, похоже, мне придётся рискнуть и остановиться, поскольку - я хочу есть! А там будь, что будет.
   'Коль суждено мне быть избитым,
   приму сею я участь сытым'.
  
  Хм, получилось наподобие стиха - как легко они рождаются в голове человека, желудок которого не отягощён пищеварением!
   Я поднялся по ступеням к дверям - пока открыты. Вбежал в огромный зал, потом на кухню, на остывшей плите здоровенный противень с оставшейся запеканкой - готовили тогда много, порций больше, чем детей (до сих пор не знаю, почему?). Рядом стаканы с остывшим чаем. Выпил в два глотка холодный напиток. Из-под лобья взглянул на приближающегося Антона. Взял стул за металлические ножки и поднял над головой.
  - Не подходи, убью!
  - Подожди...
  - Не подходи, говорю! Или тебе придётся убить меня, иначе я ночью проберусь в твою палату и тресну тебя по башке вот этим вот стулом!
  - Да подожди ты...
   Отмахнулся он. Схватил кусок запеканки, засунул целиком себе в рот. Потом ещё один. Я опустил стул и взял грязными пальцами кусок рисового чуда. Мммм... Даже холодная, она была просто великолепна. Мы ели молча минут десять, запихивая в себя всё новые и новые куски. За окном стоял тихий летний вечер - вокруг зажжённых фонарей кружили насекомые, очертания деревьев медленно растворялись в тёплых сумерках.
  - Сегодня 21 июня, день летнего равноденствия, - прожевывая пищу, сказал Дынин, - Самая коротка ночь.
  - Угу, - говорю.
  Я не собирался с ним соглашаться, но тут трудно было поспорить.
  - Ладно, я пошёл. - Сказал Антон и, прихрамывая, зацокал к выходу.
  Остановился на пороге.
  - Не туши свет, когда будешь уходить. Его специально оставляют на ночь.
  - Это мы ещё посмотрим, - вызывающе брякнул я.
  Дынин пожал плечами и вышел.
  
   Тимофеева Юля рисовала плохо, но зато любила красиво выводить буквы. Поэтому незатейливую статью в стенгазете о празднике Нептуна поручили ей, а изображение лохматого весельчака с трезубцем - мне, как имеющего склонность к живописи, - я был застукан лично Вячиком у стены библиотеки, при начертании мелом фигуры, напоминавшую голою женщину. И все попытки уверить его в том, что это был начальный этап картины с музыкальными инструментами, потерпели неудачу.
   Но ввиду предстоящего финального матча за золотые медали, газета была отодвинута на другой день, что дало мне лишние время подготовится к игре, то есть - поспать.
   Я завалился сразу же, как пришёл. Уже погружаясь в сладкие грёзы, вскочил, как ошпаренный - трусы! Мои фантастические супертрусы для игры, для финальной игры по футболу - они всё ещё были грязными после удара мячом! Их же надо срочно постирать! Я не собирался выходить на поле в замызганном казённом убожестве, двухсотлетней выдержки. Надеть лагерную футболку - еще, куда не шло, но трусы! К тому же мои псевдоадидасовские, мне очень нравились, только в них я представлял себя на пьедестале, получая золотые (в действительности - покрашенные жёлтой краской) медали.
   В темноте я стал шарить по тумбочке и под матрацем - нету. Я вышел к шкафчикам, включил тусклую лампочку - нет... О, ужас! Где же они? Отлично помню, что положил их в бельевой мешок с грязным бельём... А может, только собирался это сделать? Чёрт возьми! Они лежали здесь на табуретке, потом я их сунул в мешок... или не сунул? Не помню!
   Я стоял в растерянности среди беззаботно спящих неудачников, у которых не было таких замечательных трусов. Похоже, и я стал одним из них. Грусть и отчаянье боролись со сном. Из вожатской доносились звуки приёмника, за стенкой девчонки все ещё бодрствовали - было слышно их приглушённое хихиканье.
  - А, ладно! - Махнул я рукой. - Утро вечера мудренее, поищу завтра, при нормальном, дневном свете. Найду, постираю и высушу на солнышке.
   Я дошаркал до кровати и бухнулся прямо на одеяло.
  
   На следующее утро была гроза. Тонны воды, обрушившись с неба, смывали с асфальта рисованных лошадок и влюблённые уравнения. Мы с восхищением смотрели на вспышки молний и считали секунды до разрядов грома.
   Но затянувшийся дождь привёл наше настроение к прямо противоположному состоянию. Пузырящиеся лужи вызвали в нас уныние и тревогу о возможной отмене матча, а у более чувствительных натур - приступ хандры. На свет были извлечены треугольники писем из дома и замызганные фотокарточки.
   Но это было пол беды - мамино творение так и не нашлось. Я перерыл весь свой шкафчик и тумбочку. Несмотря на скверную погоду, оббежал вокруг корпуса, посмотрел на верёвку, где обычно мы сушим бельё. Подумал, может, я их уже постирал и повесил, а потом, почему-то забыл об этом? Говорят, некоторые люди под воздействием эмоциональных переживаний совершают всякие необычные поступки, а потом удивляются, как это их угораздило. Одна женщина, таким образом, выучила французский язык.
   Эмоциональных переживаний у меня было предостаточно, так может, я тоже сотворил уже что-то: постирал трусы или выучил французский?
   Но пустая верёвка, скучающая за верандой, опровергла это предположение, и сколько бы я не старался, французские слова не вылетали из моего рта. Похоже, с памятью у меня всё в порядке, а трусы стали добычей коварного вора. Я его понимаю, ещё бы - такая вещь!
   Хотя, по сути, это уже ничего не значило - до матча оставалось чуть больше часа.
   Я клял свою судьбу, потом умолял её совершить чудо и вернуть мне удачу. 'В конце концов, в чём я провинился, за что я так жестоко расплачиваюсь!? Женя со мной не разговаривает, всё, что у меня было ценного - пропало, игра под вопросом, а если и состоится - Дынин наверняка будет зверствовать на поле'. Настроение моё - ухудшалось с каждой минутой.
   Но, как ни странно, я был услышан, - дождь кончился.
   Разряженный воздух прорезали пения птиц, деревья стряхивали с себя последние капли, от чистоты неба ломило в глазах.
  - Сейчас видел Антона Дынина, - мой друг Серёга столкнулся со мной у порога.
  - Рад за тебя, - пробурчал я невесело.
  - Он выглядит, как неживой - весь бледный, ходит еле-еле. Хромает. На ногу ступить боится. Жалкий какой-то стал, как он играть-то будет? Что ты с ним вчера сделал?
  - Ничего я с ним не делал. Так, поговорили немного за чашечкой чая.
  - Ну-ну...
  - А чем у вас вчера кончилась? - спросил я без всякого интереса.
  - Зинаида всех шуганула. Появилась неожиданно, как из засады, ну мы и врассыпную...
  - Понятно, - равнодушно протянул я.
  - А что ты тут стоишь с такой постной рожей? Иди, переодевайся, игра через час!
  - Во что? - Спросил я уныло, - у меня, видишь ли - горе. Мои супертрусы тю-тю. А без них я...
  - Да ладно. Вон они на кровати лежат, - сказал он, улыбаясь.
   Я с недоверием уставился на моего друга Серёгу - он бредит или я был так невнимателен? Я подошёл к своему пружинному ложу. На синем шерстяном одеяле распластались мои ненаглядные... почти адидасовские... ЧИСТЫЕ трусы! Я застыл в изумлении.
  - Женя вчера вечером постирала, пока ты над Дыниным издевался, - ответил на мой ошарашенный взгляд Серёга, - и в палате высушила. Девчонки над ней всю ночь смеялись.
   Я посмотрел сквозь забрызганное окно на улицу. Женя стояла у теннисного стола, держа в руках потрёпанный футбольный мяч. Затасканные шорты из разрезанных джинсов, оранжевая майка на размер больше, кеды на босу ногу - живое воплощение счастливого детства.
   Облачившись в свою прелесть, я выскочил на улицу и, что есть духу, сиганул к футбольному полю, потом за трибуны. Там я увидел то, что искал. Вернувшись с не меньшей скоростью обратно, я вручил моей спасительнице жёлтые, фиолетовые, синие, зелёные, длинные, короткие, толстые, тонкие, мокрые - я не знал, какие ей понравятся, - я рвал всё, что вижу.
  Девчонки зашушукались, ребята молча уставились на нас.
  - Спасибо, - сказал я, протягивая букет.
   Женя хмыкнула, улыбнулась, сунула мне в руки мяч и взяла цветы.
   Я гордо шёл рядом, ощущая внутри что-то тёплое и ноюще приятное, отчего хотелось прыгать выше деревьев, кричать громче лагерного горна, совершить какой-нибудь поступок, непременно опасный, и очень красивый, как эта утренняя гроза.
   Только теперь я понял смысл фразы героя из одной сказки. Он сказал своей принцессе: 'Я хочу, чтобы на Вас напал разъярённый лев, и тогда - я убил бы его!'
  
   КОНЕЦ
  Москва.
  03.08.07.
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) Грейш "Кибернет"(Антиутопия) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) А.Верт "Пекло 3"(Киберпанк) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) А.Робский "Блогер неудачник: Адаптация "(Боевое фэнтези) К.О'меил "Свалилась, как снег на голову"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"