# Техника игры в блинчики (Втс2) 3

Макс и Мах

Третья часть третьей книги

Глава 3. Три орешка для Золушки

Хроника предшествующих событий:

24 декабря 1936 года - После непродолжительного пребывания в Турции и в Париже видный коммунистический деятель Троцкий приезжает в Мексику.


27 декабря 1936 года - Австрийские газеты сообщают о гибели в Испании баронессы Альбедиль-Николовой, работавшей в Испанской республике репортером нескольких европейских газет и журналов.


1. Степан Матвеев / Майкл Гринвуд. Кальварассо-де-Аррива, Испанская республика - Лиссабон, Португальская республика, 26-27 декабря 1936 года


Десяток километров от поворота на Пелабраво до Кальварассо-де-Аррива Степан пролетел буквально за пятнадцать минут, что, учитывая состояние грунтовой дороги и возможности машины, могло сойти за успешную сдачу экзамена на курсах высшего водительского мастерства. Оглядываться смысла не было. Во-первых, "зазор" времени составлял как минимум полчаса, даже если оглушённый Кольцов придёт в себя раньше, чем рассчитывал Матвеев. И, во-вторых, пока ещё тот очухается и доберётся до окраины Пелабраво, пока там разберутся, что к чему, и объявят тревогу, не мало, должно быть, пройдет драгоценного - во всех смыслах - времени. Да и кому ловить проявившего неожиданную прыть агента мирового империализма? Кашеварам да писарям?

"А вот хрен им во всю морду! - зло и весело подумал Степан, пытаясь удержать в повиновении "взбесившегося скакуна". - Ему бы только не пропустить сейчас нужный поворот на де-Арриву, а там..."

Что "там", Матвеев не задумывался. Главное - получилось. Он всё дальше и дальше уходил от возможного преследования. От засевшего глубоко в сознании кошмара республиканской Испании, от её хорошо организованного безумия. Уходил к свободе, словно всплывая со дна озера сквозь мутную воду к воздуху и свету, на волю...

Но образ вышел чужим, настолько, что казался цитатой из дешёвого романа.

"Какая, к едрене матери, воля? Какая, на хрен, свобода?"

Ничего ещё не кончилось, а загадывать - плохая примета.

"Хуже чем оглядываться".

И Матвеев гнал и гнал раздолбанный "Форд" вперёд, к точке рандеву, назначенного сэром Энтони. В запасе оставалось не более половины суток. Однако в Кальварассо-де-Аррива всё оказалось совсем не так хорошо, как представлялось. Нет, не так! В этой чёртовой деревне всё было просто отвратительно... Дом на окраине, где должны были ждать бегущего из Мадрида британского подданного, всё ещё пах пороховым дымом и кровью. Он щерился провалами выбитых дверей и щурился на белый свет тяжёлыми веками полуоторванных ставен. Впрочем, как и большая часть прочих домов в этой прифронтовой деревне.

Что здесь произошло? Этим вопросом Матвеев не задавался.

"А не всё ли равно? "

"Зачистка" республиканцев, диверсионный рейд "с той стороны", или просто набег одного из всё ещё не подчиняющихся центральной власти отрядов анархистов на небедное поселение? Один хрен - явка провалена. Что там провалена - просто уничтожена! Похоже, вместе с теми, кто ждал баронета Майкла Мэтью Гринвуда - шпиона и журналиста.

Степан сел прямо на подножку "Форда", не заботясь о том, что испачкает костюм, и облокотился на пыльное крыло, отбросив носком ботинка несколько винтовочных гильз.

"И потускнеть не успели... Свежие".

Под подошвой противно хрустнули мелкие осколки стекла.

"Приехали, чтоб тебя... - подумал он, как-то сразу почувствовав себя "усталым и больным". - Стоило огород городить? Впрочем, наверное. Пока жив - борись, не так ли сэр Майкл?"

Матвеев достал портсигар, и хотел было закурить, как где-то на самой периферии зрения что-то "колыхнулось" едва заметно, способное привлечь лишь его, Матвеева, растревоженное обстоятельствами внимание. Что-то некрупное и легкое в движениях быстро перемещалось в удлиняющихся послеполуденных тенях среди продолжающих дымиться остовов домов.

Или кто-то?

Степан выпрямился, стараясь не совершать резких движений, положил портсигар на порожек "Форда" и медленно потянул из внутреннего кармана пиджака трофейный "маузер". Снял с предохранителя и плавно потянул на себя затвор, но - увы - патрона в стволе не оказалось...

"Ур-роды штатские, одно слово - журналисты!" - злость Матвеева на себя и на бывшего владельца пистолета была непритворной, хотя из всей воинской премудрости, превзойденной Матвеевым на военной кафедре университета, если что и сохранилось в голове, так это правила поведения в зоне ядерного взрыва. Ну, и обращение с личным оружием, разумеется... Однако времени на воспоминания сейчас не было, следовало завершить начатое.

Патрон оказался в стволе, а курок - на боевом взводе. Руки работали сами, помимо сознания, и это не удивляло - в экстремальной ситуации, как из дырявого мешка начинали сыпаться знания и умения ранее неизвестные Степану. Знания и умения Майкла Мэтью. Все-таки "маузер" не совсем "макаров"...

"Ну, Мишаня, не подведи..." - с этой мыслью Матвеев одним тягучим движением соскользнул с места и, держа пистолет стволом вверх, в полуприсяде двинулся вдоль автомобиля в сторону обнаружившегося движения.

Шаг, скольжение... ещё шаг...

Ствол пистолета опустился горизонтально, нащупывая возможную цель, и Степан не мешал своему телу, фиксировал только происходящее вокруг, пытаясь уловить тот момент, когда уже будет пора...

"Что пора?"

Пора нажать на спуск?

"Сто-оп!"

Фигурка, появившаяся из отбрасываемой стеной дома тени, на коварного врага никак не тянула. Совсем. Никак. Мальчуган - чумазый, лохматый, в штанах не по росту, в обвисшей на плечах куртке с подвёрнутыми рукавами, шаркающий подошвами грубых башмаков. Он смотрел на Матвеева без испуга, словно бы не замечая направленного на него оружия, но и присущего детям любопытства в его взгляде тоже не было. Мальчишка оценивал взрослого мужчину, взвешивал его и измерял не по-детски внимательными глазами.

Степан опустил пистолет, поставив на предохранитель. Только после этого ребёнок - "А лет-то ему не больше десяти-двенадцати!" - сделал шаг навстречу.

- ║SeЯor extranjero, no disparen! Por favor, seЯor extranjero... - детские руки поднялись в универсальном примирительном жесте - открытыми ладонями вперёд.

- Не бойся, малыш, не буду... Взрослые в деревне есть? Может, солдаты? - Матвеев говорил по-испански медленно, старательно проговаривая каждый звук, но не слишком надеялся на свои лингвистические способности.

- Нет. Солдаты ушли, ещё утром, сеньор иностранец. А я вот вас жду, думал уже не приедете...

Матвеева как пыльным мешком из-за угла стукнули. От неожиданности он чуть не присел прямо там, где стоял.

"Это и есть контакт сэра Энтони? - мелькнула шальная мысль - Они, что здесь с ума все посходили?"

Замешательство, по-видимому, настолько ясно и недвусмысленно отразилось на его лице, что мальчишка засмеялся, негромко и хрипловато. Потом закашлялся, сплюнул что-то вязкое и белесое в уличную пыль и, шмыгнув носом, стал расстёгивать куртку.

Повозившись некоторое время с непослушными пуговицами, он распахнул полы куртки и начал доставать рубаху из штанов. Степан следил за его действиями с недоумением и интересом, не забывая, в то же время оглядываться по сторонам.

Кто его знает, что на уме у односельчан этого смышлёного мальчугана? А вдруг они как раз сейчас подбираются ближе, ползком, по крышам, "огородами", сжимая в потных ладонях косы и топоры? Почему он подумал именно про чисто гражданские "серпы и молоты", и даже не предположил наличие здесь и сейчас разнообразного огнестрельного оружия? Бог знает, но нарисованная буйной журналистской фантазией картинка показалась настолько натуральной, что Матвеев даже ощутил тепло нагретой за день крыши и острый запах пота... И пальцы сильнее сжали рукоять "маузера".

"Бред какой-то! Нервы расшалились, лечится пора... Ага! Как только, так сразу... Всего-то осталось - через линию фронта перебраться, а потом сразу прямиком к лучшему психиатру в этих богом спасаемых местах".

Между тем, из-под подола рубахи показался конверт, когда-то, наверное, белый, но теперь изрядно помятый, в пятнах пота и сажи.

- Вот. - С серьёзным лицом сказал мальчик, протягивая "письмо" Степану. - Сеньоры, что останавливались в этом доме, - кивнул он на дымящиеся развалины. - Просили передать это иностранцу, что приедет на "ужасной фордовской развалюхе". То есть, получается, что вам.

- А если бы я пришёл пешком? - странный вопрос, но закономерный. Ощущение странности происходящего, внезапно возникшее у Степана, крепло с каждым словом мальчишки.

- Так мне вас подробно описали, а отец заставил повторить несколько раз, прежде чем отправил прятаться к тётке...

- Какой отец? - Матвеев вертел в руках конверт, не зная, казалось, что с ним делать.

- Это наш дом, сеньор иностранец. Был... А мой отец успел уйти с теми сеньорами, что ждали вас два дня, пока не пришли какие-то солдаты и не начали грабить деревню... - сказав это, мальчик вдруг снова шмыгнул носом, часто заморгал, повернулся и быстро пошёл вдоль по улице. Не оборачиваясь. Его худенькие плечи, укрытые большой курткой, мелко вздрагивали, а руки то и дело что-то размазывали по лицу. Степан не стал его окликать.

Разорвав конверт, Матвеев достал из него листок, явно второпях вырванный из блокнота. Кривые строчки, с буквами, лезущими одна на другую, подтверждали мысль о том, что записка была написана в спешке, практически - на коленке.

"Поле за станцией Арапилес. Каждый день перед заходом солнца. В течение недели".


***

Машину пришлось бросить у самой железнодорожной насыпи, в паре сотен метров от станции Арапилес. Бывшей станции бывшей железной дороги.

Насыпь была местами разворочена, словно она подверглась нападению гигантского крота. Повсюду валялись куски расщепленных шпал, разорванные и скрученные в причудливые загогулины рельсы. Из гравия и песка торчали ещё какие-то железяки, неопознаваемые даже при внимательном рассмотрении. На одну из таких металлических штуковин и напоролся "Форд", когда Матвеев в азарте попытался сходу преодолеть насыпь, не надеясь уже найти переезд.

Машина бодро въехала на подъём, Степан прибавил обороты и тут... Удар, - несильный, но ощущавшийся всем телом, - скрежет металла о металл, и "Форд", жалобно скрипнув напоследок какой-то деталью, встал как вкопанный. Двигатель заглох, и все попытки завести его с водительского места успехом не увенчались. Пришлось лезть в багажник за "кривым стартером", предварительно поставив машину на стояночный тормоз и переключив рычаг скоростей в нейтральное положение.

Однако "ключ" не понадобился. Заглянув под днище со стороны капота, Матвеев грязно выругался, - в последний раз он так ругался в юности - и присел на валявшуюся в стороне присыпанную песком шпалу. Намечался, очередной повод опустить руки, не доходя буквально пары шагов до цели.

"║No pasarАn! my lord, твою же мать..."

Из пробитого картера масло уже не текло, ибо дыра не уступала по размерам самому картеру, а между передних колёс виднелся кусок то ли трубы, то ли ещё какой-то железной хрени, насмерть вставшей на пути автомобиля.

"Н-да..."

Несколько раз глубоко вдохнув и резко выдохнув, Степан решительно поднялся с пахнущей креозотом колоды и зашагал к полю, видневшемуся за развалинами станции.


***

Кто сказал, что полёт на антикварном биплане романтичен? Этого бы романтика по плечи засунуть в узкий и щелястый фанерный ящик и протащить со скоростью не самого быстрого автомобиля в сотне футов над землёй.

Матвеев почти не открывал глаза с того момента, как скрипя сочленениями и хлопая отстающей полотняной обшивкой изрядно пожёванный и выплюнутый жизнью "Мотылёк" оторвался от выгоревшего поля в Арапилесе. Хорошо ещё, что почти не было ветра, иначе...

"Иначе меня стошнило бы прямо сейчас..."

А так - без ветра - его лишь укачивало. Но зато как укачивало!

Жёсткая чашка сиденья, слишком тугие привязные ремни, - удивительно, но сейчас Степана раздражало буквально всё, и особенно - какие-то мелкие детали, врезающиеся в тело при малейшей попытке переменить позу или просто повернуться. Места для радости от поистине чудесного и своевременного спасения в его сознании уже не оставалось. Только усталость и раздражение. Раздражение на эту сумасшедшую страну; на обезумевших от крови и вседозволенности людей её населяющих; на чёртову этажерку, трясущуюся над землёй, словно на ухабах деревенского просёлка. И, в итоге, на себя самого...

"Оправдание экстремальностью ситуации, как говорится - мимо кассы..."

Может быть и существовал какой-то другой выход, стоило всего лишь подождать. День-два, и отъезд из Пелабраво становился вполне легальным, без этих джеймсбондовских эскапад. Кто бы стал искать британского агента в штабе экспедиционного корпуса? Это с одной стороны.

С другой - кто знает, не был ли отправлен запрос в Мадрид, тамошней советской агентуре? И тогда могли возникнуть интересные вопросы. Например, с какого, мол, перепуга некий журналист буржуазной газеты полез в самое пекло, да ещё в такой сомнительной компании?

Так что, может статься, не было у него этих двух дней на поиск адекватного и безболезненного для всех выхода из ситуации. И всё, что случилось - сложилось очень удачно и вовремя.

"Удачно? - Матвеев хмыкнул, покачав головой. Но тут же ударился обо что-то затылком и зашипел от боли. Кожаный шлем, выданный пилотом, слабо смягчил удар. - Везение моё всё больше напоминает поговорку про покойника. Я окончательно расшифровал себя, оглушив и выбросив на сельской дороге самого товарища Кольцова, что в свете утечки данных о сети сэра Энтони в Испании обернётся для меня как минимум "волчьим билетом" в журналистике.

Или нет? Предавать огласке эту историю вряд ли будут... Ни Михаил Ефимович, ни местные особисты и разведчики не такие уж идиоты... По крайней мере, таковыми не кажутся. Если только меня не захотят сделать разменной фигурой в очередной антибританской пропагандистской кампании".

"Не льсти себе, Стёпа, подойди поближе!" - фиксация на собственной персоне - это Матвеев знал определённо - первый признак неконструктивности мышления, неправильного выбора точки отсчёта для анализа ситуации.

Всё равно, встать на место советских товарищей ему было не суждено. Так что думай за них, не думай, - всё равно это будут мысли профессора математики... пусть и подкреплённые гринвудовскими знаниями.

В ровный стрекот мотора и свист ветра в проволоке растяжек, поддерживающих хрупкую на вид фанерно-полотняную конструкцию, вписался новый звук - сначала медленный, а вскоре и участившийся дробный перестук по металлу.

Степан открыл глаза. Сквозь изрядно поцарапанные стекла очков-консервов и сгустившиеся сумерки все-таки хорошо было видно, как самолёт влетел в темную полосу дождя, тут же глухо застучавшего крупными каплями по обшивке крыльев и фюзеляжа, звонко забарабанившего по металлу топливного бака, где-то там, прямо в верхнем крыле, почти над самой головой Матвеева.

"Блин, вот же засада! Это, получается, случись что - весь бензин мой? И гореть мне как спичке на ветру... Бр-р-р!" - Степан поморщился от неприятной мысли и в этот момент пилот обернулся к нему и энергичными жестами показал, что придётся снижаться, - хотя, куда уж ниже, они и так почти "стригли" верхушки редких деревьев!

"А может быть, он собирается приземляться?"

Лётчик, имени которого Матвеев так и не запомнил, хотя сам факт представления друг другу в его памяти присутствовал, несколько раз показал в сторону редкой россыпи огней на земле и что-то прокричал.

"... Сьюдад-Родриго ... посадка ... ждут..."

"Ну, садимся, так садимся, - подумал Степан, жестами дав понять пилоту, что услышал его. - Всё одно лучше, чем лететь в дождь на этой кофемолке... К тому же ночь на носу, а стать участником ночного перелёта в такую погоду, честно говоря, не тянет".

Постепенно над линией горизонта стали появляться силуэты зданий, крепостных башен, высокой городской стены, явно вполне "средневековой", шпили и купола соборов и церквей. Неярко, но всё же освещённые - "Удивительно, в сотне километров идёт война, а здесь даже светомаскировки нет... Обычная испанская беспечность, или уверенность в том, что гражданские объекты республиканцы бомбить уж точно не будут? Чёрт его знает" - они так выпадали из ощущения настоящего, что казалось, будто перелёт поглотил не только километры пространства, но и несколько веков времени.

Матвеев смотрел на открывшуюся перед ним панораму во все глаза и не заметил, что в какой-то момент горизонтальный полёт перешёл в плавное снижение. Вот уже колёса коснулись земли маленького аэродрома на окраине Сьюдад-Родриго и, подпрыгнув несколько раз на невидимых в сумерках кочках, биплан покатился по полю в сторону нескольких невысоких построек, рядом с которыми стояли два больших легковых автомобиля.

Чихнув напоследок, мотор заглох, лопасти пропеллера остановили вращение, и к "комитету по встрече" "Мотылёк" подкатился почти в полной тишине. Дождь уже прекратился, о нём напоминали только капли на редких островках травы и потемневшая земля лётного поля.

Путаясь в привязных ремнях, Матвеев всё-таки одолел не желавшие расстёгиваться хитрые пряжки и попытался выбраться из тесной задней кабины. Первая попытка, так же как и вторая, оказались неудачными. Затёкшее от сидения в неудобной позе тело не слушалось, ноги и руки дрожали, странная, необъяснимая слабость навалилась на Степана. Он смог лишь вяло помахать подбежавшим к самолёту встречающим и, стесняясь собственной беспомощности, жалобным голосом попросить:

- Господа, не будете ли вы так любезны, и не поможете ли выбраться из этого летающего механизма? Похоже, сам я это сделать уже не в состоянии...

"Господа" - по крайней мере, двоих из них Гринвуд знал в лицо по редким встречам в коридорах одного неприметного здания в центре Лондона - любезность оказали, и споро, в шесть рук вытащили бренное журналистское тело на волю, аккуратно придерживая от падения.

- Вы не представляете, как я рад вас видеть... - Матвееву ничего не стоило чуть-чуть воспользоваться навалившейся на него слабостью и подпустить в голос лёгкой дрожи. Картина: "Возвращение с холода" могла убедить даже самого взыскательного и недоверчивого зрителя. - Пожалуй, даже больше, чем просто вырваться из этого кошмара... - Тут ноги его вполне естественным образом подогнулись, и он практически упал на четвереньки. Сдерживаемые весь полёт позывы подступающего к горлу желудка стали непереносимыми.

- Простите, господа, не могли бы вы отвернуться на секундочку? Мне кажется, что сейчас... - последовавшие за этим утробные звуки заставили в смущении отвернуться всех встречающих. Бежавшему от злобных большевиков коллеге сейчас могли простить и не такие проявления откровенной слабости.

Через четверть часа Матвеев уже полулежал, укутанный толстым шерстяным пледом, на заднем сиденье просторного "Плимута", держа в одной руке сигару, а в другой - бутылку двенадцатилетнего "Крагганмора", и наблюдал за тем, как механик вместе с пилотом - "Вспомнил! Его зовут Анастасио Де Ла ... и как-то-там-ещё..." - складывают крылья "Мотылька" вдоль фюзеляжа и цепляют биплан на буксир второму автомобилю - брутальному "Панар-Левассеру".

- Через несколько минут отъезжаем. К утру постараемся быть в Лиссабоне, ибо торопиться уже некуда. - Подал голос сидевший слева от водителя невысокий, коренастый мужчина с грубым бульдожьим лицом и ухватками констебля. - Дороги в Португалии если и лучше испанских, то ненамного. Ехать будем не быстро, да и на границе простоим не меньше часа. Так что постарайтесь вздремнуть. В вашем состоянии, Майкл, это необходимо. Виски можете не жалеть - у нас есть ещё, сэр Энтони специально предупредил о ваших любимых сортах. - И, улыбнувшись чему-то, оставшемуся за пределами понимания Степана, он открыл форточку в дверце автомобиля и закурил.

Выбросив окурок сигары в открытое окно, Матвеев с наслаждением отхлебнул виски прямо из горлышка высокой бутылки и, развернув вощёную бумагу лежащего на его коленях свёртка, достал большой сэндвич с хамоном. С жадностью впившись в белый хлеб, прослоенный тонко нарезанным, слегка припахивающим дымком, мясом, он понял, что его наконец-то отпускает, пусть ненадолго, пока есть еда и выпивка - занимающие сейчас большую часть его мыслей. Война остаётся вдалеке... Вне пределов зрения и за гранью осознания перегруженного мозга. По крайней мере, в это очень хотелось верить.

Последнее, что успел сделать Степан, перед тем как уснуть - так это заткнуть горлышко бутылки пробкой и поставить её между собой и спинкой сиденья. Недоеденный сэндвич так и остался зажатым в его руке...


***


- Господин Гринвуд? - одновременно вкрадчиво и просительно обратился к Майклу секретарь британского посольства в Лиссабоне (Матвеев сразу же после знакомства забыл, как на самом деле называется должность Грегори, и звал его про себя "младшим") - Вас просят к телефону... Лондон...

- Где телефон? - Степан, выспавшись и отмывшись от дорожной грязи, чувствовал себя почти нормальным человеком. Он даже начал обдумывать новый цикл статей для "Дэйли Мейл", намереваясь преподнести резко "полевевшим" британским интеллектуалам, - выступавшим защитниками "революционных преобразований в Испании", - небольшую бомбу.

- В "особой" комнате. Я вас провожу...

Вызвать его таким образом мог только один человек... И с ним обе ипостаси Матвеева-Гринвуда сейчас хотели разговаривать меньше всего на свете.

Закрыв за собой бронированную дверь под исполненным ревности взглядом посольского шифровальщика, Степан подошёл к столу, где стоял массивный телефонный аппарат, и взял трубку.

- Гринвуд у аппарата!

- Майкл, мальчик мой, если бы ты знал, как я рад тебя слышать! - непритворная радость сэра Энтони, казалось, изливается сквозь телефонную мембрану обволакивающим медовым потоком. Липкая сладость наваливается, душит, вызывая странно знакомое чувство беспомощности и безнадёжности. Тошнотворное чувство.

Как тогда, в самом начале июля...

Как она бежала, ... Молча, сосредоточено, только стоптанные каблуки туфель мелькали из-под подола застиранного, кое-где заштопанного, но всё ещё чистого монашеского платья.

"Или это называется ряса?"

Barbet сбился на затылок, и из-под него на лоб падали слипшиеся от пота полуседые пряди волос. Хриплое дыхание её, более подобающее загнанному животному, нежели служительнице церкви, казалось, заполняло собой небольшой, стиснутый стенами с почти соприкасающимися балконами проулок. Ещё немного, и вот он - спасительный выход на оживлённую улицу, в круговерть барселонской толпы. Ещё немного...

Преследователи, числом шесть или семь, безнадёжно отставали, спотыкаясь поминутно, мешая друг другу, цепляясь прикладами винтовок, изредка падая и подымаясь с ужасными проклятьями. Один из них, заросший до бровей густой разбойничьей бородой зверовидный мужик в просоленной от пота матросской куртке понял, что добыча вот-вот ускользнёт из рук "передовых представителей возмущённого пролетариата". Сдёрнув с плеча винтовку, он остановился, задержал дыхание и. практически не целясь, выстрелил.

От призрачного спасения монахиню отделяло всего лишь десять шагов. Тяжёлая пуля, ударившая беглянку куда-то в поясницу, переломила её пополам, заставив враз осесть на мостовую тёмной копной. Она упала среди апельсиновых корок, каких-то огрызков и кусков битого стекла - городского мусора, в последние дни просто заполонившего сразу все улицы Барселоны.

Пока преследователи с победными возгласами неумолимо приближались, перейдя с бега на шаг и уже почти не спотыкаясь, монахиня пришла в себя и попыталась ползти, цепляясь изуродованными артритом пальцами за камни мостовой. Подтаскивая ставшее непослушным тело прочь от безжалостных охотников. Словно собака с перебитым хребтом, она ползла, не разбирая дороги - на остатках сил. Бесстыдно задравшийся подол обнажил старческие ноги, испещрённые пигментными пятнами в окружении бугрящихся варикозных вен. Широкая полоса кровавого следа тянулась за ней.

Матвеев наблюдал за происходящим не в силах оторвать взгляд. Внезапно обострившееся зрение - "или это воображение так разыгралось?" - позволяло разглядеть разворачивающуюся трагическую картину в таких подробностях, которые напрочь отбивали естественное желание отвернуться и уйти с балкона, надёжно укрывавшего его от взглядов снизу, в комнату.

Оглянувшись по сторонам, Степан заметил, что во многих окнах на мгновения мелькали лица обывателей, искажённые страхом. Белые, как чистый лист бумаги и такие же пустые. За все недолгие минуты не хлопнула ни одна дверь, не открылась ни одно окно.

"Ни одна сволочь не выглянула..."

Замечая внимание к себе, любопытствующие люди отводили взгляды, прятались за подоконниками и балконными оградами, задёргивали занавески.

Когда Матвеев вновь обратил внимание на несчастную монахиню, её уже настигли и облепили, словно падальщики, несколько человек из числа преследователей. Миг, и сорванная ряса вместе с головным платком отлетели к ближайшей куче отбросов. Тело пожилой женщины в залитой кровью нижней рубашке, не подававшее признаков жизни, перевёрнуто вниз головой и прислонено к воротам крайнего в проулке дома. Безвольно разбросанные в стороны руки и только пальцы пытаются цепляться за воздух. Ещё несколько мгновений, заполненных непонятной суетой и каким-то странным, но ритмичным, стуком, ... и кучка людей-падальщиков, отчего-то неразличимых между собой, отхлынула от ворот.

Монахиня висела вниз головой, раскинув руки крестом и раздвинув заголённые ноги, наспех приколоченные к потемневшим от времени доскам гвоздями с большими шляпками. Кровь, уже не льющаяся, а просто сочащаяся, на фоне старого дерева почти незаметна.

От стаи палачей, сгрудившейся в нескольких шагах от жертвы, отделилась фигура и с мерзким хихиканьем довершила содеянное, нанеся последний штрих в ужасающей картине плодов ненависти - сдёрнув нижнюю рубашку, чудом державшуюся на бедрах ещё живой монахини, вниз. Открывая на всеобщее обозрение развороченный пулей живот... и девственное лоно Христовой невесты осквернённое железнодорожным костылём.

Матвеева долго и мучительно рвало. Даже когда всё содержимое его желудка изверглось в пустой цветочный ящик, Степана продолжало выворачивать - желчью и ещё чем-то. Стоя на четвереньках и мотая головой, он долго не мог прийти в себя от ужаса увиденного, осознания полной беспомощности перед лицом совершённого преступления, от собственной слабости и трусости.

На следующий день, проснувшись в своём гостиничном номере, Матвеев не смог вспомнить вчерашние события, недоумевая и теряясь в догадках. Сознание милосердно утаило от него этот эпизод, казалось - навсегда.

"Но вот экая пакость! Всплыло... в самый неподходящий момент всплыло..."

Матвеева охватила такая тоска, что и высказать её не найдётся слов. Не придумали ещё таких слов, ни в одном известном ему языке, да и в неизвестных, пожалуй, тоже. Тоска одиночества, бессмысленности по-настоящему одинокого существования - от этого чувства хотелось выть, скаля зубы на окружающее, глубоко запрокинув голову назад...

Как волк.

Волк-одиночка...

И сдохнуть так же. Забиться в нору, уходя от вечных преследователей, - а за ними дело не станет - перегрызть себе жилы от тоски и безысходности. Как в том, давнем уже, сне.

- Я прошу предоставить мне отпуск. По состоянию здоровья. На три месяца. - Сказав так, Степан положил трубку, не дожидаясь ответа сэра Энтони.

Через полчаса из посольства ушла телеграмма. По адресу: "Шотландия. Поместье Таммел. Леди Фионе Таммел". Текст был краток.

"Я Лиссабоне посольстве. Приезжай. Я без тебя не могу. Майкл"


Хроника предшествующих событий:


30 декабря 1936 года - Консул Испанской республики в Париже опроверг сообщения о гибели на Саламанкском фронте гражданки Болгарии Екатерины Николовой. Он проинформировал представителей газет, что журналистка была всего лишь ранена шальной пулей на излете и сейчас поправляет свое здоровье в одном из республиканских госпиталей.


31 декабря 1936 года - Приказом Наркома Обороны СССР Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова Экспедиционный Корпус РККА в Испанской республике преобразован в Особую Армейскую Группу. Командование ОАГ в Испанской республике возложено на Командарма 1-го ранга И.Э. Якира. Командарм Якир одновременно назначен Главным Военным Советником СССР при правительстве Испанской республики.

1 января 1937 года - В Великобритании вступает в силу Закон об общественном порядке, запрещающий военизированные политические организации и наделяющий полицию правом запрещать демонстрации и митинги в случае, если они грозят вылиться в беспорядки.


2 января 1937 года - Агентство Гавас со ссылкой на испанские источники передает о смерти австрийской журналистки Кейт фон Кински, последовавшей из-за общего заражения крови.

2 января 1937 года - Заключено англо-итальянское Соглашение о свободе судоходства в Средиземном море.


2. Степан Матвеев / Майкл Гринвуд, Фиона Таммел. Лиссабон, Португальская республика, 30 декабря 1936 года - 2 января 1937 года

Если бы ещё год назад кто-нибудь сказал Фионе, что она бросится через половину Европы, пересаживаясь с поезда на корабль, и с корабля - на самолёт, по первому зову мужчины с которым познакомилась "буквально вчера", она засомневалась бы в душевном здоровье человека, произносящего вслух такой вздор. Подвергать же сомнению свои собственные мысли и поступки было против её правил, а иначе и быть не может в том краю, где она родилась и выросла. Да и положение обязывало. Когда от твоих действий зависит благосостояние доверенных тебе людей, не говоря уже об овцах и лошадях, для сомнений остаётся очень мало места.

"По-моему, я самоуверенная дура... Или влюблена без памяти..."

Впрочем, память ее всё-таки не подвела, так же как и здравый смысл. По крайней мере, дать телеграмму из Парижа она не забыла, а затем ее уже подхватил ветер судьбы: авиалинии между Францией и Португалией действовали вполне исправно...


***


В том, что Майкл - "милый Майкл, ужасно забавный в своём смущении и какой-то необъяснимой скованности" - с самой первой встречи не просто обратил внимание, а по-настоящему "положил на неё глаз", леди Фиона знала и нисколько в объективности своего знания не сомневалась. Её опыт общения с мужчинами, был невелик, - в отличие от многих из девушек её круга, - и не подкреплен прямым участием в "процессе". Однако, основанный более на наблюдениях "со стороны" и интуиции, чем на практике, позволял, тем не менее, увидеть, понять и по достоинству оценить все те тонкости и "сложности" в поведении Майкла, которые не предполагали двойного толкования.

Неуклюжие комплименты Майкла, постоянное и очень заметное со стороны "одёргивание" себя в попытке удержать дистанцию, для пристального женского взгляда - во всяком случае, для ее взгляда - были едва ли не открытой книгой... Книгой сказок, если вы понимаете, о чем речь. Полной намёков и "как бы тайн и секретов", возбуждающих готовое "возбудиться" воображение и, что уж там скрывать, дающих обильную пищу жарким девичьим фантазиям.

Конечно, за Фионой уже пытались ухаживать, и неоднократно. Здесь, в Шотландии, в Эдинбурге, где она бывала наездами, и в Европе, куда выезжала несколько раз в год вместе с отцом - везде находились молодые люди, обращавшие пристальное внимание на её красоту... и положение в обществе, легко конвертируемое, чего греха таить, во все еще надежные имперские фунты стерлингов. Как же без этого? Никак.

Сколько ни тверди о свободе и равенстве, о любви, "не признающей сословных рамок", всегда у девушки с титулом "леди" - и предполагаемо хорошим приданным - найдётся больше ухажёров, нежели у сельской простушки или обитательницы больших городов. Но становиться ступенькой на пути в "общество" для какого-нибудь провинциального красавца, Фиона не хотела, трезво понимая, что такого рода "удовлетворённое желание" приведёт ни к чему иному, как к быстрому охлаждению "внезапно вспыхнувшей страсти". И тогда ее брак, как это не раз и не два случалось до нее и продолжает случаться сплошь и рядом, превратится в унылое и, скорее всего, обременительное материально (для неё и её отца) и морально, сожительство с пустым и никчемным дармоедом.

Но Майкл... Хотя он и выглядел как большинство молодых мужчин своего круга, - что делать, если требования моды жестоки, особенно если большую часть времени проводишь в Лондоне, - но вёл он себя совершенно иначе. Майкл был настоящим джентльменом в полном смысле этого слова, но при том - что как знала Фиона, не часто, но случается, - был умным и великолепно образованным человеком, для которого титул значил много меньше чести и порядочности. А как он смотрел! О, очень часто он смотрел на нее так, что сердце готово было выскочить из груди. Но иногда в его взгляде появлялось странное, ничем не необъяснимое и уж точно неподходящее для мужчины его возраста выражение... Словно, внутри молодого здорового и... да, красивого мужчины "просыпался" другой - немолодой и усталый, смотревший на Фиону с высоты своего возраста и опыта. В такие мгновения ей хотелось подойти, схватить Майкла за плечи и трясти до тех пор, пока из глаз его не исчезнет это болезненное и какое-то стариковское выражение.

И ещё - временами казалось, что он чего-то боится или о чём-то сожалеет.

"Неужели он боится меня? - думала Фиона, наблюдая за Майклом. - Нет! Не может быть! Скорее, он боится себя самого или того, что случилось в его прошлом. Чего-то страшного и ужасно болезненного..."

"Это страшное" показывалось иногда в его глазах. И тогда... Почти сразу их как бы затягивало влагой едва не проявляющихся слёз... А в эти мгновения ей хотелось обнять его, утешить, объяснить... Но что она могла ему сказать? Увы, ничего. И порывы приходилось сдерживать, однако чего это ей стоило, она не расскажет никому.

Вот и сейчас ничто не мешало ей обнять Майкла, чудесного, загорелого... и худого как анатомическое пособие. Обнять и повиснуть на крепкой шее "университетского загребного", на глазах у десятков людей - мужчин и женщин - встречающих самолёт на взлётном поле... обнять и повиснуть, услышав:

- Я люблю тебя, Фиона. И хочу, чтобы мы были вместе. Всегда.

И только в этот момент Фиона поняла, что действительно обняла Майкла, повисла на его шее - он был значительно выше нее - и услышала слова, которые мечтает услышать любая женщина... но не от любого мужчины. Впрочем, Майкл был именно тем мужчиной...


***


Удивительно, но улицы Лиссабона в эту ночь, самую волшебную и необыкновенную в году, были почти пустынны и обделены праздничной иллюминацией. И только музыка, доносящаяся из редких ресторанов с их освещёнными подъездами, выступала редкими островками Нового года среди необъяснимой обыденности. Но тем лучше. Никто не мог помешать Степану и Фионе идти взявшись за руки и говорить... говорить... Говорить обо всём. Вспоминать детство и юность, учёбу и первые увлечения, и, внезапно найдя общих знакомых, смеяться - счастливо, как могут только влюблённые.

- Майкл, а ты знаешь какие-нибудь стихи? Представляешь, мне никто ни разу не читал стихов... Сама - читала, даже декламировала в пансионе на редких праздниках, но ни разу не слышала их от мужчины... - Фиона вдруг отпустила руку Матвеева и, встав у него на пути крепко взяла за плечи, глядя прямо в глаза, и ожидая, по-видимому, немедленного ответа.

- Честно говоря, ни разу не задумывался. Школьная и университетская программа... Пожалуй, всё давно из головы вылетело. За ненадобностью... Вот, правда, есть у меня хороший знакомый, но он - француз... если, конечно считать это недостатком... - Степан широко улыбнулся в ответ на задорный смех Фионы. - Так вот, он знает множество стихов, даже подозреваю, что пишет и сам. Вот для него такой проблемы - что прочесть новогодней ночью любимой девушке - не существует. А я... разве что...

"Майкл, помогай, не веди себя как пассажир! - Матвеев пытался достучаться до Гринвуда как мог. - Я же помню - ты знаешь стихи ... ну, хотя бы того же Киплинга!"

И над пустынной улицей, сопровождаемое легкими облачками пара, зазвучало:

Eyes of grey - a sodden quay...


Серые глаза... Восход,

Доски мокрого причала.

Дождь ли? Слёзы ли? Прощанье.

И отходит пароход.

Нашей юности года...

Вера и Надежда? Да -

Пой молитву всех влюблённых:

Любим? Значит навсегда


А теперь уже вспомнил и сам Матвеев... Своей собственной памятью вспомнил, как Витька Федорчук пел эти стихи под гитару в одну из нечастых их встреч. И сразу припомнилось, что как только умолк последний аккорд, Олег вдруг сорвался с места и побежал звонить жене, и что-то ласково говорил ей в телефонную трубку ... Долго говорил. А сам Степан просто ушёл на кухню, оставив Витьку в одиночестве, и курил там, и старался не плакать.

Чёрные глаза... Молчи!

Шёпот у штурвала длится,

Пена вдоль бортов струится

В блеск тропической ночи.

Южный Крест прозрачней льда,

Снова падает звезда.

Вот молитва всех влюблённых:

Любим? Значит навсегда!


Фиона замерла, словно зачарованная, продолжая сжимать плечи Степана, взгляд её казался устремлённым внутрь себя. Она тихонько и чуть судорожно вздохнула, когда Матвеев подхватил её на руки и понёс, то кружась в ритме вальса, то замирая на несколько секунд на одном месте, чтобы поцеловать. Он нёс её на руках и продолжал декламировать. Голос его набирал силу с каждой строчкой, - или ей это только казалось? - заполнял всё ее тело, проникая в каждую клетку, каждую пору необоримой горячей волной.

Карие глаза - простор,

Степь, бок о бок мчатся кони,

И сердцам в старинном тоне

Вторит топот эхом гор...

И натянута узда,

И в ушах звучит тогда

Вновь молитва всех влюблённых:

Любим? Значит навсегда!


То, что чувствовал сейчас Степан, не поддавалось никаким описаниям. Отбросив к чёртовой матери рефлексию, он нырнул с головой в поток, которому сам же и отворил путь. Казалось, глаза Фионы излучают свет и, поймав отражение своих глаз в её зрачках, Матвеев внезапно увидел, что и сам он окружён мерцающим ореолом. И от этого ему стало легко. Легко и радостно, так, как, пожалуй, не было никогда в жизни. А если и было, то не с ним и не сейчас.

Синие глаза... Холмы

Серебрятся лунным светом,

И дрожит индийским летом

Вальс, манящий в гущу тьмы.

- Офицеры... Мейбл... Когда?

Колдовство, вино, молчанье,

Эта искренность признанья -

Любим? Значит навсегда!


Матвеев не остановился, даже когда у них на пути возник, вынырнувший внезапно из какой-то подворотни, жандармский патруль - офицер и два рядовых. Видно, привлечённые громкой речью на иностранном языке, жандармы решили ради порядка полюбопытствовать: "А кто это там шумит среди ночи?" Однако стоило взглядам офицера и Степана встретиться, как готовый было вырваться окрик "выдохся", что называется, на полпути. Жандарм неожиданно смутился, махнул рукой подчинённым - "дал отмашку" - и неожиданно взял под козырёк. Лишь, через несколько мгновений, в спину удаляющимся по улице Матвееву и Фионе донеслось - сказанное на выдохе и с неподдельным восхищением:

- Os ingleses ... louco!

Да... Но жизнь взглянула хмуро,

Сжальтесь надо мной: ведь вот -

Весь в долгах перед Амуром

Я - четырежды банкрот!

И моя ли в том вина?

Если б снова хоть одна

Улыбнулась благосклонно,

Я бы сорок раз тогда

Спел молитву всех влюблённых:

Любим? Значит - навсегда...


Он так и нёс её на руках, читая стихи Киплинга, Теннисона и ещё бог знает чьи. Сейчас поэтические строки всплывали в его английской памяти совершенно естественно и легко. И он шел, шагая в такт стихотворному ритму, и нес на руках любимую женщину, совершенно не обращая внимания на взгляды редких прохожих - полные непонимания, осуждения, а нередко - нескрываемой зависти и восторга. А потом, совершенно "вдруг" они оказались перед дверью номера, и никто - ни он, ни она, - кажется, не помнили, как прошли мимо портье, и откуда в руках у Степана оказался ключ, висящий на огромной деревянной груше. И значит, следующим номером программы было отпирание замка "с женщиной на руках" и губами, занятыми поцелуем...


***


Звонок телефона раздался, как это обычно бывает, в самый неподходящий момент. Степан осторожно, стараясь не потревожить обнимавшую его Фиону, повернулся к столику у кровати и взглянул на часы.

"И какая сволочь будит человека в шестнадцать часов утра первого января?" - в голову не пришло ничего иного, кроме цитаты из "ну, очень" бородатого анекдота. Однако хочешь, не хочешь, а надо вставать. К тому же, на календаре уже второе число. Второе января 1937 года...

"Надеюсь, у того, кто осмелился нас потревожить, есть весьма веские причины, иначе... Мелкое хулиганство не должно остаться безнаказанным".

Телефон не унимался. К счастью, аппарат был вполне современным, и громкость его зуммера поддавалась регулировке, что и было проделано Степаном сегодня ночью, когда они с Фионой вернулись в номер отеля.

"Как чувствовал... Вот же настырные! И явно это звонят не господа с Rua de Sao Bernardo".

- Господин Гринвуд? - голос, искажённый мембраной, звучал незнакомо.

- Слушаю вас, - "и что тут сердиться, - вздохнул про себя Матвеев - чай не в пустыне живём" - Внимательно слушаю...

- Извините, что побеспокоил вас в неурочный час, но, похоже, быть мне богатым...

"А вот теперь - узнал... Витька, чёрт неугомонный, не спится ему у себя... Кстати, а где он сейчас? И, самое главное - как его сейчас зовут? А, вспомнил!"

- А вот это, любезный месье Поль, зависит исключительно от вас и только от вас.

"А теперь, когда обмен обязательными поклонами и любезностями завершён, выкладывай, какого хрена тебе от меня нужно..." - подумал Степан, но вслух был сама любезность:

- Я сейчас немного занят, будет ли вам удобно продолжить разговор через три четверти часа?

- Я сам хотел предложить то же самое ... Куда перезвонить?

"Ох, ну и задачки ты задаешь не выспавшимся людям!"

- Записывайте номер...

Продиктованный Матвеевым номер принадлежал небольшому ресторану на Rua Saraiva de Carvalho недалеко от Hotel da Estrela, где Степан снял номер, и Федорчуку он, скорее всего, был уже известен, но правила игры диктовали некие условности. На адрес ресторана должна была приходить вся корреспонденция для Майкла Мэтью Гринвуда в период его пребывания в столице Португалии.

"Связь - это жизнь".

Простая до банальности сентенция, возведённая в ранг категорического императива, заставила Степана на второй день после приезда в Лиссабон отправить в несколько адресов, обговоренных с Олегом и Виктором в качестве "почтовых ящиков", телеграммы с указанием названия "своего" отеля, номера апартаментов и телефона, а также резервного канала связи - в упомянутом ресторане.

Жить даже не двойной - Матвеева и Гринвуда - а тройной жизнью, ибо личность Гринвуда имела две взаимоисключающие ипостаси: британского журналиста и шпиона, и руководителя группы "международной террористической группировки", как грустно пошутил однажды Витя, передавая контакты своих "волков" Степану, временами становилось практически невыносимо. Спасало только распределение мыслей - по полочкам и ящичкам. Как в картотеке. Не хочешь - не открывай, а настала нужда - хрен закроешь. Пока роль не отыграна, и дело не закончено. Как сейчас, когда настала пора закрыть ящичек "джентльмена и ... джентльмена", ибо шпионство - занятие по большому счёту предосудительное для потомка британских аристократов.

Степан положил на рычаги телефона давно уже безмолвную трубку, нашарил на столике пачку сигарет, ловко, - привычным щелчком, - выбросил одну, поймал её губами и прикурил от массивной настольной зажигалки.

От послесонной расслабленности не осталось и следа.

"Кончился отпуск, - обречённо подумал он, глядя на раскинувшуюся в постели Фиону - труба зовёт, мать её за ногу. А как хорошо всё начиналось..."

Нищему собраться - только подпоясаться, а каково обеспеченному и считающему себя представителем высшего класса мужчине? На сборы и приведение себя в относительный порядок ушло почти полчаса. Тщательно выбрав сорочку с высоким стоячим воротничком, способным прикрыть несколько предательских синяков и царапин на шее, и повязав подходящий случаю галстук, Матвеев склонился над спящей Фионой.

Глаза его, помимо воли, затянула влажная пелена. С трудом сдерживая себя, Степан легко прикоснулся губами к плечу спящей женщины.

"Прости, любимая, так нужно. Дела. И, подозреваю, что не в последний раз..."


***


Степан говорил с Виктором по-польски, так, из чистой паранойи, тем более что вероятность прослушивания линии, да хотя бы той же PVDE представлялась, даже теоретически, минимальной. Федорчук польский понимал, но отвечал по-русски.

- Привет, Раймонд! Что за пожар во время наводнения? - недовольства в голосе Матвеева не было, что и понятно: если друг выдёргивает тебя из объятий любимой женщины, да еще и во время посленовогоднего "отходняка", значит, на то есть более чем веские основания. Но вставить лёгкую "шпильку", восходящую к общему "культурному наследию", он упустить случая просто не мог.

- Дело плохо, Майкл, - Судя по всему, Витька вообще не обратил внимания на язвительное обращение - в новостях... по радио сообщили ... в общем ... Кисси погибла ... на Рождество... в Испании ... где-то под Саламанкой.

Новость, буквально через силу вытолкнутая Федорчуком в телефонную трубку, оглушила. Если бы Матвеев уже не сидел перед телефоном в задней комнате ресторана, то точно опустился бы с размаху на шаткий "венский" стул. Вот так, без предисловий... Мокрым веслом по роже...

- Насколько можно доверять этой информации? - внезапно севшим до сиплого шепота голосом переспросил Степан. - Я тебя спрашиваю!

Хотелось орать в голос на ни в чём не повинного Виктора. Топать ногами и швырять подвернувшиеся под руку тяжёлые предметы.

"Гонец с дурными вестями повинен смерти".

Матвеев на мгновение утратил самоконтроль, что случалось с ним крайне редко, хотя и случалось... Когда погибла Наталья, он готов был пойти на всё, лишь бы отомстить водителю-убийце, и только вмешательство друзей удержало его от совершения непоправимого.... Он даже пистолет смог тогда достать... Олег с Виктором выбрасывали потом этот пистолет... по частям... по разным мусорным контейнерам... по всему большому Лондону.

"Сеятели..."

Степан несколько минут смотрел на телефонную трубку и чувствовал, как отходит тёмная волна животной ярости, уступая место холодной профессиональной злости. Федорчук благоразумно молчал, пережидая вспышку гнева.

- Подтверждения из других источников, кроме радио, есть? - теперь голос Матвеева звучал ровно, даже подчёркнуто ровно, и холодно.

- Пока нет... газеты... они все пьют из одной лужи, Майкл. Независимых пока, вроде, нет. Праздники всё-таки, да и нахожусь я сейчас не в самом цивилизованном месте, хоть и в центре Европы. - Виктор говорил по существу, не размениваясь на дурацкие вопросы, типа, "Ты в порядке?" - или на ничего не значащие слова ободрения. Лишнее это всё.

"Мы знали, во что ввязывались, и подобный исход прогнозируем для любого из нас... Особенно в той крутой каше, что заварилась здесь... и не без нашей помощи. А вот каково сейчас Олегу, я даже представлять себе не хочу..."

- У нас что-то было завязано на Оль... - Степан осёкся, выругался про себя, и продолжил, как ни в чём не бывало - ... на "кузину Кисси"? Если да, то кто может её заменить?

- А это, собственно, уже второй вопрос... - откликнулся из далекого далека Виктор. - Похоже, Майкл, тебе придётся прервать отпуск... Или, нет! Как ты относишься к отдыху в Италии? Активному отдыху? - Федорчук внешне легко подхватил деловой тон друга, хотя, кто знает, чего это ему стоило на самом деле.

- Горные лыжи? - шифр, пусть и примитивный, но непосвящённому человеку, слушающему со стороны, совершенно непонятный.

- Скорее, коллективный санный спорт и обязательная игра в снежки, команда на команду...

"Значит, планировалась какая-то силовая акция, и, не исключено, что со стрельбой".

- Из меня саночник, сам знаешь, аховый... Да и снежки я сто лет уже не кидал, боюсь промахнуться. - Содержание фраз слабо соответствовало тому тону, с которым они произносились, но ... плевать!

- Тебе доверена почётная обязанность тренера и разработка командной тактики для наших друзей, заявленных на мероприятие. Впрочем, ты их знаешь...

- Национальная команда? Или университетская сборная? - "Ребята Тибо или Олеговы боевики?"

- На этот раз - сборная. Они будут ждать тебя примерно через неделю в чудном месте, где, вполне возможно, лет через семьдесят пройдёт настоящая Олимпиада.

"Турин? А там-то что нам потребовалось, под задницей у дуче? За шесть дней добраться туда - практически выполнимо, но, учитывая возможности современного транспорта и пограничный контроль, выезжать нужно уже сегодня... Ещё и Фиона..."

- Уважаемый пан Раймонд, а как вы смотрите на то, что я приеду в эти прекрасные места не один, а с дамой? - Игра интонациями в разговоре двух друзей могла сказать гораздо больше любого, даже самого изощрённого шифра. - "Бросить сейчас Фиону, значит, потерять её... Возможно - навсегда. А вот хрен!"

- Надеюсь, дорогой Майкл, вы не хотите приобщить её к зимним видам спорта? - и эту подачу Виктор подхватил на лету, но сдержать недоумения не смог. - "Ты, что, с ума сошёл, какую-то левую бабу туда тащить?"

- И не надейтесь! Думаю, для юной леди найдётся более благопристойное и менее травматичное занятие, нежели грубые развлечения мужчин. Да и она сама вряд ли захочет... - "Всё я понимаю, но постараюсь не впутывать Фиону в наши игры, по крайней мере - пока".

- Значит, договорились? Через неделю в Италии? - "Ты всё правильно запомнил?"

- Конечно, договорились! Тем более что мне стоит развеяться по-настоящему, а без перемены климата это вряд ли получится. - "Да запомнил я всё! Точно, своей смертью не помру с нашими-то играми..." - Пришли мне только телеграмму с деталями... на обычный адрес.

Это называлось "Подробности письмом... на главпочтампт... в данном случае, на местный главпочтампт..."

- Тогда, до свидания, Майкл!

- Do vidzenia, Raimond!


Хроника предшествующих событий:


3 января 1937 года - Парижская газета "Ce Soir" опровергает слухи о гибели на фронте или смерти от ран австрийской журналистки Кайзерины Альбедиль-Николовой. "Госпожа Альбедиль-Николова, - сообщает собственный корреспондент газеты Герда Таро. - действительно была ранена во время штурма Саламанки, но ранение не было тяжелым, и сейчас она поправляется в военном госпитале в Эль-Эспинар.

Начало января 1937 года - формирование второй бригады Дер Нойе фрайкор.


6 января 1937 года - В США президент Рузвельт вновь вводит в действие Закон о нейтралитете, запрещающий поставки оружия в Испанию.


7 января 1937 года - Польша подписывает Соглашение с вольным городом Данцигом (современный польский г. Гданьск).


7 января 1937 года - генерал Радола Гайда назначен военным министром Чешской республики.


3. Испанская республика, провинция Альбасете, дорога Альбасете - Ла Рода, 7 января 1937, 8.20 утра


Идею подал Тосканец. Ничего толком не сказал, но намекнул, что там, где его учили, рассматривался и такой вариант. Во всяком случае, - по его словам, - именно так боевики из ОВРА убили в тридцать четвертом товарища из руководства Коминтерна, нелегально перешедшего австрийско-итальянскую границу. Тот товарищ - Янек Блум сказал, что, вроде бы помнит эту историю, - так вот тот товарищ нормально добрался аж до Виченцы, где его встретил человек из ЦК КПИ, но, видимо, где-то в цепочке оказался предатель. А овровцы не хотели устраивать политического процесса, наподобие того, что "учудили" немцы над Дмитровым и Таневым. В общем, они просто подождали на дороге грузовичок зеленщика, на котором вывозили товарища Мартина, и положили всех, и зеленщика, и представителя ЦК, и того деятеля из Коминтерна. Все всё поняли, но, что с этим пониманием делать, никто не знал.

- Он же всегда ездит этой дорогой. - Сказал Тосканец, которого в свое время исключили из компартии вместе с Амадео Бордига.

- Ездит-то, ездит... - возразил Майкл Келл по кличке Электрик. - Но кто ж его знает, паскуду, когда он поедет в следующий раз!

Говорили они по-французски, но это был очень странный французский, чтобы не сказать дурного слова.

- Я узнаю. - Сказал Роберто Бергман.

Он был старшим группы, и все знали, что слов на ветер Роберто из Монтевидео не бросает. Возможно, и даже, скорее всего, у тех, с кем был связан Бергман, имелся свой человек в штабе интербригад. И это было даже не странно. Раскол в комдвижении произошел не так чтобы давно, и многие люди до сих пор не определились, кто же они теперь, или с кем. А некоторые, вполне определившиеся, просто "забыли" вовремя сообщить товарищам по партии, что они им больше не товарищи.

Ну, а в среду после обеда все и завертелось. "Гевалт, товарищес!", в общем, как выражается в таких случаях, Янек. Роберто прибежал на базу, как наскипидаренный, и сразу же начал раздавать указания, и то сказать, он был прав, потому что времени оставалось в обрез. Его, времени, было мало, очень мало, совсем не было, и все-таки они успели. На место добрались еще ночью, благо она выдалась лунной, и до утра хоронились в рощице на повороте дороги, не позволив себе не то что костра развести, но даже и покурить по-человечески. Курили по очереди, ужами отползая вглубь рощи, и все равно дымили в кулак, опасаясь, что кто-нибудь приметит огонек. По-умному, как не преминул заметить Тосканец, и этого делать не следовало, но таких "профи", как он, в группе больше не было, а Силвио - так его звали - и не командир им даже. Прикомандированный руководством спец - тоже неплохо, если прикинуть, но все-таки командир - Роберто, а он если где и учился, то только в университете. А вот где "натаскивали" Тосканца, сказать затруднительно, но от догадок сосало под ложечкой, или по яйцам холодок проходил, - это уж у кого какая реакция.

- Едут! - сказал Роберто, услышав тихий свист с противоположной стороны шоссе. Там тоже росли деревья, да еще и кустарник имелся, но за разросшимися кустами лежали поля, и оттуда хорошо просматривался большой кусок дороги, делавшей в этом месте как бы полупетлю. Под деревьями прятались Янек и Ференц, - чешская винтовка и испанский револьвер - один наблюдал за изгибом шоссе, ожидая "важного гостя", другой держал связь с основной группой.

- Едут!

По эту сторону шоссе их было пятеро. Четыре винтовки и чешский ручной пулемет с торчащим вверх прямоугольным магазином на двадцать патронов. Ну и французские ручные гранаты "Эф-1", разумеется, да и не только они.

Услышав сигнал, Тосканец достал из рюкзака большую - двухлитровую - жестяную банку, в каких обычно продают краски и лаки, но вот начинка у нее теперь была иная, - тротил да рубленые гвозди - и именно за нее Сильвио сейчас и взялся. Работал он споро и красиво, даже жаль, что никто этого не видел. Все смотрели на дорогу. А там вроде бы пыль поднялась над деревьями, или это им только казалось от великого нетерпения?

Тут раздался второй короткий свист, и это означало, что все идет по плану, и ждать осталось недолго. Прошла томительная минута, показавшаяся всем такой долгой, что впору сбегать в лес помочиться напоследок или быстренько перекурить. Но время все-таки вышло гораздо быстрее, чем казалось сначала, и вот уже из-за деревьев, скрывавших поворот дороги, вырвалось несущееся с ветром пыльное облачко, чуть обогнавшее колонну, а затем появился и серебристый радиатор большого штабного автомобиля, черного, припудренного мелкой желтоватой пылью. Секунда - не более, - и машина оказалась на виду целиком, засверкала на солнце стеклами, а за ней из-за поворота уже выезжал грузовик с охраной.

- Кретин! - прошипел сквозь зубы Тосканец, не устававший демонстрировать свою осведомленность в военных делах практически по любому поводу. - Он все-таки оставил охрану за собой!

Вообще-то так делали почти все начальники. Даже советские товарищи предпочитали "возглавлять", а не глотать в безопасности дорожную пыль, поднятую чужими колесами. Но с другой стороны, и Сильвио был хорош. Если честно, он был полным и окончательным психом, но обычно у него все получалось, как следует, да и конфликтовать с таким - себе дороже.

- Слушай, - сказал Бергман, когда они только устраивались в засаде. - А не лучше ли прикопать ее на дороге, - кивнул он на банку в руках Сильвио. - И запалить бикфордов шнур?

- Думаешь, не попаду? - ровным голосом откликнулся Тосканец, поднимая взгляд.

- Думаю, что вероятность... - начал было Роберто, но Сильвио его прервал.

- Я все знаю о вероятностях, командир. - Сказал он голосом, от которого могло скиснуть даже только что надоенное молоко. - Ты думаешь, ты один учился в университете? Сила броска, командир, - оскалился Тосканец. - Траектория полета бомбы, скорость автомобиля... Ведь так? А есть еще метеоусловия, сила моих мышц и форма банки... Вот только на бикфордов шнур действует такая же прорва факторов, и ни один из них не поддается контролю, а свои руки я знаю. Я с ними давно знаком...

Еще несколько секунд эти двое играли в "кто кого пересмотрит", а потом молча разошлись. Бергман пошел определять позицию для пулемета, а Тосканец с прикрывающим его Келлом сдвинулись еще на десяток метров вдоль дороги. Сильвио и тогда уже подозревал, что грузовик, как всегда, окажется сзади.

И вот грузовик поравнялся с позицией "спеца", но Тосканец сделал резкое движение вперед за мгновение до этого, и банка из-под краски, легко взлетев над дорогой, - Сильвио был чертовски сильным мужчиной - упала по дуге прямо в кузов, где сидели сопровождающие комиссара бойцы. Рвануло почти сразу. Грузовик едва ли проехал больше пятнадцати метров, интербригадовцы не успели еще сориентироваться и понять, что с ними случилось. А случилась с ними большая беда: и их, и шофера, и офицера, сидевшего в кабине, - всех их убило сразу. Однако обломки грузовика с мертвыми, разорванными в клочья людьми все еще "ехали" по инерции вперед, разлетаясь в стороны и рассыпаясь по дороге, а пулемет и пять винтовок уже били по легковому авто, разнося в дребезги стекла, дырявя дверцы, калеча и убивая сидящих в машине людей.

Грохнуло. Это рванула адская машина Тосканца. Бухнул первый - револьверный - выстрел, и сразу же раздалось множество разнообразных звуков: "треск ломаемого хвороста" - это лупили, стреляющие в упор чешские "Кратки пушки" и американские "Спрингфилды", звон бьющегося стекла, басовито-отрывистое "бу-бу-бу" заработавшего пулемета, свист проносящихся над головой осколков, скрежет тормозов, крики... А потом как отрезало. Звуки разом прекратились, и все, кто остался жив, услышали колотьбу собственных сердец и хрип тяжелого - заполошного - дыхания, словно они не расстреливали только что легковой автомобиль, стоя в тени придорожных деревьев, а догоняли его, несясь "на своих двоих" вслед за мощным авто по пыльной дороге.

- Надо бы проверить... - ни к кому прямо не обращаясь, бросил в повисшую тишину подошедший к основной группе Тосканец.

- Надо. - Согласился Роберто Бергман, передал свою винтовку Курту Хенигу и, вытащив из-под куртки револьвер, пошел к машине.

Шел он осторожно, так, словно опасался, что земля провалится под ногами. И все остальные тоже чувствовали себя не в своей тарелке и, забыв обо всем, смотрели только на командира. Не потерял хладнокровия только Тосканец. Вот он быстро перезарядил винтовку и теперь следил "за всем вокруг". А Бергман дошел на медленных тяжелых ногах до авто, дернул за ручку задней двери, и та со скрежетом распахнулась, позволив навалившемуся на нее телу выпасть из автомобиля. От неожиданности командир вздрогнул и отступил назад, едва не выстрелив в мертвеца, упавшего на дорогу.

И вот он лежал перед ними. Большой грузный человек в черном гражданском пальто с перепутавшимися сейчас ремнями револьвера и планшетки. Знаменитый берет сполз набок, обнажая залысины, но рассмотреть лицо убитого было невозможно. Его заливала кровь.

- Он? - спросил Тосканец.

- Он. - Подтвердил Бергман, узнавший покойника по двойному подбородку и характерным мохнатым бровям.

- Он. - Подтвердил вышедший на дорогу Янек, хорошо помнивший комиссара по работе в Париже. - Он...


Газета "L'HumanitИ", 9 января 1937

Центральный Комитет Коммунистической партии Франции, секретариат Коммунистического Интернационала с глубоким прискорбием извещают о безвременной кончине видного деятеля международного коммунистического движения, члена ЦК ФКП, секретаря Коминтерна, товарища Андре Марти.

Перестало биться сердце верного сына Французской компартии, пламенного борца с мировым империализмом, целиком отдавшего все свои силы и саму жизнь сражениям за дело рабочего класса не только во Франции, но и во всём мире. Его жизнь, подло оборванная на пути к победе всемирной Коммуны пулей фашистских убийц, наёмников самых реакционных и мракобесных сил испанской контрреволюции, вечно будет служить примером для живых товарищей.

Ещё в годы Гражданской войны в России, он, воодушевлённый идеями пролетарской солидарности, не страшась смерти, поднял восстание на французском флоте...

Арест, суд, каторга - ничто не могло сломить железную волю товарища Марти. Томясь в застенках ...

... в сплочённые ряды ФКП в 1923 году, товарищ Марти сразу же проявил себя талантливейшим организатором, неуклонным сторонником линии Коминтерна, беспощадным как к левому, так и к правому уклонам.

Логика современной революционной борьбы ...

... использовал депутатский мандат и трибуну парламентского зала заседаний как средство агитации, как способ донести марксистское, коммунистическое учение до народа, одурманенного империалистической и религиозной пропагандой, поднять его на борьбу за свои права.

Неиссякаемая энергия и верность идеалам марксизма-ленинизма сделали товарища Марти одним из самых выдающихся и авторитетных вождей французских коммунистов... Несгибаемая твёрдость в вопросах революционной тактики ...

Рука убийцы вырвала из наших рядов самого верного, самого стойкого бойца... Подлый удар в спину... В ответ на ужасающее преступление, мы - коммунисты только теснее сплотим наши ряды и воздадим кровавым буржуазно-фашистским палачам стократ. Никто из поднявших руку на нашего верного товарища - Андре Марти - не уйдёт от заслуженного возмездия. Стальной кулак пролетариата поднимется и прихлопнет шайку грязных преступников, наёмных убийц на службе реакции...


Газета "Contre le Courant", 11 января 1937

...Марти не исключение, это почти собирательное имя сталинских верноподданных, - опор режима...

Мы - коммунисты - всегда были и остаемся последовательными противниками индивидуального террора. Тем более возмутительными представляются попытки руководства КПФ и КПИ обвинить в убийстве товарища Андре Марти оппозицию...

...забывать и о том, какого рода деятельностью занимался в Испании посланец Коминтерна. Волна жестоких репрессий, обрушившихся на бойцов и командиров интербригад, сопоставима разве что с теми преступлениями, которые творит в настоящее время Сталинская клика в СССР. Московские процессы с очевидностью показали...


"Собаке собачья смерть!" - листовка ПОУМ, распространенная в Барселоне 12 января 1937

... нет и не будет прощения убийцам и предателям коммунистических идеалов. Кровь мучеников не стереть газетными статьями и не прикрыть фиговым листком революционной риторики. Андре Марти был революционером, когда поднимал восстание на крейсере "Жан Барт", он стал "Мясником Альбасете", когда отдавал приказы о расстреле интернационалистов, прибывших в Испанию, чтобы бороться с фашизмом!


4. Татьяна Драгунова и Виктор Федорчук, Гренобль, Французская республика, 9 января 1937, утро


- Принцесса! - вскричал тогда Карл-Ульрих. - Принцесса!

Слава богу, что это карканье не услышит публика. И просто замечательно, что фильм будет черно-белый - у "принца" с перепою глаза, как у кролика. Но ей все равно. Когда она хотела - а сейчас она этого хотела - Таня могла вообразить себе все, что угодно. Никогда раньше за собой такого не замечала, и за комсомолочкой своей такого не помнила, но вот же оно, вот! Стоит перед ней охрипший, не выспавшийся и не очухавшийся с бодуна средних лет мужик с глазами законченного алкоголика, каким он на самом деле и является, и никакой грим этого скрыть не может, хотя зрители, возможно, ничего такого и не заметят. Но она-то, Татьяна, всего в двух шагах от него - даже "выхлоп" и тот до нее доносится - а ей все едино: сейчас она видит перед собой совсем другого мужчину, и сердце ее полно любви и благодарности...

- Принц мой, принц... - шепчет она, и камера берет крупным планом ее огромные, совершенно невероятно распахнутые в объектив глаза. - Ты, знаешь, что ты мой принц? Мой король... император...

- Твой раб... - шипит потерявший голос принц.

- Мой друг. - Поправляет его она, раздвигая губы в улыбке, от которой сойдут с ума миллионы мужиков во всех странах мира. - Мой милый друг...Mon bel amour!

- Снято! - кричит режиссер, и все заканчивается.

"Уф..."

- Ты гениальна, моя прелесть! - Виктор смотрит на нее поверх дужек спустившихся на кончик носа круглых очков. Его глаза...

- Ты понял? - она все еще не может привыкнуть к тому, что он способен читать ее мысли.

"Ну, не все, положим!"

Положим, не все, но многие и особенно тогда, когда она думает о нем.

- Мне стало жарко от смущения...

- Да, уж...

Но договорить им не дали: у публичности имеются не только плюсы, но и минусы. Большие жирные минусы: Цветы, улыбки, автографы, и лица, лица, лица... Поклонники, праздные зеваки, члены киногруппы...

Заканчивали съемки не в павильоне, а прямо на улице, благо, в Гренобле солнечно и снежно, вот и народу "поглазеть" собралось столько, что даже странно: откуда здесь столько идиотов?

Впрочем, все когда-нибудь заканчивается.

"Ну, вот и "Золушка" закончилась". - Усталость накатила волной, съела силы, выпила счастье. И Таня обмякла вдруг в кресле, и даже задремывать было начала, но тут дверь распахнулась, и в номер вошел Виктор.

- Рей! - встрепенулась она.

Вообще-то у него было множество имен: официальное из фальшивого паспорта, литературное, которое многие принимали за настоящее, и еще прозвища. Она называла его на американский манер: Рей! Звучит совсем неплохо, хотя для французского языка и уха "Раймон" - тоже отнюдь не "Васисуалий". А вот Баст зовет Витю "Райком" на свой германо-фашистский лад. Но круче всех, как всегда, выпендрилась Олька.

- О! - сказала тогда Ольга. - Раймонд! Великолепное имя. Ты знаешь, откуда оно произошло?

- Догадываюсь. - Усмехнулся в ответ Виктор.

- Ну, и славно. Я буду звать тебя Мунд, не возражаешь?

"Оля..."

- Ну! - требовательно поднялась из кресла сразу же проснувшаяся Таня.

- Похоже, Герда сказала правду. - Пожал плечами Виктор в ответ. - И они же подруги, вроде бы... Ей виднее.

- Значит, ничего нового.

Это было ужасно, и это длилось и длилось, и никак не желало заканчиваться.

Первое сообщение о гибели Ольги они услышали накануне отъезда из Фогельхугля. Сидели вечером у приемника, пили глинтвейн, слушали музыку, а в новостях передали: Убита... фронт... Саламанка...

Что сделалось с Вильдой - словами не описать. Таня даже представить себе такое не могла. Супруга фон Шаунбурга казалась ей женщиной не просто сдержанной, а скорее холодноватой по природе, но впечатление оказалось неверным. Это было воспитание, а не темперамент. Но, с другой стороны, что Вильде до любовницы мужа? Ведь не могла же она не знать, какие отношения связывают Баста и Кейт? Ну, хоть догадаться, почувствовать, должна была? Но если знала, с чего вдруг такие эмоции?

Такие странные отношения удивляли Татьяну несказанно, и любопытство мучило, но ведь и не спросишь! Ни Олега, ни Ольгу, ни, тем более, тихую интеллигентную Вильду. И вот вдруг это сообщение... Как камень на голову, как земля из-под ног. Когда услышала, у самой в глазах потемнело, и так сжало низ живота, словно приступ аппендицита или родовые схватки... Но это были всего лишь спазмы. Нервные спазмы, какие у нее не случались даже во внутренней "гостинице" разведывательного управления, когда жизнь и судьба действительно висели на волоске. Но Ольга...

"Оленька! Прости дуру! Прости..."

По сравнению со смертью подруги, все прочее смотрелось мелким и унылым. Все эти их подколки, и негласное соревнование на право быть самой-самой...

"Глупость какая... Оля..."

Возможно, она и не справилась бы с ужасом той ночи, если бы не пришлось приводить в чувство Вильду.

"Второй раз за три дня..."

Ну, второй или третий, а рождественские каникулы не задались, но не в этом дело. Неизвестность - вот что выматывало душу больше всего. Сообщения были редкими и противоречивыми: убита... жива... ранена... умерла от ран... и снова - жива... находится в госпитале... выздоравливает... умирает...

В конце концов, им все равно пришлось уехать. Контракт предусматривал закончить "Золушку" к Рождеству, но ни к Рождеству, ни к Новому Году не получилось. Но это не значило, что затягивать съемки можно до бесконечности. И дело даже не в штрафных санкциях...

"А в чем?"

В планах гастролей, например.

- Вот что. - Сказала Таня, глядя Виктору прямо в глаза. - В Бельгию мы поедем в феврале, а сейчас я хочу в Испанию...


5. Атташе посольства СССР в Испанской республике Лев Лазаревич Никольский, Мадрид, Испания, 9 января 1937, вечер


- К сожалению, мы опоздали. - Никольский откинулся на спинку стула и коротко, остро взглянул в глаза Володина, как бы спрашивая, понимает ли тот, о чем идет речь.

- Что вы имеете в виду? - Алексей Николаевич Володин умел владеть лицом ничуть не хуже своего начальника, хотя он-то как раз знал, насколько плохо обстоят дела. Что называется, из первых уст знал, так как оказался по случаю, вероятно, последним сотрудником НКВД, кто разговаривал с представителем Коминтерна - не считая, разумеется, "кротов" в окружении Марти, - разговор этот состоялся два дня назад. А вчера товарища Андре Марти не стало... Такова жизнь на войне.

"Сегодня ты, а завтра я..." - но умирать никто не хочет.

- Троцкисты совершенно очевидно перешли теперь в наступление по всему фронту. - Построжев лицом, ответил на вопрос Лев Лазаревич. Разумеется, все это была, как на театре, одна лишь игра, но оба собеседника сознавали, что доверять сейчас нельзя никому. А раз так, лучше перебдеть, чем наоборот. Кое-кого из тех, кто все еще жил по старым правилам уже повыдергали - словно редиску или турнепс - из Испании в Москву, и где теперь они все?

- Убийство товарища Марти, судя по нашим сводкам, отнюдь не единичный случай. Они убивают коммунистов везде, где только могут. - Продолжал между тем "нагнетать" Никольский. - Здесь, в Испании, во Франции, в США, в Мексике... Положение ухудшается, но открыто мы ничего предпринять не можем. Вы ведь читали интервью, которое товарищ Сталин дал агентству Гавас?

Естественно, Владимиров интервью читал. Все читали, хотя Алексей Николаевич был "не по этой части". Он был боевик. Диверсант и партизан, но никак не теоретик. Однако советский командир "не может позволить себе быть аполитичным..." Так сказал ему три года назад один из кураторов, выделив интонацией слово "советский", и Владимиров его понял. Правильно понял и навсегда запомнил. Не может. Не должен. Никогда.

- Товарищ Сталин не зря отметил, что СССР оказывает Испанской республике исключительно и только военную и экономическую помощь, - продолжил лекцию атташе посольства. - Но Советский Союз не вмешивается во внутренние дела республики, так как не желает ломать своим авторитетом и, тем более, военной силой сложившееся внутриполитическое единство. То есть, нам прямо сказано: не лезть на рожон! Народный Фронт обеспечивает нам необходимую легитимность. И значит, не провоцировать! Не давать врагу никакой возможности очернить дело Ленина-Сталина в глазах трудящихся! Но и сидеть, сложа руки нам, Алексей Николаевич, тоже нельзя. История не простит нам бездеятельности, вы меня понимаете? - Никольский взял со стола трубку и стал ее неторопливо набивать, продолжая одновременно свой "инструктаж", то, что это был именно инструктаж, а не просто "ля-ля" Владимиров нисколько не сомневался. Не тот, насколько ему было известно, Никольский человек, чтобы просто трепаться. Не Радек, одним словом. И в Испанию не зря именно его послали, а форма... Что ж, в Гражданскую тоже на горло брали, но и о деле не забывали. Владимиров, например, не забывал.

- Глядя на троцкистов, на ПОУМ, начинают ужесточать свою позицию и другие участники игры. ФАИ, например. Но открыто Народный Фронт они не покинут, это уже ясно. Вы это понимаете, Алексей Николаевич?

- Да. - Кивнул Владимиров.

Чего уж тут не понять? Если бы не последние события троцкистов кончили бы быстро и без особых сантиментов. К этому, казалось, все и идет. Товарищ Марти и другие коминтерновцы уверенно брали ситуацию под контроль. А за их спинами угадывались острые штыки РККА... И вдруг все изменилось, и огромный задел пошел, грубо говоря, коту под хвост. Сначала Седов провел в Париже короткую кровавую чистку, какой от него, если честно, никто не ожидал. Говорили "романтик", "чистоплюй"... А он взял и показал, "кто в доме хозяин". В Париже, Амстердаме, Белграде, в Балтиморе и Сан-Франциско зазвучали выстрелы, и эхо этих жестоких расправ очень скоро докатилось до Испании, где и так отношения между сталинистами и троцкистами накалились, считай, "добела". И вот вчера они убили Андре Марти.

Как такое могло произойти?

"Прошляпили".

Ну, разумеется, прошляпили. И теперь уже поздно было дуть на воду, молоко-то "убежало".

- Полагаю, - осторожно сказал Владимиров вслух. - Это не значит, что мы опустили руки?

- Разумеется, нет. - Резко откликнулся Никольский и, чиркнув спичкой, поднес огонёк к трубке. - Мы должны ответить террором на террор. Жестко и однозначно! Но при этом так, чтобы, с одной стороны, все, кому следует, понимали, от кого и за что "прилетел" им привет. А с другой стороны, широкие массы трудящихся должны знать - коммунисты, и, прежде всего, советские коммунисты, горой стоят за единство левых сил, за социалистическое правительство, за Народный Фронт, и по-прежнему, как и до Великой Октябрьской Социалистической Революции, выступают против индивидуального террора.

"Вот же накрутил..."

Между тем, Никольский замолчал, раскуривая трубку, дернул щеточкой усов.

- Вы вот еще о чем подумайте, Алексей Николаевич. - Сказал он, окутываясь клубами ароматного дыма. - Если мы не можем сегодня перейти в открытое наступление, это не значит, что мы не сможем разгромить врага завтра. Но если так, значит, для перехода в контрнаступление нам нужен серьезный повод. Противник должен быть дезавуирован в глазах масс. Его легитимность должна быть подвергнута сомнению, его действия - опорочены...


Из Прессы:

СТОКГОЛЬМ, 8 января. Шведские газеты сообщают, что 20 декабря на фронте убит шведский коммунист, студент Олле Меурлинг, сражавшийся добровольцем в рядах испанской республиканской армии.

ПАРИЖ, 9 января. Женевьева Табуи в очередном внешнеполитическом обзоре в "Эвр" пишет: "Английское правительство решило вчера предпринять во Франции, Германии, СССР и Италии дипломатический демарш, запросив у этих стран, какую дату они предлагают для введения запрета на отправку добровольцев в Испанию..."

БЕРЛИН, 9 января. Завтра, с окончанием строительства на участке Магдебург-Гельмштадт вступает в эксплуатацию автострада Берлин - Ганновер протяжением 223 километра.


6. Себастиан фон Шаунбург, городок Лос-Вельярес в ста двадцати километрах к северу от Гренады, Испания, 10-16 января 1937


По рыбам, по звездам

Проносит шаланду:

Три грека в Одессу

Везут контрабанду...


"И что бы мы делали без контрабандистов?"

В самом деле, что?

Баст смотрел на огонь, пляшущий на кривых и чахлых испанских дровишках в открытом очаге, и думал о своем. Чего-чего, а времени на размышления у него было вдоволь - думай не хочу! Вот он и думал. Обо всем подряд и о некоторых специальных предметах, но, кажется, все время - о ней.


***


Первые сообщения о гибели Кейт появились в прессе, по-видимому, уже через день или два после "Кровавого Рождества" в Саламанке, но сам Баст наткнулся на заметку, набранную мелким курсивом, в каком-то оппозиционном немецком "листке" только тридцатого декабря. В штабе Северной армии, вернее, в его разведотделе можно было найти много довольно любопытной литературы, в том числе и издания немецких антифашистов, печатавшиеся в Праге, Вене или Париже. Вот в одной из таких газет и обнаружил фон Шаунбург вечером тридцатого декабря сообщение о смерти Кайзерины Альбедиль-Николовой. Подробности отсутствовали, подписи под заметкой не было. "По сообщениям австрийской печати... в Рождество, 25 декабря... во время ожесточенных боев за город Саламанка недалеко от границы с Португалией..."

Получалось, что она погибла именно тогда, когда у него, Шаунбурга, чуть не случился инфаркт. Однако "чуть" и "едва" - суть фигуры речи и ничего больше. Инфаркта не случилось, Баст остался жив и пребывал в отменном здравии, а Кейт умерла, и ее больше не было. Как такое могло произойти? Казалось, что большей нелепицы и измыслить невозможно. Кейт не могла умереть, она не могла оставить его здесь в одиночестве, она...

От ужаса и горя у Баста потемнело в глазах, и когда полковник Фернандес наткнулся на него - вполне случайно - тремя часами позже, фон Шаунбург сидел во дворе под деревом, в темном неосвещенном углу. Он сидел прямо на холодной земле, откинувшись спиной на узловатый ствол оливкового дерева, и сжимал в руках скомканную газету. В углу его плотно сжатых губ осталась, прилипнув, забытая за ненадобностью, измочаленная и погасшая сигарета. Во всяком случае, именно таким он сам себе представлялся теперь при всех попытках "оглянуться назад". А тогда...

Полковник был человек опытный. Кроме того, разведчик и испанский дворянин. Он ничего не спросил, и никак не выразил своего отношения к увиденному. Он только поприветствовал Баста вполголоса, а потом подхватил под руку, поднял с земли, и, освободив по дороге от прилипшего к губе окурка, увел в ближайший к территории штаба трактир - уютное заведение в полуподвале со сводчатым низким потолком, обставленное темной грубо сколоченной мебелью. Там он усадил фон Шаунбурга за стол, устроился напротив и, сделав заказ, завел неторопливый разговор о жизни, смерти и любви. Он рассказывал о родной Андалусии, об апельсиновых садах и бродящей в крови южан страсти, о роковых женщинах и бесстрашных тореадорах, о давней славе и древней чести. Через три чашки крепкого, как динамит, горячего, как лава, и горького, как слезы, кофе и бутылку пятидесятиградусной орухо, Баст смог, наконец, рассказать Фернандесу о том, что - смерть и ад! - произошло в этом гребаном мире, и кем была для него эта погибшая женщина.

- Жизнь жестока. - Сказал Фернандес, разливая водку в стаканчики зеленоватого стекла. - Война - чудовище, пожирающее лучших из нас, а наши женщины - это все, что у нас есть, кроме чести и родины.

- Горюйте, Себастиан. - Добавил он мгновение спустя. - Меня можете не стесняться, я сам такой...

Что имел в виду полковник? Иди знай, но не спрашивать же, в самом деле? Баст и не спросил.

"Зачем?"

Ему было очень плохо, но станет ли лучше, если выяснится, что и Фернандес пережил в своей жизни подобную трагедию?

"Вряд ли..."

Но, разумеется, Баст был искренне благодарен полковнику, поддержавшему его в трудную минуту.

"Надо же... Люди разные, а действуют на сходный манер".

Следующие дни не принесли облегчения, но показали, что Себастиан фон Шаунбург способен по крайней мере держать себя в руках. Он вполне контролировал свое поведение и был уверен, что ни словом, ни жестом не выдал окружающим обуревающих его чувств. Знал секрет Шаунбурга один лишь полковник Фернандес, но о ночи, проведенной в крошечном трактире за водкой и "разговором по душам", никак не напоминал. А еще через пару дней положил на стол перед Бастом другую газету. Заметка была подчеркнута синим карандашом, но ни ее содержание, ни выводы, которые из него следовали, полковник не комментировал. Просто положил, проходя мимо, сложенную газету на столешницу перед Бастом и ушел.

"Жива?!"

Прошло еще несколько дней, и Шаунбург вполне уверился, что живет в мире иллюзий, но большинство источников все-таки сходились во мнении, что Кайзерина жива, хотя и ранена. Проблема, однако, состояла в том, что по роду своей деятельности Баст хорошо представлял себе, что это могут быть за источники. В конечном счете, за всеми этими сообщениями - несмотря на все их разнообразие - мог обнаружиться один и тот же человек. Один. Но наделенный воображением и умеющий делать деньги из пустоты... человеческого любопытства и собственного равнодушия. Впрочем, если все-таки Кайзерина действительно осталась жива, никто, судя по всему, не мог сказать с определенностью, насколько тяжело она ранена.

"Дьявол!"

Но "мечи" или "рви", а с тем обстоятельством, что объективной информацией пресса не будет оперировать и полстолетия спустя, когда появится, наконец, факс и Интернет, ничего не поделаешь. Такова "се ля ви". И, следовательно, Шаунбургу оставалось одно: проверить все самому.

- В этом что-то есть. - Кивнул, выслушав "завуалированные" намеки Шаунбурга, полковник Фернандес и приятно удивил этим Баста во второй раз. - Я организую вам "тропу" через фронт, но не официально. Вы понимаете, Себастиан.

- Вполне. - Подтвердил Шаунбург.

- У меня есть знакомые контрабандисты. Они кое-что задолжали... лично мне. - Объяснил полковник. - Но они не связаны с нашим отделом, и знать лишнего им не надо. Просто человек. Однако с той стороны фронта у меня никого нет.

- Это не страшно... - осторожно ответил Баст. - Там... Я что-нибудь придумаю. Я это умею.

- Вот и славно. - Улыбнулся полковник. - Но вам следует уложиться в семь - максимум, десять дней. Ведь неделю или дней десять вы вполне можете проболеть... Лихорадка, инфлюэнца... Дизентерия... Я отвез вас, скажем, на estancia в горах... к моим хорошим друзьям.

- То есть, формально я все это время буду оставаться здесь? - уточнил Баст, начинавший понимать, какую услугу готов оказать ему Нестор Фернандес.

- Разумеется. - Улыбнулся тот и, предваряя возможные оговорки и сомнения, тут же расставил все точки над "i". - И, конечно же, и речи быть не может о какой-либо форме компрометации или шантажа. - Улыбнулся он. - Никаких бумаг, никаких "случайных" свидетелей. Все это между вами и мной. Между двумя кабальеро.

- Я благодарен вам, Нестор. Я вам обязан ... - начал было Шаунбург, но Фернандес остановил его жестом руки.

- Вы воюете вместе с нами, Себастиан, рискуете головой. Но Испания моя родина, а не ваша.


***


...Три грека в Одессу

Везут контрабанду...

Контрабандистов было трое, но они, разумеется, были испанцами, а не греками. Имелась ли тут какая-нибудь существенная разница в облике и повадках, Шаунбург не знал, но предполагал, что нет. Все трое были поджарые, бородатые и дочерна загорелые, и темные глаза настороженно смотрели из-под черных кустистых бровей, сросшихся над переносицей. А еще у всех троих были крупные прямые носы, тонкие губы и длиннопалые узкие ладони, в которых легко было вообразить себе зажатым кривой нож или стилет.

"Братья? Сомнительно. Хотя..."

Как и было условлено, Баст прождал провожатых в хижине немого старика до заката. Было холодно, изо рта при дыхании выходил пар. И стояла пронзительная тишина, какая может быть только в горах. Тишина, холод, снег на склонах высоких гор и наливающееся синим кобальтом близкое небо...

Вполне "насладившись" невероятной красоты горным пейзажем, Шаунбург ушел в лачугу старика, помог тому развести огонь в очаге, и остаток дня провел перебирая в памяти счастливые минуты прошлого и рассматривая язычки пламени, играющего с коротенькими кривыми полешками. Как ни странно, Шаунбург редко вспоминал свое настоящее прошлое, то есть, жизнь доктора медицины Олега Ицковича. И более того, чем больше проходило времени с момента "перехода", тем менее эмоционально значимыми становились посещавшие его порой воспоминания. Словно бы действовал неизвестного происхождения "наркоз", не позволявший болеть душевным ранам.

"Или транквилизатор... Возможно".

Но, так или иначе, то, что могло бы стать для него постоянной, никак и ничем не исцеляющейся душевной мукой, ничем таким не стало. События остались, а эмоции притупились, выдохлись, превратив живые воспоминания в перечни сухих фактов, не тревожащих душу, не касающихся сердца. И, судя по некоторым признакам, такое происходило не с одним только Шаунбургом. У всех остальных тоже что-то такое "мимолетное" в разговорах промелькивало. Однако прямо на эту тему никто не заговаривал, и это, если разобраться, тоже был интересный симптом.

Нынешняя же жизнь воспринималась и ощущалась именно как жизнь со всеми своими красками, соками, вкусом и животной силой. Оттого, быть может, и чувства казались здесь более сильными и яркими, и воспоминания способны были свести с ума.

День прошел, как не было. Стемнело. И тогда они наконец пришли: три высоких тёмных фигуры с винтовками за плечами и гномьими капюшонами на головах.

- Зовите меня Ягито. - На сносном французском сказал один из вошедших. - Остальных можете не называть никак.

И они вышли в ночь.


***


Когда четыре дня назад полковник Фернандес предложил Басту свою помощь, Шаунбург не медлил ни минуты. То есть, нет, не так. Он помедлил ровно столько времени - всего несколько минут - чтобы вполне оценить предложение и принять решение, рискнуть.

"Кто не рискует, тот не пьет шампанское, не так ли герр риттер?"

Но, решившись, Шаунбург действительно уже не медлил.

За четыре дня он вполне подготовил сцену "исчезновения", решив все неотложные дела по службе, заготовив впрок статью, которая уйдет с почты через три дня после его отъезда, и обосновал в глазах немногочисленных заинтересованных лиц свою "тяжелую болезнь" демонстрацией недвусмысленных симптомов. Но не только. Между делом - то есть где-то между легальных и нелегальных дел штурмбанфюрера Шаунбурга - ему удалось послать три телеграммы в Париж и Брюссель и сделать один важный звонок по телефону своей жене в их имение VogelhЭgel. Вильда и еще один из его адресатов ответили короткими телеграммами, пришедшими почти одновременно, как раз накануне отъезда, и теперь Басту оставалось лишь надеяться, что он все сделал правильно.

Между тем, сегодня с утра "включился счетчик полковника Фернандеса" и "время пошло". И значит, выражаясь словами покойного лидера русской революции, промедление теперь было смерти подобно. Впрочем, контрабандисты свое дело знали туго. За ночь на лошадях, следуя головокружительными козьими тропами при неверном лунном свете, они добрались от Лос-Вильярес до Поэрто Альто, но, разумеется, в городок не вошли, а обошли его по склону горы и уже в рассветных лучах солнца увидели вдали сложенные из битого камня дома Ла Серрадуры. Здесь они оставили одного из "братьев" сторожить в узком ущелье лошадей, а сами пешком отправились вниз, к едва различимому из-за расстояния шоссе Сьерра Невада.


7. Раймон Поль, Париж, Французская республика 12 января 1937, вечер


А еще, как оказалось, ему нравилось делать сюрпризы. Не вообще сюрпризы, не любые, не всегда и не всем, если вы понимаете, о чем, собственно, идет речь. Но всегда - "И сколько этого "всегда" наберется на круг? Пять месяцев или шесть?" - и особенно остро он переживал сюрпризы, выдуманные специально для НЕЕ. Виктория, так уж вышло, заняла в его душе, да и в жизни - чего уж там - особое, одной ей дозволенное место. Но, поселившись в душе Раймона, проникнув в личное его пространство, наглухо закрытое для любых - даже и дружеских, но посторонних - глаз, она ничуть его этим не стеснила и ни разу не заставила пожалеть о проявленном "гостеприимстве".

Вот и сейчас настроение поднялось от одного лишь предвкушения, и Раймон намеренно замедлил шаги, чтобы вполне насладиться этим сладким и славным чувством. Он прошел через фойе отеля, медленно, не торопясь - в очередной раз подумав мимолетно, что им с Викторией следовало бы уже купить квартиру или даже дом - поднялся по лестнице, так как принципиально не признавал лифтов, и, проигнорировав звонок, легко стукнул костяшками пальцев в белую с золотом дверь их "постоянного" люкса.

"Тук-тук... кто в тереме живет?"

Тот, кто жил в "тереме", вернее, там жила, мелькнула раз другой смутной тенью в глазке - "Смотри, милая, смотри, я весь здесь, как лист перед травой..." - и наконец открыла дверь.

- А где цветы? - притворно нахмурилась "капризная примадонна" Виктория, появляясь в проеме двери. Она была изумительно хороша, если не сказать ослепительна, но как тогда описать впечатление, которое она производила, выходя на сцену? А сейчас "парижская фея" была одета по-домашнему, в "простой" шелковый халат персикового цвета и как бы даже с золотой вышивкой по рукавам, лифу и подолу.

- Виноват. - Принимая игру, развел пустыми руками месье Раймон Поль. - Забыл...

- Что ж вы, сударь, такой забывчивый? - "гадюкой" прошипела "La rubia Victoria". - Уж не состарились ли вы раньше времени в лучах моей славы?

- Ваше сияние, дива миа, не старит, - усмехнулся в ответ Раймон, входя в номер и захлопывая за собой дверь. - Оно испепеляет.

- Во как! - улыбнулась Виктория и, сделала шаг на встречу.

До этого она все время отступала перед ним, как бы завлекая или даже заманивая его в глубину номера. Но сейчас приблизилась, с невероятным изяществом сломав дистанцию, и плавным, очень женственным - донельзя обольстительным движением - положила руки ему не плечи.

- Как страшно жить... - прошептала она, но, судя по выражению глаз и плавному движению губ, жить было отнюдь не страшно, а напротив, восхитительно и прекрасно.

- Мы едем завтра утром. - Сказал Раймон, позволив, в конце концов, улыбнуться и себе. - Вернее, летим. На самолете. - Уточнил он для "блондинок".

- Так быстро? - в глазах Виктории уже кружило хоровод любовное безумие, но слова Раймона она услышала и поняла правильно.

- Ты забыла, красавица, - он тоже обнял ее и с невероятной нежностью прижал к груди. - Ты забыла, что у тебя лучший в мире импресарио...

Ну не рассказывать же ей, в самом деле, - тем более, сейчас, в этот странный миг, случившийся между явью и грезой - чего это ему стоило! Но оно того стоило, если иметь в виду то, как засияли голубые глаза Виктории, хотя Раймону и не слишком нравилась идея, тащить "диву Викторию" в страну, охваченную гражданской войной.

"Я безумец!" - твердил Раймон, бешеным, но целеустремленным метеором носясь по Парижу: организуя визы, фрахтуя самолет, уговаривая музыкантов и согласовывая в испанском посольстве сроки, даты, расценки и маршруты.

"Я безумец!" - он мог себе позволить быть искренним перед самим собой. Хотя бы перед собой. Хотя бы мысленно. И, разумеется, он был прав: это было чистейшей воды безумие, и главным негодяем пьесы являлся именно он, поскольку не остановил этот "дикий каприз" в самом начале, удавив "инициативу масс" в самом зародыше. Однако он этого не сделал. И более того. Сколько бы - пусть и перед самим собой - не изливал желчи Раймон Поль, как бы не сетовал на капризы блондинки-Виктории и на себя дурного, идущего "на поводу у бабы", он все равно гонял по Парижу, как оглашенный на своем новом автомобиле, "покупал и продавал", договаривался и ругался, согласовывал и платил... Но зато, в конце концов, ему было, что принести Виктории вместо цветов и чем ее удивить...


***


- Спишь? - едва слышно спросила она.

- С ума сошла? - так же шепотом удивился он.

- Почему сошла? - она чуть повернулась к нему, придвигаясь, и он почувствовал прикосновение ее груди к своему плечу.

- Ну, так чего тогда спрашиваешь? - "проворчал" он, оборачиваясь к ней лицом. - Разве может шевалье спокойно уснуть рядом с обнаженной женщиной?

- А неспокойно? Если ты шевалье, то...

- Всю жизнь должен не покидать седла.

- Ну... - он знал, она улыбается.

- Это намек или приказ? - улыбнулся он в ответ.

- Грубоватый образ... - "надула губки" она. - Но по смыслу правильный... Атакуйте, месье!


***


На следующий день, в семь тридцать утра по среднеевропейскому времени они - Виктория и Раймон, и еще с дюжину музыкантов и "приравненных к ним лиц", - вылетели из нового парижского аэропорта Виленьи-Орли на зафрахтованном Раймоном Полем новеньком Potez 62, взявшем курс на Испанскую республику.


8. Конспиративная квартира НКВД СССР в Мадриде, Испания, 13 января 1937, поздний вечер.


В просторной комнате, по-видимому, служившей прежним хозяевам гостиной, за круглым обеденным столом сидят трое мужчин. Один из них, полноватый с несколько обрюзгшим лицом, и глубокими залысинами над высоким морщинистым лбом, уже не молод. Год назад ему исполнилось сорок, и он вполне чувствует свой возраст. Двое других находятся в самом расцвете сил: высокому блондину с очень простой славянской внешностью, возможно, лет двадцать пять. Хотя, возможно, и чуть больше. Худощавому брюнету с узким жестким лицом - скорее всего, около тридцати. Они, - коллеги и даже самый молодой из них знает других не один год, но здесь, в Испании, называют друг друга вымышленными именами. Они не понаслышке знают, что такое дисциплина и прекрасно понимают, чем может для них закончиться любое "баловство".

- Что с делом товарища Марти? - спрашивает, закуривая очередную сигарету, старший.

В комнате накурено, и чаю за время "рабочего совещания" выпито немерено, но не все вопросы еще решены, и не все дела переделаны.

- Тут такое дело, Николай Карлович. - Блондин бросает взгляд на потухшую трубку, зажатую в крепкой рабочей руке, и со вздохом откладывает ее в сторону. - Есть слух, что товарища Марти убили люди "Интеллигента". Группа хорошо законспирирована и, опять же по слухам, сформирована лично сукой Фишер. Ищем, но результата пока нет.

- Нет. - Кивает Николай Карлович. - Слухи... А кроме слухов? Плохо ищем, Петя! Очень плохо!

- Ищем хорошо. - Возражает блондин, без робости встречая волну начальственного гнева. - Но у них там, Николай Карлович, тоже не сопляки собрались. Кое-что умеют не хуже нас, и в наших же "университетах" учились. Так что упрек не принимаю. Ищем, а то, что не нашли пока, так было бы легко, зачем мы бы нужны были? Зато мы вычислили их информатора в штабе Интербригад.

- Кто это "мы"? - сразу же оживляется брюнет. - Мы - мы, или еще кто, со стороны?

- Товарищи из военной контрразведки... - объясняет Петя, удивленный "энергией" вопроса.

- Кто именно? - давит брюнет.

Его интерес настолько очевиден, что Николай Карлович поднимает бровь. Делает он это красиво, можно сказать, аристократично, но участникам разговора сейчас не до того, чтобы предаваться эстетическим изыскам.

- Луков и Готтлиб. - Блондин и сам, по-видимому, недоумевает: что же могло так зацепить брюнета в этом пусть важном, но все же рядовом деле?

- Взяли? - подается вперед брюнет.

- Информатора-то? - нарочито тянет нервы Петя.

- Нет, семафор! - обрезает брюнет, глаза которого становятся прозрачными и холодными как тонкий речной лед, и такими же как этот неверный лед опасными.

- Не взяли. - Сдает назад Петя. - Ждут приказа от...

- Вот, что Петя, - неожиданно встает из-за стола брюнет. - Беги-ка ты скоренько в штаб, и скажи, что имеется строгий приказ Никольского, "остановить любые действия". Любые! - Кладет он раскрытую ладонь на столешницу, не разрывая, впрочем, зрительного контакта с Петей. - Все заморозить, засекретить "под ноль" и передать лично мне. Письменный приказ я привезу утром.

- Не обижайся! - добавляет он спустя мгновение. - Но идти надо сейчас. Нам этот информатор живой и невредимый так нужен, что и сказать тебе не могу. Иди, а?!

Блондин бросает удивленный взгляд сначала на брюнета, потом на Николая Карловича, едва заметно кивнувшего в знак согласия, пожимает плечами и выходит из комнаты.

- Ну, и что ты задумал? - спрашивает Николай Карлович, когда за Петей поочередно закрываются две тяжелые двери.

- Новый командующий собирается посетить фронт у Саламанки... - брюнет наклоняется вперед и смотрит пожилому в глаза.

- Рискуешь, Федя. - Качает головой Николай Карлович. - Если с командармом, не приведи господь, что случится...

- Прикроем. - Брюнет по-прежнему смотрит собеседнику в глаза. - Ты это видел?

Он медленно, словно смакуя, извлекает из кармана пиджака и кладет перед Николаем Карловичем сложенный вчетверо лист бумаги.

- Ну, и что я должен был видеть? - Николай Карлович разворачивает бумагу, читает, снова складывает и кладет перед собой, прихлопнув тяжелой ладонью. - Н-да... замысловато и крайне рискованно, но если получится... "Интеллигент"... - Качает он головой. - Да, тут по гроб жизни не отмоешься... Но риск, риск...

- Кто не рискует, тот не спит с королевой. - Улыбается брюнет и, получив свою бумагу обратно, прячет ее в карман. - И пусть не говорят, что одним выстрелом двух зайцев не бьют! Еще как бьют! Только умеючи.


9. Кайзерина Альбедиль-Николова, Эль-Эспинар, Испания, 13 января 1937, полдень


С утра было солнечно, но к обеду нагнало ветром туч, а там и заморосило вдруг, обещая лить долго и уныло. И сразу же заныло плечо...

"Н-да, баронесса, не носить вам больше открытых платьев! Или носить?"

В конце концов, можно встать над толпой и сделать оттуда, сверху, что-нибудь такое, что называют не comme il faut: почесаться где-нибудь, показать язык или выйти, к примеру, на люди с обнаженными плечами, одно из которых обезображено шрамом...

"Почему бы и нет?"

Где-то над горами ударил гром. Далеко, глухо, но недвусмысленно. И голова начала болеть.

"Не было у бабы хлопот, так... полезла воевать..."

Да уж, не было печали, так черти накачали! Пустяковое, казалось бы, ранение. Пуля едва задела плечо, вырвав тонкий лоскут кожи - "моей замечательной бархатистой кожи" - но нет, не пронесло, как подумалось сразу после "происшествия", той же ночью.

"Той ночью ..."

Кажется, была такая песня, но нет, ничто, как говорится, не предвещало беды. Кайзерина той ночью сидела у медиков, только что обработавших ее пустяшную рану, пила с ними темное испанское вино, оставляющее на языке оскомину, курила и рассказывала анекдоты на четырех языках...

"Вот смеху-то было! Особенно утром..."

Утром Кейт проснулась в ознобе и холодном липком поту. В горле было сухо и горько, как в солончаках, губы потрескались, перед глазами все плыло. Кайзерина попыталась встать с кровати - она ночевала в соседнем городке, достаточно далеко от фронта, чтобы туда не долетали артиллерийские снаряды - попробовала встать, встала, но тут же и повалилась обратно, запутавшись в переставших повиноваться ногах.

Потом...

Она плохо помнила несколько следующих дней, и неспроста. Абсцесс, лихорадка... Начальник госпиталя Архангельский - и сам, как выяснилось, первоклассный хирург - сказал ей потом, что вполне могли потерять руку, - "Ужас-то какой!" - и ее саму могли потерять.

"Насовсем... Было бы обидно, но... Есть ли жизнь после смерти?"

Впрочем, неважно. Это праздные вопросы, какие только и могут прийти в голову избалованной и капризной великосветской шлюхе...

"Потом..."

Она очнулась от боли, но все-таки отказалась от морфия.

"Было больно".

Да, уж! Не то слово. Ее мотало так, что врагу не пожелаешь. То есть, врагу - какому-нибудь Гитлеру - как раз и пожелаешь, вот только, судя по опыту, такие молитвы бог к рассмотрению почему-то не принимает. А она, она просто сходила с ума от боли, и все-таки упорно и решительно отказывалась принимать наркотики.

- Я бы кокса нюхнула, если б был... - "мечтательно" вздохнула она, стараясь отрешиться от "раскаленных клещей, медленно и беспощадно рвавших мясо". Боль захватывала грудь и горло, мешала дышать... Вся рука горела огнем...

- Оставьте морфин тем, кому он нужнее. Вот если у вас есть водка... Я бы выпила водки. - Теряя сознание, "улыбнулась" она.

Говорят, от этой ее улыбки разрыдалась даже не слишком склонная к эмоциям старшая хирургическая сестра, а водки доброхоты нанесли столько, что хоть залейся. Она пила ее стаканами, не пьянея, и матюгалась на девяти языках. Это только в России некоторые думают, что круче русского мата ничего в мире нет. Есть. Ну, пусть, не круче, но ругань марсельских бандитов, итальянских моряков или австрийских рудокопов ничем по сочности и силе образов родному русскому матерку не уступят. Но не в этом дело, по-русски она в любом случае ругаться не могла. Даже в забытьи или бреду. И, что любопытно, не ругалась...

Главное, однако, не в этом, хотя и это стоило обдумать на досуге. Ведь неспроста натура немки брала верх во всех ситуациях, когда Кайзерина теряла сознание. Главное, что Архангельский руку ей все-таки спас, хотя шрам на плече вышел никак не аппетитный. Но лучше так, чем никак.

"Ведь правда?"

Ну, собственно, кто бы сомневался! Понятно, что шрам - мизерная цена за жизнь. Но покинуть госпиталь так быстро, как хотелось бы, Кайзерине не удалось. Без антибиотиков и прочей навороченной фармакологии, послеоперационное выхаживание являлось в довоенной Европе - что б ни сказать про прочую географию - делом, едва ли не более сложным, чем любая даже самая замысловатая операция. Вот ее, Кайзерину, теперь и выхаживали. Лечили "увечную", смотрели на нее восхищенными и влюбленными глазами, холили и лелеяли, дарили цветы и апельсины и приносили виноградную водку - то гнусную, как самогон, то деликатную и сладкую, как лучшая граппа stravecchia - но на волю не отпускали. Впрочем, куда ей было на волю... Она была слаба и беспомощна и страдала от невыносимых болей, которые все-таки как-то пережила.

В конце концов, русские, спасшие ее от смерти, передали Кайзерину на долечивание в испанский армейский госпиталь. Он был стационарный, хотя и назывался полевым, а вот у русских...

"Надо же, - сообразила она вдруг. - Я называю их русскими, словно сама я..."

Но, судя по всему, сама она уже была не совсем русская или совсем не русская, хотя "сантимент", как ни странно, у нее остался.

"Любопытно... Это стоит запомнить и обдумать позже".

Сегодня она впервые надолго покинула свою комнату. Надо отдать должное испанцам, они не положили ее в общую палату к другим раненым женщинам. В асьенде, где размещался госпиталь, нашлась и крохотная, уютная комнатка для Кайзерины. Она помещалась на третьем этаже "готической" баши, сторожившей угол между северной и западной стенами. Беленые стены, узкое окно с резными ставнями и деревянными жалюзи, дощатые пол и потолок... Кровать, распятие над изголовьем, стол со стулом и узкий гардероб. Вот, собственно, и все. Ах, да, еще комодик с зеркалом и полкой для фаянсового кувшина и эмалированного тазика.

"Удобства..."

Ну, не считая клозета в конце коридора второго этажа, в распоряжении Кайзерины имелась настоящая "ночная ваза".

"Мило, но... На войне, как на войне".

Все-таки стоять лучше, чем лежать, а стоять "за оградой" - пусть и под дождем - много лучше, чем мотаться в четырех стенах асьенды.

"Зима... - Кайзерина взглянула на апельсиновое дерево у дороги и усмехнулась. - Действительно, очень славная зима".

Она вытащила из кармана пальто сигареты и закурила. Дождь норовил попасть своими редкими мелкими каплями в узкую трубочку сигареты. Пока не попадал, но Кайзерина знала, что это вопрос статистики: количество капель на единицу времени...

"Интересно, найдет ли его моя телеграмма?"

Сегодня она впервые покинула госпиталь и пешком - по дороге, обсаженной пиниями, - добралась сначала до города, производившего мрачное впечатление своей запущенностью и бедностью, а затем и до почты. К сожалению, телеграфная связь была здесь ненадежная и то и дело прерывалась "из-за обстоятельств военного времени", но телеграфист обещал отправить телеграммы Вильде и Цисси Беркфреде, сразу же, как восстановят линию...


***


Выяснялось, что, выходя из госпиталя, она была излишне оптимистична. За немногие дни, что провалялась в забытьи и бреду, да и за последующие, когда ходила мало и осторожно, - боясь, что голова закружится или ноги "заплетутся", - Кайзерина ослабла так, что и представить себе, на самом деле, не могла. Короткая прогулка... Пара километров туда, да столько же обратно по ровной - ничуть не горы - местности, а, гляди-ка, дыхание сбито, в висках стучит, ноги вялые, как у дряхлой старухи, и плечо болит, словно и не зажило.

"Н-да... укатали сивку крутые горки..."

Она прислонилась спиной к стволу ближайшего дерева и попыталась отдышаться. Дождь усилился, но это было даже хорошо, крупные капли, пропутешествовав сквозь плотную крону, срывались ей на лицо, освежая, бодря.

- Вам помочь, товарищ? - крикнул часовой от близких уже ворот асьенды.

Разумеется, он крикнул по-испански, но уж настолько-то Кайзерина язык "страны пребывания" знала. Да и на французский похоже.

- Не надо! - махнула она рукой и тут же пожалела об этом явно опрометчивом поступке.

"Черт!" - махнула-то она правой, но боль отдалась в левой, да притом такая боль, что "мама не горюй".

- Вы уверены? - человек подошел откуда-то сзади, и она его просто не заметила.

"Алекс? Его счастье, что я слаба и не могу ответить тем, кто подкрадывается к беспомощным женщинам..."

- Да ни в чем я уже не уверена. - Честно призналась Кайзерина, с трудом сдерживая рвущийся из горла стон.

- Вот, что сударыня, - сказал Алекс, заглядывая ей в глаза. - Обопритесь-ка на мою руку и пойдемте потихонечку "до хаты".

Последние слова он произнес по-русски, и Кайзерина, несмотря даже на общее нездоровье, поспешила переспросить:

- Что вы сказали, месье Тревисин?

Вообще-то лейтенант из 14-й интербригады Алекс Тревисин был русским и совсем этого не скрывал. Однако, прожив много лет во Франции и даже послужив в Иностранном легионе, о чем сам рассказывал Кайзерине третьего дня, говорил по-французски почти без акцента.

"Ну, да, он же белый офицер, - напомнила себе Кейт. - Наверняка знает французский язык с детства. Гувернантки, то да се..."

- Что вы сказали, месье Тревисин? - переспросила она.

- А я думал по-болгарски то же самое... - смутился Алекс.

Вообще-то ему было под сорок, и имя Александр - да еще и по-русски, с отчеством - подошло бы Тревисину куда больше, но все здесь, в госпитале, называли его на французский манер Алексом, и он, разумеется, не возражал. Привык, должно быть, за столько-то лет!

- Алекс, - через силу улыбнулась Кейт. - Я же вам уже объясняла, я австриячка, а никакая не болгарка.

- Извините! - вполне искренне расстроился Тревисин, но Кейт отчего-то показалось, что Алекс лукавит. Он был не прост, этот белогвардеец, сражавшийся теперь в Испании против националистов. Совсем непрост, и возможно, не столько специально, сколько по привычке все время проверял вся и всех. Но, в любом случае - права она или нет - с ним стоило держать ухо востро, ведь как узнать, на кого он на самом деле работает?

- Извините!

- Не за что. - Еще раз попыталась улыбнуться Кайзерина. - Давайте руку!

Она всерьёз оперлась на предложенную руку, и они с Алексом пошли к асьенде. Тревисин заметно прихрамывал - он был ранен под Заморой во время атаки 14-й интербригады, но уже шел на поправку. А воевал он, что любопытно, в том самом батальоне "Марсельеза", командиром которого при столь драматических обстоятельствах стал ее приятель по ранней осени в Барселоне капитан Натан.

Однако ей сейчас было не до ассоциаций и аналогий: плечо разболелось, кружилась голова, перед глазами мелькали черные мухи. И даже капли дождя, падавшие на лицо, никак не могли "пробудить" Кейт от овладевшего ею морока. Она то задремывала на ходу, то просыпалась, вздрагивая и окунаясь в одолевавшую ее боль. Однако Тревисин, понимавший, по-видимому, в каком она находится состоянии, был тверд и последователен в своем желании с миром доставить Кайзерину на место, то есть, в госпиталь, в палату, на койку...

За четверть часа они доковыляли - с остановками и отдыхом - до ее "кельи", и, благодарно посмотрев на своего спутника, Кейт опустилась на кровать и тут же потеряла сознание.


10. Раймон Поль, Барселона, Испанская республика, 14 января 1937, после полудня


Летели через Марсель, но на побережье бушевала гроза, и вылететь в Барселону сразу же после заправки не удалось. А потом стало поздно, поскольку ночные полеты в Испанию, где, между прочим, шла война, не практиковались. Гражданскими летчиками не практиковались. А так что ж... Но они не были военными, а потому заночевали в Марселе, и ранним утром - как раз утих дождь, и небо немного очистилось - "рванули на юг". На юго-запад, разумеется, но кто будет придираться!

А в Барселоне... Ну, в принципе, затем они и летели в Испанию. Первый концерт дали уже в полдень. И никакой сиесты, что характерно! Впрочем, на дворе зима, и всю прошедшую неделю лили дожди. На городских улицах сыро и холодно, небо пасмурное, настроение - мрак, но Виктория собралась - а это и само по себе было чудо, на которое стоило посмотреть, хотя и не многие сподобились, - и вышла на сцену старого варьете на Рамблес. Вышла, посмотрела в зал и... улыбнулась. Зал взорвался аплодисментами, а она запела "Одна под дождем" - новую песню из нового фильма, так славно перекликавшуюся с ее первым шлягером про танец под дождем. Как и следовало ожидать, Виктория была великолепна, и зал буквально знобило от любви и восторга, хотя большинство зрителей были в форме и при оружии. О чем им, казалось бы, думать кроме войны и смерти? Впрочем, вели они себя вполне целомудренно: и коммунисты, и анархисты, и "прочие все" боготворили Викторию, дружно забыв о партийных разногласиях, и чуть что, начинали скандировать: "La rubia Victoria! La rubia Victoria! La rubia Victoria!" И она расцвела на глазах, впитав восторг толпы, и "поднялась" еще выше, туда, где речь шла не о голосе уже или внешности, а о душе и Даре. И "Бела Чао", которую они с Раймоном с октября тридцать шестого готовили специально для Испании, прозвучала так, что просто с ума сойти!

Аплодировали стоя, свистели, вопили, что-то неразборчивое скандировали... Бросали цветы, их оказалось неожиданно много, и даже пару раз - из-за полноты чувств, наверное выстрелили в потолок.

- Как я тебе? - спросила Виктория в авто по дороге в отель.

- Грандиозно! - совершенно искренне ответил Раймон, поднося огонь зажигалки к сигарете в мундштуке черного янтаря.

"Довольно стильно и настолько же дорого... - усмехнулся он мысленно, наблюдая за тем, как закуривает Виктория. - Соревнование с "Кузиной Кисси" продолжается..."

- Да, неплохо получилось... очень эмоциональная публика... "сопереживательная"... У тебя, кажется, есть НЗ, ведь так?

- У меня есть НЗ. - Вздохнул Раймон, но все-таки достал из кармана пиджака фляжку и передал ее Виктории.

Он - насколько это вообще было возможно - контролировал количество выпитого, и, вроде бы, не без успеха. Однако карьера звезды и дивы - опасная стезя. Это ему и Шаунбург - как специалист - объяснил, да и сам Раймон когда-то давно, в прежней жизни, читал. Тогда, например, когда после армии заинтересовался химией наркоты... и биохимией тоже. Процессы творчества, особенно у певцов и актеров, приводят к выбросу огромных порций адреналина и эндоморфинов... Там вообще такая дикая химия бурлит, что хоть святых выноси. Вот алкоголь и вписывается... Удачно, надо сказать, вписывается, но Раймон был не только автором песен дивы и ее главным импресарио, он ее еще и любил, а потому бдил, "хватал и не пущал". Выходило не без трений, но пока вполне успешно и даже мирно. Во-первых, потому что Виктория и сама не дура и все прекрасно понимает, а во-вторых,... Во-вторых, ему хотелось надеяться, что его мнение ей отнюдь не безразлично.

- Что дальше? - спросила она, отрываясь от фляжки.

- Обед со звездами первой величины. - Улыбнулся Раймон, принимая емкость и пряча ее в карман "от греха подальше". Самому ему в свете нынешних планов пока лучше было не пить вовсе или пить одну воду.

"Еще успеют напотчевать..."

- А почему не ужин? - удивилась Виктория. - Я же еще в шесть выступаю... На полный желудок? Не пойдет!

- Ешь меньше. - Предложил Раймон, а что еще он мог ей предложить?

"А еще лучше, не пей вина... "

- Так что там с ужином? - настаивала Виктория.

"Вот же настырная! "

- Да, с ужином все как раз просто. - Вздохнул Раймон. - Ужин в твою честь дает великий и ужасный Дуррути, который сейчас здесь самый главный, но, в основном, потому, что у него под рукой все крупные военные и полицейские силы провинции. Диктатор Каталонии - никак не меньше.

- Постой! - снова удивилась Виктория. - Он же, вроде, анархист?

- Анархист не бранное слово, - возразил Раймон, вспомнивший вдруг по ассоциации "Оптимистическую трагедию". - Это всего лишь определение принадлежности к одной из легальных политических партий. И ФАИ, мон шер, ничуть не уступает ИКП, во всяком случае, здесь, в Барселоне.

- Значит, он дает нам ужин. - Кивнула Виктория.

- Нет, - улыбнулся Раймон. - Дуррути дает ужин в честь тебя, а все остальные приглашены заодно.

- Ага! - усмехнулась Виктория. - А обед?

- О! - поднял вверх палец Раймон. - Обед дает Генеральный консул СССР в Барселоне Владимир Антонов-Овсеенко и главный советник ВМФ Испанской республики дон Николас Лопанто... Любопытный, между прочим, человек. Рекомендую познакомиться...

- Ну, раз ты настаиваешь...

"Помолчала бы... говорунья!" - но, с другой стороны, из роли не выпадает и на том спасибо.

Хотя в этом он был к ней, пожалуй, несправедлив. В той или иной степени, Виктория "играла" все время, ни на мгновение не нарушая своего и так уже двойственного образа певицы и разведчицы, и оставалась "самой собой" везде и всегда, кто бы ее там не "слушал", и кто бы за ней не "присматривал". А у Раймона на этот счет была не обычная для влюбленного мужика паранойя, он просто кое-что знал и о диве Виктории, и о тех, кто мог сейчас ее "смотреть и слушать".


11. Кайзерина Альбедиль-Николова, Эль-Эспинар, Испанская республика, 14 января 1937, вечер


К вечеру распогодилось, и на небе высыпали звезды. Большие, яркие... И настроение снова переменилось. Она поспала немного, почти сразу же по возвращении провалившись в жаркое забытье, потом проснулась, поела - как ни странно, "нагуляв" во сне аппетит - и снова поспала после того, как сестра милосердная сменила повязку на плече. Во второй раз проснулась уже ближе к вечеру, а боль-то почти и не чувствовалась уже, и слабость прошла, и в голове не звенело. В общем, как говорила одна питерская знакомая "опять свезло". Но все равно - береженого, как говорится, бог бережет - "накатила" граммов полста для поднятия тонуса и как проверенное временем обезболивающее, и, спустившись во внутреннюю аркаду второго этажа, закурила "на чистом воздухе".

- Ну, как вы сударыня? - спросил, появляясь на галерее Алекс Тревисин. - Судя по вашему виду, отпустило. Я прав?

- Прав. - Кивнула Кайзерина, подставляя лицо прохладному ветерку. Замечательно пахло апельсинами, мокрой зеленью, и варящейся на кухне кукурузной кашей. - Я что-то пропустила? Что там за шум был часа два назад?

- Транспорт с фронта... - интонация собеседника сказала Кейт даже больше, чем сами слова.

- Опять штурмовали Саламанку?

"Господи, ну когда же это все кончится?"

- Нет. - Покачал головой Тревисин. - Это с юга. Наши, я так понимаю, попытались провести фланговый удар, а Мола готовил свой удар на прорыв в южный анклав. Произошел встречный бой, и, похоже, генерал свою задачу выполнил... Гарсиа ударил навстречу, на Мериду и Касарес... Так говорят.

- Много раненых? - спросила Кейт, глядя вниз, туда, где сновали через просторный двор медсестры и санитары. Скорее всего, в операционной и процедурных кабинетах продолжали работать до сих пор.

- К нам поступило немного, всего тридцать девять. Остальные, как говорят, - в новый русский госпиталь и еще куда-то... Много. Угостите сигаретой, баронесса?

- Курите, поручик! - Кейт вынула из кармана пальто портсигар и протянула Тревисин. - Что там наш юный друг "Митрий"?

- Дмитрий поправляется. - Улыбнулся Тревисин. - Но ходить не сможет еще долго, и это его... Ну, скажем, это его сильно расстраивает.

- Бесится? - усмехнулась Кайзерина, представив себе юного краскома, волею обстоятельств не только оказавшегося в испанском госпитале, где кроме Тревисина никто по-русски не говорит, но и с загипсованной "по самое не могу" ногой, что напрочь лишало лейтенанта РККА всякой свободы передвижения.

- Бесится. - Согласился Тревисин и прикурил от старенькой, едва ли не самодельной зажигалки. - Спасибо. - Чуть поклонился он. - Неохота, знаете ли, из-за такой безделицы возвращаться "в нумера", а курить, напротив, неожиданно приспичило. Такова несовершенная человеческая натура.

- Да уж... Но вы мой должник, Алекс, вы это понимаете? - когда она этого желала, Кайзерина умела быть весьма убедительной.

- Готов отслужить. - Улыбнулся Тревисин.

- Тогда объясните мне, каким духом вас занесло в Испанию? - на самом деле, Кайзерине это было действительно интересно, вот и спросила, наконец. - Ведь вы же царский офицер и должны быть антикоммунистом, я правильно понимаю? А тут... Ну, это не Россия, разумеется, но все равно... Содом и Гоморра... Народный фронт... красные знамена... И еще, откуда у вас французская фамилия?

- Народный фронт. - Кивнул Тревисин. - Красные знамена... - вздохнул он. - Французская фамилия...

Помолчал, затягиваясь, выпустил дым и посмотрел в небо, на звезды, прищурив внимательные серые глаза.

- Царский офицер... - усмехнулся он. - Не совсем так, баронесса, или вовсе не так. Я офицер военного времени, в военном училище не учился, да и никогда, представьте, не видел себя офицером... О другом мечтал, к другому стремился. Моя настоящая фамилия Лешаков, и никакой тайны в этом нет. Тревисином я стал, когда завербовался в Иностранный легион. Так звали моего приятеля-француза. Мы с ним, знаете ли, в шахте вместе работали. Уголь добывали. Он... он погиб потом. Но вы ведь не об этом спрашивали.

Мой отец, царствие ему небесное, был машинистом паровоза. Не знаю, разбираетесь ли вы, Кайзерина, в таких вещах, но по тому времени машинисты были элитой рабочего класса. В профсоюз входили, правда, к революционным лозунгам относились весьма настороженно, поскольку жили очень и очень хорошо. Мне батюшка учебу оплатил, так что я на войну попал с университетской скамьи, студентом третьего курса юридического факультета. Так что не из князей и не из баронов, хотя и мне своей родословной стыдиться нечего.

- Ужас какой! - воскликнула потрясенная его рассказом Кайзерина. - Они вам не дали даже доучиться!

- Кто? - встрепенулся Тревисин-Лешаков. - Ах, да. - Кивнул он, понимая. - Царские сатрапы... Но дело в том, Кайзерина, что я ушел на фронт vol'noopredelyayuschimsya.

- Как вы сказали? - переспросила Кейт, хотя прекрасно поняла русское слово.

- Волонтером. - Перевел Лешаков.

- Волонтером? - удивилась Кейт.

- А что вы удивляетесь? - Алекс загасил окурок в ржавой консервной банке, служившей госпитальным курильщикам пепельницей, и снова посмотрел на Кайзерину. - Я был патриотом и верил, что все русские люди должны сплотиться против супостата, то есть против германцев и австрийцев. К тому же я был социалистом, членом партии социалистов-революционеров...

- Вы социалист? - вздернула вверх свои чудные золотисто-рыжеватые брови Кейт.

- Я социалист. - Грустно улыбнулся собеседник.

- Но разве социалисты были не против войны? - спросила тогда она, хотя и знала, что это не так. Однако по "роли" вопрос просто напрашивался, вот она и спросила.

- Ультралевые были против. - Кивнул, соглашаясь, Тревисин. - Коммунисты, большевики - эти да. А социалисты, я имею в виду настоящих социалистов, - лейтенант сделал многозначительную гримасу, - так вот социалисты, как ваши, так и наши, поддерживали свои правительства.

- Вот как... - озадаченно протянула Кейт. Такой поворот сюжета был ей весьма любопытен.

- Вот так. - Подтвердил рассказчик.

- И что же дальше? - спросила она.

- Дальше... Я вас сильно затрудню, если попрошу еще одну сигарету?

- Да, бог с вами, Алекс! Берите, конечно.

- Я попал на фронт в июне 1916. Прапорщик военного времени, ничуть не лучше нашего Дмитрия. Впрочем, по не зависящим от него причинам я был образован гораздо лучше, даже и в военном смысле... - Лешаков остановился на мгновение, и Кейт смогла втиснуть в его рассказ свой вопрос.

- В каком смысле? И как это возможно? - спросила она.

- Видите ли, Кайзерина, нас совсем неплохо готовили на ускоренных курсах... Да и ведь нам не надо было, как полуграмотным крестьянским парням, все по три раза объяснять. Господа студенты, присяжные поверенные и инженеры, простые воинские истины на лету ловили. Да и какие там истины? Профиль траншеи, возможности полевой артиллерии, использование складок местности? Все это не так уж и сложно... Но дело не в этом... В феврале семнадцатого я был уже поручиком, солдатский "Георгий" за храбрость, определенный род уважения и доверия со стороны, как тогда говорили, нижних чинов... И ведь я был членом одной из тех партий, что свершили революцию. В общем, я был окрылен, полон надежд... Мне казалось, что все теперь пойдет совсем не так, как было прежде. Что Россия? Она ведь великая страна, баронесса, что бы кто ни говорил... Так вот, я был полон надежд, предполагал, верил, что Россия воспрянет, сбросит с себя обветшавшие вериги кликушества и дворянской косности, и станет... Ну, не знаю, не помню уже, какой хотелось ее видеть, но, безусловно - великой, могучей, прекрасной и доброй к своим сыновьям и дочерям.

Очень скоро, однако, я понял, что дела идут совсем не так, как мне мечталось, и совсем не туда. В полковом комитете, куда меня избрали; в дивизионном, где заседал мой старый приятель подпоручик Глебов; в корпусном, куда я пару раз попадал с оказиями... Везде верховодили большевики и левые социалисты. Как-то так выходило, что они были энергичнее, напористей, беспринципней иных социалистов, да и солдаты сочувствовали им, слыша грубые и жестокие, но зато простые и доступные их разумению лозунги. Нас смяли, отбросили, как мусор, и в какой-то момент я обнаружил себя посередине враждебного, охваченного штормом моря... Мне оказалось некуда идти, но так только казалось. Избегнув смерти в первые - самые страшные дни мятежа, я решил вернуться домой в Ярославль, предполагая пересидеть в провинции трудные времена. Разумеется, я ошибался. Мои предположения и планы были наивны, а большевистская революция, выплеснувшись из столиц, как лава из жерла вулкана, покатилась по стране, сея кровавый хаос. До Ярославля я по некоторым обстоятельствам не добрался, что ничего, в сущности, не меняло, и оказался в начале июня 1918 года в Самаре - это большой город на Волге...

- Я знаю географию. - Кивнула Кайзерина, заинтригованная рассказом нечаянного знакомца.

- География... Н-да... - вздохнул Лешаков. - Город был занят чехами. Чехословацкий корпус - ведь вы этого, наверное, не знаете - сформировали из пленных чехов... ваших земляков, Кайзерина, желавших воевать против Австро-Венгрии, чтобы вернуть Чехии независимость. Между прочим, среди них был и генерал Гайда. То есть тогда, в России, он и поднялся, очень быстро став одним из военных лидеров восставших чехов. Я встречался с ним позже, в Омске. Очень волевой человек и безумец, разумеется, как и все подобные типажи. Впрочем, это всего лишь замечание в сторону... По сути же, то, что случилось потом, действовало, как снежная лавина, попав в которую, выбраться уже невозможно... Сначала власть в городе взял КОМУЧ. Это аббревиатура... Комитет членов учредительного собрания... русского предпарламента, и руководил им тоже, представьте себе, социалист-революционер - Волин. Ну, и куда же я должен был идти? Понятно, что в армию КОМУЧа, но закончилось все это в двадцатом, во Владивостоке, откуда я уплыл на японском пароходе в Японию и далее везде... Вот такой я царский офицер. - Неожиданно закончил свой рассказ Лешаков. - Извините...

И он, прихрамывая, пошел прочь.

"Судьба..."


12. Алексей Николаевич Володин, он же Федор Кравцов он же Тео, он же дон Теодоро или полковник Теодоро, штаб 1-й Московской Пролетарской дивизии, Толедо, Испанская республика, ночь с 14 на 15 января 1937


- Вы не понимаете, Борис Оскарович. - Кравцов, одетый по "особому" случаю в полевую форму пехотного полковника, сидел на стуле, подавшись вперед и положив локти на стол. Напротив него в не менее напряженной позе сидел полковник Дац - первый заместитель начальника особого отдела Экспедиционного корпуса, а справа, как бы в стороне, расположился в кресле рослый комбриг с белесыми, как у альбиноса волосами. Комбриг был спокоен и даже несколько расслаблен, но Кравцов на его счет не заблуждался. Здесь, в этой комнате, вообще все было не так или не совсем так, как выглядело или как представлялось заинтересованными лицами.

Начать с того, что Экспедиционный корпус уже с месяц или более того мог называться корпусом лишь условно, быстро превращаясь в раздутую до штатов военного времени полевую армию, продолжающую, тем не менее, непрерывно расти и дальше, высасывая из РККА ее лучшие кадры. Да и о каком корпусе могла идти речь, если 31 декабря в должность командующего "силами РККА в Испанской республике" вступил командарм 1-го ранга Якир? После КОВО на корпус? Так уж легче было арестовать и расстрелять.

Но арестовали не Якира, арестовали - если верить последним слухам - Павла Дыбенко, что никаким воображением просто не охватить, хотя, казалось бы, и не такое видели. Однако Кравцов переварить факт падения командарма пока так и не сумел, живя с этим странным знанием в сердце, как с пулей, вторые сутки подряд, и совершенно не представляя, что с этим делать. Ведь отдать под суд такую глыбу, как Дыбенко, это вам не Муралова и прочих троцкистов по политизоляторам ховать. Впрочем, именно с Мураловым Дыбенко под суд и пойдёт, а вместе с ними и бывший начальник особого отдела корпуса, майор государственной безопасности Ларичев. Так что, хотя Дац, носивший в отличие от Ларичева общеармейские знаки различия - так как был кадровым военным - все еще оставался даже не ИО, а именно заместителем начальника, фактически именно он сейчас командовал Особым Отделом корпуса. Но в этом случае старшим начальником - даже при относительном равенстве званий - все же являлся капитан государственной безопасности Кравцов, находившийся здесь со специальным поручением начальника ИНО Слуцкого. Другое дело - комбриг Тауринь. Этот к НКВД отношения не имел и даже более того, являлся совершенно легальным конкурентом иностранного отдела, так как представлял здесь Разведывательное Управление РККА, вновь вошедшее с недавних пор в фавор у высшего руководства страны. Этого "горлом" не возьмешь, к нему требуется подходы искать, да ключи подбирать. Но на такое безобразие совершенно нет времени. Время уходит, как вода в песок, однако и латыш стоит крепко: у него за спиной не только возвращенный на должность и повышенный в звании командарм Берзин, но и герой Испании командарм Урицкий. Двоих таких попробуй обойди!

- Вы не понимаете, Борис Оскарович. - Сказал Кравцов. - Дело не во мне или вас, и не в Петре Кирилловиче. - Мотнул он головой в сторону комбрига. - Наш человек в окружении Седова доносит совершенно определенно, они готовят покушение на командарма.

- На командарма кто только не покушался... - Тауринь говорит по-русски чисто, но с легким акцентом, и еще Кравцову слышится в его словах брезгливая интонация.

- Я выполняю приказ своего руководства. - Отстраняется от стола Кравцов.

- Вот и выполняйте.

Ну, да, у комбрига свое начальство, и оно рангом выше. Вышинский всего лишь член ЦК, а Ворошилов заседает в Политбюро.

- Товарищи, - он взял себя в руки и даже улыбнулся. - Даже странно! Одно дело делаем, а собачимся словно чужие...

- Дружба дружбой, а табачок врозь. - Заговорил, наконец, полковник Дац - та еще сволочь, если исходить из оперативки секретно-политического отдела. - Пятый отдел поставлен партией осуществлять контрразведывательную и контрдиверсионную деятельность в войсках, и я не вижу оснований для вмешательство ИНО НКВД в работу особых отделов РККА. Сначала вы, Федор Иванович, вмешиваетесь в операцию по разоблачению предателя в штабе интербригад, а теперь вообще предлагаете инкорпорировать ваших оперработников в структуры войсковых особых отделов! Неслыханно!

Но показушный демарш на успокоившегося Кравцова впечатления не произвел.

- Все правильно, Борис Оскарович. - Кивнул он. - Но давайте, тогда уж, расставим, как говорится, все точки над "i". Приказ о замораживании операции "Лихой" отдал не я, а старший майор госбезопасности Никольский, являющийся полномочным представителем НКВД в Испанской республике. Будете апеллировать к Израилю Моисеевичу, или все-таки не стоит?

Конечно, Леплевский куда более сильная фигура, чем Никольский, но Никольский здесь, а начальник 5-го отдела там. И потом за полномочным представителем стоит никто иной, как сам начальник Главного управления госбезопасности Агранов, а эта карта бьет все козыри, что имеются у "контрагентов". Но и это не все...

- Товарищ Никольский предполагал, что на этапе согласования действий наших... мнэ... структур... - он сознательно изображал из себя простачка-выдвиженца, набравшегося в коридорах Лубянки канцеляризмов и трескучих фраз, но не ума и опыта. Тем сильнее обычно бывали разочарования его оппонентов.

- ...могут возникнуть некоторые сложности... - Кравцов расстегнул нагрудный карман гимнастерки и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

Если честно, он имел слабость к таким вот простым фокусам, и использовал этот прием так часто, что отметка об этом появилась даже в его личном деле.

- Лев Лазаревич решил не перегружать оперсвязь шифровками и вчера лично переговорил с командующим. - Кравцов развернул документ и положил его на середину стола. - Вот резолюция товарища Якира. Этого вам достаточно?


13. Вильда фон Шаунбург, VogelhЭgel, в семнадцати километрах южнее Мюнхена, Германия, 15 января 1937, утро


"Что происходит? Что, ради всех святых, происходит?! И кто мне забыл рассказать, что к чему?"

Рутина - отличное лекарство от тоски и душевной смуты. Это хорошо понимали предки, обнаружившие себя однажды в холодных и унылых стенах своих крепостей и городов. Там можно было, наверное, сойти с ума одной только скуки. И тогда они придумали Ordnung - порядок - традиции, ритуалы, часы и календарь. И, разумеется, знаменитое, немецкое воспитание...

Вильда оказалась воспитана просто великолепно. Она сама никогда даже не догадывалась, насколько хорошо ее воспитали. Ранний подъем, гимнастика, холодный душ... Кто бы мог подумать, что таких салонных фей - Kuche, Kirche, Kinder - воспитывают в духе Фридриха Великого? Никто, но... Плотный завтрак - предпочтительно с молитвой, но можно обойтись и без крайностей - и погружение в череду насущных дел, хозяйство ведь никто не отменял и содержание такого имения, как "Птичий холм" - не детская забава. Это и есть рутина - размеренное перемещение души сквозь вереницу необходимостей и императивов, когда не остается ни сил, ни времени на "шиллеровские страдания", на рефлексию, на самое себя.

"Но, боже мой! Не деревянная же я?!"

Мысли о Басте и Кайзерине возвращались, пробиваясь сквозь заслоны дел и забот, которые с упрямством настоящих баварских горцев громоздила перед ними Вильда. Ничто не помогало, ничто не утоляло боли и печали, но все-таки "размеренная суета"... - "Нет, кажется, Баст написал "организованная суета!" - помогала забываться, отвлекая от сердечной боли.

И все-таки, все-таки... Ну, право, не железная же она, не холодная и бездушная тварь, чтобы вот так вот просто забыть обо всем?! Но и это было неверно. Не тварь, не бездушная и не из железа сделанная...

Дни, последовавшие за известием о гибели Кайзерины, были полны невыносимой муки. Болела душа, корчась от видений жестокостей и страдания в стиле Босха и Грюневальда. Вильда и сама не представляла, - еще одно, но не последнее открытие этих дней - до какой степени Кейт стала частью ее самой и ее отношений с Бастом - непростых, но замечательно изменившихся благодаря все той же Кайзерине. Не представляла, не понимала, как не знала и того, насколько устойчивой к ужасам нового мира создали ее душу Бог и Природа. Но как бы то ни было, это были воистину трудные дни, мучительные, изнуряющие... Противоречивые сообщения о судьбе "австрийской журналистки" приходили почти каждый день, а в иные дни и по нескольку раз на дню, меняясь от обнадеживающих до бесповоротно мрачных.

Убита... застрелена... умерла от ран... умирает от заражения крови...

И Баст сукин сын, молчал, как воды в рот набрал. Исчез, растворился в хаосе воюющей Испании и не подавал ни голоса, ни знака. Но потом... Потом одно за другим последовало несколько общеутешительных сообщений и "заявлений для прессы", и одиннадцатого ночью неожиданно позвонил так надолго пропавший Баст. Связь была отвратительная. Вильда едва улавливала слова мужа, в большей степени полагаясь на интуицию, чем на распознавание звуков речи в шуме. Но она вполне представляла, чего стоил ему этот звонок сквозь ночь, и понимала, что разговор этот не обычный, и что звонит он отнюдь не для того, чтобы сообщить, что у него все в порядке, или объясниться в любви. Впрочем, в последнем она как раз ошиблась. Баст очень тонко, не называя вещи своими именами, сказал ей, как сильно он ее любит и... как сильно любит он Кейт. И означать это могло лишь то, что обстоятельства "сделались особыми" и наступило время, "когда не только от нас зависит, жить или умереть". Был у них с Бастом однажды летом такой разговор... Но тогда, в августе, он показался ей почему-то незначительным и маловажным, чем-то мелодраматическим в стиле немецкого романтизма... Впрочем, она ни о чем не забыла и, когда позже задумалась все-таки над содержанием того разговора - в контексте иных, новых и не слишком новых фактов и обстоятельств - отнеслась уже к нему несколько иначе. Куда более серьезно, чем вначале. Ну, а теперь... Теперь и подавно относиться к такого рода вещам с легкомыслием, достойным "красивой немецкой женщины" было бы верхом идиотизма.

Баст позвонил в два с четвертью, но спать Вильда уже не легла. Оделась, умылась, привела в порядок волосы и спустилась на кухню. Дом спал, да и сколько их было всего, ее домочадцев? Трое, считая и старика Гюнтера. Она включила свет, "зажгла" электрическую плиту - у Шаунбургов стоял относительно старый Siemens 1927 года с цилиндрической духовкой - и быстро, без затей, сварила полный кофейник крепкого, вечернего помола, бразильского кофе. Затем она поднялась обратно наверх, вошла в кабинет Баста, чего обычно в его отсутствие никогда не делала, и остановилась в раздумье. До сих пор все, что она делала, делалось как бы помимо ее осознанного желания. Она действовала как сомнамбула или пражский истукан, одеваясь и умываясь, спускаясь по лестницам и поднимаясь по ним, но теперь, придя, в конце концов, туда, куда хотела прийти, она очнулась, наконец, от своего "лунатизма" и снова обрела свободу воли.

Оглядевшись, Вильда решила, что света настольной лампы будет достаточно, и налив в тяжелую фаянсовую кружку, предусмотрительно принесенную с собой, немного горького и терпкого кофе, от которого ужасно здорово пахло зноем и энергией диких земель, принялась за дело. Она взяла из пачки в левом углу столешницы чистый лист бумаги. Выбрала один из дюжины стоящих в самшитовом кубке остро отточенных карандашей. Села в кресло Баста и, повторяя в уме мнемоническую считалку, заученную по просьбе мужа, медленно обвела взглядом его стол слева направо, а потом в обратном направлении, тщательно фиксируя каждый предмет и определяя его место в общей композиции. Через минуту на листе бумаги возникли две строчки цифр: два телефонных номера в Вене и Париже. Покончив с этим, Вильда встала и подошла к книжным шкафам. Как и следовало ожидать, книги, показанные ей однажды, Бастом, она помнила и нашла без затруднений. Теперь оставалось лишь снять их по очереди с полки, открыть на третьей, тринадцатой и тридцать третьей страницах и прочесть пятую, пятнадцатую и двадцать пятую строчки, если считать снизу. Ничего сложного, и память услужливо восстановила запомненные наизусть фразы и слова.

"Все".

Книги вернулись на место. А Вильда передвинула кресло в эркер, застекленный от пола до потолка, взяла из запасов мужа бутылку кирша и, прихватив кофе и пепельницу, устроилась в кресле "встречать рассвет". Спать она не хотела, и ей было о чем подумать. Так что остаток ночи Вильда провела в размышлениях "о разном", сдобренных отдающим миндалем настоящим немецким киршвассером и горьким до изумления бразильским кофе.


***


Ее нынешние отношения с Бастом были более чем причудливыми, хотя отнюдь не исключительными. Случалось уже, и не раз, что две женщины любили одного и того же мужчину. Бывало и наоборот. Иногда такие отношения, невероятные - с точки зрения обыденного опыта - и греховные, если рассматривать их глазами религии и морали, становились предметом гласного обсуждения, пусть и завуалировано, используя туманные обороты речи и прочие эвфемизмы. Кажется, что-то подобное произошло с поэтом Георгом Гервегом и русским революционером Герценом... Жена Герцена... Натали? Вильда не помнила подробностей, но они ей были и не нужны. Она знала уже из университетского курса по антропологии, что человек моногамен лишь в силу весьма прозаических обстоятельств, позднее разукрашенных, как рождественское дерево конфетами, блестками и цветными конфетти, разнообразными религиозными и моральными догмами и стереотипами. Но и это, по большому счету, было уже неважно. В конце концов, прецеденты ничего не меняют и ничего не доказывают. Ее сердце было отдано Себастиану. Причем теперь, после драматических изменений в его характере и отношении к ней, даже больше, чем раньше, когда между ними стояли барьеры холодноватого отчуждения, приобретенного вместе с воспитанием и обычаями, и тотального непонимания, вызванного, как думала теперь Вильда, ее невежеством и его сдержанностью. Она полюбила его, едва увидела впервые, любила - ровно и незаметно для него - в течение всех тех лет, что они были вместе, пусть "вместе" они в то время почти и не были. Но настоящая любовь пришла позже и, как ни странно, вместе с Кайзериной. А в итоге, получилось - "А не волшебство ли это? Не магия ли или божественный промысел?" - что разделить в своей душе Баста и Кайзерину Вильда уже не могла, да и не хотела, что, возможно, и странно, но так все и обстояло. Она любила Баста и знала, что он любит ее. Она любила Кайзерину - и, увы, не только как названую сестру - и знала, что та любит ее со все искренностью, на которую, как выяснилось, способна эта незаурядная женщина. И в этом контексте отношения Баста и Кайзерины переставали быть извращением, предательством или изменой, а становились тем, чем и являлись на самом деле: любовью, нежностью и дружбой, связавшими их троих сильнее любых брачных уз.

"Вот так..." - Вильда сделала еще один аккуратный глоток - она пила прямо из бутылки - и, оставив в покое кирш, закурила французскую сигарету "Сейтанес".

Было семь часов утра.

"Время". - Она встала из кресла и подошла к письменному столу Баста, на котором имелся телефонный аппарат. К счастью, на континенте телефонные линии работали исправно. Мюнхенская барышня связалась со своей венской коллегой, и связь установилась в считанные минуты.

- Господин Либих? - спросила Вильда, когда в Вене ответили.

- Да. - Слышимость была отличная, ей казалось даже, что она слышит дыхание своего собеседника.

- Я звоню вам по поручению, Себастиана фон Шаунбурга. - Сказала Вильда.

- Я весь внимание. - Откликнулся мужчина.

В следующие минуту или две Вильда "с точностью до запятой" - как и учил ее когда-то Баст - изложила услышанную от супруга "просьбу к издателю".

- Да, госпожа. - Подтвердил "господин Либих". - Я все понял и сегодня же займусь делами господина Шаунбурга. Будьте только любезны, повторите, какие именно страницы рукописи нуждаются в повторной вычитке?

- 23. - Повторила Вильда. - 29, 32-36, 41 и 53.

- Отлично. - Сказал на это голос из Вены. - Теперь я уверен, что не ошибусь...

Следующий звонок был в Париж...


***


Вообще-то ей было безумно интересно узнать, чем занят Баст на самом деле. То есть, она нисколько не сомневалась в том, что ее муж пишет статьи для газет, как и в том, что он офицер Службы Безопасности.

"СД". - Аббревиатура эта не вызывала у Вильды ничего, кроме презрительного раздражения, хотя она и понимала, - не малый ребенок - что людей в черной форме со сдвоенными молниями в петлицах следовало если и не бояться, то, во всяком случае, опасаться. Репутация у Службы Безопасности была весьма своеобразная, и Вильду, если честно, беспокоило, что Баст служит в ведомстве герра Гиммлера.

Ее утешало лишь то, что, насколько ей это было известно, - а у Вильды не было повода не верить супругу на слово - Себастиан фон Шаунбург не занимался такими отвратительными вещами, как преследование евреев или инакомыслящих, а работал в разведке, что, конечно же, многое меняло в ее отношении к месту его службы. Однако интересовало Вильду совсем не то, чем конкретно занят Баст в Гестапо. В конце концов, многие мужчины не посвящают жен в подробности своей "трудовой деятельности" - зачастую скучные и неинтересные, если уж не секретные. Мир работы традиционно был отделен от правильных немецких женщин плотной завесой недомолвок, умолчаний и купюр. И хотя Баст был не таков - по крайней мере, теперь - чтобы утаивать от Вильды то, что можно было бы рассказать, не нарушая служебных инструкций и режима секретности, она вполне могла обойтись без этих темных тайн с Принц-Альбрехтштрассе. Но с некоторых пор Вильда начала угадывать в жизни Баста некую иную ноту. Нечто странное, и как ей чудилось, никак не связанное с его повседневной - открытой и тайной - жизнью. Это была как бы тайна за тайной, секрет в секрете, отзвук чего-то большего, чем обычные "мужские глупости", эманация другой жизни, в которую, как это ни странно, похоже, были посвящены и Кайзерина, и Виктория, и ее сумасшедший от ногтей до макушки любовник Раймон Поль, которого Баст называл на баварский манер Райком. Вот в эту тайну Вильда хотела быть посвящена, но любовь и воспитанная с детства дисциплина не позволяли ей проявить в этом вопросе даже самую минимальную активность. То, что должно, сделает когда-нибудь в будущем сам Баст.

"Или не сделает... если у него есть для этого веские причины..."

Она все еще сидела в кабинете мужа, когда почтальон принес в имение телеграмму от Кайзерины... Кейт была ранена, но жива и быстро поправлялась.


14. Раймон Поль, Сарагоса, Испанская республика, 15 января 1937 года, вечер


Усталость начала сказываться даже быстрее, чем он ожидал. Как всегда это случалось у Виктории, после концерта она была возбуждена и "полна сил", но жила, что называется, взаймы. С утра ей было не поднять голову, и полдня после этого ходила, как в воду опущенная, вялая и анемичная, словно после тяжелой болезни. К вечеру, обычно, приходила в себя, особенно если был назначен концерт. И на сцену выходил уже как будто другой человек, другая женщина... Яркая, полная жизни...

"Дива..."

Однако испанские гастроли, кроме всего прочего, наложились на прежнюю усталость и на изматывающую постоянную тревогу за Кайзерину и Баста, а график выступлений был, напротив, таким плотным, какого она не позволяла себе с весны тридцать шестого, когда они "раскручивали" Викторию буквально на пустом месте. Два концерта в Барселоне, один - в Лериде, и теперь два в Сарагосе: завтрашний - для испанцев, и сегодняшний - для советских. В Сарагосе близость фронта ощущалась гораздо больше, чем в Барселоне, да и военных - испанцев, интернационалистов и советских - было столько, что казалось, все население города из одних солдат и состоит.

- Здравствуйте, господа. - Сказал Раймон, выходя к посетителя.

Переводчик - молодая невысокая женщина с темными вьющимися волосами и орденом Ленина на жакете - слово "господа" автоматически поменяла на слово "товарищи", но товарищи, которых было трое, все поняли правильно. Кряжистый широкоплечий полковник с коротко стрижеными черными волосами (пилотку он снял при появлении Раймона) откровенно улыбнулся, два майора - высокий с русыми волосами и красивым славянским лицом и низкого роста худощавый брюнет - показали глазами, что тоже поняли оплошность переводчицы.

- Полковник Малиновский, - представился старший из командиров. - Родион. Рад встрече.

К удивлению Раймона полковник Малиновский говорил на быстром и уверенном французском, хотя и с явным русским акцентом.

- Майор Старинов. - Шагнул вперед светловолосый и протянул руку.

- Майор Грейзе. - Этот был в испанской форме, но было сразу видно, что он не испанец.

- Соня. - Подала руку переводчица.

- Очень приятно... товарищи. - Раймон улыбнулся и сделал приглашающий жест. - Проходите, пожалуйста.

Он первым вернулся в номер, и военные с переводчицей вошли вслед за ним.

Посередине гостиной стоял круглый стол, уставленный бутылками, тарелочками с легкой закуской - ветчина, сыр нескольких сортов, орехи - и вазами с зимними фруктами. Все было свежее, поданное всего лишь час назад, когда Раймон покончил с завтраком.

- Угощайтесь, - предложил он, показывая рукой на стол. - Прошу вас.

Чистые бокалы, рюмки и стаканы были выставлены на большом посеребренном подносе.

- А где же, мадемуазель Фар? - спросил, оглядываясь, Малиновский, он все это время хранил при себе большой и яркий букет цветов, предназначенный, надо думать, для самой "Belissima".

- А мадемуазель Фар еще спит. - Развел руками Раймон. - Мы с ней ночные охотники, tovarisch колонель. - Улыбнулся он. - Но я просыпаюсь раньше. Что вам налить, товарищи?

Это свое "tovarisch", "tovarischi" он выговаривал с особым парижским шиком. Знающие люди могли бы и оценить, но где их возьмешь по нынешним временам, знающих-то людей?

- Что вам налить, товарищи? - Раймон был радушным хозяином, тем более, что военные ему понравились, и еще тем более, что он когда-то неплохо знал эти имена. Во всяком случае, два...

Сошлись на бренди, и, легко приняв по первой, закурили.

- Где вы так хорошо выучили французский язык? - спросил полковника Раймон.

Ему это, и в самом деле, было любопытно узнать, ведь Малиновский, так ему запомнилось, чуть ли не из беспризорников, но в любом случае, не белая кость.

- Я воевал на Западном фронте... во Франции. Потом служил в Иностранном легионе. - Усмехнулся полковник. - В Первой Марокканской дивизии.

- Не может быть! - искренне удивился Раймон. - И теперь вы уже полковник, и служите в Красной Армии?

- А что в этом удивительного? - прикинулся "валенком" Малиновский.

И действительно, что тут удивительного? Ровным счетом ничего.


15. Кайзерина Альбедиль-Николова, Эль-Эспинар, Испанская республика, 16 января 1937, вечер


Вечером во внутренний двор вынесли огромный, как сундук с пиратскими сокровищами радиоприемник, проложили метров двадцать кабеля до электрогенератора, питавшего хирургические лампы в операционной, приладили громкоговоритель и запустили - в живой трансляции - концерт Виктории Фар из Сарагосы. Качество звука было ужасным, но Кайзерина увидела лица раненых, слушавших "Бессаме мучо" или "Я танцую под дождем", и решила отложить критику на "потом".

Она сидела на лавочке, прислонившись к прохладному камню колонны, поддерживающей галерею второго этаже, курила и слушала. Но слушала она, не слыша, и ничего перед собой не видела, находясь не здесь и сейчас, а где-то далеко-далеко и отнюдь не случайно. Память и голос Тани, прорывающийся сквозь все "возмущения атмосферы", повернули личное время Ольги вспять, вернув Кайзерину в первое сентября тридцать шестого. Так что, оставаясь физически во дворе превращенной в госпиталь асьенды "Ла Калера", на самом деле душой она пребывала в там и тогда, в насыщенном ароматами духов и алкоголя жарком вечере в варьете на бульваре Клиши...

Включился прожектор, распахнул с металлическим щелчком веки-жалюзи, чуть сдвинулся вправо, рассекая темные глубины сцены, и в круг света вошла Таня. Это было как черно-белое кино, но только в ином, недоступном пока технике 30-х годов качестве. Исключительной белизны алебастр кожи, черные губы - бантиком - обесцвеченные освещением волосы, и "кромешное" платье, словно сгусток жидкой тьмы, стекающей по замечательно гибкому, изящному телу... Шаг, другой, легкое - изысканное - покачивание бедер, в одной руке - бокал с белым вином, в другой - дымящаяся сигарета в длинном черном мундштуке... Еще шаг... Таня приближалась к рампе, и там, на обрезе сцены, начали включаться цветные прожектора. Мгновение, пауза длинной в сокращение сердечной мышцы, и в мир вернулись краски. Пунцово-красные губы, золотистые - светло-русые желтоватого оттенка волосы, голубые глаза - они засветились вдруг невероятной синью - и серебряное открытое платье, лунным плащом стекающее по великолепной фигуре дивы Виктории...

Ты была чудо, как хороша сегодня. - Иногда Ольга позволяла себе быть объективной в отношении старой подруги, и немного - всего чуть-чуть - искренней.

А по мне так она все время хороша. - Виктор переживал острую фазу влюбленности, и его можно было понять и даже пожалеть.

Я наступила тебе на какую-то любимую мозоль? - спросила Татьяна, прищуриваясь на кошачий манер.

Пой, птичка! - улыбнулась Ольга. - У тебя это неплохо получается.

Брейк! - вклинился в разговор Олег. - Что вам делить, красавицы?

И в самом деле, что?

Ей вдруг ужасно захотелось оказаться снова там, прошлой осенью в уютном Париже, или уж - на самый худой конец - в Сарагосе, где выступала сейчас Виктория. Подойти, обнять, поцеловать и... поплакать "на плечике", и чтобы Таня гладила ее по голове...

"Или Баст... Баст даже лучше!"

Но не было рядом ни Тани, ни Олега. Никого не было...


16. Себастиан фон Шаунбург, шоссе Сьерра-Невада близ развилки на Камбиль, Испанская республика, 17 января 1937, утро


- Мы уходим. - Сказал Ягито, когда в десятом часу утра они достигли дороги. - Дальше сами.

- Дальше сам. - Кивнул Баст.

Перед ним лежала пустынная дорога, вернее относительно короткий ее отрезок, продолжения которого - в "туда" и в "сюда" - исчезали за складками местности.

"Горы, - мысленно согласился с очевидным Баст. - География и топография".

- Прощайте. - Сказал он в спину уходящим контрабандистам.

- Удачи! - Пожелал ему, оглянувшись через плечо, Ягито, и Шаунбург остался на дороге один.

"А примета-то плохая, оборачиваться... Впрочем, к чёрту приметы!"

Он был одет как сельский интеллигент из испанской провинции - "Ну, не крестьянином же рядиться!" Пиджак, "белая" застиранная до серости рубашка, узкий галстук в выцветшую крапинку и светлая шляпа... У него даже круглые очки были - со стеклами без диоптрий, исключительно для полноты образа - но не было никаких документов, кроме старого надежного "люгера" двадцать девятой модели в наплечной кобуре, и еще Баст, если следовать легенде до конца, не умел разговаривать по-испански. Впрочем, по-русски тоже.

"А в остальном, прекрасная маркиза,

Все хорошо, все хорошо!"

Но так ли хорошо обстояли его дела, как пелось в старой песенке Утесова, сказать пока было трудно. Это еще предстояло узнать.

"Если узнается..."

Баст дождался, пока "братья-разбойники" скроются среди деревьев и скал, и пошел вдоль дороги в сторону развилки. Идти было недалеко, но он и не торопился никуда, чутко прислушиваясь к звукам окружающего мира и имея в виду - в каждый отдельный момент времени - место для укрытия, на случай, если на шоссе появится машина. Светиться в его обстоятельствах резона не было, однако, на счастье Шаунбурга, охота к перемене мест этим утром охватила его одного. Больше никто, кажется, никуда не спешил. А минут через десять он был уже на месте, остановившись в тени деревьев, в глубине небольшой рощицы, расположившейся справа от дороги, как раз перед ответвлением на Камбиль. Здесь было не так холодно - на шоссе задувал довольно сильный ветер, пробиравший Баста насквозь - но главное никто с шоссе не заметил бы одинокого путника, притаившегося среди деревьев. Даже если бы специально искали, но ведь не ищут.

"Тьфу, тьфу, тьфу!"

"Хорошее место". - Констатировал Шаунбург через минуту и достал сигареты. - И время подходящее".

И как бы в подтверждение его слов на дороге появился автомобиль.

"Неужели мой?"

Но таких чудес не бывает даже в книжках. Грузовичок пропылил на север и исчез из виду.

"Значит, не мой". - На самом деле Себастиан предполагал, что на рандеву вообще никто не придет, однако до полудня еще оставалось время, и стоило обождать. В конце концов, попытка не пытка, не так ли?

Баст закурил и приготовился ждать. Делать этого он не любил, но в последнее время ждать приходилось часто и подолгу. Так что некое подобие привычки, скорее походившее, правда, на род скорбного смирения, начало у него уже формироваться. Как там говорил классик? "Раз - не пидорас, два не считается, а..."

- Амиго? - тихо окликнули Баста из-за деревьев.

- Я весь внимание. - Сразу же ответил Шаунбург.

Это была одна из немногих фраз на испанском языке, которую он вызубрил наизусть.

- Ждешь кого-то или так, отлить, отошел? - спросил, переходя на немецкий, человек, умевший, как выяснилось, передвигаться по этой гадской местности практически без шума.

- Девушку жду. - На такое чудо Шаунбург, если честно, совершенно не рассчитывал. Похоже, это был тот самый человек, которого он совсем не надеялся здесь дождаться, но который, каким-то чудом, прибыл сюда даже раньше Шаунбурга. Впрочем, всегда остается место сомнению.

- Дай, угадаю! - Сказал мужчина. - Ее зовут Цисси?

- Ты знал!

Но это было уже лишнее. Идиотский их пароль, сшитый на вырост, то есть, заготовленный про запас, на всякий пожарный случай, сработал как надо в оба конца, и собеседник вышел на свет. Это был молодой худощавый мужчина, обладавший вполне обычной для южной Европы внешностью: темно-каштановые волосы, карие глаза, правильные черты лица. Испанец, француз или итальянец. Да даже и немец при определенных обстоятельствах...

- Мигель. - Протянул руку мужчина, одетый в форму капитана республиканской армии. У него даже знаки различия на фуражке и обшлагах рукавов были новые, введенные только в конце декабря.

- Очень приятно. - Не называясь, протянул руку Баст.

- Вас зовут Людо. - Рукопожатие оказалось крепким, мужским. - Людо Верховен. Вы голландец, но всю жизнь живете в Германии. Сейчас инструктор в Пятом полку.

- Коммунист? - уточнил Шаунбург.

- Непременно. - Кивнул Мигель. - Пойдемте, товарищ Верховен, вам надо переодеться...

И развернувшись по-военному - "Служил в армии?" - капитан зашагал между деревьями, увлекая за собой вполне довольного происходящим Шаунбурга.

Далеко идти не пришлось: побитый жизнью, дорогами и мудаками-водителями маленький "Фиат "Balilla" стоял почти у самой дороги на Камбиль, скрытый от посторонних глаз колючим кустарником.

- Вот, товарищ Верховен, - сказал Мигель, открывая дверь машины и вытаскивая узел с вещами. - Переодевайтесь, пожалуйста. Время поджимает... Мне сказали, что вам надо попасть в Эль-Эспинар?

- Да. - Коротко подтвердил Баст, развязывая узел и извлекая на свет аутентичные предметы гардероба бойца-интернационалиста.

- С живого хоть снимали? - спросил он, начиная раздеваться.

- Это принципиально? - вопросом на вопрос ответил Мигель, покуривавший рядом, опершись на капот автомобиля.

- Я брезглив. - Объяснил Шаунбург, которого начинал раздражать этот субъект с повадками крокодила.

- Отвыкайте. - Равнодушие собеседника было искренним, это Баст чувствовал совершенно определенно. - Война все спишет, было бы кому.

Между тем, Шаунбург облачился в офицерские галифе, ботинки и кожаные краги с застежками, и френч без знаков различия... ремни... кожан... кобура с револьвером... Шаунбург вытащил оружие и покачал головой: это был музейный "Арансабаль Эйбар".

- Стреляет? - спросил он, опоясываясь ремнем с кобурой.

- А почему бы и нет? - пожал плечами Мигель. - Но ведь у вас и свой есть. Положите в карман галифе, не помешает. И поехали! Нам ведь еще через всю страну тащиться и Мадрид объезжать.

Зачем следует объезжать столицу, Шаунбург понимал, поэтому возражать не стал.

- Поехали. - Предложил он, застегивая кожаную куртку, в карман которой и спрятался надежный "Люгер".

- Поехали. - Согласился Мигель, но прежде чем уехать, собрал вещи Баста, смастерил тючок и спрятал среди камней.

"Разумно", - согласился мысленно Баст.

Кем бы ни был этот человек, он был профессионал, и его прислала Цисси Беркфреде, исполнявшая в "Философском кружке" функции парижского координатора. Хорошо исполнявшая, следует отметить, поскольку Мигель оказался на месте всего через пять дней после получения телеграммы и звонка от Вильды. Но, если Вильда фон Шаунбург даже не подозревала, кому звонит и зачем, механически исполняя программу, заранее заготовленную для нее Бастом на такой вот непредвиденный случай, то Цисси все знала и очень хорошо понимала. И Мигеля нашла, и в "точку рандеву" послала, и притом ее посланец, что важно, ни сном, ни духом не ведал, кого на самом деле везет в Эль-Эспинар.

- Документы у нас дрянь. - Объяснял между тем крутивший баранку Мигель. - Поэтому, если что, гасим всех. Говорю с патрулями я. А вы... У вас какая военная специальность...

"Фашист". - Криво усмехнулся Шаунбург. Мысленно, разумеется, но тем не менее.

- У меня нет военной специальности. - Сказал он, не вдаваясь в подробности.

- Ну, хоть Маркса с Энгельсом читали? - нисколько не удивившись словам Баста, спросил Мигель.

- Вы не поверите, - улыбнулся Шаунбург. - Я читал и Ленина, и Сталина, и даже Тельмана.

- Ну, тогда все в порядке. - Как ни в чем не бывало, кивнул Мигель. - Значит, вы комиссар...


Господин иностранец, не стреляйте! (исп.)

DH.60 Moth ("Мотылёк") - легкий учебный биплан британской фирмы Де Хевилленд, производился с 1928 по 1935 годы.

Головной платок католической монахини.

"The Lovers' Litany" ("Молитва влюблённых") - стихи сэра Редьярда Киплинга, перевод Василия Бетаки.


- Англичане ... сумасшедшие! (порт.)


- Очень старый анекдот, заключающийся в одной этой фразе.


- улица, на которой расположено британское посольство в Лиссабоне.

PolМcia de VigilБncia e de Defesa do Estado - ("Полиция надзора и защиты государства") - политическая полиция Португалии с 1933 года, исполняла в том числе контрразведывательные функции.

ОВРА (официальное итальянское название -- "Organo di Vigilanza dei Reati Antistatali" (Орган обеспечения безопасности от антигосударственных проявлений)), -- орган политической охраны в Королевстве Италия времен правления Короля Виктора Эммануила III.

Коммунистическая партия Италии.

Амадео Бордига (1889-1970) - итальянский политический деятель, руководитель Коммунистической партии Италии. В 1930 исключен из партии по обвинению во фракционистской "троцкистской" деятельности

Пожар! (идиш)

Пулемет Zbrojovka Brno ZB vz.26, 1926 г.

Винтовка Kratka puska vz.24 - модернизация винтовки "Маузер" начала 20-х годов.

Спрингфилд - американская винтовка начала 30-х годов калибра 7.62 мм.

Французская коммунистическая оппозиционная газета, поддерживавшая троцкистов.

ПОУМ - Рабочая партия марксистского единства (исп. Partido Obrero de UnificaciСn Marxista, POUM) - марксистская (троцкистская) партия, существовавшая в 1930-е годы в Испании. ПОУМ была разгромлена испанскими коммунистами под руководством агентов НКВД. Многие руководители партии, в т.ч. ее лидер Андриу Нин, были расстреляны.


Моя красивая любовь (фр.)

На древнегерманском означает "Защитник".

Он же Александр Михайлович Орлов (Лейба Лазаревич Фельбин) - советский разведчик, старший майор госбезопасности. В РИ невозвращенец, в указанный период главный представитель НКВД в Испании и советник по безопасности испанского правительства.

Полумифический командир террористической группы НКВД в Испании, упоминаемый Орловым в своих вышедших на Западе воспоминаниях.

Стихотворение "Контрабандисты" Эдуарда Багрицкого.

Aguardiente de orujo - водка, производящаяся из виноградных отжимок.

Имение.

Блондинка Виктория (исп.)

Рыцарь, кавалер (фр.).

В разговоре обыгрывается первоначальное значение слова "шевалье" - всадник, наездник.


Пассажирский самолёт середины 30-х годов.


Рут Фишер - один из руководителей КПГ. В 1924 году была снята с поста председателя политбюро КПГ и исключена из партии. Лидер Ленинбунда.

Не так, как принято (фр.).

В нашей истории военврач 2-го ранга Н.Д. Архангельский, являвшийся начальником хирургического отделения Горьковского военного госпиталя, был позже репрессирован.

Очень старая граппа (итальянская виноградная водка) - выдержанная в дубовых бочках больше 18 месяцев.

Асьенда - загородное имение, владение.

Буэнавентура Дуррути-и-Доминго (1896-1936, В реальной истории погиб при обороне Мадрида в ноябре 1936 года, но в нашей истории националисты к Мадриду не прорвались) - ключевая фигура анархистского движения до и в период гражданской войны.

Вероятно, знаменитый фильм 1963 года.

ФАИ - Федерация Анархистов Испании. ИКП - Испанская Коммунистическая Партия.

Николай Герасимович Кузнецов (в реальной истории будущий адмирал флота СССР и нарком ВМФ).

Валиньо Рафаэль Гарсиа - генерал армии националистов.

В этом варианте истории в преддверии неизбежной войны с Австрией 8 января 1937 генерал Радола Гайда назначен военным министром Чешской республики.


Киевский Особый военный округ.


Кравцов то ли лукавит перед самим собой, то ли просто забыл, что одновременно с назначением И.Э. Якира Экспедиционный корпус уже 31 декабря 1936 преобразован в Особую Армейскую Группу

Соответствует званию комбрига.

Леплевский Израиль Моисеевич - комиссар государственной безопасности 2-го ранга, с 28.11.36 начальник особого отдела (5-го) ГУГБ НКВД СССР.

Порядок (нем.)

Кухня, церковь, дети (нем.)

Голем.

Майор бронетанковых войск РККА Поль Арман.

В составе русского корпуса, направленного на Западный фронт в 1916 году.


94