# Золото и Серебро: Сводный файл

Макс Мах

Часть Первая и первые четыре главы части второй. Теперь буду добавлять сюда новые главы.

Макс Мах (Марк Лейкин)


Золото и Серебро

(Героическая сказка для взрослых)


Пролог

1.

Около пяти часов вечера или, вернее, в начале шестого - Елизавета как раз выпила чашку чая с молоком - к дому на улице графа Розенштерна подъехал длинный черный автомобиль с тонированными стеклами. Посетители в замке - а именно так, замком, предпочитала называть свой особняк старая баронесса - бывали не часто. Другими словами, редко или даже очень редко. Поэтому, едва услышав звук мотора, Елизавета прилипла к ближайшему подходящему для удовлетворения ее любопытства окну. Улица, по неизвестным причинам носившая имя одного из самых одиозных персонажей новейшей истории, отличалась тем, что была тиха большую часть года. Автомобили появлялись здесь нечасто, а чужие - и того реже. Тем интереснее оказалось разыгравшаяся на глазах Елизаветы сцена. То есть, интересным было не то, разумеется, как вышколенный шофер в темно-лиловой униформе, степенно покинув свое место за рулем, открывает перед пассажирами дверь, а то, кто вышел из машины и зачем. Их оказалось двое, этих пассажиров: высокий сутулый старик в длинном черном пальто и черном цилиндре и мальчик - по первому впечатлению, одних с Елизаветой лет. Ее удивило, что мальчик одет отнюдь не в школьную форму, как следовало бы в будний день, или в какое-нибудь парадное платье, если уж люди эти прибыли с визитом. На нем были серые брюки, заправленные в толстые шерстяные гетры, грубые тупоносые башмаки на толстой подошве и шотландский плед. Но голова мальчика оставалась непокрытой, и девочка с интересом "изучила" как правильные черты его строгого лица, так и длинные черные волосы, разделенные пробором посередине и двумя вороньими крыльями ниспадавшие на неожиданно широкие плечи. Ну, что ж Елизавета увидела много - можно сказать, очень много, если иметь в виду, что смотрела она под неудобным углом из окна третьего этажа - и мальчик ей скорее понравился, чем наоборот. Однако ее любопытство никоим образом не было удовлетворено, поскольку она не знала пока ни того, кто этот мальчик, ни того, за каким бесом он пожаловал в "замок" баронессы Икьхгорн.

"Любопытно", - призналась она себе и, сев в кресло, попыталась придумать "историю". Но вот какое дело: "история" не выстраивалась, а обрывки смыслов, блуждавшие в хорошенькой головке Елизаветы, были лишены семантической глубины и маловразумительны. Впрочем, будущее настроение уловить все-таки удалось. Опасность, приключения и удовольствие - вот что почувствовала девочка в ближайшем будущем, но и в отдаленной - удаленной на годы и годы вперед - перспективе она ощущала в опасной близости от себя все тот же запах, обозначавший в ее смутных грезах мальчика в шотландском пледе. Кора дуба, крепкий табак и острый, дразнящий обоняние запах какого-то неизвестного ей спиртного напитка.

- Ваше сиятельство, - ливрейный лакей тетушки нечасто позволял себе пересекать границу "графской половины", вернее сама баронесса Икьхгорн всегда принимала в расчет неравенство их социального статуса: Елизавета, разумеется, девочка и внучатая племянница баронессы, но в тоже время, она еще и помазанница божья - графиня Скулнскорх.

- Ваше сиятельство, - поклонился старый лакей. - Ее сиятельство госпожа баронесса просит вас спуститься к ней, если таково будет ваше желание.

Вот это последнее, "если таково будет ваше желание", не столько раздражало Елизавету, сколько забавляло. До прошлого года ее и секли, исключительно присовокупив эту формулу вежливости, так что получалось, будто она сама истребовала наказание, без которого - на самом деле - вполне могла обойтись. Однако до совершеннолетия оставалось еще три года, и посему приходилось терпеть "несправедливости" и мечтать о мести.

"Ну, ничего, - думала она иногда. - Вот наступит время, а оно не за горами, и я всем им покажу, каково на самом деле мое желание".

- Разумеется. - Кивнула девочка. - Идите, Иван, и доложите баронессе, что я буду буквально через минуту.

Хотелось бежать, но спешить не следовало. Елизавета ведь не могла себе позволить потерять и самой малой доли из тщательно выпестованного, взращенного и лелеемого чувства собственного достоинства. И дело отнюдь не в старой баронессе, а в посетителях, ради которых ее, Елизавету, наверняка, и пригласили вниз. Однако в глазах этих совершенно незнакомых ей людей никакой особой репутации у графини Скулнскорх и в помине не было. Отсюда и необходимость соблюдать дистанцию. А этикет для того и придуман, чтобы всех расставить по росту, ведь так?

Нарочито медленно она прогулялась по анфиладе комнат третьего - "графского" - этажа и, великолепно зная тот лабиринт, в котором обитала всю свою сознательную жизнь, уже через пять минут вышла к парадной лестнице. Лестница ниспадала в просторный приемный зал изящным мраморным каскадом, но здесь было темновато сейчас, а потому поднявшие глаза навстречу шелесту ее платья гости не могли, к сожалению, всецело насладиться тем замечательным зрелищем, которое она им - так и быть - подарила. Разве можно рассмотреть в этой унылой будничной полумгле, какими оттенками - от орудийной бронзы до меда с гранатовым соком - переливаются ее волосы, или как играют в ушах огромные, подобранные в цвет ее глаз, топазы? Нельзя. А жаль, потому что даже ее "простенькое" домашнее платье многое могло бы сказать опытному взгляду.

- Ваше сиятельство, - поклонился старик и, обернувшись к баронессе, попросил:

- Представьте нас, Жозефина.

"Жозефина?!" - Не без удивления отметила девочка.

- Графиня, - сдержано улыбнулась старая баронесса. - Позвольте представить вам господина Вольдемара...

"Что значит, Вольдемара? А титул?"

- Примите мое нижайшее почтение, ваше сиятельство! - Проскрипел старик, сгибаясь в поясном поклоне.

- ... и господина Людо.

Мальчик, внимательно рассматривавший Елизавету с самого момента ее появления на лестнице, неожиданно улыбнулся и несколько резковато, но при этом весьма впечатляюще склонил голову в полупоклоне, коротко и недвусмысленно, показав девочке, кто здесь кто. И хотя имя, названное баронессой, вполне подошло бы и паршивой собачонке, Елизавета не сомневалась, если когда-нибудь ей доверят тайну, подразумевавшуюся всем ходом событий, ей, графине Скулнскорх, придется называть этого Людо на вы и не иначе как "вашей светлостью".

"Принц крови?" - Но она никак не могла угадать, к какой из трех дюжин известных ее династий мог относиться этот мальчик.

"Что за черт!"

- Разрешите откланяться! - Сказал между тем чопорный старик и, ничего более не добавив, пошел прочь. Однако мальчика это, по всей видимости, никак не касалось. Он проводил черную сутулую фигуру равнодушным взглядом и повернулся к баронессе.

- Ваше сиятельство, - сказал он, чуть обозначив поклон. - Я хотел бы принять с дороги ванну и перекусить. Мы с господином Вольдемаром ничего не ели со вчерашнего дня.

Голос у него был красивый, интонация сдержанная, и за каждым словом угадывалось некая опасная глубина, куда очень хотелось заглянуть.

- Разумеется, господин Людо. - Баронесса кивнула одному из лакеев, терпеливо изображающих бессловесные статуи на границе собравшегося вдоль стен сумрака. - Проводите нашего гостя на третий этаж, приготовьте ванну и распорядитесь, чтобы обед был сервирован на три персоны.

"Гость? На третий этаж?!"

- Будет исполнено. - Поклонился слуга. - Господин! - Но то, как он поклонился мальчику, и с какой интонацией произнес самое простое из возможных титулований, сказало девочке больше, чем все остальные озвученные или нет намеки. Ведь слуги не ошибаются, не так ли?

"Наследник престола? Какого? И что за причины привели его в наш дом?"

Строго говоря, называть "замок" баронессы Икьхгорн "своим домом" было неправильно. Даже мысленно. Но поскольку никакого другого дома у Елизаветы пока не было, приходилось условно считать его своим.

- Ваше сиятельство! - Кому из двух женщин - старой или юной - предназначался полупоклон, сказать было сложно.

"Любопытно... - отметила Елизавета, провожая взглядом идущего вслед за лакеем мальчика Людо. - Он что, влюбился в меня что ли? С первого взгляда?"

О чем-то таком она как раз совсем недавно читала в "книге для взрослых", ведь до того, чтобы контролировать библиотеку, баронесса еще не додумалась. Или, может быть, ей было попросту все равно, что читает или не читает Елизавета?

- Ваше сиятельство! - Баронесса смотрела на Елизавету, и, значит, обращалась тоже к ней. - Две вещи, прежде чем мы расстанемся до обеда. Вернее, три.

- Я слушаю вас, ваше сиятельство. - Ровным голосом ответила девочка.

- Первое. Господин Людо останется жить в нашем доме. Я распорядилась приготовить для него "Кедровые покои".

- Вы распорядились? - Вопрос был задан без ажитации, но баронесса, естественно, все поняла.

- Да. - Кивнула она. - Позвольте мне закончить, и вы все поймете.

- Продолжайте. - Согласилась Елизавета.

- Для посторонних... например, в школе, куда вы, вероятно, пойдете вместе, он ваш кузен. Его титул и имя я сообщу вам несколько позже.

- Так я пойду в школу? - Елизавета была удивлена, но виду не показала. Тем не менее, это была хорошая новость. От домашнего образования ее начинало уже подташнивать, как героиню одного из романов от беременности.

- Скорее всего. - Без тени улыбки сообщила старая баронесса. - Но у нас еще будет время обсудить все детали.

- Да.

- Тогда, второе. - Баронесса никаких эмоций не выказывала, но думала, наверняка, совсем не о том, о чем говорила. - По своему статусу господин Людо стоит выше вас.

- Насколько выше? - Подняла бровь Елизавета.

- Значительно.

- Мне следует обращаться к нему, говоря, "ваша светлость"? - Прямо спросила Елизавета.

- Нет, - коротко ответила баронесса. - И это третье, что я вам должна сообщить. Собственного супруга "его светлостью" не называют. Это скорее мне следовало бы изменить ваше титулование, графиня, но я не буду этого делать из соображений безопасности.

- Супруг... - повторила за баронессой Елизавета, впервые за время разговора, дав слабину. - Что вы имеете в виду, ваше сиятельство?

- То, что вы были обручены при вашем рождении и обвенчаны полугодом позже. Разумеется, вы этого не помните, но факт совершения над вами брачного таинства бесспорен.

- Тогда, мы должны спать в одной кровати! - Надменно вскинула подбородок девочка.

- Как вам будет угодно, графиня. - Кивнула баронесса. - Вам уже тринадцать, и по старому праву вы совершеннолетняя.

- Я кто? - Опешила от неожиданности Елизавета.

- Вы совершеннолетняя. - Повторила баронесса. - Если и не в глазах властей, то в моих глазах наверняка.

- И что это значит? - Все-таки есть новости, которые следует переживать не только в определенном порядке, но и не торопясь. Медленно, со вкусом, смакуя некоторые наиболее "сочные" их следствия.

- С этого момента, ваше сиятельство, я перестаю быть вашей воспитательницей, и мое опекунство становится максимально формальным: власти все равно еще три года не позволят вам совершать самостоятельно банковские операции или сделки по купле/продаже недвижимости.


***

Своего таинственного мужа Елизавета нашла в биллиардной. Он стоял около бара, рассматривая выставленные в ряд бутылки, и девочка вдруг вспомнила запахи, сопровождавшие этого мальчика в ее "грезах". Но, судя по всему, интерес его к коньякам и водкам оставался пока исключительно академическим.

- Обед подадут ровно в семь, - сказала она, пронаблюдав несколько секунд за Людо. Сейчас он снял, наконец, свой странный шотландский плед и остался в простой белой рубашке - не самого лучшего качества - и сером шерстяном жилете деревенской вязки.

- Благодарю вас. - Ответил он, обернувшись к Елизавете. - Сейчас уже почти шесть, значит, ждать осталось недолго. - Он улыбнулся, и девочка неожиданно подумала, что у него хорошая улыбка, но ее беспокоило, что реакции "ее супруга и господина" совершенно не просчитывались. Никаких предвестников улыбки, скажем, не было и в помине. Вернее, их не "увидела" она.

- Если вы голодны, я могла бы распорядиться...

На самом деле она еще никогда в жизни ничем и никем не распоряжалась. Но если уж она самым неожиданным образом в один день стала и совершеннолетней, и замужней дамой, не грех было и попробовать.

- Не стоит. - Теперь он стоял к ней лицом и откровенно рассматривал. Елизавете даже показалось, что он видит и то, что скрывает ее длинное глухое платье. От такого предположения она чуть было не смутилась и не начала краснеть, но вовремя взяла себя в руки и ответила Людо не менее "пристальным" взглядом. В конце концов, она достаточно изучила анатомию и физиологию человека, чтобы точно знать, что спрятано у него в штанах.

- Это правда? - Спросила она.

- Да. - Серьезно кивнул мальчик и, уловив тень смятения, промелькнувшую на лице Елизаветы, добавил:

- Вы ведь спросили о том, действительно ли мы муж и жена?

- Да. - Не стала спорить Елизавета.

- Это правда. - Сказал он, и, хотя остался все так же спокойно стоять перед ней, девочке показалось, что сначала он предполагал развести руками. Предполагал, но не сделал, и если она не ошиблась, приписав ему не имевшее места намерение, то это была первая удачная "догадка" на его счет.

- Тогда... - Но, как оказалось, сказать ему то, что уже прозвучало в присутствии старой баронессы, Елизавета не смогла. Не повернулся язык. Однако Людо по всей видимости в разъяснениях не нуждался.

- Для меня это высокая честь, - с самым серьезным видом произнес он, глядя ей прямо в глаза. - Но вполне ли вы отдаете себе отчет в последствиях такого шага?

А глаза у ее мужа были синие, и от его прямого взгляда мороз пробегал по позвоночнику. Чувство это ей было совершенно незнакомо, но скорее понравилось, чем вызвало реакцию отторжения.

- У меня еще нет... - она сделала над собой невероятное усилие и, моментально перебрав в уме множество словесных выражений, выбрала, возможно, и не лучшее, но зато достаточно циничное, - кровотечений. И я вряд ли смогу сейчас же от вас понести.

Подбородок вверх, взгляд, упирающийся мальчику - а он был выше нее на целую голову - в лоб, и жесткая линия плотно сжатых губ.

- Вы напрасно обиделись. - Голос Людо звучал мягко, и в нем слышались ... О, да, это несомненно было восхищение и благодарность. А вот, как "пахнет" любовь Елизавета пока не знала. В ее окружении никто никого никогда не любил. Оставалось надеяться, что она еще узнает этот "запах", но для этого, наверное, ей придется приложить немалые усилия. Факт свершения брачных обрядов не гарантировал взаимной любви, а они с Людо пока были едва знакомы. Соответственно, и сказать наверняка, возникнет ли у него когда-нибудь такое чувство к ней, Елизавете Скулнскорх, было невозможно.

- Вы напрасно обиделись. - Сказал он. - Я обещаю вам преданность и заботу, и, разумеется, дружбу. И я надеюсь когда-нибудь полюбить вас так, как вы того заслуживаете. - Людо шагнул к ней, быстрым движением поймал опущенную правую руку и, чуть склонившись вперед, поднес к губам тонкие "нервные" пальцы. От неожиданности - а он оказался невероятно стремителен - Елизавета даже вздрогнула, но в следующее мгновение от пальцев, которых коснулись прохладные губы Людо, сквозь руку и прямо в сердце ударила волна такого жара, что девочка едва устояла на ногах. Вероятно, секунду или две она и вовсе пребывала вне сознания и осознания, но когда вновь ощутила себя и поняла, кто она и где находится, супруг сжимал уже крепкими ладонями ее плечи и целовал прямо в губы. Ощущение оказалось странным и... необычайно волнующим. А когда Людо разорвал "контакт", она успела даже мимолетно пожалеть, что все так быстро закончилось. Впрочем, если верить книгам, поцелуй мог длиться вечность.

- Я... - Кажется, ее супруг Людо тоже растерялся.

- Вы... - Но и она не знала, что сказать.

К счастью, в дверь постучали, разрушая не успевшую развернуться во всю силу неловкость, и вошедшая горничная тетушки поинтересовалась, правильно ли она поняла, что госпожа графиня будет отныне спать в Лазоревых покоях?

А покои эти были просто великолепны, но - хоть и находились на третьем этаже - были слишком велики для маленькой девочки. В особенности кровать под тяжелым бархатным балдахином.

- Правильно. - Коротко ответила мгновенно овладевшая собой Елизавета. - И чтобы после десяти вечера ни одной живой души на графской половине не было. Это приказ.


***

Правду говоря, ей было страшно. Одно дело сказать, другое - сделать. И это было именно то, что произошло с графиней Скулнскорх. В создавшихся обстоятельствах Елизавета должна была сказать именно то, что сказала. И ей даже показалось на миг, что слова эти - вполне литературные по происхождению слова, - удивительно точно соответствуют ее желаниям и состоянию души. Однако чуть позже она поняла, что это не так или, как минимум, не совсем так. Будущее - ближайшее будущее Елизаветы - предстало вдруг перед нею совсем не таким очевидным, как следовало из прямого смысла прозвучавших слов. Там, в этом будущем, которое должно было состояться так быстро, что от ужаса сжималось сердце, и желудок поднимался к самому горлу, Елизавету Скулнскорх ожидало нечто настолько таинственное, что даже сухие, словно древняя пыль, и четкие как колонны марширующих пруссаков объяснения германского профессора Ранке не могли полностью прояснить истинный характер стремительно надвигавшегося на нее События. И литература ничем не могла помочь бедной девочке. Мнения авторитетов разнились от "чуда и волшебства" до "инфернального ужаса и несмываемого греха". Но слово прозвучало, а до назначенного самой Елизаветой времени, то есть, до десяти часов вечера, было еще далеко, и девочке оставалось одно: сходить с ума от неопределенности и неведения. Другое дело, что даже безумный страх не имел права на представительство в ряду публично выражаемых эмоций. Елизавета была холодна и благожелательна. А большего она от себя и требовать не могла, тем более, что даже "ужас без конца" имеет свойство когда-нибудь заканчиваться.

Без четверти десять она выскочила из ванной, вытерлась - служанку, обычно помогавшую ей с вечерним туалетом, Елизавета решительно отослала прочь - и, надев на себя самую красивую свою ночную сорочку, сшитую из такого тонкого батиста, что казалась прозрачной, вошла в Лазоревые покои. В отличие от вполне современной ванной комнаты, лишь декоративно выдержанной в стиле прошедшей эпохи, в парадной опочивальне, поражавшей своими размерами, было темно, холодно и неуютно. Огромная кровать походила в свете зажженных свечей и отсветах пламени, игравшего в камине, на древний замок, покинутый людьми и населенный вампирами и привидениями. Елизавета вздрогнула от мгновенно возникшего в ее хорошенькой головке образа, но, возможно, все дело было в не успевшем прогреться знобком воздухе необитаемых покоев. Впрочем, ее слабости никто не заметил - она была здесь одна. А властвовавший в опочивальне холод напомнил Елизавете о том, что на рубашку следует что-нибудь накинуть, хотя бы и пеньюар, который заменит ей на этот раз ночное платье, и о том еще, что на столике рядом с камином стоит хрустальный графин со сладким вином с острова Лесбос. Вина этого, как, впрочем, и абсолютного большинства других вин, Елизавета пока еще ни разу не пробовала. Все, что ей до сих пор позволялось, сводилось к нескольким глоткам шампанского в новогоднюю ночь и смешанному с медом и горячей водой Кагору, которым ее лечили от редких простуд. Однако теперь она была уже взрослой женщиной, и, следовательно, сама могла решать, что хорошо, а что - плохо.

Графиня подобрала кружевной пеньюар, оставленный служанкой на полукреслице перед напольным венецианским зеркалом, накинула на плечи, с сожалением отметив, что ночное платье из фряжской фланели было бы сейчас предпочтительнее, и подошла к сервированному на двоих столику у камина.

"Выпить вина? - Мысль получилась жалкой, словно она перед кем-нибудь оправдывается. - Я только хотела попробовать..."

Пожав плечами, она вынула из графина пробку и налила себе в бокал немного рубиновой остро и вкусно пахнущей жидкости.

- Вы любите вино? - Каким-то образом она пропустила момент, когда вошел Людо и не вздрогнула только потому, что уже почти четыре часа подряд держала себя "в узде".

- Не знаю. - Снова, но уже по-другому пожала она плечами. - Но собираюсь узнать. Хотите? - И она взглянула на него через плечо.

- Это я должен разливать вино. - Людо подошел к ней, забрал графин и налил себе немного вина. По правде говоря, совсем немного. - Я не хотел бы опьянеть. - Объяснил он, поднимая бокал. - За нашу встречу!

Этот тост вряд ли можно было назвать оригинальным. Во всяком случае, он довольно часто мелькал на страницах книг, которые приходилось читать Елизавете. Другое дело, кто и как его произнес. И как при этом отражались огни свечей в темно-синих - кобальтовых - зрачках Людо.

"Весьма убедительно..." - Но вслух она, разумеется, ничего не сказала, лишь улыбнулась загадочно - как Зои Гильдернстерн на знаменитой картине Мейстера Иакима - и пригубила вино, бросив на Людо "волнующий" взгляд поверх бокала.

Вино оказалось приторно сладким и невероятно вкусным. "Все дело в "богатстве красок" - решила девочка. Елизавета действительно никак не ожидала встретить в одном маленьком глотке так много вкусовых оттенков. Но они там были. И от наслаждения она на мгновение даже забыла "обо всем остальном", а затем ее муж Людо смог удивить графиню Скулнскорх настолько, что не только страх, но и все прочие опасливые мысли как ветром из головы выдуло.

Мальчик сделал глоток вина, поморщился, словно вместо сладости почувствовал оскомину, отставил бокал в сторону и, чуть склонив голову в вежливом поклоне, снял с пояса кинжал. То есть, до этой минуты Елизавета даже не подозревала, что скрытое длинным жилетом, на брючном поясе ее мужа висит настоящее оружие. А в том, что это не декоративный кинжал и уж, тем более, не игрушка, и сомневаться не приходилось. Потертые кожаные ножны с потемневшей от времени серебряной инкрустацией, удобная рукоять - желтая кость и темное серебро - и аура смерти, которую, - вот так фокус! - девочка почувствовала только сейчас. Но смерть - страшная тайна и ужасный соблазн. Рука Елизаветы, кажется, сама собой потянулась к клинку, но была остановлена тихим, но властным голосом Людо.

- Без золота. - Сказал мальчик, осторожно опуская кинжал на столешницу.

Елизавета вздрогнула и остановилась. Рука ее замерла, так и не коснувшись рукояти, украшенной накладками из резной кости - бивня нарвала, - и пошла вспять, медленно отступая от границы дозволенного.

- Не бойся. - Остановил Елизавету Людо. - Сними золото и можешь спокойно брать его в руки. Он твой теперь. Твой.


2.

С ночи шел дождь. Мелкий, унылый, он протянулся из вчера в сегодня и, превратив утро в черт знает что - серо, сыро, уныло - поплелся дальше на пару с неторопливыми, едва ползущими вперед мгновениями к далекому полудню. Но неожиданно за серым непроницаемым пологом, за кисейными завесами дождя и тумана, прорезался голос тысячесильного мотора, пережигающего килограммы жидких углеводородов в километры и минуты стремительного полета. И княжна Ольга вскинулась на звук и, подняв лицо вверх, устремила взгляд в мутное ничто, словно пыталась прозреть, увидеть сквозь все преграды того смельчака, что бросил вызов монотонности дождя и обыденной человеческой жизни.

- Что? - Спросила, приподнявшись на канопе, Дарья. - Что? Что там?

- Это Кирилл. - Ольга, не глядя, протянула руку, и молоденькая стильная горничная, наряженная по случаю, намечавшегося с утра, но так и не задавшегося девичника женщиной-вамп, вложила в тонкие пальцы княжны темно-кремовую сигариллу. - Это он, я знаю... Найдена? - Она обернулась к служанке и прикурила от мгновенно вспыхнувшей каминной спички. - Хм...

По комнате пополз табачный дым, пахнущий корицей и яблоками.

- Он рискнет садиться в такую погоду? - Спросила графиня Скулнскорх, с откровенным интересом принюхиваясь к сигарилле. Ее безмятежное лицо было своеобразно и, возможно, даже красиво, но, пожалуй, слишком холодно и несколько сумрачно. Она вообще, следует заметить, не оставляла никого равнодушным. Такова уж была ее природа: глаза цвета золотистых топазов и золотисто-красные жесткие вьющиеся волосы, с большим трудом и немалой сноровкой уложенные в императорскую корону. И, разумеется, великолепная фигура, а на ней замшевый костюм для пикников, шелковая сорочка и шейный платок различных оттенков молочного шоколада, и стоящие целого состояния королевские топазы, такие крупные, что дух захватывало - вот какой интересной девушкой была графиня Елизавета Скулнскорх.

- Да, - не оборачиваясь, ответила княжна Ольга. - Кирилл не обманет. Он сядет на воду в тумане...

И он сел. Видеть этого, разумеется, никто не мог. Туман, стелившийся над озером, и завеса дождя скрывали от глаз и гавань, и причалы, и все вообще. Впрочем, в какой-то момент барону Морицу Розенкранцу показалось, что графиня Скулнскорх знает о происходящем там, за огромными хрустальными окнами "Ривьеры", гораздо больше, чем кто-нибудь другой из собравшихся здесь "прожигателей жизни".

"Но разве мы прожигаем жизнь? - Подумал он, прислушиваясь к песне одинокого мотора. - Или все-таки всего лишь нажитые не нами и не нам принадлежащие состояния?"

Мориц покосился на княгиню Ольгу, весьма драматически наполнявшую просторный ресторанный зал клубами ароматного дыма, и перевел взгляд на графиню Елизавету.

"Ах, да! - Сообразил он вдруг. - Вот кто прожигает свое собственное состояние!"

И правда, лишь она, да еще спешащий к ним сквозь ночь капитан-лейтенант князь Курбский были полновластными хозяевами своих титулов и состояний. Остальные - всего лишь чьи-нибудь детки: доченьки да сынки.

А между тем приглушенная расстоянием и туманом песня мотора сошла вдруг на нет, и слышны стали хлюпающие шлепки пологих волн о бревенчатое основание "Ривьеры".

"Вроде, сел", - напрягая слух, подумал Мориц и мысленно пожал плечами.

- Сел? - Ни к кому, кажется, не обращаясь, спросила Ольга.

- Сел. - Уверенно ответила Елизавета на вопрос заданный не ей, или вообще не заданный никому.

- Ах, сударыни! - Зевнул Симон де Монфор. - Мне бы ваши заботы!

Молодой человек в парадном лейб-гвардейском мундире, нечистом и сильно мятом - после непрекращающегося недельного кутежа, плавно перешедшего в запой, - с одутловатым лицом, которое сейчас вряд ли кто-нибудь осмелился бы назвать красивым, заплывшими глазами и растрепанными светлыми волосами, производил жалкое впечатление. Однако, как ни крути, это был наследник одного из самых старинных титулов Европы, будущий - если, разумеется, доживет - Симон XI де Монфор-л'Амори граф де Эврё герцог Анжуйский и, бог знает, кто еще, грудь которого, несмотря на молодость и невысокое звание, украшал крест "За кровавый штурм", Звезда Отважных - не менее десяти штыковых атак, притом, что граф Симон вообще-то был бронеходчиком - и Звезда Доблести.

- Ах, сударыни! Мне бы ваши заботы!

Но договорить - тем более, развить мысль - графу не позволили. Послышались тяжелые русские матюги, звон бьющегося стекла и "вопли и стоны раненых", двустворчатая дверь, ведущая прямо на "палубу", с треском распахнулась от молодецкого удара ногой, и в кабинете появились новые лица. Первым шел невысокий темноволосый крепыш в меховом комбинезоне и унтах. В зубах он сжимал короткую витую трубку, а в руке - початую бутылку с коньяком. За ним шли еще двое летчиков, "загримированных" под полярных медведей, но ни одного из них Мориц не знал. Зато знал кое-кто другой.

- А вот и мы! - Объявил князь Курбский. - Ольга, душа моя, как я рад тебя видеть! Дамы! - он чуть поклонился нескольким незнакомым феминам. - Господа! - Рука с бутылкой изобразила в воздухе нечто, долженствующее символизировать приветствие. - Капитан-лейтенант князь Курбский к вашим услугам. Прошу любить - женщин, и жаловать - мужчин. Я хороший!

- Симон! - Сказал один из двух прибывших с Курбским мужчин.

- Ваше сиятельство! - Поклонился второй, глядя на Елизавету Скулнскорх.

- О, Казимир! - Вскинулся бронеходчик. - Господа! Это же боярин и оружейничий Казимир Ванькович!

- Казимир, - склонил голову в поклоне светло-русый "медведь" с тонкими, прямо-таки образцово аристократическими чертами лица. - Рад знакомству.

- Вы... - Сказала Елизавета Скулнскорх, вставая из кресла. Ее лицо заливала смертельная бледность.

- Капитан граф Кезгайла, - представился высокий черноволосый мужчина. Его синие - почти черные сейчас - глаза смотрели прямо на графиню. На одну нее, и только для нее он, по-видимому, и представлялся.

"Что за черт?!" - удивился Мориц.

И в самом деле, зачем бы этому Кезгайле - "Литвин?" - представляться именно графине, если они и так уже знакомы. Но говорил-то черноволосый летчик именно с Елизаветой, поскольку все остальные являлись для него не более чем статистами. А кому интересны, спрашивается, имена поющих в хоре?

А между тем пауза - некое провисание времени и настроения, вызванное первым впечатлением - благополучно завершилась, изжив самою себя, и все вдруг задвигались разом, заговорили, заспешили. И краски снова стали самими собой, а не бледными копиями былого великолепия. И запахи вернулись, словно и не исчезали никуда. И, возможно, что никто - кроме Морица Розенкранца - этого даже не заметил. Однако барон "перелом" уловил, а, уловив, обратным зрением исследовал предшествующее окончанию паузы время и сильно удивился. Что же такое необычное случилось в эти мгновения, что образовался "гнилой омут", как называла такие вот странные разрывы непрерывности Норна Гильдернстерн - двоюродная бабушка Морица. В иные времена герцогиню Сёмсе наверняка сожгли бы со всей помпой, полагающейся такому неординарному случаю, или тихо утопили, однако в новые времена даже колдуньи пользовались благорасположением закона. И хорошо, что так: бабка Норна была интересной женщиной, незлой и нежадной, и первые свои карманные деньги - настоящие деньги, разумеется, а не гроши - Мориц получил именно от нее. Впрочем, речь сейчас не о ней.

Прибывшие летчики вылезли - не без женской суеты и смеха - из своих меховых костюмов и остались в несколько помятой, но, все равно, гораздо лучше подходящей случаю форме, хотя и босиком. Но тут выяснилось, что проблема обуви была ими заранее учтена и решена. Кто-то из обслуги притащил с пирса кожаный мешок с форменными ботинками, и вскоре уже новоприбывшие выглядели строго по уставу, то есть, мало чем отличались по внешнему виду от наблюдавшего за ними Морица, который и сам был пилотом Объединенного Штурмового Корпуса.

- Не ожидала встретить вас здесь. - Графиня Скулнскорх говорила очень тихо, стоя так близко к капитану второго ранга Кайзгала, что казалось, они обнимаются. - И это звание... ордена... Как давно ты воюешь?

- С первого дня. - Граф не улыбался, но выражение его лица было настолько сложным, что Мориц ничего не понимал.

Влюблен? Любит? Как давно?

"И ведь Елизавета совсем еще девочка... Сколько ей может быть лет? Девятнадцать? Двадцать? А графу? Чуть больше, возможно... Или, напротив, много больше?"

У капитана было очень странное лицо. Интересное - "Бесспорно!" - но при том такое, что ни о возрасте, ни о настроении хозяина ничего определенного не скажешь. Вот даже Мориц Розенкранц, способный обычно на многое, затруднился. А жаль - Кайзгала оказался весьма любопытным персонажем, особенно если принять во внимание его хорошее знакомство с графиней Скулнскорх и завидный ряд орденских планок на левой стороне груди.

"А у него еще и "Полярная звезда" в галстуке". Обалдеть!"

Однако чтобы понять реакцию барона Розенкранца, следует иметь в виду, что сам он воевал уже десять месяцев, совершив восемьдесят семь боевых вылетов и одержав три победы в воздушных поединках. В своем полку он считался опытным пилотом и умелым бойцом, а вопрос о его храбрости просто не обсуждался. Тем больше вопросов возникало в голове лейтенанта Розенкранца при взгляде на трех вновь прибывших летчиков. Про князя Курбского он уже слышал, и более того встречал его несколько раз в обществе. Соответственно, и не удивлялся. Эка невидаль, положа руку на сердце, двадцатитрехлетний капитан-лейтенант на третий год мировой войны! Впрочем, оставался еще вопрос, живут ли достаточно долго пилоты палубных истребителей и торпедоносцев, чтобы выслужить такие звания и награды? Но - истины ради - и то верно, что среди этих пилотов есть даже адмиралы. И вот он, пример, стоит с графиней Елизаветой и смотрит на нее сверху вниз. И, хотя лицо капитана второго ранга непроницаемо, как полярная ночь, у Морица от любопытства даже виски сжало, так хочется ему заглянуть сейчас в глаза незнакомого литвина. Есть у барона подозрение, что взгляд этих синих глаз многое рассказал бы барону и об этом отважном авиаторе и об отношениях, связывающих незнакомца с одной из самых красивых и знатных невест Европы. Очень ему было любопытно, но нет, не обернется и к себе не подпустит. Стоит - руки по швам, хотя ощущение такое, что это обман зрения - смотрит на девушку сверху вниз, прямо в ее поднятое навстречу лицо, в глаза графини, сияющие золотом и медом, и молчит. Молчит мужчина, молчит и женщина, но Морицу кажется, что это не так, вот только диалог их не предназначен для посторонних ушей и глаз.

"Не предназначен... Увы".


***

"Интересно, - думает княгиня Ольга, поглядывая время от времени краем глаза на "эту сладкую парочку". - Интересно, о чем они молчат?"

А в том, что за молчанием этим скрывается пропасть прелюбопытных фактов, и сомневаться не приходится. Оттого и неспокойно на душе у Ольги, которая на самом-то деле никакая не княгиня - "право не выросло", как изволит выражаться ее папенька - генерал-лейтенант князь Загряжский-Змий - а всего лишь княжна пока, но в обществе теперь новые веяния. Вот и княжну "Змеюкину" кличут княгиней, и, следует отметить, титул ей к лицу, потому что родилась Ольга писаной красавицей, в русском, славянском стиле красавицей - лицо круглое, глаза голубые и волосы цвета зрелой пшеницы - хотя и происходили Загряжские от татар, а Змии от пруссаков. Но темна вода во облацех, и законы генетики недаром писаны попами да монахами. Кто же возьмется объяснить, каким образом тюркская кровь - и это еще относительно просто, если тюркская, а не ханьская или, скажем, центрально-азиатская - в сочетании с германской дает спустя годы и годы такие вот дивные цветы на пышных пажитях восточнославянской империи. Всем была Ольга хороша, и лицом, и фигурой - статная да высокая, - и умом бог не обделил, но зато нрав имела наисквернейший и склонности соответствующие, отчего и звалась за глаза "княжной Змеюкиной" или "Блядью Вавилонской". И это еще не самые ужасные прозвища, что тянулись за ней словно шлейф или окутывали на манер пышных одеяний, а те, что иные и вслух не стеснялись произносить, да и самой княжне известные, но за обидные отнюдь не почитаемые.

А двое все миловались, даже если и не обнялись ни разу, и даже самого "дружеского" поцелуя не позволили, но о чем они говорили оставалось неизвестно. И Ольга могла жалеть об этом или не жалеть, однако в любом случае ничего поделать не могла. Ни ей, ни Морицу Розенкранцу, ни кому-нибудь еще ходу за барьер отчуждения, где встретились и слились личные пространства женщины и мужчины, не было. А между тем...

Людо... - сказала она.

Лиза... - сказал он.

Мой муж.

Жена моя.

Граф Кезгайла? А?

Всего лишь еще одно имя.

Я скучаю... скучала... Как долго еще продлится разлука?

Война.

Война. - Как эхо повторяет она. - Война.

И он видит ее слезы и одинокие дни, полные неведения и тоски, и страх, что он не вернется с очередной войны, и веру в него и в его слово.

Война. - Говорит он.

И Елизавета видит идущие сквозь полярную ночь корабли, и самолеты, срывающиеся с обледенелой палубы и уходящие в грозное, полное опасностей небо. Видит как сшибаются над ледяной бездной пилоты союза и коалиции, чтобы упасть, исчезнув навсегда в штормовом море или вернуться на борт авианосца победителем и героем. Бомберы, разведчики, торпедоносцы и, разумеется, истребители и штурмовики - тяжелая кавалерия мировой войны.

Я люблю тебя.

Я тебя люблю.

Люблю...

Люблю...

Лю...

Л...

...

"О чем они молчат? Ну, о чем?!"


Часть I. Сапфиры в серебре. История одиночества: мужская версия


## Глава 1. Князь Людвиг Каген


Последняя декада брезеня выдалась в Кериче по-летнему теплой, солнечной и безветренной. Море было спокойно и отливало под солнцем темной синью.

- Ахшайна... - Слово сорвалось с губ и упало вниз, к подножию стены, где из мелководья торчали огромные камни - все, что осталось от старой крепости.

- Это тюркский язык? - Голос герцога вырвал принцессу из мира грез, куда унесли ее усталость и тоска, но застать врасплох Деву Севера было сложно.

- Нет. - Коротко ответила она. - Это старо-персидский. Означает, темно-синий или попросту темный. Так скифы называли свое море.

- Скифы...

"Дурак". - Не без горечи подумала Джевана, но объяснять ничего не стала. В конце концов, полсотни лет или полтысячи, кому какая разница? А мрачные легенды имеют порой свою собственную прелесть.

- Да, скифы... - Что означали ее слова? - Пойдемте в замок, герцог?

- По вашему желанию, моя госпожа! - Чуть склонил голову герцог Лоон. В голосе его слышалось разочарование: наверняка ведь поверил, что сейчас она возьмет и откроет ему свою великую тайну. Но нет. Придется и дальше жить в неведении, лишь гадая бессонными ночами, сколько ей лет на самом деле, и имеет ли смысл набиваться в любовники или даже мужья?

"И ведь были же прецеденты, были..." - Это могло оказаться иллюзией, но, кажется, ей все-таки удалось прочесть его мысль. Простую и бесполезную, однако, если это все-таки не соблазн усталой души, то уж верно не такая мелочь, которой можно пренебречь. Дар открывается редко, но если вдруг открывается...

- Доброе утро, ваша высочество!

- Принцесса! Герцог!

- Доброе...

- Мое почтение...

- Мое...

- Я...

- Вы...

- Вы... - Он восхитительно робел, но, странное дело, не краснел. И это почему-то не на шутку тревожило Джевану, заставляя оглядываться "через плечо". Но в том-то и дело, что ничего такого тут не было, и быть не могло. Ведь князь Людвиг - никто. Он даже не князь. Титул все еще принадлежит Старому Медведю, его деду. А сам он, Людвиг Каген, всего лишь невысокий худой юноша, почти мальчик, одетый в старомодные и безвкусные одежды.

"Провинциал..."

Мальчишка... никто, ставший кем-то благодаря пустой легенде, неведомо кем и когда пущенной и, надо же, оказавшейся кстати здесь и сейчас.

"Герой, избранный, спаситель..."

Что именно имел в виду пророк, пустивший гулять по свету эту невнятицу? Кого он имел в виду, прорицая, из своего канувшего в вечность прошлого далекое - Действительно далекое, ведь прошло уже 100 лет! - будущее? Неизвестно. Но ей ли не знать, какой силой обладают слова? В нынешних обстоятельствах давнее пророчество нежданно-негаданно нашло своего героя, и безвестный провинциальный княжонок превратился в фигуру большой европейской политики.

"Забавно..."

- Вы...

И все-таки, что же тревожило ее сердце, когда она смотрела на этого ребенка?

- Здравствуй, князь! - Улыбнулась Джевана и милостиво протянула Людвигу узкую ладонь, затянутую в алую лайку. - Я рада тебя видеть.

- Приступим, господа? - Повернулась она к собранию.

И все тут же задвигались, кланяясь ей и друг другу, кивая с достоинством на скупые реплики, хмуря брови и скупо улыбаясь, но без задержки, хоть и со степенностью, приличествующей роду и положению, занимая кресла, расставленные вдоль завешенных гобеленами стен круглого покоя.

- Гонцы...

Слово прозвучало как удар била по вечевому колоколу, вырвало Джевану из задумчивости, заставило прислушаться к медлительной речи Лоона, в который раз рассказывавшего собранию, в каком ужасном мире им суждено жить.

"Гонцы..."

Гонцы, оказывается, прибыли ночью. Три гонца - один за другим. Последний перед рассветом... Но герцог Лоон не соизволил ей об этом сообщить, хотя они и виделись и говорили уже раньше этим утром.

"Почему?"

Но ответ очевиден: потому что женщина. В его, герцога Лоона, глазах даже та, в чьих жилах течет Древняя Кровь, чьей волей он сам вознесен на нынешнюю вершину, став верховным воеводой Соглашения, полубогиня, чье золото смазывает тяжелые колеса войны, даже она - принцесса Джевана - всего лишь слабая женщина.

"Женщина... Что ж, посмотрим... "

Однако сейчас ее интересовали одни лишь новости. И они того стоили. Гонцы не зря мчались, не жалея себя и лошадей, сквозь пространства, полные неведомых ужасов и хорошо известных опасностей. Они принесли вести из тех краев, где вершилась теперь судьба мира. Оттуда, где войска императора захватили уже Хедебо, Стариград и Любицу. Однако вряд ли стоило рассчитывать, что Хальдеберд так рано встанет на зимние квартиры. А значит, если он все еще движется вдоль побережья, опираясь "левой рукой" на свой огромный гребной флот, то неизбежно скорое падение Арконы и Щецина...

"Хотя Аркону пойди еще возьми, но..."

Но третий гонец, тот, что прибыл на рассвете, принес по-настоящему дурные вести: маршал императора Дейдье, именуемый так же Вороном, захватил после кровопролитного сражения Линц и двигается на Велиград и Краков, которые, верно, уже захвачены за то время, что гонец добирался до Керича.

- Мы должны выступить немедленно! - Не дослушав до конца длинную речь Лоона, заявил барон Аш.

- Выступить и дать сражение до первого снега. - Граф Сновид даже из кресла поднялся, то ли не справившись с охватившими его чувствами, то ли прекрасно разыграв "нервическое волнение".

- Я... - Но Лоона никто уже не слушал.

Все заговорили вдруг, не обращая внимания один на другого, перебивая друг друга, порождая своими репликами хаос. Молчал только Людвиг, казавшийся сейчас бледнее чем обычно.

Джевана почувствовала "провал" по правую руку от себя, скосила взгляд, почти машинально отвлекаясь от главного, и увидела мальчика, съежившегося в огромном резного дуба кресле. Он показался ей тщедушным и ничтожным, их маленький княжонок Людо. Он вызывал жалость, беспомощный, "лишенный речи" среди расшумевшегося собрания.

"Он боится. - Решила принцесса, и в этот момент их взгляды встретились. - Он все понимает..."

Но поняла ли сама принцесса в тот миг - в краткое мгновение, когда заглянула в глаза мальчика, - что таится в их темной глубине? А он? Что увидел юный "герой" Людо в глазах госпожи Джеваны? Неизвестно. Но, что бы ни случилось между ними в эту краткую секунду, оно уже случилось, произошло, и "Великий Хронист" уже завершил историю прошлого, другую историю с новой строки.


***

"О чем они говорят?" - Людо никак не мог понять, отчего они так шумят, что заставляет их так волноваться.

Но Собрание не было бы Собранием, если бы эти люди были способны мыслить логически.

Ведь это так просто, не правда ли, читать холодные строки хроники событий?

Ты ошибаешься, Людо. - Иногда ему казалось, что это его собственный голос, а иногда он думал, что с ним говорит бог, ангел-хранитель, или, может быть, один из великих предков. Но как бы то ни было, голос существовал, и только с ним Людо мог быть самим собой. И еще откровенным...

"Они...?"

Нет, вероятно, не глупцы. Просто их мысли идут слишком длинными дорогами или, напротив, не в меру короткими, но обычно неверными.

"А она?"

Принцесса была прекрасна, как сон. Холодна и недоступна, словно горные вершины. Желанна...

"Желанна?"

Что ж с того? Ты становишься мужчиной... Или ты хочешь сказать, что не знаешь, как это делается?

"Знаю, но..."

Именно это ты и хочешь с ней делать...

Возлечь с ней на ложе любви?! Но, куда убежишь от правды? Все, и в самом деле, было так, как сказал Голос. Хотел, желал... и знал, видел - невозможно.

Джевана неожиданно скосила глаза - Возможно, почувствовав взгляд Людо? - и... Он увидел себя ее глазами. Худшего зрелища он и вообразить себе не мог: маленький, жалкий, затравленный зверенок. Князь Людвиг... Княжонок Людо... Вождь, Герой, Избранный... Избранный? Жалкая тряпка, изображающая хоругвь...

И в этот момент в его душу вошла ненависть. Не истерика, не бешенство, опаляющее рассудок безумием берсерка, а холодная как оружейная сталь ненависть. Чувство, способное заморозить сердце и подвигнуть на каторжный труд, на неимоверные страдания, на невиданные подвиги, цена которым одна, - утоление отравившей твою кровь страсти. Но будет ли - возможно ли - спасение от боли, вошедшей сейчас в его душу?

Голос молчал. Ему нечего было ответить корчащемуся от боли и унижения мальчику Людо. А сам князь был слишком юн, чтобы заглядывать так далеко. Будущее представлялось ему туманным утром, где все неопределенно, неясно и зыбко: звуки, краски, запахи. Туман...

- Извините. - Сказал Людо, вставая из кресла. - Я... мне... - Он смотрел на Принцессу, и слова не шли на язык. - Мне... надо выйти... я... все так шумят... У меня... разболелась голова...

- Разумеется, князь. - Благосклонно улыбнулась, занятая своими мыслями Джевана. - Идите...

И отвернулась, следя за ходом обсуждения, превратившегося уже в откровенную потасовку. Разве что без рукоприкладства пока, но...

"Они выступят. - Понял Людо, покидая зал Собрания. - Джевана продавит решение, предложенное графом Сновидом, и поставит во главе войска Лоона".

Все было верно. И решение, словно бы, напрашивалось само собой. Однако правильным оно от этого не становилось. Оно было всего лишь логично в принятых правилах игры. Но играл ли император по тем же правилам, что и эти люди?

"Вопрос..."

Людо вышел в широкий сводчатый коридор и пошел по направлению к своим покоям. Ноги несли его сами. Не быстро - ведь он не бежал, - но и не медленно. Ему незачем было тянуть время, хотя и для особой спешки причин, вроде бы, не было. Он просто шел, раз уж ушел из Собрания, а сзади - неотступной тенью - за ним следовал Зигмунд.

Телохранителя Людо подарил дед, когда два года назад принцесса забрала мальчика из дома. С тех пор высокий коренастый блондин Зигмунд был всегда рядом. Днем и ночью, в пути и на привале... Вот, разве что, в бою они еще вместе не были. Но это не вина степенного, немногословного Зигмунда, способного победить почти каждого из собравшихся сейчас в крепости рыцарей, а беда князя Людвига, которому суждено всего лишь "присутствовать при победе".

"Но так ли все ужасно? - спросил он себя, проходя по открытой галерее. - Разве вправе кто-либо диктовать князю Задара, что он должен, а чего не должен делать?"

Удивительно, как просто, оказывается, отвечать на правильно поставленные вопросы! Впрочем, чтобы сформулировать вопрос, следовало владеть необходимым минимумом фактов. А факто были таковы. Шесть месяцев назад гонец из замка Ерно привез вместе с письмом от деда грамоту "О передаче прав, в связи со сложением с себя княжеского достоинства..." Напуганный приступом грудной жабы, случившимся с ним ранней осенью, старый князь Гвидо официально - "в присутствии рыцарей двора, жрецов и стряпчих" - передал титул и властные полномочия своему внуку - Людвигу Кагену. Впрочем, никакой публичной огласки этот факт не получил, а потому и принцесса Джевана, и герцог Лоон, и мужи Собрания все еще пребывали во мнении, что Людо и не князь вовсе, а, в лучшем случае, "княжий сын". Однако дьявол прячется в подробностях, ведь так?

"Так".

Гвидо стар и болен, но, главное, лишен - по закону - власти в Задаре. И, значит, Людвиг в праве принимать решения сам, тем более что по старому праву совершеннолетие наступает в четырнадцать лет, а ему уже пятнадцать.

"Пятнадцать..."

В пятнадцать лет женился отец Людо...

Мальчик вошел в покои, отпустил жестом слугу и повернулся к последовавшему за ним Зигмунду.

- Мы уезжаем. - Сказал он ровным голосом. - Ты и я. Вдвоем.

- Куда? - Зигмунд не показал, что удивлен. - Когда?

- В Задар. - Ответил Людо, не отводя взгляда от глаз телохранителя. - Сегодня. Сейчас.

Зигмунд чуть наклонил голову, показывая, что понял и принял приказ.

- Поедем налегке. - Объяснил Людо. - Без слуг, без обоза. Выйдем на прогулку, но не вернемся. Надо сесть на корабль... В простых плащах...

- Дорога будет тяжелой. - Зигмунд чуть повел подбородком. - И опасной.

- Тем лучше. - Пожал плечами Людо. - К тому времени, как мы доберемся до Ерно, я или стану мужчиной или сдохну. Что скажешь?

- Мы выезжаем через час.


***

Об исчезновении князя Людо стало известно лишь перед закрытием городских ворот. Искали мальчика, однако, без энтузиазма, с ленцой, предполагая, что он просто задержался в каком-нибудь из близлежащих замков или заночевал, припозднившись, в одной из окрестных деревень. Лишь на следующий утро стало ясно, что "княженок" просто сбежал. Допросили слуг, осмотрели княжеские покои, прошли по следу и, с удивлением, обнаружили, что мальчишка все сделал обдуманно и не без блеска. Не взял ни одежды, ни ценных, но неудобных в путешествии налегке вещей - прихватив, лишь деньги да драгоценности - и растворился в нетях вместе со своим молчаливым телохранителем-германцем. Лошадей беглецы оставили на коновязи припортовой гостиницы, а сами отплыли на когге из Трапзона, возвращавшемся с товарами на родину. Догнать их теперь, нечего было и думать. Их и найти-то сейчас было крайне затруднительно. Иди отыщи в бескрайнем просторе крошечное суденышко, идущее по обычаю трабзонских кормчих не вдоль берегов, а прямо "сквозь море"!

- А много ли у мальчишки было денег? - Раздосадованный герцог Лоон не называл теперь Людвига князем даже ради приличия.

- Семьсот тройных золотых. - Коротко ответил дознатчик.

- Семьсот? - Недоверчиво переспросила принцесса, начинавшая понимать, что не зря тревожилась. Сердце, ее сердце не обманешь. Вот только голос его зачастую невнятен. Она и не поняла.

"Как жаль..."

- Семьсот, моя светлая госпожа. - Склонился в глубоком поклоне дознатчик. - Их его светлости князю, оказывается, еще прошлым годом из дому прислали.

- Зачем же князь Гвидо стал бы посылать внуку такую прорву денег? - Граф Сновид мог проявлять несдержанность и даже грубость, когда это отвечало его интересам, но он был весьма неглуп и обладал отменной интуицией. Вот и сейчас он ни разу не назвал Людо князем, однако и оскорбительных замечаний, типа тех, что позволял себе Лоон, не отпускал.

- Никто не знает. - Дознатчик был само спокойствие. - В листопад с гонцом доставлен был пакет с бумагами. С ним и деньги пришли.

- Бумаги? - Подняла бровь Джевана. - Что за бумаги? От кого?

- Бумаги не найдены. - Объяснил дознатчик, вежливо склонив голову, не хотел, значит, видеть ее гнева. - А пришли они, по-видимому, от князя Гвидо. Ведь и гонец был в цветах дома Кагенов.

"Бумаги... В листопад... Но уехал-то он только теперь. Что же случилось именно теперь? Сейчас, вчера или позавчера? Или он шесть месяцев готовил побег и заранее знал, что именно "сегодня", то есть, разумеется, вчера, уйдет в Трапезунд этот проклятый когг?"

Но нет ответа, потому что все, что касается мальчика зыбко, поверхностно, не основательно и не подробно. Она и не знала его, если по совести. Не узнала, потому что он интересовал ее всего лишь как функция, символ или хоругвь в этой ужасной войне с империей. Империя наступает, войне не видно конца, и в будущем мнится лишь ужас поражения... Несчастья, мор и глад. До сантиментов ли ей было? Увы, но за два года, что они знакомы, живому человеку, именуемому Людвиг Каген, принцесса Джевана не уделила ни одной лишней минуты. А лишних у нее уже и не было, почитай, несколько лет. Ну а тратить время, предназначенное, для серьезных дел - войны и политики - на то, чтобы скоротать с сопляком вечер у камина...

"Что я упустила?" - Джевана была уверена: что-то важное она упустила. Кто-то, на кого она не обратила внимания, просто потому что все связанное с мальчиком ее вообще мало интересовало; кто-то, кого она не заметила из-за его малости, сумел - хитрость или силой - "украсть" у нее Людо. Означало ли это неминуемое поражение? Нет, разумеется. Пророчество было невнятным, как и положено ему быть, но речь в нем, очевидным образом, не шла о каком-то определенном сражении или даже об одной из многочисленных компаний. Здесь игра шла по-крупному: на кону стоял результат Великого Противостояния. Империя или "союз племен"? Империя или... все остальные. Император или Джевана? Потому, вероятно, принцесса и не была разочарована, когда выяснилось, что Избранный - это всего лишь бледный мальчик двенадцати или тринадцати лет. Потому и держала его при себе, как талисман, надеясь, прежде всего на деньги, союзы и мужество бойцов. Потому и теперь, когда князь исчез столь таинственным и неожиданным образом, она отказывалась воспринимать это - несомненно, важное - событие, как знак конца. Драма, а не трагедия. Ведь сроки еще не исполнились. И... да! Им всем предстояли, разумеется, трудные времена. Однако кто знает, где и с кем будет Людо Каген в тот день, когда боги станут делать свой выбор?


***

Дорога до замка Ерно заняла четыре месяца. Сначала буря отнесла когг на запад, и им пришлось долго тащиться - почти без попутного ветра - вдоль южного берега Скифского моря. Затем выяснилось, что проливы закрыты из-за войны - не той, что занимала мысли принцессы, - но та или нет, война - всегда война. Дорога лежала по мало населенным глухим и опасным местам. Здесь все воевали против всех, и не было защиты для одиноких путников. В горах их мучила дневная жара и ночной холод, а еще было голодно, и едва ли не большую часть пути пришлось пройти на своих двоих. От страха, голода и усталости Людо готов был зарыдать, но плакать было нельзя. Когда отчаяние охватило его в первый раз, он случайно заглянул в глаза Зигмунда и увидел в них свое отражение. Отвращение оказалось сильнее ужаса перед "бедствиями земными" и унижений "простой жизни", и князь Людвиг Каген ни разу больше не допустил себя "до края". Он сжимал зубы, он закусывал губу, но шел, не жалуясь и не требуя от своего телохранителя того, что тот готов был сделать для господина по собственному разумению. Однако и этого Людо ему не разрешил. Не позволил в первый раз, интуитивно почувствовав, что не должен садиться на полудохлую клячу - единственную лошадь, что удалось купить по цене боевого коня. Не поддался искушению во второй, не взяв лишнего куска сырого пористого хлеба, выпеченного из, черт знает, какой муки. Но какое ему было дело до того, из какой дряни "сделана" эта еда. От голода сводило кишки, и кружилась голова. Но Людо нашел в себе силы отказаться. И в третий раз Зигмунд уже ничего такого ему не предложил. Он только посмотрел внимательно на своего спутника, и тут выяснилось, что взгляд германца изменился. И Людо с удивлением обнаружил, что польщен, когда опознал мелькнувшее в глазах телохранителя чувство. Уважение.

"Я заставил его себя уважать..."

Трудно сказать, можно ли считать это достижением, но грубая правда заключается в том, что такая эфемерная вещь, как уважение слуги, держала Людвига на ногах во все последующие дни, длинные дни, когда их на равных палило безжалостное солнце, заливали ночные ливни, преследовали враги, и унижал неизбывный голод.

И вот они шли через горы, поднимаясь и спускаясь, огибая и обходя, прячась и отстаивая свои жизни в скоротечных кровавых схватках...

В ту ночь они остановились на дневку среди деревьев, росших на склоне горы. Дальше дорога долго шла по открытой местности, протянувшись уснувшей змеей через узкую долину, вместившую кроме полей и садов пару деревень и укрепленный замок. В деревнях явно теплилась жизнь, но выглядели они так, словно через них прокатилось ожесточенное сражение. Замок, казалось, горел только накануне, а с вытоптанных полей вряд ли удалось бы теперь снять хоть какой-нибудь урожай.

- Останемся здесь. - Предложил Зигмунд.

Ни разу за время их путешествия он не позволил себе принять решение, не посоветовавшись прежде со своим господином. Людо был ему за это благодарен, хотя и отдавал себе отчет в том, насколько он на самом деле беспомощен в этих новых и страшных обстоятельствах.

- Останемся. - Согласился он.

Но, видимо, их что-то выдало: потревоженная птица или камень, выскочивший из-под сапога. А возможно, кто-то увидел их в предрассветных сумерках на перевале или высмотрел утром среди деревьев. Но, что бы ни случилось, главное, что их обнаружили и задумали убить. Это были опытные люди - охотники, великолепно знавшие свои горы. И они смогли совершить невозможное. Они обманули свирепую бдительность Зигмунда, подкравшись к забывшимся сном обессиленным людям с подветренной стороны. Они были бесшумны словно тени и безжалостны, как находящийся за гранью отчаяния человек. И они должны были победить, но проиграли, потому что обознались.

Людо спал между корней большого дерева, завернувшись с головой в тяжелый шерстяной плащ. Из-под края плаща, однако, виднелись его длинные черные волосы. Разбойники приняли Людовика Кагена за девушку и решили "захватить ее живой". Это их и погубило. Людо что-то почувствовал буквально в последний момент и, не раздумывая, ударил кинжалом прямо сквозь плотную ткань. Удар без замаха не мог быть сильным, даже если бы рука Людо была и покрепче, но, как выяснилось, многого и не потребовалось. Узкое лезвие пропороло двойную шерсть плаща и на три дюйма вошло в ничем не защищенный да еще и расслабленный живот не ожидающего нападения человека. Вопль боли и недоумения, вырвавшийся из горла разбойника, разбудил Зигмунда, и тишина утра была сметена легко узнаваемым шумом сражения. Рядом загомонили, задвигались, ударило железо о железо, и вопящий человек упал прямо на мальчика, но Людо уже окончательно проснулся и, вывернувшись из-под содрогающейся в конвульсиях туши, сходу "влетел" в невнятицу внезапно вспыхнувшего боя. Совсем рядом, по другую сторону дерева, с кем-то из нападавших рубился на мечах Зигмунд, отбиваясь между делом от других, норовивших зайти ему за спину, и мальчик, успевший неплохо узнать своего телохранителя, сразу понял: справиться с германцем эти люди могли только, пока тот спал. Теперь же они были обречены. Однако стоять в стороне, дожидаясь, когда с разбойниками будет покончено, Людвиг не мог и не стал. Он подхватил с земли свой меч и бросился в бой. В следующее мгновение он убил первого в своей жизни человека. Тот, кого он буквально минуту назад ударил кинжалом в живот, все еще был жив, барахтался на земле, хрипел и скулил, а этому Людо пронзил сердце, неожиданно оказавшись с ним лицом к лицу. Разбойник просто не успел среагировать. В руках у него была палица, и, успей он отбить меч в сторону, следующий удар размозжил бы юному князю голову. Но тот, кто не успел, тот и проиграл, и Людо почувствовал, как меч входит в живую плоть, и увидел, как жизнь стремительно покидает рухнувшее на землю тело. В этот миг Людвиг Каген был легкой добычей. Он был слишком занят своими переживаниями, чтобы смотреть вокруг. Но верный Зигмунд видел и замечал все и вовремя понял, что происходит с мальчиком. Сдвинувшись всего на пару шагов в сторону, он успел прикрыть своего господина, позволив тому освободиться от власти впечатления и попросту "перевести дух". А еще через несколько минут все было кончено. На земле среди редко стоящих деревьев валялись мертвые и умирающие люди, а у ног Людо на подстилке из прошлогодней хвои лежал единственный оставленный в живых разбойник, открытое горло которого царапало острее зигмундова меча. И тут, словно распалось наваждение: Людо вернулся в себя и почувствовал вдруг, как жестоко он устал за считанные мгновения яростной, но скоротечной схватки. К нему возвратились чувства, и он ощутил свое тело - болело тут и там, тянуло спину, и сердце металось в груди как испуганный зверек, - услышал стоны и хриплое дыхание умирающих, вдохнул отвратительный запах пота, смешавшегося с кровью, и осознал наконец, что лежащий на земле разбойник - не мужчина, а женщина.

Она была молода, светловолоса и даже по-своему привлекательна, несмотря на грязь и потеки пота на широком, изначально белом лице. Большие голубые глаза, затопленные сейчас предсмертным ужасом, и полные губы большого рта, раскрытого в немом крике. Судя по всему, она участвовала в нападении наравне с мужчинами. Но была ли она кому-нибудь из них женой, любовницей или дочерью, теперь было все равно. Не понимал Людо лишь одного, зачем Зигмунд оставил ее в живых? Однако недоумение его было разрешено самым обыкновенным образом. Зигмунд кашлянул - как бы застенчиво или даже неуверенно - и, повернув к князю голову, вежливо и с некоторой, скорее угадываемой, чем слышимой ухом просительной интонацией, никогда прежде в его голосе, кажется, не звучавшей, спросил:

- Вы позволите, господин... после вас?

И Людвиг вздрогнул, а через мгновение или два до него дошел наконец и смысл этой странной просьбы. Все было, оказывается, настолько просто, что только неискушенный жизнью подросток вроде него, мог затрудниться прочесть простой и грубый текст созданной его телохранителем ситуации. Зигмунд предлагал ему изнасиловать захваченную в плен женщину. Всего лишь изнасиловать... всего лишь женщину... чужую, враждебно настроенную женщину... Изнасиловать... То есть, взять силой... То есть... От понимания его пробил озноб. Ему стало страшно и стыдно, а в голове лихорадочно мелькали обрывочные картины близкого будущего, каким ему суждено стать, если Людо сможет, осмелится, совладает... Совладает с чем? С кем? Но от видения задранной юбки и голых женских ног Людвига словно паром из кипящего котла обдало.

"Я..."

А в следующее мгновение он представил - совершенно для себя неожиданно - принцессу Джевану, лежащую на месте разбойницы у его ног, и ему стало по-настоящему плохо, потому что сейчас он узнал о себе нечто такое, что оказалось гораздо страшнее всего того, что он на самом деле сделал с этой - реальной, а не воображаемой - женщиной.

Возможно, и даже, скорее всего, этот первый опыт "интимного" общения с женщиной не слишком походил на любовные утехи, нарисованные его воображением, разогретым куртуазными романами из библиотеки дедушкиного замка. Почти наверняка, Людвиг выглядел полным ничтожеством, пытаясь изнасиловать совершенно не сопротивляющуюся ему женщину. Он ничего не умел и мало что знал, буквально на ходу постигая "науку любви" на собственном ужасном опыте. И никакого особенного удовольствия от случившегося, в конце концов, соития, он не испытал. Однако со всем этим, Людвиг Каген справился довольно легко, заставив себя забыть и совершенное преступление, и испытанную при этом неловкость, граничащую с унижением. А вот воспоминание о том, кем на самом деле хотел бы он овладеть тем утром в горах, осталось в его сердце незаживающей раной. Впрочем, как он решил позже, таки вещи о себе лучше знать заранее, чем обнаружить в "последний момент".


***

Двадцатого липня на закате гонец с западного кордона добрался на взмыленном жеребце до замка Ерно и, задыхаясь и кашляя, доложил князю Гвидо - как бы то ни было, для своих подданных он по-прежнему оставался князем, - что позавчера, стало быть, в уторок, до Мазина добрался молодой князь Людвиг со своим телохранителем Зигмундом. Пришли пешие, худые да ободранные, но живые и при мечах. Воевода Мазинский их отдыхать до стреды у себя оставил, и если так, то вчера они уже должны были выехать с эскортом в Ерно, и если пойдут споро...

- Молчи! Остановил гонца Гвидо и задумался.

А подумать, и в самом деле, было о чем. Из Керича, где с прошлой осени находился внук, никаких вестей не поступало. Зато совсем с другой стороны, из имперских владений, еще в начале червеня дошел слух, что армия Союза выступила навстречу императорским войскам, и что битва, которой суждено определить исход компании, состоится не позднее начала осени. Передавали невнятно и какие-то другие - в разной степени достоверные - подробности, но вот о молодом князе Людвиге в тех вестях не было ни слова, ни полслова. Лишь все те же разговоры, что и год и два года назад. "Старые новости"... И вдруг Людо появляется на западной границе княжества. Откуда же он шел? Как и почему оказался здесь тогда, когда принцесса, забравшая Людвига из дома еще два года назад, должна была находиться при армии?

"Или уже не должна? Или...?"

Но, в конце концов, князь Гвидо решил не ломать зря голову, а набраться терпения и ждать.

Он лишь расспросил гонца о князе Людвиге, подмечая в рассказе простого дружинника такие слова и такие интонации, что, несомненно, говорили о вполне драматических изменениях случившихся за прошедшие годы с его единственным внуком и наследником. Однако старик Гвидо не зря прожил на свете шесть десятков лет: он лучше многих других знал, что увиденное глазами, словами не заменишь. Потому и не спешил с выводами. Однако в данном случае, как выяснилось уже через несколько дней, он проявил излишнюю осторожность. Дружинник все понял правильно и рассказал верно. Людо изменился, и - да, теперь он, пожалуй, стал тем, кого без лести можно было назвать настоящим князем Задара.


***

В долинах стояла изнуряющая жара. И даже ночью люди страдали от духоты, выходя спать на плоские крыши своих домов. Однако в горах ночью было прохладно или даже холодно, и у Гвидо начинало ломить кости. Старость уже глубоко запустила когти в его тело, и с этим приходилось считаться, поэтому в кабинете князя в северной башне замка Ерно был зажжен камин, и жаркое пламя металось по потрескивающим буковым и кедровым поленьям. От открытого огня шло благодатное тепло, пахнущее Задарскими лесами.

- Они допустили серьезную ошибку. - Сказал, обдумав последние слова Людо, его дед. - Оскорбив союзника, ты теряешь право на его верность и великодушие.

Старик сделал глоток горячего вина с пряностями и быстро взглянул на Людвига. Не мальчик, уже не мальчик - и дело здесь не в возрасте - а юноша или даже молодой человек. Невысокий, худой, но не тощий, а жилистый, крепкий... Узкое жесткое лицо, холодная синева глаз, черные пряди вьющихся волос, падающие на узкие пока, но обещающие вскоре раздаться, плечи.

- Вы поступили совершенно верно, ваша светлость. - Сказал старик и остановил готовое сорваться с губ Людвига возражение жестом левой руки. - С того момента как я сложил с себя княжеское достоинство, я ваш подданный, Людо, хотя и ваш дед. - Он позволил себе скупо улыбнуться и увидел, что внук понял его правильно. - Каковы же теперь ваши намерения?

- Вы верите в пророчество? - Вопросом на вопрос ответил Людо.

- Да. - Старик был совершенно серьезен.

- Значит, мне придется сделать это самому.

- У вас нет армии...

- Ее придется создать.

- И с чего вы собираетесь начать?

На самом деле идея принадлежала какому-то древнему герою, имени которого не сохранила история. Но свиток с легендой о его подвигах хранился в библиотеке Задарского Кремля. В первый раз Людо прочел эту "сказку", едва научившись читать, то есть на пятом году жизни. В последний - три года назад. А с месяц назад, на одном из холодных и сырых ночных привалов, вдруг вспомнил во всех подробностях и подумал, что не случайно нашел однажды - маленьким мальчиком - ломкий от старости пергамент, один из великого множества книг и документов, хранившихся в старинной библиотеке. Не случайно. Не просто так. Потому что за находкой просматривался промысел божий, никак не меньше. Пергаментный свиток связывал ребенка, едва ли осознававшего то, о чем читает, с его еще не состоявшимся будущим, когда именно перед ним - Людо Кагеном - встанет практически неразрешимая задача: создать большую армию, имея в своем распоряжении всего лишь княжескую дружину. Странно только, что Людвиг ни на мгновение не задумался над тем, а сможет ли и он, как тот герой древности, идти от победы к победе, увеличивая свою армию за счет славы и денег, добытых на полях сражений? Почему-то в своей способности побеждать он ничуть не сомневался. Но только в этом, потому что во всем остальном он уверен пока не был. Все требовало проверки и доказательств, и он был готов терпеливо проверять любую из гипотез, чего бы та не касалась.


***

Сначала он вспомнил о праще. Балеарские пращники... Но в новые времена их простое оружие не казалось уже таким эффективным, как прежде.

Почему?

Не знаю. - Ответил Голос. - Давай проверим.

Проверяли в поле за рвом. Ставили болванов, обряженных в кольчуги или рыцарскую броню, метали камни...

Лук эффективнее.

Но не все могут научиться стрелять из лука. - Возразил Людо и предложил попробовать вариант пращи, привязанной к концу длинного посоха. Таким оружием пользовались северяне. Один торговец из Арконы показывал как-то - около года назад, - как оно действует. Всем понравилось, а Людо подумал тогда, что это может быть не просто праща. У него на родине пастухи великолепно дрались своими длинными посохами... и вот если сочетать то и другое в одном...

Камень, запущенный с плеча при помощи длинного рычага, летел дальше и обладал большей мощью, а посох, окованный железными кольцами и оснащенный стальным навершием-клювом, превращался в умелых руках в страшное оружие. Что-то среднее между коротким копьем и боевой... Косой?

Коса! - Восхитился Голос. - Разумеется, коса! Скажи кузнецам, пусть добавят режущий край.

И к зимнему солнцестоянию у Людо было уже триста бойцов, вооруженных боевыми посохами-косами, с которых можно было так же метать камни. Ян - механик из Задары придумал машину, обтачивающую "снаряды", и уже к весне будущему обозу еще несуществующей армии предстояло принять немало рогожных мешков, набитых обточенными обломками скальной породы.

Как должны были называться эти воины? Людвиг не знал, а потому назвал их попросту пращниками, хотя праща и не была их единственным оружием. И еще - в отличие от балеарских пращников - бойцы Людо носили крепкие кожаные доспехи, усиленные железными бляхами, нашитыми на плечи, грудь и живот.

Триста. - Голос был удивлен и восхищен. - Триста пращников, двести лучников, и сто арбалетчиков... И старая дружина...

И новая дружина. - Твердо закончил Людвиг.

Это, и в самом деле, начинало походить на армию, маленькую, но решительную и способную вести быструю, маневренную войну.

"Жестокую войну..."

Ты еще сомневаешься? - спросил Голос.

Но нет, в принципах организации своей армии Людо уже почти не сомневался. Почти, потому что ее, его армию, еще не проверяли в бою. Вот там...

Не сомневайся!

Оставь!


***

Время не тянулось и не шло. Оно летело, превращаясь в дела, людей и события. За лето и осень плечи Людвига раздались вширь, а рука, держащая меч, стала крепкой как мореный дуб и быстрой, словно птица.

У тебя природный дар. - Сказал голос.

- У вас, князь, талант мечника. - Сказал Зигмунд.

- Я горжусь вами, ваша светлость! - Сказал родной дед.

- Я принимаю вашу похвалу, но только в качестве аванса. - Ответил Людо. - Будущее покажет...

Он все еще не был уверен, что научился достойно владеть мечем, а потому упражнялся каждый день, в любой час дня или ночи, когда дела позволяли ему заняться мечем, копьем или луком.

Будущее покажет...

А как берут крепости? - Спрашивал он, проснувшись в глухой час ночи.

Давай подумаем. - Предлагал Голос, и они принимались вспоминать все читанное или слышанное на эту тему. Но иногда Голос предлагал совершенно замечательные идеи, которые - к удивлению Людвига - никто и никогда еще не использовал при осадах или штурмах.

Откуда ты это взял? - Удивлялся Людо, но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что идея буквально "витала в воздухе", возникая из давно известных приемов и методов.

Однако как бы красиво не выглядели все эти фортификационные и контрфортификационные идеи, какими бы заманчивыми не представлялись новые тактические приемы или стратегические выкладки, все это пока являлось чистой теорией, проверить которую можно было только в деле. В сражении, штурме, обороне... В конце, а не в начале компании. И поэтому Людвиг сомневался. Не мог не сомневаться, и не знал даже того, наступит ли когда-нибудь такой день, когда исчезнут последние сомнения, и он обретет наконец непоколебимую веру в себя и свои поступки. По правде сказать, Людо не задумывался над тем, хорошо ли это или плохо - не сомневаться. Зато он великолепно знал другое: жить с сомнением, таить его от всех - мучительно трудно. Сомнение отнимает силы, истощает тело и иссушает мозг, лишает вкуса саму жизнь...


***

Пресный хлеб. - Голос был прав, и дело, разумеется, не в лепешках из белой муки, которым и следовало быть пресными.

Людо словно проснулся, очнулся от наваждения, протрезвел...

Мир вокруг него был сер и лишен жизни. Он был наполнен каторжным трудом, болью, усталостью и неуверенностью, сомнениями и тоской, и работой, которой не видно конца. Мир был лишен красок, запахов и вкуса. Вернее, он - мир Людвига Кагена - пах потом и сухой пылью библиотек, и был горек или пресен на вкус, и... Да, князя окружали мертвые вещи безжизненных цветов и серые, лишенные обаяния тени людей.

Пресен хлеб.

Пресен...

Подходил к концу месяц свечен. В горах лежал снег, и тугой знобкий ветер гнал по серому морю бесконечные стада волн. У ног Людо, стоящего на стене задарской цитадели, лежал мокрый в грязных потеках город. Он был темен и болезненно уныл - старый Задар. И такими же больными, безрадостными и темными казались отсюда, с высоты, фигурки людей и животных на городских улицах.

А между тем...

Ты должен был не просыхать с самого севника...

Чему радоваться?

С севера приходили печальные известия. Император торжествовал, а Союз терпел поражение за поражением. Лоон не смог переломить ход войны и проиграл не только все данные им сражения, но и компанию в целом. Теперь, насколько было известно, Лоон и Собрание должны были находиться в Киеве Днепровском.

Или, может быть, Киев тоже пал?

Надо бы посмотреть карты... - Неуверенно подумал Людо, но Голос тут же возразил:

- Зачем? Ты знаешь их наизусть.

Действительно, он мог мысленно представить себе любую карту, но все же сомневался: а что если все-таки забыл какую-нибудь важную деталь?

Не забыл. - Усмехнулся голос. - И смотреть, как муштруют на большом плацу новобранцев, тебе тоже не надо...

Но... - Людо все еще не был уверен. - Может быть...

Сегодня кузнецы и оружейники обойдутся без тебя.

Я пойду...

Махать мечем? - Голос угадывал любое его намерение. Возможно, что это, и в самом деле, был его собственный внутренний голос.

Хорошо. - Сдался Людо. - Что ты предлагаешь?

Прикажи устроить пир. - Казалось Голос "озвучивает" то, что Людвиг знал и без него.

Надо устроить пир. Позвать гостей, бояр и воевод, рыцарей из ближайших окрестностей...

Дня через три или четыре, - поправил Голос. - Раньше они не успеют. И приглашать надо не на один день.

Устроить смотр войскам... - Предложил Людо, загораясь идеей. - Игры, ристалище...

И побольше меда и италийских вин! - Поддержал Голос. - А там, между делом, можно и о делах поговорить...

Тогда, дней через десять. - Решил Людвиг. - Дальние соседи быстрее не соберутся.

Разумно. - Согласился Голос. - А пока прикажи истопить баню и готовить пир для близкого круга. Им-то отдых потребен каждый день, а не раз в год.

Баню...

Ну, должен же ты хотя бы иногда мыться по-человечески?

Баня...

Людо представил себе обширный сруб из кедровых бревен, полумрак, всполохи огня в очаге, клубы ароматного пара...

Не сомневайся! - Жестко отрезал Голос. - Когда-нибудь тебе все равно придется решиться. Так зачем тянуть?

Не тянуть...

Но ему было страшно и стыдно, хотя Людо не мог не понимать, что чем позже приобретет этот опыт, тем хуже для него. Не считать же, в самом деле, опытом то истерическое изнасилование? Впрочем, и его следовало учитывать, но... "по другой статье". Это был другой опыт...


***

Ключница Милька поняла его правильно. Даже лучше, чем он сам понимал себя. Тем более что и выражался Людвиг, отдавая распоряжения, витиевато и более чем невнятно. Тем не менее, и чистое белье в предбанных покоях на сундуке было сложено, и печь истоплена, и в камине разведен огонь, а на столе - серебряный кувшин с медом и полуштоф с взваром, изюм, курага, черная слива, медовые пряники... Пир не пир, но все это, что немаловажно, имело вкус и запах. Разный вкус и запахи разные...

Людо сбросил плащ и, расстегнув дублет, - в покоях было жарко, - подошел к столу. Курага пахла летом, пряники - пчелами. Он набрал горсть светлого изюма, и поднес руку к лицу. От крупных изюмин шел такой виноградный дух, что рот сразу же наполнился слюной.

- Господин? - Шуршание ткани за спиной, тихий стук аккуратно прикрытой двери. - Господин...

Людо обернулся. Он обернулся медленно, изо всех сил сдерживая бег сердца, и увидел двух девушек, зашедших вслед за ним в предбанные покои. Одна была черноволоса, как и он сам, но на голову или больше выше Людвига, отчего сейчас в белой льняной рубахе казалась стройнее и тоньше своей товарки. А та - блондинка пшеничного золота - едва ли доставая невысокому Людо до плеча, была похожа на белую сдобную булочку, обсыпанную мукой и молотым ванильным сахаром.

- Входите. - Сказал Людо, гневаясь на себя за сухой тон и отсутствие улыбки.

И девушки заробели, испуганные холодным приемом. Заметались беспомощно карие и голубые глаза, отхлынула от юных лиц кровь.

- Не бойтесь. - Слова давались с трудом, но, если начал дело, то его следует завершать. Всегда. Везде. При любых обстоятельствах. Так теперь думал Людвиг, и так старался поступать. - Я вас не обижу. Хотите вина?

Девушки хотели. Они и вина хотели, и от взвара - крепкого и душистого - не отказались. И вот уже краска вернулась на симпатичные их личики, и дублет отброшен под дружный девичий смех, и, вывернувшись из белых рубах, взялись голые наяды - черноволосая Като и белокурая Ната - извлекать своего князя и господина из кожаных штанов и пропотевшей рубахи.

Не робей! - Приказал Голос и замолчал, до времени "отойдя в сторону".

Не робей... Что?

Но ласковые прикосновения тонких пальцев, - мягких подушечек, острых ноготков - к обнаженной коже быстро заставили его позабыть о своих сомнениях. И сам он тронул упругие тела, хмелея от их доступности и от того, какой податливой - теплой и нежной, - оказывается, может быть человеческая плоть. Женская... теплая... горячая... Или это его самого обдало внутренним жаром? А девушки, между тем, уже робко - все-таки хоть и полюбовник, да князь! - подставляют губы для поцелуя, и совсем иначе - грубо, по-крестьянски - тулы свои: Като спереди, взгромоздившись точеными ягодицами на дубовую столешницу и взметнув вверх, прямо на плечу Людо, свои длинные ноги, а Ната-Доната - сзади, опершись все на тот же стол - выбирай и бери! Но играет молодая сила и хватит ее на обеих: на золотисто-белую, словно мед в молоке, и на чернокудрую, томноокую, смуглую, как тот виноград, что вызревает по осени на отрогах соседних гор.

Хватит. Хватило. Насилу очухался следующим утром, пропустив, проспав и задуманный было пир, и раннюю - по новой своей привычке - побудку. Проснулся. Открыл глаза, а за узким окном-бойницей, за крошечными зеленоватыми стеклышками в частом свинцовом переплете разливается золотое сияние. То ли царствие небесное наступило, то ли он по-медвежьи до лета доспал.

Встал Людо, бросил взгляд на постель - широкое ложе с разбросанными кое-как шелковыми подушками и меховыми одеялами - усмехнулся смущенно, натянул быстро на голое тело заботливо перенесенные кем-то из предбанных покоев рубаху и порты, вдел ноги в сапоги и пошел на стену. От спальных покоев не так чтобы и далеко. По коридору до выхода из башни и за тяжелую дубовую дверь, ведущую на внешнюю круговую галерею. А там... Ночной ветер снес тяжелые - чреватые грозой или снегом - темные тучи в море, и в чистое небо над Задаром взошло не по-зимнему теплое солнце.

Легкий ветерок по-зимнему холодил лицо и грудь, но Людо стоял и смотрел на город и обретшее прежнюю синеву море. Он не был счастлив - да и вряд ли мог быть счастлив когда-нибудь, если вообще - но, стоя сейчас на верхней галерее западной башни, снова, как в детстве, почувствовал вкус жизни. У этого напитка был густой насыщенный вкус, - иногда грубый и терпкий, иногда тонкий и изысканный, - и пить его можно и нужно было до бесконечности, смакуя каждую самую маленькую каплю, до конца, до последнего вздоха и последнего грана.


## Глава 2. Принцесса Джевана


Все, что случилось потом, случилось после и ничего, в сущности, не значило. Слова, события, жесты, - не более чем расцвеченные красками осени древесные листья: чудесные образы, лишенные смысла и самостоятельного значения. Но люди... Люди устроены не лучшим образом. Им невдомек, что факты зачастую скрывают, отводя взгляд, другие, гораздо более важные подробности. А те, в свою очередь, тоже суть лишь одежды иных смыслов, следствия других причин. Мир сложен, но кто способен увидеть эту чарующую красоту вложенных одна в другую историй? Кому по силам разгадать - поверить разумом, уловить сердцем, поймать звериным чутьем - тайну лабиринта? Впрочем, Джевана не была "одной из них". Под вопросом оставалась даже ее человеческая природа, да и жила Дева Севера достаточно долго для того, чтобы ничему не удивляться, а знала и умела такое, что удивило бы и многих мудрецов, окажись они об этом осведомлены. И все-таки кому-то удалось застать ее врасплох. Удивил - не удивил, но человек этот заставил ее "вздрогнуть от неожиданности" и задуматься о пределе ее собственных возможностей.

"Людо... Людвиг... Князь Задара... Смешно". - Но ей не было смешно.

Если подумать, все, что случилось потом, было лишь тенью, отброшенной главным событием - побегом князя Кагена.

"Побег. Увы..."

И в самом деле, увы. Ведь это не было даже побегом. Людвиг Каген не находился в заточении, его просто не принимали в расчет.

"И зря".

Разумеется, зря. Но кто же мог угадать в нем того, кем он был на самом деле? Или и угадывать было нечего, и все произошло само собой?

"Люди меняются, не так ли? А юноши взрослеют, превращаясь в мужчин, и я просто упустила момент перелома..."

Просто. Пропустила. Совершила непростительную ошибку.

Такова была правда. Ошибка, и вот уже сюжет этой злой сказки пишет чужая рука. Другой человек... новый рассказчик... Он?

Итак, Людо оставил Собрание. Не бежал, хотя элементы побега были налицо, но чего уж там! Ушел. Так, наверное, будет правильнее. Решил вернуться домой и осуществил свое неотъемлемое право свободного выбора. А они лишь через полгода узнали, что Людо Каген давным-давно уже не мальчик, не княженок и не княжий сын. Светлейший князь Задары. Каково?

"Почему он скрыл от нас факт передачи титула?"

Замечательный вопрос, но у Джеваны и ответ на него имелся: "А мы хотели знать? Я хотела? Он был мне интересен?"

Вот и ответ. Нет, не хотела. Нет, не интересен. А он теперь князь...

"Фюрст. - Подумала она. - Впрочем, нет. Фюрст это принц, а он князь, то есть, конунг".


***

Было тревожно. Неизвестность пугала, неопределенность заставляла все время "оглядываться через плечо". Однако в косар армия все-таки поднялась и двинулась навстречу императору. Шли почти два месяца. Не встречая противника, страдая от жажды в безводных степях, теряя людей и прирастая отрядами союзников. О "княженке Людо" ничего слышно не было, словно бы сгинул.

"А вдруг, и в правду? - Задумывалась иногда Джевана. - Но как же тогда предсказание?"

Пророчество или есть, или его нет, однако как быть, если оно уже существует, а "избранный" взял да и умер от холеры?

Таких коллизий история, которой учили Джевану, не ведала. То ли не случалось никогда, то ли ей не рассказывали. Все может быть.

А между тем, армия продвигалась вперед. Огромная масса людей и животных, пыль, гомон, и крайне низкий темп коротких, но утомительных маршей. Эпидемии косили воинов. От бескормицы падали лошади и волы. Мир казался больным. Недужили поля, вид которых наводил на дурные мысли, и леса, под сенью которых невозможно было спать. Хворала сама земля, трескающаяся от нестерпимого жара, и в сердца людей входило отчаяние. А от далекого Варяжского моря - Джевана предпочитала называть его на старый лад Лаанемери - Западное - приходили странные известия. Аркона - великая и неприступная крепость - пала, но города Завесы: Кольберг, Каммин и Штаргард, все еще стояли. И Хальдеберд повернул свою огромную армию на Зверин и Калиш, намереваясь, вероятно, встретиться там, на востоке, с армией герцога Дейдье. Однако Прагу Ворон взять так и не смог и, обнаружив идущего на запад со всем "табором" своего старого недруга Лоона, попытался перехватить того в Силезии. Однако не успел. Застрял, увязнув во второстепенных делах, и в начале осени две великие армии без помех встретились у Добжина, но без Дейдье. Император шел с запада, Лоон и Джевана - с востока, а Дейдье все еще не мог выбраться из южных болот, но дела это не меняло. С Вороном - или без - Хальдеберд был великим императором Запада,

Эту битву они проиграли, и следующую - против Ворона, отрезавшего их от Скифского моря, - тоже. Так что отступать пришлось к Днепру, и с первым снегом они пришли в Киев. Пришли, заполонив город, наполнив его суетой, болезнями и чувством безысходности, затворились и стали ждать. Но Хилдеберд неожиданно ушел обратно на запад, очистив изрядный кусок завоеванных уже земель. И Дейдье за собой увел, поручив тому сторожить горные проходы.

Что-то случилось? Но что могло случиться? Император чего-то испугался? Кто-то смог напугать "короля королей"? Но кто?

На эту тему ходило немало слухов, большинство которых, в конце концов, достигало ушей киевских затворников, но принцессе они казались вздорными и не заслуживающими внимания.

"Пустое..."

А мысль нет-нет да касалась исчезнувшего в неведомых пространствах Людвига Кагена, и непонятно было, с чего вдруг? Он-то как мог быть связан с великой европейской войной? Но сердце не лжет, а ее сердце "волновалось".

"Вещует? - Спрашивала она себя. - Пророчит?"

Но прошло немало времени, пока из далекой Задары дошла верная весть: "молодой князь вернулся".

"Князь?"

Оказалось, да - князь. И стал им, оказывается, много раньше, чем покинул Керич.

"И что теперь?"

Что-то "виделось" в грядущем, входя в ее ночные сны, легко касаясь разума - так легко, что едва ли заметишь. Но Джевана замечала. Приносила из снов обрывками осенней паутины, ловила в своих мыслях, словно лосося в искрящейся солнцем быстрой воде, угадывала в сердце, как след птицы в небесах. Неясное, неопределенное, но уже существующее.

"Я ошиблась..."

Ошиблась, разумеется, потому что это было верное пророчество. Настоящее. Только она в него не до конца верила. Потому и допустила...

А потом наступила весна, и Джевана наконец покинула теснину городских стен. Оставила грязь и дурные запахи, вышла в поля и холмы, вдохнула полной грудью, и ощутила вдруг отзвуки События.

"Что?"

По всем признакам это было "настоящее начало". Что-то, устремленное в будущее, вплетенное в орнамент грядущего, но начинающее выстраиваться, вырастать, воплощаться в слова, действия и события только сейчас. Или только что начавшее.

"Он?"

Но уже летом дошел слух. Убит. Ввязался в войну с Венецией, разгромил в четырех или пяти сражениях армии кондотьеров - говорили про огромные армии, про полное неравенство сил - взял приступом город и был застрелен из арбалета в спину.

А лето пришло снова жаркое, словно бы черти забыли закрыть двери в огненную преисподнюю. Жаром пышет как из кузнечного горна или хлебной печи. Душно, потно... Тоскливо. И император неожиданно слег в лихорадке, отдав "за так" целую компанию. Засел в Магдебурге, лежал, долго и трудно перемогая северную немочь. Не воевал, то есть, не ходил великими походами, а так чтобы вовсе не лить кровь, когда это было, да и случалось ли вообще? Границы вспыхивали тут и там короткими набегами. На императора нападали, имея в виду урвать в суматохе "малый кус" от большого пирога. Императорские люди ходили учить соседей, - пока еще соседей, а не рабов или данников - как жить в новом мире. Сталью, кровью и огнем вколачивали разумение, но армия - великая армия империи - вдруг распалась, исчезла за ненадобностью и до времени, растворилась в городах и деревнях. Впрочем, Лоон и Собрание были этому рады, но совсем не потому, что появилась надежда разгромить Ненавистного Хальдеберда. Не было у Союза сил продолжать войну. Сейчас не было, а через год - кто знает?

Итак на западе Европы наступило затишье. Император отложил оружие, и Собрание как та порванная в дикой схватке псина, зализывало глубокие раны, нанесенные ему имперскими генералами. Они не воевали...

А Людвиг, стало быть, начал... и?

Картина не складывалась, и сердце не о том "нашептывало", но сведения были верные: "ехал на коне, а болт вошел между лопаток. Из груди вышел..."

"А кольчуга? Он что же не носит брони?"

Но на самом деле ее занимали сейчас совсем другие вопросы: действительно ли было выиграно так много сражений, и, если да, то, кто же их выиграл? Кто?


***

Они безумцы! - Людо смотрел на построение венецианцев и глазам своим не верил.

С чего ты взял? - Спросил голос.

Худшего построения я не бог бы и вообразить!

Мог бы. - Отмахнулся Голос. - То есть, смог бы, если бы поразмыслил и попытался представить, что видят глаза мэтра Ландольфо, когда он смотрит на твою армию, и что он знает о тебе и твоих воинах?

Приходилось признать, что Голос прав. Кондотьер не знал, просто не мог знать, с кем имеет дело, и это решило все. Сражение началось рано утром. Людо не стал ждать пока взойдет солнце, рассеется туман и просохнет трава. Послушные отмашке лейтенанта, забили барабаны, и армия Задары двинулась вперед. На шестом шаге за спинами воинов - а их и было-то вместе с дружинниками всего восемь сотен - басовито "замычали" длинные трубы, а еще через четверть часа, легко опрокинув центр венецианского войска, задарцы начали вырезать его фланги. Все случилось настолько быстро - треть армии кондотьера Ландольфо все еще оставалась в лагере, а остальные бойцы не успели даже толком построиться, - что пошли слухи о невероятной скорости, с которой действуют "жестокие и хладнокровные" люди князя Кагена. Но это, разумеется, было ложью. Неправдой. Во всяком случае, преувеличением. В армии Людо не было ни оборотней, ни вампиров. Она состояла из обычных - пусть даже и неплохо подготовленных - людей. И двигались эти люди так, как им и положено от природы. И хладнокровие их было насквозь надуманным, как и умения - обыкновенными. А жестокость... Ну, о том, что мертвый враг лучше живого, знали еще предки их предков.

Еще лето не наступило, а Великая Венеция была побеждена, разгромлена, унижена и изнасилована. Магистраты склонили головы перед князем Задары, и Большой Совет поклялся ему в верности. Республика не состоялась, а венецианский флот и казна перешли к захватчику. Это открывало перед Людвигом "много дорог". Перспективы кружили голову, ведь теперь в его армии было почти две тысячи человек.

- Их еще предстоит обучить, - возразил князь одному из своих капитанов. - Пока они сырое тесто. Выпеките из них "задарцев", Иван, и тогда мы сможем с вами напиться до умопомрачения!

Он улыбнулся, - что делал крайне редко, - и Иван Дага, один из трех его капитанов, улыбнулся в ответ. Погода была жаркой, но какой-то "пахучей", радостной. Во всяком случае, Людо чувствовал себя прекрасно и оказался способен даже на улыбку.

- Поехали, Иван. - Людо оглянулся на дом, в котором провел ночь, и усмехнулся, но на этот раз про себя: Като и Ната махали ему из окна второго этажа. Одеться или хотя бы прикрыть груди, девушки и не подумали. У наложниц князя Задары имелись многие преимущества, и это одно из них: все остальные, глядя на женщин Людо Кагена, их как бы и не видели. Пока он сам не разрешал. А сейчас его позволения никто ведь не получал...

- Поехали, - сказал Людо, возвращаясь к делам. - Посмотрим на наших новобранцев.

Однако до выгона, на котором приводили в чувство "волонтеров Кагена", он не доехал. Покушение было спланировано расчетливо и выполнено не без блеска. Убийца заметил, по какой дороге ездит князь. Узнал, что встает тот рано, и никогда не берет с собой значительного эскорта, и выстрелил Людвигу в спину со смешной дистанции в двадцать метров. Болт пробил дублет с обеих сторон, но князь был еще жив, когда спустя час венецианский хирург извлек две половинки толстой стрелы, обработал рану и предложил княжьим людям, окружившим постель умирающего, молиться.

Молились все. В доме было тихо, как в могиле. Слуги ступали так осторожно, что под их ногами не скрипели половицы. Люди обменивались жестами вместо слов, но если все-таки заговаривали, то настолько тихо, что звуки их речи можно было спутать с теми невнятными шумами, что наполняют любое, созданное руками смертных строение.

Так прошел день, и миновала ночь. Князь в сознание не приходил, но и не умирал, а утром следующего дня внезапно открыл глаза и попытался что-то сказать. Слов, впрочем, не вышло, лишь несколько неразборчивых звуков сорвалось с сухих, потрескавшихся от сжигавшего Людо жара губ. И кровь запузырилась на них, и кашель сотряс маленькое, обессилившее в битве за жизнь тело.

- Отходит. - Шепнул кто-то.

- Агония. - Кивнул хирург.

Но они ошиблись.

Не умирай! - Приказал Голос, прорываясь сквозь боль, немощь, кровавый туман. - Держись!

Отпусти! - Попросил Людо. У него не было больше сил жить, он устал от страдания, он хотел умереть.

А как же твоя ненависть? - Спросил Голос.

Ненависть...

Пророчество. - Подсказал Голос.

Пророчество...

Страсть...


***

Второй раз он очнулся ближе к вечеру. В покоях было жарко и почти темно. Сильно пахло ладаном и сгоревшими травами...

- Пить...

Странно, но его услышали, еще удивительнее, что поняли. Ему дали разбавленного вина с пряностями и медом...

- Воды!

Вряд ли это прозвучало, как приказ, но вода оказалась холодной и сладкой, как жизнь.

- Стре...? - Спросил он у склонившегося над ним Зигмунда.

- Болт. - Коротко ответил германец.

- Кто? - У него не было сил на этот разговор, но Голос, все еще державший Людо среди живых, не зря напомнил о долге.

- Наемник. Грек.

- Пой...?

Ну, разумеется, Зигмунд его поймал. Иначе откуда бы узнал, что это грек? Поймал, допросил...

- Кто?

- Туччо Хромоножка.

"Дож..."

- По... весь... на... - Говорить было трудно, но жить и вообще нелегко. - Свят...

- Святого Марка? - Переспросил секретарь.

- Да. И... чле... нов сов... децим...

- Децимация. - Повторил за ним Зигмунд. - Для членов Совета.

- Магис...

- И магистратов? - Догадался секретарь.

- Да.

- Что-то еще?

- Я х...

- Хочу. - Подсказал Зигмунд.

- Пр...

- Присутствовать?

- Да!

И он прожил еще два дня и увидел, как отрубили головы каждому десятому магистрату Венеции и как повесили ее последнего дожа. Наемного убийцу-грека колесовали первым.

Недурно. - Признал Голос.

Я устал. - Признался Людо. - И хочу спать.

Но умирать он раздумал.


***

День за днем смерть стояла в изголовье его постели, но все напрасно: Людвиг не умирал, намертво вцепившись в уходящую из тела жизнь. А через две недели наступил перелом. Опухоль спала, - а нагноения раны, к удивлению хирурга, так и не произошло, - прошла лихорадка, и, хотя Людвиг был все еще слаб, как новорожденный, к нему вернулся аппетит и вкус к жизни. Еще через три недели армия пошла на запад, и князь Каген вел ее, регулярно показываясь войскам верхом на высоком стройном жеребце.

Однако на самом деле демонстрация силы давалась Людо с большим трудом. Потом и кровью в буквальном смысле слова. И еще болью, кашлем и цветными кругами перед глазами. Но, взяв на себя обязательства, по ним следует платить, иначе какой же ты мужчина?

Верона, Тревизо, Босано... К исходу лета у него было три тысячи воинов в строю, и герцог Каринтии, идущий к нему с севера с намерениями, не вызывающих двойного толкования. И ополчение Романьи, надвигающееся с юга уж явно не затем, чтобы отметить вместе праздник урожая. И императорский легат Дагмер Йёфур, посланный Хальдебердом из Швабии с армией наемников.

Услышав об этом от своих лазутчиков, Людо удивился.

Императора заинтересовали вожди горных племен?

Он знает. - Предположил Голос.

Что он может знать? - Насторожился Людо.

Ровно то же, что знает Джевана и Лоон. Знают двое... почему бы и не Хальдеберд?


***

На исходе лета - во время боя под стенами Вероны - конь Людо оступился, попав копытом в кротовую нору, и князь вылетел из седла. Позже, вечером того же дня, на привале, где Людвиг, закусывая губы, сдерживал рвущийся из горла крик - от удара о землю открылась рана в груди и начались дикие головные боли - Зигмунд рассказал ему, что падение избавило князя от худшей беды.

- Стрела. - Сказал телохранитель. - Она прилетела в твое лицо.

По правде сказать, Людвигу было не до этого. Боль в груди, спине и висках сводила с ума и заставляла молить богов о смерти. Правда, только мысленно. Пока Людо был жив и оставался вождем армии, он даже кричать себе позволить не мог, не то чтобы проявить недостойную мужчины слабость. Но боль...

Долг. - Напомнил Голос и отступил "в тень", чтобы не мешать Людвигу страдать.

Боль и долг. Они шли теперь с ним рука об руку: одесную - Долг, ошую - боль. Долг и боль, боль и честь...

От боли перед глазами вставал кровавый туман. Так было: сплошная алая пелена скрыла от победителя миг славы, когда с поля боя бежали обезумевшей овечьей отарой каринтийцы, разбитые в долгом, упорном сражении. И плененного Дьюлу - их герцога, отдающего князю Задары свой меч, Людвиг видел всего лишь контуром тьмы на фоне безумного солнечного сияния. Но он жил. Вел армию. Говорил с капитанами, торговцами и знатью, с друзьями, если они у него были, и с врагами, которых было больше чем хотелось. Он говорил с союзниками и предателями, шпионами и гонцами, но из-за боли не мог полагаться на зрение. Глаза подводили его раз за разом - иногда и в самый ответственный момент, - и он стал все более полагаться на слух, который его пока ни разу не обманул. Слух, чутье, интуиция... и Голос, не оставлявший Людо один на один со всеми страхами мира.


***

О нем рассказывали странные вещи.

- Да, полно! - Недоверчиво нахмурился Герцог Лоон. - О том ли человеке мы говорим?

- Не гневайтесь, ваша светлость! - Купец склонился в низком - до земли - поклоне, испугавшись гнева сильных мира сего.

- Повтори. - Приказала Джевана.

Разговор происходил поздней весной, а тремя месяцами раньше, если верить рассказу купца, Залман Дрозд видел в Аквипее князя Кагена.

- Невысок, - разогнувшись, сказал Дрозд. - Бледен. Глаза пустые, словно бы слепец, или, напротив, смотрит в себя.

- С самого начала. - Подсказала Дженава.

- Ага. С начала. - Купец говорил по-германски, по временам переходя на хазарский, но на обоих наречиях его слова были окрашены странным акцентом. - Ну, прибыл я, значит, в Аквипею, а там... Ну, что сказать, прогневали они князя, а он лют на расправу, если кто предал или в спину ударил. Патриарха-то того... на кол велел посадить.

- Да верно ли известие? - Подался вперед граф Сновид. - Может, болтают зря...?

- Я сам видел. - Насупился купец. Не от вопроса расстроившись, а припомнив ужасное зрелище. По лицу этого хитрована Джевана читала как по книге. - Патриарх еще живой тогда был... Ну, мне так показалось... не близко... А ближе вои рагазские не подпускали. Там на площади и другие были... Кто колесован, кто повешен...

- Жесток. - Кивнул Сновид, пряча довольную улыбку, или это только показалось Джеване?

- Жесток. - Согласился Залман Дрозд. - Но купеческие дворы не тронул... Защиту дал...

- К делу. - Остановил его герцог Лоон. - Как ты попал во дворец?

- Да в Аквипее и не дворец вовсе. - Облизал губы купец. - Крепость... Ну, как у вас, государи мои, кремль или детинец. А там уже и палаты патриаршие. Но все просто, без роскоши. Народ-то в тех местах небогатый живет... Ну, да. А меня, стало быть, назавтра и кликнули. Только-только разобрался что к чему, кто где, а оне уже тут как тут. Стоят двое: один - посыльный, а второй - для страху. Тока я бы и посыльному отказать не посмел. Куда нам с такой-то силищей тягаться?

- Ну! - Нетерпеливо перебил рассказ герцог.

- Приводят... - Вздрогнув, заспешил дальше рассказчик. - Тут я и спросил: А он, мол, кто?

- Мне и отвечают: так и так, это, стало быть, его светлость князь Людвиг Каген - владетель Задара, Венеции...

- Опусти. - Приказала Джевана.

- Как скажете, светлая госпожа. Как прикажете... Ну, он стоял среди капитанов... Это я так думаю, что то были капитаны. Рыцари, одним словом. Большие, в железе, золотом украшены... - Дрозд поймал взгляд наливающихся кровью глаз Лоона и заспешил дальше. - Невысокий... ниже всех... щуплый... болезненный какой-то...

- Так говорили, что и вовсе убит? - Хитро глянул на купца граф Сновид.

- Нет-нет, что вы, господин! - Всплеснул длинными руками Дрозд. - Человек он, человек! Не умертвие, помилуй мя господи, не упырь по-вашему. Живой... Только белый, то есть, бледный. Ни кровинки в лице, и глаза... Но говорил со мной вежливо, рассудительно. Расспрашивал... И вот, что я вам скажу, добрые господа, умен он, как мало кто, и видит все...

- Ты же сказал, глаза, как у слепого? - Уточнил граф Сновид.

- Точно так, мой господин! - Кивнул Дрозд. - Точно так. А все равно, все видит!

- Умен, значит... - Джевану рассказ заинтересовал чрезвычайно. Она-то знала: Дрозд говорит правду. Был, видел, беседовал. Свидетель...

"Свидетель чего?"

- Умен. - Кивнул купец, глядя на принцессу. - И... словно бы мысли читает и заранее знает, что сказать собираешься. Вот оно как.

- Венеция, - медленно произнес Лоон. - Он действительно овладел Венецией?

- Точно так, светлый господин. - Поспешил ответить Дрозд. - Точно так. И Венецией овладел, и Феррарой, и Брешией. И на север до Триенто...

- А что же армия? - Спросил Сновид. - Что говорят о его армии?

- Разное говорят. - Развел руками купец. - Говорят, он сам водит их в бой. Спит рядом с воями у костров, ест из общего котла...

- Да, неужто? - Удивилась Джевана.

"Откуда это? О том ли человеке мы говорим?"

Но по всему выходило, что о том. О княженке Людо, князе Людвиге Кагене...

- Он, вроде, и пешие переходы с войском делал, пока его не того...

- Что?! - Встрепенулся Сновид.

- Так болт же в спину...

- Но ты только что сказал, что неправда. - Подняла бровь Джевана, чувствуя, как бьется в горле ее обычно спокойное сердце. - Не убит...

- Выжил. - Пожал плечами Дрозд. - Говорят, никто и не верил, а он... Но нехорошее говорят...

- Что? - Не утерпел, подался вперед Лоон.

- Говорят, сначала не хотел помирать, пока не отомщен, а потом... Его же на одре, рассказывают, принесли на ту площадь в Венеции, где казнили дожа и магистратов... Вот с того дня, стало быть... Словно бы крови напился... А... Аспидом кое-кто... кли...

Сновид вдруг быстро - практически незаметно для окружающих - глянул на Джевану, и снова, как ни в чем не бывало, смотрит на купца. А она видела, успела заметить, заглянула графу в глаза, и увидела там ужас.

- Так и говорят? - Холодно спросила она. - Аспид?

- Да, моя светлая госпожа, так и говорят.

- А двор? У него есть двор? - Сменила принцесса тему разговора.

- Есть, как не быть. Только я тут мало что могу рассказать. - В голосе Дрозда зазвучали извиняющиеся нотки. - Я мелкая птичка, государи мои, а там сапсаны да кречеты, не мне чета!

- А женщина? - Спросил, тогда, граф Сновид. - Он же уже вошел в возраст?

- Разное говорят. - Развел руками купец. - Что есть, рассказывают, и что нет, говорят. Что все время с разными, или что с двумя сразу... - Он покраснел вдруг и скосил хитрый глаз на Джевану.

- С двумя?

"А ведь он это специально для меня сказал... Зачем?"

Но, нет! С чего бы купцу такое делать? Что он знает? Что может знать о мальчике Людо и Деве Севера?

"Ничего..."

- Две так две. - Сказала она равнодушным голосом. - Стало быть, не так слаб, как кажется. Тем более, если с армией идет, и ее жизнью живет. Не слаб...

- Пожалуй, что так. - Согласился с ней Лоон. - Ну! Дальше давай! Расскажи нам, как выглядят его вои....


***

К зиме враги закончились. И те, что назначены были в противники логикой вещей, экономической необходимостью и рельефом местности, и те, что сами решили вмешаться в затеваемую Людвигом Кагеном игру или оказались втянутыми в нее волею обстоятельств. Наступил "зимний мир". Не абсолютный - ведь воевать можно и зимой - но определяемый иными резонами: проходимостью горных перевалов, например, расстояниями и зимней бескормицей и ценами на хлеб, погодой, наконец. И сам Людо отнюдь не жаждал продолжения компании. Результат - те цели, которые он мог бы сейчас себе наметить - не стоил того, чтобы загонять людей до смерти. Армии нужен был отдых. Ей требовалось пополнение и налаженное снабжение. Новобранцам - учеба, раненым покой и уход, и всем им - героям и трусам, ветеранам и новичкам - долгий сон в тепле и сухости и сытная еда. Ну и приодеться не помешало бы, амуницию починить, довооружиться... Да, мало ли дел?

Дел было много. И Людвиг, чуть солнце освещало долину, где высился Чермный кром - его зимняя резиденция - был уже на ногах. И не сиднем сидел в палатах, разбирая бумаги и выслушивая просителей и советников, а зачастую пускался в долгие и утомительные путешествия верхом. Объезжал ближние да дальние города и замки, проверял войска, говорил с купцами и ремесленниками, пил пиво и вино в придорожных трактирах. Впрочем, и отдыхал тоже. Ему отдых был необходим, пожалуй, поболее, чем кому другому. Рана - на удивление венецианского хирурга, так и оставшегося с Людо - зажила, а стоило перейти наконец к размеренной жизни: так и боли отпустили немного и взгляд прояснился.


***

Зима в горах выдалась холодная. Жаркое лето, холодная зима... чего оставалось ждать от будущего?

Войны. - Ответил Голос, но Людо в этом, собственно, и не сомневался. Камешек уже был сброшен с горы, и лавина набирала ход.

Война...

Весной император повернет армию на юг.

Вероятно, - согласился Людо. - Но я думаю, что сам Хальдеберд до меня не снизойдет. - Он отпил из кубка, но во рту была горечь, и даже вино не помогало. - Пошлет Ворона.

Скорее всего. Ворона или еще кого-нибудь из своих герцогов.

- Прикажи сварить мне глинтвейн, - сказал Людо вслух и отставил серебряный кубок в сторону. - Из кларета, - добавил он, по-прежнему не оборачиваясь к слуге, тенью застывшему у дверей. - Только без калгана. Иди!

- И пришли ко мне Зигмунда. - Но это уже в бесшумно закрывающуюся сворку двери.

Ты когда-нибудь задумывался, каким видят тебя люди? - Голос умел задавать неприятные вопросы, но и Людо научился уже терпеть не только боль.

Мне... - Он хотел сказать, что ему это не интересно, но вовремя остановился.

Скажи Людо так, покривил бы душой. Соврал. И кому? Голосу? Самому себе? Но ложь контрпродуктивна, не правда ли?

Себе лгать нельзя. - Согласился Голос. - А я - это ты.

До какой степени? - Вот на этот вопрос Голос никогда не отвечал прямо, но и Людо не настаивал, спрашивая об этом крайне редко.

Меня беспокоит эта твоя "горечь". - Вместо ответа на заданный вопрос, сказал Голос. - На отраву не похоже, но, может быть, ты все-таки посоветуешься с врачом?

С кем из троих? - Усмехнулся Людо.

Фра Анжелико - хирург...

Остаются двое.

Спроси обоих.

Что-то в этом, несомненно, было. Недаром же и голос заговорил о "горечи".

Желчь разлилась. - Кисло усмехнулся Людо, вспомнив тему их разговора.

Очень может быть...

Но тут в дверь деликатно постучали, и через мгновение в гостиной, где Людо коротал долгий зимний вечер, возник его верный Зигмунд.

- Я пришел. - Коротко сообщил огромный германец.

- Зигмунд! - Через силу улыбнулся Людвиг, поворачиваясь к телохранителю. - Я рад тебя видеть, и... да! У меня есть вопрос. Кто эта женщина с волосами цвета зрелой пшеницы, что сегодня сидела на обеде рядом с графом де Макон де Вьен?

- Это кузена графа, прибывшая только вчера из Рима. - Объяснил Зигмунд, знавший, казалось, все, что может заинтересовать князя. - Алида Таон графиня Де Кавур.

- Она замужем?

- Вы хотели бы, чтобы она зашла к вам попозже вечером?

Вот в этом и был весь Зигмунд. Он знал все, и понимал многое, если не все, и умел - смел - говорить то, что другие не рискнули бы так прямо сказать.

- Да. - Кивнул Людо, переставший стесняться германца "по мелочам" еще тогда, когда прокусывал собственные губы, чтобы не закричать от боли и отчаяния.

- Она придет. - Зигмунд говорил, что хотел, но не позволил себе усмехнуться даже глазами.

- Ты так уверен? - Прищурился Людо, пытавшийся представить, какие аргументы пустит в ход его телохранитель.

- Она придет. - Повторил Зигмунд.

- Хорошо. - Кивнул Людо. - Она придет. Теперь ты можешь сказать мне, замужем ли она?

- Но вы же и не думали, что она девственница. - Пожал плечами германец.

- Где ее муж?

- Не знаю, но он не при дворе.

- Это хорошо. - Согласился с интонацией ответа Зигмунда Людо и, отпустив телохранителя, принял из рук своего личного слуги горячий кубок.

Вино пахло замечательно, и оставалось надеяться, что и в этом питье нету яда.


***

Сколько ей может быть лет? - Задумался Людо, любуясь своей новой женщиной.

Полагаю, около двадцати. - Предположил Голос.

Зрелая женщина... - И в самом деле, в ней не было уже свежести и обаяния юности, но зато Алида Таон была воплощением горделивой женской красоты. Зрелой, созревшей, но не тронутой еще печатью увядания.

Почему она пришла?

Сейчас графиня де Кавур спала, утомленная ласками князя Задары, или делала вид, что спит. Что утомлена. Что...

Вообще-то, обычно утомляются и засыпают мужчины... - Осторожно уточнил Голос, который сегодня был, по-видимому, лишен намерения оскорблять. - Женщины хотят большего, если, конечно, вообще хотят.

Полагаешь, я был недостаточно хорош? - Людо не обиделся. Времена, когда подобные темы могли его смутить и "вогнать в краску", миновали слишком быстро, хоть и не так давно.

Если судить по ее поведению...

Стоны и хриплые выкрики, невнятное бормотание, порывистое дыхание, резкие движения тела...

Вряд ли человек - тем более женщина - способен настолько подавить страх и отвращение...

Она пришла не из страха. - Голос "говорил" уверенно, но Людо с ним и не спорил.

Не из страха. Впрочем оставалась тьма тьмущая других возможностей: деньги, власть, аура власти, извращенные наклонности, репутация князя...

- Хотите вина? - Мягко спросил Людо. - Не надо притворяться, графиня. Я знаю, что вы не спите.

- Как вы узнали? - Она открыла глаза, но даже не пошевельнулась: осталась лежать ровно в той же позе, в которой застали ее слова Людо.

- Неужели никто никогда...? - Улыбнулся он в ответ, снова чувствуя сухость в гортани и горечь на небе.

- Мамки, служанки... - Улыбнулась в ответ женщина и чуть изменила позу. - Что-то случилось? - Нахмурилась Алида де Кавур.

- Что вы имеете в виду? - "Удивленно" поднял бровь Людо.

- Несколько часов назад вы... относились ко мне несколько иначе.

Относился?

Ты прекрасно понял, что она имеет в виду.

- Возможно, я просто устал. - Предположил он вслух.

- А если я попытаюсь это проверить, затащив вас сюда? - Графиня весьма двусмысленно провела кончиками пальцев по низу живота прежде чем коснулась ладонью ложа рядом с собой.

- Скорее всего, я вас не разочарую. - Без улыбки ответил Людвиг. - Но вам ведь этого и не надо.

Он больше не любовался Алидой. Ее красота, лишившись для него сначала плотской привлекательности, потеряла вдруг - разумеется, только в его глазах - и всякую эстетическую ценность.

- Почему вы пришли? - Спросил он.

- Потому что вы позвали. - Ответила она.

- Вы предполагали, что я могу взять вас силой? - Ему был интересен этот разговор, но, как ни странно, ей то же.

- Нет, пожалуй. - Ответила Алида, садясь на постели. - Хотя о вас, князь, ходят весьма... разнообразные слухи.

- Например? - Людо наполнил кубок и протянул его графине.

- Неужели, вы не знаете, что о вас рассказывают всякие ужасы? - Женщина приняла вино и, "сделав круглые глаза", взглянула на Людо поверх кубка.

- Знаю. - Кивнул Людо. - Но обо мне ничего и выдумывать не надо. Все всё и так знают.

- А женщины? - Спросила Алида, все еще удерживая кубок у губ, но так и не притронувшаяся к вину. В ее светло-серых, почти прозрачных глазах зрела настоящая буря.

- А что же с ними не так? - Усмехнулся Людвиг.

На этот раз усмешка получилась у него с удивительной легкостью, почти естественно, почти... Во всяком случае, он не жалел, что "разбудил" женщину, разговор с ней ему нравился. И чем дальше, тем больше.

- Говорят, что для вас, князь, со всех завоеванных территорий собирают юных невинных девушек, и вы...

- Полноте, - отмахнулся Людо, едва сдерживая смех. - Открою вам тайну, графиня. В моей постели, так уж вышло, не было пока ни одной девственницы. Все как-то не с руки...

- Но мысль интересная. - Продолжил он через мгновение, обдумав сказанное и обнаружив, что действительно не так уж и злоупотреблял до сих пор свалившейся на него властью.

Взятой тобой властью. - Вежливо поправил Голос.

Взятой мной властью. - Согласился Людо. - Но ведь не злоупотреблял.

Тебе никто не мешал... - "Улыбнулся" в ответ голос.

И это тоже было правдой.

- А, что? - Спросил он графиню. - Это действительно что-то значит, быть девственницей?

- Да. - Оторопела вдруг женщина. Вероятно, ее удивил тон Людо. В нем звучало больше от любомудрия ученого мужа, нежели чувственности, которую следовало бы ожидать от юного любовника, расспрашивающего женщину о столь щекотливых обстоятельствах. - Д-да... Это... Для женщины... Иногда это гораздо больше, чем... - Она вдруг смутилась и начала краснеть.

- А для мужчины? - Людо смотрел на нее с интересом и не торопился прекращать разговор. - Вот вы, например, графиня, когда и как вы стали женщиной?

- Я? - Теперь краска заливала не только ее лицо, но и шею, плечи, грудь.

- Вы. - Кивнул, как ни в чем не бывало, Людо. - Кто лишил вас девственности, графиня?

- Мой... - Голос ее пресекся под холодным взглядом Людо.

- Смелее, моя светлая госпожа. - Поощрил ее князь Рагазы.

- Мой... отец. - Хрипло выдохнула Алида Таон графиня де Кавур.

- Кто-нибудь из вас испытал тогда удовольствие? - Поинтересовался Людвиг Каген.

- Возможно... - Тихо ответила женщина. - Но не я.

- А он? - Уточнил Людо. - Ведь это был первый, но не последний случай когда он овладевал вами, сударыня, ведь так?

- Да. - Едва слышно ответила она.

- Так вот в чем мой вопрос, - он слегка развел губы в подобии улыбки. - Было ли испытанное им удовольствие сильнее в тот раз, когда он вторгся в вас впервые?

- Не знаю... - Женщина глядела сейчас на собеседника как кролик на удава. Во всяком случае, во взгляде ее читалось ощущение бессилия и покорности судьбе. - Не думаю... Я кричала и... Не думаю, что он вообще тогда...

Кончил. - Откровенно усмехнулся Голос.

Зря иронизируешь. - Возразил Голосу Людо. - Мы коснулись принципиального вопроса. Что есть девственность? И не является ли она всего лишь эквивалентом собственности?

- Вот видите. - Сказал он вслух. - Выходит все эти девственницы не такой уж лакомый кус. С вами мне было, во всяком случае, приятно. А что еще обо мне рассказывают?

- Говорят, вы аспид... - Голос графини звучал теперь глухо, она сама стыдилась того, что уже наверняка стало понятно ее собеседнику.

- Вас притягивает все стыдное и темное... - Понимающе усмехнулся Людо Каген. - Я прав?

- Да. - Вынуждена была признать графиня.

- Ну, что ж, - поощрительно улыбнулся Князь Задары. - Это славно. Оставайтесь при дворе, сударыня. И мы предадимся с вами глубоким исследованиям человеческих пороков...


***

- Он так и сказал? - Принцесса уже ничему не удивлялась, и все-таки, порой, князь Задары умудрялся вызвать у нее всплеск достаточно сильных чувств. Сложных чувств, неоднозначных, но гораздо более сильных, чем она могла себе позволить. Сильнее всего того, что она готова была признать.

- Он так и сказал? - Подняла она бровь. - Исследованием человеческих пороков?

- Да, ваша светлость. - Графиня, попавшая в Смоленск волею достаточно сложных обстоятельств, чувствовала себя крайне неловко. Принцесса пугала ее ничуть не меньше, чем Людвиг Каген, из-за которого на самом деле она и подалась в бега. Кто знает, где бы она была теперь, если бы не извращенное любопытство, приведшее ее однажды ко двору князя Задары. - Так и сказал.

- И он сдержал свое обещание?

Весной там, на юге, началась война. С запада на "Задарского выскочку" наступал герцог Гвендал, а с севера - сам Яго Тригерид - Правая Рука Тьмы. Сам же император двинулся на север, но во второй раз сходу взять Аркону не смог и встал в осаду, разослав отряды к городам Завесы. Но и Союз не обладал пока силой, способной сокрушить Хальдеберда, и обе армии стояли друг против друга все лето и осень, обмениваясь не смертельными "выпадами", но, так и не сошедшись в генеральном сражении.

С первым снегом ставка герцога Лоона и принцессы Джеваны переехала в Смоленск, имея в виду два варианта дальнейшего отступления: северный - в Новгород и южный - в Киев. Впрочем, дела пока обстояли даже лучше, чем можно было надеяться. Император все еще топтался на линии Завесы, не предполагая - что было более чем странно - предпринять наступление в обход или взять осажденные города решительным штурмом, как он поступал в течение почти двадцати лет. Что-то удерживало его от решительных действий и необратимых шагов. Но никто не мог сказать, что бы это могло быть. Болен ли Хилдеберд, или это старость спутала его паутиной человеческой осени по рукам и ногам. А может быть, у него объявился иной враг?

Вестей с юга не было. Даже графиня де Кавур покинула князя Кагена до того, как задарская армия встретилась с посланцами империи.

- И он сдержал свое обещание? - Вопрос дался ей нелегко, но еще труднее оказалось сохранить лицо и "удержать" взгляд.

- Да, ваша светлость... - Лицо графини пылало, и краска стремительно "стекала" вниз. Впрочем, Алида Таон была одета в теплое зимнее платье с меховой оторочкой и длиннополый жакет с высоким воротником, так что "пылающую" грудь красавицы можно было только представить. Но Принцесса обладало достаточно развитым воображением и тонкой интуицией, а в последнее время у нее все ярче раскрывался и ее особый Дар.

Последовавший затем сбивчивый рассказ Алиды, и в самом деле, едва не заставил принцессу покраснеть.

"Да, полноте! - Думала она бессонной ночью в тиши своей опочивальни. - Возможно ли, чтобы это было правдой?!"

Разумеется, принцесса не была наивной девицей. Она хорошо знала подлунный мир и неплохо представляла, до каких низостей способен опуститься даже самый благородный человек. Пороки древних властителей удостоились быть описанными - с хвалой или хулой - даже и в литературных памятниках. А то, что о ныне здравствующих владыках не пишут пока на пергаменте, передавая слухи и известия шепотом из уст в уши, так это не сильно меняет дело. Было, есть и, очевидно, пребудет в веках. Люди скверны по своей природе, ей ли этого не знать? Но то, что рассказала Джеване графиня де Кавур, никак не хотело вязаться с тем образом "княженка Людо", что все еще - несмотря не на что - жил в ее памяти.

"А что если это послание? - Неожиданно подумала она перед рассветом. - Что если все это неспроста? Не просто так?"

Мысль казалась дикой, но сердце не хотело соглашаться с доводами разума. Что-то было в этой мысли, знать бы только, что именно!


## Глава 3. Император Хальдеберд


Императору нездоровилось. Старая кровь грела плохо, не помогали и меха. Закутанный в соболиный плащ, он сидел, обложившись подушками, в огромном кресле перед огнем, пил горячее вино, приправленное сухими травами, и думал о мальчишке, засевшем где-то на побережье Адриатики. Там, по рассказам очевидцев, теперь должно было быть тепло, а здесь, на другом краю континента, на берегах Северного моря, сырой пронизывающий ветер гулял сквозняками по холодным каменным лабиринтам императорского замка.

Дворец Хальдеберда был огромен. Город внутри города, состоящий из стен, башен и укрепленных паласов. Стены и башни. Круглые, квадратные, восьмигранные... И все это, чтобы сохранить в целости и неприкосновенности Величие и продемонстрировать его, императора, силу и славу подданным и врагам. Но на самом деле все это было напускное. Бессмысленное транжирство. Дань человеческой природе "своры", желавшей видеть своего вожака Великим Императором. А сам он вполне отдавал себе отчет в том, что от врагов, способных выставить против него армии, эти стены не спасут. Рано или поздно, взять можно любую крепость. Так или иначе. Штурмом, измором или предательством. И если никто не приходит под стены твоего замка, то это не потому, что предстоит долгая и трудная осада, а потому, что у Хальдеберда есть репутация. Его просто все еще боятся. И пока бояться, ему этих "боящихся" опасаться не нужно. Они не придут за старой шкурой императора Хальдеберда. Пока не придут. А раз так, то и думать следует вовсе не о них, а о "своих", тех, кто пригрелся в тени его славы. Но вот от них не спасут никакие башни и стены. Пара телохранителей и энергичный эскорт, да еще, быть может, хорошая "тайная служба" - вот и все, что потребно в этом случае. Ну и честный повар, разумеется, и преданный слуга. Однако и то и другое у императора есть, так отчего же ему неспокойно?

- Чем занят Лоон? - Спросил Хальдеберд, не поднимая взгляда. Смотрел он на свои руки, лежащие поверх мехового одеяла, укутавшего мерзнущие ноги.

Если не брать в расчет пожелтевшую кожу и выступившие кое-где темные - старческие - пятна, это были все те же большие и тяжелые длиннопалые кисти, которыми так удобно держать полуторный бастард или свевскую секиру. И, если честно, несмотря на нынешнее нездоровье и немалый возраст, Хальдеберд и сейчас смог бы выдержать пару часов "танца со щитом и мечом", но знать об этом всем и каждому не полагалось. Хальдеберд не дожил бы и до первой седины, если бы боги не наградили его лисьей хитростью и терпением мула. А волки, медведи и львы его юности - не обладавшие этими "позорными" для рыцаря качествами - давно сгнили в земле.

- Чем занят Лоон? - Спросил Хальдеберд.

- Он заперся в Киеве и пытается восстановить силы. - За всех собравшихся в личном кабинете Хальдеберда ответил кардинал Ратцингер.

- Стягивает войска... Есть откуда? - Император по-прежнему не поднимал взгляда от рук, лишь ловил периферическим зрением всполохи пламени в огромном камине. На фоне огня темная сгорбленная "фигура", с ног до головы укутанная мехами, должна была производить некоторое, вполне очевидное впечатление. Но император чувствовал, если ему и удалось обмануть Гвендала и Тригерида, священник видел совсем не то, что хотел бы показать собеседникам Хальдеберд.

- У Союза крепкий тыл и обширные резервы. - Кардинал, уже более полутора десятков лет являвшийся первым министром империи, говорил тихим ровным голосом. Он никогда не терял самообладания, даже тогда, когда, отстояв мессу, Хальдеберд отправлялся приносить жертвы своим древним богам.

- Я болен и не хочу начинать на севере большую войну, - Хальдеберд подпустил в свой голос хрипотцы и даже кашлянул в конце фразы. - Но, - добавил он, "отдышавшись". - Оставлять их в покое тоже не следует...

Слово "их" он подчеркнул интонацией, но все и так поняли, кого император имел в виду.

- Весной... - Он замолчал на несколько секунд, словно бы размышляя или переводя дыхание. - В апреле... Нет, пожалуй, даже в мае мы выступим в направлении городов Завесы. Маршал Дейдье ударит южнее... Может быть на Львов или даже на Луцк, но без решительных целей.

- Я сейчас же займусь налаживанием снабжения и накопления припасов. - Каким-то образом кардиналу, речь которого звучала все так же ровно и бесцветно, удалось передать императору свое главное послание: "Я понял вас, ваше величество. Компания без решительных целей на севере и на востоке. Мы будем имитировать жизнь, но не жить".

"Сукин сын!"

- Да. - Сказал он вслух. - Вы меня правильно поняли, ваше преосвященство.

- Служить вам... - Начал было прелат.

- Достаточно. - Остановил его Хальдеберд, умевший быть и жестким, несмотря на "болезнь и общую слабость организма". - Что еще?

- Иберия. - Напомнил Кардинал, совершенно не смутившийся от того, что его перебили.

- Что-то новое? - Удивился император.

- Пожалуй, нет. - Ратцингер не мог не упомянуть об Испании, но и говорить тут было не о чем. Все союзы оставались в силе, и никто пока не был заинтересован в том, чтобы расшатывать Status Quo. А значит, все остается неизменным до нового подсчета сил.

- Венеция. - Сказал тогда кардинал, и император наконец поднял взгляд от своих рук и посмотрел прямо на священника.

- Вот об этом и давайте поговорим, - предложил Хальдеберд и шевельнул правой рукой, требуя еще вина.


***

Герцог Гвендал выступил из Савойи в начале апреля. Погода стояла прекрасная: было тепло, но не жарко, а заморозков не было вовсе, даже ночью. Дожди шли часто, но это были короткие веселые дожди, и по странной прихоти небес проливались они в основном ночью, когда армия вставала на отдых. Впрочем, Гвендал никуда не спешил и иногда позволял своим ратникам оставаться на месте по целому дню. Сам он рассматривал этот поход как легкую прогулку к морю, и, зная, что Тригериду из Зальцбурга идти дальше, а дороги в горах на севере хуже, чем здесь, на юге, ожидал первым добраться до горла мальчишки Кагена и закончить компанию еще до того, как подойдут семь тысяч Правой Руки Тьмы. Так он думал, и, бог - бог Гвендала - свидетель, у него были все основания так думать.

Герцог Гвендал начинал свой путь простым наемником, а к императору пришел уже овеянным славой кондотьером. Это случилось восемнадцать лет назад, и все эти годы Гвендал верно служил Хальдеберду. Он служил императору, воюя под алыми знаменами, на которых красовалась железная корона Хокенов, золотые мечи Каргов и черный орел Мейстеров. Все это теперь принадлежало Хальдеберду, как и верность Гвендала, ставшего за годы службы, за пролитую кровь, за собственное мужество и жестокость, за стойкость в обороне и за неудержимость в наступлении графом и герцогом, разбогатевшего неимоверно и получившего невероятную власть. Власть идти по дорогам северной Италии, ведя за собой девять тысяч отборных солдат: галлоглассов с шотландского нагорья и ландскнехтов из южной Германии и Савойи, баварских черных рейтаров, конных арбалетчиков и жандармов, кирасиров. Власть чувствовать себя владыкой сражений и неторопливо ехать шагом, а не мчаться, сломя голову, навстречу судьбе. Власть наслаждаться сладким воздухом весны, забыв о запахе крови и дерьма. Вот какую власть доверил своему герцогу стареющий император. И это тоже было частью "дивного замысла", ибо, будучи набожным человеком, Гвендал верил - не мог не верить - что все это результат божественного промысла. Ведь он еще не стар, решителен и силен, и в подчинении у него совсем не малая сила. Девятитысячное войско - это уже не кучка солдат, не наемная дружина, а инструмент высокой политики. Особенно если у других такого инструмента нет. А его нет ни у Дейдье, ни Тригерида. Ни у кого. И значит, ему, герцогу Гвендалу, некуда торопиться и незачем спешить.

И он не спешил, идя сквозь цветущий край через Новару и Милан к Бергамо, где по донесениям лазутчиков кашлял кровью в старом городском замке юный князь Рагазы. Каген был нездоров. Так о нем говорили и, видимо, неспроста: рана, которую Людвиг Рагазский получил прошлой весной, не из тех, что быстро заживают и не имеют последствий. Если от пробившей тебя насквозь стрелы, ты не умер сразу, значит, вполне вероятно, ты помучаешься - прежде чем помереть - еще какое-то время.

А потом случился сказочный день в окрестностях Моццо - солнце, легкий ветерок и дивные ароматы весны - и бивуак, возможно, последний перед тем, как армия встанет под стенами Бергамо. Гвендал объявил привал, и сам, помолившись и отобедав на славу, отошел ко сну. А разбудил его уже шум резни: это вои князя Рагазы, подошедшие к лагерю имперцев в темноте и бесшумно сняв посты, вырезали цвет бургундского и савойского рыцарства, лучших наемников южной Германии и Шотландского нагорья. Немногим удалось воспрянуть ото сна достаточно быстро, чтобы сплотить вокруг себя уцелевших в первом приступе людей. И герцог стал одним из этих счастливцев. Он даже успел - разумеется, уже в ходе боя - напялить на себя кольчугу и надеть на голову золотой шлем с забралом в виде страшной звериной морды. Но, когда лучи встающего солнца, осветили поля ввиду Моццы, измазанный с ног до головы в грязи и крови - своей и чужой - Гвендал дрался во главе жалкой кучки полураздетых и плохо вооруженных рыцарей и ландскнехтов, отражая мерное поступательное движение "военной машины" Кагена - мечников с длинными и тяжелыми цвайхандэрами и воев с бердышами и боевыми вилами. Устоять против этих стальных волн, обрушивающихся на крошечный островок живой страдающей плоти, не представлялось возможным. Смерть являлась закономерным окончанием этого бессмысленного и безнадежного сражения, но сдаться на милость победителя - сдаться здесь, неподалеку от городка Моццо - Гвендал не мог. Не здесь, не сейчас, не проклятому ублюдку Кагену.


***

- Герцог Гвендал? - Спросил Людо.

Князь сидел на покрывшейся зеленой травой вершине невысокого холма и тщательно оттирал клинок своего узкого меча от крови. Он участвовал в набеге на лагерь имперцев вместе со своими воями и наравне с ними провел тяжелую бессонную ночь, работая мечом, как в косарь страду косой: без отдыха и заминки. И сейчас, когда медленно двигавшиеся по разгромленному лагерю воины собирали трофеи и добивали раненых, взглядывая на холм, они могли видеть своего князя, чистившего испачканное в крови врагов оружие.

Ты хорошо смотришься этим утром. - Признал Голос. - В глазах пленников ужас, но и во взглядах твоих собственных бойцов есть кое-что сверх любви и уважения.

Это называется репутация, не так ли? - Усмехнулся в ответ Людо, а вслух спросил у подошедшего лейтенанта:

- Герцог Гвендал?

- Убит. - Так же коротко ответил лейтенант, знавший, что князь Задары не выносит "высокого слога".

- Это достоверное известие? - Уточнил Людо, успевший усвоить, что всех и всегда следует проверять, а врагов лучше числить "бывшими", то есть, мертвыми.

- Он убит, ваша светлость. - Лейтенант вопросу ничуть не удивился, раз спрашивают, значит надо. - В этом нет никаких сомнений. Убит. Удар в горло, господин князь. Я лично убедился в смерти герцога и собрал свидетельства захваченных в плен рыцарей. Они подтвердили, что это был именно он.

- Много ли пленных? - Вопрос не праздный, число пленных определяет сумму торга.

- Восемьдесят рыцарей... - Голос лейтенанта дрогнул: возможно, первоначальное число было несколько иным, но выяснять это Людвиг не стал. Его люди должны знать границы дозволенного, но не превращаться в боящихся совершить ошибку трусов. Восемьдесят, так восемьдесят... и, если два-три рыцаря расстались с жизнью, чтобы остальные стали сговорчивее, не беда.

- Восемьдесят рыцарей... - Сказал лейтенант, имея в виду тех, за кого можно получить выкуп. - В лагере захвачено много золота и драгоценностей. Лошади, оружие, снаряжение, обоз... Все взято под стражу. А остальными пленными занимаются профосы... Тысячи полторы, я думаю...

- Ты хочешь сказать, мы убили пять тысяч? - На самом деле, Людо понимал, что разгромил только лагерь главных сил, но спросить, наверное, все-таки следовало.

- Нет, ваша светлость, не думаю. - Покачал головой лейтенант, успевший усвоить, что "правда не ранит" и за нее не казнят. - Многие бежали... И потом, это был всего лишь передовой отряд... Герцог, по-видимому, не опасался встречи с вами, мой князь. Он думал, вы будете ждать его в Брешии.

- Теперь его никто не ждет...

Зачем ты сказал эту фразу? - Удивился Голос. - Она...

Странная? - Уточнил Людо.

Двусмысленная... - Попробовал объяснить Голос, впервые так явно дав понять, что находится в растерянности. - Тебе же не тридцать лет. Ты все еще юноша...

Мальчик. - Кивнул мысленно Людвиг и машинально поднял голову, бросив взгляд на застывшего рядом с ним лейтенанта.

А ведь я и его удивил. - Сказал Людо Голосу, испытывая странное чувство: смесь торжества и опустошения.

Лед и пламень, пламя и лед...


***

В течение следующей недели армия князя Задары добивала отряды покойного герцога Гвендала. Получалось неплохо, и все равно, по оценке капитанов, которым, вероятно, пора уже было вручать маршальские жезлы, от двух до трех тысяч императорских солдат избежали уничтожения или плена, рассеявшись по цветущим окрестностям Бергамо и Комо. Впрочем, военной силы они уже не представляли, как и небольшой отряд графа Асмунда, организованно отступивший в Савойю через Милан и Павию. Преследовать их было бы опрометчиво, имея в виду армию Герцога Тригерида, о которой еще не успели донести лазутчики, но поспешили рассказать пленные, а отпустить... Отпустить - не значило ничего. Пусть идут.

Что будем делать с Тригеридом? - Спросил Голос.

В последнее время он редко поучал, еще реже советовал, и это чрезвычайно смущало Людо. Ему было трудно придумывать военные планы, когда в голове - словно, внутри улья - стоит гул от множества "забот-пчел", которые следует учесть и разрешить, чтобы, если и не выиграть бой, сражение или компанию, то хотя бы их не проиграть. Время и пространство: километры дневных переходов, расстояния, искажаемые складками местности, места бивуаков, физическая сила и выносливость людей и животных, погода, рельеф местности... Снабжение: хлеб и фураж, маркитанты и фуражиры, профосы... Болезни и дисциплина, женщины и вино... Организация и оперативное искусство...

От "суеты" в голове становилось физически плохо, но хаотического движения множества "переменных" было не остановить. Их некуда было деть, ведь все они поселились и "жили" внутри его, Людвига Кагена, собственного сознания. Единственная возможность, известная Людо, заключалась в том, чтобы упорядочить весь этот хаос, придав ему "изящную форму".

Что ты придумаешь на этот раз?

Не знаю. - Грустно усмехнулся Людо. - Я не вижу пока, где это произойдет. Не знаю, когда. Как же узнать, как?

Ну-ну... художник. - Возможно, Голос иронизировал, но так же возможно, что ему стало не до смеха.

А у Людо снова ломило грудь, и хотелось кашлять, но кашель не шел, засев за грудиной, мешал дышать, напоминал о смерти.

Никто не вечен...

Умру я, умрешь и ты. - Холодно усмехнулся Людо.

Ты не можешь этого знать. - Возразил Голос.

Могу. - Небрежно отмахнулся князь Каген. - Мир существует до тех пор, пока я его воспринимаю.

Ты сравниваешь себя с Творцом? - Голос не был удивлен, он был поражен.

Нет, но таким, я полагаю, господь меня создал. Без меня все это, - Людвиг обвел взглядом удивительный пейзаж, открывавшийся с вершины холма. - Теряет всякий смысл. Мир это я.

А император? - Спросил голос "шепотом".

Император - это мой "страх темноты". - Честно признал Людо.

И принцесса, она тоже всего лишь сон твоей души? - Похоже, Голосу было страшно задавать этот вопрос, но он его все-таки задал.

Однако Людо решил не отвечать.


***

- Что!? - Известие было настолько невероятным, что у Джеваны перехватило дыхание, но и на сознательную ложь это похоже не было. Да и вообще, ложь, да еще такая ложь - худшее, что мог придумать перебежчик, стремящийся заручиться покровительством тех, "на чей берег" выбросили его волны судьбы.

Барон Калм был уже немолод, и, насколько могла судить принцесса, спасал он сейчас не свою шкуру, а двух молоденьких дочерей, которым опала и вполне возможная в этом случае казнь барона не сулили ничего хорошего. Император ведь и в лучшие времена не отличался добронравием и кротостью. И прозвище Василиск получил неспроста, а, в частности, и за дикие выходки, вроде продажи в публичные дома жен и дочерей прогневавших его царедворцев. Так что...

"Василиск и... Аспид? Ведь так его назвал купец?"

Случайно ли было это совпадение имен? От мгновенного ужаса холодок прошел по спине Джеваны.

"Кто он?" - Но она по-прежнему не могла ответить себе на этот простой, казалось бы, вопрос.

Никогда прежде принцесса не затруднялась в оценке людей, как бы мало не знала о них на самом деле. Ей и не надо было знать много. Хватало одного взгляда, нескольких слов. И ведь не ошибалась никогда. Однако с Людвигом Кагеном этот путь не годился. И уже одно это многое говорило о природе князя Задары. Вполне возможно, что и прозвище Аспид прозвучало близ ее ушей не просто так... Но и этим дело не ограничивалось, намекая на куда худшую беду, потому что ко всему прочему существовали еще и сны.

"Сны..."

Сны никогда не приходили к Джеване без причины, и именно поэтому читать их туманные послания ее научили еще в раннем детстве. Но...

"Сны..."

Три страшных сумбурных сна, в которых Людо Каген трижды убивал ее самыми причудливыми из известных принцессе способов казни, приводили ее в трепет. Отчего она боялась его настолько, что страх этот прорывался наружу в облике почти "истинного" пророчества? Ей потребовалось несколько дней и подсказка третьего сна, чтобы понять - это не Сновидение. Не пророчество, не предзнание, а обманка. Обычный страшный сон, обряженный в ризы Сонного Видения. Но если так, то из возможных объяснений оставался только страх. Ее собственных страх перед этим мальчиком, тем более странный и непонятный, что императора Хальдеберда она, например, ненавидела, как исчадие ада или демона преисподни, но никогда не боялась. А вот Людо Кагена она, оказывается, боялась до такой степени, что страх прорвался даже в святая святых - ее сны.

"Так кто же ты, Людвиг Каген? Кто?"

Но ее смущал не только собственный страх, но и открывшееся во снах позорное вожделение, тем более стыдное, что, припоминая облик княженка Людо, она не могла найти в нем ни единой симпатичной ей, как женщине, черты. Впрочем, мужчины и вообще-то редко тревожили ее спокойную и холодную, как воды северных озер, душу. И, однако, если уж привлекали внимание и пробуждали интерес, то совсем не теми качествами, которыми мог похвастаться князь Задары. Вернее, полным их отсутствием. Но тогда непонятными становились все те знаки, что обнаружила Джевана в своих пугающе откровенных снах.

Впрочем, так или иначе, со всем этим приходилось мириться и продолжать жить как ни в чем не бывало, распутывая потихоньку клубок неприятной тайны, связавшей Джевану - истинную Деву Севера - с князем Людвигом Кагеном узами страха и вожделения. Не любовь, не страсть, но вожделение. Не опасения или обычный и, следовательно, возможный и позволительный даже для самого мужественного человека страх, но ужас... И вот теперь...

- Яго Тригерид шел с севера... Он шел из Зальцбурга в направлении на Гёрц, но князь сдал ему город без боя, пропустив почти до самого Триеста. Пошли дожди...

- Постойте, - остановила барона принцесса Джевана. - Тригерид - это ведь тот герцог, которого называют Темным?

- Нет, моя светлая госпожа. - Покачал головой барон Калм. - Его называли Правой Рукой Тьмы...

- Что?! - Она все поняла, еще даже не дослушав до конца рассказ. Прошедшее время, использованное стариком-перебежчиком открыло ей главное: Тригерид убит, и Гвендал, надо полагать, тоже.

"Но как?"

- Продолжайте, барон, - сказала она тихо, чувствуя, как уходят из тела силы, словно соки из подрубленного дерева. - Прошу вас...

Но весь долгий, полный подробностей и объяснений, рассказ барона сводился, в сущности, к констатации того простого факта, что Людо Каген разбил двух лучших воевод Хальдеберда, убив или рассеяв по обширным пространствам чуть ли не двадцать тысяч человек, и, таким образом, разом превратился в ультимативного повелителя Юга. Теперь у него была и сила, и репутация, а у императора - неразрешимое противоречие "Север-Юг".

"Но как?" - Однако ей не дано было "заглянуть за горизонт".

Людо Каген был слишком далеко, отделенный от нее пространством, искаженным сложным рельефом местности, и временем, потребным для преодоления этого пространства пешком или верхами, потому что крылья людям не положены по чину.


***

Его тревожила необъяснимость происходящего, и, по-видимому, не его одного. Голос в последнее время "испытывал не свойственные ему чувства", что было, по крайней мере, странно.

На самом деле Людо до сих пор так и не разобрался в природе своего необычного "собеседника". Временами ему казалось, что Голос старше и мудрее его самого, из чего практически однозначно следовало, что это не Альтер Эго Людвига Кагена. Ведь не может же второе "Я" оказаться умнее первого! Или может? Однако такое предположение сразу же напрочь разрушало целостную картину подлунного мира, к чему князь Задары готов пока не был. Но если не это, тогда что? В запасе оставались лишь тонкие сущности: ангелы и демоны, которые как раз не только могли, но и должны были быть - по определению - умнее и опытнее молодого князя. Однако с чего бы им, светлым или темным духам, так смущаться? Притом, что слово "смущаться" было еще не самым сильным. Все чаще, Голос явным образом не чувствовал себя в сложившихся обстоятельствах достаточно уверенно, чтобы что-то посоветовать, как делал это раньше, или хотя бы "оставаться в ладу" с поступками подопечного. Или Людо никогда и не был ничьим подопечным?

Думать об этом было странно, но и не думать - невозможно. В конце концов, факт оставался фактом: Людо выигрывал сражения, побеждал своих врагов, и все еще был жив, хотя давно должен был умереть. И если все это сплошь и рядом случалось без помощи Голоса, то кто, тогда, ворожил князю Кагену? Кто обеспечивал ему триумф за триумфом, победы без поражений и защиту без обязательств?

У него не было ответа. По собственному разумению, он не делал ничего, что можно было бы назвать выдающимся. Он всего лишь шел с армией, не опускаясь до панибратства, но и не отрываясь напрочь от людей, от которых зависел успех или неуспех войны. Разумеется, идти пешком было скучно и утомительно, а каша из солдатского котла бывала не слишком аппетитна. Однако если от этого что-нибудь действительно зависело, Людвиг готов был месить грязь вместе со своими воями, с ними вместе мерзнуть под холодным дождем, мучиться от несварения желудка и пускать газы на бивуаке или на переходе. Сложнее было понять, как он выигрывал сражения. Без подсказок Голоса, рассчитывать приходилось только на себя. Но сам он не был ни подготовлен, ни обучен побеждать сильного и опытного врага. Все что мог использовать Людо, это была его интуиция. Он "смотрел" на противника и "чувствовал", что будет правильно сделать в том или ином случае. Откуда бралось окончательное решение? На чем основывалась уверенность, что принятое решение, и в самом деле, верное? Людо этого не знал и, более того, предпочитал этим вопросом не задаваться вообще, интуитивно обнаружив в таком "поиске" опасность для реализации своих смутных планов. А планы Людо Кагена были совершенно неопределенными.

Побеждая врагов и преумножая свою силу, начинавшую уже походить на настоящую мощь, князь Каген не мог бы объяснить даже самому себе, чем он занят? Чего добивается? И какова та главная цель, к которой приближают его все эти победы, и отдаляют от которой не случившиеся пока, но мерещащиеся тут и там поражения? Впрочем, отсутствие поражений не радовало, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот. Но именно эта "непобедимость" или, лучше сказать, "неуязвимость" более всего и смущала Людо. О ней он и думал в тот момент, когда поздним вечером вошел в свою опочивальню.

- Зачем вы здесь, сударыня? - В его постели находилась незнакомая женщина. Вернее, лицо это Людвиг как будто бы видел не впервые - широкое, словно бы стремящееся к форме квадрата, с высокими скулами и полными губами - но он совершенно не помнил не только того, кто эта женщина, но и того, чтобы приглашал ее разделить с ним сегодня ложе. Тем более странным было обнаружить ее здесь и сейчас... И в таком виде.

Увидев Людвига, сидевшая среди подушек женщина с золотисто-русой косой, уложенной на голове в виде короны, отпустила край узорного покрывала, который удерживала под несколько тяжеловесным, но приятного рисунка подбородком, и упавшая ткань открыла перед князем Кагеном ее впечатляющую наготу.

- Итак?! - Спросил он, не получив ответа на предыдущий вопрос.

Женщина молчала, глядя на Людо янтарного - с красноватым оттенком - цвета глазами, но не звать же, в самом деле, по такому глупому поводу ночную стражу?! Ведь она здесь не затем, чтобы убить его, иначе бы ее здесь просто не было...

"Не было..."

Мысль эта кажется Людвигу более чем основательной. У дамы должны были иметься не только причины находиться здесь в столь поздний час, но средства для достижения своей цели.

- У моей матери, кажется, была сестра... - Говорит он, словно бы размышляя вслух, но правда - вся правда - заключается в том, что ему трудно думать сейчас, и дышать невмоготу, и не отвести глаз от вызывающе полной и белой женской груди.

- А у моей тети - сын... - У нее приятный голос, но необычный, не высокий и не низкий, а такой, какой мог бы быть у крупной кошки, научись та вдруг говорить по-человечески.

- Ты умеешь мяукать? - Спрашивает Людо, чувствуя, как испарина выступает на лбу и висках.

- Как вы узнали, ваша светлость?! - Всплескивает женщина руками, изображая удивление, граничащее с потрясением. Однако главным следствием ее пантомимы оказывается волна - медленное и плавное движение полных грудей, - и от этого фантастического зрелища у Людвига Кагена окончательно пресекается дыхание.

- Что?! - Вот тут ее поднимает с постели уже не притворство, а самый настоящий испуг.

По-видимому, оседающий на пол Людо выглядит не лучшим образом, но видит весь этот ужас одна только Мара - сейчас Людо вспомнил, наконец, как ее зовут - а вот он, даже теряя сознание, едва ли не умирая, видит перед собой белое обильное тело, настолько гладкое и желанное, насколько он даже представить себе прежде не мог. И последнее, что захватывает взгляд Людо Кагена перед тем, как тьма беспамятства уносит его прочь из этого места и этого времени, это пышный венерин треугольник, заросший золотым мягким, но вьющимся волосом...


***

- Значит, мне все-таки придется воевать с ним самому. - Сегодня император не притворялся, он действительно чувствовал себя отвратительно, хотя погода стояла ясная, небо было безоблачным, и даже в сумрачных анфиладах дворца пропала вдруг та знобкая сырость, что поселилась в нем, казалось, навсегда.

- Полагаю, - осторожно высказал свое мнение кардинал Ратцингер. - Полагаю, вам этого не избежать.

- Думаешь, его послали за мной? - Хальдеберд смотрел исподлобья.

Выглядел он ужасно, возможно, впервые на памяти священника, представляясь, значительно старше своих лет. Однако ни наклоненная вперед голова с мощным нависающим над лицом лбом, ни сивые от седины кустистые брови - не могли скрыть всполохов, неожиданно озаривших темным огнем глаза императора. Но это было лишь жалкое отражение пожара, полыхавшего где-то там, в темных глубинах души Хальдеберда. В сердце его горел огонь ярости, бушевало смертоносное пламя ненависти, но над всей этой невероятной и ужасной мощью довлел почти животный ужас, совладать с которым с каждым днем становилось все труднее.

Священник понимал, о чем спрашивает старый император, но у него не было ответа. Вернее, тот ответ, который он мог бы теперь предложить Хальдеберду, вряд ли удовлетворил бы Василиска, а гневить коронованного демона никак не входило в планы кардинала Ратцингера. Вероятно, он был плохим христианином, но, с другой стороны, все, что делал кардинал, он делал для конечного торжества веры. А быть царедворцем и не потакать капризам и желаниям властителя, так лучше уж запереться в монастыре и вовсе не соваться в дела мирские. В конце концов, для того и существует монашество, но он-то выбрал иной путь служения, и, значит, должен был "выбирать слова", а не сообщать Хальдеберду то, что вполне могло оказаться правдой: мальчишка Каген - бич божий, наказание, ниспосланное небом за грехи императора. За непомерную гордыню, за склонность к поганству, за многократные прелюбодеяния во всех мыслимых и немыслимых формах, за неисчислимые убийства, наконец, и другие, караемые смертью преступления, от лжесвидетельства до мужеложства.

- Князь Задары представляется весьма способным молодым человеком. - Кардинал говорил как всегда медленно, невыразительным, тихим голосом. - Тем не менее, если верны известия, несмотря на молодость, он жесток и мстителен, как мало кто из ныне правящих государей. Длинный список его преступлений, распутный образ жизни, братание с подлым сословием - все это должно, как мне кажется, достаточно быстро привести его к окончательной гибели...

- И не надейся. - Покачал головой Хальдеберд и неожиданно улыбнулся, поднимая голову.

Улыбка, впрочем, вышла невеселая, но император, по-видимому, не думал сейчас о том, какое производит впечатление на своего собеседника. Переживание взяло верх над всеми другими соображениями, и он неожиданно - но, вероятно, ненадолго - стал самим собой, открыв священнику то, что тот и так уже давно знал о своем сюзерене.

- Он приходит туда, куда должен, ровно в тот момент, когда чаши весов находятся в шатком равновесии, и берет жребий сам, выбирая лучший из всех.

От этих слов кардинал все-таки "вздрогнул": оказывается, он знал Хальдеберда не настолько хорошо, как думал прежде. Соблазн считать себя "знатоком человеческих душ" оказался сильнее критического разума. Он ошибся, и он был не первым, кто не понял с кем имеет дело. Хальдеберд не даром стал императором. Он им был.

- Вот что такое этот мальчик. - Лицо Хальдеберда разгладилось, насколько это вообще возможно в его возрасте, глаза смотрели прямо в глаза Ратцингера. Испытующе, но без злобы и недоверия. - Возможно, вы правы, ваше преосвященство, и он послан за мной...

- Я этого не говорил. - Возразил кардинал.

- Но в душе согласились с моим предположением, ведь так? - Император взгляда не отвел, смотрел, как и прежде.

- Да. - Ратцингер вдруг осознал, что впервые в жизни переживает "момент истины", и лгать, даже просто отвечать не по существу заданного вопроса, отклоняясь тем самым от истины, нельзя.

- Да. - Повторил он. - Мне так показалось, но это не плод моих рассуждений, не твердое мнение, а чувство сродни "просветлению". Вы понимаете меня, ваше величество?

- Возможно. - Чуть нахмурил брови император. - Скорее всего. - Он раздвинул бледные губы в подобии улыбки. - Видите ли, мой друг, Он просто идет. И я не вижу смысла в этом движении, а это более чем странно, вы так не находите, ваше преосвященство?

Отвечать на риторические вопросы не следует, напротив, это худший из возможных способов ведения "диалога".

- Он приходит. - Продолжал император. - Заметьте, кардинал, он приходит всегда, когда бы и где я ни начал - явно или тайно - действовать против него. Приходит, делает что-то такое, чего я от него совершенно не жду... и никто не ожидает... Делает и идет дальше. Человек ли он?

Вот теперь Хальдеберд действительно ожидал от Ратцингера какого-то ясно сформулированного ответа.

- Полагаю, что все-таки человек. - Сказал тогда кардинал. - Лазутчики и осведомители доносят о болезнях, изнуряющих его тело и дух. По временам, он подолгу не встает с ложа...

- Я знаю, что сообщают эти "добрые христиане". - Кивнул Хальдеберд. - Вы только забыли добавить, ваше преосвященство, что князь Каген, как бы он ни был болен, как бы ни страдал от немочи или раны, никогда не мечется в бреду, а лежит в постели, как на смертном одре - холоден и неподвижен - и всегда, - слышите? - всегда, встает, когда наступает время идти, делать, и брать.

- У него есть женщины. - Кардинал чувствовал, что проигрывает, но остановиться не мог.

- Говорят, что у НЕГО тоже бывали женщины, - возразил император с кривой ухмылкой.

- Не поминайте...

- А я и не упомянул! - Еще шире - и чуть ли не радостно - улыбнулся Хальдеберд. - О ком вы подумали, что я говорю, ваше преосвященство?

Остановленный на полуслове кардинал стоял как громом пораженный.

- А кстати, что там с женщинами? Он по-прежнему экспериментирует? - Странно, но разговор, начавшийся на очень "минорной" ноте - это если выражаться максимально "куртуазно" - сейчас, по всей видимости, начал доставлять старому императору истинное удовольствие. Кровь вернулась к лицу, поутих бешеный огонь в глазах, сменившись блеском удовлетворения и любопытства, даже морщины, казалось, стали вдруг не такими глубокими, разгладившись, а то и вовсе пропав с лица Хальдеберда.

- Нет, сейчас, как говорят, он занят одной определенной женщиной...

Как ни пытался кардинал не выходить из кропотливо созданного им за годы и годы "образа", эмоции все-таки взяли верх, и он это почувствовал одновременно с тем, как увидел его реакцию император.

- Объяснитесь! - Слово прозвучало жестко, как приказ на поле брани, но в глазах императора полыхал теперь неподдельный интерес. Зверь почуял запах крови.

- Маргарита Корвин по официальной версии приходится князю Кагену двоюродной сестрой. - Кардинал Ратцингер взял себя в руки, и голос его зазвучал в привычной тональности. - Она дочь Нерины родной сестры Карла Кагена, отца Людвига, вышедшей замуж за графа Корвина. Маргарите или Маре, как ее называют в Задаре, девятнадцать лет. В пятнадцать она вышла замуж, но быстро овдовела, так и не родив своему супругу ребенка, и вернулась в отчий дом. Год назад, после смерти своего отца, Маргарита унаследовала его титул и стала именоваться графиней Корвин.

- Любопытно. - Кивнул император. - И что здесь не так? Вы намекаете на инцест, ваше преосвященство? Но двоюродное родство...

Император не закончил фразу, пожав вместо этого плечами. При его дворе было немало людей женатых на своих двоюродных сестрах, ну а что творилось за высокими каменными стенами, в недрах баронских " волчьих логов", не стоило и вовсе произносить вслух. Хальдеберд ведь не был наивным юношей - если таковые, и в самом деле, могли вырасти в замках старой или новой знати - и знал, разумеется, что христианские законы морали отнюдь не властны над темной силой страсти, воспламеняющей воина, вся жизнь которого проходит в крови и насилии.

- Двоюродное родство здесь ни причем. - Покачал головой кардинал. - Но ходят упорные слухи, что Нерина родила ее от Карла, и брак со старым графом всего лишь прикрыл ее грех. Других-то детей Феликс Корвин не имел. Вообще, а не только от Нерины...

- Вот как. - Довольно усмехнулся Хальдеберд. - Так они единокровные брат с сестрой?

- Да, ваше величество. - Согласился священник. - Так получается, если, разумеется, слухи об этой кровосмесительной связи достоверны.

- Она красива? - Императора занимали уже совсем другие вопросы.

- Говорят, в ней воплотилась квинтэссенция мужской похоти... - Нехотя ответил кардинал.

- Суккуб? - Поднял бровь заинтересованный новой темой император.

- Церковь крайне осторожно относится к такого рода верованиям... - Не слишком решительно возразил Ратцингер и поджал губы.

- Значит, по вашим данным это она совратила князя, а не наоборот? - Уточнил Хальдеберд, желавший знать о своем противники все, что только возможно. Буквально все.

- Таковы слухи, ваше величество. - Чуть склонил голову кардинал. - Но я населил те края таким количеством наших "глаз и ушей", каким только мог...

- Узнайте это для меня! - Нетерпеливо перебил священника император. - Я хочу понять, кто он, и что от него можно ожидать!


***

Смерть ходила рядом, заглядывала в глаза, дышала в спину... Иногда он забывал о ней, занятый своими делами, сражаясь или овладевая женщиной, например, но зато в другое время чувствовал ее присутствие настолько отчетливо, что мог бы сказать, где она находится в каждый следующий момент. Сейчас, - невидимая, но "осязаемая" - смерть притаилась за левым плечом Людвига, но долго там, как он знал, не останется, переместившись куда-нибудь еще. Привыкнуть к этому было сложно, если возможно вообще, но с этим приходилось жить, и Людо жил. Однако временами ему становилось жутко, и отчаяние или тоска овладевали его сердцем. Черное отчаяние, серая тоска. Холод, мгла, смерть... И не было в целом мире человека, которому он мог бы открыть свою боль, свой страх, свою слабость. Князь Задары всегда оставался спокойным и знал, что ему делать в том или ином случае. Он не мог себе позволить ни застонать, когда боль сжимала его тело в своих ужасных объятиях, ни заплакать, когда отчаяние и страх выедали его изнутри, как древесные жуки выгрызают твердую плоть дерева.

В душе Людо царила стужа, но именно та женщина, первая встреча с которой едва его не убила, принесла туда толику тепла и света. Мара оказалась не только красавицей. Она была такой, какую смог бы, наверное, вообразить Людо, измышляя себе идеальную любовницу, если бы стал этим заниматься. Если бы такое могло придти ему в голову, или если бы Голос предложил ему попрактиковаться в искусстве визионерства. Но поскольку ничего подобного Людвиг Каген не делал - и, возможно, делать не мог по самой своей природе, - он мог бы и не понять, наверное, отчего так странно делается на сердце, едва он увидит эту женщину или только подумает о ней. Однако неожиданно Голос, не спешивший вмешиваться во многие другие дела, помог Людо разобраться с этой, казалось, совершенно неразрешимой загадкой.

Все дело в совпадении твоих тайных желаний, пристрастий и предпочтений с качествами реальной - из плоти и крови - молодой женщины. - Сказал назидательно Голос, уже некоторое время не дававший Людвигу по-настоящему ценных советов.

"Вот как!" - С удивлением подумал Людвиг, но в тот раз ни о чем больше спрашивать не стал. Однако и Голос не проявлял желания "наставлять" и "объяснять". Все, что следовало, он князю Рагазы уже сказал, остальное оставалось на усмотрение Людо.

Впрочем, обычный образ действий в данном случае оказался не эффективным. Находясь рядом с Марой, Людвиг совершенно терялся. Он не знал, что ему делать, то есть, не представлял, что именно было бы правильно сделать в том или ином случае. Не находил он и правильных, подходящих слов. Тем более, не умел он выразить своих чувств. Поэтому Людо оставался максимально закрытым - модус операнди, который его никогда не подводил в затруднительных ситуациях - и мало говорил, предпочитая молчание или короткие реплики, не окрашенные и тенью эмоций, длинным разговорам. Однако - и в этом тоже заключалась великая тайна и сила этой необычной женщины - графиню Корвин такое поведение ее кузена отнюдь не смущало. Она говорила за двоих, не утомляя, тем не менее, Людвига своей излишней болтовней, и сама создавала ситуации, в которых Людвиг начинал чувствовать себя самым естественным образом, когда ему не надо было думать, что и как сделать или какие произнести слова. Возможно, Маргарита была колдуньей, или в ней воплотилась идея женственности, или, на что как будто бы и намекал Голос, ее создал сам Людо, как некий новый Пигмалион свою Галатею, только без мрамора, резца и молотка.

Однако, так или иначе, с ней ему было хорошо и просто, чего не скажешь обо всех остальных женщинах - шлюхах, крестьянках или аристократках - с которыми он до сих пор спал. И такого наслаждения он ни с кем из них не испытывал, и ни кого из них так яростно не вожделел. И слова "страсть" и "нежность" только теперь - в ее присутствии - обрели наконец значение и смысл, о которых Людо прежде не подозревал. И еще, Маргарита не нуждалась в словах, чтобы проникнуть в тайны его души. Разумеется, не во все, но хотя бы в некоторые. И она бесстрашно входила в этот ужасный темный мир, как какой-нибудь Дионис, сошедший в Аид, и приносила с собой свет и тепло, которых там давно уже не было. И тогда Людо переставал чувствовать присутствие смерти и даже дышать начинал как-то иначе, и отпускала ноющая боль в груди.


## Глава 4. Все дороги...


- Что он делает? - Удивленно спросил граф Сновид. - Откуда эта мощь?

- Не знаю. - Покачал головой Седой. - Я провел рядом с ним почти целый год, но многое по-прежнему остается для меня загадкой.

Седой был одет, как простой путешественник: серая, неновая и неприметная одежда, простой кинжал на потертом кожаном поясе и короткие неровно остриженные волосы над незапоминающимся заросшим пегой щетиной лицом. Непростыми были только серо-голубые глаза, все время менявшие свой цвет - от василькового до серо-стального - внимательные, терпеливые... Жестокие? Он не представился, и все присутствующие - кроме, разумеется, Джеваны - испытывали от этого известное неудобство и связанное с этим неудобством раздражение. Но северяне-разведчики - сами они предпочитали называть себя странниками, хотя на взгляд Лоона или Сновида являлись всего лишь высококвалифицированными шпионами, - так вот северяне-разведчики имен своих никому никогда не называли. Не назвался и этот, которого за отсутствием нормального человеческого имени, приходилось звать Северянином или просто Седым.

- Да, полноте! - "Наивно" всплеснул руками Сновид. - Да существует ли он на самом деле, и если да, то тот ли это юноша, что жил с нами в крепости Керич?

- Несомненно, существует. - Речь Северянина была похожа на горный ручей: несколько монотонна, но полна скрытой силы. - И это тот самый человек, которого я видел в Кериче три года назад.

- А вы разве бывали в Кериче? - Впервые подал голос герцог Лоон, до сих пор сидевший с озабоченным видом за дальним концом стола.

- Бывал. - Коротко ответил Северянин и посмотрел на принцессу.

- Подтверждаю. - Кивнула Джевана. Ей крайне не хотелось, чтобы разговор увяз в выяснении второстепенных деталей, но делать нечего: законы вежества и дипломатию никто еще не отменил.

- Каков он сейчас? - Сразу же пошел в атаку Сновид. - Подрос, возмужал? Говорят, он болен?

- Не вырос. - Седой, не торопясь, раскурил трубку, пыхнул дымом и посмотрел на графа Сновида. Глаза северянина были сейчас почти синими. - Возмужал. Болен.

- Ходили слухи, что он умирает. - Медленно сказала Джевана.

- Уже не умрет. От этого. - Разведчик взял со стола кубок и сделал скупой глоток. - Идет с войском по целым дням. Одевается легко, ночами должен мерзнуть. Лицо спокойное, взгляд холодный. Решает быстро, говорит медленно и мало.

- В чем же дело? - Снова вскинулся Сновид. - Он военный гений?

- Возможно. - Не стал спорить Северянин. - Во всяком случае, я не видел рядом с ним кого-то, кто мог бы делать эту работу за него.

- Армия? - Снова заговорил Лоон. - Что у него за армия?

- Наемники. - Выпустил клуб дыма Седой и потянулся за кубком. - Каждая новая победа дает ему достаточно денег, чтобы взять - даже и из побежденной армии - столько лучших, сколько ему нужно. И он берет. Золото побеждает сталь.

- Значит, армия наемников? - Подняла бровь Джевана.

- Не только. - Отрицательно покачал головой Северянин. - Он же захватывает и города, моя госпожа, и обширные земли с замками и дворянскими владениями...

- Но как он может доверять побежденным? - Подался вперед Лоон.

- Морковь и кнут... - Пожал плечами Седой.

- Что? - Не понял граф Сновид.

- Пряник и плеть. - Усмехнулся Северянин. - Если жестоко казнить за малейший намек на предательство и вознаграждать за верность, дворяне и горожане начинают сражаться весьма эффективно, особенно зная, что их семьи остались в качестве заложников.

- Он пользуется заложниками? - Уточнил Лоон.

- Нет. - Покачал головой северянин. - Не так. Прямо о заложничестве речь никогда не идет. Но было несколько прецедентов, после которых некоторые пылкие натуры поостыли, а по прошествии времени это и вовсе становится несущественно. Победитель вызывает восхищение. И, прежде всего, у собственной армии. Особенно если он щедр на награды и не отделяет себя от воинской массы.

- А он, по твоим словам, именно такой... - Задумчиво произнесла принцесса и вдруг остро взглянула в глаза Седого, которого помнила еще мальчиком. - Кто эта женщина, о которой поют в балладе "Белая рука"?

- Так до вас она уже дошла? - одобрительно усмехнулся Седой, впервые позволив себе - и, по-видимому, не без умысла - так откровенно выразить свои эмоции. - Хорошая песня, не правда ли?

- Очень хорошая. - Холодно кивнула Джевана. - Но я задала вопрос.

- Балладу написала графиня Корвин, ваша светлость. - Усмешка исчезла с губ разведчика, и он чуть прикрыл веками отливавшие сталью глаза. - О себе.

- Она слагает стихи? - Подняла бровь Джевана, успевшая уже решить, что авторство баллады должно принадлежать истинному мастеру. - Мелодия тоже ее?

- Да, ваша светлость. - Седой снова был невозмутим. - Она автор множества баллад и песен. Двор Кагена сейчас полон труверов и трубадуров, и все эти бояны и менестрели поют красавице Маргарите гимны, слагают дифирамбы, и восторги их не лживы, хотя многие из них ей люто завидуют. Но кто она, и кто они? Они бродячие певцы, живущие щедростью господ, а она графиня и родная сестра князя Задары...

- Сестра? - Насторожился Лоон, а Джевана почувствовала волну жара, прокатившуюся по всему ее телу и зажегшею с новой силой огонь в груди и внизу живота.

"Сестра!"

- Кузина. - Кивнул Сновид. - То есть, двоюродная сестра.

- Да, нет. - Покачал головой Северянин. - Куда там, мои добрые господа! Кузиной она ему приходится только по официальной версии. А на самом деле - единоутробная сестра. Нерина - сестра Карла Кагена, понесла, еще будучи не замужем. Карл и его жена Клавдия признали ребенка своим, а девушку побыстрее отправили под венец, тем более, что, как говорят, она была диво, как хороша. Только вот, когда год спустя она снова оказалась беременной, у ее супруга - графа Корвина - возникли на этот счет весьма серьезные подозрения, и еще до рождения Маргариты был тихо казнен один из рыцарей свиты, тот самый, что и являлся - по слухам - настоящим отцом Людвига. Ну а если отец и мать общие, то и дети...

- Они знают? - Вопрос задал Сновид, и Джевана в который уже раз отметила, что он весьма умен, но хитрый его разум направлен на неясные пока принцессе цели. Однако в том, что такие цели существуют, она уже не сомневалась.

- Думаю, что знают, - пыхнул трубкой Северянин, в очередной раз, показывая, что всего лишь ломает комедию, обращаясь к собеседникам с положенным титулованием. - Но наверняка знать невозможно. Самих их не спросишь, а у кого могли бы спросить они, мне неизвестно, да и как тут узнать?

- Она...? - Странно, но неожиданно Джевана обнаружила, что не может задать этот простой вопрос вслух.

- Да, - кивнул, как ни в чем не бывало Седой. - Он с ней спит.

- Давно? - Деловито уточнил Сновид, не обращая внимания на то, что вопрос этот не слишком нравится и Джеване, и Лоону. Причины не желать "ворошить" эту тему, наверняка, были у них разные, но ни герцог, ни принцесса - не могли, по-видимому, или не хотели объясняться по этому поводу.

- С весны, полагаю. - Ответил Северянин и начал выбивать трубку.

- А другие женщины? - Если бы могла, Джевана задушила бы графа Сновида собственными руками. Но не могла. Оставалось только "держать лицо".

- С тех пор, как при дворе появилась Мара Корвин, другие женщины князя не интересуют. - Спокойно объяснил шпион. - Ну, а если бы и интересовали? Боюсь, Маргарита не оставила бы им и единого шанса... выжить. - Добавил он с усмешкой и потянулся к вину.

- Она действительно так, красива, как описывает сама себя в балладе? - Почти надменно, но не без толики вызова в холодном, как зимний ветер, голосе, спросила Джевана.

- Пожалуй. - Лицо Северянина стало задумчивым, а в глазах снова проступила нежная лазурь. - Пожалуй, я назвал бы ее красивой, но красота... - Он замолчал на мгновение, как бы оживляя в воображении образ Маргариты Корвин и оценивая ее внешность по новой. - Я бы сказал, что она не столько красива, как вызывающе женственна.

- Что вы имеете в виду? - Нахмурился герцог Лоон.

- Я имею в виду, что она из тех женщин, на которых недостаточно любоваться... Ею хочется овладеть... и не раз, если вы, ваша светлость, понимаете, о чем я говорю, - со странной интонацией, в которой, как показалось Джеване, смешались ирония и печаль, объяснил Северенянин.

- Кажется, понимаю... - Кивнул герцог. - А она?

Он не уточнил, что именно его интересует, но все присутствующие, похоже, поняли его верно.

- Создается впечатление, - Северянин все-таки взял кубок, к которому примеривался уже пару минут, но пить не стал, потому что продолжал говорить. - Создается впечатление, что она влюблена в князя как кошка, но она, видите ли, не из тех женщин, что не способны держать себя в руках. Маргарита не воин, но многим умелым бойцам не мешало бы обладать выдержкой и самодисциплиной, какие есть у графини Корвин.


***

Можно ли напиться в пустыне?

Двусмысленный вопрос, а значит, лишенный смысла. О чем спрашивал Голос: об отсутствии воды или о нестерпимой жажде, порожденной зноем?

Глупец. - "Усмехнулся" Голос. - Но, так и быть, я дам тебе подсказку. Ты помнишь историю о муках Тантала?

Что ты имеешь в виду? - Хмуро спросил Людо, подозревавший, куда поведет его Голос на этот раз.

Не что, - поправил Голос с "хорошо различимым" оттенком раздражения. - А кого!

Кого же? - Голос хотел, чтобы Людо участвовал в диалоге, и Людвиг не мог ему в этом отказать. В глубине души он был даже рад, что Голос снова проявил инициативу и перестал отмалчиваться. А то, что тема была не из приятных, это уже совсем другое дело.

Тебя! - С явным сарказмом "в голосе" объявил Голос. - Ты думаешь ты неистощим? Поверь, это не так. Твоя жажда убивает, но ты этого еще просто не осознал.

Я...

Людвиг хотел возразить, объяснив, что ему лучше знать, каковы его желания, и соответствуют ли этим желаниям его возможностям, но осекся. Голос был прав: Людо переставал себя контролировать, едва оставался наедине с Марой, которую вожделел тем сильнее, чем больше ею обладал. Маргарита была неистощима и разнообразна, как целый мир. Дивный новый мир, что открылся перед Людвигом еще в их первую встречу, когда он потерял сознание и почти умер, не справившись с силой обрушившегося на него переживания. Но и теперь после многих месяцев "знакомства", каждое мгновение, проведенное с нею, оказывалось для него прогулкой по лезвию меча. Это была борьба с беспощадной волной, несущей жалкое суденышко его чувств на рифы неизбежности. Он был обречен на страсть, как ветер на простор, но его жажда не знала утоления.

Была ли она прекрасна? О, да! Несомненно. Во всяком случае, она была божественна в его, Людо Кагена, глазах. Для него этого было достаточно, хотя, как ему приходилось слышать, он не был единственным, кого впечатляла внешность графини Корвин. Однако, как он догадывался, дело было не только и не столько в той гармонии черт и соразмерности членов, которые и принято считать красотой. Главное заключалось в другом. Маргарита была естественна, как природа и на самом деле, как показывал опыт, не знала греха, наподобие мужчин и женщин из библейских сказаний. И сам он рядом с ней тоже становился похож на тех великих пастухов, что входили в палатки своих жен и наложниц и брали их с такой же естественной простотой, с какой делали и все прочее в своей жизни: ели, пасли коз, убивали врагов или говорили с Богом. Такой была и Мара, отдававшаяся Людвигу с непринужденностью дыхания, без которого, как известно, невозможно жить.

Но он "дышал", а значит и жил, обретая благодаря огню и нежности этой женщины то, чего был лишен до встречи с ней: сияния солнечного света в душе и его же животворящего тепла. Уже одно это опровергало любые домыслы о сатанинской природе Маргариты. О, нет, она не была демоницей-суккубом, хотя, видит бог, обладала дьявольской силой. "Огонь" Мары был подобен тому, что пылает, не зная утоления, в жерлах вулканов, а ее нежность была изменчива, как струящаяся с гор вода. Но в том-то и беда, что Людо "сгорал" в огне ее страсти и "тонул" в водах ее нежности. Он истощал себя, платя жизнью за любовь, знал это, но ничего не предпринимал для своего спасения, прежде всего, потому что не желал спасаться.

Это безумие. - Сказал Голос. - Ты себя убиваешь!

Выразиться определеннее было нельзя, но что значили эти слова для того, кто за несколько лет своей юности превратился из "княженка Людо" в "чудовище Людо Кагена"?

Однако неожиданно у Голоса обнаружился союзник.

- Вы должны быть осмотрительнее, мой господин. - Сказал Зигмунд.

Молчаливый от природы германец заговаривал сам только тогда, когда его господину грозила настоящая опасность. Так что, по-видимому, Людо следовало бы прислушаться к словам телохранителя, но, к сожалению, безумие любви пустило в его душе слишком глубокие корни.

Ты любишь Маргариту, но вожделеешь другую. - Попробовал, тогда, объяснить Голос, но напоминание о другой лишь вызвало приступ гнева. Князь Задара не желал ничего слышать о другой. Однако другие, по-видимому, понимали его сейчас куда лучше, чем понимал себя он сам.

- Это безумие. - Сказала Мара.

Стояла глухая ночь. Ночь без звезд и луны. Но в камине еще не вовсе угас огонь, и по временам всполохи всех оттенков красного пробегали по разгоряченным от соития телам.

- Это безумие. - Сказала она, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в глаза. - Я убиваю тебя своей близостью.

- Это сладкая смерть. - Признался Людо, любовавшийся ее губами.

- И напрасная... - Что-то прозвучало в ее голосе, что-то такое, отчего Людвиг почувствовал как накатывает на него очередной приступ гнева. Но почему?

- Что ты имеешь в виду? - Спросил он, еще надеясь, что ничего не случилось, что все останется по-прежнему.

- Я думаю... - Голос Мары звучал напряженно, чего почти никогда не случалось прежде. - Я знаю... Ты меня любишь, Людвиг... Постой! - Подняла она руку, останавливая готовое сорваться с его губ возражение. - Я тебе нравлюсь и ты желаешь меня... Но твоя ненасытность...

- Разве это не признак моей неутолимой страсти? - Все-таки спросил он, тоже приподнимаясь на локте и отвечая взглядом на взгляд.

- Да, пожалуй. - Согласилась она. - Но ты... Ты хочешь другую, Людвиг, и, обладая мной, овладеваешь ею...

- Что?! - Вскинулся разгневанный Людвиг.

- Что ты мелешь, женщина?! - Зло спросил он, садясь на разгромленной их только что отбушевавшей страстью постели.

- Я говорю правду. - Грустно улыбнулась Мара. - Ты возлежишь со мной, но пытаешься овладеть Ею. Но я не она, Людвиг, и твоя жажда не знает утоления.

- Чушь! - На самом деле он уже не был абсолютно уверен в том, что говорил, но прекратить спор не мог. Не мог согласиться с очевидным.

- Увы, нет. - Покачала головой Маргарита. - Я не знаю, кто она, но подозреваю, что это не просто женщина. Возможно, она богиня или демоница, или смутный образ, мелькнувший в твоем сне, но она существует, даже если ты не хочешь или не можешь сознаться в этом даже перед самим собой.

- Но я люблю тебя! - Воскликнул Людо в отчаянии оттого, что твердая почва под ногами превратилась вдруг в зыбучие писки.

- Любишь. - Согласилась Маргарита. - Твоя любовь, князь, принадлежит мне, но огонь твоих чресл зажжен другой. Поэтому ты убьешь себя напрасно, Людвиг... и я уйду вместе с тобой. - Почти шепотом добавила она.

- Что же делать? - В отчаянии произнес Людо вслух вопрос, который в других обстоятельствах никогда бы не предал воле воздушных струй.

- Для начала, взять себя в руки. - Предложила женщина, от которой кто-нибудь другой, кто не знал ее так, как знал Маргариту Людо, не стал бы ожидать такой невероятной рассудительности. - Тебе следует немного остыть и научиться контролировать свою страсть...

- Не надейся! - Неожиданно улыбнулась она, глядя Людвигу прямо в глаза. - Я тебя слишком люблю, чтобы отдать другой! Но нам следует умерить прыть, и лучший способ - это ненадолго расстаться...

- Расстаться? - Удивился Людо, который такую возможность даже не рассматривал.

- Да! - Твердо ответила женщина. - У тебя начинается компания... Император...

- Ах, да! - Сейчас Людо действительно вспомнил, что начинающаяся компания будет нелегкой. На встречу к нему шел сам император...

- А я пока уеду в Задар... - Предложила Мара.

- Ты...? - Ему вдруг стало страшно, а что если она, и в самом деле, решила его покинуть.

- Нет. - Покачала она головой. - Нет, Людо. И не надейся! - Снова улыбнулась она. - Я никому тебя не отдам, но если ты все-таки встретишь эту свою "Темную Даму", разрешаю тебе отиметь ее так, как тебе захочется. Возможно тогда, ты и мною будешь овладевать, как мной, а не как ею! - Она притянула голову Людо к себе и поцеловала в лоб. Потом отстранилась, посмотрела ему в глаза и хищно улыбнулась полными великолепно очерченными губами, показав заодно, и белые ровные зубы. - Но я уезжаю только утром, а теперь ночь... и... надеюсь, завтра ты сможешь отдохнуть...


***

Это было сродни безумию, но так все и обстояло: тоска по уехавшей в Задар Маргарите заволакивала душу серыми тоскливыми сумерками. Но, как оказалось, глубокая тень, легшая на сердце Людвига, обладала удивительными качествами. Забравшись в нее, как зверь в берлогу, спрятавшись ночной татью, выглядывающей на дорогу из затянутой мраком чащи, Людо чувствовал себя защищенным даже тогда, когда вокруг него, в аду кровавой битвы, рушились на землю люди и кони. Без солнца и тепла жить оказалось даже лучше, вернее, не жить, а воевать: убивать и рисковать быть убитым.

- Что там? - Спросил Людо, останавливая коня.

- Мост, ваша светлость! - Отрапортовал сержант, оказавшийся старшим среди столпившихся на дороге солдат.

Дорога здесь делала крутой поворот, обтекая слева огромную, нависающую над ней скалу, и для того, чтобы увидеть мост над горной рекой, обозначенный и на карте главного квартирмейстера армии, надо было обогнуть выступающее плечо горы, голое снизу и поросшее искривленными соснами поверху.

- Мост, ваша светлость. - Сказал сержант. - Люди маршала Бьёрка сожгли мост.

Надо бы посмотреть, что там и как. - Меланхолично предложил Голос.

- Показывай! - Приказал Людвиг и, спрыгнув с коня, пошел за сержантом сквозь расступавшуюся перед ними толпу солдат.

Солдаты не могут стоять толпой, или это не солдаты. - Голос не иронизировал. Он "зевал".

Верное замечание. - Не стал спорить Людо, но оставил вопросы дисциплины "на потом".

- Вот! - Виноватым голосом, как если бы, и в самом деле, нес ответственность за поступки имперских сил, сказал сержант.

Впрочем, мог бы ничего и не говорить. Слова были излишни, все, что требовалось, Людвиг увидел сам. Река была неглубока, но имела буйный нрав и, прорезав себе в мягком камне узкое глубокое ложе, шумела и бурлила довольно далеко внизу. Такую реку не перейдешь вброд, хотя несколько крепких и умелых людей смогли бы, пожалуй, перебраться на ту сторону - а расстояние между скалистыми берегами было, не сказать, что б очень большое - и перебросить веревки... Однако "на том берегу" стоял сейчас арьергард Бьерка, оживившийся при появлении Кагена, которого они, верно, узнали по небогатырскому сложению и черной одежде с редкими украшениями из серебра.

Золото Людвиг перестал носить еще два года назад, чувствуя себя в его присутствии едва ли не больным. В чем тут дело, он так и не понял. Но, хотя со временем идиосинкразия на aurum понемногу ослабла и почти сошла на нет, привычка осталась, и Людо отказался от золота, предпочтя ему благородный argentum.

- Вы бы отошли за скалу, ваша светлость! - По-видимому, сержант тоже увидел, как подчиняясь приказу высокого золотоволосого рыцаря, - шлем тот держал на сгибе локтя, - несколько лучников подняли оружие и приготовились к стрельбе.

Пусть им. - Меланхолично заметил Голос, почувствовавший, верно, внутреннее напряжение, возникшее в теле Людо при виде направленных на него стрел. - Все равно не попадут.

Ты так думаешь? - Спросил Людвиг, наблюдавший за приготовлениями лучников в привычной уже для всех манере внешнего равнодушия. - Или знаешь наверняка?

Знаю. - Отрезал Голос как раз тогда, когда несколько стрел уже устремились к князю Кагену. - Вот видишь! Промазали...

Левой рукой! - Резко скомандовал Голос, и, вскинувший руку Людо поймал стрелу, пролетавшую над его плечом.

Ощущение было странным. Показалось на мгновение, что поймать стрелу в полете - плевое дело. Но это не так, и Людо отлично это знал. Но ведь поймал!

"Поймал..." - Он посмотрел на стрелу, все еще зажатую в руке, затянутой в черную кожу перчатки, и перевел взгляд на лучников.

Те больше не стреляли. Стояли в растерянности, которую Людвиг легко опознал и на расстоянии, смотрели на противоположный берег, на князя Задара, способного стоять, не дрогнув, под стрелами и даже ловить их в полете.

Неплохо получилось. - "Кивнул" Голос. - Слухи о твоем мужестве и дьявольской удаче еще больше деморализуют армию Бьерка. Остается только не дать им уйти. Догнать, навязать сражение, и убить всех. Особенно этого... золотоволосого.

- Поднимите арбалетчиков на вершину скалы! - Приказал Людо, оборачиваясь к очень вовремя появившемуся на месте действия капитану. - Надо очистить противоположный берег от их стрелков.

- Помолчите! - Приказал он, увидев, что капитан собирается что-то сказать. - Я еще не закончил... Пошлите кого-нибудь в обоз за веревками... Несколько знакомых с горной местностью людей могли бы вот там, чуть ниже по течению, перебраться на противоположную сторону, а там, как видите, и деревья есть. Не прямо на дороге, но нам-то главное переправиться, не так ли?

А этого золотоволосого, - подумал он, обращаясь к Голосу. - Я убью лично.

Вот это поступок не мальчика, но мужа. - "Хмыкнул" в ответ голос. - Особенно если ты просто прикажешь палачу отрубить ему что-нибудь нужное для жизни...


***

- Рассказывай все! - Приказал Хальдеберд.

На самом деле он не ждал от этого рассказа ничего хорошего. Но, с другой стороны, должен же он был знать, что случилось с храбрым Бьерком?

- Рассказывай все! - Приказал он, уловив интонацию неуверенности в последней фразе рыцаря Кобье, докладывавшего подробности поражения. Рыцарь был офицером разведки и... ну, в общем, это была его работа - не пропускать ничего, что могло бы представлять интерес. Но он был новым человеком в ставке Хальдеберда и просто не успел еще узнать, что и когда может заинтересовать старого императора. Поэтому шпион решил не вдаваться в подробности, и зря, между прочим, потому что в последние дни в душе Хальдеберда острая паранойя сражалась насмерть с не менее острым - О, да, острым как мизерикорд! - приступом общей мизантропии. Понятно, что победителей в таких конфликтах не бывает, но жертвы исчисляются иногда астрономическими числами.

- Рассказывай все!

- Армия князя Кагена двигается на удивление быстро. - Сказал Кобье.

Он говорил правду, ничего кроме правды, - следуя в этом непреклонной воле императора и своим должностным обязанностям, - но звук его голоса выдавал владевшее рыцарем внутреннее напряжение. Увы, с годами Хальдеберд стал глуховат к такого рода нюансам и не мог вполне насладиться речью своего шпиона. Его интересовало лишь содержание рассказа, грубая правда жизни, простая - прямолинейная и недвусмысленная - семантика отчета или доклада, но никак не тонкие смыслы, с помощью которых он был бы способен правильно интерпретировать звучащие теперь в его полевой ставке слова.

А между тем на дворе стояла глухая ночь, а "двором" ставки являлась небольшая горная долина с от века ютившейся здесь крохотной, богом забытой деревенькой. Приземистые серые домики, сложенные из осколков окружающих людское поселение скал, были тесными и вонючими, а посему квартирмейстеры ставки даже не пробовали разместить императора в одной из этих халуп. Просторный и удобный шатер из двойной шерстяной ткани и полотна - вот где помещалась теперь штаб-квартира Хальдеберда. Крошечная спальня с узкой походной койкой и двумя жаровнями для поддержания хоть какого-то тепла - император был немолод и сильно мерз даже под меховыми одеялами - и просторный кабинет - вот, собственно, и все, не считая закутка для верного слуги.

Итак, время было позднее. Полночь или близко к этому. Три дня кряду лил проливной дождь, и, хотя теперь о нем напоминала лишь сырая земля и низкие, буквально придавившие долину облака, было настолько холодно, что при дыхании изо рта людей вырывался пар. Однако в императорском шатре, в просторной его части, именуемой кабинетом, было чуть теплее. Во всяком случае, несколько жаровен с раскаленными углями создавали такую иллюзию. К тому же под плотным пологом шатра горели свечи, вставленные в походные бронзовые шандалы. Впрочем, они освещали только самый центр "помещения", то есть, то место, где сидел в простом деревянном кресле закутанный в меха император Хальдеберд, стоял перед ним на дорогом восточном ковре, служившем полом, рыцарь Кобье, и были сосредоточены все три жаровни. Вот эти жаровни и служили как раз границами крошечного "обитаемого пространства", за пределами которого, если и не торжествовал его величество Мрак, то, во всяком случае, правила его дочь-наперстница Тень.

- Армия князя Кагена двигается на удивление быстро. - Рыцарь говорил с интонацией, напоминающей о ходьбе по тонкому льду. Лед тонок. Он трещит под ногами и покрывается сетью трещин, но пока держит человека, пересекающего замерзший пруд или русло реки. Это опасное дело - идти зимой по непрочному льду. Это скажет вам всякий, кто стоял когда-нибудь над темной водой на трещавшей и готовой исчезнуть из-под ног опоре. Очень неприятный опыт, очень нехорошие воспоминания...

- Армия князя Кагена двигается на удивление быстро. На самом деле она идет так быстро, что оторваться от нее - даже в горах или, возможно, в горах в особенности - можно, лишь бросив обозы и обратившись в отчаянное бегство. Маршал Бьерк удерживал дисциплину до самого конца. - На этом последнем слове шпион поперхнулся и почувствовал, как его лоб покрывается испариной. - Армия отступала в порядке, а не бежала, поэтому у нее не было шансов оторваться от Кагена и...

- Каген его догнал. - Хальдеберд не спрашивал, он подводил итог первой части доклада.

- Да, ваше величество! - Поклонился рыцарь. - Каген догнал маршала в долине реки у Безансона и навязал сражение. В сущности, у графа Бьерка не было шанса избежать сражения, и он его дал. Однако у Кагена было пятнадцать тысяч воинов, а у маршала всего одиннадцать, и... Падение морали отмечалось еще после прежних поражений, но после десяти дней непрерывного голодного марша через горы с холодными ночевками и пустыми животами...

- Мне докладывали, что Каген ведет тридцать тысяч...? - Хальдеберд обозначил вопрос интонацией, но суть вопроса лишь подразумевалась контекстом, не более.

- На самом деле, ваше величество, у князя сейчас порядка пятидесяти тысяч воев в строю, но провести так много людей так быстро по таким ужасным дорогам не представляется возможным. Хотя и с пятнадцатью тысячами это не рядовая операция... - Осторожно объяснил шпион. - Каген оставил основные силы двигаться на северо-запад по нескольким дорогам, а сам пошел напрямик, догоняя маршала Бьерка. Мне кажется, при этом князь неоправданно рисковал, ведь если бы вы... или кто-то другой пришел к Безансону одновременно с графом Бьерком... Впрочем, я всего лишь шпион, ваше величество, а не военачальник, мне трудно судить о том, что является для полководца оправданным риском.

"Но, тем не менее, судил... и вынес вердикт". - Как ни странно, Хальдеберд не рассвирепел, обнаружив, что думает о нем, великом императоре Хальдеберде, жалкий шпион, рыцарь Кобье.

"Он прав, - решил император. - Я проявил слабость и упустил свой шанс поймать мальчишку Кагена со спущенными штанами. Черт возьми, возможно, это был мой единственный шанс!"

Но кричи или рыдай, или рви волосы на голове, а все это уже свершившийся факт: Каген пришел к Безансону, навязал Бьерку сражение, и разгромил маршала вчистую. Рассек построение, смял, принудил к беспорядочному паническому бегству, и вырезал легкой кавалерией, которой было где развернуться в широкой речной долине.

Как такое возможно? Возможно ли такое вообще?

"Откуда взялся этот страшный человек?" - Вопрос без ответа. Вернее, ответ императору хорошо известен, только ответ ли это?

Задар маленькое ничтожное княжество. Ну, пусть не такое уж маленькое и не настолько ничтожное, как хотелось бы думать, но кому в Европе есть дело до этой чертовой дыры на чертовых Балканах? Кто они вообще такие, это задарцы? Дикие козопасы да неграмотные рыбаки - вот кто они такие, но неожиданно князь этих засранцев - да кто он такой вообще, этот их князь? - начинает неостоновимое движение к высшей власти. Необоримое, непрерывное и совершенно смертоносное движение. Он начинает с жалкой кучкой людей, набранных в диких, поросших лесом горах, а спустя несколько лет, разгромив мимоходом - едва ли не играючи - лучших полководцев мира, ведет за собой уже огромную и практически непобедимую армию. Великолепную армию. Замечательно обученную, полностью оснащенную, дисциплинированную армию. И все это он сделал сам. Без посторонней помощи. Без состоявшихся, доказавших себя когда-то раньше и где-то в другом месте, а теперь вставших под руку молодого князя Задара маршалов, хотя и собственные капитаны Кагена совсем неплохи, но... Даже его дед, который, как говорят, все еще жив и коротает свои дни в почете и довольстве в старом Задарском кремле, даже он не участвует в войне. Людвиг Каген все делает сам. Один.

- Что-то еще? - Спросил Хальдеберд, когда шпион закончил доклад, не упустив, на этот раз, ни одной, пусть даже самой отвратительной подробности поражения. Во всяком случае, император поверил, что так все и обстоит.

И все-таки он спросил:

- Что-то еще?

- Да, ваше величество. - Поклонился рыцарь. - Собственно, ни к сражению, ни к разгрому армии маршала Бьерка это прямого отношения не имеет, но, возможно, это важная деталь... Среди пленных оказался и барон Дитц, командир роты лучников. Князь Каген приказал его колесовать, собственноручно прервав мучения барона в самом конце... Ну, вы понимаете, ваше величество...

- Колесовал? - Удивился император.

- Да, ваше величество. - Снова поклонился шпион. - Было объявлено, что барон казнен за попытку убийства князя Кагена.

- И они смеют называть меня Василиском?! - Вскричал, тогда, потрясенный этим известием Хальдеберд.

- Никогда не слышал, чтобы вас так называли, ваше величество. - Лицо шпиона было непроницаемо, лишь по вискам стекали струйки пота. - Но князя Кагена даже в его собственной армии называют Аспидом. Правда на дисциплину и надежность войск это не влияет...


***

После семи месяцев непрерывных маневров, трех затянувшихся осад и двух генеральных сражений - чтобы не перечислять утомительно-длинный список мелких стычек - наступила поздняя осень, стремительно превратившаяся, затем, в раннюю зиму. В студен выпал снег, и продолжение войны стало временно невозможным. Впрочем, перед самым снегом, выпавшим в четвертый день месяца - торэк, днем раньше, в воскресение господне, как говорили в тех местах, или в неджелю, как предпочитала говорить Джевана, маршал Дейдье в очередной раз разгромил герцога Лоона в битве при Кросно. Раненый в правое плечо и левое бедро герцог был в бешенстве. Он страдал, но главное, ему так и не удалось выиграть у империи ни одного генерального сражения. Это был позор и жуткое унижение, и, кроме того, поражение, которое не имело на самом деле уже никакого стратегического значения, имело для герцога Лоона далеко идущие политические следствия. Дело в том, что положение империи, в любом случае, не внушало оптимизма - с этой победой или без нее - но как раз в торэк, через день после сражения стало известно о смерти императора Хальдеберда. Старик погиб, как и жил, с гордо поднятой головой. Если не лгали известия, за две недели до сражения при Кросно, Хальдеберд лично возглавил последнюю отчаянную атаку рыцарей на фланг уже победившего в сражении князя Кагена. Атака эта была действительно последней, потому что других резервов у императора к исходу седьмого часа битвы не оставалось, и отчаянной, поскольку ничего уже не решала. Но Хальдеберд поступил как мужчина и воин, и его рыцари остались ему верны до конца. Все они погибли, и император вместе с ними. Но это уже были подробности, и никто не мог объяснить принцессе и герцогу Лоону, как это вышло, что в конце сражения на поле брани полегло семьсот лучших рыцарей Европы. Зачем? Почему? Как? Но, видимо, князь Каген никогда не поступал так, как того следовало ожидать, исходя из традиции и имевших место прецедентов. Рыцари были истреблены поголовно, словно на них пало проклятие небес или приговор жестокосердного суда, и с ними вместе сгинул император Хальдеберд. Погиб, сообщали гонцы. Был убит, писали в своих "известиях" шпионы. Пал в гуще битвы, гласило официальное обращение двора в Кельне.

- У императора есть наследники! - Хмуро бросил Лоон.

- Были. - Осторожно поправил находящегося не в духе герцога граф Сновид.

"Были", - согласилась с ним Джевана.

Впрочем, многое зависело от того, как быстро Каген доберется до Кельна и что он предпримет, вернее, уже предпринял сразу же после победы в сражении.

- В Кельне сильный гарнизон. - Хрипло простонал герцог Лоон, которого мучили сильные боли. Его стон был похож на собачий лай.

- Никакой гарнизон не выдержит длительной осады, и никто не помешает Кагену держать осаду столько, сколько он захочет. - Возразил Сновид.

- А мы? - Спросила Джевана.

- А мы способны ему помешать? - Вопросом на вопрос ответил Сновид и иронично поднял бровь.

- У нас семьдесят тысяч воинов... - Лоон уже не был так уверен в себе, как еще несколько месяцев назад, но формально он был прав.

- Я не буду сражаться с императором Людвигом. - Став снова серьезным, сказал Сновид. - Пророчество исполнилось, и не нам вставать на пути у того, кого избрали победителем небеса.

- Что же нам делать? - Ощерился Лоон.

- Принести ему клятву верности, - пожал плечами граф. - И поцеловать руку.

От Джеваны не укрылось странное выражение глаз Сновида, когда он быстро - едва ли не воровато - посмотрел в ее сторону. И интонацию, изменившуюся на последнем слове, она услышала и оценила.

"Вот как..." - подумала она, рассматривая двух людей, с которыми много лет назад начинала этот так и не удавшийся поход.

"Или все-таки удавшийся?"

Возможно, все, что они делали, являлось частью Великого Плана. Малой частью, ничтожной деталью, но пророчества ведь не просто так приходят в мир людей. И пути их воплощения, порой, настолько извилисты и причудливо вычурны, что простым смертным и не разобрать, что там и отчего произошло, чему стало следствием и чему положило начало. Но так же возможно, что все это только слова. Пустые звуки, лишенные смысла, а правда - вот она: все было напрасно, потому что неправильно. И теперь за ошибку придется платить.

"Меа кульпа... Моя вина... Моя".

Ее. И никого больше.

"Но правды не знает никто... кроме богов... А боги..."

Ответят ли боги на ее вопрос?

Джевана никогда не злоупотребляла даром, и Сокровенное Знание использовала редко и только тогда, когда человеческие возможности бывали исчерпаны до конца, а цель стоила и крови, и страдания, и посмертной судьбы. Но сейчас все так и обстояло, и, значит, пришла пора задать вопрос.

- Прошу простить меня, судари мои! - Сказала она ровным голосом. - Я покину вас ненадолго. А вечером... Вот вечером и продолжим наш разговор. - И, плавно повернувшись, пошла прочь, оставляя за спиной не только герцога Лоона и графа Сновида, но и всю свою прежнюю жизнь, потому что после того, что она собиралась сделать, пути назад не будет. Будет или Великое Восхождение, которое, если выражаться грубыми человечьими словами, есть смерть плоти, либо новая жизнь. Иная, но какая точно, узнать можно будет, только дожив до нее и приняв в себя, как свою и ничью больше жизнь.


***

Разумеется, он не отдавал таких приказов, хотя и мог бы, поскольку все это отнюдь не ново под луной. Не впервые, не внове. Однако Людвиг не унизился до того, чтобы отдавать такие приказы. В конце концов, он князь Задара, а не император Хальдеберд, который распорядился бы подобным образом, не задумываясь и не испытывая никаких чувств, тем более, угрызений совести. Впрочем, и Людо не испытывал, но дело было не в двуличии, а в уровне взаимопонимания. Его люди были его людьми. Стали такими, кем бы ни были в прошлом. И, совершив однажды обдуманный переход под его руку, со временем осознали - часто и с удивлением - что давно уже служат не за страх и, тем более, не за деньги. А как это вышло, как могло случиться, - сие оставалось тайной, раскрыть которую никто - из тех, кто задумался - так и не смог. Произошло. Это факт. Случилось как-то - уж не благодаря ли колдовству? А хоть бы и так! - но стало возможным. А дальше просто. Понимать своего господина - это ведь как дышать: происходит с естественностью и легкостью, с какой одна часть организма "понимает" другую. Рука голову, например, или глаза - сердце.

И вот, хотя никаких особых приказов на сей счет, никем отдано не было, как-то так получилось, что все родственники Хальдеберда погибли в течение одного месяца. Все до единого, где бы они в это время не находились: в Мёльме, или Цюрихе, в Намюре, в Утрехте, везде. В городах, крепостях и замках. И печальные вести об их кончине, разумеется, достигли ушей Людвига. Ну, не могли же, в самом деле, его люди не сообщить князю о том, что племянница императора - вот ведь случай! - упала со стены замка Нойшванштайн, да и разбилась насмерть, или что внук Хальдеберда Торбен задохнулся, подавившись во время обеда - в Брюгской своей резиденции - куском свинины? Всех их прибрала костлявая, словно утянул за собой, уходя в ад, старый император, которого теперь все чаще именовали Василиском. Василиск то, Василиск это, а имя, настоящее имя и многочисленные титулы покойного Хальдеберда достались одной лишь бюрократии, которая, как известно, не шумит и не суетится, а ведет свои дела в упорядоченной тиши кабинетов и архивов.

А время не стояло на месте. Снегопады сменялись дождями, но и солнечные дни случались той зимой тоже и неоднократно. И в унор из Рима в Марбург, где зимовал князь Каген, три нунция в ранге кардиналов привезли коронационную буллу с золотой печатью. Людо взял свиток в руки, брезгливо поморщившись, когда его пальцы коснулись золота, пробежал глазами текст, и кивнул, передавая документ секретарю.

- Коронация в апреле. - Объявил он и поочередно поцеловал три пастырских перстня. Золото.

"Золото, черт возьми!"

От прикосновения к золоту губы обожгло, словно бы коснулся раскаленного металла. Но Людвиг умел терпеть боль. Вытерпел и это. Поцеловал, поклонился и ушел в личные покои, сославшись на нездоровье. А ему, и в самом деле, недужилось. То ли лихорадка начиналась, то ли вновь открылось кровотечение в легком. Однако дел было много, как никогда, и ушел он от папских нунциев не для того, чтобы лечь наконец в постель, а для того, чтобы заняться хотя бы самыми насущными из накопившихся дел.

- Что скажите, ваше преосвященство? - Спросил он, войдя в свой рабочий кабинет, где уже в течение часа его терпеливо дожидался еще один кардинал.

- Прикажете меня пытать? - Вопросом на вопрос ответил старик.

Выглядел кардинал неважно. И то сказать, его попытка тайно добраться до Рима успехом не увенчалась, а прятаться - в его возрасте, да еще и зимой - оказалось совсем нелегко.

- Хотите умереть мучеником? - Вопрос прозвучал по-деловому, почти без эмоций, и от этого, вероятно, кардиналу действительно стало плохо. Он живо представлял, на что способны палачи, получившие соответствующий приказ и сразу же понял, что расскажет все и сразу, как только раскаленная сталь коснется его старческой кожи. Так зачем же, тогда, вся эта бравада? Даже с Хальдебердом можно было играть в сложные игры со ставками на жизнь, а вот с этим вот... с этим...

"Аспид! Аспид и есть!"

Вот с ним играть не следовало. Просто потому что он не принимал игр. Никаких. Вот, что увидел кардинал Ратцингер, взглянув в холодные глаза князя Кагена.

- Я отдам вам архив императора. - Сказал он упавшим голосом.

- Отдадите. - Согласился Людвиг, по-прежнему бесстрастно глядя на священника. - Но этого недостаточно.

- Чего вы хотите еще? - Казалось, что от истерики кардинала отделяет такая тонкая грань, что еще немного, и он не сможет говорить членораздельно.

- Комментарии. - Холодно объяснил Людвиг. - Мне нужны комментарии, ваше преосвященство. Мне и моим людям будет интересно послушать ваши комментарии к документам покойного Хальдеберда. Ведь вы готовы нам помочь?

- Да. - Но это было единственное, что еще был способен произнести кардинал. Только это "Да". Только "Да". Да...


***

Девять посетителей, три дюжины бумаг на подпись - а он, разумеется, никогда ничего не подписывал, если прежде не прочел, - и коронационные распоряжения, которые Людвиг продиктовал ночному секретарю, когда уже было далеко за полночь. За узкими стреловидными окнами, врезанными в толстые каменные стены, непроглядный мрак: ночь, непогода, зима... Ни звезд, ни луны - тьма египетская и холод одиночества. А еще смертельная усталость и унылая, знобкая тоска... Но сон не идет, хоть убей, и нет конца этой вечной ночи.

- Ваше высочество... - Ночному секретарю страшно, но чутье - тонкий нюх дворцового человека - подсказывает, молчать нельзя.

- Да. - Говорить не хочется, но, наверное, секретарь, не замеченный прежде в дурости, знает, что делает, отвлекая Людвига от тяжелых как камень мыслей.

- Полчаса назад в замок прибыла дама... - У секретаря сухо во рту, несмотря на то, что в покоях отнюдь не жарко. Он в ужасе, но отступать поздно, да и некуда.

- Ночью... в непогоду... - Князь поднимает взгляд, смотрит внимательно, терпеливо ждет.

- Да, ваша светлость. - Даже в неверном свете масляной лампы видно, как побледнел ночной секретарь князя. Кажется, это называется "смертельная бледность".- Ночью... Ей не хотели открывать, но... Но почему-то открыли.

- Опустили подъемный мост... - Экая безделица, не правда ли? Всего-то и дел, что опустить подъемный мост, поднять решетку, открыть ворота... Тому, кто знает, как устроены замковые ворота, кто, как Людо Каген родился и вырос в замке, хорошо известно: это тяжкий труд и непростая задача, не говоря уже о том, что после заката крепости закрываются до утра. Таковы правила. Таков устав караульной службы. Так что и удивляться, собственно, нечему, если вам говорят, что дама прибыла в замок за полночь, потому что, видимо, привыкла путешествовать по ночам.

- Да, ваша светлость. - Признает секретарь очевидное. - Это странно, но ей открыли.

- Кто бы это мог быть? - Создается впечатление, что вопрос не задан: князь Каген, словно бы, размышляет вслух. Однако задан вопрос или нет, у произнесенной князем фразы есть все признаки вопроса, а из собеседников у Людвига Кагена в данный момент только его ночной секретарь.

- Она не назвалась, ваша светлость. - Обреченно признает секретарь. - Но по... попросила, чтобы вы ее приняли.

- Попросила? - Князь смотрит в глаза секретаря, не мигая. - Или потребовала?

- По... - Но тут голос окончательно изменил секретарю, и он не смог продолжить начатое слово.

- Потребовала. - Людвиг не удивлен.

Разве Судьба спрашивает разрешения? Разве Смерть представляется, приходя к тому, на кого пал ее выбор?

- Пустое! - Отмахивается он от стремительно впадающего в безумие секретаря и встает. - Пригласи ее войти!


***

"Ну, вот и все!"

Однако, подумав так, произнеся - пусть и мысленно - эту сакраментальную фразу, он не испытал ни страха, ни волнения. И разочарованию не нашлось места в его гордом сердце. Однако же, стоило ему так подумать, и Людо почувствовал, как отступает боль, и уходит из тела немочь. Когда все кончено, ничто уже не может отвлечь душу от последнего усилия.

"Я прожил, сколько мог..." - Даже теперь он не думал о Судьбе или Богах, как о внешней необоримой силе. Людо Каген никогда не был ничьей марионеткой, не признает он чьего либо права на себя и в это, по всем признакам, последнее мгновение своей жизни.

Кстати о правах... - Показалось ли ему, или, и в самом деле, сквозь наигранную иронию Голоса прорвалось напряжение последнего мгновения?

Ты предъявляешь на меня права? - Искренне удивился Людо, никогда не рассматривавший Голос в качестве кого-то, кого законники назвали бы "Юридическим лицом".

- Я? - "Ужаснулся" Голос. - Ни в коем случае! Но есть кто-то другой, кто, как мне кажется, имеет на тебя кое-какие права...

На меня?! - Но ответ был очевиден, и оставалось только сожалеть, что ему потребовалась подсказка.

"Мара..."

Голос был прав, но, по-видимому, было слишком поздно, чтобы пытаться что-нибудь сделать. Его время истекло, ведь не даром ночная гостья пришла именно тогда, когда у него не осталось больше врагов.

"Не врагов, а Врагов", - поправил он себя мысленно.

Врагов-то у него как раз было много, - и останься он теперь жив, станет еще больше, - а вот тех, кого можно было бы, не покривив душой, назвать врагом с большой буквы, уже не осталось. Он убил их всех, а его убьет Судьба.

Красиво. - Усмехнулся голос, и в этот момент ночной секретарь легко ударил костяшками пальцев в створку двери, предупреждая князя о своем возвращении.

- Входите. - Разрешил Людвиг и повернулся лицом к двери.

Первым в кабинет князя вошел секретарь, за ним, отстав на шаг или два - смотря чьими шагами мерить, - вошла высокая женщина, с ног до головы закутанная в меха. На ней была надета длиннополая шуба из меха куницы, сапоги, отороченные росомахой, и шапка из куницы, украшенная хвостами черно-бурых лис. Лицо ночной гостьи скрывалось под алым шелковым платком, оставлявшим открытыми лишь глаза. Огромные, необычного разреза серые глаза под тонкими светлыми бровями.

Странно... - Голос был растерян и даже не пытался этого скрыть. - Я ожидал кого-то другого.

Полагаешь, Костлявая не могла послать кого-нибудь вместо себя? - А вот Людо, как ни странно, даже не удивился.

Чего-нибудь в этом роде вполне можно было ожидать от склонной к вычурностям Хозяйки Судьбы. Во всяком случае, его собственную жизнь обычной назвать было сложно. Слишком замысловатый сюжет, слишком много боли, и мало радости.

"И концовка в духе греческой трагедии..."

- Боюсь, это еще не конец. - Голос женщины звучал ровно, но, несмотря на ее старания скрыть чувства за звуками речи, Людвиг понял, что женщина расстроена и раздражена.

- Что привело вас в мой дом, принцесса? - От звука его голоса она вздрогнула, потому что голос Людвига был напрочь лишен эмоций. Холодный, как зимний ветер, равнодушный, как пустые небеса.

- Я... - Джевана споткнулась на первом же слове, чего с ней никогда не случалось прежде, но все-таки нашла в себе силы продолжить начатую фразу. - Я проиграла, Людвиг. Не правильно прочла руны судьбы... - Она сбросила с головы шапку вместе с платком, закрывавшим лицо. В глазах принцессы клубился туман, пронизанный грозовыми всполохами. - Ты ведь знаешь, о чем я говорю?

- Возможно. - Кивнул Людо, отсылая секретаря таким движением руки, что бедняга не скоро осмелится вновь переступить порог княжеского кабинета. - Проходи, Джевана, садись. - Указал он рукой на кресло у камина.

- Спасибо, Людвиг. - Принцесса постояла мгновение, глядя на Людо широко открытыми глазами, и вдруг улыбнулась, хотя улыбка, следует признать, напоминала скорее оскал раненого, но непобежденного зверя. Хищного зверя, разумеется. Опасного зверя. Росомахи, например, или рыси... - Ты очень добр, князь, но я не заслуживаю твоей доброты.

- Хочешь рассказать? - Спросил Людвиг, пододвигая к огню еще одно кресло.

Однако принцесса так и осталась стоять, не сдвинувшись с того места, где остановилась несколькими мгновениями раньше.

- Что-то не так? - Спросил он.

- Все так. - Улыбнулась она в ответ, и на этот раз улыбка получилась чуть лучше. Во всяком случае, она оживила лицо Джеваны, осветив его холодное совершенство отсветом печального, но все-таки живого огня, горевшего где-то в глубине души истинной Девы Севера. - Хочу рассказать. Расскажу... Но не сейчас. Не сразу...

- Хочешь вина? - Людвиг подошел к столу и взял с серебряного подноса серебряный же, черненый кувшин.

- Хочу. - Чуть опустила голову в знак согласия принцесса, внимательно, словно впервые, рассматривавшая невысокого худощавого мужчину в черной одежде. Белыми были только кружева манжет. Снежно белые кружева, черная шерсть и кожа, темное серебро.

- Сколько тебе лет? - Неожиданно спросил Людвиг, передавая ей кубок с вином. Синие глаза смотрели в серые глаза. Он видел опасный туман, она - надвигающуюся бурю.

- Сорок семь. - Ответила Джевана и чуть подняла подбородок, словно хотела сказать ему, смотри, Людо, теперь ты знаешь правду! Но...

- Это много или мало? - Он, как ни в чем не бывало, пригубил вино и вновь посмотрел на принцессу. - Я имею в виду, для вас это много или мало?

- Не много. - Объяснила она, удивляясь уместности уточнения. - По вашему счету я немногим старше тебя.

- Ну, я так и думал. - Кивнул Людвиг и сделал еще один глоток вина.

Вино было хорошее: крепкое и терпкое. От него становилось теплее.

- Выпей, Джевана. - Сказал он, видя, что она так и не попробовала вина. - Это хорошее вино. Оно согревает.

- А ты, - сказала она тихо. - Ты согреешь меня, Людвиг Каген?

Ответом ей стала тишина. Людо молчал. Стоял напротив нее, смотрел, оставаясь - по крайней мере, внешне - совершенно спокойным, молчал.

- Я должна умолять тебя о близости, как о милости? - В ее словах не было гнева, но зато явственно звучало отчаяние.

- Нет. - Покачал головой Людо. - Нет, разумеется, но... У моей Судьбы злые шутки.

Он отставил кубок и протянул руку Джеване:

- Пойдем, принцесса! До рассвета не так уж много времени...

- А мне еще надо успеть преставиться. - Впервые за все время разговора улыбнулся Людвиг.

- Тогда поспешим. - Улыбнулась и Джевана, и эта третья улыбка вышла у нее вполне человеческой.

***

- Я ошиблась. - По-видимому, если бы не низкая облачность, сейчас бы уже рассвело. Но на дворе зима, а зимой светает поздно, даже если и нет этих чертовых снежных туч.

Людо приподнялся на локте и посмотрел на Джевану. Света от нескольких почти догоревших, но все еще живых свечей хватило, чтобы увидеть: глаза женщины открыты, но смотрит она не перед собой, а в себя. Лежит, словно уснула, утомленная страстью. Прекрасное тело расслаблено, в огромных глазницах сгустилась тень... но принцесса не спит, и, если приглядеться, можно различить блеск ее зрачков. Веки подняты, глаза открыты...

- Я ошиблась. - Сказала она, и теперь Людо молча смотрел на Джевану в ожидании продолжения.

Несколько часов назад он без возражений и сожаления принял идею смерти, но вместо того, чтобы умереть, оказался теперь в постели с принцессой Джеваной - самой красивой и желанной женщиной, какую он мог себе представить перед тем, как встретил Мару. Ошиблась ли принцесса, и в чем она ошиблась, если это произошло на самом деле? Вероятно, сейчас он это узнает. Однако одну вещь он уже знал: ошибался он. Предчувствие собственной смерти он принял за неутоленную страсть к Джеване. Ошибся он, ошиблась Маргарита, почувствовавшая в его душе тень, но не способная рассмотреть ее вблизи.

"Я ошибся... и ты, Мара, ошиблась. Тебе не следовало уезжать... "

- Я ошиблась. - Словно вторя его мыслям, повторила Джевана. - Не увидела в тебе Тебя. А пока раздумывала... Ты ведь любишь ее, а не меня. Возможно, когда-то - в Кериче или еще раньше - ты меня желал, но это время прошло. Кто она?

- Какая разница? - Ответил Людвиг. - Женщина... которая смогла убедить меня, что я люблю ее, а хочу тебя.

- А теперь скажи то, о чем ты подумал на самом деле. - Попросила Джевана.

Она по-прежнему лежала на спине, нагая и прекрасная, но чувствовалось, что принцесса нисколько не гордится своей воспетой в песнях красотой, точно так же, как не стесняется наготы.

- Я подумал, - Людо решил, что она может знать, тем более, что никому больше он своей тайны рассказать уже просто не успеет. - Я подумал, что пророчества такого рода, как в моем случае, ничем, собственно, неотличимы от проклятий. Был проклят Хальдеберд, и избранником судьбы - ее орудием - оказался я. И чем же стала для меня эта избранность? Уж не проклятием ли?

- Я тоже являюсь частью пророчества... - Легкие слова, словно шепот или звук дыхания.

- Но о тебе там ничего не говорилось! - Возразил Людо. - Или мне не известен весь текст пророчества?

- Его слова туманны... - Всего лишь намек, но иногда большего и не требуется.

Заплутал в тумане. - Напомнил Голос.

Туман ее глаз... - Откликнулся Людо.

- Когда ты узнала? - Спросил он вслух.

- Через два дня после сражения при Кросно, когда до нас дошла весть о гибели Хальдеберда.

- Ты умеешь смотреть? - Предположение отнюдь не казалось невероятным. Напротив, если и есть еще в мире люди способные смотреть, то искать их следует на севере.

- Умею. - Неожиданно Джевана села. Движение было стремительное - почти мгновенная смена поз - но настолько плавное и естественное, что Людвиг на него никак не отреагировал. Увидел, но не понял, а когда понял, было поздно реагировать. А на подсознательном уровне, там, где властвуют вбитые намертво боевые навыки, "и травинка не шелохнулась".

- Умею. - Сказала Джевана. - Смотрела, гадала на рунах, ворожила над вересковым дымом... Я вплетена в этот узор словно нить, и моя судьба пересекается с твоей...

- Грустно. - Сказала она через мгновение. - Могла быть любовь, хотя могла случиться и ненависть, но мне все же хочется думать о любви. - Она грустно улыбнулась все еще молчавшему Людо и коротко посмотрела в окно, словно бы решая, есть еще время или уже нет? Но, по-видимому, время - пусть и немного - у них еще было.

- Теперь уже ничего не изменить... - Сейчас Джевана смотрела ему прямо в глаза: стальной взгляд смерча, встретившийся с темной синью ночи. - Ты встретил ее раньше, чем я смогла тебя найти. Но в этой истории, Людвиг, увы нет победителей. Одни проигравшие. - Она продолжала смотреть ему прямо в глаза, и он тоже не отводил взгляда. - Умер Хальдеберд, а сейчас уйдешь и ты... Ведь ты чувствуешь Ее, Людвиг, ведь так?

- Да. - Коротко ответил он. - Я ее чувствую и знаю... Она подождет немного, Джевана. Даст нам договорить и позволит мне одеться и привести себя в порядок... Говори!

- Умрешь ты, и мое сердце будет разбито. - Голос Джеваны вновь звучал ровно, и чувства покинули ее взгляд. - Я уйду вслед за тобой, не имея и тени надежды встретить тебя вновь.

- Прости. - Коротко поклонился Людо, отрывая взгляд от ее холодных глаз, и сделал движение, собираясь встать с постели.

- Тебе не за что извиняться, князь! - Она покинула огромную кровать первой. Когда Джевана этого хотела, она могла двигаться очень быстро. - Ошибку совершила я, мне и платить, но...

- Что-то еще? - Спросил он сухо, оставляя постель и начиная одеваться.

- Кто-то еще. - Она тоже уже одевалась, но разговор, судя по всему, закончен не был. - Эта женщина... Горе убьет ее, иссушив душу...

- К сожалению, мне нечем ей помочь. - Людвиг задержал на мгновение взгляд на своем кинжале. - Как, впрочем, и тебе.

- Сапфиры и серебро... - Джевана тоже смотрела на богато украшенный кинжал, на котором, как оказалось, совсем не было золота. - Как давно ты перестал пользоваться золотом?

- Год. - Пожал он плечами, рассеянно глядя на принцессу. - Может быть, два. Не помню. Все произошло как-то само собой.

- Мы все уйдем... - Сказала, тогда, Джевана.

- Люди смертны. - Усмехнулся Людвиг.

- И только любовь бессмертна. - Она снова смотрела ему в глаза.

- Так говорят... - Он не отвел глаз, вернув Джеване бестрепетный взгляд. - Что ты увидела, Джевана?

- Мы сможем вернуться... - Ответила она. - Могли бы... если... - Она колебалась, явно не решаясь закончить свою мысль.

- Кто из нас троих? - Спросил Людвиг.

- Все и никто. - Решившись наконец, выдохнула принцесса.

- Все и никто... - Повторил за ней Людо, начинавший постигать одну из величайших тайн жизни.

- Он. - Сказала Джевана. - Почти ты, но не ты. Всегда только сапфиры и серебро, до той последней главной встречи, когда завершится Великий Круг превращений.

- Я... - И он увидел себя, идущего сквозь время к женщине, держащей в вытянутых руках императорскую корону. Топазы и золото...

- Ты и она, - кивнула Джевана. - Она, которая не я и не Маргарита...

- Так ты знала ее имя. - Людо не был удивлен, чего-то в этом роде он, собственно, и ожидал.

- Вчера я провела с ней весь день. - Спокойно объяснила Джевана. - Она знает, что я здесь, и готова уйти вместе с нами... И лучше так, Людо, потому что все слухи ложь, а правда в том, что у вас общие отец и мать, и значит вы...

- А что случится, если мы уйдем вместе? - Спросил Людвиг, хотя и знал уже ответ, обсудив все возможные варианты со своим вечным спутником. Голос остался с ним до конца, и это значило гораздо больше, чем простой факт их совместного сосуществования. - Что тогда?

- Она и я... - Джевана смотрела сейчас куда-то "вдаль", туда, куда они еще не пришли. - Мы сольемся с ней в одном образе, перестав быть собой, но оставшись навсегда в той, кто пойдет путями Великого Круга, меняясь и все-таки оставаясь тем, что мы есть. Иногда в ней будет больше меня, а иногда - Мары, но та, что встретит тебя в конце пути, будет сама собой: не мной, и не Маргаритой. Хотя и ты, Людвиг, тоже изменишься, пройдя через все возможные отражения... Ты... готов?

- Я думаю, ты зря сомневалась. - Улыбнулся Людвиг. - Но как Мара узнает, что решение принято? Хотя постой!

Как могло случиться, что он не придал значения словам Джеваны?

Что она сказала?

Сказала, "Вчера я провела с ней весь день..."

Но Мара в Задаре. Или уже нет?

- Где она? - Спросил Людвиг вслух.

- Она ожидает нашего решения в большой приемной. - Спокойно ответила Джевана. - И не злись, Людвиг. За все надо платить, за вечность и вечную любовь тоже.


На этом заканчивается история одного одиночества и начинается история другого. Людвиг Каген был найден наутро мертвым. Он сидел в кресле, а напротив него так же в креслах сидели принцесса Джевана и графиня Корвин. Все они были тщательно одеты. На столике между ними стояли кубки с вином. Создавалось впечатление, что они провели за разговором некоторое время, а потом умерли без всяких видимых причин. Во всяком случае, никаких следов отравления или иной причины их преждевременной и одновременной смерти обнаружено не было даже после самого тщательного расследования. А корона империи не досталась никому...


Часть II. Топазы в Золоте

## Глава 5. Виг


- Не ржавей! - Сказал Колин. - Приказано жить и радоваться! - Объяснил он, удерживая готовую расцвести на губах улыбку. - Государь велел подданным, вид иметь бравый и придурковатый, не так ли?

- Отстань! - Не без некоторого раздражения отмахнулся Виг.

Колин по-мужски красив: высокий, крепкого сложения, и лицом хорош, и волосы у него русые, а глаза серые. Неотразимый мужчина, одним словом, к тому же великолепно об этом осведомленный. Отсюда и уверенность в себе, временами вырождавшаяся в самого дурного пошиба самоуверенность, отсюда и манера общения с Вигом, который, разумеется, друг детства, но друг непутевый, требующий "особого" к себе отношения, покровительства и поддержки.

- Отстань! - Буркнул Виг, представив "в красках и лицах" предстоящий ему очередной заход "по девкам".

Но Колин доминантен и неумолим.

- И не подумаю! - Отрезал он, закуривая, чего Виг и вовсе терпеть не мог, хотя, видит бог, его никто и не спрашивал.

- Сегодня среда. - Напомнил Колин таким тоном, словно говорил с умственно отсталым. - Твой день, парень, и я, как единственный твой друг, - поднял он вверх указующий перст. - Тебя просто так не отпущу! В восемь вечера жду тебя у Соболя в "У Стены", и, пожалуйста, - скривил Колин свои красивые, "выразительные" губы. - Одень... - Он задумался на мгновение, производя, по-видимому, мысленную ревизию виговского гардероба. - Одень джинсы, что ли, черные... и кожу... Кожан твой еще жив? Не забудешь?

"Черт с тобой!" - Согласился мысленно Виг и с сожалением посмотрел на стол.

Было очевидно, макет книги он сегодня не доделает, просто не успеет. До восьми оставалось слишком мало времени, а потом... Разумеется, он был реалистом и потому не надеялся, что отправится в постель с какой-нибудь еще неизвестной ему, но "наверняка аппетитной", как изволит выражаться Колин, девушкой: Колин - да, а он - нет, но вот в том, что в очередной раз напьется, был уверен. А значит, макет придется доделывать завтра и на больную голову. Аминь.

- Иди! - Попросил он Колина. - У меня еще работы...

- Всю работу не переделаешь. - Назидательно покачал пальцем Колин, но все-таки ушел.

Наверняка, у Колина имелись на это куда более веские причины, чем просьба Вига. Он вообще с недоверием относился к ремеслу, которым был занят его неудачливый друг. И в самом деле, нормальные мужики учатся на юристов или бухгалтеров, а потом работают в банках, страховых обществах и тому подобных солидных "конторах", где получают приличное жалование и не коптят потолки после закрытия биржи. Но Виг закончил не университет, а художественное училище, и работал книжным графиком "по договору", "малюя" потихонечку - когда накатывало вдохновение - "вещи для себя", которые невозможно продать и не светит когда-нибудь выставить.

- Черт! - Колин разрушил рабочий настрой, и Виг понял вдруг, что к макету сегодня уже не вернется. Просто не сможет, потому что ушло настроение, и макет "Гастроэнтерологии детского возраста в схемах и таблицах" не вызывает уже никакого - даже самого скромного - энтузиазма, а навевает одну лишь тоску и скуку. И схемы эти никому не понятные, и таблицы, будь они трижды неладны!

Виг встал из-за стола и, пройдя через просторную, но захламленную, как, впрочем, и все остальные помещения, спальню, куда нормальную женщину даже в пьяном виде заводить стыдно, вышел на балкон. Вообще говоря, по питерским понятиям, жил Виг в совершенно роскошной квартире: четыре комнаты, кухня и все удобства, да еще и огромный - углом - балкон. И вид с балкона открывался отменный: на Неву и Охтинский мост - это с одной стороны, а если за угол зайти, то и Ландскрона выдвинется вдруг из ровной линейки построенных после Великой войны шестиэтажных домов. Впрочем, виден был лишь кусок Невского бастиона, да стоящая особняком, по сути, уже не на берегу, а в воде "Голая" башня. Башня была низкая, но основательная, сложенная из бурого кирпича, и на самом деле называлась "Ню", что по-шведски означает "новая". Ну, может быть, триста лет назад так оно все и обстояло, и башня действительно была новой, но когда началось проникновение на север франкских говоров, сразу же превратилась в "Голую". Года два назад по этому поводу даже скандал случился. Канцелярия градоначальника выпустило туристическую карту, а на ней среди прочих достопримечательностей, глядишь ты, и "Голая башня" нашлась вместо положенной по штату "башни Ню".

Виг хмыкнул, вспомнив ту историю, и в который уж - бессчетный - раз поблагодарил мысленно деда Игнатия, пожелав, чтобы земля тому была пухом, и чтоб причислен был на небесах - за все свои подвиги и благодеяния, включая сюда и щедрое завещание - к сонму праведников. Игнатий Черной был, в свое время, личностью известной и, несмотря на происхождение - а был он из простых беломорских поморов - дружил, как повествовали домашние предания, с самим капернгом князем Курбским. Такой вот асс и кавалер, и один из немногих из первого состава "Адских плясунов", кто дожил до конца войны. Вот тогда, вернувшись с "мировой бойни", и купил Игнатий эту квартиру, а вот почему оставил ее в наследство своему внучатому племяннику, с которым и виделся-то на памяти Вига от силы пять-шесть раз во время событий общесемейного масштаба - свадеб, похорон, да крестин с обрезаниями - оставалось полной и неразрешимой загадкой.

Впрочем, Виг себя разгадыванием этого ребуса не занимал. Возвратившись в Петроград после армии, и оказавшись в весьма непростом положении - без денег, профессии и с раз и навсегда испорченным здоровьем - Виг мог ведь и не устоять, если бы не это завещание. Родители его к тому времени умерли, и семейное дело - часовую мастерскую на Кронверкском - вместе с домом, в котором и располагались магазин и мастерская, прибрали к рукам старшие брат и сестра. Вигу же настоятельно рекомендовали идти в промышленное училище и учиться на часового мастера, и даже субсидию - от щедроты душевной, вероятно - предложили, небольшую, но достойную, чтобы с голоду не помереть и в старом камуфляже по стольному городу ходить не пришлось. И ведь никуда не денешься, потому, как куда ни кинь, всюду клин. И оставалось Вигу лишь сжать зубы и "вежливо" поблагодарить родного брата за "фестиваль невероятной щедрости", но тут, откуда не возьмись - и в правду, словно в сказке - обнаружилось вдруг завещание, допрежь, года два или три, по неизвестной причине пролежавшее в полной безвестности в сейфе некоего частного поверенного. И вот уж кто оказался щедр, так щедр: Игнатий Черной роздал свои вещи и немалые капиталы множеству совершенно неизвестных Вигу людей, организаций и товариществ, но квартиру на Охтинской набережной оставил, как ни странно, своему "племяннику", специально обозначив того по имени и степени родства. Квартира, десять тысяч золотых рублей в долговых обязательствах Государственного Казначейства, и коллекция гравировальных инструментов германской и английской работы восемнадцатого и девятнадцатого веков, стоившая столько же, сколько апартаменты на невской набережной и толстая пачка изукрашенных гербами и виньетками ценных бумаг вместе взятые. Вот этих денег Вигу хватило и на столичных лекарей, дравших, что волки козу, и на учебу в Художественном училище, и на скромную, но отнюдь не нищенскую жизнь. Заработки его все еще были невелики, но денег, если не транжирить, должно было хватить надолго. Лет на пять-шесть еще, как минимум, а там, глядишь, и карьера заладится, или картины начнут продаваться.

На этой мысли Виг поморщился и пожалел вдруг, что не курит. Вечерело, над рекой сгущалась сиреневая дымка. Воздух был холодный и какой-то знобкий, и пах морем и бензином. А на душе - как и в небе - сгущались тучи, и вот-вот должен был пойти дождь. В такой момент славно было бы закурить, как делал это Колин, со вкусом закурить, без спешки и с расстановкой, выпустить клуб сизого дыма и почувствовать, как успокаивается сердце. Во всяком случае, Колин утверждал, что на него никотин действует именно так. Однако курить Вигу не стоило, но вот выпить он себе позволить мог. Мог и позволил, так что в кабак "У стены", действительно приютившийся у крепостной стены со стороны "Невского устья" - старинного, еще новгородского гостиного двора, он пришел уже "теплый", и это было скорее хорошо, чем плохо.


***

Питейный зал у Соболя обширный, если не сказать, огромный. Сверху глядя, и не скажешь. Дом как дом, - кирпичный, в два этажа, - но следует знать, что многие здания "под стеной" строились не раз, и не два, потому что горели по нескольку раз за полстолетия. Но вот подвалы, больше походившие на крепостные казематы, чем на торговые склады, без видимых изменений просуществовали как минимум пару веков. Так что не приходилось удивляться ни размерам, затянутого табачным дымом помещения, ни тяжелым восьмигранным колоннам из бурого кирпича, на которых лежал низкий каркасный свод.

Место это - после третьей стопки - показалось Вигу на редкость неприятным и опасным. Накурено до того, что не продохнуть, жарко и душно, и кровью умоешься такой бункер штурмовать.

Виг глянул через плечо, но Колин успел куда-то слинять, и Вигу пришлось опрокинуть очередную стопку башкирской кумышки, которую пили в этот вечер, в одиночестве.

"Эх, - подумал он с тоской, переживая прохождение грязного огня по пищеводу. - Придется формировать две штурмгруппы, а где людей взять? Улицу держать надо?" - Он махнул рукой половому, одновременно, "выцеливая" в подсвеченной тревожными всполохами полумгле силуэты целей. Видеть прицел он не мог, и ему приходилось брать ровную мушку на случайных пятнах света, а потом, удерживая ее, переводить винтовку на цель.

"Попал или нет?"

Половой споро выставил перед Вигом посверкивающий инеем стаканчик и плеснул туда ледяной кумышки.

"Попал. - Решил Виг, беря в руки холодное граненое стекло. - Значит, улица... и снайперскую группу на крышу... и гранатометчика в окно..."

Получалось не густо. Во взводе "рысей" восемнадцать человек - одним словом, не разгуляешься.

"Двое на крышу, - Виг опрокинул стопку, проглотил клочок горящего напалма и с ненавистью посмотрел в клубящуюся сизую мглу. - В таком бункере можно и втроем оборону..." - Но додумать эту правильную по сути, но не своевременную мысль он не успел: его взгляд, плавно скользивший от силуэта к силуэту, наткнулся на чьи-то глаза и "завис".

Все-таки у Вига был не простой взгляд, и он умел не только стрелять ночью и в тумане. Главное, он был художником, а художники "такие твари, господа", что никогда и ни на что не смотрят в простоте. Они все рисуют и срисовывают.

"Она..."

Она - а это была девушка, сидевшая всего, быть может, в четырех метрах от Вига, по ту сторону питейной стойки, - уже перевела взгляд куда-то ему за спину. Но это ничего. Виг и сейчас видел ее глаза, хотя как он умудрился рассмотреть столько всего при том недостаточном освещении, которое создавало в кабаке ощущение сумерек, один бог знает. Однако, в независимости от того, о чем ведал грозный бог его предков, Виг знал определенно, что у нее, у этой девушки, золотистые - словно ивовый мед под солнечными лучами - глаза, и не просто "золотые, золотистые, янтарные", а сияющие и тревожно знакомые, при том, что это была совершенно незнакомая женщина, и видел ее Виг впервые в жизни. А девушка между тем чуть повернула голову, показав ему свое лицо в "три четверти", и он увидел ее, и узнал, как узнал и этот поворот головы, и эти жесткие золотые волосы.

"Возможно ли?" - Оторопел Виг, в наглую, без тени смущения, рассматривая оживший портрет Рокотова. - Разве бывают в жизни такие женщины?"

Бывают или нет, но два самых любимых Вигом портрета работы Рокотова были "Струйская", на которую запал Заболоцкий, и "Графиня Скульнскорх", которой бредил сам Виг.

"Она..."

А она возьми, да обернись. И снова их взгляды встретились, и оказалось, что ее глаза, в самом деле, светятся, излучая сами по себе густое золотое сияние, как золотисто-желтые топазы или наполненный солнцем прусский янтарь.

Мгновение, и контакт разорван, и женщина смотрит куда-то еще, но в следующую секунду взгляд возвращается, и она хмурится, словно пытаясь разобраться в очевидном - в причине его наглого восхищения, настолько великого, что одежды стыда и воспитания осыпаются прахом, сожженные восторгом художника.

"Господи!" - Но слышит ли бог пьяные моления Вига?

Скорее всего, нет. Какое дело Вседержителю до твари его грешной, увидевшей в пьяном безумии идеал красоты и женственности?! Нет, и не может быть ему до этого дела, но вот вечный враг - тот не дремлет. Неожиданно Виг ухватил периферическим зрением движение справа, и, "взяв ровную мушку", метнул "ствол" в сторону, выцеливая силуэты врагов.

Их было двое - высокие крепкого сложения мужчины - и они определенно шли к Ней. И намерения их были очевидны. Во всяком случае, Виг оценил их намерения, как враждебные, еще до того, как они - очень слаженно и "технически" стильно - подняли перед собой продолговатые свертки, которые несли в руках, и извлекли из них...

"Что?!"

Это было очевидное безумие, но Виг все видел своими собственными глазами, хотя, судя по всему, видел этот кошмар он один. Но тем не менее, он видел. Поднимается левая рука, сжимающее нечто длинное, укутанное в невнятные "тряпки", и другая, правая, одним ловким изящным движением извлекает из темного свертка узкий светлый меч. Два человека проделали это одновременно и одинаково, как два отпечатка одной и той же гравюрной доски.

"Господи!"

Но времени на размышление не было. Мужчинам оставалось пройти до "графини Скульнскорх" буквально три-четыре шага, и Виг сделал единственное, что мог и успевал. Он метнул граненую стопку. К счастью глазомер у него по-прежнему был хороший - контузия если по нему и ударила, то не сильно - и "снаряд" попал противнику точно в висок. Ну, а потом...

Честно говоря, дальнейшее вспоминалось с трудом и не связанными между собой "обрывками". Чей-то вопль, женский визг, кулак, несущийся в лицо, налитые кровью глаза... Он не знал - совершенно не помнил - как оказался рядом с Ней, но на улицу они выскочили вместе. Левая нога не ко времени, "вспомнила", что перебита осколками в двух местах, и все время норовила подвернуться, но Виг ей этого не позволил. Они пробежали немного по Рву - улице, возникшей на месте засыпанного еще в девятнадцатом веке крепостного рва, - пересекли пустынную в этот час проезжую часть, уже слыша за спиной быстрые шаги погони, свернули на улицу Капитана Кейзгайлы, и через сквер Авиаторов устремились в лабиринт бесчисленных и сложно-запутанных улиц и переулков Старой Охты.

Минут десять или пятнадцать было не до разговоров, а потом, когда ноги уже не несли, говорить не позволяло сорванное дыхание. Но все-таки любое событие конечно во времени и пространстве.

- Ты знаешь город? - Спросила женщина, немного отдышавшись, и вопросительно посмотрела Вигу в глаза. - Ты здесь ориентируешься?

Странный вопрос, если разобраться, но, с другой стороны, времени на "все эти глупости" у них не было, поскольку вопрос содержал и рациональное зерно тоже. Следовало сматываться, и как можно быстрее, поскольку погоня, если и подотстала, то не факт, что насовсем. А "прояснить непонятки" можно и потом, когда опасность останется позади.

- Ориентируюсь, - кивнул Виг. - Пошли!

Он узнал место, куда их занесло по случаю, но, следует отметить, "случай" оказался для них удачным. Улица Бронеходчика де Монфора славилась своими проходными дворами, некоторые из которых могли вывести и к восточным воротам Новгородской слободы, где, если все будет тихо, легко и в подземку нырнуть. Так они, собственно, и сделали: попетляли с четверть часа между старыми и очень старыми домами, проходя быстрым шагом сквозь темные дворы-колодцы и длинные, словно тоннели, подворотни, и вышли, не заметив и не услышав своих преследователей, к станции подземки. Здесь они все-таки постояли в тени какого-то общественного здания, присматриваясь к обстановке на ярко освещенной площади, но, так и не заметив ничего подозрительного, дождались группы припозднившихся туристов и вместе с ними спустились в метро.

А дальше и того проще. Две станции по синей линии, переход на красную, и еще один перегон до "Ямской Придорожной", откуда пешком до дома на набережной, где обитал Виг, было уже совсем недалеко. Даже бежать не пришлось, и так за десять минут дошли.


***

- Извини. - Сказал Виг, скептически осматривая то, что когда-то называлось гостиной. - У меня неубрано.

- Да. - Кивнула женщина. - Я вижу. Но ты ведь живешь один, я не замечаю здесь женской руки...

- Ну, где-то так. - Вынужден был признать Виг. - Но это неважно.

Трудно сказать, что он имел в виду: то ли то, что живет один, то ли то, что в его "берлоге" не убрано, то ли еще что, но женщина тему не поддержала.

- Почему ты мне помог? - Спросила она напрямик, разом разрешив все ожившие теперь сомнения Вига.

Выходило, что ему не показалось. На женщину действительно напали, и это не было внезапным помутнением рассудка, вызванным давней контузией и злоупотреблением алкоголем. Однако, если все так и случилось, то место сомнений тут же заняло удивление.

- Мне не показалось? - Спросил Виг, освобождая кресло от кучи белья, приготовленного для прачечной еще на прошлой неделе. - У них были мечи?

- Мечи? - Женщина явно удивилась, но Виг подумал, что дело тут не в мечах, вернее, не в самих мечах.

- Да. - Сказала она через мгновение, когда Виг уже повернулся к ней лицом. - Да, у них были мечи. Почему ты на меня так смотришь?

Хороший вопрос.

"Она что, с луны свалилась?" - Оторопел Виг.

И в самом деле, по самой смелой оценке, ей не могло быть меньше двадцати. А Виг подозревал, что выражение "внешность обманчива" в данном случае как нельзя лучше отражает объективную реальность. Женщина выглядела молодо, потому что была безумно красива и свежа, но интуиция подсказывала, что она гораздо старше, чем кажется. Ей могло быть и двадцать пять и даже тридцать, скорее всего истина лежала где-то посередине. И если так, то уж, верно, женщина должна была успеть узнать, почему на нее так смотрят мужчины. Более того, ей это должно было или безумно нравиться, или до чертиков надоесть. Но вопрос...?

- Почему ты на меня так смотришь? - Спросила она.

- Ты давно не смотрелась в зеркало? - Вопросом на вопросом ответил Виг.

Он постарался сказать это ровным голосом, почти равнодушно, и как бы даже плечами пожал, кивнув одновременно на старинное трюмо красного дерева, стоявшее в прихожей. Но перед тем как отвернуться, чтобы заняться захламленным журнальным столиком, перехватил новую волну удивления, прошедшую по изысканно красивому лицу женщины.

- Зеркало. - Она не спросила, а как бы повторила это слово за Вигом, и он услышал, как скрипнул старый, неухоженный паркет под ее ногами.

Шаг, - Виг смахнул со столика прямо на пол какие-то засохшие крошки, - другой...

Он все-таки не выдержал и, взявшись уже за кипу распотрошенных газет и журналов, бросил быстрый взгляд через плечо. Женщина как раз сделала четвертый шаг и оказалась напротив поблекшего и пошедшего от старости пятнами зеркала, видимого сквозь распахнутую двустворчатую дверь гостиной, хоть и под углом, но достаточно хорошо. Сделала шаг, остановилась на мгновение, чтобы отразиться в зеркале в полный рост, кивнула то ли себе там, в зазеркалье, то ли своим мыслям, и, отвернувшись, пошла прочь. Впрочем, как она отвернулась и как вернулась в комнату, Виг уже не видел, а только слышал и предполагал. Сам он снова был занят газетами, но не в этом дело.

- Ну вот. - Сказал Виг, окончательно освободив столешницу. - Чай, кофе?

- Чай. - Улыбнулась женщина.

- Как тебя звать? - Спросила она вдогонку, когда он уже заспешил на кухню.

- Ох! - Всплеснул руками Виг, останавливаясь в дверях, и снова повернулся к женщине. - Вот же я олух! Извини! Я Виг! - Заторопился он, стараясь унять сердцебиение. - Разрешите представиться, сударыня, Виг Черной.

- А меня зовут Бет. - Она так внимательно смотрела ему в глаза, что у Вига даже холодок по спине прошел, но в чем тут дело он не знал. И более того, он был слишком занят предыдущим впечатлением, чтобы подмечать сейчас новые странности.

- Очень приятно. - "Технически" улыбнулся Виг. - Сейчас я заварю чай... - Объяснил он, чувствуя, что несет ерунду. - Кушать у меня нечего... - Он заспешил, смущаясь под ее взглядом еще больше, чем обычно. - Но есть сыр сулугуни, хлеб и какие-то конфеты... Я сейчас!

Скрывшись на кухне, он едва смог "перевести дух", так летело - черт знает куда - его бедное сердце. Но к счастью, отправляясь вечером в кабак, он здесь, на кухне, "разогревался", и початая бутылка водки так и осталась стоять на кухонном столе. Виг схватил ее и сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка. Как ни странно, алкоголь помог. Вернее, не сам алкоголь - он мог и не успеть, так быстро подействовать, - а волна жгучей горечи, прокатившаяся по языку и небу, и далее в пищевод.

Вот теперь можно было и делом заняться. И пока руки машинально выполняли все те простые, в общем-то, и привычные действия, требуемые для заварки чая - Виг чай только заваривал - и собирания на деревянном подносе "легкого ужина" (хлеб оказался черствым, с сыра следовало срезать плесень, но хоть шоколад был не лежалый), нашлось время и для головы. И в самом деле, всего лишь минуту назад Виг увидел нечто такое, что окончательно выбило его из колеи. А уж как он в ней, в колее этой, удерживался до сих пор, это уже совершенно другой вопрос. Удерживался, и ладно. В конце концов, хотя последние восемь лет он и прожил жизнью городской серой мыши, бесцветной, тихой, и незаметной, два предшествовавшие Комиссии года вполне могли заполнить впечатлениями всю оставшуюся жизнь, какой бы долгой та ни оказалась. Командир взвода в Первой Опричной Бригаде - это вам не фонт изюма, особенно, когда война вскипает на границах империи кровавой пеной и на востоке, и на юге. В такие времена опричник из "рысей" долго не живет, но зато живет на полную катушку, как прожил эти годы старший сержант Виг Черной. Потому, вероятно, и неожиданная "котовасия" в кабаке "У стены", и бегство "во тьму" рука об руку с самой красивой женщиной, какую он мог себе вообразить, и не разрушила до основания психику тихого художника-оформителя, привыкшего к совсем другому время препровождению. Но все равно, намечался уже некий перебор впечатлений, а тут еще и это.

Виг нашел чистое блюдце - надо же, сколько, оказывается, у него на кухне посуды! - и выложил в эту мелкую посудинку порезанный тонкими ломтиками сыр. Посмотрел на дело рук своих, вздохнул, и еще раз приложился к бутылке.

У Бет было классическое лицо квадратной формы: широкие скулы, подбородок и линия роста волос, но в нем не было и тени угловатости. Оно выражало силу, это верно, но притом было идеально соразмерным и изысканно красивым. И подбородок не был тяжел, и тонкий изящного рисунка нос был сбалансирован разлетом тонких золотистых бровей и идеально "подобранной" шириной и толщиной губ. Но это, с позволения сказать, всего лишь техническая сторона вопроса. Так, или почти так, Виг стал бы описывать лицо Бет, если бы задался создать ее фоторобот. Но как передать при таком подходе к делу истинную красоту, жизнь и гармонию? И что такое, эта гармония? Скалярные значения длины, ширины и глубины? И какой формулой описывается обаяние, светящееся в золотисто-зеленых глазах, то набирающих силу расплавленного золота, то намекающих на краски осени? А жесткое золото вьющихся волос? А белизна и безупречность кожи, и коралловый цвет губ? Но ведь Бет была еще и великолепно сложена. Невысокая, она казалась гораздо выше, чем была на самом деле, благодаря осанке и гармоничному соответствию ширины плеч, талии и бедер размеру груди и длине ног и шеи. А как она двигалась, улыбалась и смотрела!

Однако в тот краткий миг, когда Виг заглянул в зеркало, увидел он там что-то совершенно иное. Память запечатлела отражение какой-то другой женщины, блеклой, неприметной, никакой. Пропорции почти те же, но ни в фигуре, ни в лице нет даже намека на красоту и обаяние Бет. Ничего из того, что увидел в ней Виг, в зеркале не отразилось, но, с другой стороны, кому еще могло принадлежать это отражение?

"Твою мать!"

Получалось, что или у него крыша поехала, или с Бет что-то сильно не так.

"Зеркало... Вампиры?"

Но нет, у вампиров да вурдалаков, если верить легендам, имелась с зеркалами иная проблема. Кровопийцы в них не отражались, как не имели и тени. Или тени лишался кто-то другой?

Однако, как бы то ни было, но про такой вот казус, когда в жизни ты одно, а в зеркале совсем другое, Виг, кажется, никогда даже не слышал. Впрочем, до сегодняшнего дня не слышал он и о том, чтобы в питерском кабаке кто-то напал на кого-то с обнаженным мечом в руке. В империи, как и везде в мире, и в конце двадцатого века случались, разумеется, самые разные преступления. Ножи, кастеты, огнестрел... но мечи - это все-таки перебор. То есть, здесь, в Петрограде, как, впрочем, и в Вене, Париже или Лондоне, такое только в сказочном романе для взрослых "прокатит" - оформлял Виг парочку таких карманного издания книжек, - а в жизни - нет, не бывает. Еще в Герате каком-нибудь сраном или Тимбукту долбанном такая экзотика возможна, но там и форма клинков другая, и культурный контекст не тот.

Виг скептически глянул на "сервированный" им "на быструю руку" поднос, но, в любом случае, ничего другого у него все равно не было. Можно было бы добавить водку, но ради такого случая Виг решил открыть припрятанную "на черный день" бутылку дагестанского коньяка. Кизлярский бренди, который на территории империи назло франкам именовался только коньяком, нравился Вигу издавна, но и стоил дороже других кавказских коньяков, не говоря уже о болгарских или валашских. Однако с такой женщиной, как Бет, не водку же, в самом деле, пить?

- Вот, - сказал Виг, вернувшись в гостиную. - Чем богаты, извиняюсь, тем и рады. Еще раз миль пардон.

И он начал выставлять на журнальный столик свои богатства: чашки с чаем, колотый сахар, и более чем скромное угощение. А Бет между тем гуляла по просторной, но старательно захламленной комнате, покуривая сигаретку и рассматривая развешанные по стенам без всякого порядка рисунки, гравюры и фотографии. Честно говоря, Виг об этом обстоятельстве забыл - ведь "выставка" эта давным-давно стала для него простым жизненным фоном - и был сейчас неприятно удивлен интересом, проявленным женщиной к "оформлению" гостиной. Во-первых, там полно было работ в стиле "Ню", - что, в сущности, нормально для одинокого, не избалованного вниманием женщин мужика, - но и некоторые фотографии Виг незнакомой девушке добровольно показывать бы не стал. Там не было голых женщин, разумеется, но зато было слишком много смерти.

- Выпьешь? - Спросил он, чтобы не молчать.

- А что у тебя есть? - Она даже не обернулась, рассматривая "гератский пейзаж". - Это вы их всех убили?

- Есть дагестанский коньяк. - Ответил Виг и прищурился, чтобы разглядеть маленькую фотографию, пришпиленную к вздувшимся обоям. - Нет, это их с вертушек положили. А мы минут через десять на броне добрались, но живых там уже никого не было.

- Коньяк буду. - Она оглянулась на него через плечо, и Вига обдало волной расплавленного золота. - Кто она?

И небрежный кивок в сторону "Сумасшедшей плясуньи".

- Не знаю. - Честно признал Виг. - Я ее придумал. Делал иллюстрации к книге стихов одного поэта и... Но ее не взяли, - усмехнулся Виг, вспомнив ту историю. - Сказали, что порнография.

- Дураки. - Пожала плечами Бет и пошла дальше.

- А я? - Вдруг спросила она, когда Виг уже откупорил бутылку и разливал коньяк по рюмкам. - Какая я?

- Без одежды? - Ее вопрос застал Вига врасплох, вот он и сморозил глупость.

Но Бет это, кажется, ничуть не смутило.

- Вообще. - Сказала она, возвращаясь к столику, и выжидательно посмотрела на Вига. - Какая я вообще?

- Ты красивая и похожа на графиню Скульнскорх. - Искренно ответил Виг, ругая себя по чем зря за эту дурацкую искренность.

- Скульнскорх? - Нахмурилась Бет.

- У Рокотова... Ты, что не знала?! - Вскинулся Виг и бросился, сопровождаемый непонимающим взглядом женщины, искать альбом Федора Рокотова.

Книга нашлась, как и ожидалось, на своем месте, на книжных стеллажах в кабинете, и через минуту Виг уже показывал гостье портрет графини Скульнскорх.

- Считаешь похожа? - Что-то было в ее взгляде и в интонации вопроса, вот только Виг никак не мог понять, что.

- Да! - Уверенно заявил он. - Нет. - Замахал Виг руками. - Ты лучше.

- А ты влюблен... - Криво усмехнулась Бет.

- Да. - Неожиданно для самого себя, но, тем не менее, твердо ответил ей Виг. - Но ты не волнуйся, я тебе докучать не стану.

- Смешно. - Как-то очень серьезно сказала Бет, по-прежнему внимательно глядя на Вига. - Жизнью рисковать ради меня ты готов, а докучать, - она выделила это слово интонацией, мгновенно придав ему совсем иной смысл. - Не готов. Экий ты, Виг, странный человек.

"А про то, что я в нее влюблен, ни слова..."

Но так все и случилось. Разговор продолжался, словно эти слова никогда не были произнесены.

- Странный. - Согласился Виг и подвинул к ней рюмку. - Угощайся.

- Спасибо... А как ты их увидел? - Она взяла рюмку и посмотрела сквозь нее на свет.

Пальцы у нее были тонкие и длинные, и при этом, как показалось Вигу, сильные, точно у пианистки или лучницы. Во всяком случае, так Вигу подумалось, а почему на ум пришла вдруг именно стрельба из лука, это уже совсем другой вопрос.

- Я... Нас учили когда-то. В армии. - Объяснил он, отвечая на недоуменный взгляд Бет.

Очень странный у них выходил разговор: то он ее не понимал, то она его, но, так или иначе, сколько времени прошло уже с момента драки в кабаке, а так ничего и не прояснилось. Что там произошло и почему? Вопросы эти не забылись. Они тревожили Вига, - не без этого, - но думалось о случившемся как-то отстранено, словно бы со стороны и сквозь наркоз.

- Я в спецназе служил, в опричниках.

"Далась ей эта гребаная история!"

- Я был... Нас этому учили. Этому и всякому другому. - Сказал он, чувствуя как накатывает тоска, и поспешил, пока еще в норме, выпить коньяк.

Ну, да, учили. Бой в обороне, действие взвода при бое в городе, стрельба из ручных противотанковых гранатометов...

- От тебя пахнет войной и смертью. - Самое странное, что, похоже, она сказала это на полном серьезе. - Эти двое... Они убийцы. Это их профессия, - объяснила Бет, уловив, вероятно, удивление во взгляде Вига. - Их этому... тоже учат, и обычно они не ошибаются. Сегодня ошиблись. Ты заметил их раньше, чем я. - Она поднесла рюмку к губам и медленно выпила коньяк.

Виг смотрел, как она пьет. Она пила очень вкусно, так, что сразу же хотелось выпить и самому.

"Ты просто влюблен. Скульнскорх... Ну, надо же!"

- Не знаю, - сказала она, отставив рюмку и закурив. - Может быть, я и успела бы среагировать... Но исходить следует из худшего, а коли так, то я обязана тебе жизнью.

- Глупости. - Отмахнулся Виг, но уже в следующее мгновение понял, что все это гораздо серьезнее, чем он хотел бы признать. - Ты уверена, что они пришли именно убивать?

- У них были мечи. - Ответила Бет, и за нарочитой простой ответа Вигу почудилась бездна, в которую даже заглядывать страшно.

Однако речь, как тут же сообразил Виг, теперь шла отнюдь не о заглядывании. Он ведь прыгнул уже в открывшуюся бездну, так что увидеть ее изнутри ему предстояло волей или неволей.

"Если не помру в прыжке..."

- А при чем тут мечи? - спросил он.

- При том, что в тех местах, откуда я родом, серьезные отношения выясняют только серьезным оружием.


***

Они проговорили полночи, но, оглядываясь назад, Виг должен был признать, что смесь боевого стресса, алкоголя, дурной головы и острой влюбленности ни к чему хорошему привести не могут, и не привели. Чего, вообще, ожидать от контуженного? Ну, вероятно, никак не ясности мысли и уж точно не осмотрительности, требующей рационального и трезвого взгляда на мир. Что же касается Бет, она и вовсе была такая, что Виг не только тогда, той ночью, но и много позже так и не смог окончательно определить, что она такое на самом деле. Впрочем, неопределенность и изменчивость являлись, по-видимому, неотъемлемой частью той ауры таинственности и недосказанности, которая всегда окружала женщину, делая ее еще более красивой, если такое возможно, и желанной, что, кажется, невозможно в принципе. А выручил их обоих Колин, который при всех своих недостатках, был и остался не только единственным, но настоящим другом Вига.

- Ну, ты даешь, Гаврик! - Выпалил Колин, появляясь на пороге квартиры в начале шестого утра. - Ты знаешь, во что ты влез?

- Во что? - Спросил Виг, который и сам терялся в догадках относительно того, во что умудрился впутаться "из любви к искусству".

- Не знаю. - Озабоченно буркнул Колин и бросил быстрый взгляд через плечо Вига. - Это из-за нее?

- Выходит, что так. - Признался Виг, чувствуя в присутствии Колина уже отступившую было в тень неловкость.

- Было б из-за кого! - Почти неслышно, но с отчетливой злобой выдохнул ему в ухо Колин. - Прошу прощения, сударыня, мне надо сказать Вигу пару слов тет-а-тет. - Сказал он вслух и даже улыбнулся.

Во всяком случае, с технической стороны это была несомненная улыбка.

- Ну, и что ты хотел мне сказать? - Спросил Виг, когда за ними закрылась дверь кабинета.

- Первое, - тяжело вздохнув, Колин сел на стул и укоризненно посмотрел на Вига. - Ты дурак. Баба никакая, серая мышь и только, а неприятностей огребешь кучу.

- С чего ты взял? - Нахмурился Виг, которому решительно не понравилось отношение друга к Бет, но, с другой стороны, Колину, насколько это было известно Вигу, по вкусу были совсем другие женщины. Ему нравились высокие худые брюнетки, а Бет...

- Это два. - Кивнул Колин. - Тебя ищут, и, к сожалению, это не полиция.

- А кто?

- Не знаю. - Устало пожал плечами Колин. - Но я видел одного из них, когда половой рассказывал ему, что ты, вроде бы, художник и рисуешь для "Петрушки".

- Ну и что? - Все-таки Виг в то утро соображал много хуже, чем обычно.

- А то, что ты действительно рисовал для "Петрушки" комиксы.

- Ну и что? - Тупо повторил Виг, еще не сообразивший, куда клонит Колин.

- А то, что завтра, то есть, уже сегодня они будут знать твое имя, а телефонная книга, как известно,...

- Ты думаешь, они придут выяснять отношения? - Понял наконец Виг.

- Боюсь, что да. И это три. - Сказал Колин и полез в карман. - Тут на углу банковский автомат работает. Я снял по пути... вот. - И он протянул Вигу три купюры по сто рублей. - У тебя же, поди, денег нет?

- Нет, но...

- Глупости. - Остановил возражения Колин. - Держи. Это деньги, а это ключ от моей избушки. Езжай туда - хочешь один, хочешь, с этой твоей метелкой, и сиди тихо, как таракан в щели. Наслаждайся жизнью, лови рыбу, а в город ни ногой. Посмотрим, может быть, и рассосется...

Но уверенности в голосе Колина, как ни странно, не было. И еще, Виг вдруг понял, что Колин отчаянно боится.

"Что же он такое увидел, что его так проняло?"

Однако Колин от дальнейших разговоров отказался и, посоветовав, уезжать из города прямо сейчас, ушел. Притом ушел поспешно и с явным облегчением. То есть, создавалось впечатление, что ему вообще очень не хотелось приходить сейчас к Вигу, и, если он все-таки пришел, то исключительно из чувства порядочности. И это открытие озаботило Вига даже больше, чем слова Колина. Кто и чем смог так напугать спокойного и уверенного в себе до самоуверенности русского богатыря Колина Федосеева? Но, с другой стороны, припоминая подробности инцидента в кабаке Соболя, Виг должен был признать, что эти "двое с мечами" и ему, кое-что видевшему в жизни отставному старшему сержанту опричны, сильно не понравились. Было в них, в этих высоких спортивных мужиках, что-то такое, от чего мороз по коже продирал. И тогда, ночью, когда Виг ввязался в драку, переросшую в нешуточный бой, и теперь, несколько часов спустя, когда он об этом вспоминал.

"Дела..."

Однако озабоченность Вига сменилась уже полным изумлением, когда через минуту выяснилось, что и Бет считает отъезд из города едва ли не лучшим в их положении выходом.

- В самом деле, уезжай! - Сказала она решительно. - Этот твой друг правильно посоветовал. Не надо тебе здесь...

- А ты? - Спросил Виг.

- А я... - Но она, по-видимому, и сама толком не знала, что ей теперь делать, вот и не сообразила сходу, что бы такое ответить, чтобы Виг к ней с дополнительными вопросами не вязался.

- Вот что. - Сказал, тогда, Виг. - Сейчас я быстро соберусь и поехали. Я в том смысле, что поехали со мной. Там ничего особенного. Рыбачий домик, но неделю прожить вполне реально... - Он споткнулся об ее взгляд и тут же подумал, что Бет его может понять неправильно и, чего доброго, испугается.

- Я же сказал, - успокоил он женщину. - Приставать не стану.

На самом деле он ей ничего такого не говорил, но в тот момент ему казалось, что именно так он Бет с самого начала и сказал. Однако, так или иначе, но женщина долго себя уговаривать не заставила.

- Ладно. - Кивнула она. - Могу я тебе чем-нибудь помочь?

- Можешь. - Сразу же согласился Виг. - Я всякие мелочи соберу, нам же там существовать...

Он хотел сказать "жить", но испугался, что Бет подумает, будто Виг намекает на интим, и по-быстрому заменил слово "жить" на "существовать".

- А ты пока возьми там, в шкафу, одеяла и пледы и свяжи их ремнями... - Он вытащил из-за дивана несколько перепутавшихся между собой брючных ремней, валявшихся там, черт знает, с каких времен, и протянул их женщине. - Вот. И не думай, бери все, что есть. Ночи сейчас еще холодные, а печки нормальной у Колина там нет.

Следующие полчаса или чуть больше прошли в суете поспешных сборов. И Бет, увы, почти ничем Вигу в этом деле помочь не могла. Она просто не знала, где у него что лежит. А у Вига, как назло, разболелась голова, и перебитую ногу, натруженную во время бега через проходные дворы, тянуло и ломало неимоверно.

- Машину водить умеешь? - Спросил Виг, перебрасывая женщине, собиравшей вторую сумку, свои старые свитера и лыжный костюм, оставшийся еще с "до армии".

- Машину? - Удивилась Бет. - Нет. А что?

- Ничего. - Ответил он, с ужасом представляя, как будет рулить через весь почти Карельский перешеек.

Но, если у него и были какие-то сомнения насчет того, что следует теперь делать, а что - нет, они испарились, как капли дождя на раскаленной от пожара железной крыше, стоило увидеть в конце переулка направляющихся к его дому давешних мужиков с мечами. Они с "мечниками" и разминулись-то всего на полминуты и по чистой случайности. Третьего дня, когда Виг в последний раз выезжал на своей раздолбанной "Гайке", он поставил ее не около дома, где не было свободных парковочных мест, а в конце переулка, упиравшегося в набережную Невы. И теперь Виг и Бет садились в машину, едва успев забросить в нее "сумки и клюмки", а в створе переулка уже появились неспешно идущие ко входу во двор мужчины с продолговатыми свертками в руках.

Надо отдать должное "Гайке" - машина завелась, что называется, с пол-оборота, но и Виг не подкачал. Он успел развернуться и "вырулить" из узости переулка раньше, чем охотники за его собственным скальпом сообразили, что здесь, собственно, происходит, и попытались - "конным по-пешему" - сократить разделявшее их не такое уж и великое расстояние. Ну, а дальше все было как во сне. Словно в бреду, Виг гнал и гнал машину через город, совершенно не соображая уже, кто он есть и зачем стремится вырваться из теснин городской застройки. Но вот ведь чудо - "автопилот" у него включился, или ангел-хранитель вовремя подоспел, но они промчались почти через весь Петроград на пределе разрешенной правилами скорости, ни разу не нарушив при этом ни одного даже самого незначительного пункта дорожного уложения и не угодив по нечаянности или дури в пробку или, не приведи господи, аварию. А потом "Гайка" выскочила на Финскую магистраль, и с этого момента Виг уже и вовсе ничего не помнил...

***

Очнулся он, вернее, проснулся, в тепле и уюте. Это было странно, - хотя Виг и не знал, почему, - но настолько приятно, что и думать ни о чем не хотелось. Он лежал на чем-то в меру мягком, укрытый до подбородка тяжелым ватным одеялом, и его окружал полумрак, благоухающий ароматами жареного мяса и крепкой ухи. От этих запахов у Вига сразу же потекли слюни, и в животе заурчало. Выяснялось, что он не только жив, но и чертовски голоден.

"Жив?" - Вот тут его проняло по-настоящему, потому что сквозь сладкую, но быстро уходящую в никуда дрему пробились наконец воспоминания о "предшествующих событиях", но ничего кроме первых километров Финского шоссе Виг вспомнить не мог.

"Твою мать!" - Он рывком сел в постели, и тут же об этом пожалел. Резкие движения ему были, по всей видимости, противопоказаны. Во всяком случае, пока. Однако кое-что все-таки прояснилось даже раньше, чем он смог избавиться от головокружения.

- Проснулся? - Спросила откуда-то сверху Бет и тут же появилась в поле зрения, но только затем, чтобы сразу же исчезнуть в вихре несущейся неизвестно куда карусели.

- Ну, ты как? - Донеслось до Вига из вихря, кружащегося над ним и вместе с ним, хотя, похоже, и в противофазе. - Жив?

- Где мы? - Ну, если честно, это был не самый умный вопрос, но уж какой есть.

- Ты что не помнишь? - Удивилась Бет, снова появляясь над ним.

- Нет. - Честно признался Виг.

- Это же дом твоего друга!

- Моего друга?

Что-то такое вдруг проступило на самом дне того омута, в который превратилась его память, что-то связанное с Колином...

"Колин? Это избушка Колина?!"

Господи, прости и помилуй, но как же он сюда попал? От Петрограда до "Коляновой заимки" часа полтора езды, и это только вначале по тракту, а потом все больше дорогами местного значения. И "значение" это убывало тем быстрее, чем ближе к рыбачьей избушке Колина, стоявшей на берегу Черного озера. Так что в самом конце это и не дорога была уже вовсе, а обыкновенная просека в лесу, совершенно не проездная, что весной, что осенью. Но ничего этого Виг не помнил. То есть, помнил, разумеется, но своей прошлой памятью, по своим прежним рыбалкам, а вот сегодня... Но, если они теперь здесь, значит, он все-таки как-то сюда добрался? Доехал... ведь Бет водить машину не умеет, ведь так?

- Я...?

- Ты всю дорогу молчал. - Ответила Бет на незаданный вопрос. - Потом остановил машину на берегу... и отключился.

- А как же...? - По-видимому способность формулировать вопросы к нему еще не вернулась. Однако Бет оказалась не только красивой, но и догадливой.

- Я нашла у тебя в кармане ключ. - Объяснила она, переставая понемногу вращаться. - Открыла дом...

"Ну, положим, это и не дом вовсе, но..."

- Прибралась тут немного. Потом тебя перетащила ... - Вдаваться в подробности Бет, судя по ее интонации, не хотела.

- А чем это пахнет? - Спросил Виг, снова ощутивший, отступивший было под напором обстоятельств, голод.

- Ухой. - Улыбнулась Бет.

- А рыба откуда?

Все-таки это было очень странно. Рыбы у них не было. Соль, перловка, пара картофелин - в сумке, захваченной из дома, имелись. Это Виг сейчас отчетливо вспомнил. А рыба - нет.

- А рыба откуда? - Спросил он.

- Поймала. - Пожала плечами Бет.

- Мясом пахнет. - Осторожно сказал Виг, не зная, о чем и думать.

- Так это заяц! - Победно сообщила Бет.

- А заяц откуда? - Обреченно спросил Виг.

- Поймала вчера...

- Вчера?!

"Вчера?!!!!"

- Виг, - мягко сказала Бет, кладя ему на лоб прохладные пальцы. - Ты спал почти целых два дня...


## Глава 6. Бет


Все было странно в этой сказке: и место, и время, и действующие лица. Время - сумерки. Казалось, на Черном озере не бывает ни рассветов, ни закатов, и солнце никогда не выглядывает из-за обложивших низкое небо туч. Впрочем, за последовавшие за беспамятством дни - а было их, кажется, три или четыре - Виг и выбирался-то из "Колиновой заимки" только затем, чтобы опростать поблизости, в заросшей ивовым кустарником промоине, переполненный желудок или мочевой пузырь. И каждый поход в "отхожее место" превращался в тяжелое испытание, доставаясь, что называется, с потом и кровью, потому что перебитая когда-то нога болела, не переставая, даже если не стоять - и уж, не приведи господи, идти, - а всего лишь лежать на дощатых, покрытых старым одеялом нарах, заменявших в рыбачьем домике кровать. Лежишь - болит, идешь - ... Ну, эту ходьбу надо было пережить самому, потому что словами такое не объяснишь: кто на себе не "прочувствовал", никогда не поймет. Так что, когда Виг и выбирался из избушки, ему было не до чего, и уж точно не до солнца, даже если бы оно, животворное, и светило во всю мочь. Но нет, не появлялось. Дождик мелкий моросил - это факт. И ливни случались, обрушиваясь нежданно-негаданно на приунывший от непогоды сырой и хмурый лес. Ливни и грозы - в этих местах и об эту пору - тоже реальное обстоятельство. А в остальное время природа, похоже, просто собиралась с силами, чтобы вскоре вновь удариться в "истерику со слезами". Хмурое низкое небо, серый "неживой" свет, и дымка, курящаяся над темным и недвижным, когда не было ветра, зеркалом озера. А в избушке - ведь домик Колина был на самом деле рубленым срубом, то есть скорее избушкой, чем чем-нибудь другим, - так вот, в избушке этой имелась дверь, большую часть времени закрытая по случаю холода и сырости, да оконце разметом с почтовую открытку, затянутое двумя слоями мутного полиэтилена. Так откуда же и взяться свету? Только из очага, в котором постоянно горел огонь, да от лучин, которые весьма споро лущила городская - по всем прочим признакам - девушка Бет.

Она и вообще оказалась очень необычной женщиной, эта случайная знакомая и нечаянная спутница Вига. Лес ее не пугал, и жизнь - даже не деревенская, если на то пошло, а дремуче примитивная - не страшила. Она с неизменным успехом ловила в озере рыбу на самую примитивную снасть, какая только и оказалась в запасе у Колина. И, черт знает, как, но время от времени добывала в лесу то птицу - кажется, это все же был глухарь, - то зайца, то еще какую-никакую животину, имени которой благоразумно Вигу не называла, предлагая только готовое к употреблению мясо. Впрочем, он и не спрашивал, не желая нарываться на честный ответ. Ну а Бет и не настаивала, понимая, по-видимому, что не все, подобно ей, лишены чувства брезгливости. Для нее же, как и для Вига в давние уже годы военной службы, любая еда была, прежде всего, еда, особенно если нет выбора. Но Виг этот свой бесценный опыт выживания растерял как-то - по праздности да неразумию - предпочитая теперь кусок хлеба с чайной колбасой былым "экспериментам с живой природой". Бет же все было нипочем. Она и дров нарубить, оказывается, могла, что твой мужик, и в поселок, в лавку - за семь верст, и все больше по бездорожью - сходила. И дорогу, что характерно, нашла по одному лишь "словесному портрету", и провизии и лекарств - водки да анальгина с аспирином - килограммов десять, если не больше, через все "овраги да буераки" на себе приперла. Так что болел Виг в полном, можно сказать, комфорте. Разве что без горячего душа, да теплого сортира. Но зато так вкусно, как с Бет, он уже забыл, когда и ел, если вообще было когда-нибудь в его жизни такое время.

Самое смешное, что и спали они, считай, в одной "постели". Правда на досках, да в одежде, но если бы не больная нога и "дурная" голова, Виг о чем-нибудь эдаком наверняка и помечтал бы. Но, увы, ему было теперь не до "мечт". Так плохо ему, по большому счету, лет пять уже, как не было. По-хорошему, серьезный повод лечь в госпиталь, да только "каникулы на природе" не от хорошей жизни случились. Какой уж там госпиталь, если даже в город нос сунуть боишься. Да и как его туда сунешь, этот нос, пешком что ли? У Вига голова начинала кружиться и от меньшего напряжения, чем потребовало бы вождение автомобиля по бездорожью и осенней распутице. И перед глазами по временам все плыло. И это все, не считая сводящих с ума болей, которые не брали ни анальгин, ни водка. И выходило, что шофер из него нынче никудышный, чтобы не сказать, никакой, а Бет - при всех ее замечательных качествах и неоспоримых способностях - водить машину просто не умела.

- Не научилась. - Коротко бросила она в ответ на его недоуменный взгляд и больше к этой теме не возвращалась.

Она вообще непонятно где и как до сих пор обитала. Вроде бы и городская, если судить по поведению и речи, она поражала иногда таким дремучим невежеством в самых, казалось бы, обыденных вещах, что Виг только диву давался. Когда мог, разумеется. В остальное время ему было не до смеха, и не до удивления тоже. Однако речь не о нем, а о Бет, которую, как выяснялось, следовало почему-то звать Ли. И Виг, в принципе, не возражал: мало ли какие бывают у людей причуды, особенно у женщин! Но все равно продолжал называть ее Бет, потому что успел уже привыкнуть, соотнеся это лицо и этот голос с одним конкретным именем, и не будучи способен - в силу природной своей консервативности - что-либо в этом смысле менять. Но суть в том, что кем бы не являлась Бет на самом деле, не была она и деревенской, поскольку проявляла просто очаровательную наивность относительно даже самых очевидных и сугубо крестьянских занятий. Об этом Виг сразу догадался, как только разговор ненароком зашел о дойке, каковую он - в свое время и по очень непростому случаю - освоил под чутким руководством вахмистра Дроботенко. И все-таки, если и не крестьянка в прямом и первозданном смысле этого слова, она была куда ближе к природе, чем любая горожанка, какую Виг только мог себе представить. "На природе" - в широком смысле слова - Бет чувствовала себя естественно и совершенно свободно. От погодных изысков в уныние, как большинство городских жителей, даже и много бедствовавших петроградцев, не впадала, и все, что приходилось делать, поддерживая незатейливый "туристский" быт, делала как-то на удивление легко. Без напряжения, и без малейшего намека на насилие над собой. Просто делала, и дело у нее - практически любое - спорилось, а настроение большую часть времени оставалось скорее хорошим, чем наоборот. Но зато потом, когда и причин для того, вроде бы, не наблюдалось, могла вдруг "задуматься". Да так, что возникшее "настроение" должно было уже как-то иначе называться. Впрочем, была ли она расстроена, разгневана, или просто огорчена, Виг с определенностью сказать не мог. Однако, глядя на нее в такие мгновения, нисколько не сомневался, что обуревают женщину отнюдь нешуточные чувства и, очевидно, не слишком радостные.

Такой она была и сейчас. Сидела перед очагом, освещенная ослабевшим без подкормки огнем, лениво пританцовывающим на черных угольях, и непонятно было, то ли на пламя смотрит, то ли "в себя", в неведомые дали своей так и не открывшейся перед Вигом души. И Вигу вдруг стало жалко ее, хотя он толком и не знал, за что на самом деле ее жалеет. И за себя тоже стало обидно, и не просто так, а как бы с обеих сторон сразу. С его собственной, личной - ведь вот в кои-то веки повстречал мужчина женщину-мечту, но оказался, словно в насмешку, немощен и убог. Несостоятелен, одним словом. Ио и с ее стороны тоже: не такой ей нужен был мужчина для "этого приключения". Нет, не такой.

- Как называлось то мясо, что мы ели сегодня? - Спросил Виг, принимая, не без известного усилия, сидячее положение.

- Не бойся. - Усмехнулась, не оборачиваясь, Бет. - Это всего лишь белка. Выдру мы ели позавчера, а вчера у нас был заяц.

- И как же ты их добыла? - Виг вдруг понял, что хуже не будет: лучше спросить и получить ответ.

- Есть способы... - Его тревожило только, что Бет на него так и не посмотрела. Сидела, повернувшись боком и открыв взгляду Вига завораживающе красивый, но какой-то "хищный" - особенно сейчас, в отсветах живого огня - профиль. Сидела неподвижно, словно статуя, и говорила, поддерживая беседу, но, судя по всему, была сейчас не здесь и не с ним.

- Например. - Виг решил не останавливаться, а идти дальше, так далеко, как позволит ему Бет.

- Например, приманить и свернуть голову. - Ее слова упали как капли дождя на гладкое зеркало озера. Спокойно, без эмоций.

- Приманить... - Повторил за ней Виг, пытаясь понять, о чем она говорит.

- Какого цвета у меня волосы? - Неожиданно спросила Бет и наконец повернулась к Вигу. - Ну?

- Золотистые... - Не задумываясь, ответил Виг. - Русые...

- Русые? - Удивленно подняла брови Ли.

- А... нет. - Споткнулся Виг. - То есть, не у нас. А вот на юге... у сербов...

- А ты, разве, серб? - Спросила женщина, но Вигу показалось, что она не знает, о чем спрашивает.

- Да, нет, конечно. - Усмехнулся, неожиданно успокаиваясь, Виг. - Во взводе у меня снайпер был ... серб.

- Снайпер? - Но на этот раз Виг вопросу даже не удивился.

- Снайпер - это меткий стрелок. - Объяснил он ей, принимая необходимость объяснений как данность. - Задача снайпера стрелять издалека и... и попадать.

Что тут еще скажешь? Он ведь не Брокгауз с Эфроном и не Владимир Иванович Даль. Ему толкованием слов раньше заниматься не приходилось.

- А взвод? - Надо же, в одной короткой фразе нашлось целых два неизвестных Бет слова.

- Взвод это отряд. - Виг вдруг вспомнил, что об армии они как-то ни разу и не заговаривали, не пришлось. - Маленький отряд. - Добавил он для ясности. - В разных войсках по-разному, но в Опричнине взвод - восемнадцать человек. Иногда еще отделение огневой поддержки...

- А Опричнина это что? - А вот это был вопрос так вопрос. На сто рублей золотом, как говорится. Потому как опричниками, хоть это давно и неправда, с той еще, настоящей, опричнины детей по всей империи с малолетства пугают. Как начали при Грозном, так и не закончат никак. А ведь своих, в смысле, российских обывателей, опричники в последний раз резали, почитай, лет семьдесят назад, во время мятежа социалистов-коммунаров. Но с тех пор, как ни крути, это обыкновенный спецназ. И, однако же,... А вот Бет, выходит, и не слышала ни разу. Так, где же она, спрашивается, умудрилась все эти годы прожить - по всякому, не меньше двадцати - чтобы не знать таких простых вещей?

- Бет, а сколько тебе лет? - Вопросом на вопрос ответил Виг.

- Двадцать девять. - Ответила она без тени смущения или недовольства. Просто констатировала: двадцать девять. Но почему бы и нет?

- Так мы ровесники, выходит... - Без особого удивления кивнул Виг. Он, как ни странно, нечто в этом роде и подозревал.

- Выходит... - Протянула она. - Виг...

Что-то изменилось, это он сразу понял. То ли она решилась на что-то, что все время "имела в виду", но не озвучивала, то ли просто "время пришло". Но он знал, сейчас Бет скажет ему что-то очень важное, такое, что способно раз и навсегда изменить его жизнь, хотя, казалось бы, куда уже больше?

- Виг, - сказала Бет. - Я, как видишь, не знаю множества простых вещей. Но и ты ведь не знаешь, как "подманить" белку, ведь так?

- Так. - Согласился Виг. Он действительно недоумевал, как это возможно, "подманить белку". Или выдру. Или еще кого...

"Интересно, - подумал он вдруг. - А человека так тоже можно "подманить"?

- Те люди... с мечами... - Чувствовалось, как Бет тщательно выстраивает фразу и, скорее всего, поэтому ничего путного у нее не вышло. Неестественное неестественно, ведь так?

- Те люди...

- Я помню. - Кивнул Виг, чтобы разрушить возникшую было неловкость.

- Они идут сюда. - После короткой паузы, заполненной расплавленным золотом ее взгляда, услышал Виг.

- Что значит идут? - Не понял он.

- Идут. - Отмахнулась она почти раздраженно. - Идут и, значит, придут. Нет! - Взмахнула она тонкой рукой. - Еще не сейчас. Потом... Я бы знала... Неважно! Они придут, Виг, и...

Она помолчала, словно взвешивая в последний момент, стоит ли продолжать.

- А какого цвета у меня глаза? - Спросила она, вдруг резко меняя тему.

- Они как мед. - Ответил Виг первое, что пришло ему в голову. - Или янтарь, пронизанный солнцем... они...

- Достаточно. - Остановила она его нетерпеливо. - Достаточно, Виг... Нам нельзя больше здесь оставаться.

- Тогда, уходи. - Не задумываясь, сказал Виг.

Он даже на мгновение не усомнился в правдивости и серьезности ее слов, и, понимая, что сам он, увы, теперь не ходок, решил: раз так, пусть уходит одна. Одна она наверняка от "злодеев с мечами" убежит. А вместе они только зря пропадут. Оба два, причем она зазря...

- Нет. - Покачала головой Бет и неожиданно улыбнулась. - Мы уйдем вместе. Я думаю, мы сможем, но ты... Виг, ты должен мне доверять.

- Я тебе доверяю. - Нахмурился Виг, не понимая, к чему она клонит.

- Не так. - Покачала головой Бет, продолжая при этом смотреть прямо Вигу в глаза.

- А как? - То ли он бредил, то ли она имела в виду что-то такое, о чем он даже не догадывался.

- Встань! - Приказала Бет, поднимаясь с чурбака, служившего ей скамейкой.

- Я не могу... - Покачал он головой.

Сейчас он действительно не мог. Чувствовал, мало что больно, но нога его просто не удержит.

- Ты обещал! - Голос ее звучал требовательно и...

"Зло?"

- Я...

- Встань!


***

Все-таки он бредил, наверное, потому что все, что случилось потом, было уже не просто странно, а невозможно. И, тем не менее, невозможное происходило с ним самим и вокруг него, и все это вместе ему приходилось принимать как данность. Иначе он сошел бы с ума, наверное, или ударился в истерику. Проще - и, разумеется, легче - было предположить, что все это дурной сон...

- Встань! - Приказала Бет.

- Я не могу. - Возразил Виг.

Ногу жгло как огнем.

- Ты обещал! - Напомнила Бет жестким голосом, глядя на Вига как-то "сумрачно" и...

"Властно?" - Спросил себя Виг, но не подчиниться этому взгляду было нельзя, и он встал, действуя как завороженный или того хуже. Впрочем, ни сил, ни времени на рефлексии у него не оказалось, и он свои поступки отнюдь не анализировал. Он находился в странном состоянии: то ли в плену поспешно данного слова, то ли под заклятием, то ли под действием какого-то неведомого наркотика. Реальность потеряла сущностные черты, а ирреальное, неожиданно возникшее из небытия, приобрело бытовые, материальные приметы. Сознание помутилось, но зато тело слушалось приказов вне зависимости от того, в каком состояние оно находилось.

- Идем! - Приказала женщина, и Виг пошел, не ощущая ни слабости, ни боли, ни головокружения.

- За мной! - Позвала Бет.

"За ней..."

Впечатление было такое, словно Бет скользит между капель дождя, заставляя Вига "скользить" вместе с ней и за ней, уходя куда-то сквозь влагу, повисшую в воздухе, и вечерний - сиреневый - сумрак.

- Идем... - Звала она, и он соглашался с ней и шел.

"Идем..."

Виг не помнил, как они вышли из рыбачьей избушки, и, как углубились в лес, позабыл. Но он знал, что все, что вдруг возникло рядом с ним, перед ним и вокруг него, все это - неправильно. Он только запамятовал, что должно было быть на самом деле, но то, что горный поток не должен был рокотать на камнях метрах в десяти слева, и высоченные горы, кое-где покрытые лесом, а кое-где и снегом, не должны были окружать их со всех сторон, знал наверняка.

- Как...? - Голос сорвался, и вопрос превратился в сухой кашель, наждаком прошедшийся по горлу и легким.

"Как?!"

- У нас получилось. - Показалось ему, или в голосе Бет действительно прозвучало удивление?

- Г... где мы? - Спросил, справившись с кашлем, Виг.

В голове стоял туман, и думалось с трудом и как бы через силу, но все-таки Виг не являлся и "бесчувственным телом". Так что вопрос был на сто процентов правильным и уж точно уместным.

- Не совсем там, где мне хотелось бы теперь быть. - Не слишком понятно ответила Бет. - Но гораздо дальше от убийц, чем хотели бы они. Так что, в среднем совсем не плохо. Ты как?

- Я? - Виг был озадачен, он не знал, о чем она спрашивает.

- У тебя что-нибудь болит? - Бет явно была озабочена, хотя пыталась скрыть охватившую ее тревогу.

Но желала она того или нет, Виг эту ее тревогу почувствовал, хотя и не знал, что она означает.

- У меня? - Переспросил он.

- Да! - Нетерпеливо ответила Бет, взгляд которой стал сейчас еще сумрачнее и, потеряв часть своего золота, наполнился темной зеленью.

- У меня ничего не болит. - У Вига действительно ничего не болело, и его удивил и озадачил заданный женщиной вопрос.

- Значит, не болит? - Голос Бет выдавал охватившие ее, по-видимому, озабоченность и раздражение, но причины столь странных эмоций были Вигу неизвестны. Впрочем, в том состоянии, в котором он находился, его собственные чувства напоминали стоячее болото: что бы ни попало в трясину его восприятия, реакция окружающих зыбких масс оставалась близкой к нулю. Не отсутствовала вовсе, но была слаба и быстро затухала.

- Значит, не болит? - Спросила Бет.

- Нет. - Подтвердил он.

- Тогда, пошли! - Приказала она и, вскинув на плечо объемистый рюкзак, двинулась вниз по склону, к разросшейся в низине между двумя скалистыми гребнями дубовой роще.

"Пошли". - Согласился мысленно Виг и зашагал вслед за Бет.

Однако, сделав уже первый шаг, Виг почувствовал, что ногам его не достает силы, да и вообще "ощущал" он их сейчас словно бы сквозь "заморозку". Впрочем, никаких особых мыслей по этому поводу у него не возникло, и чувств тоже. Вот и рюкзак у Бет откуда-то взялся, и горы появились вокруг, река и дубовая роща, но что с того? А ноги... Что ж ноги, в конце концов, шли, а значит, и думать тут было не о чем. Тем более переживать. Виг и не переживал, он шел.

Идти до рощи оказалось гораздо дольше, чем показалось Вигу в начале, когда он только взглянул сверху вниз на предстоящий им путь. Возможно, правда, что он и все прочее оценивал не вполне адекватно, но вот об этом совсем не думалось. Солнце стояло еще высоко, воздух был чист и прохладен, - но не холоден - да и склон не изобиловал препятствиями, каменными осыпями, скажем, или зарослями колючих кустарников, так что идти было нетрудно и где-то даже приятно. Вот Виг и шел, не слишком задумываясь над целью их неожиданного путешествия, как и над тем, где и зачем они с Бет оказались. Но "краем сознания" - как бы между делом - он отмечал, что зелень окружающего мира тронута уже красками осени, хотя погода стоит хорошая, летняя, как и должно быть в пору "охотничьего лета", и что без резких изменений благодать эта, если не врут, разумеется, приметы, продержится еще недели две-три. Может быть, и месяц. Конечно, снежные бури и грозы с обложными ливнями случались в этих горах иногда и летом, а уж осенью - пусть даже и ранней - произойти могло вообще все, что угодно. Но это "когда и если". А пока все было хорошо: склон полого спускался к деревьям внизу, и идти по нему было несложно. Солнце стояло высоко и щедро прогревало насыщенный ароматами трав и цветов воздух, словно бы в разгар настоящего, а не одолженного у надвигающейся зимы лета. Дышалось с приятностью и легко. И мягкое, ненавязчивое тепло, растворенное в колеблемом по временам лишь легким ветерком воздухе, было особенно приятно после стылого холода, из которого они с Бет сюда пришли. Где остались эти дождь, туманы и холод, Виг точно не знал, но помнил, что там, где они с Бет были раньше, шел дождь, туманная дымка стлалась над озером, а небо было низким, сумрачным и каким-то давящим, словно бы и не небо это было, а каменный свод. И вечный недостаток света, от которого уставали глаза, и начинало щемить в сердце. Здесь же, в горах, вокруг них угадывался настоящий простор, и воздух был хрустально чист, и оттенки глубокой сини угадывались за девственной голубизной высокого неба.

А роща при ближайшем рассмотрении оказалась лиственным лесом, где вместе со старыми свинцовыми дубами росли ясени, липы, клены и вязы. Между мощных стволов тут и там виднелись густые заросли малинников и орешника, землю под ногами покрывала густая и высокая трава, но лес был просторный, и солнечные лучи, проникали в него до самой земли, легко пронизывая густые, на первый взгляд, многоярусные кроны.

Никакой прохожей дороги здесь, естественно, не было, но и звериные тропы в таком лесу были без надобности, а Бет, судя по всему, достаточно хорошо представляла, где они сейчас находятся и куда должны прийти. Так что какое-то время они просто шли, сначала спускаясь по горному склону, а затем углубившись в лес, уводивший все дальше на запад, через мелкий распадок между двумя длинными гольцами. Возможно даже, что это был не один и тот же распадок, а несколько соединявшихся между собой неглубоких и относительно небольших долин, впадавших где-то там, впереди, в "главную" долину. Однако так далеко они в этот день не ушли. Как-то незаметно среди деревьев начали сгущаться сумерки. Подул резкий, холодный ветер, от которого, впрочем, Вига и Бет неплохо защищали стволы и кроны, но все равно воздух стал быстро терять тепло, как это на самом деле и должно было происходить осенью.

- Все. - Сказала тогда Бет, останавливаясь около крохотного родничка, выливающегося короткими толчками из-под торчащей среди деревьев скалы.

Казалось, там, под камнем, бьется невидимое водяное сердечко, выталкивающее воду-кровь в крошечное блюдечко-озерцо и дальше - в артерию тоненького едва заметного среди травы и камней ручейка. Виг засмотрелся на родник, и не сразу понял, что дорога до времени закончена, и ему можно наконец отдохнуть.

- Садись, Виг. - Кивнула на ближайшее дерево Бет. - Отдыхай. Я сейчас.

Она сбросила рюкзак прямо на траву рядом с родником и стала собирать хворост, которого здесь оказалось полно, стоило только обратить на это свое ускользающее внимание. Но Виг воспринял это как должное. Он подошел к вязу, на который указала ему Бет, сел между двух торчащих из травы корней и привалился спиной к стволу. И только в этот момент осознал вдруг, насколько устал от перехода. Силы ушли как-то сразу, словно кто-то выпустил воздух из футбольного мяча. "Воздух вышел", и Виг обнаружил, что не только не может от усталости пошевелить рукой или ногой, но и дышит с трудом, как будто дышать - это великий труд. Однако у него не было сил даже на то, чтобы удивиться. Он просто закрыл глаза и, натужно работая грудью, провалился в дрему. Не сон, дарящий отдохновение, не явь, где осталась хлопочущая над костром Бет, а "обратная сторона реальности" - темный, наполненный вязкими, отнимающими волю видениями бред.

Показалось, что он остался в лесу один. Бет то ли ушла куда-то, то ли ее никогда и не существовало, а Виг просто задремал, сидя перед потрескивающим костерком, откинувшись спиной на ствол дерева. Совсем стемнело, но каким-то образом, как иногда случается во сне, Виг видел не только то, что попадало в круг колеблющегося света, падавшего от танцующих на сухих ветках языков пламени, но и то, что происходило там, во тьме, сгустившейся среди мощных древесных стволов. Там, метрах всего, быть может, в десяти от Вига стояла огромная кошка. На ушах у нее, как и следовало ожидать, имелись характерные кисточки, а мех - это Виг отчетливо видел даже сквозь ночь - был палево-дымчатый с темно красными, рыжими, пятнами на крупе и лапах.

"Скальная рысь..."

Даже обычная для русских лесов рысь - опасный хищник, способный, несмотря на свои относительно небольшие размеры и вес, убить сильного взрослого мужчину. Скальные же рыси, водившиеся в этих горах, были куда более смертоносны, достигая метра в холке и пятидесяти-шестидесяти килограммов веса.

Кошка стояла под старым высоченным ясенем и неотрывно смотрела на человека лимонно-желтыми глазами с вертикальными, но не узкими, как при дневном свете, а веретенообразными темными зрачками, а Виг, чувствуя, что не способен даже на самое слабое движение, знал: огонь ее не остановит, потому что она не боится огня...


***

- Просыпайся, ну же! - По-видимому, Бет уже давно тормошила его, пытаясь разбудить, но даже сейчас, вынырнув наконец из тягостного небытия, где блуждала всю ночь его душа, Виг все равно не смог сразу же освободиться от владевшего им оцепенения. Руки и ноги закоченели, хотя Бет и укутала его в единственное бывшее у них с собой шерстяное одеяло. Не помог и ярко горевший огонь. Холод, словно бы не проникал в тело Вига снаружи, а шел изнутри, откуда-то из глубины, где незваной гостьей поселилась смерть.

"Неправильно... - Подумал сквозь дремотную муть Виг. - Неверно..."

И в самом деле, он отчетливо помнил, что все обстоит как раз наоборот. Это тело отдает тепло холодному воздуху или земле, а не холод приходит в него. Но дело в том, что, если это и правда, то значит, где-то внутри Вига появилось теперь смертельная пустота, точка, куда уходили тепло и жизнь. Не наружу, а внутрь, но ему от этого было не легче.

- Проснись же, Виг! - Потребовала Бет, увидев, что он открыл глаза. - Ну, же! Ну!

- Я... - Кажется, язык и губы тоже окоченели, а сквозь холод, сковавший его тело, снова пробивалась боль.

- Я знаю, тебе плохо. - Сказала Бет, переводя его силой в сидячее положение. - Но ты не сдавайся, Виг. Не сдавайся! Сейчас полегчает. - И она поднесла к его губам обгорелую и почерневшую от копоти джезву, захваченную, по-видимому, из Колиновой избушки. - Пей, Виг. Пей, пожалуйста! Не бойся! Пей!

В голосе Бет звучали раздражение и отчаяние, но Виг, хоть и отметил краем сознания, прорвавшиеся в голосе женщины эмоции, не обратил на это никакого внимания. Его вообще мало, что сейчас заботило, кроме холода, разумеется, и начинавшей мутить голову боли. Тем не менее, на резкий хвойный запах, ударивший в ноздри, он отреагировал: дернул головой, отстраняясь от посудины, но не тут-то было. Бет одной рукой подхватила его под затылок, а другой сунула в губы горячий край кофейника, и в следующее мгновение рот Вига наполнился густой тошнотворной жижей.

- Глотай! - Приказала Бет.

И Виг проглотил, успев, впрочем, усомниться, что желудок "это" примет. Но желудок выдержал, и Вига, как ни странно, не вывернуло, а второй глоток дался уже намного легче, не говоря уже про третий. В конце концов, в два приема - перерыв потребовался, чтобы восстановить прервавшееся дыхание - он выпил все, что было в джезве, до дна. Выпил, выдохнул, и в изнеможении лег на землю. Ощущение было такое - "только отстаньте". Однако не для того Бет вливала в него "напиток", чтобы теперь отпустить умирать. Тепло возникло как-то само собой и сразу везде: в груди, в голове, в руках и ногах. И сразу же притупилась боль. Притихла, постояла в нерешительности "на пороге", как бы примериваясь, да и отступила, оставив Вига без каких-либо видимых причин лежащим на земле. И в самом деле, ничто уже не препятствовало тому, чтобы "окончательно проснуться" и "воспрять к новой жизни". Боль исчезла, члены тела согрелись, и, сев около костра, Виг почувствовал приступ зверского аппетита и тут же заприметил куски свеже зажаренного мяса, выложенные на широких листьях, похожих на лопухи. И запах сразу же пожаловал к нему в нос, и рот наполнился слюной.

- Можно? - спросил Виг, протягивая к мясу руку.

- И ты еще спрашиваешь? - Что-то опять было не так, но что именно, Виг не знал да и задумываться не стал. Последнее время Бет все время была чем-то озабочена. Не тем, так этим.

- Очень вкусно! - Прожевав и проглотив в жадном молчание несколько кусков подряд, Виг вспомнил о вежливости и посмотрел на Бет, присевшую рядом с ним у костра.

Солнце уже встало, но в лесу все еще было прохладно. В жемчужно-зеленой прозрачной дымке, клубившейся среди деревьев, и лес, и костер, и Бет, задумчиво жевавшая мясо, - выглядели таинственными, сказочными, не вполне реальными и материальными.

- Очень вкусно! - Признал Виг и стер с губ жир.

- Ночью я наткнулась на стадо вепрей... - Нехотя объяснила Бет.

"Кабаны?!" - Виг уже достаточно пришел в себя, чтобы удивиться по-настоящему.

Сейчас он вспомнил их разговор, предшествовавший тому, как они очутились в этих горах. Он так и не понял тогда, - а Бет и не объяснила толком, - как она охотилась в лесу на Карельском перешейке. "Приманивала". Ну, надо же! Как просто! Приманила и свернула зайцу голову. Но пусть даже и так! Однако белка, выдра или кролик - все это звери некрупные и, по большому счету, неопасные. Вепрь - дело другое. Совсем другое, даже если в стаде одни самки да детеныши...

- Э... - Это было все, что он мог сейчас сказать, но оказалось, что на любой вопрос можно получить ответ. Хоть и не всегда. Но на этот раз Бет ему кое-что все-таки объяснила.

- Ну, не с голыми же руками! - И она подняла с земли и показала Вигу нечто, что при ближайшем рассмотрении оказалось несколько "оптимизированным", но, тем не менее, все еще узнаваемым обычным и всем знакомым багром. Где Бет нашла это "оружие", Виг не знал. Вполне возможно, что и в домике Колина. Странно только, что вчера он багра у нее не приметил. Но, с другой стороны, вчера ему было не до багров и вообще не до чего. А сейчас, присмотревшись к "инструменту", Виг понял, что действительно не "с голыми руками". Багор был порядком проржавевший. Во всяком случае, кое-где ржа еще покрывала железо насадки, но шип наконечника был чем-то заточен - Ну, мог же у Колина заваляться в домике напильник? - и заточен на славу. Он даже на взгляд казался сейчас более чем просто острым, и Виг вдруг понял, что привычный, как любая немудрящая хозяйственная вещь, багор - на самом деле не что иное как копье или, вернее, гвизарма. И, если уметь этой штукой пользоваться... То, да, можно, наверное, и на кабана, только где это Бет научилась владеть копьем?

- Понял. - Кивнул Виг и, от греха подальше, поспешил занять рот следующим куском ароматной, хорошо прожаренной поросятины.

Когда я ем, я глух и нем, не так ли? А сказать ему было попросту ничего. Вернее, было, но то, что он сейчас мог "брякнуть", однозначно прозвучало бы полной глупостью. Но и Бет не захотела развивать тему. Отложила копьецо - деревянную рукоять она, похоже, несколько подкоротила, оставив максимум, метр длины - и вернулась к завтраку.

А через полчаса они уже снова шли через лес. Темп задавала Бет, она же и вела, зная, наверное, куда идет. Во всяком случае, Виг полагал, что знает, если судить по той уверенности, с которой женщина шла через лес. Впрочем, если в избранном направлении она, судя по всему, и была уверена, то в способности Вига следовать за собой все-таки сомневалась, оглядываясь, время от времени, через плечо, чтобы удостовериться, по-видимому, что он "все еще с ней". Но Виг чувствовал себя на удивление хорошо. От всех его хвороб только и оставались, что изведанные уже накануне, "анестезия" - идти то, он шел, но тело ощущал не "напрямую", а как бы издалека - да густой туман, заливавший мозги и мешавший мыслить четко и качественно. Но эта беда и бедой ему не казалась. День снова был теплый, но притом не жаркий, воздух - свежий и ароматный, а лес - просторный, без буераков и чащоб, то есть, такой, по которому путешествовать скорее приятно, чем наоборот.

В полдень они сделали привал на берегу широко разлившегося, но мелкого ручья. Огонь не разводили, просто устроились в тени липы, на самом краю залитой солнцем поляны, поели запеченного на углях мяса, запили его холодной до ломоты в зубах водой, и немного подремали в расслабляющем тепле почти летнего дня. Впрочем, про Бет Виг ничего определенного сказать не мог. Сам он заснул, едва лишь лег на траву и смежил веки, вроде бы защищая глаза от пробившихся сквозь крону дерева золотых и жарких лучей. А разбудила его снова Бет, но, судя по положению солнца, много спать Вигу не пришлось. Тем не менее, после еды и отдыха, чувствовал он себя вполне прилично, и только из вежливости согласился "принять" еще одну порцию отдающего хвоей зелья, которое его спутница припасла, оказывается, в литровой стеклянной банке из-под маринованных огурцов. Остывшее, "питье", это странное, загустело и стало, кажется, еще противнее, чем прежде. Но спорить с Бет не хотелось, тем более, что вчерашняя порция "лекарства" лишней отнюдь не оказалось.


***

По вечерам, когда приходило время ночевки, Виг падал в изнеможении на землю и забывался полным тяжелых видений сном еще раньше, чем Бет успевала разложить костер. Однако через какое-то время она все равно - едва ли не пинками - поднимала его "с одра" для того, чтобы накормить горячим и напоить своим фирменным отваром. Вот после этого он уже окончательно проваливался в сон, хотя, оглядываясь назад, не назвал бы явью и долгие часы дневного бодрствования. С каждым прожитым здесь днем, он становился все менее "в себе" и все больше напоминал зомби, беспрекословно исполняющего приказы, но напрочь лишенного свободы воли. Бет кормила и поила его, укладывала спать, укутав в их единственное одеяло, и вела за собой сквозь бесконечные леса и горные пустоши. Но если вначале он все это осознавал и даже "переживал" - впрочем, мимолетно и неглубоко - стесняясь своего постыдного бессилия, то со временем ушло и это, унеся с собой и какие-либо ясные воспоминания об этом периоде его жизни. В конечном итоге выяснилось, что Виг не запомнил ни того, сколько дней длилась эта их импровизированная экспедиция в дикие, безлюдные горы, ни того, где и как они проходили, что видели, и что приключилось с ними в пути. В памяти, затянутой густым туманом невнятных переживаний, остались лишь три более или менее отчетливых воспоминания. Вернее, два впечатления и одно воспоминание. Впечатление странной нечеловеческой красоты и неясного, но сильного чувства, отразившегося в желто-зеленых глазах скальной рыси, и ощущение восторга, когда на он увидел многобашенный замок, воздвигнутый на неприступной скале. Позже Виг не мог вспомнить, приходила ли рысь один только раза или было несколько ночных визитов. Не запомнилось и то, как происходили эти встречи, - если их все-таки было несколько - и вообще никаких подробностей, связанных с большой, смертельно опасной, но завораживающе красивой кошкой, не сохранилось в опустошенной болезнью памяти. Лишь впечатление невероятной грации и отзвук какой-то сильной эмоции, отразившейся в таинственных глазах зверя. Еще меньше мог он сказать по поводу замка. Видел ли Виг его на самом деле или всего лишь вообразил себе в бреду? Виг этого не знал, но впечатление мощи и необычной - "взметнувшейся в высь", как какая-нибудь "пламенеющая готика", - архитектуры, точно так же как ощущение, что увидев замок, он прикоснулся к великой тайне, долго не оставляло Вига, чаще всего возвращаясь к нему во сне и забываясь, выцветая при свете дня.

Таковы были два оставшихся Вигу на память впечатления. А воспоминание носило, как и следовало, довольно подробный характер, но было единственным, сохранившемся в памяти Вига от той поры. Помнилось, что дело шло к вечеру, хотя было еще совсем светло. Они вышли из кедровника, - лиственные леса остались позади, - и Виг увидел кукурузное поле у подошвы скалистого холма и темный, словно бы покрытый копотью, дом-башню на его вершине. Кажется, в поле работало несколько мужчин и женщин, срезавших серпами высокие - выше человеческого роста - стебли. Они что-то кричали им с Бет, но не спешили помочь, продолжая, как ни в чем не бывало, исполнять свою работу. А следующее, что мог вспомнить Виг, это крутая каменная лестница, тянущаяся вдоль сложенной из неровного темного камня стены, крутой, холодной, покрытой кое-где темно-зелеными пятнами мха. Узкая лестница, в любой момент готовая уйти из-под ног, вид на узкое ущелье, открывшийся, когда лестница обогнула башню наполовину, и низкая арка входа, в которой, чуть нагнувшись вперед, стоял седобородый широкоплечий мужчина с пронзительно-голубыми глазами.

- Мир твоему дому, страж ущелья. - Сказала Бет. - Меня зовут Лахав Лейн, и меня ведет нужда. Моего друга зовут Виг, он болен и нуждается в помощи. Позволь нам войти под твой кровь, страж. Раздели с нами хлеб и соль, и да пребудет с тобой благословение богов!

- Что ж, - ответил голубоглазый старик. - Да будет так, леди Лейна. Войдите под мой кров гостями и разделите со мной хлеб и соль...

А потом... Кажется, Вига усадили в деревянное кресло у камина. Возможно, они пили тогда горячее вино с пряностями. Определенно, там - в доме или возле него - была баня, где нагая Бет смывала с окончательно обессилившего Вига многодневный слой грязи. Затем, если все это являлось одним и тем же воспоминанием, а не разными снами, они ели густой и жирный суп из баранины, а после этого Виг заснул, и больше ничего ни о доме-башне, ни о его хозяине, которого Бет называла стражем ущелья, вспомнить не мог.


***

Виг очнулся в неглубокой пещерке, куда сильный ветер загонял порывами клочья ледяного дождя. Вокруг было темно, лишь изредка мрак ночи разрывали исполинские молнии, и тогда висящая в воздухе вода вспыхивала тысячью разноцветных огней. Затем - практически мгновенно - в мир возвращалась тьма, и на крошечный скалистый островок, потерявшийся среди бешеного речного потока, обрушивались чудовищные раскаты грома, от которого сотрясалась и ходила ходуном скала под ногами, и с низкого свода пещеры сыпалась мелкая каменная крошка.

Виг вздрогнул от очередного удара и инстинктивно прикрыл лицо руками. Перед глазами метались цветные пятна, в ушах звенело... И еще было очень холодно. Холодный воздух, пробитый на глазах превращавшимся в град ливнем, стремительное течение реки, гремящей на невидимых перекатах, и ночь, полная ужаса и одиночества...

Бет рядом не оказалось, и куда она подевалась, Виг не знал. На самом деле могло случиться и так, что никакой Бет вообще никогда не существовало, и была она всего лишь частью кошмарного сна, родившегося в его воспаленном мозгу.

"Черт! - Виг оказался вдруг по горло в ледяной воде, это река, поднявшаяся из-за паводка, хлынула в его жалкое убежище. - Черт!"

Левую ногу пронзило такой болью, что перед глазами снова заплясали цветные огни, а в следующее мгновение очередной водяной шквал, подхваченный мощным порывом ветра, накрыл Вига с головой. Что произошло потом, он не понял, но, по-видимому, его просто смыло волной и затянуло в бешеный водоворот сошедшей с ума реки. Рев несущейся со страшной скоростью воды, грохот катящихся вместе с рекою камней, ночь, смешавшая ледяной мрак с обезумевшей стихией... Это было последнее, что Виг запомнил перед тем, как все впечатления были стерты кровавой тьмой, в которую погрузился его едва успевший вернуться к жизни разум.


## Глава 7. Замок Гроз


Странно, но он услышал их только тогда, когда они уже были рядом, то есть, прямо над ним, если иметь в виду, что все трое были верхом. Три всадника, значит, три лошади. Двенадцать копыт, переступающих по воде и камням в близком ручье, тихое, "сдержанное", ржание, лошадиное фырканье, звон металла в сбруе, короткие реплики верховых. И все-таки он спал, как ребенок, пока всадники отнюдь не крадучись ехали по лесу и открыто пересекали широкую поляну, и еще мгновение или два после этого, когда они - по логике вещей - "топтались", пригарцевывая вокруг него, рассматривая "странную" находку и обмениваясь репликами.

- Так и лежит? - Спросил высокий женский голос, резкий, гортанный, с сильным носовым оттенком, "клекочущий".

- Так точно, ваша светлость. - Голос мужчины был основателен и выдавал человека немолодого и уверенного в себе. - Спит как младенец.

- Спит? - В голосе второго мужчины, скорее даже юноши, чем зрелого мужчины чувствовалось сомнение.

- Спит. - Согласилась женщина. - Вернее, спал. Ты кто такой?

- Человек. - Ответил Виг, окончательно просыпаясь и открывая глаза.

- А пахнешь, как оборотень. - Усмехнулась женщина.

- Пах бы как оборотень, твой конь ко мне и близко не подошел. - Возразил Виг.

Солнце слепило глаза, но переступающих ногами, пританцовывающих лошадей он не только видел, но и слышал и обонял. Другое дело всадники. Рассмотреть их он еще не успел. Но как бы то ни было, "славный" разговор всяко лучше "бесславного" убийства. А неприятности, тем более такие, как смерть - последнее, в чем нуждался Виг, оказавшись в чужих, "заповедных" краях.

- Мой конь другим не чета. - Холодно возразила женщина.

Оставалось только гадать, чем Виг умудрился ее задеть.

- Ваш конь великолепен, миледи. - Улыбнулся Виг.

Сейчас он наконец рассмотрел свою собеседницу и должен был признать, что она могла произвести впечатление и на человека с куда менее развитым воображением, чем Виг. Женщина была молода высока, по-видимому, ростом - тут приходилось, правда, полагаться на один лишь глазомер - и экзотически красива. У нее были черные, чуть вьющиеся волосы, голубые глаза и матовая, цвета топленого молока кожа. Однако главным в ее образе были, тем не менее, не эти бесспорно яркие и запоминающиеся черты, а рисунок узкого чуть удлиненного лица, изысканная резьба тонких губ и линия длинной - "лебединой" - шеи, гармонично сочетавшейся с замечательно "подобранными" пропорциями поджарого и ловкого, но при этом чрезвычайно женственного тела. Охотничий костюм мужского покроя из светлой замши и темно-карминового сафьяна, "скромные" украшения из золота и самоцветов, драгоценный конский прибор и сам конь - высокий вороной жеребец чистых кровей - дополняли картину, и, если и не делали всадницу интересней, чем она была на самом деле, то во всяком случае оттеняли и подчеркивали ее природную красоту.

- Ваш конь великолепен, миледи. - Улыбнулся Виг.

- А где твоя лошадь, добрый человек? - Судя по всему, вопросы здесь задавала только она. Коренастый немолодой мужчина с длинными, пробитыми сединой каштановыми волосами и темными внимательными глазами, скорее всего, был егерем или охотником. А молодой "джентельмен", слишком порывистый, чтобы обладать потребным для войны и охоты опытом, принадлежал к свите "знатной госпожи" или был ее дальним родственником, что отнюдь не означало, что в этой игре он обладает самостоятельной ролью.

- Не уверен, что она у меня есть. - На самом деле Виг ни слова не соврал. Коня у него не было. Во всяком случае сейчас не было, а вот была ли у него лошадь когда-нибудь в прошлом, сказать сложно. Никакой уверенности на этот счет Виг не испытывал.

- Что же ты делаешь в моих горах, добрый человек? - Спросила женщина, в очередной раз разворачивая, не желавшего стоять на месте коня. Впрочем, возможно, дело было в ней, а не в животном, другие-то двое стояли все время их разговора, как вкопанные. - Или ты не добрый человек?

- Я добрый человек. - Заверил ее Виг, стараясь, чтобы его слова прозвучали достаточно убедительно, ведь голый человек, сидящий на земле, прикрывая руками стыд, имеет мало шансов убедить одетого, да еще и сидящего на высоком злом жеребце. - А здесь я путешествию.

- Нагой? - Подняла бровь женщина.

- Разбойники украли мою одежду. - Вигу оставалось надеяться, что сказка про кота в сапогах в этих горах еще неизвестна. Впрочем, если это и не так, его реплика могла быть расценена как ироничная.

- Как тебя зовут? - Она наконец остановила своего коня, жестко и недвусмысленно заставив его замереть. И взгляд ее стал вдруг жестким, если не сказать жестоким. Любопытство и даже некоторый игривый интерес уступили место хмурой озабоченности.

- Виг, сударыня. - Ответил Виг. - Так меня зовут.

- Виг и только? - Слово "сударыня" произвело на женщину весьма странное впечатление. С одной стороны, если "егерь" не просто так титуловал ее "вашей светлостью", то за "сударыню" можно было и схлопотать. Но всадницу его обращение, кажется, не обидело, хотя и смутило.

- Да, просто Виг. - Как можно более естественно улыбнулся Виг.

- Ну, что ж... - Взгляд женщины стал задумчив, если не назвать его рассеянным. - Мастер Герд... Отведите... нашего гостя к "Мертвому Дереву" и позаботьтесь о нем, пока Феликс ездит за одеждой. Езжай к "Кабану", Феликс, подбери там что-нибудь простое и неброское. Только, пожалуйста, ничего не рассказывай и не объясняй. Я приказала, ты выполнил, ведь так? - Сказала она, так и не обернувшись ни к одному из своих собеседников.

- Да, ваша светлость. - Поклонился из седла Герд.

- Да, я... - Начал было покрасневший то ли от удовольствия, то ли от смущения Феликс, но женщина завершить фразу ему не позволила.

- Ночью приведешь... - Она запнулась впервые с начала разговора, - Приведешь господина Вига в замок. Войдешь через калитку в "Лунных вратах". Я не хочу чтобы вас видели лишние глаза...

- Прощай... Виг. - Она еще раз внимательно посмотрела на Вига и, повернув коня, пустила его рысью.

- Увидимся позже... если боги даруют нам встречу... - Ее голос затухал среди деревьев, как и другие звуки, сопровождающие скачку через лес.

- Следуйте за мной. - Мастер Герд дождался пока они останутся на поляне одни и только теперь тронул свою соловую некрупную лошадку, пустив ее небыстрым шагом.

Виг посмотрел ему в спину, пожал мысленно плечами, и, встав с земли, пошел следом. Чтобы ни означал только что состоявшийся разговор, какими бы соображениями не руководствовалась так и оставшаяся безымянной всадница, предложенный ею план был, всяко разно, лучше любого другого. Во всяком случае, у самого Вига никаких идей "по поводу" не было и в помине. И не могло быть, если честно. Слишком скудной информацией "на этот счет" он располагал.

Проснувшись нынешним утром, он нашел себя одиноким и совершенно голым на залитой солнечным светом лужайке в самом сердце "заповедных гор". Прошлое представлялось ему туманным, настоящее - таинственным, но и в любом случае оно было ему абсолютно неизвестно, а о будущем лучше было пока не задумываться совсем. Состояние же, в котором пребывал Виг, и само требовало тщательного изучения, поскольку вполне нормальным, и уж тем более обычным, признать его было сложно.

С одной стороны, Виг чувствовал себя просто замечательно. Он был молод, здоров и силен физически, что, вроде бы - если судить по самоощущениям - не должно было вызывать у него никаких вопросов в силу естественности и правильности такого положения дел. Однако, с другой стороны, смутно помнилась и совсем иная действительность: служба в опричнине, тяжелое ранение и контузия, годы и годы лечения, и последнее обострение, случившееся, судя по всему, совсем недавно и в этих как раз горах. Как сочетались два эти мира - нынешнее состояние Вига и данная ему в воспоминания прежняя немочь, он не знал, но - и это было самое интересное - не слишком от этого страдал. Знал, что это неправильно, ясно видел противоречие между рутиной сегодняшнего дня и всей своей жизнью, представленной в собственной его памяти, удивлялся этому, и тут же почти равнодушно отмечал, что удивление, по идее, могло бы быть и сильнее, а эмоции - ярче. Но нет, зная, что зовут его Виг Черной, что ему двадцать девять лет, и что большую часть жизни он прожил в Петрограде, а меньшую - два с половиной года - мотался с "войны на войну", пусть то и были малые войны, помнил он все это как-то так, словно бы, и не его это память. Выцветшие, утратившие "силу переживания" и чувства личной принадлежности воспоминания были похожи на архивные документы. Нечеткие фотоснимки, смазанные печати, третьи оттиски под стертую копирку, неразборчивое письмо... Что же касается дня сегодняшнего - чем бы он, "этот день", не оказался - то вот он и ощущался Вигом как главная и единственная реальность, хотя, видят боги, знал он о ней до странности мало.

"Видят боги... - Повторил Виг мысленно на удачу выхваченное из собственных размышлений словосочетание. - Видят боги... - Что-то тут было не так. - Боги... Но разве не бог?"

Следовало признать, что в его актуальной памяти имелось много такого, что являлось заведомо правильным, но не имело при этом никакого разумного объяснения. Почему боги, а не бог? Откуда известно, что горы "заповедные" или что обращение "сударыня" может быть воспринято как оскорбление, но может и не быть? Много вопросов без ответов, хотя Виг и подозревал, что достаточно найти один единственный ответ на самый главный - ключевой - вопрос, и все прочие недоумения сразу же разъяснятся. Но вот какое дело, желание поискать "краеугольный камень" было более чем слабым и вряд ли могло подвигнуть Вига к каким-то особого рода действиям. И не подвигло, разумеется, а дорога - звериная тропа на самом деле - привела их между делом на берег просторного темного озера, окруженного со всех сторон, словно чаша, крутыми, хоть и невысокими, горными склонами, поросшими густым хвойным лесом. Притом лес был старый, "правильный", с реликтовыми серебристыми елями, пирамидальными пихтами, заоблачными соснами и могучими кедрами. Хороший лес, живой и сильный, но и властный, наверняка, каким только и может быть такой древний, заповедный лес.

Выехав по руслу ручья на берег озера, Герд спешился и дальше повел свою лошадку под уздцы по неширокой полоске суши между вставшим вдруг стеной лесом - стеной этой служил густой ельник - и темной недвижной водой, по-видимому, сразу уходившей на большую глубину. Виг шел за егерем, стараясь при этом максимально "правильно" ступать босыми ногами. Грунт был сложный - камни, древесные корни, сухие ветки - и то, что он до сих пор не сбил ступней, было скорее удачей, чем отражением личных достоинств Вига. Но, к счастью, далеко идти не пришлось. Они прошли метров пятьдесят по плавно загибающемуся берегу и неожиданно оказались на краю узкого но глубоко вдающегося в "стенку чаши" залива. На самом деле, как тут же понял Виг, рассмотрев подробности, здесь к озеру выходило ущелье, по дну которого бежала речка, и в том месте, где поток крошечным, но шумным водопадом падал с невысокой скалы в воды залива, стоял двухэтажный сруб охотничьего терема. Терем был не обычный, а весьма замысловатый, весь опутанный крытыми и открытыми лестницами разной крутизны, обстроенный террасами и балконами, располагавшимися на разной высоте и в самых неожиданных местах, и украшенный квадратной башенкой с высокой шатровой крышей.

- Ну, вот и прибыли. - Сказал Герд, впервые за два с лишним часа пути нарушая молчание. - Это и есть "Мертвое Дерево".

И ничего более не добавив, пошел к терему. Вигу же и спрашивать не о чем было. Все и так ясно: охотничий замок знатной дамы, судя по титулованию, княгини. Расположен далеко и, очевидно, мало населен - лучшее место, где можно до времени укрыть незваного гостя. Вопрос лишь, зачем ей это понадобилось, но вряд ли Герд знает на него ответ.

Едва успели они пройти несколько шагов по берегу, как на одну из террас выскочил человек с растрепанными льняными волосами и длинной - белой же - бородой, всмотрелся в приближающихся к терему людей из-под приставленной к глазам ладони и, помахав рукой Герду в знак приветствия, скрылся в доме. Так что Виг даже не удивился, что едва достигли они терема и поднялись по широкой лестнице на высокое крыльцо, как он получил от хлопотавшего по хозяйству старичка белые, в смысле выбеленные, домотканые порты и такую же рубаху, чтобы прикрыть срам. Ну а затем их с егерем Гердом, успевшим как раз - пока Виг натягивал штаны - привязать свою лошадку к столбу с кольцами, вбитому рядом с крыльцом, пригласили за стол. А стол Чисет - так звали старика, сторожившего дом - накрыл в маленькой горенке, выставив на тщательно выскобленную липовую столешницу деревянные подносы с козьим сыром, чесночной колбасой и черствоватыми ржаными лепешками и густой мед в широкой глиняной плошке. Ну, и эль, разумеется, в кувшине, а позже - но это уже после парной бани, которую истопил для них Чисет - Вига попотчевали замечательной наваристой ухой и печеным на углях тайменем. А ближе к вечеру до "Мертвого Дерева" добрался наконец и "верный" Феликс с узлом предназначенной для Вига одежды и о двуконь, ведь надо же было Вигу на чем-то ехать в замок Гроз?


***

До замка "владетельной незнакомки" ехали почти всю ночь, и Виг успел даже удивиться, что после всех своих недугов да хворей - или это тоже был всего лишь приснившийся ему сон? - чувствует себя на удивление хорошо. Но мысль пришла и ушла, ведь по внутреннему ощущению, все так и должно было быть. Не должен был Виг чувствовать себя усталым, - даже и после ночи в седле, - вот и не клевал носом, подъезжая к огромному замку, воздвигнувшемуся на обрывистом холме-мысе, глубоко вдающемся в темные воды очередного горного озера.

- Ну, вот мы и на месте. - Оглянулся через плечо Феликс, но, вскоре выяснилось, что это было несколько преждевременное обещание.

Чтобы попасть к Лунным вратам, куда послала их давешняя незнакомка, замок пришлось объезжать вокруг, сделав при этом изрядную петлю, поскольку пересечь Листопадный тракт, тянущийся к замку откуда-то с Больших перевалов, возможно, и с Драконьего, следовало подальше от глаз дозорных на Башне Осени - круглой башне-барбикане, охранявшей подступы к подъемному мосту. А сами Лунные врата, несмотря на громкое название, оказались простыми причальными воротами, то есть теми, через которые попадали в крепость путники, прибывшие не по суше, а по воде. Но по ночному времени решетка была опущена, и большой кусок деревянного настила пристани перед воротами был разобран. Для таких же "ночных посетителей", как Феликс и Виг, имелась узкая тропинка, петлявшая среди огромных ледниковых валунов у самого подножия стены и в нескольких местах проходившая едва ли не через воды озера. Лошадей, естественно, там провести было невозможно, и Феликс оставил их, стреножив, пастись неподалеку от начала головоломной - в прямом и переносном смысле - тропы.

Уже светало, когда, пройдя под куртинами северного бастиона и у подножия двух сторожевых башен и "восточного упора", они добрались наконец до узкой и низкой калитки, врезанной в тяжелый камень квадратной башни, имевшей прозвище "Лунная", и "попросились войти", обозначив свое желание стуком в дверцу, сколоченную из толстых, потемневших от старости и сырости дубовых досок. Впрочем, долго стучать не пришлось. Калитка открылась, и их впустили внутрь, но только затем, чтобы почти сразу же отправить Феликса обратно, за лошадьми, а Вига препроводить в "отведенные господину" покои, до которых на самом деле пришлось тащиться еще добрых полчаса.

Замок был огромен. Ну, это Виг понял сразу, едва увидел его стены и башни в свете заходящей луны. Однако внутри, имея в виду бесконечные винтовые - и прочие иные - лестницы, короткие переходы между зданиями и башнями, длинные сводчатые коридоры и открытые на одну или две стороны галереи, замок представлял собой сложнейший многоуровневый лабиринт, найти дорогу в котором без помощи провожатого было бы непросто, если возможно вообще. Но любая дорога, куда-нибудь да ведет, и всякий путь, однажды начавшись, когда-нибудь да завершается. Так и сейчас, натянув на голову капюшон - о чем его попросили вежливо, но весьма настойчиво - Виг без споров проследовал за молчаливым провожатым и, вдоволь прогулявшись по темным лестницам и слабоосвещенным коридорам, но, не встретив при этом - уж так, верно, был задуман их путь - ни одной живой души, уже при свете солнца он был доставлен к высокой дубовой двери, и наконец вновь остался один.

Виг постоял мгновение, рассматривая при свете воткнутого в стенное кольцо факела короткий коридор-переход, ведущий к единственной двери. Два узких стреловидных окна бойницы были плотно закрыты ставнями, но само их наличие и расположение указывало на то, что комната, предоставленная в распоряжение Вига, находится в башне, а мелкие приметы запустения, на которые он обратил внимание по пути, подсказывали, что башней этой давно никто не пользовался.

"Мило..."

Но дареному коню в зубы не смотрят, не так ли? По-видимому, так, и с этой мыслью Виг толкнул дверь, которая поддалась на удивление легко - видно петли недавно смазали - и вошел в помещение. Просторную комнату освещало встающее над горами солнце. Широкая высоко поднятая над полом кровать, тяжелый квадратный стол, трехногие табуреты, резное кресло перед зажженным камином и несколько резных сундуков вдоль стен. Вся мебель была тяжелая, основательная, сделанная из потемневшего мореного дуба, инкрустированного костью, горным хрусталем и речным перламутром. Соответствовал обстановке и ковер на каменных плитах пола, и ясеневые со вставками бука резные панели, которыми до середины были прикрыты стены, дубовые балки перекрытия, на которых лежали кедровые доски потолка.

"Недешево..."

Да, пожалуй, что так. Серебряные, тонкой работы подсвечники, серебряный с чернью поднос на столе, прикрытый белой, расшитой цветным узором тканью, покрывало из узорчатой парчи на кровати, и брошенное там же меховое, кунье, одеяло...

Только увидев это одеяло, Виг сообразил, что в комнате довольно холодно. И немудрено: деревянные оконные рамы с шестигранными цветными стеклышками в свинцовом переплете были вынуты из обоих арочных окон, а ставни раскрыты. Судя по всему, те, кто это сделал - еще с вечера, по-видимому - пытались проветрить давным-давно закрытое помещение, одновременно оживив его огнем в камине. И расчеты их оправдались: Виг улавливал сейчас лишь очень слабый запах затхлости, да и тот перебивался запахом горящих в камине кедровых дров и сухих цветов, букетики которых были развешаны по стенам и брошены на пол около кровати.

"Заботливо". - Виг закрыл за собой дверь и подошел к столу.

Под расшитым полотенцем на подносе для него были приготовлены холодная курятина, кусок ветчины, желтый сыр, ватрушки с соленым творогом, ржаной хлеб с тмином и пирожки с лесной ягодой. В глиняном кувшине оказалось светлое, но очень крепкое, на вкус Вига, пиво, а в зеленого стекла полуштофе солодовая водка с дымком.

"Недурно". - Он оторвал куриную ножку и, налив в серебряный кубок пива, подошел к окну.

Окно было расположено довольно высоко - во всяком случае, на взгляд Вига до воды отсюда было метров двадцать - и вид перед ним открывался, вполне заслуживающий того, чтобы называться "захватывающим".

"Захватывающий и есть!"

Озерная гладь сияла в лучах, поднимающегося над невысоким горным кряжем солнца. Там, на востоке, где озеро отодвигало берег, максимум, на две версты, на горных склонах складывались в невероятной красоты узор цветные пятна лиственных лесов, уже одевающихся в краски осени, и разнообразные оттенки зеленого в хвойных зарослях. Вид, стало быть, был вполне для глаз художника, хотя Виг и не писал пейзажей. И он простоял у окна минут пять, пока не сообразил, что пиво кончилось, а от куриной ножки в пальцах осталась только "до блеска" обглоданная косточка. Впрочем, если он и не наелся, то все-таки несколько согрелся, а потому решил, что успех следует закрепить.

Виг вернулся к столу, съел ватрушку, с сомнением поглядывая то на кувшин с пивом, то на бутылку с водкой, потом сжевал пару сладких пирожков, и все-таки налил себе водки. Как он и подумал давеча, еще только понюхав содержимое полуштофа, на вкус эта водка была превосходна и напоминала питый - и неоднократно - в пору военных экспедиций шотландский виски. Распробовав напиток и почувствовав, как согревается тело, Виг налил себе еще и только поднял серебряный чеканный стаканчик к губам, как в дверь постучали.

- Войдите! - Крикнул Виг, вполне оценив сочетание вежливости и властности, которые легко услышал в этом тихом стуке.

Дверь тихо отворилась и на пороге возникла давешняя всадница, благодеяниями которой Виг и оказался теперь в этой комнате. Несколько секунд женщина стояла на пороге, внимательно и с видимым интересом рассматривая своего гостя, потом махнула рукой кому-то в коридоре, то ли отсылая, то ли, напротив, приказывая сторожить, и сделала два коротких шага вперед, плавно закрыв за собой тяжелую дверь. Сейчас она была одета в платье синего бархата, расшитое скромным золотым узором, и из украшений на ней была лишь золотая с жемчугом сеточка на волосах, да золотой кулон с большим сапфиром на груди. Ну, разумеется, и на пальцах у нее что-то было, но Виг ей на руки не смотрел, он "держал" взгляд, и следовало признать, это оказалось отнюдь не просто. Женщина обладала недюжинной волей, и уверенности в себе ей хватало с лихвой.

- Что скажешь о водке? - Неожиданно спросила она.

- Водка хороша, но я бы добавил "дымка", впрочем... - Виг улыбнулся и чуть склонил голову в вежливом поклоне, разрывая заодно зрительный контакт. - Могу ли я предложить и вам, сударыня, немного водки?

- Почему ты называешь меня "сударыней"? - Сухо осведомилась женщина. Ее голос сейчас звучал чуть мягче, но все равно оставлял ощущение тревоги.

- Вероятно, потому, что не знаю, кто вы, и не представляю себе, как к вам следует обращаться. - Ответ был правдив, но, судя по тому, как она прищурилась и поджала губы, он вызывал у женщины немалые сомнения.

- Так ли? - Высказала она вслух то, что он и так уже знал.

- Именно так. - Твердо ответил Виг. - Я не имею чести вас знать, сударыня. Не помню как попал в эти края, да и что это за место, так до сих пор и не узнал.

- Герд сказал, что от тебя пахнет "той стороной". - Женщина подошла к столу, взглянула на поднос, потом перевела взгляд на стаканчик, который все еще держал в руке Виг, и, усмехнувшись, сама налила себе водки в еще один, возможно, что и для нее приготовленный на столе серебряный стаканчик.

- Что такое "другая сторона"? - Спросил Виг, хотя ему и показалось, что ответ ему уже известен.

- Другой мир. - Она снова смотрела ему в глаза. - Некоторые эйни умеют туда ходить, но иногда люди оттуда приходят к нам.

- Ну, я думаю, что так все и произошло. - Согласился Виг, не видевший причин отрицать то, что и так было очевидно.

- От тебя пахнет кровью. - Сказав это, женщина поднесла стаканчик к губам и сделала один аккуратный глоток.

- Это Герд так сказал? - Поинтересовался Виг.

- Нет, это я сама чувствую. - Усмехнулась в ответ женщина. - Ты воин.

- Уже нет. - Покачал головой Виг. - Когда-то... давно...

- Давно. - Очень серьезно согласилась с ним женщина. - Так кто же ты такой?

- Человек. - Пожал плечами Виг.

- А кто, тогда, она? - В ее голубых глазах горел огонь очень сильного интереса, но это был холодный и опасный огонь.

- Не помню. - Твердо ответил Виг, не желавший обсуждать с этой женщиной Бет, даже если окажется, что на самом деле ее никогда не было.

- Возможно... - Было не ясно, верит ли собеседница тому, что сказал Виг, или нет. - Как тебе кайсы?

Слово показалось Вигу смутно знакомым, но сказать с определенностью, что это такое, он не мог.

- Кайсы. - Повторила женщина, чуть прищурившись, и кивнула на миску с ватрушками.

- Спасибо. - Кивнул Виг, сообразив, о чем его спрашивают, но, не понимая, зачем. - Спасибо, сударыня, они очень вкусны.

- Но тебе больше понравились ягодники...

- Кайсы... Я правильно сказал? - осторожно сказал Виг. - Они показались мне пресными.

- Пресными, вот как! - По-видимому, что-то в его ответе было не так, но Виг, хоть убей, не знал, что хотела услышать эта все еще остающаяся анонимной красавица. - Сядь!

Слово прозвучало резко. Это был не просто приказ. Во всяком случае, Виг не хотел выяснять, насколько свободна удавка, стягивавшая его горло.

- Я весь внимание. - Сказал он, садясь на табуретку.

- Я леди Делия Дэлф. - Произнося эти слова, женщина буквально "со страстью" всматривалась в глаза Вига, знать бы еще, что она там искала. - Владетельница Грозового Перевала и княгиня Осенней Стороны.

- Значит, я должен титуловать вас, вашей светлостью? - Спросил Виг.

- Должен... - Согласилась княгиня, не отводя взгляда. - Но не будешь.

- Почему? - Собственно, об этом они все время и говорили, и пора бы леди Делии сказать напрямик, чего она от Вига добивается.

- Ты будешь моим братом, а лорд Дэлф может и должен называть леди Дэлф просто сестрой и, разумеется, на "ты".

- Но я не ваш брат, ваша светлость. - Возразил Виг.

Ситуация становилась весьма интересной, но он не понял пока, насколько.

- Верно. - Согласилась княгиня и хищно улыбнулась. - И будет хорошо, Виг, если ты никогда об этом не забудешь. Но, это останется между нами, потому что, видишь ли, Виг, мне нужен брат, и сами боги послали тебя и именно тогда, когда ты мне понадобился.

- Вероятно, - осторожно предположил Виг. - Мне следовало бы знать некоторые относящиеся к делу подробности...

- Да, - кивнула княгиня. - Несомненно.

Она допила водку и вернула пустой стаканчик на стол.

- У меня действительно есть, то есть, вернее сказать, был брат. - Объяснила она после короткой паузы. - Мой младший брат Келвин исчез двенадцать лет назад и при таких обстоятельствах, что я практически уверена в его смерти. Однако подробности этой давней истории известны только мне и еще нескольким близким мне людям, которые не станут об этом говорить, как молчали они все прошедшие годы.

Вообще-то, она сказала не "люди", а "эйни", и в этот момент Виг понял то, что упускал из виду, не замечал или игнорировал уже вторые сутки подряд: они говорили с леди Дэлф не по-русски, и не на каком-то другом, знакомом Вигу по прошлой жизни, языке. Это был совсем особый язык, чужой и даже чуждый, если вслушиваться, но факт в том, что Виг на нем говорил и понимал его с той же свободой, с какой всю жизнь говорил на великорусском наречии.

- Значит...? - В принципе, Виг понял, что это значит, но княгиня обязана была сказать это вслух.

- Значит, Келвин пропал, но может и найтись. - Объяснила Виктория.

- Допустим, что так. - Кивнул Виг. - Допустим, что теперь я нашелся, но двенадцать лет, миледи, это небольшой срок, тут должны жить люди, которые хорошо помнят вашего брата...

- И я одна из них. - На Вига полыхнуло голубым холодным пламенем. - У вас одно лицо, Виг, и похожее сложение... Там... - она кивнула на стену напротив, и Виг рассмотрел теперь скрытую среди резных панелей дверь. - Там хранится его гардероб, и я думаю, все это придется тебе впору.

- А... - Ну, следующее возражение напрашивалось само собой, но, оказывается, княгиня продумала все детали.

- Никто не знает, где ты был, Келвин. - Сказала она холодным ровным голосом. - Возможно, ты гостил у фей Вечного Лета, а может быть, был в плену у духов Древнего Холода. Есть и другие, не менее драматические варианты, однако печальная правда заключается в том, что, хоть ты и нашелся, но ты беспамятен, Келвин. Ты ничего не помнишь даже и о себе. Такое случается иногда: люди возвращаются, но не знают даже, как их зовут...

- И в связи с этим я не смогу претендовать на твой титул...

- Ты не смог бы претендовать на него в любом случае, Келвин. - Улыбнулась леди Делия. - Ты младший сын нашего отца, Келвин, и ты сын от второй жены. Но ты прав в том, что не будь ты беспамятным, кто-нибудь мог бы захотеть воспользоваться моей преждевременной смертью, чтобы титул достался тебе, минуя нашего дядю Кигана, который ведь тоже имеет некоторые права.

- Тогда, зачем я тебе понадобился, Делия? - Спросил озадаченный таким поворотом Виг.

- Затем, Келвин, что вскоре мне предстоит жениться. - Холодно ответила княгиня.

- Ты хочешь сказать, выйти замуж. - Поправил ее Виг.

- Нет, дорогой брат. - Улыбнулась леди Дэлф. - Ты все забыл... С точки зрения престолонаследия я не женщина, а мужчина. Поэтому я должна жениться на женщине, которая могла бы зачать и родить наследника.

- Но ты же женщина, и ты... - У Вига не нашлось подходящих слов, однако они были и не нужны.

- Вот для этого мне и нужен брат, пусть и беспамятный...


***

"Мило... и... оригинально".

Виг доел ватрушки, то есть, как их? Кайсы? Вот, именно, кайсы. И он их доел, и куру съел, оставив на подносе лишь жалкую кучку обглоданных костей, и пирожки, и хлеб с сыром. Он съел все, и все выпил: и пиво, и водку, похожую на виски. По идее, даже с такой плотной закуской его должно было развезти на раз. Раньше точно бы развезло, но - чудны дела твои, господи! - не сегодня.

Виг с сожалением посмотрел на пустую бутылку и вздохнул. Надо же, десятериковый полуштоф, сиречь - шестьсот грамм, никак не меньше, а он ни в одном, можно сказать, глазу. И как попросить добавку, не знает.

"Ужос, летящий на крыльях ночи... Хотя..."

В этой комнате оставалось еще много секретов, несмотря на очевидную "простоту" меблировки. Вот и про дверь вторую Виг не знал, и про камин забыл, а между тем, камин здесь был интересный, сложенный из дикого камня - "Как называется твердый черный камень? Базальт? - он был украшен резным мрамором и имел полку, нависающую над заглубленным зевом. И вот как раз там, на полке, между двумя тяжелыми серебряными шандалами стоял на бронзовом чеканном подносике узкий графинчик из зеленой яшмы, окруженный крошечными стопочками из яшмы красной. Следовало предположить, что графинчик этот служит не только украшением каминной полки. Так оно и оказалось, хотя весь сосуд - курам на смех - вмещал никак не больше полутораста граммов виноградной водки. Но лучше мал, чем ничего, не так ли?

Виг опрокинул первую стопочку, хмыкнул, оценив вкус и аромат, и, налив сразу граммов пятьдесят в давешний серебряный стаканчик, отправился знакомиться с гардеробной покойного лорда Келвина. Дверца, замаскированная среди резных стенных панелей, открылась сразу, стоило только легонько на нее надавить, и сама за Вигом закрылась с тихим шелестом, едва он оказался "по ту сторону стены". Впрочем, волноваться было не о чем: не западня и не ловушка. С этой стороны у двери имелась удобная ручка, заметив которую, Виг усмехнулся удовлетворенно и перешел к изучению "скрытых пространств".

Что ж, следовало признать, о чем-то в этом роде он просто обязан был догадаться сразу, исходя из одной лишь логики и "чувства пространства". Ведь, если ты находишься в башне, но помещение, в котором ты оказался, не занимает всю площадь яруса, то следует предположить, что где-то за стеной должна находиться еще одна комната. Так и случилось, причем помещение "по эту сторону стены" было едва ли не вдвое больше спальни молодого лорда и, кроме того, имело выход на полукруглую галерею, расположенную на внутренней, замковой, стене башни.

"Недурственно... - Констатировал Виг, рассмотрев сквозь узкое оконце этот небольшой, но удобный балкон. - Совсем, как дома..."

Но до дома, имея в виду Петроград, было как до луны, или того дальше. А здесь, в "личном пространстве" лорда Келвина стояли расположенные без какого-либо видимого порядка деревянные грубо выструганные болваны - сиречь, манекены - одетые каждый на свой лад, но одинаково оригинально. Следовало признать, у Келвина Дэлфа был отменный и своеобычный вкус. Уж это Виг, будучи художником, вполне мог оценить. Он и оценил, как и то, что лестницы вниз в этой комнате не оказалось, а лестница "наверх", вела в "никуда", к сложенному из толстых кедровых досок потолку. Впрочем, возможно, там, наверху был скрыт потайной люк, но, подумав немного, стоя под лестницей и прихлебывая между делом из стаканчика водку, Виг пришел к выводу, что это не так. Здесь должен был быть какой-то другой секрет, но вот какой?

Виг огляделся, но, разумеется, секрет потому так и называется, что его не каждому открывают. А для того, чтобы узнать секреты Келвина Дэлфа, нужно было быть им самим. Ведь молодой лорд Дэлф смотрел на мир совсем не так, как питерский книжный график Виг Черной. Он глядел не прямо, а как бы со стороны, чуть отстраненно и иронично, немного прищурив глаза...

"Зеркало... Вполне оригинально..." - Но чужая хитрость чуть не вышла ему боком, потому что, приблизившись к высокому напольному зеркалу в тяжелой раме из резного бука, первым делом Виг увидел свое отражение. И вот это было лишнее, но, слава богам, в крови Вига было растворено достаточно алкоголя: он подмигнул Келвину Дэлфу и "пожелал", чтобы ему открылась дверь. Однако то ли первая мысль была слишком робкой, то ли зеркало давно не открывалось, но потребовалась еще одна - решительная - попытка, чтобы желаемое стало возможным. Чуть сжало виски, и отражение исчезло из зазеркалья, а вместо него появилась крутая винтовая лестница, ведущая, как и ожидалось, и вверх и вниз.

"Начнем сверху". - Решил Виг и, пройдя сквозь раму зеркала, стал подниматься по древним каменным ступеням.

Лестница - и это было видно даже "невооруженным глазом" - принадлежала иной эпохе, другим, менее взыскательным к вопросам вкуса временам. Не коснулись ее и поздние труды лорда Келвина по реконструкции всего "до чего руки дотянутся". Но, возможно, так все и было задумано: чему и быть спрятанным в зазеркалье, как не таинственной винтовой лестнице, ведущей в тайные помещения древней замковой башни?

"Почему бы и нет?" - Виг поднялся на добрых четыре метра и оказался на следующем ярусе. Здесь помещалась просторная комната, судя по всему, служившая прежнему хозяину и кабинетом, и лабораторией и мастерской. Несколько квадратных и круглых столов и полки, развешанные вдоль стен, были заставлены разнообразными предметами, некоторые из которых могли вызвать восхищение, а иные - ужас, и завалены рукописями, книгами и древними свитками. У широкого окна, выходившего на юг, стоял мольберт с незаконченным портретом леди Делии, а у северного - боевого - окна на верстаке лежали части рыцарского доспеха.

Виг прошелся по комнате, рассматривая случайные экспонаты неведомой жизни - реторты с засохшими цветными жидкостями, носовой рог дракона, редкие руды и минералы, разложенные на одной из полок - и, тяжело вздохнув, пошел дальше. На этот раз ничего придумывать не пришлось: деревянная лестница находилась у западной стены комнаты, но там, "наверху", за откинутым люком, ничего, кроме пустой сторожевой площадки не нашлось. А вот внизу, куда Виг попал по зазеркальной лестнице, было на что посмотреть. Ниже жилого яруса находилась оружейная палата, в которой, впрочем, не нашлось ни одной обычной - рядовой или ординарной - вещи. Здесь хранилось редкое, уникальное и, по-видимому, страшно дорогое оружие, и древнее, разумеется, коллекционное. Виг подержал в руках несколько мечей и кинжалов, примерился к большому тисовому луку и крутанул в руке тяжелый Моргенштерн. Выходило, что, несмотря на молодость, лорд Дэлф был человеком не только со вкусом, но и с воображением. Талантливый, интересный человек, но, увы, мертвый. И место его теперь занято другим.

"Тень воина..." - Кажется, Виг видел когда-то японский фильм с таким названием, и сам он, нежданно-негаданно, тоже стал чужой тенью. Ему предстояло только выяснить, на что он способен сам по себе и может ли встать вровень с тем, чьей тенью ему предложили быть.


***

Во сне он весь вымазался в пыли и паутине, и на каждом шагу натыкался на трупики крыс и сухие ремни змеиных шкур. Не страшно, в общем-то, но тягостно, если честно, муторно и неуютно. Однако того, что искал в запустении заброшенного лабиринта, так и не нашлось, и Виг проснулся с испариной на лбу, сердцебиением и чувством утраты и сожаления.

"А ведь так и есть, - понял он вдруг. - Пыли-то там как раз и не было".

Не было пыли, и следов заброшенности и запустения не было. Здесь, в этой комнате, всю ночь выветривали затхлый нежилой воздух, сушили каминным огнем сырость и гниль, но воспоминаний о прошлом небрежении так до конца и не вытравили. А вот за стеной, все было так, словно и не прошло двенадцать лет. Чисто, сухо, и воздух приятный, с запахом леса и озера.

Виг встал с кровати и прошелся по комнате. Вечерело, и сумерки стремительно вытесняли свет уходящего дня. Получалось, что Виг проспал едва не полдня. Вернулся из путешествия в зазеркалье, завалился, не раздеваясь, на узорчатое покрывало, да и заснул. И вот уже вечер на носу, и есть хочется, и недурно бы было зажечь свечи, но нет у него не еды, ни огня...

"Хотя все это должно быть в замке..."

Виг хмыкнул и решительно направился к потайной двери. Толчок, створка двери плавно поворачивается на невидимом стержне, и, задержавшийся на полпути Виг чувствует быстрое, словно бег маленького зверька, и такое же "цепляющее" покалывание на коже ладоней и лица.

"Значит, так..."

Вот и граница между тем и этим, и сон в руку, хотя если и есть здесь крысиные трупики, то не в прямом, разумеется, смысле. Потому что здесь-то как раз ни крыс, ни мышей нет, и птицы своим пометом не изгадили смотровую площадку.

Виг вошел в зал с болванами, встал, где всталось, прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Ему подходило это место, таков был ответ на незаданный вслух вопрос, и комната вместе с "населяющими" ее вещами готова была согласиться с его присутствием. И в тот момент, когда Виг это понял, он "вспомнил", что огниво лежит на полке слева от двери. Так оно и оказалось. Неширокая каменная полка, бронзовый шандал с восковой свечой и замшевый мешочек, в котором кресало, кусочек пирита в качестве идеального кремня, да трут, притом не абы какой, а настоящий из хорошо просушенных волокон трутного гриба. Однако, возможно, трут ему был без надобности...

"Вот оно как..."

В воздухе чувствовалось напряжение, и он даже как бы гудел, но очень тихо, на пределе слышимости, и Виг боялся вспугнуть "очарование момента", прогнать внезапно сошедшее на него вдохновение. Он тронул пальцем фитилек свечи и поднес его к носу. Прошло двенадцать лет, но капля горючего масла на фитильке не высохла. Она оставила на коже жирный след и пахла пожаром, то есть, так, как ей и было положено. И, следовательно, всех дел было поднести к фитилю кремень, положить на него кресало, и чиркнуть резко и сильно...

Толстый сноп желто-оранжевых искр метнулся к краешку фитиля, накрыл его и тут же исчез, но свеча уже горела. Сначала это было синеватое "принужденное" пламя, но уже через мгновение это был настоящий, "живой "огонь.

"Вот так..." - Виг взял с соседней полки еще один, на этот раз трехголовый, шандал и зажег одну за другой еще три свечи.

Теперь в комнате стало достаточно светло, чтобы выбрать одежду на вечер. Но, как оказалось, выбор был уже сделан: взгляд Вига сам собой упал на манекен в двух шагах слева от него, и сразу же - еще до того, как удалось рассмотреть детали - ему пришлись по душе краски наступающей осени. Темно-зеленые, словно сосновая хвоя, шерстяные бриджи, светло-зеленый шелк сорочки и приглушенное многоцветье осени в листьях кленов, дубов и тиса: желтое с оранжевым, темное золото и насыщенный кармин. Жилет, кожаный камзол, сапоги и перчатки... Здесь было все, даже пояс и шейный платок цвета темно-желтой охры, и все это оказалось Вигу впору.

"Ты знала".

Что ж, она знала, иначе бы не предложила. И раз так, то, значит, сегодня он Келвин Дэлф со всеми вытекающими из этого последствиями.

Виг усмехнулся, и подошел к зеркалу: пора было посмотреть правде в глаза. А глаза у этой "правды" оказались темно-синими, как синие сапфиры, и от их взгляда холодок проходил по коже...

"Но это мои глаза..."

Он был потрясен и смущен, и, разумеется, озадачен. Но, если зеркало не лгало, за время беспамятства Виг сильно изменился, настолько сильно, что сам на себя перестал походить, потому что лорд Келвин был высок ростом, поджар, но широкоплеч, имел смуглую кожу, длинные черные волосы и полные грозной синевы миндалевидные глаза. И да, если уж зашел разговор о внешности, Келвин Дэлф был чертовски красивым мужиком, только Виг никак не мог понять, чего в нем больше, притягательной мужественной красоты или не менее притягательной хищной силы?


***

Путешествие в "зазеркалье" заняло не менее получаса. Следовало подобрать подходящий к сегодняшнему облику кинжал, найти шкатулку с украшениями - ничего лишнего, только платиновый перстень с печаткой из сапфира да граненая серебряная цепь, украшенная алмазной крошкой - и выпить перед пиром никак не помешало. Ниже арсенала находился личный винный погреб покойного лорда, а там, под гранитной плитой-люком, в дубовых бочках томились такие вина и водки, что у Вига от одного их запаха голова закружилась. Однако задерживаться здесь было неразумно. Если леди Делия дает сегодня в замке пир, - а Виг был совершенно уверен, что так оно и есть - ему необходимо было появиться на людях не мешкая, пока в игру не вступили иные силы.

Что это за "силы" и что за "игра", Виг не знал. Не знал он и того, отчего непременно сегодня, едва оказавшись в замке Гроз и получив от владетельной княгини такое заманчивое, но странное предложение, должен он "выйти в свет". И, однако же, чувствовал, что сделать это необходимо неотлагательно, и решил довериться "первому чувству", своей нежданно-негаданно прорезавшейся интуиции. Поэтому, наполнив графин из-под солодовой водки другой, но близкородственной "огненной водой", Виг вернулся к себе в комнату и застал там служанку, принесшую ему ужин и обнаружившею - к своему ужасу - внезапное и таинственное исчезновение "знатного гостя" из закрытого на замок помещения. Девушка оказалась настолько увлечена своими поисками отсутствующего в комнате Вига, что даже не заметила, как он вошел сквозь бесшумно открывшуюся потайную дверь.

- Добрый вечер! - Сказал Виг, входя в комнату.

- Ой! - Воскликнула, вздрогнув от неожиданности, служанка и едва не упустила огромный поднос с разнообразными яствами и напитками.

- Что-то не так? - Виг успел как раз вовремя, чтобы перехватить начавший опасно крениться поднос.

- Я... - Служанка хлопала ресницами и резко меняла цвет лица с бледно-белого на красный.

- Ты принесла мне ужин. - Кивнул Виг. - Спасибо. А что, пир уже начался?

- Н-нет... - Выдохнула служанка.

- Ну, вот и славно. - Улыбнулся Виг. - Оставь поднос на столе и ступай, только смотри, не запирай дверь, а то как же я вернусь к себе после пира?


## Глава 8. Листопад


Виг вышел из башни и остановился. Где-то в недрах замка, в паласе, в главном зале, вот-вот должен был начаться пир, но Виг не знал, где находится это место и как туда попасть. Оставалось довериться "интуиции", что Виг и сделал. Он "прислушался", ловя "низкое гудение", уже несколько раз помогавшее ему решать те или иные проблемы, и с облегчением почувствовал, как сжало виски и толкнуло в сердце. Воздух в коридоре дрогнул, и в нем открылась невидимая обычным зрением дверь, за которой лежала цель его нынешнего приключения. В Большой зал можно было попасть, следуя по стопам какой-то женщины, чьи следы вдруг проявились на плитах пола так, словно были нарисованы флуоресцентной краской.

"Тогда, вперед, и да сопутствуют нам боги!"

Виг уверенно шел по лабиринту замковых переходов, отмечая перемены, случившиеся здесь в этот день. Впрочем, возможно, что ранним утром он просто не заметил, что притолоки всех без исключения дверей, как и все арки в замке, украшены дубовыми и сосновыми венками, а сами двери - огромными веерами из желтых, оранжевых и красных листьев клена, ясеня и дуба. Как не обратил внимания и на то, что тут и там на стенах укреплены целые древесные ветви с листьями в цветах осени и кедровые, еловые и сосновые лапы с деревьев великанов. Холодный камень стен и темное дерево перекрытий совершенно изменили свой облик в присутствии живого дыхания заповедных лесов. Создавалось впечатление, что в замок вошла сама госпожа Осень, охряная дама Осеннего Предела. И надо сказать, Виг отменно угадал с выбором костюма: он настолько сливался с фоном, стремительно и бесшумно - в мягких сапожках без каблуков - скользя в неровном свете факелов, что его просто не замечали. Ни слуги, сновавшие по коридорам замка тем чаще, чем ближе подходил Виг к Большому залу, ни воины охраны, выставленные на" перекрестках главных дорог" и у двустворчатых дверей паласа, раскрытых сейчас настежь, - никто его, словно бы, и не видел.

На пороге пиршественного зала Виг замер на мгновение, охватывая заинтересованным взглядом огромное пространство, убранное еще более пышно, чем прочие виденные им по пути помещения, украшенное не только целыми древесными ветвями, венками из листьев и букетами последних осенних цветов, но и переливчатыми стягами всех оттенков желтого и зеленого, полотнища которых были богато расшиты темным серебром и красным золотом. В огромных люстрах и в многоголовых шандал на длинных столах горели тысячи свечей, пылали факелы, воткнутые в бронзовые кольца вдоль бесконечных стен, и мелодичный шум, сотканный из разговоров, смеха и музыки, волнами прокатывался с одной стороны двусветного зала до другой, теряющейся в золотом мареве. Зрелище, представшее глазам Вига, было более чем живописным, впечатление - просто феерическим.

"Сказка!" - Но ведь он, и в самом деле, находился теперь в сказке, разве не так?

Делия сидела на возвышении, и, разумеется, была там не одна, но кресло слева от нее предусмотрительно оставили пустым. Почему, зачем? Кто должен был там сидеть?

"А она красива..." - Ну, да, разве мог художник не заметить и не восхититься этой странной, тревожной красотой?

Черные волосы княгини были собраны и подняты вверх, схваченные княжеской диадемой в виде венка из осенних листьев.

"Клен, ясень и дуб..." - Три княжеских дерева, три знака власти.

Он пошел к возвышению, медленно скользя вдоль столов и сидящих за ними людей. Он слышал музыку - флейты и скрипки - улавливал обрывки оживленных разговоров, подмечал необычные одежды и головные уборы, видел лица, обращенные не к нему, но на самом деле все время смотрел на Делию, рассматривая то ее безукоризненное, но властное и хищное лицо, то драгоценности на полуобнаженной груди, то скупые жесты тонкой руки. Она была прекрасна и опасна, властная хищница среди зверей своей стаи.

"Хищница..." - Мысль эта понравилась Вигу, и он улыбнулся.

И в тот же миг увидел знакомое лицо. Человек шел навстречу, не замечая Вига, глядя сквозь него. Виг все еще оставался "невидимым", но возвышение княжеского стола было уже близко, и игру в прятки можно было прекратить.

- Ты... - Сказал Виг, останавливаясь и останавливая широкоплечего мужчину в дорогих одеждах, выдержанных в серых и голубых тонах. - Мы ведь знакомы, друг, не так ли?

- Что?! - Человек вздрогнул, обнаружив перед собой кого-то, кого здесь только что не было, и остановился. Зрачки его расширились:

- Ты?!

Удивление мужчины оказалось даже сильнее, чем можно было ожидать.

- Но ты... - Мужчина был растерян, если не потрясен, и его явно ненормальное состояние начало привлекать внимание, сидевших за столами людей.

- Мы знакомы? - Повторил вопрос Виг, сам удивляясь тому, что этот чужой человек действительно кажется ему знакомым. - Кто ты, друг?

- Я... - Кажется, речь с трудом пробивала дорогу сквозь скованное судорогой горло. - О, боги! ...Я Калт... Калберт Виндт... Мой лорд?!

- Лорд! - Сказал кто-то страшным шепотом за спиной Вига.

- Калт... - Повторил за знакомым незнакомцем Виг и почувствовал, как что-то шелохнулось в его собственной, никак не связанной с этим замком и этими людьми памяти.

Ему померещился вдруг летний, пронизанный солнцем лес, и олень, несущийся без дороги через просторную поляну...

Стреляй, Калт! - крикнул он и натянул лук, выцеливая высокую шею зверя.

- Вы... Мой лорд! - В сильном волнении произнес мужчина, которого звали Калт Виндт.

- Это же Келвин. - Произнес кто-то вслух, и имя пропавшего двенадцать лет назад лорда понеслось над столами.

- Мой брат! - Голос Делии остановил поднявшуюся волну, как стрела Калта остановила однажды метнувшегося в чащу оленя. - Я рада, Келвин, что ты все-таки пришел.

Бледность заливала ее смуглое лицо, в голубых глазах стыл ужас ледяных вершин.

- Леди Делия, - поклонился Виг. - Сестра.

- Дамы, - сказала Делия вставая. - Кавалеры! Мой брат вернулся из-за края ночи...

Ну, что ж, она выбрала весьма поэтический эвфемизм слову "безумен", но следует отдать ей должное, ее гортанный, клекочущий голос не дрогнул. Она была само совершенство, и даже вполне объяснимая бледность была ей сейчас к лицу.

- Иди сюда, Келвин. - Позвала она, холодно улыбнувшись. - Садись. Как видишь, твое место не занято.

- Увидимся, Калт. - Сказал Виг, коснувшись плеча мужчины пальцами правой руки, и пошел к Делии.


***

- Как ты узнал? - Спросила Делия, когда отзвучали здравницы в его честь, и гости занялись блюдами новой перемены: аистами и лебедями, фаршированными ягнятиной, орехами, и лесными яблоками.

- О чем? - Виг старался быть вежливым и учтивым, как и подобает гостю на чужом празднике или обеспамятевшему младшему брату владетельной княгини.

- О "Лорде Листопаде". - Непонятно ответила княгиня.

- Кто такой "Лорд Листопад"? - Спросил Виг.

- Не кто, а что. - Чуть скривила губы леди Делия, не отрывая от Вига взгляда, выцветшего от обуревающих женщину чувств. - Это имя костюма, который был сшит двенадцать лет назад специально для праздника Листопада и который никогда не был надет...

"Лорд Листопад? Однако!"

- Интуиция. - Объяснил он. - И чувство прекрасного...

- Где ты взял этот кинжал? - Ее трудно было сбить с мысли.

- Это так важно? - Удивился Виг, но тут же понял, что ее беспокоит.

- Башня не открывается никому... - Призналась Делия.

- Мне повезло. - Предположил Виг.

- Тебе. - Согласилась она, но на этом их тихий разговор был прерван.

- Где же вы странствовали, все эти годы, мой лорд? - Спросил сильный женский голос. Уверенный голос, низкий, с хрипотцой.

Виг поднял взгляд и увидел сидевшую неподалеку от него седовласую широкоскулую женщину с бледным, испещренным морщинами и старческими пятнами лицом и выцветшими зелеными глазами.

- Мы знакомы, госпожа? - Спросил он, рассматривая крупные бриллианты и изумруды, вплетенные в косу старой дамы, по-девичьи переброшенную через плечо на грудь.

- Думаю, что нет. - Покачала головой женщина. - Я Биева из Каменного Леса, мой лорд, но мне кажется, вы встречались с одной из моих дочерей, не знаю только с которой...

- Ваши дочери, госпожа? - Виг был уверен, что никогда не встречался ни с кем из семьи этой женщины. Он даже не знал, где расположен этот ее Каменный Лес, и что это такое, вообще.

- Мои. - Кивнула женщина, и Виг заметил, как колышутся крылья ее тонкого носа. - Они оборотни, мой лорд, как и я... И вы пахнете одной из них...

- Глупости! - Дернул головой старик, сидевший напротив старой женщины. - Ты хочешь сказать, Биева, что не можешь узнать собственную дочь по запаху?!

- Да, - согласилась леди Каменного Леса. - Это странно, но я же знаю, что это моя кровь.

- Но не моя! - Отрезал старик.

- Возможно. - Не стала спорить старая женщина. - Но, во-первых, после пожара в урочище Трех ключей нюх у тебя стал не тот, что прежде, а во-вторых, не забывай, у меня есть еще две дочери не от тебя.

- Хватит! - Остановила их спор Делия. - Мой брат, к сожалению, не помнит, где он был и с кем встречался, но я буду вам благодарна, леди Баева, если вы узнаете у ваших дочерей, кто и при каких обстоятельствах встречался с Келвином, где и когда.

- Ну, обстоятельства, насколько я понимаю, были самые естественные. - Усмехнулась старая женщина. - Вероятно, ваш брат был сзади... но, возможно, и спереди...


***

Пир - а это, как понял Виг, было первое застолье семидневной Череды - затянулся далеко за полночь. Впрочем, в первый вечер Седмицы крепких водок и настоек не пили, обходясь пивом, на нижних столах, и вином - на верхних. И разнообразие блюд вполне соответствовало началу праздничной поры: четыре перемены по три или шесть блюд в каждой. Сытно, вкусно, но не чрезмерно. Не роскошно пока, сдержанно, ведь все еще впереди, и не все гости собрались, но все строго по правилам: три сорта мяса, по три вида птиц и рыб, и злаков тоже три, и три раза по три плодов и ягод. Не главный пир, одним словом, не Великое Застолье Листопада, однако, и не заскучаешь. Здравницы звучат одна за другой, перемежаясь лишь песнями да молитвами. Музыка льется, то громкая, яростная, зовущая "в круг", то тихая, нежная или, напротив, торжественная, величавая. И давно - с прошлой оказии - не встречавшиеся гости шутят и смеются, ведут неспешные беседы, сговариваются о будущих свадьбах, подтверждают давние союзы и создают новые.

Вигу все это было интересно, потому что внове. Он, и в правду, чувствовал себя в сказке, вот только сказка эта была непростая и не для детей. Трудная сказка, и временами как бы знакомая, слышанная прежде, виденная краем глаза, забытая, но не до конца. А как это возможно, он не знал и даже гипотезы путной выдвинуть не мог. Просто вот, жил да был питерский парень Виг Черной - сержант, контуженный, в полной и окончательной отставке - а потом случился с ним случай, да непростой, а с таким поворотом, что и не разъяснишь и не расскажешь. Просто нет таких слов, чтобы эту историю рассказать. Но долго ли, коротко ли, проснулся Виг второго дня в лесу, а, вернее сказать, очнулся, и кто он теперь - тот же ли человек, что прежде, но с "другим лицом", или все-таки лорд Келвин, обзаведшийся памятью Вига Черного - этого никто не знает. И он, Виг, похоже, меньше всех прочих.

- Мой лорд! - Девушка с белым, как первый снег, лицом, и пугающе знакомой темной зеленью глаз стояла перед ним. У нее был высокий лоб и полные губы, и волосы цвета красной меди. - Быть может, вы помните меня...

Что должен был помнить лорд Келвин? Детскую любовь? Юношескую страсть? Или что-нибудь иное, о чем Виг знал так мало, что ничего не мог даже предположить?

- Я Вивис, мой лорд... - В ее голосе зазвучала тоска. - Вы называли меня лаской, я приносила вам удачу...

- Боги жестоки, Вивис. - Что еще он мог ей сказать?

- Вы не помните... - Смирилась с неизбежным женщина.

- Ничего. - Подтвердил Виг с грустной улыбкой.

Эта Вивис не была похожа на Бет, даже если Бет всего лишь фантом его больной памяти, но она была молода и красива, полна жизненной силы и ярких чувств, и Виг чувствовал себя виновным в ее печали.

- А стрелять из лука вы тоже разучились? - Неожиданно спросила она, и в зеленых глазах вспыхнула надежда.

- Я даже не помню, как его держат в руках. - Ответил Виг, ощущая бремя не своей вины, и вдруг понял, что говорит неправду.

Ощущение было настолько сильным, таким ярким и живым, что он даже глянул быстро вниз на свои опущенные руки. Разумеется, они были пусты, но на краткий миг ему показалось, что он сжимает в руках большой тисовый лук. Странное ощущение, чужое, но пережитое как свое. И, однако, можно ли вспомнить о том, чего никогда не ощущал, зная, что впечатление верное и воспоминание - подлинное? Можно, нельзя, какая разница? Ведь на лужайке Козьего двора, своего рода цвингере, образованном внешней и внутренней стенами замка, парни и девушки стреляют в ростовые мишени из луков при неверном свете факелов и двух больших костров.

- Пойдем, Вивис. - Его вело вдохновение, как не раз уже в этот долгий день. - Посмотрим, может быть, ты, и в правду, приносишь мне удачу?

Девушка смутилась, но, кажется, идея пострелять в крепостном дворе из лука пришлась ей по душе.

- Пойдемте, мой лорд. - Улыбка тронула ее замечательно красивые губы. - Люди будут рады, если вы... - Она снова смутилась, вспомнив, по-видимому, о том, что он обеспамятовал. - Вы можете даже не стрелять...

А вот это уже было лишнее. Прозвучало жалко, да и смысла не имело. Но Вига "несла волна", и ему очень хотелось проверить, насколько справедливы могут быть эмоции, вступающие в противоречие со здравым смыслом.

- Пойдем, Вивис! - Позвал он девушку. - Пойдем, Ласка!

Он подхватил девушку под руку и увлек к воротам, ведущим в цвингер.

- А скажи, Вивис, - спросил он, почувствовав через тонкую ткань узкого рукава бурный ток ее крови. - Мы целовались с тобой при луне?

- Нет, мой лорд. - Слова прозвучали с таким чувством, что о продолжении не сложно было и догадаться.

"Но почему бы и нет?"

- А жаль... - Сказал он вслух. - Про поцелуи я тоже забыл, но, как знать, вдруг твоя "удача" распространяется и на них тоже?

- Как знать... - Повторила за ним Вивис. - Как знать, мой лорд! В Такую ночь случаются и не такие чудеса...

"Случаются..." - Виг коротко посмотрел через плечо, возвращая взгляд леди Делии. "Сестра" была чем-то озабочена, очевидным образом расстроена, и в немалой степени озадачена.

"А ты как думала?" - Пожал он мысленно плечами и взглянул на Вивис.

Несмотря на то, что краски меняют свою природу в неверном свете живого огня, Виг был уверен, Вивис уже не бледна, словно снег или беленое полотно, и такой она понравилась ему еще больше.

"Если ты принесешь мне удачу, мы будем пить "Луговое вино" до завтрашнего застолья..."

- Мой лорд!

- Лорд!

- Дайте дорогу!

Его узнали и пропустили вперед, изучая "с близкого расстояния", "вынюхивая" знакомые запахи, признавая и опасаясь признать.

- Будете стрелять, мой лорд? - Спросил богатырского сложения мужчина с темно-рыжей бородой.

- Если дашь мне лук и стрелу, я готов попробовать. - Ответил Виг и улыбнулся. - Как знать, может быть, боги и не были ко мне столь жестоки...

- Прошу вас, лорд. - В глазах лучника недоверие боролось с надеждой.

"А что за прошлое разделили ты и я?"

Виг принял лук из рук в руки и почувствовал, как тот тяжел, но вместо разочарования испытал неожиданный прилив сил. Так и должно было быть. Большой тисовый лук - не игрушка, а оружие. И в тот момент, когда Виг это вспомнил, лук перестал казаться слишком большим и тяжелым. Он стал таким, как должно, не больше, но и не меньше. А ростовая мишень была в полусотне метров от него.

- Стрела, мой лорд. - Какая-то молодая женщина с улыбкой протянула ему стрелу, но, уже принимая ее, Виг понял, что женщина его обманывает.

Это была тяжелая боевая стрела с кованым наконечником. Такой стрелой хорошо было пробивать кольчатую броню, но вот послать ее точно в цель на пятьдесят метров не мог никто.

"Неправда, - сказали зеленые глаза. - Ты мог".

- Пожелай мне удачи, Вивис. - Попросил он.

- А как насчет поцелуя? - Подняла она густую бровь.

- Нет, Ласка, поцелуя я еще не заслужил. - Улыбнулся Виг и, боясь потерять кураж, резко обернулся к мишени, одновременно с поворотом плавно и, словно бы, по-заученному, вскидывая перед собой лук.

Отдельные движения - простые и точные - слились в чудную мелодию, незнакомую, но памятную. Не разум вел Вига, а чувство, не память, а интуиция. Кто-то за его плечом восторженно выдохнул, оценив силу натяжения, а в следующее мгновение стрела ушла в цель. Точно и сильно. На пятьдесят метров по прямой.

- Вот теперь, я хочу получить твои губы, Вивис! - Сказал он, поворачиваясь к девушке и, не глядя, протянул кому-то из стрелков свой лук.

Она стояла перед Вигом, каким-то образом оказавшись совсем рядом. Ее глаза сияли, губы приоткрылись, словно, отвечая на слова Вига.

А вокруг них растекалась странная тишина, и Виг знал, что она означает: люди поверили, что лорд Келвин вернулся. Беда только, что сам Виг знал, что это не так.


***

Остаток ночи они провели, деля время между накатывающей волнами страстью и "Луговым вином". В подвале Келвина стояла целая бочка старого хейга, который успел состариться еще до того, как лорд Келвин исчез в зачарованных лесах. Вино из пяти десятков трав и виноградного сока делали только на высокогорных плато Хейга - Медвежьем, Волчьем, Драконьем - хейгом "Луговое вино" и называли везде, от восхода и до заката. Редкий напиток, крепкий и ароматный, веселящий душу, согревающий тело.

- За твои глаза, Вивис! - Виг поднял перед собой серебряную чашу и отсалютовал девушке.

У Вивис были удивительные глаза, зеленые, словно из оникса или малахита, глубокие, с золотыми крапинками. В Зимних горах попадается иногда яшма такого именно оттенка, ее еще зовут Гномьим камнем.

- Ты будешь выкликать здравницу за все части моего тела или только за некоторые? - Вивис улыбалась, но чего больше было в ловком движении ее влажных губ, насмешки или вызова?

- Только за некоторые... - И он уже знал, за какие именно.

Виг приложился к чаше, и сладкое пламя хейга хлынуло ему в горло. Огонь и прохлада, сладость и горечь - множество вкусов смешалось в Луговом вине, невероятное разнообразие ощущений отмечало путь "сильного глотка" от губ до желудка.

- Князю не понравилось, что ты позвал меня в башню...

"Князю..."

Но удивляться было нечему. Законы престолонаследия жестоки: став хозяйкой Осеннего предела, Делия перестала быть женщиной. К ней надлежало обращаться, как к мужчине, и говорить о ней следовало не как о княгине, а как о князе. Другое дело, что близкие слуги и охрана, в число которых Вивис, разумеется, не входила, могли себе позволить ту или иную вольность. Назвать "вашей светлостью" в женском роде, например, или еще что. Но что бы они не говорили между собой и наедине, у замка Гроз не могло быть хозяйки, только хозяин. Князь Осени, но никак не княгиня.

- Князь не волен над свободным выбором свободного человека. - Улыбнулся Виг.

Мгновение, и Вивис вновь оказалась в его объятиях, но перед тем, как с головой уйти "под волну", Виг отметил, впрочем, уже только краем сознания, что эта женщина настолько же ненасытна, насколько и щедра. И щедрость ее простирается далеко за пределы возможного: рядом с нею и Виг становится неистощимым, словно горный поток. Такие чудеса - бесценный дар даже в заповедных горах, но вот об этом Виг уже не думал, потому что не думал ни о чем вообще.


***

День прошел, как не было: пролетел, пронесся, растворился в вине и любви. Наступил второй вечер Череды: не застолье - гуляние. За стенами замка, на пологом берегу озера разожгли огромные костры. Трапеза этой ночью будет простая: жареные на вертелах бараны и козы, печеная кукуруза, горячий хлеб да холодное вино. Зато простор, перед которым все равны - ну, почти все - плоты на темной воде, луговина, заросшая высокой и сочной, но уже пахнущей осенью травой, да таинственная сень близкого леса. И звездное небо над головой, и песни до утра, долгие, медленные или быстрые, веселые. И девичьи хороводы под лютню, виолу и шалмей, и мужская хора с мечами под флейты и барабан, и единоборства - для удовольствия и, значит, без смертей и увечий - и хмельная, но не пьяная страсть, безгрешная, даже если запретная, потому что ночи Череды посвящены богам и чистым духам Листопада.

Впрочем, отправляясь на берег озера, ни о чем подобном Виг не думал. Он и не знал, если честно, как отмечают второй день Седмицы. Известно было только, что гулянье состоится с наступлением темноты и не в замке, а на озере. И вот просыпается Виг в своей разгромленной страстью горнице, а за окном сумерки, и Вивис ушла - он и не заметил, когда - и надо бы переодеться и идти на праздник, ведь он даже не спросил, где искать теперь Ласку, если не на ночном гулянье.

Виг быстро спустился в винный погреб и дальше, в мрачное подполье в основании башни Кавалеров. Здесь находилась собственная баня лорда Келвина, но Вигу недосуг было разводить сейчас огонь под котлом и ждать пока согреется вода. Он просто встал под "слив", отодвинул заслонку типа тех, что используют в печных дымоходах, и на него обрушилась тугая струя озерной воды. Вода шла самотеком и уходила - сквозь дырки под ногами - куда-то вниз. Теоретически ей некуда было там деться, потому что уровень озера был выше. Он-то и обеспечивал самотек, но все-таки вода уходила "в пол", и Виг решил не забивать голову "глупостями". Льется - хорошо, уходит, не скапливаясь, и того лучше. Он смыл под струей холодной сладкой воды пот, закрыл заслонку, растерся куском чистой ткани, и, как был, голышом, отправился назад. По пути он, словно бы по наитию, прихватил в оружейной меч в ножнах темного серебра и парный ему кинжал той же тонкой работы. А раз так, то и костюм сегодня оказался другим: "ночные" - дымчатые да палевые - тона, светлое и темное серебро и красные агаты, соседствующие с голубыми топазами.

"Элегантно и... не пошло". - Признал Виг, посмотревшись в зеркало. И в самом деле, костюм был ему к лицу...

"И на люди выйти не стыдно..."

А на берегу веселье было уже в разгаре. Метались тени среди костров, звездное небо отражалось в недвижной глади озера, и над водным простором, далеко, должно быть, слышны были звуки музыки, смех и веселые выкрики.

- Лорд Келвин, брат. - Сказала "князь Осеннего Предела", протягивая Вигу руку. - Позволь представить тебе наших гостей. - Лорд Джохан Деж'Двир владетель Вьюжного Перевала, великий боярин Зимней Части и его дочь леди Паола, моя нареченная невеста.

- Мой лорд. - Чуть склонил голову Виг, приветствуя лорда Вьюжного Перевала, высокого статного мужчину с темными глазами и серебристо-льняными волосами. - Моя леди...

Он едва не "споткнулся", осознав, что именно сказала Делия об этой тоненькой девочке с огромными светлыми глазами и светло-русыми чуть вьющимися волосами, схваченными тонким обручем резного золота. Но он справился, разумеется, склонился в поклоне, более низком, чем предполагал вначале, и коснулся губами сухих белых пальцев.

- Мой лорд! - У нее был приятный чистый голос и какое-то незнакомое произношение. А еще она волновалась, и любопытство к брату ее будущего "мужа" мешалось в душе девушки с детскими страхами перед обеспамятовавшим и опасениями по поводу будущей жизни в замке Гроз.

- У вас очень интересный меч, лорд Келвин. - Сказал между тем отец невесты, заводя, по-видимому, "светскую" беседу.

Меч висел за спиной, и Вьюжный лорд смотрел за левое плечо Вига на выглядывавший оттуда эфес: длинный черен с резными костяными накладками и серебряные - без камней - навершие и гард.

- Хотите взглянуть, лорд Джохан? - Почему бы ему не быть вежливым с отцом будущей невестки?

- Не откажусь. - Улыбнулся мужчина, который, как и большинство других встреченных здесь Вигом мужчин, был, прежде всего, воином, а потом уже всем остальным.

Виг улыбнулся и одним плавным движением, которому уже даже не удивился, достал меч из ножен, но, уже передавая оружие отцу Паолы, Виг впервые увидел клинок меча, и у него мороз по коже прошел.

"Поток..."

Откуда ему стало известно имя меча? Бог знает, или боги ведают, но светлая сталь клинка, кажущаяся как бы подернутой льдом даже в сумраке освещаемой огнем костров ночи, могла принадлежать только "Потоку".

- Могу ли я предположить, что держу в руках оружие чужой работы? - Спросил лорд Джохан, с восхищением рассматривая меч.

- Да. - Кивнул виг, удивляясь самому себе. - Меч выковали Они, если вы это имеете в виду. Это случилось всего за несколько лет до Последней Войны, и это их работа.

- Великолепно. - Лорд Джохан вернул Вигу меч и чуть склонил голову, благодаря за оказанную честь. - Вы фехтуете?

- Разумеется. - Ответил Виг, и только произнеся это длинное слово, сообразил, что вдохновение может однажды завести его слишком далеко.

Но делать нечего: сказанного не воротишь. Приходилось соответствовать. Виг прикрыл на мгновение глаза, вслушиваясь в звуки ночи, и случилось невероятное. На одно "длинное" мгновение, такое краткое, что сердце Вига не успело ударить и одного раза, и такое долгое, что в нем можно было прожить всю жизнь, Виг услышал все звуки мира. Рассуждая здраво - чего тогда он, впрочем, сделать не мог - это было невозможно, но, если бы и осуществилось вдруг, должно было убить Вига на месте, или, по крайней мере, свести его с ума. Но ни того, ни другого с ним не произошло, а невозможное стало явью, и Виг слышал каждый голос в ночи - человеческий и звериный - любой звук, кем бы или чем не был он порожден. Капля упала с еловой лапы в семи верстах к югу... "Ох мне, ох...", вытягивал хор, распавшийся на двенадцать отдельных голосов... И трепет травы от тихих шагов волчицы, и влажный шелест "клинка, входящего в ножны" где-то рядом, в кустах, в полусотне шагов на запад... И чей-то смех - Виг мог бы с точностью сказать, чей, если бы таково было его желание, - и чьи-то слезы... Речь и страстные стоны, звериный вой и песня, сорвавшаяся с губ, предсмертный хрип и торжествующее рычание, звуки дыхания и любви, борьбы и бега, шелест крыльев в ночном небе и скрип деревьев... Виг слышал все, но искал то единственное, зачем окунулся в бесконечный мир звуков. И он нашел. На самом краю восприятия, на неведомой границе между "здесь" и "там", его слуху открылся тот самый низкий гул, что совершал для Вига большие и малые чудеса.

Сжало виски, и мягкая, но полная сдержанной мощи "кошачья лапка" толкнула Вига в сердце. Еще одно мгновение, на этот раз настоящее - короткое - и меч в руке стал мечом в руке.

- Имею честь атаковать вас, лорд Келвин! - Воскликнул лорд Джохан. - Защищайтесь! - И, отсалютовав своим темным клинком, атаковал.

Удар, защита, шаг в сторону, захват... Виг чувствовал вкус жизни. Воздух был прохладен и ласков, лишь изредка лица касались "поцелуи пламени" - долетавшие до бойцов волны жара от разложенных тут и там костров. Ноги были легки и сильны, и Виг буквально вытанцовывал сложный танец поединка. Его меч был достаточно длинен и тяжел, чтобы пробивать даже пластинчатые латы, но сейчас Виг совершенно не чувствовал его веса. Поток летал в его руке как тонкая веточка, с легкостью выписывая в ночном воздухе любые из тех узоров, что стремительно - но помимо разума - рождались в руке и глазах. Но и противник достался Вигу достойный. Лорд Джохан фехтовал красиво и опасно. Его рука была сильна, тело подвижно, а техника - виртуозна и безукоризненна. Однако лорд Вьюжного Перевала, скорее всего, не слышал тот волшебный "гул", что звучал в ушах Вига, или все-таки слышал, но не так хорошо. Через две минуты после начала поединка, Виг коротко, но сдержанно - остановив движение в самый последний момент - коснулся острием меча горла противника чуть ниже подбородка.

- Ваше слово? - Спросил Виг, поражаясь тому, что знает "правильные слова".

- Сдаюсь. - Хрипло выдохнул лорд Джохан.

Виг отвел меч в сторону, поклонился достойному сопернику, благодаря зимнего лорда за испытанное им истинное удовольствие, и, не глядя, вложил меч в ножны, по-прежнему остававшиеся у него за спиной. Вокруг раздавались возгласы восхищения - поединок двух мастеров клинка доставил удовольствие, отнюдь не только им двоим - короткие реплики "по поводу", поздравления и слова поддержки, а так же и пространные комментарии из уст знатоков. Но Виг заметил лишь озабоченность во взгляде леди Делии и восхищение в глазах юной Паолы.

- Между нами, лорд. - Тихо, но твердо сказал ему на ухо подошедший обняться лорд Джохан. - Не знаю уж насколько вы обеспамятовали, Келвин, но я рад, что у князя такой брат. Мне так спокойней за Паолу. Надеюсь, вы меня понимаете...


***

Он искал Вивис всю ночь, но девушки нигде не было: ни среди танцующих, ни среди пирующих... Она не стреляла из лука и не соревновалась в ножевом бое. Не "пускала огни по водам", принося жертвы духам предков, и не пела "воде и лесу", как делали другие молодые женщины. Не то, чтобы это встревожило Вига или обеспокоило, но, по совести говоря, он был разочарован. Вивис пробудила в нем жажду, какой он от себя никак не ожидал, однако "напиться" всласть не дала ...

- Калберт! - Воскликнул Виг, увидев Виндта среди мужчин, соревнующихся в метании топора. - Кальт!

- Мой лорд! - Обернулся к Вигу бородач.

- Скажи, Кальт. - Виг положил правую ладонь на плечо "друга детства" и заглянул ему в глаза. - А как ты называл меня раньше? Ну, тогда... до всего этого?

- Ну... - Замялся мужчина.

- И все-таки. - Настаивал Виг.

- Келт. - Сказал Калберт Виндт, с видимым трудом проталкивая звуки сквозь горло. - Я называл вас Келт.

- Тебя, Кальт! - Поправил мужчину Виг.

- Меня? - Удивился тот.

- Нет, меня. - Улыбнулся Виг. - Ты обращался ко мне на "ты" и не называл своим лордом.

- Мы были младше тогда. - Возразил Калберт со смущенной улыбкой.

- Давай представим, что еще не вечер. - Предложил Виг.

- Ну, если так угодно моему... -

- Кальт!

- Извини! - Смутился бородач. - Мне потребуется время...

- Не затягивай! - Усмехнулся Виг. - А то я могу и передумать. А кстати, ты не знаком случайно с девой Вивис?

- Вы... Извини, ... К... Келт. - Обращение давалось Калберту с трудом. - Ты имеешь в виду баронессу Фуро? Да, я...

- Баронессу? - Удивился Виг.

- А другой Вивис я здесь и не знаю. - Развел руками Калберт. - Ты еще танцевал с нею прошлой ночью...

- Фуро. - Кивнул Виг. - И где же находится ее замок?

- У нее Башня. - Объяснил Калберт. - Правда, очень большая. Стоит над Белогривой в Хорьем урочище.

- Хорье урочище. - Повторил Виг, пытаясь оценить, если уж не разрешить вдруг обнаружившуюся загадку. - Ласка из Хорьева урочища...

- Она ускакала из замка вечером... - Вспомнил вдруг Кальт. - Точно! Они уехали вдвоем: она и ее телохранитель Мельм.

"Баронесса... Башня... Ласка из Хорьего урочища. Мило..."

- Покидаешь с нами? - Нарушил затянувшуюся паузу "друг детства".

- Почему бы и нет? - Пожал плечами Виг и привычно прислушался к звукам ночи, однако, "низкого гула", как не искал, не обнаружил. Зато нашел то, чего и не искал: присутствие чужой мощной воли, силящейся побороть его собственную волю.

Впечатление от встречи с "чужим" оказалось нелегким переживанием. Там, где слух ловил "тревожный гул вечности", не должно было быть никого постороннего, никого, кроме одного лишь Вига - полновластного хозяина своего внутреннего пространства. Попытка нарушить границы дозволенного была оскорбительна, как пощечина. И более того, "чужое дыхание" показалось Вигу настолько омерзительным, что его чуть не стошнило. Он растерялся, даже не пытаясь понять природу своей странной реакции, и беспомощно оглянулся, словно ожидая помощи от неизвестно кого, оставшегося где-то там за спиной. Но ничего случайного, похоже, в его жизни теперь не происходило. Виг оглянулся и сразу же встретился взглядом со своей "сестрой". Делия стояла, спрятавшись в глубокую тень, сгустившуюся под низкой кроной какого-то одинокого дерева, "укутавшись в сумрак как в плащ" - "Чьи это стихи?" - и смотрела оттуда на Вига, полагая себя невидимой. Однако когда их взгляды встретились, и леди Двэлф неожиданно обнаружила, что Виг не только видит ее во мраке, но и способен разглядеть выражение ее глаз, она удивилась. Впрочем, удивление стремительно превратилось в жаркий гнев, едва она догадалась, отчего Виг смотрит теперь именно на нее.

В тот же момент хватка чужой воли усилилась, обретя истинную мощь, и стала еще жестче, если так можно выразиться. Однако вот что странно: понимание сути происходящего принесло Вигу облегчение. Он даже успокоился вдруг, хотя и понял, что княгиня раскрыла его тайну и каким-то образом отрезала его от источника могущества. Теперь Виг не мог надеяться на чудо. Рассчитывать следовало только на себя. Он отвернулся и, опустив взгляд, посмотрел на руку с зажатой в ней деревянной рукоятью. Когда ему успели сунуть в руку топор, Виг даже не заметил, но вряд ли вся история с княгиней заняла больше нескольких секунд.

"Ну, и чего ты добиваешься?" - Подумал он с удивлением и тоской. Чувство разочарования вошло в сердце, заставив вспомнить, что в этом мире он никто и звать его никак. Впрочем, и в потерянном, своем собственном мире Виг не был кем-то особенным, но топор метать приходилось и сержанту Черному. Не такой, как этот, но все-таки топор, и не так чтобы уж очень плохо, хотя и порядком лет тому назад.

Он выровнял дыхание и... Только метнув тяжелый топор и увидев, насколько точен и силен, оказался бросок, Виг понял, что так и не разобрался с тем, кем является на самом деле. Виг Черной мог метнуть нож - в свое время совсем неплохо, - мог "кинуть" и топор, хотя и не специализировался на холодном оружии, но не так. А сейчас он понимал - и не умом, а телом, - что знает, может, умеет делать такие вещи, которых, видит бог, никогда не знал и не умел. Как такое возможно? Откуда пришло умение фехтовать на мечах или стрелять из лука? Кто научил Вига - и когда - кинжальному бою или рубке секирой? Скакать верхом, защищать палисад, выслеживать оленя в лесу...


***

- Нам надо поговорить,... Виг. - "Князь" Осеннего Предела была спокойна и холодна, как вода в проруби. - Я спрошу тебя еще раз, кто ты?

- Человек. - Ответ был прост, другого у Вига просто не было.

- Человек,... найденный в Тихом лесу именно тогда, когда я охотилась на лань... Голый мужчина, так похожий на моего брата, что не обмануться нельзя, даже если ты знаешь, что возвращение из-за Края Ночи невозможно...

Три дня она избегала этого разговора, хотя Виг полагал, что каждый новый день дается леди Делии все труднее, и все-таки пришла накануне Великой Вечери. Завтра - Листопад, сегодня - шестая трапеза Череды. Через час князь Осеннего Предела должен появиться на своем высоком месте, и Вигу тоже стоило бы прийти на пир, раз уж все до единого - и гости, и домочадцы - считают его лордом Келвином.


- Мне нечего сказать... - Он был полон искреннего сожаления, но и сам не знал, что еще может сказать "своей сестре".

И еще, его тревожил взгляд княгини. Что-то новое "плавилось" в голубых глазах Делии.

- Чего ты хочешь? - Спросила она, прерывая повисшее между ними молчание. - В какую играешь игру?

- Я ни во что не играю. - Ответил он, глядя ей прямо в глаза. Это была правда, но звучала она не слишком убедительно, и Виг это хорошо понимал. - И ни за кого я себя не выдаю. Во всяком случае, перед тобой я - это я. И я... Это не мой мир, Делия, но с каждым днем я чувствую себя здесь все более естественно, и не знаю, отчего так, и как это возможно. Это все.

Это действительно было все, что он мог ей сказать, не считая, разумеется, истории с Бет. Вот только рассказывать об этом ему почему-то не хотелось. Это было личное, и делится этим личным с леди Двэлф, он не желал.

- Ладно. - Казалось, холодное пламя разгорелось в ее глазах еще ярче. Бешенство? Ярость? Гнев? Виг не знал, что это за чувство, как не знал и причины его вызвавшей.

- Ладно. - Повторила Делия, не разрывая зрительного контакта. - Тогда, слушай,... Келвин, мой брат. Прибыл гонец с Закатной Стены. Король Холмов Майра обвинил народ в нападении на земли Пограничья.

"Ну, вот и повод к войне... - С тоской подумал Виг. - Или уже война?"

- Майра. - Сказал он вслух. - Танцующий в Солнце или Зверь Войны, что вернее?

- Два языка, - грустно усмехнулась Делия. - Два значения, но имя-то одно. Король собирает армию, но для начала захватил Опорные башни.

- Война. - Кивнул Виг.

- И ты мой младший брат... - В ее голосе прозвучало сожаление, которого она даже не попыталась скрыть.

Вот и ответ хотя бы и на часть вопросов. Если бы в первый день Череды в замке Гроз не появился обеспамятовавший, но целый и невредимый Келвин Двэлф, младший брат князя,... Если бы в последующие дни молодой лорд Келвин не доказал, что он настоящий лорд и воин...

- Ты уже объявила сбор? - Спросил он.

- Да. - Кивнула она.

- Ополчение поведу я? - Он знал ответ, но обязан был спросить.

- У меня нет выбора. - Ответила она. - У тебя, Келвин, тоже.

- Когда мы выступаем? - Виг пытался представить себе будущую войну и не мог. Этой войны он пока не знал.

- Через неделю. - Ответила она. Огонь в ее глазах постепенно угас, его сменила откровенная тоска.

- Почему не сегодня? - Он действительно не понимал, почему она не спешит, ведь армия короля Холмов уже на перевалах Закатной Стены...

- Завтра Листопад, - грустно улыбнулась Делия. - Великая Трапеза и моя свадьба, а к перевалам я проведу тебя короткой дорогой, но это все, что я могу для вас сделать...