Тот год был выпускным, до пресловутого "путча" оставалось около двух лет. На ржавых боках огромного котла, сконструированного для приготовления блюда, названного в мировом меню "коммунистическим обществом", все еще красовались четыре алые буквы: СССР. Нам исполнилось по шестнадцать, и мы, несмотря на столь часто приписываемую юности аполитичность, чутко замечали стремительные изменения в окружающей нас реальности.
Свобода! Со всех сторон! Изо всех щелей! Телевидение, радио, газеты, многотысячные митинги! Свобода - как абстрактное и до сих пор окончательно не сформулированное философами понятие - воспринималась каждым по-своему. Забавная вещица эта свобода, словно поломанный компас со свихнувшейся стрелкой. Топай по нему, куда хочешь, в рамках государства, так часто похожего на искусно заминированное поле. Держи компас-свободу, распишись в получении - и вперед! Друг - отныне ты свободен! Да-да! Поздравляем! Только... Не спеши, наивный... Куда побежал? Дурак! Сто-о-ой!!!
(Бабах!!! Слышали? Где-то прогремел очередной взрыв.)
Одной ногой мы оставались там, в быстро тающем барбариской во рту счастливом советском детстве, а другой - осторожно пытались нащупать твердую почву - новую точку отсчета, с которой можно начать путь во взрослую жизнь. Еще та поза, я вам скажу! Условное название - "Раскорячившийся донельзя рыбак на расколовшейся льдине!"
Самые проворные уникумы, обратившиеся впоследствии в олигархов, еще только набирались бесценного опыта - активно тренировались в цинизме и, многократно превосходя в суетливости сперматозоидов, резвились на обреченном комсомольском поприще.
Леонид Голубков не менее проворно выискивал на помойках бутылки и покупал на вырученные от их сдачи деньги горькую... И лишь в сладких видениях, вызванных периодическими приступами белой горячки, осознавал себя полноценным человеком, улавливая полуистлевшими останками давно пропитой ауры частички флюидов... Частички, порожденные призрачной тенью намека на уготованное ему светлое будущее, состоящее из сапог для жены, автомобиля и трехкомнатной квартиры.
Похожий на гробовщика Кашпировский через экраны телевизоров буравил страну тяжелым взглядом, творил руками таинственные пассы и внушал миллионам страждущих сограждан нечто такое, о чем только он и знал. Сограждане всем стадом погружались в транс - их поникшие головы бутонами увядших цветов, безвольно мотались из стороны в сторону, а дружно поднятые вверх руки наводили на мысли о добровольной и безоговорочной капитуляции.
Я проколол ухо и на перемене, перед уроками НВП, аккуратно заклеивал его пластырем, чтобы скрыть серьгу от по-армейски зоркого взгляда военрука Василия Васильевича, навсегда застрявшего душой, а может, и телом в унылых брежневских временах. Гордость солдата и преклонные года подвели военрука - для того чтобы просто выжить, Василий Васильевич принял твердое решение навсегда остаться ТАМ и крепко забил на все лозунги и призывы перестройки. Он и мысли не допускал о поиске новых жизненных ориентиров, став, таким образом, чужим в изменившейся, но все-таки своей стране.
Длинные волосы приходилось собирать в хвост и прятать под воротником пиджака. Как-то раз во время внепланового дежурства Василия Васильевича на школьной дискотеке произошло ЧП - я предстал перед ним без уже привычной маскировки. Волосы к тому времени стали еще длиннее, а в левом ухе предательски блестело серебряное колечко. Мой вид невысокий, худенький и седовласый Василий Васильевич воспринял как личное оскорбление, как плевок не только в лицо, но и в душу. Он громко ругался, покрылся потрясающе-устрашающими фиолетовыми пятнами и грозил неминуемым инфарктом с летальным исходом, который произойдет вот-вот - прямо сейчас, на моих глазах. Мне стало не по себе. Я почти поверил ему, несмотря на то, что никогда не слышал об инфарктах по вине длинных волос (чужих волос, чужих) и грошового украшения в ухе. Одно знаю - даже в мыслях я не хотел его обидеть, а тем более плеваться в сторону его уставшей ветеранской души.
Воспоминания о времени, когда страна начала сходить с ума, приправлены легкой грустью, слившейся с зыбкой растерянностью и холодной настороженностью. На улицы (так, наверное, всегда происходит в смутные времена) выползли неряшливо одетые шумные идиоты, кричавшие на автобусных остановках бессвязную ахинею про Ленина, Сталина и Горбачева. Коллективно и бессознательно ощущалось - впереди нечто глобально-разрушительное, сродни предсказанному Нострадамусом концу света. Реальность, словно перед давно ожидаемым грозовым ливнем, окрасилась в грязно-серый металлический цвет.
Именно тогда на моей руке появилось несколько шрамов. Смотрю на них сейчас и думаю, думаю, думаю... Вот что могло подтолкнуть, что заставило замахнуться рукой, сжимающей бритву? Ведь просто так вены не режут... Несчастная любовь? Неплохой, вроде, повод, достойный даже, но ответственный за любовь ангелок пока еще только оценивающе смотрел на меня, размышляя - достоин я даров этой прелестницы или нет? Что еще? Дурное предчувствие? Комплекс неразрешимых, внезапно свалившихся проблем? Я вот что скажу: не было ни предчувствий, ни серьезных проблем. Вы когда-нибудь слышали про по-настоящему серьезные проблемы в шестнадцать лет? Странная в общем история, но одно могу сказать точно: повод имел место быть, и он был важным, похожим на забытый поутру пророческий сон, в котором, как кажется, нашлись ответы на все без исключения вопросы, терзающие молодую голову. Но оно, это важное, это, черт побери, самое главное, вытекло вместе с кровью, смешалось с горячей водой и исчезло через слив в канализации, прорычав напоследок что-то непонятное, но явно нехорошее и злое... Брр! Увы, я до сих пор не могу нащупать ни единой ниточки, держась за которую сумел хотя бы на пару шагов приблизиться к разгадке скрытых мотивов весьма глупого и нелепого поступка. Но у меня есть несколько слов в оправдание. Знаете, а ведь не только на моем предплечье время оставило раз... два... пять глубоких зарубок. Многие из нас без особых (если смотреть поверхностным взглядом) причин, не по назначению использовали лезвия и взятые тайком у хворающих бабушек успокоительные таблетки. А сколько среди нас было тех, кто всерьез задумывался об этом, но в последний момент останавливался. Мне кажется, что отнюдь не случайно немалая часть нашего поколения превратилась в те времена в стаю обезумевших китов, стремящихся любой ценой выброситься на берег, чтобы погибнуть. Китов, к слову, мне понять еще сложнее, чем нас.
(Иногда мы узнаем друг друга. В такие мгновенья наши глаза начинают излучать особое тепло. Мы обладаем приобретенным навыком виртуозно скрывать шрамы от окружающих, даже летом, несмотря на короткие рукава футболок. Вот только скрывать их друг от друга мы никогда так и не научимся).
Мы встретились на обыкновенной, но вовсе не случайной, в чем я очень скоро убедился, вечеринке. Сейчас уже и не вспомню, северным или южным ветром занесло меня тогда в квартиру даже не друга, а просто хорошего знакомого. В тот вечер я мог послужить колоритной натурой для сентиментальной картины под названием "Депрессию вызывали? Встречайте!". Полулежа под большим, щедро накрытым столом я неторопливо пил водку, что считалось смертным грехом для шестнадцати лет.
Почему под столом? Знаете, под столом всегда полутемно и уютно, как в прохладной келье запрятанного в глухом лесу монастыря, тем более, когда вокруг - смех, громкая музыка и топот танцующих ног. Очень удобная дислокация для отдыха, поверьте... Можете даже попробовать при случае. Под столом ты как бы один, но, при желании, в любой момент можешь вернуться обратно, в компанию, напомнить о себе. Выползти этаким крокодильчиком.
Таня уронила вилку и заглянула в ее поисках под стол. Ее глаза расширились, она удивилась и - я это заметил - слегка испугалась. Схватила вилку и исчезла. А минут через пять, осознав всю прелесть моего убежища, решилась и нырнула ко мне. Там мы и познакомились, под столом.
Школьная подружка - черноглазая украинка Светка, переехавшая в наш город после аварии в Чернобыле, во время последнего свидания разговаривала раздражающе повышенным тоном. Ее в очередной раз что-то во мне не устраивало. Понимаю. Всем сердцем, Светка, понимаю тебя. Честное слово! Светка, Светка, Светка-конфетка! Целеустремленная и правильная комсомолка, похожая на дымящуюся, подготовленную к старту ракету, окончательно и бесповоротно нацеленную на скучную и перенаселенную добропорядочными гражданами орбиту. Мне оставалось либо лететь вместе с ней, либо отойти на безопасное расстояние. Увы, лететь я не мог - не проходил по конкурсу. Регулярно, подозреваю, что умышленно, заваливал все предлагаемые тесты. Для начала требовалось измениться в нужную Светке сторону. Я долго смотрел в ту сторону, упорно пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь мало-мальски достойное внимания, но так ничего и не увидел, за исключением, пожалуй, сытой скуки, греющей дряблые варикозные ноги в пушистых тапочках. Меняться? Хм... Еще чего захотела!
Многие приложили руку и почти убедили меня в том, что я - "неправильный", поскольку презирал противные, как просроченные просвиры, типичные обывательские мечты: хороший, с преобладанием "пятерок", аттестат, поступление в престижный ВУЗ (произносится благоговейно и с легким придыханием), поиск не увлекательной, а приносящей как можно больше денег работы и многое, многое другое... Вот какие умные головы придумали для этого мира столько неинтересных занятий? Кто первым решил, что именно они должны превалировать в сознании человека, вытесняя оттуда куда более ценное и превращая людей, рано или поздно, в холодных и расчетливых киборгов?
(Скажу по секрету - я и сейчас презираю все эти, так и оставшиеся для меня пресными, занятия. За это неблагодарные года-верблюды время от времени брезгливо плюются в мою сторону и воротят высокомерные облезлые морды).
А Светке нестерпимо хотелось именно на ту орбиту. Но есть ли что скучнее определенной орбиты? Думаю, нет. Не слезешь с нее потом, никакого топлива не хватит. Не хочу!
Так что лети, Светка, лети... Удачи тебе в полете! Кыш!!!
Не только Светка, но и родители в коалиции с учителями пытались меня, как они лукаво выражались, - "спасти", болезненно прививая "их" представления о "нормальной" жизни. В такие моменты моя чуткая юная душа настораживалась, поджимала хвост и вертела мордой, разыскивая Луну, торопясь плеснуть в нее очередной порцией тоскливого воя. Время показало, что я не зря не доверял взрослым в некоторых, главных, как правило, вопросах. То, что произошло потом со всеми нами и с нашей страной, только убедило меня в правоте.
Что же вы наделали, черт возьми? Ну вас...
А мне действительно нравилось жить одним днем.
Вопреки жутким предсказаниям оракулов-родителей и жрецов-педагогов следующий день был не хуже, а иногда - намного лучше предыдущего. Учился я, к всеобщему удивлению, неплохо и чувствовал себя очень комфортно, невзирая на иногда наваливающиеся депрессии. О! Депрессии я ценил и считал платой, налогом, данью, если хотите, за право пусть немного, но отличаться от большинства окружающих.
Так вот, девушки, соответствующей моим представлениям о том, какой должна быть настоящая девушка, у меня не было, и Бог! Бог? Бог... Знаете, а вот и не Бог! Богиня! Чуть манерная, слегка, как и полагается прекрасной даме, стервозная, но именно Богиня подарила, опустила ко мне под стол Таню - высокую, гибкую зеленоглазую брюнетку с длинными, до попы, волосами и тонкой талией.
Представляете?
Расслабьтесь и даже не пытайтесь - такое сложно представить. Такое можно только пережить.
В Тане смешалась русская, молдавская и еврейская кровь. Поверьте - это очень вкусный и необычный коктейль.
Не вылезая из-под стола, проговорили весь вечер. Тане на удивление легко удалось разговорить меня, хмурого и подражающего в то время траурному, молчаливому Цою. Болтали о школе, мистике, музыке, даже о свободе и перестройке, черт ее подери, болтали. Я то и дело ловил себя на мысли, что мне хочется до бесконечности смотреть в ее глаза и слушать ее голос.
Поздней ночью мы разошлись, обменявшись адресами и телефонами, прикоснувшись на прощание ладонями.
Иногда клочок бумаги, на котором написано несколько цифр, может служить билетом в другую жизнь! Но об этом просто не догадываешься в шестнадцать лет.
2.
Через три дня выпал первый, липкий и обреченный на скорое таяние снег. Подходя к школе, докуривая сигарету, я чуть не подавился дымом, заметив на крыльце Таню. Дыхание - перехватило! На ее плече висела большая зеленая сумка, в руке дымилась сигарета. Мы курили синхронно! Короткий кожаный плащик. На шее - хитрым узлом длинный красный шарф. На ногах - высокие черные сапоги. Распущенные волосы украшены влажными снежинками - одним из самых прекрасных и самых недолговечных, созданных самой природой украшений для женских волос, Я не поверил глазам, я даже не обрадовался, а, скорее, удивился. Подошел - вижу, смущается, молчит, глаза опустила...
Зря!
- Тань, привет... Что случилось? - не очень ровным голосом спросил я.
- Привет... Сашка, можно я у тебя поживу? - тоже как-то робко попросила она и покраснела.
- Поживешь? В школе? - Я улыбнулся, представив такую перспективу.
- Нет, дома... Шутишь? - усмехнулась она в свою очередь. - Я недолго, ты не бойся.
Не бойся?
Да... Да, это... Это было бы так здорово, но вот как отреагирует мама? Моя мама, она того, самых строгих, как дядя Онегина, правил. Они ведь даже не знакомы. Все это настолько странно, быстро и неожиданно... Но! это было бы ЧЕРТОВСКИ ЗДОРОВО!!!
Тогда, молодой и глупый, я еще удивлялся чудесам. Сейчас меня можно удивить разве что их длительным отсутствием.
(Запомните - настоящие чудеса всегда немного странны, быстры и неожиданны.)
Мне стало жаль, что отец, понимающий меня куда лучше, вернется из рейса недели через две, а может, и позже...
А маме даже самое простое всегда виделось необычайно запутанным и сложным. Она безрезультатно уничтожила огромное количество бесценных нервных клеток в нелепой борьбе со мной... Борьбе по всем направлениям, начиная с неподобающего, по ее мнению, поведения и заканчивая поездками в Ленинград на концерты любимых рок-групп. Такая вот у меня мама - любое, самое ничтожнейшее, размером с микроб, событие, не вписывающееся в ее мировосприятие, чудится ей пятитонным динозавром. (До сих пор, блин!)
- Ну, что? - поторопила меня Таня, шмыгнув носиком. - Решайся, Сашка... А то я замерзла. Давно тебя жду. Звонок скоро...
Голос!!! Какой у нее голос!
Я решился. И оказался бы полным придурком, если бы поступил по-другому. Любой на моем месте решился бы, если он, конечно, не идиот. Мне стало стыдно за подлые мысли, за то, что мог подумать о том, что скажет мама. Да пусть говорит, что хочет...
- Тань... - произнес я и умолк. Возникла пауза. Ненадуманная, естественная пауза. Недолгая, впрочем. - Таня! Знаешь... Живи у меня, сколько хочешь! Хоть всю жизнь. Ладно?
Она ответила поцелуем в щеку, и я чуть не свалился с крыльца от... От радости? Даже не понял толком от чего, но голова закружилась. В последний раз я чудом удержался на школьном крыльце во время очередной школьной драки, когда били кого-то из наших. А тут... Почти нокаут от чмока в щеку.
Сила!
Раздевшись, направились в учительскую. Я постучал в дверь, приоткрыл и позвал Людмилу Георгиевну - классную руководительницу, замечательную учительницу, с которой нашему классу несказанно повезло. Людмила - обаятельная, добрая и мудрая коренная северянка средних лет. Мы любили ее и, может быть, поэтому называли не иначе как Любочкой, подарив, таким образом, второе имя. Любочка вышла в коридор, пробежалась взглядом по мне и пристально уставилась на Таню. Снова пауза, но такая ненужная, такая напрягающая, а посему быстро прерванная мною:
- Людмила Георгиевна! К нам родственница приехала, погостить... Пусть она у нас поучится? Недельку-другую... Ее зовут Таня.
- Родственница? - переспросила она, и ее черные, аккуратно выщипанные брови взметнулись вверх. - Саша, ты что? Нельзя так... Документы у вас есть? Из прежней школы? Да и не ко мне нужно обращаться по таким вопросам, а к директору.
- Документы?.. Документы, к сожалению, мы нечаянно оставили дома. Обещаю - сделаем, как надо, по всем правилам. Завтра. Тем более директор, вроде как, болеет, а завучи еще не пришли... Пусть она просто посидит в классе? Вам что, жалко? - Про документы и не только я нагло врал, но не мог поступить иначе, так иногда бывает.
- Я просто посижу в классе. Тихонько... - жалобным голоском попросила Таня.
На лице Любочки отразились смутные сомнения. Как-никак не первый год работает в школе. И не такое приходилось выслушивать, в том числе, и от меня. Но, подумав, она улыбнулась и разрешила Тане "просто посидеть в классе".
Ура! Людмила Георгиевна! Спасибо преогромное!
Этот день стал одним из самых счастливых моих дней в школе... Да что там, это был самый счастливый день! Перед тем как войти в класс, я взял Таню под руку... И вот... Смотрите все! Это - Таня! Поверьте, я произвел бы куда меньшее впечатление, если б катил перед собой тележку с миллионом долларов. Около тридцати пар глаз недоуменно уставились на нас. Девочки тут же зашушукались, а парни смутились. Светка, ставшая в одно мгновение моей бывшей девочкой, зарделась и вспыхнула, как энергоблок в Чернобыле. Сообразила, что к ней я беспардонно и окончательно повернулся задом. Неужели она всерьез верила в то, что могло быть иначе?
Я возгордился?
Нет, вы не поняли, я переживал сильнейшую эйфорию, состоящую из радости, волнения, возбуждения, и... Славного содружества многих самых разных "и", слившихся во мне в неизведанное доселе чувство, подсказывающее, что Таня не случайно вошла в мою жизнь. Я ощутил душой, что она на все сто подходит мне, и неумело молился ответственному за любовь ангелу, чтобы и Танино сердце тревожили похожие, а еще лучше - такие же чувства.
Попросив школьного друга Тимура найти себе новое место, усадил Таню за нашу парту. После шести не замеченных уроков заболела шея, ведь каждую минуту я поворачивал ее на 90 градусов, чтобы смотреть, смотреть, смотреть на Таню. Ей стало неловко от такого фонтанирующего внимания.
Танька, я не виноват! Это шея окаянная! Вышла из-под контроля. Хотя я не против, нет... В русском языке есть замечательное слово - "любование". Так вот, Танька, любуюсь я...
3.
А дальше...
- Мама, это - Таня! - с порога представил я Таню, пытаясь как можно быстрее подавить нахлынувшие волны смущения, потенциально опасные для продуктивного ведения переговоров. - Можно она поживет у нас?
Признаюсь, мои дипломатические способности не выдерживают критики (до сих пор!).
И ничего удивительного в том, что мама замерла и перестала моргать. Лишь ровные ряды бигуди на ее голове шевелились от полного непонимания происходящего. Пока она не пришла в себя, я повторил просьбу еще и еще раз, попутно пообещав рассказать всё-всё, до мельчайших деталей... Все так необходимые ей подробности, но - позже. Мама рефлекторно приняла боевую женскую стойку "руки в боки", означающую, что такой вариант ее не устраивает, в результате чего опять пришлось врать и изворачиваться. Сам поразился, но такого навыдумывал! Как в слезливом бразильском сериале... Нет, ну не прогонит же она нас, в самом деле...
Наверное, ангел любви тайными способами воздействовал на мамино сознание, но она не прогнала нас, а напротив - поставила на плиту обед, а я провел Таню в свою комнату, обклеенную, как афишная тумба, заморскими плакатами. Сейчас я понимаю, что дело было не в ангеле. Просто мама... В общем, на то она и мама.
Таня рассматривала плакаты, на которых красовались размалеванные рок-монстры вроде Элиса Купера и Кинга Даймонда. Я включил музыку. Из больших динамиков пулями вылетали веселые мелодии "Sex Pistols", чей фирменный диск в желто-зеленом конверте, привезенный папой из Канады, был для меня чем-то вроде племенного тотема. Отец привозил много пластинок. Перед каждым рейсом я скрупулезно составлял список из десяти-пятнадцати альбомов, зная, что пять-шесть точно найдутся в далеких портах. Правда, таможня не давала добро на ввоз некоторых, включенных в специальный список, групп и альбомов... Больше всего любили изымать "Iron Maiden". Подозреваю, что таможенников смущали яркие обложки с костлявым уродом Эдди. Но справедливости ради отмечу, что иногда и Эдди нехитрой контрабандой удавалось проникать на территорию СССР, чтобы безумно скакать по необъятным просторам нашей родины и вести подрывную деятельность среди таких же, как я, доверчивых малолетних лопухов.
За обедом мама устроила допрос.
Кто? Откуда? Сколько лет? Где родители? Где познакомились? Как учишься? Умножьте количество этих вопросов на пять, и вы получите более или менее реальную цифру пунктиков Таниного прошлого, настоящего и будущего, о которых маме не терпелось разузнать.
Обжигаясь борщом, Таня поначалу пыталась юлить, отделываясь общими, мало что проясняющими фразами, потом незаметно для мамы прикоснулась рукой к моему колену, тяжко вздохнула и неожиданно выдала:
- Дома - жуткие проблемы! Я хочу пожить у вас. Ну, пожалуйста! Вопрос жизни и смерти!
Вот так - честно и искренне. Вопрос жизни и смерти! Что тут непонятного?
Мама не поверила и пустилась в нудные, похожие на восточную музыку, рассуждения на тему "Тебя будут искать родители!", но Таня уверяла, что искать ее никто и никогда не будет.
- Они у меня алкоголики! Конченые люди. Измучили...
- Мама, - проговорил я, - мама... Она такая... Такая хорошая... и такая красивая!!!
(Мама! Открой же глаза!)
На маму Танина красота подействовала слабо, что не могло не возмутить меня, свято верившего Достоевскому с его знаменитым утверждением про спасение мира. Впрочем, не о Достоевском надлежало думать, ведь от откровений про "родителей-алкоголиков" матери стало совсем не по себе. Да уж, только моя мама могла поверить, что Танины родители - алкоголики. Несмотря на строгий голос, до следователя ей так же далеко, как мне до Светкиной орбиты. Если б она умела сдерживать мешающие логическому рассуждению эмоции, обязательно обратила бы внимание на элегантность Таниной одежды. А то, как Таня ела и как разговаривала... Эх, мама! Все эти давно подмеченные мной детали совершенно не увязывались с жизнью в семье пьяниц. Скорее, такое можно было сказать про меня.
К сожалению, за обедом маме так и не удалось принять окончательного решения. Но, к счастью, она обещала подумать. А это уже неплохо! Пусть подумает, да хорошенько.
Вернулись в комнату. Мне самому не терпелось узнать, что же случилось на самом деле.
- Вообще-то ничего особенного, - призналась Таня. - Но это как посмотреть! Понимаешь, в этот раз я поругались с ними очень сильно. Ушла из дома. Знаешь, я давно собиралась уйти, но не знала куда. Но, поверь - не это главное... Считай, что в нужное время нашелся повод. А главное - то, что теперь у меня есть ты! А у тебя - я! Это - самое важное! Запомни это на всю жизнь... А еще мне приснился сон...
Ого!!! Сон?
Сердце распрыгалось, как шарик "Спортлото" в барабане. Эх, была не была, я зажмурился и поцеловал ее в щечку... Да, именно так, во вкусно пахнущую горячую щечку. Почему-то побоялся целовать ее в губы, мне показалось, на какую-то долю секунды, но этого хватило, что если я поцелую ее по-настоящему, то она растает, растворится в воздухе... И я останусь один. Я не мог окончательно удостовериться в ее реальности. Мне? Такую девушку? Что я такого хорошего сделал?
(Тогда я был молод и глуп, поэтому не знал, что иногда небеса даруют чудеса просто так, авансом, с маленькой такой надеждой на будущее).
Вопрос об ее семье отпал. Да, какая, к черту, мне разница, кто ее родители? Да хоть маньяки-убийцы!
- Тань, а ты не шутишь? Мы ведь совсем недавно познакомились...
- Сашка, а ты взгляни в глаза... И сам решай - шучу я или нет... - ответила она.
Как в кино!
Я взглянул... и провалился в ее глаза, целиком, с головой, словно нырнул в теплое море.
Ближе к вечеру зашли за Тимуром и поехали в центр, где в одном из домов культуры ютился местный рок-клуб. Сидели на репетиции какой-то команды, курили и пили вино.
Сидение на репетициях в то время было абсолютно бессмысленным, но необъяснимо кайфовым занятием. Как часто именно абсолютно бессмысленное и кажущееся бестолковым является самым кайфовым. Парадокс!
Рок-клуб...
Знакомые, малознакомые и вовсе незнакомые волосатые люди приходили, иногда приносили вино или пиво, спорили, играли, выпивали, курили, опять уходили, чтобы вновь вернуться... Бесконечный круговорот волосатых в ее величестве природе! По стране носился рок. Осознание того, что тебя принимают за своего в настоящей рок-тусовке, тешило душу. Иногда удавалось поиграть. Играл я не очень, ну, не как Ингви Мальмстин, к примеру, но в паузах между репетициями с таким же приблудными бездельниками мы бренчали на гитарах и пели песни из репертуара "Кино" или "Алисы" - самых любимых команд того времени. "Те, кто в пятнадцать лет убежал из дома, вряд ли поймет того, кто в спецшколе", - так пел Цой. Цой - ты не прав! Очень скоро я узнал, что Таня училась в спецшколе с углубленным изучением английского языка. Несмотря на это, она легко, не задумываясь о последствиях, сбежала из дома. Это действительно очень крутой и очень рок-н-ролльный поступок! Атмосфера рок-клуба понравилась Тане... Более того, я уверен, что и Таня понравилась атмосфере рок-клуба.
Когда-то я затащил туда Светку... Прозорливые музыканты корректно промолчали, но я почувствовал - правильных комсомолок там не жалуют. В результате я стал свидетелем моментально возникшей взаимной аллергии и еще раз задумался о том, что наши отношения в любом случае обречены на провал. Общение с ней продолжалось по инерции. Светка не противилась таким "инерционным" отношениям.
Домой возвращались за полночь.
Я крепко-крепко прижимал Таню к себе. Очень хотелось засунуть ее за пазуху, словно котенка, и застегнуться на все пуговицы. Еще в клубе, улучив момент, я рассказал про нее Тимуру, про то, как мы недавно познакомились под столом, как удивился, увидев ее сегодня на крыльце. Моя речь была сумбурной, я, как психованный итальянец из какого-то фильма, нелепо размахивал руками и злоупотреблял словом "представляешь!". А Тимур не верил, что так может быть, тем более, рядом с ним еще не было девушки. А у кого есть постоянная девушка в шестнадцать лет? Да еще такая девушка? Впрочем, у меня есть! Я счастлив!
И... неужели я скоро перестану быть девственником? Конечно! А вы как думали? Такие мысли радовали и пугали одновременно. Более того - вызывали легкую нервную дрожь.
4.
А потом...
- Нет, ну вы посмотрите! Это! Ни в какие ворота не лезет! - прокричала, несмотря на поздний час, мама. - А ну-ка, голубушка, марш - в другую комнату! Быстренько! Где я тебе постелила? Там?! Да? Вот и отправляйся туда! Нет, ну куда это годится? Вы меня в могилу вгоните...
Таня, в белоснежных майке и трусиках, птичкой выпорхнула из кровати и на цыпочках выбежала из комнаты. Сказать, что я разозлился - значит, не сказать ничего. Я, блин, очень разозлился! Ведь мы только и успели, что пару раз неумело поцеловаться. Но моему негодованию пришлось дать хорошего пинка и загнать далеко-далеко, чтобы и духу не осталось. Нельзя спорить, а тем более ругаться с мамой. Очень уж ненадежное было у нас с Таней положение.
Нельзя нам рисковать...
Разлучили! Таня легла спать в зале.
Мама трагическим голосом пообещала расправиться с нами утром, причем - самым беспощадным способом.
После нескольких отчаянных попыток пробраться к Тане, безжалостно пресеченных бдительной мамой, я, униженный и оскорбленный, вернулся в свою постель, посмотрел на скользко-глянцевый плакат с Бриджет Нильсен, украшавший стену напротив кровати, закрыл глаза, небольшим усилием воли прогнал застывший на сетчатке образ заморской дивы и принялся... Ну, вы поняли, о чем я... Нет, в самом деле, нет тут ничего постыдного, а тем более грязного, это просто отголоски советского воспитания пропищали чего-то... Короче, я стал онанировать, думая о Тане, потому что чувствовал себя шипящей гранатой Ф-1 с выдернутым кольцом. Мог взорваться изнутри в любую минуту и разлететься маленькими кусочками на 200 метров прямо сквозь бетонные стены!
Бриджет! До свидания! У меня теперь девушка есть! Настоящая! Ухххх!!! Открыл глаза. Плакат - большой... Нильсен - без одежды, если, конечно, не считать переплетения изящных кожаных поясков и золотистых цепочек на круглых бедрах. Бывшая жена Арнольда Шварценеггера чем-то напоминала породистую блондинистую, запряженную лошадь. Встав с кровати, снял плакат со стены. Потом кому-нибудь подарю. Отныне он мне не нужен. Отныне у меня есть Таня, а у Тани есть я! Остальные - лишние!
Спасибо тебе, маленький ангелок любви, за большое чудо!
Уснул поздно. Какой, к черту, может быть сон, когда за стенкой, в ничтожном полуметре от меня спит, а скорее всего - тоже не спит такое сокровище. Даже через бетон я ощущал ее... Эх!
Утром, пряча от мамы глаза, быстро позавтракали и отправились гулять по городу. Школа как-то не вписалась в наши планы. А вы бы пошли в школу? Подумайте перед тем, как ответить... А?
Опустевший парк отзывался на шаги шуршанием листьев.
Качели-карусели мертвы, закутаны, как в саваны, в плотные чехлы. Мы как-то и не подумали о том, что на дворе далеко не сезон для посещения аттракционов. В наших душах буйствовала весна, смущавшая, уносящая куда-то далеко-далеко от реальной поздней осени. Мне так хотелось прокатиться с Таней на "Сюрпризе". Мы заняли бы одно место на двоих, она прижалась бы ко мне грудью, всем телом... Мы полетели бы! Вверх-вниз! Не вышло...
Купили билеты в кино.
До начала сеанса ели в буфете мороженое, политое кисловатым грушевым сиропом, и азартно топили вражеские эскадры в игровом автомате "Морской бой".
После того как в зале погас свет, словно намагниченные, притянулись друг к другу и... целовались, целовались, целовались... Как и полагается - на последнем ряду. Напрягая мозги, я пытался вспомнить некогда прочитанные главы из Кама-сутры, посвященные поцелуям с пряными названиями. Тщетно... Глубочайшее головокружение, которое правильнее было бы назвать - головоулетанием, мешало сосредоточиться. Я сделал лучшее, что мог сделать, - отдался во власть природе и инстинктам. Ну ее, Кама-сутру эту. Без нее разберемся.
Со Светкой я тоже раньше целовался, но как-то по-детски, целомудренно, без глубоких проникновений. Когда я поцеловал первый раз ее губы, она заплакала... Почему? А фиг ее знает!
К середине фильма провалились в другое, неземное измерение... Название картины я запомнил на всю жизнь - "Крокодил Данди". Лучшего фильма - не видел, а ведь мы даже не смотрели на экран.
Вышли из кинотеатра вспотевшими, как из бани.
- Таня, а про кого мы смотрели кино?
- Про крокодилов! - хитро улыбнувшись, ответила она.
Рассмеялись!
От депрессии не осталось и следа. Я нашел от нее верное средство!
(Если в вас, не дай Бог, когда-нибудь вселится депрессия - целуйтесь, целуйтесь, целуйтесь! Поможет! Обещаю!)
5.
Меня не покидало загадочное ощущение, что Таню я знаю давно, что видел ее где-то раньше, словно нас разлучили в раннем детстве, и вот мы встретились вновь - для того чтобы никогда больше не расставаться.
В перерывах между поцелуями разговаривали о том, что волновало, да и сейчас, наверное, волнует шестнадцатилетних людей. Поверьте, многое волновало. Часами могли рассуждать о смысле жизни и о смысле смерти, причем тема смерти возникала куда чаще...
А наша религия!
Да, у нас была своя религия - мрачная рок-музыка, постоянное слушание которой приводило к развитию фатализма, вере в оккультные силы природы, да и суицидальные наклонности эта музыка тоже иногда пробуждала... Прекрасная, впрочем, несмотря ни на что. Говорили о кумирах, проповедниках нашей религии - Джиме Моррисоне, Джоне Ленноне, Дженис Джоплин и многих других... Любопытно, но мертвые музыканты имели куда больше шансов стать кумирами, чем живые. Их страшные, нелепые и непонятные смерти как будто подтверждали, что мы не ошиблись в них... Что они до конца так и остались верными делу рок-н-ролла бунтарями, не желающими продаваться с потрохами алчным толстожопым воротилам шоу-бизнеса и ни во что не ставящими заработанные миллионы. Поэтому и уважали мертвых больше, чем живых - постаревших, облысевших и тоже наевших жирные жопы.
Таня разглядывала мои еще не до конца зажившие шрамы (а они заживают долго), гладила их пальчиком и спрашивала - больно было или нет? Больно? Да нет, не очень, на удар током похоже... А мама? Мама плакала...
Не прошло и недели, как явились Танины родители в сопровождении хмурого краснорожего милиционера. Мама постаралась, кто еще... Не выдержала, донесла, куда следует. Устала, видимо, караулить нас ночами.
Мама! Зачем? Оказывается, чтобы мы не натворили "чего-нибудь, о чем потом могли бы пожалеть". Пожалеть? О чем ты, мама? Да никогда! Как ты могла подумать?!
Алкоголики? Не-а! Я недаром не верил в это. Танины родители оказались людьми солидными, цивильными и напомаженными. Очень похожими на моих предков. Но поразило меня, да и Таню, другое - через пару минут они, словно позабыв, зачем пришли, бросились обниматься с моей мамочкой.
- Ах, сколько лет - сколько зим! Куда вы пропали? Так это ваш сын украл нашу Таню?
Совершенно не въезжая в происходящее, мы смотрели на них печальными глазами и думали: "Кто сошел с ума?" Почувствовав себя профессионально невостребованным, милиционер ругнулся под нос и ушел.
Танин папа боковым зрением рассматривал плакаты в моей комнате и пытался внушить нам, "что такое хорошо и что такое плохо". Да, странные у него были взгляды на жизнь: он моментально умудрился перевернуть все с ног на голову. Там, где мы видели белое, ему мерещилось - черное и наоборот. Я, изо всех сил стараясь не грубить, защищал Таню.
- Ладно, потом договорим, - пробурчал папа, сообразивший, что так просто, голыми руками, нас не возьмешь. Вместе пошли на кухню, где звяканье посуды оповещало о намечающемся застолье.
Вино? Из бара? Да еще и красное? Хм... Боюсь, мама, из твоей затеи ничегошеньки не выйдет. Вино, привезенное папой из Португалии, уже успело покинуть наши организмы. Несмотря на изрядно терпкий вкус, мы выпили его еще вчера. А бутылку белого, из Аргентины - позавчера. Больше вина не было. В баре оставался тягучий, похожий на сироп ликер цвета купороса с искрящимися мелко нарезанными блестками фольги. Мы планировали выпить его сегодня, несмотря на немного смущавшие блестки, казавшиеся несъедобными и опасными для желудков.
- А вино? - искренне удивилась мама, когда я принес бутылку с ликером на кухню. - Где вино?
- Нет вина, - честно признался я.
- Как это нет?!
- Кончилось!
- Как это кончилось? Вы его что? А? Выпили?! Вы что, пьете? Не молчи! Вы пьете, да? - словно ставя смертельный диагноз, прокричала мама.
Вот как лучше ответить на это? Как, я вас спрашиваю? Да, дорогая мама, мы пьем, иногда... А еще и курим. Во! Представь себе, как пел Леннон! Курим! Сигареты! Более того, горячо, всем сердцем любимая мама, мы бы давно переспали, если бы ты каждую ночь не играла в Штирлица и не караулила нас!
Нет, разумеется, так я не ответил, но постарался вместить, впихнуть все эти мысли в небрежный кивок. Вроде получилось. Боюсь, даже более эффективно, чем если бы я ответил словами.
Ну, понеслась косая на кладбище!
У родителей - численное преимущество. Они стреляли в нас тысячу раз слышанными фразами про школу, институты, будущую нелегкую жизнь и бесперспективную работу дворниками. Стандартный родительский боекомплект. Ничего оригинального. (А славному дворнику, которым родители непонятно зачем из поколения в поколение пугают детей, я, будь моя воля, поставил бы памятник! Рядом с Ломоносовым, возле МГУ).
Потом предки заинтриговали - выяснилось, что когда-то они дружили, но их пути разошлись. И вот они очень рады встрече, пусть и по такому неприятному поводу. А что неприятного в таком поводе? Напротив! Восхитительный повод для воссоединения друзей! Лучшего - не придумаешь! Но я смотрел на них и видел, от меня не скроешь, что радость на их лицах - фальшивая, как дешевая чешская бижутерия. Обычное совпадение, такие часто случаются, а они так неестественно радуются, так раскудахтались, будто ждали этого момента всю жизнь.
Я сидел рядышком с Таней, наши колени соприкасались, мы молча ковырялись в тарелках, и нам не терпелось поскорее улизнуть из-за стола, исчезнуть, перенестись куда-нибудь... Желательно в другую Галактику.
Настало время десерта.
Кнут милостиво сменили на приторный пряник. Оказывается, мы такие умные, красивые, хорошо учимся, у нас все-все будет замечательно, но для этого требуется такая малость - вести себя по-людски и слушать пап и мам. Во как! Неужели мы в их представлении не люди, а звери какие?
Танина мама, слегка захмелев, пустилась в воспоминания:
- Саша, а мы ведь вместе гуляли с твоей мамой, беременными. Мария, помнишь? А потом с колясками... Вы такие хорошенькие были, такие маленькие. Не то что сейчас. И откуда в вас эта дурь берется...
Стоп!
Вот тут - стоп! Я не дослушал до конца. Понимаете? Ведь это уже не просто совпадение! Это означает, что я действительно знал Таню с рождения. Нет, еще раньше - с дорождения! Об этом стоит задуматься всерьез. Ведь это... Это знак судьбы! Вот бывает же такое...
Наболтавшись, родители Тани стали собираться домой. Черт! Они ведь... увезут ее? Да? Как же так? Нельзя так... Никак нельзя.
- Не забирайте ее, - грустно попросил я. - Пусть она у нас живет.
- Дети, да вы что? Совсем уже? Сколько вам лет, чтобы вместе жить? А школа? И не забывай, Татьяна, у тебя конкурс скоро... Ой, она у нас так танцует! Так танцует! Настоящая балерина! Нет, Саша, ну что ты такое говоришь?
- Мама, пожалуйста, или пусть Саша с нами поедет? - Таня попробовала сохранить ситуацию путем перестановки слагаемых.
Не вышло.
- Дети, дружите, мы не против, но... - попытался вставить словечко Танин папа.
- Папа! Мама! Ну почему... Почему вы даже не пытаетесь меня понять? Я устала от вас, от ваших дурацких и нелепых ежесекундных претензий... Из-за вас я даже от танцев устала! Сколько можно меня воспитывать? Я уже не маленькая!
"Неужели у них холодная война в самом разгаре?" - подумал я. Впрочем, у меня положение немногим лучше. Стоит подумать о достойной карьере дворника и поставить жирную точку, а еще лучше - смачную кляксу во всех таких вот нелепых и отнимающих кучу энергии разговорах. Я тоже уже не маленький, и я тоже очень устал...
- Ладно, уговорили! Черт с вами! Поехали, - очень уж скоро согласилась Таня. - Можно он хоть проводит нас? До остановки?
- Конечно, конечно, пусть проводит, - разрешила мама Тани. - А чертыхаться прекрати, пожалуйста... Это так некрасиво!
Некрасиво?
Черт!
Черт!!
Эх, еще раз - черт!!!
Оделись, вышли на темную улицу. С неба сыпался снег. Покосившись на родителей, я обнял Таню за плечо, а она, даже не взглянув на них, обняла меня за талию. Или наоборот? Да не важно!
Так что же происходит в этом неправильном мире? Сейчас мы дойдем до остановки, попрощаемся, поцелуемся... И она уедет? Да? Пускай только до завтра, но Боже, как тяжело это сознавать, даже дышать от такой мысли тяжело.
Родители отстали - Танин папа пытался прикурить, ему мешал ветер, задувавший огонек зажигалки.
- Сашка, бежим! - прошептала Таня.
Сид Вишес, восстань из могилы! И прихвати с собой Нэнси, нам будет, о чем поговорить!
На мгновенье я замешкался, но тут же крепко сжал Танину ладонь, и мы побежали. Быстро-быстро! Как олени от полярных волков! В арку, через сквер, по лужам, куда глаза глядят, лишь бы убежать, далеко-далеко... Черт с ними! Со всеми!
Мне шестнадцать, она со мной, и нам все по фигу! Считайте это моим девизом!
Минут десять бежали. Запыхались. Присели на мокрую лавочку, отдышались... Задумались: а дальше-то что? Очень скоро замерзли. Я предложил пойти к Тимуру, он жил без отца, а мать работает по сменам, авось, нам повезет. Обретем крышу на эту ночь.
Ну и...
- Мама, можно они у нас переночуют? - спросил Тимур у сонной матери.
- Кто там? Сашка? С кем? Какая Таня? Совсем с ума сошел! Что опять случилось? - проворчала из комнаты разбуженная нашим визитом мама Тимура.
- Тетя Ира, ну, пожалуйста... Ничего не случилось. Просто так надо, - попросил я.
- Да ночуйте, сколько хотите, мне не жалко.
Мне бы такую маму.
Тимур, будучи фанатическим любителем детективов, предсказал за чаем с баранками, что милиция, если родителям взбредет в голову обратиться за ее помощью, очень скоро появится у него. А в том, что родители пойдут в милицию, сомнений не было. До двух часов ночи сидели на полу и придумывали непростой, даже фантастический план, но тем он нам и понравился. Легли спать, завтра нас ожидал нелегкий, но счастливый день! Тимур уступил нам неширокую кровать, а себе постелил на полу.
Да, я мечтал об этом, я этого очень хотел, но и после той ночи я остался девственником. Целовались!!! Я думал, что точно взорвусь! Тимур ворочался и кашлял...
Проснулись под звуки гимна, заигравшего из радио в шесть утра, а в семь, следуя разработанной схеме, Тимур пошел ко мне домой, где застал и Таниных родителей, так и не уехавших прошлой ночью. Убедительно поразившись тому, что меня не оказалось дома (Как нет? В такую рань? А где же он?), Тимур узнал от них, злых и невыспавшихся, что мы, оказывается, такое вытворяем! Что убежали, что прячемся по подворотням или в подъездах... Что мы можем пропасть, что нас могут убить. Что они, бедные, полночи разъезжали по всем вокзалам, но безрезультатно. Собираются идти в милицию. Тимур посочувствовал, сказал, что все понимает, но ему позарез нужны пластинки, которые он якобы давал мне переписать. Да, в такую рань. Нужны и все тут! Мама, не понимавшая в музыке ни единой ноты, провела его в мою комнату, чтобы он сам забрал нужные пластинки. Сказано - сделано! К нам он вернулся с толстенной пачкой фирменных дисков от всемирно известных производителей. Спасибо!
Попрощавшись с Тимуром, поехали к фарцовщику-меломану, просто хорошему человеку, моему другу - Валере. Валера был лет на десять старше, носил длинные черные волосы, частично седую бороду, косуху, блестящие феньки-перстни и обладал густым шаляпинским басом. Такой вот крутой!
Долго звонил в дверь. Лишь после того, как я пнул ее пару раз ногой, перед нами во всей заспанной, растрепанной красе предстал Валерыч, который зевнул, потер глаза и принялся жутко тормозить. Забавно, он никак не мог понять, чего мы хотим от него в такую рань. Казалось, часть его мозга, ответственная за речь, так и не проснулась.
Пришлось орать!
- Валерыч! Очень нужны деньги!!! Чем больше, тем лучше!!! Вот! Да, это - Таня! Понял? Ты нас не видел, если что! Это - пластинки! Бери оптом! Понял?
Разбуженная моими воплями, из комнаты вышла жена Валеры - Оля, она тоже зевала, одной рукой поправляла светлые волосы, а другой весьма эротичным жестом застегивала пуговки на розовом халатике. Оценивающе осмотрела сверху донизу Таню, улыбнулась и поздравила меня.
- Молодец, Шурик! Супер-пуппер-хиппуху нашел! Попал ты, Шурик! Поздравляю! А ту хохлуху давно надо было гнать поганой метлой. Кофе будете? Ну-ка, мамзель... Точно, где-то я тебя видела... Ты у Лорки не танцуешь? Хотя не важно...
Оля перевела взгляд на меня. Я тут же воспользовался паузой и снова принялся орать чуть ли не в ухо Валере. Оля нахмурилась и тоже заорала. На меня.
- Шурик!!! Остынь! Прекрати надрываться! Не ори!!! Блин!!! Валере необходимо влить литр кофе, чтобы он проснулся по-настоящему. Пошли на кухню.
Кофе, как волшебный эликсир, оживил Валеру. Я положил перед ним стопку пластинок.
- Ну, ты даешь, не один ведь год собирал? Что случилось? Убили кого-то? - пробасил он.
- Убили! Долго объяснять, Валерыч, выручай...
- А ты чего не в школе, братан? - Валера задал глупый вопрос и потянулся.
- Школа? Слушай, не издевайся, а то к магазину поеду, там продам.
- Да рано еще к магазину... Не гони! Давай так - все это стоит около штуки, если сразу, по отдельности - больше. По отдельности не получится - шибко спешишь. Потом разберемся, если не против. Ты ведь не против?
- Не против, меня устраивает сразу, а что сверху - себе оставишь... на мороженое! - чуть не прыгая от радости, согласился я.
От Валеры мы выбежали с огромной, в нашем представлении, кучей денег.
6.
- Дяденька! - жалобно ныли мы, упрашивая черт знает какого уже по счету водителя-частника. - Дяденька, нам в Ленинград надо... Довезите, дяденька!
- Куда? - Глаза очередного "дяденьки" тут же становились большими и круглыми. - А в Улан-Удэ вам не надо?
(До сих пор к великому стыду не знаю точного местонахождения этого загадочного Улан-Удэ)
- Не, в Улан-Удэ не надо... На фиг нам в Улан-Удэ? - недоумевали мы. - Ну, пожалуйста, дяденька! Довезите! В Питер надо! Очень...
Снова не вышло! Ну что ты будешь делать? Почему они такие пугливые? Мы и деньги показывали, чтобы видели - у нас есть, чем расплатиться, не обманем. В любом случае надо искать машину, во что бы то ни стало. Одержимые манией преследования и запуганные проницательным Тимуром, мы не поехали на вокзал, где, как нам казалось, целый милицейский батальон, вооруженный до зубов, только и ждал нашего появления. Не дождутся! Нас должна выручить машина! Автомобиль! Так безопаснее, да и интереснее...
Известно - мир не без добрых людей.
Добрый водитель пусть не так скоро, как хотелось, но нашелся. Мужик в возрасте, под кепкой - лысина, глаза голубые. Около большого пальца на правой руке татуировка - побледневший от времени якорек. Моряк на пенсии? Можно доверять! Заторможенный, правда, немного, но так даже лучше - не будет приставать с ненужными расспросами. Что же мы наплели ему тогда? Не помню. Заехали по пути в магазин, купили еды, пива, вина и сигарет. Взрослые, блин! За вином и пивом в то время выстраивались длинные матерно ругающиеся и воняющие перегаром очереди. Наверное, нам помог ангел, только другой, ангел-завхоз, на чьи крылья возложено не чувственно-духовное, а сугубо материальное обеспечение влюбленных. С его помощью мы умудрились закупить все минут за двадцать.