# Правдивые истории Еврейского местечка

Ася, Идл Котляр

Кто такой Идл Айзман? Во-первых, это дедушка жены моего двоюродного брата Саши, Алёны. То есть, не во-первых же, конечно. Во-вторых или даже в третьих. Он прекрасный отец, замечательный дед, чудесный прадед, ему 94 года, из которых последние 25 лет он прожил Израиле. Месяц назад он ушёл из жизни в возрасте 94 лет,но жизнь успела преподнести мне подарок - ещё одну встречу с этим удивительным человеком. И он подарил мне один из своих дневников. Это рассказы, абсолютно правдивые, времён Второй мировой войны, а если быть совсем точной, это рассказы о том, как жили и погибали евреи во времена Холокоста. Практически не изменяя сути повествования, я постаралась облечь их в литературную форму. Насколько у меня получилось - судить вам, дорогие мои читатели. Но то, что они трогают Душу и заставляют сердце биться в учащённом ритме - правда. У нас есть возможность прикоснуться к истории европейского еврейства в то страшное время. С огромной любовью ко всем, кого больше нет и к тем, кто живёт и здравствует!

ПРАВДИВЫЕ ИСТОРИИ ЕВРЕЙСКОГО МЕСТЕЧКА ЧЕРНЯХОВ.


ВВЕДЕНИЕ

КАК ВОЗНИКЛА ИДЕЯ НАПИСАТЬ ЭТУ КНИГУ


Кто такой Идл Айзман? Во-первых, это дедушка жены моего двоюродного брата Саши, Алёны. То есть, не во-первых же, конечно. Во-вторых или даже в третьих. Он прекрасный отец, замечательный дед, чудесный прадед, ему 94 года, из которых последние 25 лет он прожил Израиле.

Когда в 80-е годы началась Алия, возвращение евреев на историческую родину, семья Айзманов собралась и почти полным составом переехала на ПМЖ в Израиль. Тогда-то я и познакомилась с дедушкой Изей.

Впервые я приехала в Израиль на международный семинар Женской всемирной организации "Вицо-Авив" в 1994 году, и нас, собравшихся из 30 стран мира женщин, целую неделю возили по стране, знакомили с достопримечательностями и с тем, как в этой стране живут люди. Для меня всё было новое и язык, и люди, и сам Израиль. К тому же я испытала шок, так как одним из главных условий конференции было знание английского языка, а с языками у меня всегда были проблемы, несмотря на идеальный слух. Говорят, что если у тебя идеальный слух, то языки выучить - сущий пустяк. На мне природа в этом плане почему-то отдохнула. То есть, шить одежду, вышивать крестиком, петь, играть на гитаре, фортепьяно, рисовать, делать украшения из бисера я умею, а вот с языками - настоящая проблема. "Рак русит!" - как говорят в Израиле приезжие, когда к ним обращаются израильтяне. "Только по-русски!" - таков перевод и честно вам скажу, это моя большая драма. И, поскольку весь семинар шёл на английском, через неделю меня в шоковом состоянии родственники забрали из гостиницы пригорода Тель-Авива Рамат Ган и поселили у себя в трёхкомнатной квартире, которую они все сообща снимали.


Да, именно так они и жили в съёмной трёхкомнатной квартире: Дедушка Изя с женой бабушкой Асей, их дочь Ирочка с мужем Фимой, их внук Женя, их внучка Алёна с мужем, моим двоюродным братом Сашей и мама моего брата, моя тётя Дора. Всего ничего: 8 человек в трёхкомнатной квартире о 60 метрах без балкона. То есть, на каждого приходилось, слава Б-гу, аж по семь с половиной метра считая кухню, ванную и коридорчик. В трёх комнатах через каждые полметра стояла кровать и при этом, заметьте, все они были счастливы.

Знаете, почему они были счастливы? Потому что им было где спать, у них был большой холодильник, набитый такой едой, которую я в то время ещё не пробовала, и потому, что все они были вместе. Ни ругани, ни скандалов, ни перебранок...


На голову этим восьмерым на целую неделю свалилась я, гостья из Литвы. Нужно отдать должное этой весёлой семейке, я сразу же стала там своей и если бы я сообщила им радостную весть о том, что мы все переезжаем в Израиль, они бы, несомненно, предложили: "Какие проблемы?

У вас есть где остановиться! Остановитесь у нас!"

С дедом Изей я подружилась сразу и навсегда. Долгими израильскими вечерами он читал мне свои дневниковые записи, а я пела ему песни. Я знала несколько песен на идиш, он слушал меня и плакал. Все слушали, а он один слушал и плакал. Слёзы лились из его добрых глаз независимо от того, какую песню я пела: весёлую или грустную. Через пятнадцать лет я передала с Алёной и Сашей для деда Изи диск с записанными мной песнями.

Почему же я всё же решилась на написание этой книги, друзья мои?


Этим летом, после двадцати лет забвения, мы с Дани полетели в Израиль. Когда я была там двадцать лет назад, Даника ещё и в проекте не было. В Фейсбуке между мной и нашими друзьями Геной Зигелем и Борей Смоляром завязалась переписка и эти двое прямо таки спровоцировали меня на приезд в Землю обетованную. "А слабо тебе приехать в Израиль?" - спросил Генка. "Ей слабо", - твёрдо и уверенно ответил ему Борька.

"А вот и нет!" - возмутилась я их наглости и в эту самую минуту я поняла, что на самом деле очень хочу туда, в страну, которая стала Родиной для большей части моей семьи и наших друзей. Женя лететь не смог, я купила билеты и мы с Даником на одиннадцать дней попали в сказку. Там и произошла моя последняя встреча с дедом Изей...


Последняя, потому что тридцать дней назад его не стало.

А тогда, в августе, сидя в его комнате, теперь уже плакала я, глядя на этого красивого старика с теми же добрыми, умными глазами. А он опять читал мне свои дневники. Эти большие тетради, обёрнутые в обычную газету, были все, до последнего листа исписаны почти каллиграфическим почерком. Что в этих тетрадях? Жизнь, дорогие мои.

Не имею никакого представления, где дед Изя брал сведения, но некоторые истории давно минувших дней потрясли меня до глубины души.


Листала тетради, вчитывалась в слова и передо мной проплывали страшные картины гибели европейского еврейства во время Второй мировой войны, а если быть точной, то Великой отечественной, ибо все, о ком было написано в дневниках, жили на территории бывшего Cоветского Cоюза.

Прощаясь с Изей, где-то в душе я знала, что это наша последняя встреча. Он остановил меня и протянул одну из своих тетрадей и сказал: "Возьми на память!"

"Я не могу! Это ваше детище, это ваша жизнь! Вы много-много лет писали эти истории!" - бормотала я в ответ, потрясённая тем, что он так просто отдавал мне частицу себя, своей жизни, своё творение, которое , как зеница око.

"Бери. Пусть она будет у тебя! Пригодится..."


Мы с Даником поехали на Мёртвое море, где вечерами абсолютно нечего было делать, разве что лежать в уютном номере и смотреть кино. Мне ничего не оставалось делать, как читать тетрадь деда Изи, которую прихватила с собой. Но когда я стала читать, оторваться от неё я уже не могла. Странные и страшные истории сменяли друг друга и именно в тот вечер я поняла, что мне в руки попал абсолютно бесценный дар.

Дед Изя доверил мне этот дневник, чтобы я поведала миру о том, каково это было быть евреем в те годы, когда земля стала адом а большая часть моего народа поселилась на небесах. Конечно, эти записи не были литературными произведениями, скорее правдиво изложенные факты гибели людей из маленького местечкового города Черняхов, Житомирской области, но эти истории характерны для всех еврейских местечек довоенного времени, которые просто перестали существовать.


"Но ведь и я вовсе не писатель, - подумала я, читая дневник. - И он не писатель. Скорее библиограф: с такой точностью описывать события, помня имена, фамилии, даты, мог человек уникальный. Ведь дневники он писал последние лет пятнадцать! Авось, вдвоём с дедом Изей мы как-нибудь, да справимся!"

Итак, я начинаю. Возможно, вам станет нестерпимо больно и вы захотите отложить чтиво. Отложите. Захотите вернуться - у вас всегда будет такая возможность. А, может, вам захочется плакать? И плачьте! Это будет плакать ваша душа, милые мои! А если вы прочтёте и пропустите через себя эти маленькие истории никому неизвестных людей, а потом расскажете об этом своим детям, кто знает, может мы и не дождёмся конца Света, так как конец Света наступает в душах людей раньше, нежели придёт небывалой высоты цунами или разразится Третья мировая война.


Я решила, что иногда буду менять названия историй, вводить новых героев, но полностью оставлю те имена и фамилии, которые Идл Айзман упоминал в повествовании. А если и допущу какую-либо вольность по отношению к сюжету, то только лишь для того, чтобы вам нескучно читалось или чтобы хоть как-то скрасить страшное повествование.


Их уже давно нет на этом свете... Но они есть. Они есть, ибо люди просто так не могут исчезнуть с Земли. Они просто находятся в другом измерении. Смотрят на нас с высоты своего полёта и думают: "Ради чего всё это было? Это никогда не должно повториться. Никогда. Никогда. А если это, не дай Б-г, повториться, то Третий Храм ни за что не удастся построить и Мессия не придёт на Землю, погрязшую в грехах, низменных страстях и бесновании политиков, рвущих на части власть и людские души...


СЕМЬЯ ЧУДАКОВ


Есть на карте Земли такой город - Черняхов. Даже не город, а так, посёлок городского типа, что находится в двадцати пяти километрах от областного центра, города Житомира. Его, сколько я помню, люди недобрые называли Жидомир, поскольку евреев в нём было видимо-невидимо. Чувствуете, куда клоню? Тогда, до войны, их было "видимо". Сейчас их "невидимо" вообще. Сгинули, бедные евреи Житомира, канули в горниле проклятой войны, а те, что выжили и вернулись из эвакуации, уехали не от хорошей жизни в Израиль. А вообще, в 16 веке Черняхов был обыкновенным селом. И свои знаменитости у Черняхова были! Например, жил в Черняхове еврейский советский писатель Борис Абрамович Олевский, погибший в 1941 году в Белоруссии...


Так вот, об Олевском жители Черняхова могли и не знать, а вот семью чудаков по фамилии Козак знали все.

Где, на какой улице, сколько лет жила эта странная семейка в городе - история о том умалчивает. Но что жили - так к бабке не ходи. Главной в этой семье была женщина и звали её Брайндл Козак. По-простому, Броня. А если уж совсем запросто - Бронька. Как все её и называли. Помните, у Шолом Алейхема в "Блуждающих звёздах" была героиня и её тоже звали Брайндл? Так вот, наша героиня Броня Козак была тоже своего рода блуждающей звездой Черняхова. Она была с явными психическими отклонениями, которые были заметны каждому, кроме, естественно, неё самой.


Все жителя городка знали, что у Брони Козак было любимое блюдо, которым она пыталась угостить каждого, кто имел несчастье стать гостем в её доме. Блюдо называлось... Блюдо называлось... Б-г его знает, как оно называлось, но готовилось он просто: Броня собирала хлебные корочки. Это было Бронькино хобби, если хотите. Очень часто люди выедают мякиш, а горелые корочки выбрасывают в мусорку. Броня корочки не выбрасывала. Но она их и не сушила, что тоже присуще старым людям. Броня корочки замачивала. Вернее, она их вымачивала в воде до тех пор, пока корочки не покрывались противной зелёной плесенью. Броня кушала эти заплесневелые корочки с таким смаком, как буд-то она ела леках. Она так и говорила тем, кто не хотел разделить с ней трапезу: "Шо ви не пробуете? Ви таки попробуйте, это вкуснее, чем леках! Это говорит вам Броня Козак! Ви что, не верите Броне Козак?" Для тех, кто не знает, что такое леках, я вам расскажу, что вкуснее этих сладостей может быть только чернослив, фаршированный грецкими орехами и штрудель, который пекла моя бабушка. Леках - это обычный медовый пирог и в русской кухне он называется коврижкой.


Для Броньки леках был из разряда несбыточных надежд, а заплесневелые корки - ешь хоть каждый день. И правда, лучше, как говорится, синица в руках, чем какой-то медовый пирог неизвестно где.

А дело было в том, что семья Козак жила крайне бедно. Мясо Броня, её муж, имя которого давно забыто и двое детей, сын Шмуль и дочь Ита, ели только в Шаббат.

Как я уже писала, Броня была кормилицей всей семьи. Она, что называется, была продавцом. Товар у Брони был знатный, полезный и занимал он маленький столик, стоящий в углу небольшой комнаты. На этом столике аккуратно были разложены иголки, нитки, гребешки для волос и банка с керосином. Где Броня брала керосин? Странный вопрос. Где надо, там и брала! То есть, где керосин был, там она его и брала. А потом продавала.

Броньке всегда было холодно. Зимой и летом она ставила горшок, ссыпала в него горящие угольки и грелась.


У Броньки был почти приличный гардероб: множество разноцветных фуфаек. Разноцветными они были в зависимости от количества заплат. Фуфайкам соответствовала и обувь: на одной ноге Брони Козак, независимо от времени года был валенок с калошей, на другой сапог с дырками. Так она и носила всё это зимой и летом, осенью и весной. Можно себе представить, как шла Бронька в очередной раз по улице Черняхова в этой своей одежде, а навстречу ей шли люди, которые останавливались, здоровались, ведь в Черняхове жили исключительно вежливые евреи, и говорили:

"Мир вашему дому, Броня! Ви таки неплохо сегодня виглядете! У вас уже закончился кризис?"

"Почему ви так решили?" - отвечала вопросом на вопрос Бронька.

"У вас изменился цвет одежды! В нём стало больше белого, как нам кажется! Вы порвали свою последнюю простыню, чтобы сделать новую аппликацию на вашей шубе?"

Бронька плевала себе под ноги и шла дальше делать своё продажное дело.


С некоторых пор у Брони Козак появилась кличка и кличка эта приросла к ней, как шагреневая кожа. А дело в том, что однажды ночью Броня легла спать и ей приснился странный сон: как буд-то в Петербурге, в самом что ни на есть царском дворце, прямо таки под второй ступенькой спрятан вклад. Не клад, друзья мои, не путайте. А именно вклад. Кто спрятал этот вклад под вторую ступеньку дворца - про то Броньке во сне не сказали. Не успели, видимо. Все сны имеют обыкновение рано или поздно заканчиваться. Бронькин сон закончился и, вскочив с постели, нацепив одну из своих разноцветных фуфаек, схватив немного из скопленных денег, Бронька Козак побежала прямиком на железнодорожный вокзал. На вокзале она быстренько купила в кассе билет и поехала в Петербург за вкладом. Рядом с ней сидела приличная еврейская семья и такое соседство им показалось странным. Между главой семейства и бедной женщиной из Черняхова завязался разговор примерно такого содержания:

- Ви куда имеете честь ехать, уважаемая?

- А если я вам скажу, ви не дай Б-г поедете за мной!

- Да упаси Господь. Ми едем по свои надобностям, а вот куда ви едете, интересно узнать?

И Бронька в мельчайших подробностях рассказала им и про Дворец, и про вторую ступеньку, и про вклад.

Евреи сразу поняли, с кем они имеют дело и предложили на первой же станции купить Броньке обратный билет, на что Броня дала решительный и бесповоротный отказ. Про себя подумала: "Ну да, я в Черняхов, а они за моим вкладом на вторую ступеньку дворца полезут!"

- А разрешите полюбопытствовать, многоуважаемая Броня, где этот дворец располагается, в каком-таком городе? - вежливо спросил Броню отец почтенного семейства.

- Где-где, в Петербурге! Где ж ещё!

Нужно сказать, что когда в поезде завязался этот странный разговор, в него потихоньку стали включаться сидящие рядом пассажиры. И когда все услышали заветное слово Петербург, вагон взорвался хохотом.

- Мадам Броня, ви таки сели не на тот поезд! Этот поезд идёт совершенно в обратную сторону.

В какую именно мужчина уточнять не стал, но он был очень порядочным человеком и на первой же станции купил Броньке обратный билет, но не до Черняхова, а до Житомира. И целых 25 километров, пешком, ночью, бедная Бронька добиралась до дому.


Эта история быстро распространилась по городку и к Броньке на всю оставшуюся недолгую жизнь прилипла кличка "вклад". Про неё так и говорили: "Вон пошла Бронька-вклад!"


У Броньки, как я уже излагала, имелся муж. Я всё-таки решила не делать его безымённым. Пусть имя его будет Шлёма. Шлёма был тот ещё чудак. Он был даже чудаковатее самой Брони, ибо три четверти года жил в Одессе и только одну четверть со своей семьёй. В Одессе он "работал". Один Б-г знает, что он там зарабатывал, но если вдруг, совершенно случайно, ему выпадало такое счастье заработать чуть больше, чем он проедал, он шёл в лавку и покупал себе часы. Часы у Шлёмы были везде: на обеих руках по нескольку пар, в карманах, за пазухой на верёвочке... И когда достойный муж своей жены изредка приезжал домой и совершал променад по улицам родного городка Черняхова, прохожие то и дело спрашивали его:

- Шлёма, ты не подскажешь, который сейчас час? Да ты шо? А вот на этих, серебряных? Да не может быть! А на позолоченных?

Эти безобидные вопросы так нравились Шлёме, что приходя домой к семейству он говорил:

- А ты, Бронька, спрашиваешь, зачем мне столько часов! Есть о чём с людьми поговорить, а умный разговор, как известно, прибавляет здоровья!


И был у них сын, и звали его Шмуль. Шмуль пошёл учиться к стекольщику и сам уже скоро стал стекольщиком. И если вы думаете, что со Шмулём всё было в порядке, то вы ошибаетесь. Шмуль был стекольщиком с мечтой! Стекольщик с мечтой отличается от стекольщика без мечты тем, что стекольщик с мечтой знал, ради чего он ставит стёкла. Шмуль Козак мечтал о лошади. Однажды он так близко приблизился к своей мечте, что собрал накопленные деньги и купил кнут. Полдела, как вы понимаете, было уже сделано. Осталось насобирать на лошадь, а для этого парень каждое воскресенье ходил на ярмарку. Он ходил с кнутом и присматривал себе лошадь. Останавливался, говорил с продавцами лошадей, демонстрировал прут. Торговцев, конечно же, веселил странный парень с кнутом, но они охотно поддерживали беседу, убеждая стекольщика поторопиться, а то когда он насобирает нужную сумму, всех лошадей уже раскупят.

В одно из воскресений, когда продавцы лошадей собрались на ярмарке, они не увидели Шмуля с кнутом. Его не было и на следующей неделе и на следующей. Его никогда больше не было на ярмарке и остаётся верить, что там, куда он попал, сильно простудившись на морозе, он получил то, о чём всегда мечтал - целый табун лошадей. Там были и серые в яблоках, и гнедые, и рыжие и вороные... Там, куда попал Шмуль Козак в самом расцвете лет, было всё... Там пока не было мамы Брони, папы Шлёмы и сестры Иты, которая была самой нормальной из этой семьи чудаков...

Очень скоро семья воссоединилась. Бронька, её муж, их дочь Ита и Шмуль встретились там, откуда не возвращаются, поскольку началась война и всех евреев городка Черняхова, который по праву мог называться еврейским местечком, убили...


Их просто взяли и стёрли с лица Земли какой-то страшной стёркой. Вы стирали когда-нибудь линию, оставленную карандашом? Провёл стёркой - и нет линии. Война - это стёрка, только стирает она линии жизни. И совсем неважно, когда эта война начинается и когда она заканчивается. Нужно понять одну простую истину: война стирает не только линии жизни, она стирает линии Души, а это гораздо страшнее, чем просто стереть чьи-то жизни. Именно тот, кто убивает невинных, стирает линию своей Души.

Берегите себя и своих близких!


СЫН ОБКОМОВСКОГО РАБОТНИКА


ГЛАВА I

КИМ, ЙОСИФ, ДАВИД. История рождения.


Этот рассказ я бы начала, как старую-старую сказку. Любите ли вы сказки, друзья мои? Если да, то читайте и думайте: сказка, как правило, не ложь, а намёк не всегда урок добрым молодцам.

В одной стране, огромной-преогромной, жили-были три семьи. Нет, я бы уточнила: две семьи таки жили, а третья просто была. Была себе и всё тут. В самом центре городка жила и процветала как раз таки семья не простого чиновника, а самого главного обкомовского работника. Вы не поверите, но в Черняхове был обком! А где его не было скажите? Техники, порой, не было, план, иногда, не выполняли, продуктов тоже не было, а вот обком стоял себе и улыбался своими окнами. Как и полагается, в обкоме работали обкомовские работники. Это как государство в государстве. У Обкомовских были свои, никем не писаные, законы, поэтому они и жили.


В семье одного такого обкомовского работника случилось большое счастье: у него родился сын! Несмотря на то, что карапуз, которого нарекли Кимом, ещё лежал в пелёнках, сосал мамкину грудь и ничем таким не успел прославиться, это событие бурно праздновали все обкомовские работники области.

Папа, глядя на сморщенное, красное личико младенца говорил:

- Ишь, пострелёнок, как бровки-то хмурит! Знаете, почему хмурит?

Вся семья выстраивалась по стойке "смирно".

- Никак нет! Не знаем!

- Думу думает государственную! Академиком будет. Я сказал.

- Да ты никак спятил, муж! - возмущалась жена обкомовского работника. - Каким академиком! Академиков пруд пруди, а вот космонавтов в нашем районе ещё ни одного не было! Будет космонавтом, и точка! Я сказала.

В разговор вмешалась бабушка сына обкомовского работника.

- Оба вы дурни! АкадЭмик, космонавт... Мой внук будет поэтом, как Пушкин, ясно вам! Я сказала! - сказала бабушка и скрылась в своей комнате.

- Почему поэтом? - спросил обкомовский работник жену. - Пушкин, насколько я помню, очень неважнецки закончил своё существование!

- Зато его до сих пор в школе изучают! А кто твоих акадЭмиков знает, а? - сказала бабушка и вывалила на стол исписанные мелким почерком старые тетрадные листочки.

- Что это, мама? - спросила жена обкомовского работника.

- Это мои стихи. Писала о любви, потом выбрасывала, потом доставала, опять писала... Так и лежат в коробке. А нашего печатать будут во всех газетах и журналах! Ясно? Поэтом будет. Я сказала.

- Молчать! - шёпотом, чтобы не разбудить внука, крикнул дед. Академики ваши, космонавты и уж тем более поэты - хлам! Дело делать нужно! Архитектором будет. Я сказал.


Пока они всем своим обкомовским семейством спорили насчёт имени, мелкие обкомовские работники, желая сделать приятное своему боссу, как сейчас принято говорить, быстренько смотались в Москву и привезли отпрыску великолепную коляску и настоящую детскую кроватку из чистого дерева. Обкомовский работник согласившись, что у архитекторов всегда будет работа и, главное, деньги, выделил для детской самую большую комнату в доме. Туда и поставили кроватку, коляску, а также поселили служанку, которая должна была следить за безопасностью сына обкомовского работника. И если вдруг малыш начинал плакать, служанку таскали за жидкие волосёнки и грозили выгнать. И если жена обкомовского работника находила малыша в мокрых пелёнках, бедная девушка получала такую затрещину, что голова болела потом весь день.


В тот же день, когда у работника обком родился сын, у бедного сапожника Хаима из Черняхова, тоже родился сын. В отличие от обкомовского первенца, сын Хаима был пятым ребёнком в семье. У бедного в прямом смысле сапожника было уже два сына и две дочери. С точки зрения наличия детей, он, как вы понимаете, был гораздо богаче обкомовского работника.

"Что поделаешь, - вздохнула бабушка, глядя на малыша. Назовём мальчика Йосиф и пусть себе живёт! Тарелка супа и для него найдётся!"


На восьмой день, как и положено, маленькому Йосифу было сделано обрезание. Но сделали это действо тайно, ночью, "чтобы ни одна сволочь не знала". Так сказал Хаим, держа на руках орущий свёрток. Время было смутное и обрезание, сделанное еврейскому мальчику, приравнивалось к измене Родине. За обрезание можно было угодить на долгие годы в Сибирь, в лучшем случае. В худшем, сами понимаете, куда. А чтобы малыш не орал, как зарезанный, ему засунули в рот кусочек марлёвки, смоченный в сладком вине. Он так и заснул, посасывая эту марлёвку.

Семья Хаима жила в сыром подвале, состоящем из одной единственной комнаты. Кровати стояли везде, даже у дверей. И тогда, когда жена обкомовского работника ехала на работу в шикарном легковом автомобиле с личным водителем, жена бедного сапожника Хаима полночи стояла в очереди за хлебом. Получив заветную буханку, она бежала в детскую кухню, чтобы получить хоть немного молока для маленького Йоси: у неё молока и в помине не было, так как не было у неё и нормальной еды.


И, наконец, на пару месяцев позже, чем у обкомовского чиновника родился сын Ким, у бедного сапожника - Йосиф, в семье брата Хаима тоже родился мальчик. Назвали его самым что ни на есть библейским именем Давид. Но брат Хаима не хотел знаться со своими бедными родственниками, так как во все времена было известно, что бедный богатому не товарищ.

То есть, как вы понимаете, Додик был двоюродным братом Йоси. Но дело в том, что маленькому Додику повезло больше, чем маленькому Йосе и даже почти так, как повезло маленькому Киму. Брат Хаима был на самом деле очень богатым и очень уважаемым человеком. Как вы думаете, кем нужно работать, чтобы в маленьком городке прослыть уважаемым человеком? Отгадали, умные вы люди! И был брат Хаима завбазой и имел он такую зарплату, и ещё помимо официальной зарплаты он имел три неофициальных зарплаты, что на те деньги, что он каким-то образом умудрялся зарабатывать в месяц, можно было бы прокормить десять братьев со всеми их жёнами, детьми и даже внуками...


Прошло время, мальчики подросли и Кимка с Йосей пошли в детские садики. Как вы понимаете, они пошли в разные детские садики: сын обкомовского работника ходил в непростой садик - особенный: в него ходили только дети больших чинов. И поскольку его папа был самым большим чином, малыш с детства проявлял обкомовский характер в полную силу: он бил всех детей подряд, орал, как зарезанный, если кто-то ему пытался дать сдачи, царапался, кусался и абсолютно не боялся воспитателей.


Сын бедного сапожника тоже ходил в детский садик - детский сад для простых смертных. Все соседи Хаима водили своих детей в этот детский садик и когда Хаим изредка приходил за своим сыном, воспитательница рассказывала, что малыш очень любит книги и задаёт, порой, такие вопросы, на которые взрослые не могли дать вразумительный ответ.


Малыш Давид и в помине не знал, что такое детский садик. Жена Мойши, Ента, вообще не имела представление, что значит ходить на работу. Она не проработала ни одного дня своей счастливой жизни с мужем-завбазой, а занималась исключительно домом и воспитанием маленького Додика. И правда, кому она могла доверить такое богатство, как Додик? Какой-то задрипанной воспитательнице, которая ходит на работу в драных чулках и старых изношенных калошах?

"Да ни за что!" - сказала она Мойше. - Наш единственный сын, наше сокровище, наш Додичек никогда, ты слышишь, Мойша, никогда не сядет на один горшок с этими оборванцами!" Кого она имела в виду, как раз таки было понятно. И всё же, если бы Додик пошёл в детский садик, то именно в тот, куда ходил сын обкомовского работника.


ГЛАВА II

ШКОЛА


Так случилось, что на весь городок была только одна приличная школа. Нет, она вообще была одна. И поскольку в ней учился сын обкомовского работника и сын завбазой, она не могла быть иной, неприличной. А поскольку она, к тому же, была одной единственной на весь городок, не считая подпольных еврейских, туда попал и маленький Йосиф. Так они и учились в одном классе.


Ким сидел за одной партой с Йосей, ибо чтение книг сделало из Йосифа маленького вундеркинда, в то время, как сын обкомовского работника был настоящим болваном. К тому же он был ленив, агрессивен и маленькому Йосе часто доставалось от злобного Кима, что называется, запросто так. Йося пахал за себя и за того парня. Давид сидел за следующей партой позади Кима и Йоси и не особенно водил с ними дружбу. Учился он и сам неплохо, хоть звёзд с неба и не хватал.


Папа завбазой привозил учителям сетки с продовольственными товарами и не только, поэтому Давид был, практически, отличником. Он свысока смотрел на своего двоюродного брата и редко-редко заговаривал с ним о чём-либо. Только в случае крайней необходимости.


Папа обкомовский работник тоже иногда приезжал поговорить с директором школы, но, как человек порядочный, всегда предупреждал о приезде звонком. И тогда в школе начинался такой шмон, что словами не передать. Дырки от туалета блестели, как буд-то дети вообще были небесными созданиями и справлять естественную нужду им не было никакой надобности. Зато в тот день, когда Кимкин папа приезжал в школу, все кусты вокруг школы становились общественным туалетом, и директору оставалось молиться, чтобы ветер дул в нужную сторону и чтобы запахи из этих кустов не проникали непосредственно в саму школу. Именно поэтому возле кустов дежурили учителя и гоняли мальчишек на всякий случай, а вдруг уже едет САМ!


Угадайте с трёх раз, кто таки получил золотую медаль, когда пришла пора мальчишкам выходить в большую жизнь? С третьей попытки вы догадались, что это был Ким, сын обкомовского работника. Нужно сказать, что за десять лет учёбы Ким превратился в настоящего бандита: от него страдали буквально все, кто с ним соприкасался. Особенно плакали от его проделок девчонки и учителя. И когда на одном из родительских собраний бедный учитель осмелился поставить вопрос о проделках несносного парня, случилось нечто странное: он просто исчез в неизвестном направлении. Умные люди поговаривали, что его отправили на Колыму, а глупые люди предполагали, что его вообще могли убить. Открыто об этом никто не говорил, так как время было неспокойное, но мы с вами будем умными людьми и дадим шанс выжить бедному учителю, осмелившемуся сказать правду.


В институт Ким поступил безо всяких проблем, а так как сыну обкомовского работника нужна была рабочая лошадь, в этот же институт, на этот же факультет, исторический, был принят и Йосиф, сын бедного сапожника Хаима. Сын завбазой маленького городка в институт не поступил вообще, хоть и не был совсем уж дурнем. Не помогла даже взятка, которую повёз в город Мойша. Не взяли и всё тут. Вернулся Давид под крыло к своей мамочке, Енте, которая чуть было не умерла от горя, когда узнала, что Йосиф был принят, а её маленький, сладенький Додичек провалил первый же экзамен.

- Успокойся, Ента, - утешал жену Мойша. Я поднакоплю деньжат и вот увидишь, наш Давид таки станет учёным! Скажи но мне, что такое эта история? Тьфу на неё! Наплевать и растереть. Разве это наука! Сегодня так, завтра эдак. Кому она нужна будет, если завтра война?


Слухи о войне давно бродили по Черняхову, но вслух никто это слово не произносил. Боялись отправиться за школьным учителем. Помните, как в анекдоте того времени:

- Ви знали Рабиновича, шо жил напротив тюрьмы?

- Знал и шо с ним?

-Таки сейчас он живёт напротив своего дома...

Именно поэтому все опасались говорить о войне открыто, хотя слухи о том, что творится в Европе, уже достигли этого Б-гом забытого местечка.

Всё обговаривалось в очень конспиративном виде, скорее вопросами, чем ответами на них:

- Ицик, ну шо там?

- Да шо там может быть?

- Совсем таки да?

- Говорят, шо таки да.

- И шо?

- И шо....


ГЛАВА III

ВОЙНА


22 июня 1941 года гитлеровская свора напала на Советский Союз без всякого объявления войны. Семья сапожника Хаима успела эвакуироваться и только Йосиф был мобилизован в советскую армию, где умный и толковый Йося стал военным корреспондентом. Брат Хаима, завбазой Мойша с женой Ентой эвакуироваться не успели. Все думали тогда, что обойдётся и наши быстренько разобьют врага на всю его больную голову. Поэтому Мойша с Ентой и Давидом остались в городке.


Нужно отдать должное, обкомовский работник оказался не такой уж сволочью! Он подал прошение идти воевать против фашистов и это прошение было удовлетворено. С ним, как и положено, воевать отправилась и его жена. Бабушка и дедушка Кима, родители жены обкомовского работника, уехали в неизвестном направлении и больше их никто никогда не видел. И только Ким лёг в больничку, сказавшись больным и непригодным для воинской службы.


Город Черняхов был оккупирован в первые дни войны и это стало трагедией для всех оставшихся в нём евреев. Завбазой Хаим собрал всё, что у него было, а было у него много, и отнёс всё богатство к своему водителю Василию, попросив спрятать у себя Давида. Василий взял богатство за милую душу и спрятал Додика в старом, полуразрушенном сарае, где было холодно и сыро. Но, тем не менее, это был шанс для Давида. Сам Мойша, его жена Ента и почти все евреи Черняхова были расстреляны фашистами почти сразу, в первые же дни. Можно сказать, что им повезло: они хотя бы не мучились. К началу зимы евреев в Черняхове уже не было и только Давидка, да ещё некоторые спрятавшиеся еврейские дети отсиживались в сараях и на чердаках тех, кто за еврейские деньги рисковал жизнью и своими семьями.


Дорогие мои, сейчас я хочу расставить некоторые акценты, чтобы у вас не возникало неловкости, которая почему-то возникает у меня, когда я описываю те события.

Во-первых, все истории происходили на Украине, как сейчас принято говорить в Украине.

Поэтому если речь идёт о не евреях, то это как правило люди украинской национальности.

Нет надобности говорить, что слово "предатель" национальности не имеет.

Нет надобности говорить, что были те, которые предавали, а были те, кто спасал, рискуя своими семьями.

Во- вторых, если евреев спасали за их же деньги, то честь и хвала тем людям, независимо от того, сколько стоило само спасение. Задайте себе вопрос: а вы бы отдали всё, что у вас есть, чтобы спасти своего ребёнка? Несомненною. Трусы бы сняли с себя последние и отдали бы. Но ведь были и те, кто ни за какие деньги рисковать не хотел! Поэтому всех, кто спасал евреев во время Второй мировой войны называют Праведниками Мира. В д-Вашеме, под Иерусалимом, есть мемориал памяти жертв Второй мировой войны. В честь каждого Праведника Мира там посажено дерево. И нигде, вы слышите, нигде не сказано, спасали они бедных евреев за деньги или абсолютно даром. Спасли - низкий вам поклон! Взяли что-то - это на вашей совести, но сам факт спасения перевешивает всё остальное. Поэтому попрошу без осуждения.

И в-третьих. Уже давно доказано, что на оккупированных территориях евреев убивали сами жители, а не немцы. Немцы редко пачкали своим руки, и уж тем более в маленьких местячковых городах. Этот кошмар происходил как в Украине, так и в Белорусии, и в Прибалтике, и в Польше, и в России. То есть, делали это непосредственно украинцы, белорусы, поляки, литовцы, латыши, эстонцы и русские. Это доказанный факт. Но и спасали они же, правда, в гораздо меньшем составе. И всё же были герой и о них вы тоже прочитаете в рассказах деда Изи.


Именно тогда, когда по улицам городка перестали ходить евреи, начались облавы на тех, кто как-то ещё существовал. Нет, дорогие мои, не немцы творили этот беспредел. Это были натасканные немцами полицаи, которые рыскали, как шакалы по домам и вытаскивали найденных "жидов" на улицу. Их даже не уводили в лес, расстреливали на месте. Если попадалась девушка, её раздевали, насиловали, а потом убивали.


Наконец дошла очередь и до Василия. К дому подошёл наряд во главе со старшим полицаем. Этот полицай славился особыми зверствами и на руках его было немало еврейской крови. С командой ворвался он в дом Василия и потребовал отдать прячущегося жида. Отгадайте с трёх раз, кто был этим зверем? Мне кажется, что на сей раз вы угадали сразу же - это был Ким, сын обкомовского работника.

Нужно сказать, что у Василия была семья, которой он очень не хотел и не мог рисковать. Своя рубашка, сами понимаете, к телу всегда ближе. Да и кто такой этот Давид, чтобы ради него рисковать? Всю жизнь катался как сыр в масле на папиных харчах, в то время, как сын Василия с пятнадцати лет гнул спину на той же базе, подрабатывая грузчиком.


Обыскивать дом полицаи не стали. Да и не было никакого смысла себя утруждать: Вывели всю семью Василия во двор и Ким поставил условие, что если они сейчас же не отдадут жида, то все домочадцы бывшего водителя бывшего завбазой сгорят вместе с домом и сараем. Вы же понимаете, что нужно было быть героем, чтобы не отдать на растерзание оголтелой, алчущей крови своры, прячущегося парня.

Василий показал на сарай и через две минуты голодный, исхудавший, измученный сын завбазой стоял перед счастливыми полицаями. Счастливы они были потому, что за поимку жида им полагалась бутылка водки и шоколад, а также консервы.


Ким подошёл к своему бывшему однокласснику, посмотрел ему в глаза, ухмыльнулся и осмотрел двор. Во дворе у Василия стояла старая, но ещё крепкая бочка. Она была пуста - раньше, до войны, жена Василия солила в ней огурцы. Все огурцы давно были съедены и в бочке лежал какой-то хлам. Ким приказал выкатить бочку и поставить её посреди двора. Бочку освободили от старого хлама и поставили туда, куда велел старший полицай.

- А ну-ка, Додик, полезай-ка ты в эту замечательную бочку! - распорядился Ким.

Давид понимал, что полезет он в бочку или нет - это уже никакого значения не имеет и поэтому стоял не шелохнувшись.

- Не хочешь, жид, в бочку залезать? Ну так мы тебя туда сами затолкнём. Разденьте жида!

Два полицая бросились к Давиду, который продолжал стоять. С него быстренько сняли изношенную за эти несколько месяцев одежду и затолкали в бочку.

Если вы думаете, что как в сказке о царе Салтане, "засмолили, покатили и пустили в Окиян", вы ошибаетесь. Бочку не засмолили и никуда не покатили - ну не было в Черняхове Окияна. В бочку стали наливать воду прямо из колодца. Нужно сказать, что морозы стояли в то время года крепкие и вода в колодце была почти замёрзшей. Ведро, когда опускалось, разбивало корочку льда, которым покрывалась вода за считанные минуты.


Давид не издавал ни звука. Скрючившись, абсолютно голый, он сидел в бочке и, наверное, молился... Кто знает, о чём он думал в те последние минуты своей жизни - страшно, очень страшно представить себе его мысли... Да и были ли они у Давида - этого уже никто никогда не узнает. Скорее всего были. Мне почему-то кажется, что он разговаривал с самим Б-гом...

- Господи, почему ты допускаешь это?

- Потому что так нужно.

- Кому нужно, Господи?

- Людям нужно, чтобы поняли люди, то от веры отходить нельзя.

- А я причём, Господи?

- А при том, что жил ты, Давид, вольготно, законы божьи презрел, молишься вот только сейчас...

- Но ведь другие молились чаще, а их тоже уже нет! Это не справедливо и я не хочу умирать такой ужасной смертью, сидя в бочке. Почему, Господи?

- Потому что пути мои неисповедимы...

Больше Давид ничего не слышал. Больше Давида не было. Бочку оставили стоять на морозе и на утро, когда Василий, оставшийся в живых по доброй воле Кимки, осторожно вышел посмотреть что и как, он увидел страшную картину: вода в бочке превратилась в кусок льда и сквозь толщу льда на него смотрели открытые глаза Давида. Его голова была запрокинута а в глазах стоял немой вопрос: "За что, Господи?"...


ГЛАВА IV

ВОЗВРАЩЕНИЕ


Всё рано или поздно заканчивается, закончилась и эта страшная война. Домой, в разгромленный Черняхов, вернулся бедный сапожник Хаим с женой и жена бывшего обкомовского работника. Сам обкомовский работник погиб и это было его великим счастьем, ибо не суждено ему было узнать, какого монстра он вырастил. Мать Кима прошла всю войну и вернулась в надежде хоть что-то узнать о своём сыне.

Приехал и сын Хаима, Йосиф, который окончил войну в звании майора. Именно Йосиф и узнал от местных жителей о проделках Кима, который к тому времени как сквозь землю провалился. И рассказали жители, как погиб Давид, как были убиты все евреи городка, как зверствовал Ким. О преступлениях своего сына сразу узнала и мать Кима. Все жители городка показывали на неё пальцем и ни заслуги перед отечеством, ни награды, присвоенные ей по праву, не спасли женщину от позора: разве спрячешься за наградами, когда у тебя сын вырос подонком и убийцей? Бедная женщина, прошедшая всю войну, не вынесла людского осуждения, собрала оставшиеся пожитки и уехала в неизвестном направлении... О ней даже никто и не вспоминал в Черняхове. Как буд-то их никогда и не было: ни обкомовского работника, ни его жены. Вспоминали только Кима, но и его след пропал.

И только Йосиф не сидел, сложа руки - он искал. Он искал своего одноклассника, одногрупника, предателя Родины и убийцу двоюродного брата. Он рассылал письма во все инстанции, но всегда получал отрицательный ответ: Ким как буд-то бы сгинул.

И вот однажды, когда Йосиф сидел в редакции, в своём кабинете, к нему зашёл знакомый корреспондент. Йосиф в это время писал очередные запросы на Кима во всевозможные инстанции. Знакомый корреспондент, взяв в руки письмо, прочитал его и призадумался. Потом нахмурился.

- Что-то не так? - спросил товарища Йосиф.

И услышал Йося историю, от которой закружилась у него голова, застучало в висках и захотелось выбежать на улицу, чтобы вдохнуть хоть один глоток свежего воздуха.

Знакомый Йосифа рассказал ему, что когда он по делам был в Коми АССР, он попал в тюрьму. Нет, его не посадили, он был в командировке, как писатель, чтобы написать о предателях Родины статью. Там ему рассказали, что в этой тюрьме сидел заключённый по имени Ким. Сидел не долго. Почему не долго? Потому что его убили зэки. Как убили? Странно убили, не как всех, ножом или заточкой: его посадили в бочку и залили бочку до краёв водой. На утро в бочке был кусок льда и чтобы вытащить тело, его пришлось вырубать топором, по кускам. Охранники, которые и обнаружили страшную находку, рассказывали, что сквозь прозрачную толщу льда на них смотрели раскрытые глаза убитого полицая. Лицо было искажено такой страшной гримасой смерти, что когда его оттуда вырубали, прикрыли валявшейся рядом с бочкой одеждой. Одежда, как вы понимаете, принадлежала Киму, который сидел в бочке абсолютно голый...


ПОКА Я ЕСТЬ, ТЫ - ЧЕЛОВЕК!


ГЛАВА I

МЕЛАМЕД МОИСЕЙ И ЕГО ЖЕНА БРОХА


Жили - были в городке Черняхов меламед Моисей Гринштейн и его жена Броха Гринштейн. Ой, вы не знаете, что такое меламед? Ничего страшного в том, что вы не знаете, нет. Это слово давно не употребляется в разговорной речи. Оно пришло к нам оттуда, издавна, когда ещё были на земле старые добрые еврейские школы. А меламедами звали учителей еврейских школ. Так вот, Меламед Моисей Гринштейн и был как раз учителем в еврейской школе и эта школа располагалась прямо у него в доме. Домик был небольшой, но, как правило, места хватало всем его ученикам.


Реб Моше, как звали его ученики, был очень праведным евреем и молился с утра до ночи, в перерывах между уроками. И его жена, Броха, тоже любила молиться и благодарить Всевышнего за те милости, которые он отпустил ей: за чудесного мужа, за родителей, за мир во всём мире. И все жители Черняхова любили эту замечательную во всех отношениях пару. Когда по вечерам, Моисей и Броха шли по улице, все евреи, встречавшиеся им, почтенно здоровались с парой, так как дети, посещавшие маленькую еврейскую школу Черняхова, обожали своего учителя. Я вам скажу, что его было за что обожать! Многие дети прошли через руки меламеда, да что там и говорить: он и сейчас имел двадцать сорванцов, с которыми день за днём, несмотря на погоду и прочие катаклизмы, обрушенные на городок, он неизменно изучал Тору, книгу книг, самую главную книгу еврейского народа со времён его тёзки Моисея, великого еврейского пророка.


В отличии от других учителей, меламед Моисей Гринштейн пальцем не трогал своих учеников, а если он и подходил к ребятам, то только лишь для того, чтобы погладить их по голове или угостить коржиками, которые большими алюминиевыми тазами пекла его жена Броха. О! Вы никогда не пробовали эти коржики? Ну как же, вы обязательно должны были попробовать знаменитые коржики Брохи Гринштейн. Это были лучшие коржики в округе: круглой формы, посыпанные корицей и сахаром, они источали такой аромат, что когда Броха вынимала противень из печи, к её дому сбегались все мальчишки улицы. Броха выкладывала на блюдо первую партию, ставила в печь вторую и с блюдом, полным горячих коржиков и выходила во двор. Через несколько секунд на блюде не оставалось ни одного коржика.


Но не только коржиками потчевала хозяйственная Броха учеников своего замечательного мужа. У Брохи была коза. Коза давала молоко. Молоко вообще полезная пища, а для полуголодных детей это был просто обед в Раю: горячие, пахнущие корицей коржики и пол стакана тёплого козьего молока - и дети могли дальше с головой уходить в учёбу.

А ещё у Брохи были курочки, которые имели обыкновение нести яйца. Именно эти яйца Броха и клала в тесто для коржиков, поэтому оно и было такое воздушно-песочное и жёлтое-прежёлтое. Вы же знаете, что тесто для коржиков напрямую зависит от яиц, а у Брохи яйца были прекрасные, как и куры, как и коза, как и всё, за что брались её трудолюбивые натруженные руки. Броху часто приглашали богатые евреи Черняхова приготовить обед на шабес, так как поваром она была прямо таки отменным. Что бы она ни готовила: гефелты фиш, кугл или чолнт, все знали, что лучше Брохи это мог бы сделать разве что сам Б-г, если бы он увлекался кулинарией.


У меламеда Моисея не было плохих детей. У меламеда Моисея не было чужих детей. Всех детей он считал своими. И Броха всех учеников своего мужа тоже считала своими. А своих детей у реб Моисея Гринштейн и его жены Брохи не было. Не дал Господь, что тут поделаешь. Часто, очень часто, когда Броха смотрела на своего мужа, смотрящего в одну точку, она понимала причину его грусти: какой мужчина не мечтает о наследнике? Кто продолжит его дело?

Она подходила к мужу, садилась в ногах на маленькую табуреточку и виновато смотрела на него снизу.

- Ничего, дорога, ничего, - успокаивал Броху Моисей и гладил её по голове, покрытой всегда чистой, выглаженной косынкой.

- Моисей, прошу тебя, не упрямься! - просила его Броха.

- Нет! - неизменно твёрдо отвечал ей муж.

- Моисей, я не могу смотреть, как ты смотришь на детей! Это мне Господь не даёт родить, а ты можешь быть отцом! Каким прекрасным отцом ты был бы своим детям, Моисей! Прошу тебя, дай мне Гет!

Гет - это развод по-еврейски. Жена получала от мужа бракоразводное письмо о двенадцати строках, в котором были указаны все подробности бракоразводного процесса. Если жена не могла родить мужу ребёнка, он, как правило, давал ей "гет" и женился на другой женщине. Именно на таком письме и настаивала бедная Броха, ибо она так любила своего мужа, что не могла смириться с его грустными глазами и болью в сердце.

- Броха, ты моя Броха! Сколько раз я повторял тебе, что есть две причины, почему я не могу дать тебе "гет"! Первая: "гет" не даётся по принуждению, а то что ты требуешь, именно принуждение и есть. И второе. Дорогая моя Броха! Браки заключаются на небесах в день рождения человека и раз Б-г решил, чтобы у Моисея не было детей, значит пусть так и будет.

- Моисей, я люблю тебя! - и из глаз Брохи лились слёзы.

- И я люблю тебя, Броха, - неизменно отвечал жене Моисей.

Так они и жили пока...


ГЛАВА II

ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В ЧУДО?


Скажите, вы верите в чудо? Поймите меня правильно, это вовсе не риторический вопрос, потому что лично я в чудеса верю. То ли Господь услышал искренние молитвы супружеской пары, то ли ему импонировала щедрость Брохи, когда та кормила коржиками всю округу, но чудо таки произошло: Броха забеременела и через положенный срок на свет появилась девочка. Ах, Б-же мой, что это была за куколка! Светловолосая от рождения, прекрасными, широко распахнутыми голубыми глазами, так и не поменявшими цвет, девочка смотрела на этот мир и улыбалась. Чему она улыбалась, вы спросите? А кто знает, чему улыбаются младенцы? Вы были младенцами и вы тоже улыбались, но разве вы можете вспомнить, чему конкретно вы улыбались, друзья мои! Видимо, тому счастью, что Всевышний послал душу на Землю и вселил её именно в ваше тело!

Радости всего местечка не было предела! Это событие обговаривалось в каждой еврейской семье и на семейном совете решалось, какой подарок сделать маленькой Сарочке. Да, да, да, девочке дали имя Сара, очень значимое имя для всего еврейского народа. Если кто знает, Сара была женой Авраама и родила ему Ицхака в возрасте, слава Б-гу, девяноста лет! Да к тому же имя это означало "княгиня своего народа" и как нельзя больше подходило новорожденной.


Пока всё еврейское население местечка праздновало день рождение Сарочки, в другой семье, нееврейской по происхождению, родился шестой по счёту мальчик, которого родители нарекли Павлом.


Все эти два события произошли на заре становления советской власти, которая сразу же взялась за уничтожение всех религий. Мальчика Павлика родители так и не успели крестить: двери маленькой церквушки закрылись на большой амбарный замок, а священник был сослан в ссылку, в Сибирь. Официально закрылась и еврейская школа меламеда Моисея Гринштейна. Теперь Моисей и его жена Броха молились тайно, чтобы не дай Б-г никто не видел и не доложил кому нужно. Но более всего страдал Моисей о том, что не мог он больше обучать местечковых мальчишек Торе, Книге всех Книг. До городка дошли страшные слухи, что тех меламедов, которые продолжали своё "чёрное" дело даже не ссылали - порой просто расстреливали без суда и следствия. Так Моисей остался без средств существования. А семью нужно было кормить и ничего ему не оставалось делать, как идти за помощью к соседям. Соседи уважали учителя и скинувшись, купили ему лошадь. Старая кобыла была совсем ещё ничего: к ней прицепили повозку и стал Моисей извозчиком. Кто бы мог подумать, люди добрые, что Моисей станет Извозчиком? И теперь, когда Броха по-прежнему брала табуретку и садилась в ноги уставшему мужу, он с ещё большей нежностью гладил её по белоснежной, выглаженной косынке и говорил:

- Ничего, Броха, Ничего... Не святые люди горшки обжигают. Потерпи, родная.


Вскоре в жизнь городка пришло ещё одно новомодное слово "коллективизация" и Моисею ничего не оставалось делать, как вступить в Колхоз. Мало того, что меламед Моисей стал колхозником, он ещё и получил приличную должность: его назначили сторожем крупорушки. Вы опять призадумались? Вы не знаете, что такое крупорушка? Признаться, когда я читала дневник Идла Айзмана, деда Изи, мне показалось, что этот грамотный человек ошибся и что такого слова нет. Оказалось, что такое слово есть: так называлось маленькое предприятие по очистке и переработки зерна. Итак, Моисей стал сторожить это предприятие.


ГЛАВА III

ЛЮБОВЬ


Пока шла коллективизация, пока решались вопросы с лошадью и трудоустройством бывшего учителя еврейской школы, подросла Сара и превратилась в настоящую красавицу! Все заглядывались на неё, да и женихов было хоть отбавляй! Ах, какие парни бегали за Сарочкой! Но Сарочке не нравился никто.

- Чем тебе не нравится Мотл, дурочка!

- Папа, ты разве не видишь, что у Мотла не всё в порядке с головой?

- Ну и как ты это поняла, умница моя?

- У него носки разного цвета. Один чёрный, другой серый.

- А... Это важный аргумент в семейной жизни. А чем плох Шмулик?

- Папа, он такой странный!

- А в чём его странность, Сара? - вмешивалась в разговор Броха.

- Мамочка, ты бы хотела, чтобы когда ты садишься на табуреточку и папа гладит тебя по голове, чтобы он мычал? Хотела бы?

- А что, Шмулик мычит?

- Мычит, мамочка. Я его спрашиваю: Шмуль, который сейчас час? А он смотрит на меня и мычит.

- Не может быть?

- Может, - вступается за дочку отец. - Он всегда мычал, когда стеснялся. Он мычит от стеснения, девочка моя. Он любит тебя!

- А я его не люблю и никогда не полюблю. А если вы заставите меня выйти за него замуж, вообще пойду и утоплюсь. Или повешусь.

- Что она говорит, Брохл? Разве ты не знаешь, что это самый страшный грех для еврея, Сара?

- Самый страшный грех, папа, замуж без любви идти.

Так отвечала родителям Сара с выбегала из дома.

- Ты видишь? - спрашивала Броха мужа.

- Да уж... - многозначительно отвечал Моисей.

- Хотя я и сама бы замуж за Шмулика не пошла. Да и за Мотю тоже... Я видела эти носки...


Однажды, когда Моисей возвращался с работы домой, а дело было утром, причём рано, он увидел свою единственную дочь Сару. Сара была не одна. Сара шла за руку с Павлом, шестым ребёнком в семье, и не сводила с него влюблённых глаз. Моисей подошёл к паре, взял Сару за руку и молча повёл домой.


Что было дома, не осталось тайной ни для кого, так как оттуда попеременно слышались крики то Брохи, то Сары.

- Господи! - вопила женщина, мать. Пусть он будет хромой, слепой, с разными носками и пусть он мычит. Пусть он только будет еврей, Сарочка! Господи, за что нам это? Чем мы прогневили тебя, Господи! Когда мы успели так нагрешить, что ты нас так наказываешь?

- Мамочка, разве любовь - это грех?

- Грех, девочка, это когда любишь не того, кого надо! Как же ты без хупы?

- Тс... - вмешивался муж. - Какая Хупа, Броха! Забудь про Хупу. Или ты хочешь, чтобы нас погрузили с твоими коржиками и отправили в места...

- Молчу, Моисей, молчу...

- А раз нельзя Хупу, не обязательно, чтобы он был евреем! - умоляюще смотрела дочь на родителей глазами, полными слёз.


Практически то же самое происходило в семье Павла. Отец просто брал тяжёлый кожаный ремень и стегал парня, приговаривая:

- Я те покажу, жидовку! Что, нормальных девок нет?

- Я люблю её, папа!

- Тю, любит он её! Чем это еврейки лучше наших, а?

- Да ни чем!- рукой прикрывался от ударов ремня парень. - я не знаю чем, я просто люблю её!

- Я те покажу любовь! Ишь, нашёлся, жених еврейкин!


Так продолжалось некоторое время. На Сару не действовали ни уговоры, не запреты, не запирание дверей. Сара полюбила впервые в жизни и все доводы родителей казались ей мелкими и ненужными.

Как-то утром, вернувшись с работы, Моисей понял, что в доме что-то не так. Броха только встала и сидела в рубашке на кровати.

- Где дочь? - строго спросил Моисей.

- Не кричи, разбудишь. Спит твоя дочь.

- Не спит. Её в комнате нет. И шкаф пуст.

Броха вскрикнула и побежала в комнату Сары. Всё было так, как сказал Моисей.

- Не доглядела, Господи! - тихо, одними губами прошептала Броха и упала в глубокий обморок.

Всё местечко переживало побег Сары и Павла, однако Гринштейны стойко переносили своё горе. Потом тихо собрали свои пожитки и уехали на Херсонщину, к дальним родственникам, подальше от сочувствующих глаз и осуждения людей городка.


ГЛАВА IV

СЕМЬЯ


Тем временем, сбежавшие Павел с Сарой сели на поезд и поехали в Харьков. Почему в Харьков - понятия не имею, но видимо двум влюблённым было всё равно куда ехать. Молодые люди подошли к кассе и взяли билет на первый попавшийся по расписанию поезд. Они сидели в набитом людьми вагоне, прижавшись друг к другу, и чувствовали себя абсолютно взрослыми и невероятно счастливыми. По приезду, они зарегистрировали свои отношения, став законным мужем и женой, поступили учиться и получили комнату в общежитии.

Павел поступил в институт железнодорожного транспорта, а Сарочка поступила в педагогический на учителя. Сказать, что жизнь их была непростой - не сказать ничего: работали ночами, учились днём, времени на отдых совсем не хватало. Но они были молоды и счастливы. Одно беспокоило Сару: что случилось с родителями, почему они не ответили ни на одно её письмо? Если Павел, как мужчина, был спокоен, поскольку у родителей было ещё пятеро детей, то Сара понимала, какая на ней лежит ответственность - она была единственной дочерью своих родителей.


Как-то вечером, возвращаясь от ученицы, с которой Сарочка занималась дополнительно, заглянув в почтовый ящик скорее по привычке, нежели умышленно, Сара увидела конверт. Ей пришло письмо от соседей, которым почтальон принёс Сарино очередное письмо. От них молодая женщина и узнала, что родители уехали на Херсонщину, а куда и к кому - то соседям было неведомо. Сара проплакала весь вечер, а наутро ей стало плохо.

"Это от расстройства, любимая", - предположил Павел и повёз жену в больницу. Через полчаса Сара вышла из кабинета врача несколько растерянной. На вопрос мужа "Что случилось и всё ли в порядке", Сарочка расплакалась и сказала, что скоро станет мамой.


Это известие несколько скрасило ощущение от письма, полученного накануне, но боль навсегда засела в её сердце. И когда ей было нестерпимо трудно, она садилась на маленькую табуреточку, как некогда делала её мама, прижималась к ногам мужа и ей становилось легче.

Через полгода на свет появилось крохотное создание, девочка, которую назвали очень модным тогда именем: Ленина. Я даже не буду объяснять, в честь кого так назвали девочку, это и так всем понятно.

Шли годы, семья Павла и Сары жила в прекрасной квартире, Ленина ходила в самую лучшую школу, в которой работала и её мама Сара Моисеевна. Павел ходил на работу, обеспечивал семью и всем вокруг казалось, что счастливее пары нет на белом свете. Друзья завидовали, знакомые причмокивали языками и только соседка по квартире, одинокая симпатичная женщина, Лариска, улыбалась странной улыбкой, когда, глядя из окна, видела, как счастливая семья идёт на прогулку.


ГЛАВА V

ВОЙНА


Война пришла неожиданно и как-то сразу. Павел, как нужный и очень важный работник, инженер железнодорожного транспорта, получил бронь. Сара и Ленина хотели эвакуироваться, но не успели, и когда в город вошли немцы, а это было в октябре 1941 года, в городе сразу же стали создаваться специальные органы военного управления. Тут же была создана вспомогательная полиция из местных жителей для поддержания порядка в городе.


Жизнь евреев в Харькове в принципе, мало чем отличалась от жизни остальных граждан города и Сара как- то успокоилась, ибо ничего не предвещало никакой беды. Её стали беспокоить частые отлучки мужа, но он говорил, что такое время и что надо подстраиваться под власть, чтобы не погибнуть. В ноябре началась регистрация граждан города, но евреи почему-то записывались в отдельный список.


Павел часто оставался ночевать на работе, так как был объявлен комендантский час. Через какое-то время для еврейского населения города начался ад. Маленькая Ленина как то сказала маме, что видела, как папа заходил к тёте Ларисе.

"Нет, перепутала дочка, ошиблась", - подумала тогда Сара. Так она думала, когда за ней и девочкой пришли полицаи и сообщили, что лояльный к немецким властям Павел проявил бдительность, заявив, что его жена и дочь - евреи.

Так она продолжала думать, когда соседи вырвали девочку из рук полицаев, заявив, что папа у неё украинец.

Так она думала когда её, полураздетую и изнасилованную везли в лес с такими же несчастными еврейскими женщинами, стариками и детьми...

Так она думала, когда их заставили снять остатки разодранной одежды и встать у рва.

Так она думала, когда полицай навёл на толпу обнажённых, абсолютно беззащитных людей дуло автомата.

Так она думала, когда раздался треск автоматной очереди. Больше Сара думать не могла. Сары больше не было среди живых. Её душа воспарила надо рвом, в котором лежало её тело и она, душа, увидела Свет. Ей стало легко-легко, ибо Душа, потерявшая тело, становится практически невесомой. Свобода! Вот она, долгожданная свобода! Полёт! "Я возвращаюсь!" - подумала Душа. "Домой!"...


За героический поступок Павла приняли работать в гестапо и ставили в пример тем, кто покрывал своих еврейских родственников. После освобождения Харькова, в августе 1943 года, он исчез, оставив Лариску на растерзание соседей. Лариска начала пить. Пьяная в одной сорочке она высовывалась из окна и орала на всю улицу, что её мужик - предатель Родины и баб. Однажды ночью к подъезду дома подъехал чёрный воронок, люди в чёрных кожанках поднялись в квартиру, вывели пьяную женщину и увезли в известном всем направлении, как пособницу полицаев.


ГЛАВА VI

ЛЕЯ


Вам интересно знать, что случилось с маленькой Лениной, которая волею судьбы оказалась без матери и без отца? Слава Б-гу, у девочки всё сложилось, как нужно. Она долго скиталась, её прятали сердобольные люди по подвалам и чердакам, кормили, кто чем мог: уж очень она была хорошенькая! Ленина унаследовала мамину красоту: она была белокурой от природы и глаза её были голубые, как у мамочки.

После окончания войны, совершенно случайно она попала к еврейской бездетной семье из Польши и пожилая пара удочерила Ленину, дав ей прекрасное имя Лея.

В пятидесятые годы, когда стал возможен переезд в Землю обетованную, семья получила разрешение на выезд и без особого сожаления покинула Родину. Лея окончила институт, преподавала иврит и если вы подумали, что на этом история закончилась, вы глубоко заблуждаетесь. В 90-е годы Лею послали на три месяца в командировку в Советский Союз, в город Самару. Женщина поселилась в гостинице, что находилась недалеко от центра, где проходили занятия, и у неё была прекрасная возможность прогуляться до работы и обратно. Проходя по улицам города, на каждом его углу она видела нищих, просящих подаяние. Лея останавливалась, давала денежку, и шла дальше. Особенно ей было жалкого одного старика, который сидел на голой земле и тихонько поскуливал. Перед ним стояла стеклянная банка, в которую жалостливые прохожие кидали копеечки.


Коллега по работе рассказала, что этот мерзкий, вонючий старик - сумасшедший, местная знаменитость. Когда у него в банке собирается достаточно денег, чтобы купить выпивку, он идёт в ларёк, покупает вино, напивается, а потом идёт в лес и кричит. Его забирала и милиция, и скорая помощь, его пытались положить в психушку, но каждый раз он удирал, собирал деньги на бутылку и бежал в лес.


Лея подошла к старику и положила в банку довольно крупную банкноту.

Старик сначала не понял, что это за счастье привалило, потом поднял бесцветные глаза на Лею, схватил банку и, крепко прижав её к себе, бросился бежать, испугавшись, что сейчас женщина опомнится и бросится отбирать деньги.

Лея побрела за ним. Зачем ей это было нужно, она не понимала. Её вёл скорее инстинкт, чем разум. Старик добежал до соседнего ларька, купил чекушку, вышел из магазина и прямо не отходя от ларька, наполовину опорожнил её. Потом грязными руками вытер губы, закрыл бутылёк, засунул его в карман страшно грязного пиджака, подошёл к забору и, расстегнув ширинку, бесстыдно сделал своё дело.


"Зачем я здесь? Зачем я иду за этим стариком? Почему он пугает и притягивает меня одновременно?" Эти и другие вопросы крутились в голове Леи, когда она шла за оборванцем. Через полчаса они дошли до леса. По всему было видно, что он знает, куда идёт. Лее стало страшно, но она шла как приговорённая. Беспокойство окутало её с головы до ног. Как-то сразу стало нестерпимо холодно.

"Поверни назад, дурочка", - мысленно приказывала она себе, но продолжала идти за стариком, который шёл, не оглядываясь и не прислушиваясь. Ему было плевать на весь мир. Он шёл туда, где, как ему казалось, его ждали. Всегда.


Наконец он остановился около небольшого холма. Трясущимися руками достал недопитую бутылку, опорожнил её, выкинул в кусты и лёг у подножья этого холма. Лея не двигалась. Она смотрела на лежащего, полураздетого нищего и вдруг услышала вой. Нет, это был не вой, это был вопль, который напоминал вой. Лее стало плохо, ноги её подкосились и она осела на Землю. Она мне могла разобрать ни единого слова в этом нечеловеческом вое. Женщина схватилась за голову, которая раскалывалась на две половины. А сердце! Что творилось с её сердцем? Оно стучало так, как буд-то готово было выпрыгнуть из груди... Она стала прислушиваться к этому вою и наконец ей удалось разобрать два слова. Всего два слова, которые с хрипом вырывались из груди старика.

"Сара! Ленина!"... Молчание. "Сара! Ленина!"... Молчание. "Сара, Ленина!" Тишина...


Память - странная штука... Она властвует над нами, хотим мы того или нет. Не мозг, а именно память, невидимая, но ощутимая субстанция возвращает нас к тому, о чём порой не хочется вспоминать. И ты просишь её "Уйди! Дай жить! Ты не нужна мне! С тобой нескончаемая боль!" А память тихо-тихо, чтобы слышал только ты, отвечает тебе: "Зато, пока я с тобой, ты остаёшься человеком!"...


МАМЫ


ГЛАВА I

СЧАСТЬЕ


"Ах, какое счастье, когда всё складывается так, как хочется!" - думала Хана Коломиец, замешивая сдобу на пироги. "Жаль, отец девочки, дорогой мой Изя, не дожил до этого счастья..."

Воспоминания о муже бередили душу Ханы, но они были настолько светлыми и чистыми, что не позволяли ей плакать. Руки делали привычное дело, а воспоминания грели её сердце. Она вспоминала и своё знакомство с красавцем Изей Коломийцем, на которого заглядывались все незамужние девушки городка, и как её пришли сватать Изины родители, и саму свадьбу...


Что это была за свадьба, друзья мои! Молодым желала счастья вся округа, раввин синагоги реб Шмуэль сделал Хупу и сказал ей Изя то, что говорят все еврейские мужья, стоя под Хупой и надевая кольцо на указательный палец невесты: "Вот ты посвящаешься мне в жёны этим кольцом по закону Моше и Израиля". Потом было рождение дочерей: старшей, Этеле, Изиной любимицы и младшей, Таньки, которая всегда больше тянулась к маме.

Именно поэтому, когда болезнь слишком быстро унесла Изю, Хана, видя страдания Эти, всю свою любовь направила в эту сторону, не забывая, конечно о своей Танечке.


Так, тесто готово, пусть подходит. Хана обернула миску чистой белой тряпочкой и поставила на печь. Пока тесто дозревает, нужно натереть яблоки и потушить капусту. Часть теста пойдёт на халы. Во всех еврейских домах местечка Черняхов хозяйки пекли халы к субботе. Но таких вкусных хал, какие выпекала Хана, не пёк, пожалуй, никто. Щедрая, она раздавала рецепт теста всем, кто её просил, щедро делилась секретами своего кулинарного мастерства с соседками, но такие халы, по-прежнему, были только у Ханы Коломиец.

- Хана, ты что-то не договариваешь? Я сделала всё по твоему рецепту!

- Яйца были свежие?

- Конечно! Это только Мирка кладёт в тесто прошлогодние яйца. У меня всегда свежие.

- Масло добавляла?

- А то как же!

- Свежее?

- Шо ты меня спрашиваешь про свежесть масла? Откуда я знаю, чи оно свежее, чи не.

- Должно быть свежее.

- Хорошо, пускай будет свежее.

- Халу отделила?

- Спрашиваешь...

- Ну тогда не знаю... Любовь положила?

- Тю! Какую любовь?

Но Хана твёрдо была уверена, что пища, приготовленная с любовью, не только имеет неповторимый вкус, но ещё и целительна для тех, что её ест. Любовь - непременная составляющая любой еды и не положить кусочек сердца - это означало, по мнению Ханы, лишить семью радости, когда она сядет трапезничать.

Капуста получилась вкусной, яблоки были натёрты, тесто подошло. Нужно как следует, но очень осторожно, придавить его, вымесить, почти не касаясь руками, дать ещё раз подойти и можно печь пироги.

Для приёма гостей всё было готово, а уж гостей сегодня будет видимо-невидимо! Придут все те, кто захочет поздравить Этю с окончанием Житомирского сельскохозяйственного института. Её девочка, её старшая дочь получила диплом! Как же тяжело было учить её одной, когда на подходе Танька! Таньке ведь тоже образование нужно дать - об этом так мечтал Изя! "Наши девочки обязательно должны стать высокообразованными, Хана. Если мы не смогли, так пусть хоть они..." Это и было его завещанием. И тогда Хана дала мужу слово, что выучит дочерей, чего бы ей это не стоило. Первую часть завещания она выполнила, поэтому с радостью и гордостью за свою старшую дочь, на которую способна разве что мать, Хана накрывала на стол.


Но вы, дорогие читатели, не подумайте, что Хана Коломиец только и делала, что пекла пироги и возилась в доме. Что вы! Хана Коломиец была великой труженицей: знаменитой на всю область дояркой! Хана прославила родной колхоз своими двенадцатью коровами из которых особенно отличились две: Красавка и Лилия. За трудовой подвиг все три красавицы были приглашены на сельскохозяйственную выставку не абы куда, а в саму Москву! Когда я говорю "все три", я имею в виду Хану, Красавку и Лилию. Мало того, Хана была представлена к награде, но так её и не получила, зато получила большую премию, на что и смогла выучить дочь.

Слава Б-гу, колхоз этот был передовым не только по своей, Житомирской области. Он был известен всю Украину. Жили все дружно, радовались успехам детей, праздновали свадьбы, вместе провожали людей в последний путь. Вот и сегодняшний праздник - это не только праздник Ханы, это общий праздник и в доме будет столько людей, сколько сможет вместиться. Скамеек и пирогов хватит на всех!

Ах, какое счастье! Председатель колхоза, Иван Савельевич сказал, что походатайствовал, чтобы Этеле получила направление в свой родной колхоз - очень ему нравился красный диплом девушки, да и агроном колхозу был нужен позарез.

"Ничего, что еврейка", - размышлял Иван Савельевич. "Эти, если уж берутся, дело делают справно, честно. А мы её тут замуж выдадим, чтоб не удрала. Предыдущая агрономша сбежала ровно через два месяца, за мужем из "Правды". А тут я уж похитрее буду. Привяжем! Конечно не факт, что получится с назначением, но попробовать стоит".

Жизнь в колхозе становилась всё лучше и лучше: на трудодень колхозники уже стали получать деньги, настоящие рубли, в лавку стали завозить новые товары, хотя с одеждой по-прежнему было трудно. Но в городке был великолепный портной, поэтому все местячковые модницы щеголяли в новых платьях от самого Аарона Бурштейна. Ах, как он шил, дорогие мои! Помните, как в анекдоте:

Молодой человек заходит в магазин головных уборов.

Долго выбирает :

- Дайте мне посмотреть вон ту кепочку.

Старый еврей за прилавком поворачивается и дает товар, после чего отворачивается от покупателя и продолжает заниматься каким-то своим делом. Покупатель примеряет кепку, смотрится в зеркало. В это время еврей поворачивается опять к прилавку и так испуганно говорит :

- А де етот поц, шо просил у меня кепочЪку ????

Покупатель, обалдев:

- Так это я...

Продавец:

- Граф! Вылитый граф!.. Чтоб я так жил!


От Аарона Бурштейна все выходили графами и графинями в смысле одежды.


Хана Коломиец модницей не была, но девочек своих одевала прилично, особенно Этю. Ну как же, не у всякой доярки дочь в институте училась! После Эти вещи попадали к Таньке и на ней они просто грели. Так что дочери выходили Хане в копеечку. Но к этому празднику Хана заказала платье у Аарона и себе. Нарядное, оно висело на плечиках и ждало своего часа.

Ах, какое счастье! Все говорили о том, что Германия стала другом Советского Союза! А то нет-нет, да и проходил слушок о войне. А война, как известно, в планы колхоза никак не входила: люди только начали жить по-человечески.

"Только бы Этиного жениха уже демобилизовали из армии! - думала Хана. - Хороший парень из приличной семьи. Да и любят они друга-друга с самой школы". "Ничего, Изенька, приедет Мойшик, поженятся они, детишек нам нарожают и будет ещё большее счастье. Только ты там, муж мой, попроси у Господа, чтобы всё сложилось у мальчика! А то вдруг не успеет приехать, Этя найдёт себе кого не нужно. Смотрю я, как на неё Ющенко-то Алёшка из соседней деревни смотрит. Прям сверлит взглядом. Не ровен час, испортит девку! Что ты, Изя, это я к слову. Она у нас знаешь, какая! Умница и красавица. А этого Алёшку я на порог не пущу", - жаловалась Хана Изиному портрету, что висел на самой видной стене в большой комнате. Так разговаривала Хана с мужем каждый день, перед тем, как лечь спать.


ГЛАВА II

СВАДЬБА


Недолго радовалась Хана счастливой жизни. Случилось всё то, чего она так боялась. Мойша так и не успел демобилизовался из армии, Этя получила назначение не в свой колхоз, а в соседний и, наконец, за ней стал рьяно ухаживать тот самый Алёшка Ющенко. Он дарил ей цветы, встречал с работы, провожал до дома, где Этя снимала комнату и вскоре сделал ей предложение.

Алёшка Ющенко был редким красавцем. К тому же он был умён и хорошо знал литературу. Родители его, зажиточные крестьяне, которым каким-то непостижимым образом удалось пережить всё то, что советская власть творила с кулаками, встали в позу и воспротивились неудачному, с их точки зрения, выбору сына. При родителях Алёша называл Этю Любой, а она не очень-то и сопротивлялась. Люба, так Люба. Мама Алексея плакала, причитала и, глядя на еврейскую красавицу, пыталась отговорить сына от необдуманного шага. Отец один раз даже за ремень схватился и пару раз огрел непокорного сына по спине, но тот не сдавался.

"Ты хочешь иметь чёрную жизнь?" - спрашивали родители сына.

"Пойми, дурень, жиды - они такие! Они хитростью проникают в нормальные дома и рожают еврейских детей. У них национальность-то по матери идёт. Твои дети, рождённые от этой еврейки, тоже будут евреями! Одумайся, сынок!" - причитала мама.

"Какая разница? - искренне не понимал сын. - Они ведь будут украинцами по отцу! Ну и пусть, что по маме они будут евреями".

"Ты не понимаешь! Ты у них вечным халуем будешь, дурак! Знаешь, как эти еврейки из мужиков подкаблучников делают? В два счёта! Смотри на Натаху Бутко! Чем не невеста! А Нинка Самохина! Красавица! Сам бы женился!" - уговаривал отец.

"Придурок! Самохина ж русская! Так уже какая разница?" - возмущалась мать отцовскому вкусу.

"Ну, знаешь, русская - это ещё куда ни шло. Жидов нам только в родне не хватало", -спорил отец и грозно смотрел на сына.

"А и правду отец говорит, сынку. Всё ж русская лучше! Смотри, у нас и свиньи, и куры, и коровы, всё своё, хозяйство вон какое. Нужны ей будут наши свиньи! Агрономша сраная, подумаешь! Ручки белые! Не будет тебе, сынок, нашего родительского благословения" -поддакивала отцу мать.


Практически то же самое происходило и в доме Ханы.

"Подумай, доченька! Миша вернётся рано или поздно, поженитесь, детишек нарожаете! Работай себе! Иван Савельевич сказал, что перевод тебе всё равно сделает. На черта он тебе сдался, этот Алёшка, с его мамашей и их свиньями? Ты хоть видела их?"

"Кого, свиней?"

"Ты мне голову не морочь. При чём тут свиньи? Родителей твоего женишка. Заставят они тебя помои выносить - будешь знать. Я тебя разве для этого учила?"

"Мамочка, нравится он мне, понимаешь? А с Мишкой... Это в нас детство играло. Ну, пожалуйста, не мучь меня!"

"Пожалеешь, Этя. Ох, попомни моё слово! Когда мать не права была? Разве ж было такое? Танька, хоть ты сестре скажи!"

"А что я ей скажу, мама? Оставь ты свою Этю в покое. Всё равно сделает, как хочет!"

"А ты что молчишь, Изя? - обращалась плачущая Хана к портрету. - Ты разве не понимаешь, что она с ума сошла? Да они, эти Ющенки, евреев на дух не переносят. Все так говорят!"

Но Изя молча смотрел на своих девочек и лишь иногда Хане казалось, что он с грустью покачивает головой.


Свадьба была невесёлая. Сторона жениха держались особняком, еврейские гости чувствовали себя не в своей тарелке. На столе в огромном блюде стояла жирная жареная свинья с мёртвым оскалом, как символ чего-то очень страшного. Хана скромно попросила убрать свинью со стола, так как на свадьбе будут евреи, которые, как изветно, свинину не едят, но сватья лишь усмехнулась и вставила свинье в пасть веточку петрушки. Пришлось накрыть другой стол для евреев. И всю свадьбу отец и мать Алексея, проходя мимо сына, шептали: "Вот, началось! Они с нормальными людьми даже за стол сесть не могут!"

После свадьбы молодые переехали в соседнюю Львовскую область, подальше от всех.

Молодая семья жила дружно, Хана в их жизнь не вмешивалась, но и с родителями Алексея практически не общалась. Дети ездили в гости к родным, благо недалеко было, и почти всегда возвращались домой расстроенными. Но ничего не могло омрачить их счастья, к тому же Этя скоро забеременела. В положенный срок она родила сына, но имя мальчику так и не успели дать, потому что началась война.


ГЛАВА III

СЫН


Весь городок был на ногах. Как же, война! Никто толком не знал, что это такое, разве что старики, которые воевали в Первой мировой и вернулись живыми. Они рассказывали про ужасы, но даже и они не могла себе представить, что ужасы той войны не пойдут ни в какое сравнение с ужасами этой, предстоящей...

Через три дня гитлеровские войска взяли всю территорию Львовской области практически без единого выстрела, где и проживала молодая семья Ющенко. А тут ещё вернулись те, кого советская власть сослала далеко-далеко. Из этих возвращенцев немцы и выбирали старост и полицаев. Да, выбирать было из кого - люди сами приходили и просились на службу к немцам.

Алексей был мобилизован в армию ещё до прихода немцев и перед самым уходом упросил Этю поехать с ребёнком к его родителям. Там будет спокойнее, думал он. До них уже доходили слухи, что творят немцы с евреями.

Ночью, когда все спали, Этя завернула малыша в одеялко, наспех покидала вещи в сумку и пешком пошла в то село, где жили родители мужа. Вы думаете, молодой женщине было не страшно идти с младенцем на руках и с сумкой? Ещё как страшно, но она шла, ибо понимала, что должна спасти малыша, чего бы ей это не стоило. Она обещала Алёше, что спасёт мальчика, а она привыкла выполнять свои обещания. Эте повезло - её подобрала какая-то случайная подвода и перед самым рассветом она подошла к дому свёкров. Уставшая, женщина постучала в окно. Ещё раз постучала. В окне показалась голова свекрови, потом пропала. Этя, оставив сумку под окном, подошла к двери. Дверь открылась и на порог вышла женщина, укутанная в шаль.

- Чего тебе? - зло спросила свекровь.

- Это я, Этя! - ей почему-то показалось, что свекровь её не узнала.

- И шо, шо Этя? Ты откуда взялась с утра пораньше?

- Я очень устала. Можно, мы войдём, мама?

- Какая я тебе мама? Ишь, мама! На тебе, мама! Пошла отсюда, жидовская морда!

- Что вы такое говорите? Я же Этя, жена Алёши, а это внук ваш!

- И шо, шо жена? У него таких жён знаешь, сколько будет!

В дверном проёме появился свёкр. Мрачным взглядом он посмотрел на невестку и сказал жёстко:

- ╤ди, зв╕дки прийшла. Онук говориш? Нам це жид╕вське дитя не потр╕бно.

Так и сказал. А потом добавил:

- ╤ шоб духу я твово НЕ бач╕л. А ти двер╕ закрий. Не вистачало ще, щоб н╕мц╕ д╕зналися, шо ми у себе жид╕в хова╓мо.

Они захлопнули дверь перед убитой горем Этей, а тут ещё и малыш, как назло, заплакал. Этя отчаянно стала колотить кулаком в дверь, но ей ответила лишь тишина своим зловещим молчанием. Этя присела на скамейку, чтобы покормить орущего мальца. Он был в мокрых пелёнках, а сухих у Этеле не было. Измученная и убитая горем молодая женщина устало взяла сумку и пошла, что называется, куда глаза глядят.


На окраине села, в ветхом, покосившемся от старости доме, который больше напоминал сарай, жила селянка Горпина. Она всегда жила на отшибе и люди её недолюбливали и сторонились за то, что у неё было шестеро детей от разных мужей. Порядочные женщины Горпину презирали и, как вы сами уже понимаете, было таки за что. Кто-то из соседей из жалости подкидывал ей поношенную одежду и немного еды. Сама Горпина работала в колхозе учётчицей и плевать хотела на все пересуды односельчан.

"Моя жизнь, как хочу, так и живу! Мой чемодан: кому хочу, тому и дам! От кого хочу, от того и рожаю!"


Этя подошла к полусгнившей двери и робко постучалась. Через пару минут на крыльцо выскочила Горпина и увидев измученную Этю с младенцем на руках, аж присела. Потом спохватилась, забрала мокрый свёрток и понесла его в дом.

- А ну, девка, садись, рассказывай! Ты никак Ющенковская невестка будешь?

Этя села на табуретку, так как на всех горизонтальных поверхностях спали Горпинины дети, и стала рассказывать. А потом так и заснула, сидя.

Проснулась Этя через часа два, на старом, покосившемся диване. А может это и не сон был? А может это был обморок? Она не понимала, ни где она находится, ни почему на неё смотрят столько детских глаз. "Сын!" - пронеслось ку неё в голове и женщина села, ища глазами сына.

Горпина с ребёнком подошла к Эте.

- Как малыша звать то?

- Пока никак, Горпина. Не успели зарегистрировать.

- Виталиком будешь! - сказала Горпина малышу.

- Почему Виталиком? - растерянно спросила женщину Этя. - Мы хотели назвать сына Изей, в честь папы...

- Ты что, девка, с ума сошла? Немцы вокруг, какой Изя? Сказала, Виталиком будет, значит Виталиком. Ты вот что, послушай меня.

Этель протянула руки к малышу, но Горпина отодвинулась.

- Сядь и послушай меня. Двоих я вас спрятать не смогу - заложат добрые люди, как пить дать. В соседнем колхозе всех евреев поубивали. А тех кто прятал ваших - посреди деревни повесили и снимать не разрешили. Висят себе, воняют. Мне моих детей жалко, но и твоего жаль. Ты, девка, иди себе, иди в лес, может, к партизанам выйдешь. Я твоего Виталика у себя оставлю, скажу мой это. Детям велю сказать, что у них братик народился. А когда война закончится, а она, говорят, скоро закончится, так ты и приходи за сыном-то. Поняла?

Этя безжизненно смотрела в одну точку. Она не понимала, о чём говорила эта женщина. Она не понимала, почему должна отдать своего сына какой-то другой женщине. Боль от того, что убили мать и сестру как-то сразу отошла на второй план. Она сидела и смотрела на Горпину. Со стороны казалось, что она продолжает спать с открытыми глазами.

Горпина набрала в рот воды из алюминиевой кружки, подошла и брызнула Эте в лицо. Этя, вздрогнув, очнулась.

- Поняла, я спрашиваю? Ты не переживай, где шесть ложек, там и седьмой место будет.

- Ты не вернёшь мне сына...

- Я не верну, только если ты не придёшь за ним. Слово даю.

Этел встала, отряхнула помятую юбку, взяла ребёнка на руки.

- Мне покормить нужно.

- Корми. Подожди. Дети, идите сюда.

Все дети подошли к матери. Она зачем-то выстроила их по росту, потом села на табурет и строго сказала:

- Дети. Это ваш брат. Его зовут Виталик. Я его недавно родила. Что бы не случилось помните, это ваш брат. Его зовут как?

- Виталик, - хором ответили дети матери.

- А теперь идите. Брысь отсюда. Дитя покормить нужно.

Этель покормила малыша, потом распеленала его. Осмотрев всего, она поцеловала его головку, ручки, ножки. Потом запеленала и уверенно отдала свёрток Горпине.

- Берегите его, пожалуйста! Я приду! Я обязательно за ним приду...

Сердобольная Горпина принесла Эте какой-то свёрток, засунула в сумку.

- Это еда. Много дать не могу, сама понимаешь.

- Понимаю. Спасибо.

- Иди девка, а то, неровен час, на беду нарвёшься...


Этя шла по лесу и ничего перед собой не видела. Её глаза оставались сухими, а сердце разрывалось от горя.

"Господи! - молилась она мысленно. - Не оставь моего мальчика! Сохрани его для меня! Всё что хочешь сделаю, только сохрани! Прошу тебя, Господи! У меня никого больше нет. Маму с Танькой убили, Горпина сказала, что всех евреев в соседнем местечке поубивали, проклятые. Сохрани моего Виталика, Господи!.."

Этель подошла к лесу. Прямо на опушке стояла скирда соломы. Этя, недолго думая, залезла в эту скирду и крепко-крепко заснула. Когда проснулась, была ночь. Этя пошла в лес. Всю ночь она бродила по лесу, чтобы найти партизан, но все её поиски закончились безуспешно и Этель вернулась к скирде. Так она жила несколько дней. Продукты, положенные Горпиной в сумку, давно были съедены, но скирда стояла почти в лесу, а в лесу, как известно, растут ягоды: черника и земляника, благо сезон был. Ещё Этя ела какую-то траву, которая казалась ей съедобной и кору с деревьев. Она потеряла счёт дням. Наконец женщина приняла решение не возвращаться в скирду а идти, куда глаза глядят. И если она нарвётся на немцев, пусть так и будет.

Долго блуждала Этель по лесу. Она уже была на грани помешательства, когда её заметили окруженцы. Небольшая группа людей в обветшалой военной форме, с винтовками сидели около костра и пекли картошку. Полуживую Этю повели на допрос к командиру, но женщина почти ничего не понимала из того, о чём её спрашивал офицер. Этю отвели в землянку и уложили спать. Утром допрос повторили и, как ни странно, ей поверили. А после того, как Этя рассказала обо всём, что с ней произошло, она, наконец, заплакала. Плач перешёл в крик и солдатам ничего не оставалось делать, как зажать руками её орущий рот. Этя кусалась, вырывалась и продолжала орать. Вся боль её души была в этом крике. Вся её ненависть к фашистом и к свёкрам была в этом крике. Вся её любовь к сыну и к погибшим маме и сестре была в этом крике. Командир обхватил её руками, обнял и женщина потихоньку стала успокаиваться. Несколько дней после этого Этя не могла разговаривать, а потом привыкла жить с болью. Боль стала её неотъемлемой частью, её второй половиной. Страшно было то, что ненависть к свёкрам почему-то перешла в ненависть к мужу и бедная Этя не знала, что ей с этим делать. Через какое-то время окруженцы начали прорываться к своим, к ним примыкали какие-то затерявшиеся в лесах группы, они вступали в бои, вели счёт потерям, совершали диверсии, в общем действовали как настоящий партизанский отряд.


Однажды, совершенно случайно, в завязавшемся бою был убит какой-то важный немецкий чин, везший в штаб важные бумаги. Прорвавшись к своим, окруженцы отдали эти бумаги, которые на самом деле оказались ценными и сделали своё дело. И пусть никого не представили к награде, зато Этю устроили работать в госпиталь, где умная, толковая женщина получила вторую специальность. Так она и проработала медсестрой всю свою оставшуюся жизнь.

ГЛАВА IV

ЭТО НАШ БРАТ!

Дорогие мои, я надеюсь вы все смотрели фильмы, в которых показывали, как прятали еврейских детей. Это и "Корчак" , и "Храброе сердце Ирены Сэндлер", и "Список Шиндлера" и многие другие. Низко в ноги хочется поклониться тем, кто жертвуя собой, своей семьёй, своими детьми не потерял человеческий облик. Этим люди и отличаются от животных. Мир природы суров, но иногда случаются чудеса и одни животные берут себе на воспитание совершенно другой вид животных. Делается это не потому, что у одного вида возникают чувства к другому виду. Это вопрос выживания. И в этом вопросе животные оказываются человечнее людей.

Вернёмся к Горпине и её детям. Всё было бы не так плохо, даже несмотря на то, что еды было мало и дети ходили полуголодные и полураздетые. С этим можно было бы смириться, но как смириться с тем, что сосед Горпины, увидев женщину с очередным младенцем на руках, желая получить обещанный немцами паёк, пошёл в комендатуру и рассказал о своих подозрениях старшему полицаю Стёпке.

Староста и полицаи явились к Горпине и забрали её с собой, чтобы узнать, правда ли то, что она прячет у себя еврейского ребёнка. Горпина стояла на своём, говоря, что только что родила, а молока нет потому, что голодно и потому что шесть ртов накормить нужно. Тогда полицаи пошли к детям. Дети, завидя старосту с командой, попрятались в доме. Но поскольку дверь то ли была, то ли её не было, до того она была ветхая, что выбить её ногой не представляло никакого труда для сильного, упитанного мужика, каким был Стёпка.

Детей вывели во двор. Старшая дочка Горпины держала на руках свёрток.

- Чей ребёнок? - брезгливо спросил Стёпка у девочки.

- Наш, дядя Степан. Мамка недавно народила.

- Врёшь, маленькая паскуда. А ну говори правду!

- Правда, наш. Виталик это.

- А ну, разверни!

Девочка трясущимися руками развернула ребёнка. Полицай и староста подошли и посмотрели на малыша. Мальчик лежал и сучил ножками.

- Посмотри, Степан, чёрненький?

- Да нет, белёсый.

- Глянь на писюн, Стёпка.

- Нормальный писюн. Необрезанный.

- Я же говорю, дядя, что это наш. Евреи - они такие противные: чёрные, обрезанные, - зацепилась за слова девочка, которой было всего 14 лет.

- Ишь ты, понимает! А ты что скажешь? - староста обратился к мальчишке, лет восьми.

- Что?

- Ты мен ещё почтокай, засранец! Это ваш брат?

- Наш, дядя.

- Кто вам его принёс?

- У мамки народился.

- Мамка титькой кормит?

- У мамки молока нет. А так бы кормила.

Полицай взял мальчика за ухо. Мальчишка заплакал.

- Правду говори, скотина!

Полицай скрутил ребёнку ухо. Один из старших мальчиков набросился на Стёпку- полицая.

- Оставьте его! Сказали, наш он. Виталиком зовут! Евреи так детёнышей не называют!

- Ах ты щенок! - сбросил с себя пацана полицай и стеганул его, лежащего в пыли, плетью. Мальчишка взвыл от боли.

- Наш он! Наш он! - кричал парень, а садист Стёпка хлестал его, извивающегося, кнутом.

Малыши заплакали, старшая девочка бросилась защищать брата, но удар кнута сбил её с ног и она упала на землю. Все дети заголосили хором:

- Наш он! Мамка народила! Виталькой зовут. Беленький! Писюн нормальный...


Ничего не добившись от детей, Стёпка и староста убрались со двора. Дети встали, помогли встать избитому брату, взяли малыша и пошли в дом. Через час домой пришла, вернее, приползла Горпина. На ней не было живого места, вся в кровоподтёках и синяках, в зубах зияла дыра, а изо рта тоненькой струйкой стекала кровь. Превозмогая боль, она кинулась к малышу, схватила его на руки и крепко прижала к себе...


ГЛАВА V

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ


Хана Коломиец со своей дочерью, с Танькой, к счастью, не погибли. В первые же дни войны они успели эвакуироваться и после освобождения Украины от фашистов одними из первых вернулись в родной городок. То, что они увидели, когда вернулись, ввергло их в шок: некогда цветущий городок был превращён в руины. Все евреи колхоза, не успевшие эвакуироваться, были убиты: одни сожжены заживо, другие расстреляны в близлежащем лесочке, третьих просто закопали живыми в ямы. Всем имуществом, оставшимся после убийства евреев, пользовались местные жители. Того местечка и того колхоза уже, практически, не было на карте Земли. То есть, его и так не было - слишком уж он был мал, а тут его ещё не стало и в реальности.

Что такое эти еврейские местечки? Разве это дома? Разве это сады? Прежде всего, местечко - это люди, которые его населяют, а поскольку не стало людей, пропали с лица Земли и эти местечки.

С огромными трудностями Хана с дочерью заняли квартиру, некогда принадлежащую дяде Ханы. Как и все остальные, он навсегда остался в лесу и когда после войны стали раскапывать могилы, а все жители городка присутствовали при раскопках, бедная Хана в одной из могил увидела своего дядю и всю его семью. Все они стояли рядышком, череп к черепу. Жена брата держала на руках маленькую внучку в некогда голубой шапочке в белый горошек. По этой шапочке Хана и узнала своих родных.

Хана до сих пор ничего не знала о судьбе дочери и это очень мучило её. Чтобы узнать хоть что-то об Эте, она поехала в село к родителям Алексея, к сватам. Дом был закрыт на замок, окна заколочены. Она постучалась к соседям и те сказали, что сваты съехали в неизвестном направлении перед самым приходом красной армии, как активно помогавшие полиции. Сколько их, затерявшихся "помощников" осталось после войны - одному Б-гу известно. И поныне живут эти нелюди, сохранившие каким-то непостижимым образом человеческий облик. Казалось бы, ушли они от наказания - ан нет. Есть такая невидимая штука и зовётся она совесть. А ещё есть память. Вот они-то как раз и не дают спать спокойно, призывая в свидетели убиенных и истерзанных. И дело здесь совсем даже не в национальности, и не в вероисповедании: сволочь не имеет ни того, ни другого...

- Вы ничего не слышали о моей Этл? - Хана ходила по дворам и спрашивала людей о дочери.

- Нет, ничего. Здесь её точно не было. А то б мы знали. Так отвечали все соседи и бедной женщине ничего не оставалось, как вернуться домой и жить дальше, хотя бы ради Таньки. Одна мысль не давала ей покоя: так не может быть, чтобы от человека и следа не осталось! Должен же хоть кто-то знать о судьбе её дочери и внука! Надежды было мало, к тому же война ещё не закончилась, и Хана продолжала верить. Портрета Изи давно не было, но была маленькая старая фотокарточка, которую Хана забрала с собой, когда бежала из Черняхова. И сейчас, глядя на карточку, она спрашивала мужа, не встречал ли где он там, на небе, их Этеле с младенцем. Но Изя по-прежнему молчал и лишь иногда покачивал головой. Так, по крайней мере, казалось Хане.


Жизнь продолжалась, но это была совсем другая жизнь: без близких, почти родных соседей, без дочери, без внука... Часто Хана садилась на стул и смотрела в окно и ждала. Чего ждала - она и сама не знала. Но ей всё время казалось, что всё должно быть как в кино с хорошим концом: по дорожке, ведущей из леса, появляются две фигуры - женщина, держащая за руку мальчика. Женщина вглядывалась вдаль, но видение исчезало так же, как и появлялось, и тогда она начинала плакать. Тихо плакала, не навзрыд. Когда домой приходила с работы Танька, Хана старалась выдавить из себя хоть какое-то подобие улыбки, но Таньку не так-то просто было обмануть: она видела заплаканные глаза матери. Дочь подходила к матери и крепко-крепко обнимала её. Так они и стояли, обнявшись, одни на всём белом свете...


ГЛАВА IV

ВОЗВРАЩЕНИЕ


- Дети, кушать! Я кому сказала! А ну сюда! Три раза повторять не буду!

Из старенького покосившегося домика с соломенной крышей и старой, почти прогнившей дверью вышла немолодая женщина. Она улыбнулась во весь свой беззубый рот белобрысому мальчишке, который играл с братьями во дворе, потом строго посмотрела на старших и ещё раз позвала:

- А ну, ходите до дома! А то я зараз устрою вам обед! От, подлюки! Мать зовёт, а их как буд-то и нет вовсе.

Мальчишки побежали в дом и сели за стол. Старшая сестра помогала матери на кухне. Всё как всегда: наготовить похлёбки, отварить картошки, покормить, помыть посуду, постирать... Как только все сели за стол, раздался стук в дверь.

В комнату вошла молодая женщина. Она смотрела на детей пристально, как буд-то что-то выискивала. Её блуждающий взгляд остановился на самом маленьком. Все замерли.

- Виталик! - тихо, почти шёпотом позвала его женщина. Виталик оглянулся.

- Иди сюда, мой мальчик! Иди! Это я, твоя мама...

Виталик соскочил со стула и изо всех сил прижался к Горпине. Из глаз Горпины потекли слёзы. Дети сидели, замерев. Горпина крепко обняла мальчонку, потом осторожно оторвала от себя и, легонько шлёпнув по попе, сказала ему на ухо:

- Иди, Виталя, мама твоя пришла.

Виталик вцепился в Горпинину юбку.


Несколько недель Этя, а это, как вы уже догадались, была она, прожила у Горпины. Сын должен был к ней привыкнуть, да и подготовиться нужно было обеим женщинам: Эте к тому, что у неё теперь есть семья, а Горпине к тому, что у неё теперь не будет сына. Этя рассказала Горпине, как встретилась с мужем, но не смогла простить его за родителей. Как он не упрашивал, как не уверял, что его вины в этом нет, как не убеждал, что дети за родителей не в ответе - ничего не помогло. Сердце Этеле молчало, а жить и ненавидеть она не хотела и не могла.

"Пойми, Алексей, всегда, когда я буду на тебя смотреть, буду видеть лица твоих родителей. Когда я буду слышать твой голос, я буду слышать их голоса. Это нечестно по отношению к тебе. Уезжай. Не будет нам с тобой жизни".

"Но я люблю тебя, Этя! Я всю войну прошёл только потому, что любил тебя! Прости ты меня ради Христа"

" Не могу, Алёша, прости..."

Виталик постепенно привык к новой маме и Этя, несмотря на все уговоры Виталькиной семьи, решила уехать в свой городок. Нужно было найти могилки мамы и сестры, помолиться за них, посмотреть, что стало с домом.


Хана как всегда сидела у окна и смотрела на тропинку, ведущую из леса к дому, где они с Танькой сейчас жили. Вдали она увидела два светлых движущихся пятна. Хана сняла очки, протёрла подолом фартука стёкла, надела очки и вгляделась туда, где, как ей показалось, шли двое. В какой-то момент она испугалась: что это? Сумасшествие? Б-г ты мой, не может быть! Это наяву или опять привиделось? Хана отошла вглубь комнаты, а потом быстрыми шагами снова подошла к окну.

"Что делать? Бежать к врачу или поверить в чудо?" - судорожно думала Хана, вглядываясь вдаль. По тропинке шла её дочь Этя, держа за руку чудесного, самого красивого на свете мальчика. Картина, которая столько раз возникала в её голове, постепенно оживала, становилась объёмной. Женщина и мальчик, самые настоящие, из плоти и крови приближались к её дому. Хана стала медленно оседать на стул. Не отрываясь, она смотрела на идущих Этю с сыном и шептала одними губами: "Спасибо, Господи! Спасибо, Господи! Спасибо, Господи...."


СТЕРВА


ГЛАВА I

ДОРОГА


У Сергея Михалкова есть стихотворение, которое я в детстве обожала. "А что у вас?" называется. Там есть слова, которые даже если вы не помните ни одной строчки стихотворения, эти две строчки вы, прочитав, не забудете никогда.

"...Мамы разные нужны.

Мамы всякие важны..."

Безусловно, один из любимых всеми детьми бывшего Советского Союза автор Сергей Михалков, писал о наболевшем: послевоенные времена, признаком которых были бездомные дети, потерявшие мам и пап, да и вообще всех родных. Поэтому дети сидели на заборе и рассуждали, чья мама лучше.


Мама - это особая женщина в жизни каждого человека и не мне вам рассказывать об этом феномене, имя которому МАМА.

Вова, Толя, Нина, Коля, Лёва, у которого мама повар, и Боря, у которого в кармане гвоздь... И ни одного слова нет, да и не могло быть о том, что у кого-то из них еврейская мама.


Я всё время возвращаюсь в своё детство, потому что в детстве мне повезло: я родилась в любящей еврейской семье и у меня была еврейская мама. Но что это такое, я узнала гораздо позже, когда сама стала еврейской мамой. На еврейском это звучит так: "Аидише мамэ". Что подразумевается под этим "аидише мамэ", я попробую вам рассказать.


Аидише мамэ - это мама, но её характеризует совершенно ненормальная, я бы даже сказала чрезмерная любовь к своим детям и готовность защищать их на любом уровне, от любых врагов, от всяческих друзей, от друзей друзей, от друзей врагов, да от всего человечества! Эта мама, готовая разрезать себя на части, чтобы ребёнку было хорошо и радостно. Я ни сколько не сомневаюсь, что у каждого народа именно такие мамы. Возможно, они тоже как-то называются, хоть я и не слышала. Зато что такое "аидише мамэ" хорошо знает весь мир благодаря анекдотам про эту стоическую женщину. Когда появились анекдоты про еврейских мамочек, не могу сказать, но то, что эти мамы обладают безусловным авторитетом в семье, у ребёнка, даже не сомневайтесь.

"Знаете, почему на еврейской свадьбе жених не может нормально поцеловать невесту? Потому что рядом сидит аидише мамэ и упрямо твердит: кушай, маленький, кушай!"

Или вот так:

"В Одессе по Дерибасовской идёт еврейская мама и ведёт за руки двух

мальчиков. Их встречает знакомая:

- Здравствуйте, Сара Абрамовна. Какие милые крошки! И сколько им лет?

- Гинекологу шесть, а юристу четыре."

Анекдоты - это народная мудрость. Еврейские анекдоты - это особая мудрость, да простят меня все не евреи, которые будут читать эту главу. Эта мудрость граничит с желанием убедить весь мир, что "мамы всякие важны", но еврейские мамы важны как воздух, как кислород, что без этих мам с их строгостью, мудростью и обожанием ребёнку просто не выжить в нашей суровой действительности.

История, что я хочу вам рассказать, описанная Идлом Айзманом в своей тетради, о еврейских мамах, которые как раз таки из первой строчки: "Мамы разные нужны..." А разные как раз потому, чтобы мы могли сравнить. Имеющий уши, да услышит, друзья мои...


Медленно-медленно по степям Казахстана шёл состав. Пассажиры в вагоне ? 9 были шумными, несговорчивыми, порой то и дело вспыхивали ссоры, иногда слышался смех и, несмотря на жутчайшую тесноту, по вагону бегали дети. Кто мог ехать в этом поезде, если он шёл в Казахстан? Старики, женщины и дети. Мужчин, практически, не было в этом вагоне да и во всём поезде их было раз, два и обчёлся. Это были эвакуированные люди, которые успели собрать лишь ручную кладь, покидали в баулы и чемоданы самые нужные вещи и документы, у кого были - деньги и ценные вещи, и ехали они осваивать новое место жительства. То тут, то там раздавалась русская, еврейская, белорусская, украинская речи.

Люди выглядели измученными и исхудавшими. Они вылезали на коротких остановках поезда, чтобы раздобыть еды и хоть немного воды или чтобы просто подышать свежим воздухом: в вагоне стоял невыносимый смрад. И всё же они ехали жить, в отличие от тех, кто уже никуда не ехал, а остался лежать в сырой земле. Все дети в поезде чесались, ибо есть такие гнусные насекомые, вши. Вши - живучие насекомые и вытравить их так просто, не имея керосина, было очень сложно. О том, чтобы раздобыть керосин, не могло быть и речи. Поэтому, когда поезд останавливался, люди выскакивали на перрон и трясли одежду, пытаясь очистить её от паразитов.


Внимание всех пассажиров привлекала пара с ребёнком: офицер, его дама и , видимо, их сын. Несмотря на страшную, невыносимую тесноту, офицер с семьёй занял отдельный угол в самом конце вагона и когда озверевшие люди попытались потеснить семейку, офицер достал пистолет и очень тихо сказал, что он выполняет спецзадание партии и правительства. Так и сказал: "Если кто сделает хоть одну попытку помешать выполнять это ответственное задание, будет расстрелян на месте без суда и следствия". Потом он достал какую-то бумагу, видимо очень важную, правда, прочитать, что там было написано, никому не удалось, повертел её перед вагонной общественностью и засунул обратно планшет. Недовольные люди разошлись по своим местам и доложили на местах о важном задании партии. Больше на купе, где расположился офицер, никто не покушался.


В соседнем купе, набитом людьми, практически с самого края сидела болезненного вида женщина с девушкой, лет шестнадцати. Обе были с ярко выраженной семитской внешностью и нужно было быть большим идиотом, чтобы не видеть, кто они были. Да и имена у них были те ещё: маму звали Рохл, а дочку Лея. Это была самая настоящая "аидише мамэ", которая то обнимала девочку и заплетала ей косу, то ругалась на неё почём зря. Но когда мимо прошла, вернее протиснулась какая-та женщина, которая пробиралась к туалету по вагону и нечаянно зацепила Лею да так, что девушка свалилась в проход, Рохл кричала и сыпала проклятьями так, что слышали люди в двух соседних вагонах, под номерами 8 и 10.


Офицер и его жена настолько были заняты друг другом, что никого вокруг не замечали. "Смотри, Лея, доченька, вот это любовь! Когда-нибудь ты тоже, моя мэйдэлэ, встретишь своего мужчину, достойного во всех отношениях, твой папа вернётся с войны героем и мы справим тебе свадьбу! Я тебе собственноручно пошью самое красивое платье и мы позовём много гостей. И Лейбэ с Сарой, и Мотю с Ентой, и всех-всех... А вот эту идиётку Дину Гольдберг я не позову, пусть даже и не настаивает"

"Мама, о чём ты говоришь? О какой свадьбе? О каких гостях? Сарочку убили прямо на улице, а Дину отвели в лес и она больше оттуда не вернулась..."

"Ой, я тебя прошу! Если их убили, так что ты думаешь, что их уже нет? Конечно, они придут к тебе на свадьбу, доченька!"

"Деточка, твоя мама, кажется, немного не в себе" - прошептала женщина, которая сидела напротив Леи и её мамы.

" Займитесь-ка вашим вшивым сыном, золотко" - тут же парировала, казалось бы, дремлющая Рохл.


К Лее подошёл мальчик из соседнего угла, который занял офицер под выполнение ответственного задания партии. Мальчонке было года два и в руке он держал кусочек сахара. Он посмотрел на Лею и улыбнулся всей своей милой мордахой. Ребёнок был чистый в отличии от других детей вагона, и у всех вызывал желание его погладить.

" Аркашка, иди сюда! Противный мальчишка! Ты куда ушёл? Мама сказала не уходить далеко!" - окликнула мальчика женщина.

"Да никуда он не денется, Мила. Пусть побродит".

"Вадим, ты с ума сошёл? Он сейчас вшей насобирает"

"Выведешь, дорогая. Пусть себе стоит. Видишь, он дальше не идёт?"


Пара занялась собой и больше на мальчика не отвлекалась.

Лея смотрела на мальчика и улыбалась ему. Неожиданно для девушки, Аркаша попытался влезть к ней на колени. Лея помогла мальчишке и усадила его удобнее, чтобы тот не упал. Она сама еле сидела - того и гляди, свалится.

"От, зараза! Сидят вдвоём в свободе, так они нам ещё и своего засранца подкинули!" -

всё также шёпотом возмутилась сидящая напротив Леи женщина. "Девочка, скинь мальца.

Пусть к своим идёт".

"Да пусть посидит, он такой чудесный!" - попросила Лея всех, кто сидел в этом отсеке вагона.

"Да, пусть сидит мальчонка, кому он мешает! Видать мамке с папкой он не больно-то и нужен. Ишь, собой как заняты!" - сказала другая женщина.

Аркаша обнял Лею за шею, прижался к ней всем своим маленьким тельцем, засунул в рот ручонку с сахарком и заснул. Лея боялась пошевельнуться. Она смотрела на мальчика и думала о том, что мама, кажется, права. Когда-нибудь и у неё будет муж. И она обязательно родит ему сына. Для мужчины очень важно иметь сына - об этом всегда говорила ей бабушка по отцу, намекая на то, что её невестка Рохл и в этом неудачница: родила девочку вместо мальчика.


Тем временем эшелон остановился на большой узловой станции. Мать Аркаши попросила Лею посидеть с ребёнком, потому что его жалко будить, пока они с мужем возвратятся со станции. Сказала, что купят поесть и ушли. "На всякий случай, там, в углу, узелок с документами и бельём ребёнка. Но ты не волнуйся, мы ненадолго. Поесть купим и воды принесём", - сказала она нарочито весело и стала протискиваться к выходу за своим мужем.

Прошло два часа, но ни офицера, ни его спутницы так и не было. Все стали волноваться, да к тому же Аркаша проснулся и устроил такой рёв, что все пассажиры стали друг друга спрашивать, куда же всё-таки делась Аркашина мамаша. Лея как могла, пыталась успокоить плачущего мальчика, но безуспешно.


"Дай мне его, доця, я попробую", - протянула к ребёнку руки Рохл. Но мальчик вцепился в Лею и заорал ещё громче.

"Дура! Ты зачем взяла пацана, а? Что теперь? А если мамаша его не придёт? Адиётка, зараза. Да не ты, не реви. Мамаша его. Аидише мама никогда бы так не поступила!" - возмущалась Рохл.

"Вы на что намекаете?" - шёпотом спросила соседка, что сидела напротив.

"Да ни на шо я не намекаю. Я говорю открытым текстом. Еврейская мама никогда бы не оставила ребёнка с незнакомыми людьми".

Люди загалдели. Лея поняла, что сейчас начнётся драка, и попросила всех заткнуться. Вот прямо так и попросила: "Заткнитесь, пожалуйста!"

"Вы гляньте, люди добрые, хамку вырастила!"

"У них, у жидов, все дети такие! Хитрые и хамоватые!"

"Гнать её отсюда!"

Лея встала, взяла Аркашу на руки и спокойно сказала:

"Пошли, мама". И села в пустой угол, где сидели родители Аркаши. Этот угол люди, помня пистолет в руке офицера, так и не решились занять: а вдруг вернутся? Сказал же, что пристрелит, а кто знает, может он какой контуженный? Возьмёт и пристрелит!

Рохл гордо встала и пошла за дочерью. Они расположились в пустом углу и Рохл достала из сумки газетный свёрток. Она осторожно развернула газету, достала сухарики, тщательно собрала все крошки на руку. Сухарик дала Аркаше, а крошки засыпала в рот Лее. Лея развязала узел, в котором были вещи Аркаши, достала сухие штанишки и переодела мальчика, который уже не орал, а всхлипывал.


Лея любила малышей. Дома, в Черняхове, она всегда возилась со с братьями и сёстрами своих подруг и девочки знали, что если с малышами Лея - всё будет хорошо.

Два дня продержали эшелон на станции, пропуская поезда с военными, но родители Аркаши так и не появились. В своём возмущении этими двумя "извергами" вагон как-то объединился. Лее и Рохл тащили кто что мог: кусочки хлеба, картошку, воду. Все вместе ненавидели мать, которую называли не иначе, как "стерва" и презирали отца. Никому и в голову не пришло, что с ними могло что-то случиться.


ГЛАВА II

ТЁТЯ ПЕСЯ


- Мама, ты меня любишь?

- Да, мой родной. Люблю.

- Очень любишь?

- Больше всех на свете!

- А почему ты всё время уходишь?

- Мне нужно работать, сынок.

- А все работают?

- Конечно, все.

- А у Миши Степанова мама вообще не работает.

- Зато у Миши папа много работает.

- А наш папа погиб.

- Погиб, малыш.

- А на войне плохо было?

- Очень плохо. Люди погибали, их убивали, расстреливали, но слава Б-гу, Красная Армия всех врагов победила. Ну всё, Аркаша, делай уроки на завтра, мама придёт через три часа. Знаешь, что такое три часа?

- Знаю, это когда маленькая стрелка будет показывать девять, а большая шесть. Мама, подожди.

Лея остановилась.

- А давай мы себе тоже папу найдём. Вот у Таньки Морозовой сначала папы не было, а потом аж целых два объявилось. Мы могли бы одного папу у них одолжить. Два папы это же так много!

- Аркаша, не говори глупости. Никого мы у Таньки одалживать не будем. Понял? В половине девятого в постель. И чтобы домой никого не водил. Баба Маня ругать будет и выкинет нас на улицу.

- Когда я вырасту, я эту бабу Маню прибью.

- Аркадий! Это что ещё такое? Говори, откуда такие мысли?

- Это я слышал, как Гришка на Бабу Маню орал. Он сказал, что прибьёт старую стерву.

- Так и сказал?

- Так и сказал.

- Всё, дорогой, мама побежала.

Лея обняла сына и ушла, тихонько прикрыв дверь в комнату. Баба Маня не любила, когда хлопали дверью.


"А годы летят, наши годы как птицы летят,

И некогда нам оглянуться назад..."

Прошло целых шесть лет с того самого момента, как молоденькой, шестнадцатилетней Лее в поезде, который медленно-медленно шёл по степям Казахстана, набитый до отказа эвакуированными людьми, она получила дорогой подарок: двухлетнего мальчика, Аркашу. Что сталось с его родителями, она так и не узнала. Два дня стоял поезд на узловой станции, но родители Аркаши так и не объявились. В узелке, который был оставлен мамой мальчика в тот день, на самом деле были документы, а в тех документах указан город, из которого, собственно, Аркаша был родом. Это один из городков Житомирской области. Именно поэтому, когда закончилась эта проклятая война, Лея, не долго думая, поехала в тот самый городок в надежде, что она найдёт родителей мальчика или хотя бы что-то узнает о судьбе этих странных людей.

Тогда, шесть лет назад, приехав в Казахстан, Лея почти сразу похоронила маму: бедная Рохл и так была слаба здоровьем, а тут ещё на неё свалилось это несчастье в виде ребёнка "этой стервы, все цорес на её голову", а Лея, "дура набитая", не захотела отдать мальчика в детский дом, хоть ей и предлагали "умные люди". "Где это видано, в шестнадцать лет жизнь себе портить? Я тебя для этого растила?"


Она умерла тихо, никого не побеспокоив - сердце не выдержало. Ровно за два дня до своей смерти она получила похоронку на своего мужа, отца Леи. Похоронив мать,оплакав её и папу, Лея оформила Аркашу, как своего сына: так было проще жить и получать пособие, пусть крохотное, но всё же это было подспорье. После смерти матери жить стало гораздо сложнее, так как некому было присматривать за малышом. Но Лея нашла выход, не будь она "аидише коп", как говорила соседка по квартире, тётя Песя: девушка устроилась ночной нянечкой в круглосуточных яслях, куда и определила Аркашеньку. А утром бежала на работу в столовую. Спала мало, подруг у неё не было, так и жила. А если Аркаша болел, за ним присматривала сердобольная тётя Песя.


Лея всё время посылала запросы во все инстанции, чтобы найти родителей или хоть каких-то родственников Аркаши и с ужасом ждала положительный ответ. С одной стороны, ей хотелось быть честной перед ребёнком, и если у него хоть кто-то остался в живых, она должна была ему об этом сказать. С другой стороны, девушка так привязалась к мальчику, что одна мысль о том, что ей когда-нибудь придётся отдать его вгоняла её в ступор. Аркаша уже называл Лею мамой, а что будет, если объявится настоящая мать? А если она всё-таки жива?

- Дура ты, дура! - говорила ей тётя Песя и точно так же качала головой, как и её мама Рохл. - Уже не пиши никуда и успокойся! Пусть будет, как будет. Раз эта стерва бросила мальчонку, значит Господь так распорядился. А Всевышний знает, что делает. Кем бы он вырос у такой матери?

- Тётя Песя, что вы такое говорите? Мы же не знаем, почему они не вернулись. Может не на тот поезд случайно сели. Там много поездов шло...

- Ага! Два дня искали и не нашли... Не смеши меня, мэйделэ. Удрали родители. Ну я понимаю папашу, офицера этого. Красивый, говоришь, был?

- Очень красивый.

- Может срочно вызвали его, а когда приехал, поезд уже ушёл. Но мамаша? Как она могла? И потом, Лея, зачем она тебе про узелок рассказала, а? Тут умысел был, носом чую. Увидели дурочку сердобольную. И кинули ребёнка, чтобы предаться утехам плотским. Дитя им мешало, видите ли.

- Тётя Песя, не знаете, так и не говорите ерунды.

- Это я говорю ерунду? Это я, честная женщина, получившая похоронку на сына и мужа, говорю ерунду?

И тётя Песя, оставшаяся совсем одна, начинала плакать.

Плакала она долго и никакие слова прощения не помогали. Лея садилась рядом, обнимала тётю Песю и тоже начинала плакать. И тогда тётя Песя успокаивалась, ибо чувство долга не позволяло ей быть слабой женщиной, видя, как молоденькая девочка старается выжить в этих суровых условиях. Она начинала успокаивать Лею и сразу же становилось той самой тётей Песей, которую боялся весь район.


Так они и жили, а когда закончилась война, тётя Песя не оставила ставших ей родными Лею с Аркашенькой и поехала с ними. Но не доехала. Умерла прямо в дороге, в вагоне. Её сняли на какой-то станции и захоронили, но уже без Леи.

ГЛАВА III

СОСЕДИ

По возвращении, Лея подала документы и как мать-одиночка получила комнату в коммунальной квартире, где главной была злая баба Маня, которая не любила детей, алкоголиков, инвалидов и когда кто-то громко хлопал дверью.


Поэтому, когда Лея уходила на свою вторую работу, Аркаша сидел тихонько, как мышка. Но самым страшным было то, что злая баба Маня недолюбливала евреев. Кто из евреев и чем ей когда-то насолил, никто не знал, но то, что она их недолюбливала, знал каждый.

- Баба Маня, а баба Маня, ты чо жидов не любишь? - спрашивал её вечно пьяный однорукий Григорий.

- А чо мне их любить? Хитрющие они. Жадные.

- Так наша Поливалка вроде ничо такая!

- Лейка? Это она себя ещё не проявила в полную меру. Вот увидишь, Гришаня, настанет момент и ты посмотришь, как она коготочки-то выпустит. Сколь ей лет, знаешь?

- Дак разница-то какая?

- А большая! Ей поди 22-23, а Аркашке восемь. А ну считай, дурень, во сколь она его родила?

- Ну, в четырнадцать, и чо?

- А ничо. В четырнадцать! До войны ещё! В подоле принесла, проститутка. Понятно?

- Ну да... Говорят эти жидовки такие темпераментные!

- Смотри, Гришка, я насильство не потерплю.

- Так я чо? Я ток по согласию.

- Придурок. Кто ж с тобой задарма пойдёт? Ты ж однорукий и вечно пьяный.

- А на безрыбьи, баб Маня, и рак - шука. А раз она проститутка, глядишь и пойдёт!

- Ну смотри, Гришка. Ежели чо узнаю, сама в милицию заявлю. Ты меня знаешь.

Когда Лея уставшая, после двух работ, приползала домой, она целовала спящего сына, тихонько-тихонько шла на общую кухню, готовила поесть на завтра, пила чай и читала. Каждую свободную минуту она читала. У девушки было огромное желание выучиться на врача, но разве могла она помыслить об этом? Ей сына поднимать нужно было.

Скрип двери заставил её оглянуться. На кухне стоял небритый и нетрезвый Гришка в полосатых, застиранных трусах.

- Сидишь? - Спросил он Лею

- Сижу.

- А чо так поздно?

- Не твоё дело. Работа так заканчивается. Сам знаешь.

- Слушай, Поливалка, а чо ты такая высокомерная, а? Давай посидим, покалякаем о том о сём?

- О чём мне с тобой калякать?

- Ну сказал же, о том о сём. Или тебе со мной сидеть стрёмно.

- Иди проспись, Гришка. Некогда мне с тобой калякать.

Гришка подошёл к Лее, взял книжку, лежащую на столе, повертел её.

- Психология. Ты чо, психологию учишь?

- Учу. Иди спать, Гриша.

- А не пойду. Выспался.

- Ты бы лучше работать шёл, а не напивался каждый день.

- Имею право, ясно? Я герой войны, я руку потерял, вас, жидов, защищая. Ты, тварь, небось на солнышке в своём Казахстане, жопу грела, когда я под танки с гранатой кидался! Ты, сука, в четырнадцать лет своего сопляка родила, пока я тя защищал! Платить когда будешь? А?

И Гришка схватил Лею за плечи и подбросил с табуретки и прижал к стене.

- Ты чего, придурок! Отпусти, гад! Я орать буду!

- Не будешь. Жидёнка своего не захочешь пугать.


Лея пыталась оттолкнуть пьяного мужика, но у Гришки хоть и одна была рука, зато сильная. Прижал он этой рукой Лею к стене за горло. В этот момент на кухне вспыхнул свет и последнее, что увидела бедная девушка перед тем, как упасть в обморок, сковороду, которую злая баба Маня занесла над Гришкиной головой.


ГЛАВА VI

МАЙОР


Лётная часть, где служил Борис, сразу после войны возвратилась в один из городков Житомирской области, где, собственно, она и размещалась до войны. Борис получил звание майора перед самым концом войны и был счастлив узнать, что он отправляется домой, в свой родной город. К тому же, он наконец-то получил весточку от жены, от Милочки, которая всю войну провела в эвакуации. Поэтому Борис с нетерпением ожидал встречи. Мила написала, что их сын, маленький Аркаша, погиб и похоронен в Казахстане, в каком-то ауле, название которого она не запомнила. Боре было нестерпимо больно узнать, что их первый, единственный мальчик остался лежать где-то далеко-далеко, но он держался, ибо понимал, что материнское горе гораздо сильнее его собственного. Он должен быть сильным! Война ведь. Нужно взять себя в руки и попытаться успокоить Милу. Легко сказать - успокоить. Но ведь они молоды и у них ещё будут дети! Борис решил, что как только он получит отпуск, они с Милой попытаются найти это место, где похоронен Аркаша.


С этими мыслями Майор и возвращался домой, в свой родной город, что на Житомирщине, в свой родной дом, в свою квартиру. Главное, что она, его Мила, там. Главное, что ждёт! Они сумеют вдвоём справиться с горем...


Встреча, как и полагается, была бурной, со слезами, с радостью, с болью, с тоской по тем, довоенным временам, с воспоминаниями... От Аркаши осталась только маленькая фотокарточка, которая прошла с ним всю войну. Она, эта маленькая, истрёпанная фотография спасла ему жизнь: когда подбили самолёт и он, раненный, успел выпрыгнуть с парашютом, потом попал в госпиталь и чуть не умер от потери крови, он думал о мальчонке. На операционном столе, когда, сжав зубы, перенёс сложнейшую операцию, он думал о сыне. Когда лежал в бреду после операции и врачи решали, что делать с ногой: отрезать или ждать, он думал о сыне. Ногу сохранили и через какое-то время Борис снова встал в строй. Да - хромал, ну так что? Своей красавице Милочке он нужен любым, как и сынишке. Главное - он жив, а всё остальное вылечит время.


Мила была всё так же хороша, как и пять лет тому назад - ничуть не изменилась. И всё же было в ней что-то такое, что заставляло Бориса ещё и ещё раз присматриваться к жене. Какая-то беспечность, что ли? А, может, это она хочет казаться беспечной, чтобы Борис легче пережил потерю мальчика? Нет... Что-то не то и не так. Мила стала отстранённой, чужой. Наверное, это из-за ноги. Страшные шрамы покрывали ногу, которую он чуть было не потерял, и могли у молодой, красивой женщины вызывать неприязнь. Заговорить об этом Боря не решался и то, что некогда родной человек стал таким чужим, его очень мучало. Когда Борис попытался заговорить с женой об этом, она сказала, что пять лет - это большой срок, чтобы привыкнуть друг другу так быстро. На этом разговор был окончен и жизнь вошла в своё обычное русло.


Пролетали день за днём, недели за неделями, но муж и жена не только не становились ближе, они всё больше отдалялись друг от друга.


Потом начались ссоры, после чего наступали минуты перемирия с истериками и обвинениями Милочкой мужа во всех смертных грехах. Боря извинялся, просил прощения и ждал. Он ждал, когда Мила подарит ему ещё ребёнка, так как не представлял себе счастливой семейной жизни без детей. Мила и слышать не хотела о детях, ссылаясь на то, что никак не может отойти от смерти Аркаши и что больше она не хочет пережить такую драму в своей жизни.

Семьи, по сути, уже не было, когда Мила сказала, что им нужно подумать, как жить дальше.


ГЛАВА V

ЛЕЯ


"Что делать? Как мне жить дальше?" - думала Лея, сидя на лавочке у старого пруда. "Гришка, сволочь, прохода не даёт, баба Маня, как с цепи сорвалась... Аркаша - единственная радость, но как же за него страшно!"

Лея устала бояться. Она боялась каждого шороха! Она боялась Гришку, бабу Маню, начальницу, почтальона, который каждый день мог принести весточку, что живы родители её Аркаши. Она стала бояться жить, потому что была абсолютно одна в этом мире и ей не на кого было опереться! На последние деньги она наняла столяра, чтобы тот вставил замок в дверь. Так ей было спокойнее за сына. Да и за себя, чего уж там говорить.

"Я обязательно что-то придумаю! Думай, Лея, думай! Господи, Мамочка моя дорогая, как же мне тяжело без тебя! Как же я буду жить, мамочка! Думай, Лея, думай..."

Вода успокаивала. Лея ждала Аркашу из школы и сидела на лавочке, чтобы только не идти домой. Что угодно - только не в то жуткое место, которое почему-то называется домом. Лея вспоминала свой дом, где они жили с мамой ещё до войны, её душа согревалась и она начинала улыбаться. На соседних скамейках сидели бабушки старушки, природа пахла осенью, в мире был мир. Нет, спокойствия ещё не было: кто-то получал похоронки, все боялись, что вот-вот и опять начнётся стрельба, так что до радостной жизни было ещё далеко...


"Опять он", - подумала Лея, глядя на красивого высокого человека в военной форме. "Кажется, майор. Точно майор. Интересно, почему он не спешит домой? На руке обручальное колечко, тоненькое, как ниточка. Хромает. Наверное, был ранен. Смотрит на меня. Зачем он так пристально смотри на меня? Неужели он не понимает, что это некрасиво, смотреть на девушку, когда она вообще никого не хочет видеть?" - проговорила про себя этот монолог Лея.

"Ой, ой, ой, можно подумать, тебе это неприятно! А чего же ты тогда так краснеешь, дорогуша?" - с сарказмом спрашивал её внутренний голос.

"Я? Да ты с ума сошла! И ничего я не краснею. И потом, мало ли, что человеку нужно. Он ищет место, где присесть, а все скамейки заняты. Может, он тоже не хочет идти домой. Интересно, а он еврей?"

"Похож. Волосы тёмные, нос с горбинкой. Давай попробуем узнать, как его зовут?"

Но ничего Лея попробовать не успела, так как майор подошёл к скамейке, где она сидела.

- Простите, можно я присяду?

- Садитесь. Места много.

- Спасибо. Нога болит немного. Я когда иду пешком домой, всегда с остановкой.

- А когда не пешком - на автобусе?

- Бывает.

Оба замолчали.

- А я часто вас здесь вижу. Вы кого-то ждёте? - первым нарушил тишину мужчина.

- Да, жду.

- Вы не волнуйтесь, я сейчас пойду уже.

- Нет! - почему-то поспешно сказала Лея. Потом смутилась и стала смотреть себе под ноги.

- Что нет? - опешил военный.

- Нет, в смысле, вы можете сидеть, сколько захотите. Скамейка же не моя. А жду я сына из вон той школы. Лея показала оукой в направлении, где была школа, в которой учился Аркаша.

- Сына? Ой, простите. А сколько же вам лет, что у вас сын в школе?

- Двадцать два года.

- Подождите, а сыну сколько?

- А сыну восемь.

- Да уж... О нравы...

- Да что вы знаете? Да кто вы такой, чтобы осуждать?

Лея вскочила.

- Встаньте с моей скамейки, это я её первая заняла! Идите себе, откуда шли! Тоже мне, защитник нравственности.

- Простите, ради Б-га! Я совсем не то имел в виду! Я вовсе не хотел вас обидеть. Просто я подумал, что вы в 14 лет его родили, но это же очень рано!

- А это не ваше дело! Вы...Вы... да ну вас!


И Лея побежала к школе.

На следующий день история повторилась. Отпросившись на обед, чтобы встретить сына, Лея бежала к пруду. На что она надеялась, чего ждала - она и сама не понимала. Но её тянуло туда с непреодолимой силой.


"Господи, кто я и кто он! Я - дура, неуч, мать-одиночка! Что я такого сделала в этой жизни, за что меня можно уважать? Усыновила мальчика? Так у меня выбора не было, так Всевышний распорядился. Растить приходится одной? Сейчас миллионы женщин так растят детей? Могу ли я понравится такому красавцу, да ещё с орденами и медалями? Навряд ли. Дура, чего я вспылила? Хоть бы он не пришёл! А вдруг он и правда не придёт?.."

Примерно так думала Лея, когда бежала к пруду, чтобы сесть на свою скамеечку и ждать.

Ещё издали Лея заметила, что её скамейка занята. А ней сидел человек в военной форме. Сердце Леи готово было выпрыгнуть из груди, когда она подходила к скамейке. Майор оглянулся, встал.

- Я хотел извиниться за вчерашнее. Простите, ради Б-га! Сам не знаю, что на меня нашло. Расстроен был, видно.

- Это вы меня простите... Я тоже не понимаю, что это со мной было.

- А давайте-ка мы с вами познакомимся! Меня зовут Борис. А вас как?

- Лея. Меня зовут Лея. Давайте я отвечу на все ваши вопросы, чтобы мы больше никогда к ним не возвращались. Да, мне действительно двадцать два года, а моему сыну восемь. Я усыновила мальчика. Он остался без родителей. Мы ехали в эвакуацию, в Казахстан, и его родители отстали от поезда. Я пишу во все инстанции, но там сейчас такая путаница, что никто ничего толком не может сказать. А если честно, я боюсь, что их найдут. Я не знаю, как смогу его кому-то отдать. Он - единственное, что у меня есть...

- А у меня сын погиб. Маленьким. Жена в эвакуацию с ним ехала, тоже, кстати в Казахстан, так и похоронила его в каком-то ауле. А в каком - не может вспомнить...

- Вы женаты...

Лея ещё раз посмотрела на Бориса, вздохнула и встала со скамейки.

- Мне пора. Не приходите больше сюда. У вас есть жена.

- Дело в том, что мы сейчас разводимся. Собственно и домой мне поэтому идти не хочется.

- И мне не хочется. Здесь хорошо...


ГЛАВА IV

ВСТРЕЧА


Сейчас я уверена, что вы с радостью бы прочитали историю о том, как встретились отец с сыном и как они узнали друг друга. В фильмах это обычно родинка или какой-нибудь шрамик. На худой конец, мужчина узнаёт в ребёнке себя и потихоньку разматывается этот запутанный клубок истории. Ничего подобного в нашей истории не случилось. Главное, что они встретились. А как? Всё довольно банально: в узелке лежали документы, и когда Лея с ребёнком переехала жить к майору, она показала ему этот узелок: Лея сохранила все вещи маленького Аркаши и его документы.

Сказать, что майор был ошарашен - не сказать ничего. Он оцепенел, потом этот красивый, сильный мужчина долго плакал, потом дождался Аркашу из школы и тихо-тихо спросил: "А ты знаешь, кто я?"

Этот же вопрос задал Жан Вольжан из "Отверженных" Виктора Гюго маленькой девочке по имени Козетте, когда решил спасти её из рук злого, мерзкого трактирщика Тенардье и его супруги, которые "воплощали собой хитрость и злобу". Они издевались над меленькой девочкой, пока старик её не выкупил, сказав Козетте, что он её отец. В отличии от Жана Вольжана, Борис был настоящим отцом мальчика. Вот такие сюрпризы иногда преподносит судьба и если вы думаете, что эта история похожа на сказку, то я вам отвечу, что таки да, похожа. Но эта история была в тетради деда Изи и я не могла обойти её стороной, да и не хотела, поскольку это одна из немногих историй тетради, что имеет счастливый финал.

"А ты знаешь, кто я?" - тихо-тихо спросил майор у Аркаши, когда мальчишка вернулся из школы.

Аркаша посмотрел на мужчину своими чёрными, как зимняя вишня, глазами и слёзы покатились из них градом.

"Вы мой папа?" - робко, почти неслышно, одними губами прошептал мальчик, боясь услышать другой ответ, который навсегда бы разбил ему сердце. В душе Аркаша всегда знал, что рано или поздно, папа найдёт их. Ведь так не бывает, чтобы если ребёнок очень хочет чего-то, то чтобы это что-то никогда не исполнилось! Поэтому Аркаша, когда просил Всевышнего о чём-то своём, всегда, о чём бы он не просил, добавлял: "Да, Господи, чуть не забыл! Пожалуйста, пусть папа вернётся и найдёт нас! Я очень тебя прошу! Ему так плохо без нас!"


Чуть позже, когда Борис разводился со своей женой через суд, Мила призналась, что полюбила другого и что они хотели вернуться в поезд, забрать Мальчика, но влезли не в тот поезд и он ушёл раньше на сутки. Ей никто не поверил и из зала раздалось грозное "Вот стерва!" Это слово тут же подхватили остальные, сидящие в зале зрители. Маленький зал суда не мог вместить всех желающих посмотреть на это громкое дело. На улице стояли толпы людей и ждали решения. "Стерва!" Это говорили бабы, оставшиеся без детей, потерявшие мужей. Это говорили мужики, вернувшиеся с войны, это говорили старики, пережившие все тяготы войны, это говорили даже дети, которым свойственно повторять то, что говорят взрослые.

Пусть же всё останется там, в далёком 1945 году. Получив развод, Мила уехала из города и как сложилась её судьба - неизвестно, да и не интересно, если честно.


Но в маленьком городке, что на Житомирщине, около пуда, часто можно было встретить гуляющую счастливую пару. Сначала они гуляли возле своего любимого пруда втроём, с мальчиком лет десяти, а через какое-то время с коляской. В колясочке, прикрытая розовым, вязанным одеяльцем, мирно спала и сосала соску маленькая, прекрасная девочка, которую родители назвали Рохл, в честь бабушки...


АРОНЧИК


"Кто такой этот Арончик?" - спрашивала я себя, пока читала очередную толстую тетрадь деда Изи, переданную мне из Израиля. Много вопросов возникло у меня к автору этого повествования, ибо всё время натыкалась какие-то несостыковки: имена, фамилии, даже время. Но спросить у него я уже не могу, поэтому постараюсь изложить историю еврейского мальчика Арончика так, как я её увидела и поняла. Возможно, это будет не совсем документальная правда, но в моих изложениях рассказов Идла Айзмана правда немного переплетается с вымыслом, иначе моё написание свелось бы к простому изложению страшных фактов: родился, рос, жил, женился, появились дети, конец. Конец в самом настоящем понимании этого слова, ибо в 1941 году слово "КОНЕЦ" недвусмысленно ассоциировалось с обычной развязкой многих еврейских историй.


Вот и сейчас решила: особенно не отходя от текста, описать жизнь Арончика так, как я это увидела спустя почти 80 лет после всех событий, происходящих в Черняхове в довоенное время. Черняхов - это еврейское местечко, которого уже давно нет на карте Земли. Не пугайтесь те, кто и поныне живёт в Черняхове - посёлок, слава Б-гу, стоит. Еврейского местечка Черняхов больше не существует.

Сразу хочу предупредить, что ничего особенного в жизнеописании семьи Арончика нет: просто так жили многие люди того времени и, читая дневник, я всё время возвращаюсь к одному единственному вопросу: за что? Чем больше углубляюсь в историю моего многострадального народа, тем глубже осмысление его трагедии и Холокостста, существование которого сейчас ставится под сомнение. Совсем непонятно мне, жителю XXI века, что же мы такого страшного сделали миру, что нас обязательно нужно было стереть с лица Земли? Людей, о которых написана эта повесть, уже нет, как и Идла Айзмана, и всё же они есть. Они не могут вот так взять и бесследно исчезнуть. Они есть и ничего, что мы их не видим.Они в нашей памяти и если мне удастся когда-нибудь издать эту книгу, они будут жить вечно. Вечная им память!


ГЛАВА I

БРАТЬЯ


Дом, в котором жила семья Арончика, был вторым по красоте домом местечка.

Во-первых, у этого дома было крыльцо, а крыльцо, как известно, было не у всех домов. Во-вторых, у окон были красивые резные ставни. И, наконец, в третьих, он был не маленьким, по размерам Черняхова: в нём было аж целых четыре комнаты, кладовая и огромная кухня.

Жил в этом доме заготовщик Мендл, не знаю его фамилии - нигде в дневниках она не упоминается. Даже не спрашивайте меня, чего он был заготовщик - история об этом тоже умалчивает. Просто заготовщик чего-то. У этого самого Мендела, как гласит старая еврейская пословица, было много специальностей и мало счастья. Жена его, Бейла, родила первого мальчика Беби, и он умер ещё до начала войны, не увидя всех её ужасов. Повезло... Потом родился ещё один мальчик по имени Бука, а через год родился и герой нашего повествования, Арончик.

В доме, как я уже сказала, было четыре комнаты, из которых две сдавались постояльцам с целью, как вы понимаете, заработка. Именно поэтому я делаю вывод, что что бы там Мендл не заготавливал, дела его шли не очень хорошо: он весь в делах и беготне, вечно загнанная, как лошадь, мама Арончика и такая же уставшая от домашних хлопот с жильцами дома бабушка, с именем почти, как у заготовщика. Бабушку звали Миндл.

Еврейские женщины местечка часто собирались на уличной лавочке, стоящей недалеко от дома Мендла, чтобы посудачить о том, о сём и решить глобальные проблемы Черняхова и всего человечества в целом. Но ни мама Арончика, ни его бабушка Миндл не могли себе позволить просто так посидеть на лавке, поболтать ногами и порассуждать о том, что у соседки Рейзл опять случилась какофония: подгорели халы, сварилось бельё и загулял муж.

Бейла всегда бежала. Бежала по делам, на работу, на рынок и к детям. Бука был очень красив, но он сильно заболел и почти никогда не вставал с кровати. А ведь он был ещё и очень умным, таким умным, что жители местечка называли его "Наш Ленин", когда он был ещё здоров. Я представляю себе ухмылки на ваших лицах: кто такой был этот Ленин? Молодые вряд ли знают об этом человеке, а старые предпочитают не вспоминать о нём, ибо как выяснилось сейчас, Ленин был злом и место ему и его памятникам на свалке.


Я очень хорошо помню, как мне на день рождения подарили книжку про Ленина и с какой гордостью я её читала! А с какой радостью я носила сначала октябрятскую звёздочку, потом пионерский значок, потом комсомольский и на каждом значке было изображение Ленина: от маленького кудрявого мальчика до правителя великой страны. И пусть меня сейчас осудят многие и многие, но это было МОЁ детство и оно было прекрасным, ибо у нас была ИДЕЯ! Это потом я поняла, что не всё было так безоблачно и что идеология, построенная на крови миллионов безвинных не может быть правильной. Такая идеология губительна. Но в детстве мы все верили в то, что маленький мальчик Володя Ульянов был героем и самым праведным человеком на свете. В это же верили и жители Черняхова, назвав маленького, красивого, еврейского мальчика Буку Лениным.


Бука болел всегда, впрочем, как и Арончик: не помогали никакие врачи и никакие лекарства. Болей мальчишки сейчас, их обязательно бы спасли, но тогда это было скорее чудом, чем реальностью. Так они и лежали в разных комнатах с общей дверью: в одной комнате Бука со своими болячками, в другой - Арончик со своими. Мама держала на руках Буку, а папа, сидя на кровати, Арончика и через открытую между комнатами дверь мальчишки могли смотреть друг на друга и даже разговаривать.

Вскоре Бука умер и его оплакивало всё местечко.

Особенно страдал маленький Арончик: он безудержно плакал и от слёз и от отчаяния его спасала только бабушка Миндл, рассказывая истории о Буке, которому "сейчас уже хорошо, ибо у него уже ничего не болит". А ещё она рассказывала Арончику о прошлой жизни да и о людях вообще. И неважно, что эти истории не были сплошь весёлыми и оптимистичными, маленького Арончика они успокаивали и обнадёживали: ему не так плохо, как героям бабушкиных фантазий.


ГЛАВА II

ДВЕ ИСТОРИИ БАБУШКИ МИНДЛ.


ПРО КРАСНУЮ КОРОВУ


- Есть в Житомирской области село Турчинка. Когда-то, в этом селе, Арончик, жил очень богатый человек со своей женой. И был он арендатором леса.

- Бабушка, а что такое арендатор леса?

- Он брал лес взаймы.

- А у кого?

- А я почём знаю? Ты будешь слушать или я ухожу, бо много дел.

- Буду.

- Имел этот арендатор много-много скота. Жена у него была женщина забитая, некрасивая и к тому же жадная.

- Бабушка, а она была еврейкой?

- Да, Арончик, но не все еврейки такие красивые, как твоя мама. И вот снится ей сон: перед самым праздником Швуес вывела она на пастбище стадо коров, и одна тёлка, красная, не пришла с пастбища. Снится женщине, что встала она из-за праздничного стола, вся разодетая и в золоте, и пошла искать тёлку. И увидела она, что тёлка лежит мёртвая, а рядом с ней стоит их работник Василь, а в руке у него нож. И поняла женщина, что Василь убил тёлку. Проснулась она, подивилась своему сну, а потом всё произошло так, как ей приснилось, только ещё гораздо страшнее. Красная тёлка на самом деле не вернулась, Василь, работник, её убил и когда бедная женщина это увидела, Василь убил и её тоже.

- До смерти, бабушка, убил?

- Готеню, а как можно ещё убить? До смерти.

- А ты откуда узнала про сон, если Василь её до смерти убил?

- Так она мужу свой сон рассказала, а он когда вернулся из синагоги, увидел, что жены дома нет и пошёл на то самое место, про которое она ему рассказала. Там он и нашёл корову и жену.

- А что с Василём стало?

- А ничего. Как работал, так и работал. Никто, мой мальчик, кроме убитой и его мужа не знал про Василя, а правосудие, как ты знаешь, в сны не верит... Еврейская кровь, Арончик, дешевле воды...


ПРО БАРАНА.


- Ты знаешь, Арончик, что твой дед торговал лошадьми. Ехал он как-то ночью.

-Где ехал, бабушка?

- С базара ехал, кажется. Ехал он ехал, а вокруг темень такая, что хоть глаз выколи.

-А как это "хоть глаз выколи"?

- Так говорят, когда темно. Если выколоть глаз, сразу темень наступает. Закрой глаза. Темно?

- Темно.

- Вот и слушай дальше.

- Подожди, бабуля, а Буке темно? У него же глаза закрылись.

- Нет, мой мальчик, Буке светло. Когда человек умирает, вокруг него сначала темно, а потом свет ото всюду идёт. Яркий-яркий. Аж смотреть больно. Но он привыкает быстро и ему всегда светло. Но это если человек хороший. А Бука у нас хороший был, правда?

- Правда. Рассказывай дальше про деда.

- Едет он ночью, значит. Вдруг лошадь останавливается и фыркать начинает. Дед слез с повозки и видит, что на дороге лежит баран.

- Мёртвый?

- Дед тоже подумал, что мёртвый. Лежит и не шевелится. Взвалил он этого барана на телегу и поехал дальше. Но с дороги сбился и плутал всю ночь. Только под утро подъехал он к воротам дома. И как только остановился, чтобы ворота открыть, баран вдруг ожил и с криком соскочил с воза и был таков.

- А если бы не соскочил?

- Из него получилось бы отличное жаркое.

- Счастье, что соскочил, правда, бабушка?

- Правда, Арончик, правда...


ГЛАВА III

ЭКЗАМЕН


Арончику исполнилось семь лет. Что такое эти семь лет? Сейчас семилетние дети очень отличаются от семилетних детей того, довоенного времени. Они другие. Они - дети. В свои семь лет Арончик тоже был ребёнком. А вот теперь скажите: отпустит ли сейчас мама маленького семилетнего мальчика купаться на речку? В деревне отпустит. В городе - ни за что. И не спорьте: я, мама трёх парней, конкретно говорю вам - нет!


В один прекрасный день Арончик с ребятами пошёл купаться на речку. И совсем ничего, что погода стояла не по-летнему холодная и накрапливал дождик, пацаны, раздевшись догола, бросились в воду. Все, кроме Арончика, который в силу того, что много болел, на речку не бегал и совсем не умел плавать. Он, раздетый догола, так и простоял весь день на берегу, а когда пришёл домой, слёг. Но, что самое интересное, к тому времени жильцов прибавилось, и больной Арончик вынужден был лечь в одну кровать с мамой и братиком, который только недавно родился. Отболев, как положено, и по счастливой случайности не заразив никого, Арончик пошёл в школу. Его туда отвела бабушка Миндл. Но в школу записаться было совсем непросто - нужно было выдержать экзамен у директора школы Шейлока Абрамовича Гитермана.


Гитермана боялись все ученики школы. Он был строг, но справедлив и шалунам влетало от него по первое число. Нет, друзья мои, он не бил детей, не подумайте ничего плохого. Он просто говорил с шалунами, но говорил так, что желание шалить отпадало само собой на несколько дней или недель. Гитерман редко улыбался и от его мрачного пристального взгляда становилось не по себе даже самому успешному ученику школы.

Вот и сейчас, сидя за своим огромным столом, он пристально посмотрел сначала на бабушку Миндл, потом на Арончика, который весь сжался, и спросил:

- Ну-ка, Арончик, расскажи-ка мне о своей семье.

- Рассказывай! - скомандовала бабушка Миндл.

- У меня семья, - сказал Арончик и замолчал.

- Простите, уважаемый Арончик, я таки имею вас спросить: ви женаты? - спросил Гитерман и ещё строже посмотрел на Арончика, прищурив глаз, над которым был шрам.

- Да, - промямлил мальчик.

- Балбес, разве ты женат?- вступила в разговор бабушка.

- Нет.

- А что же ты говоришь директору, что ты женат?

- Не знаю.

- Скажите мне, Арон, у вас есть брат или сестра?

- Есть. У меня два брата. Один мамку сосёт, второй на небе.

- А вы хотите учиться в школе?

- Не хочу.

- Арончик! - вмешивается бабушка. - Как же ты не хочешь? Ты же все эти дни только и говорил о том, что хочешь в школу?

- А теперь не хочу. Я боюсь его.

- Кого?

- Этого Гитермана. Это он детей по ночам ворует. Ты сама рассказывала?

Бабушка залилась краской.

- Разве ж я про него рассказывала? Я же про Гишермана рассказывала! Арончик, Шейлок Абрамович уважаемый человек! Он никогда не воровал никаких детей!

- Воровал. Ты ещё говорила, что он прячет их в подвале школы.

Шейлок Абрамович внимательно посмотрел на бабушку Миндл и улыбнулся. Улыбка получилась несколько зловещей из-за шрама над правой бровью. Потом он улыбнулся ещё раз и, заплакав, Арончик всем своим маленьким, болезненным тельцем прижался к бабушке, которая стояла красная, как рак.

Потом он потерял сознание, поскольку не совсем ещё отошёл от болезни.


Когда Арончик открыл глаза, он увидел испуганное лицо бабушки Миндл. Директора в кабинете не было.

Через неделю Арончик пришёл ещё раз и сдал этот проклятый экзамен, ибо вся деревня ходила по очереди в дом к Арончику и рассказывала замечательные истории о героическом прошлом Моисея Абрамовича Гитермана. Потом его повели в подвал школы, и показали, что никаких запертых учеников там нет. И вообще ничего в подвале школы нет, кроме пауков, которых Арончик совсем не боялся и старого хлама, состоящего из поломанных парт и таких же поломанных стульев.

Сказать, что Арончик любил учиться - скорее нет, чем да. Но он был хорошим, послушным мальчиком и очень старался. В младших классах он был вообще одним из лучших в силу своей усидчивости. Больше всего Арончик любил быть дома, тем более, что кроме братика появилась ещё и сестра.


ГЛАВА VI

ЧЛЕН СЕМЬИ


После Нового года, когда ярмарка уже закончилась, отец взял Арончика за руку и они пошли на базар покупать корову. В семье было уже трое детей и отец понял, что без молока им не обойтись. Денег у Мендла было совсем немного, но на корову, пусть и не молодую, вполне хватало.

На базаре стоял старый немец из соседнего местечка. Рядом с немцем стояла корова. Больше коров на этом базаре не было, поэтому выбрать из одной коровы одну было совсем просто. Нужно отдать должное, животное было ещё в том возрасте, которое принято у нас, у людей, называть средним. Корова была рябая к тому же у неё был всего один рог, так что сказать, что эта корова была мечтой хозяина не смог бы никто. И неважно, что денег у Мендла на неё хватало, каким образом отца Арончика уговорили купить эту корову, остаётся загадкой. Арончик слышал несколько обрывочных фраз, которые потом пересказывал всей семье, чтобы подтвердить достойный выбор отца: лучшая швейцарская порода, десять литров молока, покладистая, умная...


Когда корову привели домой, оказалось, что у неё повреждён язык и она вообще не может кушать. Мама плакала, бабушка причитала, отец оправдывался, а Арончик гладил корову по голове, как буд-то пытался успокоить: дескать, не бойся, милая, никуда мы тебя не отправим, будешь жить с нами, ты теперь член нашей семьи...


Приходили соседи, жалобно вздыхали, глядя на корову, и давали советы, как её лечить. Советы помогали плохо, зато разговоров было по местечку хоть отбавляй. Мать вёдрами варила картошку, делала жиденькое пюре, и кормила животное практически с рук. Оказываются, коровы умеют быть благодарными: за вложенный в неё труд и частичку сердца, корова постепенно стала выздоравливать а уже через некоторое время была одной из лучших коров Черняхова как по количеству молока, так и по его жирности. Все удивлялись этому чуду и лишь семья Арончика знала, в чём был секрет такого коровьего преображения: вложи любовь, пусть даже в животное, любовь получишь в ответ.


Был и ещё один секрет, почему корова стала членом семьи и отрабатывала вложенные в неё средства и заботу: так как сарая, чтобы держать корову, не было, корова ночевала на кухне. Поздно ночью, когда постояльцы укладывались спать, корову заводили на кухню. Утром, когда все ещё спали, корову выводили из дому на поле. Мама быстро производила уборку дома, тщательно мыла полы в кухне и резала лук, запах которого мог забить какой угодно запах, даже коровий.


Зато, благодаря Швейцарке, как назвали однорогую корову, каждую пятницу мама Арончика, Бейла, делала масло и это был особый праздник для всей большой семьи. Дети ждали масла, как манну небесную, ибо каждый знает, что нет ничего вкуснее на свете, чем горячий, только что испечённый хлеб, купленный в лавке, щедро намазанный домашним маслом и посыпанный солью с укропом.

За маслом приезжал какой-то человек и возил продавать в Киев, где оно разбиралось покупателями в течение часа. Поговаривали, что лучшего масла в то время на базаре в Киеве не было.


Через некоторое время Швейцарка спуталась на поле с одним симпатичным бычком и принесла приплод: маленькую милую тёлочку. Тёлочка была похожа на свою маму, радовала семью несказанно, но две коровы на одной кухне - это было уже слишком. Отцу пришлось построить небольшой сарай и мама с дочкой с шиком отпраздновали новоселье. Через какое-то время нашёлся покупатель для молодой тёлочки, которая, хоть и была хороша, но не унаследовала ни красоты, ни достоинств своей матери. К тому времени в хозяйстве появились двое поросят для продажи и около ста курей и уток. Арончик помогал по хозяйству, получал оплеухи от отца за некачественно выполненную работу, смотрел за братом и родившейся сестрой и учился, как мог.


ГЛАВА V

ВАЛЕНКИ


Как же повезло! Ах, как же повезло отцу Арончика! Он таки стал уважаемым человеком! То есть, он и был весьма уважаемым человеком в Черняхове, но после того, как его назначили заведующим артели сапожников, он стал совсем уважаемым. И неважно, что канцелярия эта размещалась в одной маленькой комнате, совсем неважно было и то, что зарплата заведующего была мизерной, ему было чем гордиться. Мама Арончика, Бейла, тоже заняла почётную должность в этой артели: она работала там уборщицей и тоже за мизерную плату. Поскольку в семье было трое детей и бабушка Миндл, денег не хватало катастрофически и вот тогда честные и порядочные родители Арончика решили делать бизнес не совсем праведным путём: когда засыпал весь мир и весь дом, Бейла и Мендл тихонько, чтобы не разбудить этот спящий мир, шли на кухню, зажигали газовую лампу и брались за подпольную работу. Что это была за работа? Они шили валенки...


Я позволю себе прервать написание этого рассказа и вернуться в своё счастливое детство, в маленький Украинский городок Изяслав, что в Хмельницкой области, откуда я родом. Валенки... Я прекрасно помню сшитые руками моей двоюродной бабушки, тёти Ривы, валенки! Иногда я даже вижу эти валенки во сне. А ещё тётя Рива шила балетки. Вернее верх от балеток. Вы не знаете, что такое балетки? Это не бальные тапочки, ни в коем случае! Это такие сандалии из кожи. Дело в том, что родная сестра моей бабушки Фани, тётя Рива, как я её называла, была самым настоящим сапожником и работала в самой настоящей сапожной артели.


Лето. Утро. Мне семь лет. А может десять, двенадцать... Я просыпаюсь рано от запаха жаренной картошки и свежевымытого пола. Комната залита светом, поют птицы и в окна заглядывают ветки вишен с красными, спелыми ягодами. Тётя Рива только что вымыла полы и вытряхнула самодельные дорожки. Бабушка жарит молодую картошечку с яичком и ставит на стол тарелку со свежими огурчиками и помидорчиками. Я встаю, умываюсь над ведром под ручным умывальником и мы втроём садимся завтракать. Картошка с корочкой, базарные яйца, вбитые в картошку, зелень, овощи, вымытые и аккуратно нарезанные, серый свежайший, ещё тёплый хлеб, намазанный маслом и посыпанный солью и чай в подстаканниках. Как же я любила этот чай! Стаканы из тонкого стекла и подстаканники были как в поезде. Кто из нас не любил пить чай в поезде? Он пах содой, которую деловые проводницы подсыпали для крепости, но всё равно это был самый вкусный чай на свете. Такой чай, только без соды, был и у моих бабушек. После завтрака всё тщательно убиралось со стола, потому что на этом столе бабушки кроили: Баба Фаня платья для клиенток, а тётя Рива валенки и балетки. А потом каждая садилась к своей старой, как мир, швейной машинке "Зингер" и я устраивалась в старом-престаром кресле с журналами мод 1956-го года. Эти журналы и по сей день у меня. Бабушек нет, машинок, валенок, стаканов в подстаканниках нет, ничего нет, а вот журналы и старые, как мир, нитки - есть! Иногда, когда мне бывает особенно грустно, я, чтобы вернуться в детство, беру в руки эти журналы, закрываю глаза и вот я, маленькая, сижу в старом-престаром кресле под мерное жужжание двух швейных машинок.


Тётя Рива шила валенки вручную, ибо такие машинки, которые брали бы два слоя толстенного войлока, были только в артели. Балетки - это другое дело и машинка тёти Ривы была настроена на довольно тонкую кожу свиную кожу для этих незатейливых сандалий. Она шила верх из двух частей, потом пробивала дырочки специальным старым дыроколом и вставляла тоненькие полосочки разных цветов для красоты. Полосочки она доверяла вставлять мне. Потом она относила эти верхушки в артель и там уже их пришивали к подошве на специальном оборудовании.

С валенками всё было сложнее. Тётя Рива брала в руки довольно толстую иголку с большим ушком и продевала в неё такую же толстую и прочную нить. А потом стежок за стежком она сшивала две половинки. Мне кажется, ёлочкой, но я боюсь ошибиться. Потом она просовывала палку и своими хрупкими на вид руками, выворачивала валенки на лицо. Так что, какая это была тяжёлая работа, я знаю не понаслышке.


Вот и сейчас, читая дневники деда Изи, я прямо таки почувствовала запах войлока и газовой лампы, и до того хорошо мне стало - не поверите! Возвращаться в детство - это здорово...


Но, давайте вернёмся в детство нашего Арончика, на кухню, где в поте лица, по ночам, трудились Бейла и Мендл, чтобы заработать пару лишних копеек для себя и своей семьи.

Почему они шили ночью? Потому что страшно боялись фининспектора. Этого фининспектора Арончик никогда в жизни не видел, но тоже страшно его боялся и было отчего.


ГЛАВА IV

"СВАДЕБНЫЙ КАЛАЧ" И СТРАШНЫЙ ФИНИНСПЕКТОР


Две комнаты, как я уже писала, родители Арончика сдавали жильцам. Со временем, жильцы съезжали и заезжали другие: кто-то строился, а кто-то вообще уезжал из местечка - о том история и дневники умалчивают. Но свято место, как известно, пусто не бывает, правда одну комнату было решено отдать бабушке Миндл и Арончику, а вторую на семейном совете, всё же было решено сдавать.


В славном городе Черняхов жил был богач, имя которого мы не знаем, но знаем лишь, что у него был сын Мойше. Не повезло этому богачу, ибо денег у него было много, а вот ума единственному сыну богача Б-г не дал. Так они и жили втроём: богач, его деньги и его немного сумасшедший сын. Уж не знаю, как удалось богачу найти для сына невесту, но он её таки нашёл. Сказать, что Хана была нормальной невестой - это было бы сущей неправдой: невеста была под стать сыну, тоже немного безмозглой.

Представьте себе: идут по улице Мойше, маленького роста с большой бородой, из-за которого почти не видно было его лица и его жена Хана, которая, несмотря на отсутствие мозгов, была почти красавицей, хоть и на голову выше мужа. К тому же нога у неё была сорок первого размера, в то время, как Мойше носил обувь тридцать шестого размера. Несмотря на несметные богатства отца, на нём всегда был один и тот же пиджак с большими дырами, потому что Хана никогда не держала в руках иголку - не умела ничегошеньки.


Каким образом их поженили знает, разве что сам Б-г, но, видимо, кто-то очень хорошо постарался объяснить этим двум недалёким молодым людям, что молодожёны должны делать ночью. А может, им вообще ничего не объясняли - природа сама взяла своё. Но, как только наступала ночь, из комнаты, где поселились молодые, а они поселились в доме родителей Арончика, как вы поняли, раздавались такие охи и стоны, что просыпался почти весь дом. Бейдлу и Мендела это даже радовало: за криками новобрачных не было слышно то, что творилось на кухне! Малыши спали в дальней комнате и, набегавшись за день, не проснулись бы, даже если бы взорвалась бомба, не дай Б-г. А вот Арончик с бабушкой Миндл спали за стенкой, просыпались от этих криков и засыпали только тогда, когда засыпали молодые. Бабушка всё прекрасно понимала, а вот Арончику нужно было как-то объяснить, что там происходит, и находчивая бабушка Миндл стала придумывать истории про страшного ФИНИНСПЕКТОРА, который пытает молодых людей, чтобы они рассказали, кто в этом доме шьёт валенки. Таким образом, она убивала двух зайцев: Арончик чётко знал, что какой бы фининспектор не пожаловал в их дом, о том что родители шьют валенки нужно было молчать намертво, как молчат замученные герои из соседней комнаты. И во-вторых, он почти не обращал внимания на их чудачество, поскольку героизм затмевал неприязнь и брезгливость. К тому же бабушка строго-настрого запретила Арончику спрашивать о пытках этих двоих, ссылаясь на то, что это тайна и что если фининспектор узнает, что Арончик спрашивал, то он наведается и к Арончику.


Почему все в доме терпели эту пару? Потому что богатый папа новоиспечённого мужа платил хорошие деньги за комнатуи эта плата было гораздо больше того, что зарабатывали Бейла и Мендл вдвоём.


Поскольку пара была еврейской, Мойше иногда ходил в синагогу и его вызывали к Торе. Тоже иногда. Когда он выходил из синагоги, возле ворот его всегда ждала Хана в белом платье. Это было свадебное платье Ханы и она его надевала на Шаббат, чтобы встретить мужа из синагоги. Так они и шли по улице, смеясь и подначивая друг-друга, а за ними бежала толпа мальчишек и орала вслед: "Свадебный калач! Свадебный калач!" и бросали в молодую странную пару камни. Ни увещевание мам, ни угрозы отцов не помогали: на улице то и дело раздавалось "Свадебный калач" и вслед за детскими выкриками сыпались проклятия Ханы на детей и их родителей.

Бабушка Миндл была доброй женщиной, и решила взять шефство над Ханой. Как-то утром бабушка принесла гуся. Этого гуся только что зарезали и он был ещё тёплым, когда бабушка положила гуся перед Ханой и спросила:

- Скажите но мне, Хана, ви можете сделать гуся?

Да, именно так: "сделать гуся". Это означало, что гуся нужно ощипать, распотрошить и разрезать на части.

- Конечно, бабушка Миндл. Кто не может сделать гуся, я вас спрашиваю?

Бабушка оставила Хану и гуся на кухню и вышла во двор. Через некоторое время, когда бабушка вернулась в дом, она почувствовала, что с кухни идёт странный запах. На кухне уже стояли все в полном составе: Бейла, Мендл, дети и муж Ханы. В огромной кастрюле варился неощипанный гусь, да к тому же с потрохами и жиром, таким, как он был, когда его принесла бабушка Миндл. Жир с гуся растопился и вонь от перьев пошла такая, что дышать в доме было невозможно.

- Хана! - закричала бабушка Миндл. - Вы же сказали, что только дурак не умеет "сделать гуся"!

- А что ви имеете против? - спросил молодой муж.

- А ви что, будете есть этого гуся? - спросила мама Бейла.

- Конечно! - гордо ответил сын богача...

Бабушка с мамой сняли кастрюлю с печи и сделали что могли: половину гуся очистили, половину выкинули.

То, что Хана не могла готовить - с эти ещё можно было как-то смириться. Богач доплачивал за пансион и Бейла терпеливо готовила на всю семью плюс ещё два рта. Но Хана категорически отказывалась мыть посуду. Бабушка Миндл, ругаясь и проклиная богача, его маму и весь его род, собирала грязную посуду в тазик и тихонько мыла.

Самое страшное случилось тогда, когда всем стало понятно, что молодая пара ждёт ребёнка. У мамы началась паника, папа пошёл к богачу отказываться от денег, а бабушка причитала, что Всевышний за что-то наказал их семью и скорее всего, это за подпольный бизнес с валенками. Связать живот Ханы и валенки Арончик никак не мог, но он понял это так: от пыток у Ханы образовалась на животе опухоль, которая всё время росла, так что ещё больше зауважал Хану и её мужа. Один раз он даже подошёл к маме, которая ни сном ни духом не знала о бабушкиных россказнях про страшного фининспектора и его пытках.

- Мама, не нужно их выгонять, пожалуйста.

-Почему, Арончик?

-Она ничего не рассказала, понимаешь!

- Кому?

- Фининспектору.

-Что? Мендл! Беги сюда, послушай что говорит этот ребёнок? Когда здесь был фининспектор, Арон?

- Ночью.

-Ты ничего не путаешь? Ты его видел? Он стоял под окнами?- строго спросил папа.

-Нет, папа, я его не видел. Но бабушка сказала, что он приходит ночью и пытает бедную Хану, отчего она кричит. А теперь у неё опухоль выросла от пыток, но она фининспектору ничего не сказала!

Папа и мама переглянулись, а потом выбежали во двор и долго-долго смеялись. Это была такая редкость, чтобы мама и папа смеялись, да ещё так долго! Во двор выскочила Бабушка, за ней дети и, не зная почему смеются родители, все поддались этому безудержному веселью... Так судьба не совсем нормальной пары чудаков на какое-то время была решена...


Через год богач забрал к себе молодую семью, ибо никаких его денег не хватило бы заплатить семье Арончика за третий, постоянно орущий рот, которому не давали кушать и не меняли подгузники.

"А зачем их менять? Всё равно накакает!" - сказала Хана бабушке Миндл и посмотрела на орущего малыша, а это был мальчик, своими безумными глазами...


ГЛАВА VII

МАЦА


Тридцатые годы ХХ века добрались и до Черняхова: Арончика приняли в пионеры. Бабушка Миндл сокрушалась:

- Азохн вей, мне эти пионЭры. Шо такое эти пионЭры и вся эта пионЭрская организация.

- Мама, шо вам дались эти пионЭры? Шо плохого они вам сотворили? Шо, мальчику нужно отличаться от всех? Всех приняли в пионЭры, а наш Арончик чем хуже всех?

Несмотря на идейную подоплёку, всем ужасно нравилось это слово. Оно постоянно звучало в доме когда нужно, и когда это было совсем неуместно.

- Эй, пионЭр Арон Менделевич! Смотри за братом! Внимательно, по пионЭрски смотри, - кричала на весь двор мама.

- ПионЭр Арон Менделевич! Получишь по лбу, если не сбегаешь сию минуту в артель и не притащишь заготовки! - громко угрожал отец.

- ПионЭр Арон Менделевич! Иди но я тебя поцелую! - говорила бабушка.

Но красный галстук, который носили все пионеры, практически не снимая, был не просто красным лоскутом, висящим на шее. За ним стояла целая идеология и во главе угла стояла самая значимая фигура той эпохи - товарищ Сталин. Это потом, после его смерти, все узнали, что он никакой не отец народов, а настоящий засранец, убивший миллионы, но в тридцатые годы прошлого столетия он таки был белым и в мармеладе.

"Он наш пастух, а мы его овцы!" - говорил директор школы Шейлок Абрамович Гитерман.

"Религия - опиум для народа!" - кричала местная радиоточка, глашатай советской пропаганды.

"Равины, попы и другие священнослужители - враги народа! Они - люди-паразиты, живущие за счёт рабочих и крестьян" - выступал секретарь партийной ячейки сапожной артели, где работал Миндл, отец Арончика.

Ходить в синагогу стало страшно, но евреи, несмотря на запрет, потимхонечку туда сползались на закате пятницы.

В Черняхов стали приезжать различные лекторы с умными докладами. Не подчинившихся советской атеистической идеологии стали ссылать в места очень отдалённые. Церковь стояла без креста, синагоги стали закрываться. Чтобы ударить побольнее, в стенах синагог \власти стали размещать различные госучреждения: Большая, центральная синагога таким образом, превратилась в клуб, где советская молодёжь устраивала танцы и куда как раз таки и приезжали лекторы со своими лекциями о том, какой вред приносит религия.


Многие старые евреи местечка не хотели верить в Сталина и продолжали верить в своего Б-га. Но делали они это тайно: собирались в домах, квартирах, тайно молились, тихонечко, чтобы никто не узнал, праздновали праздники и совсем тихо перли еврейские песни. И все, как один, старались уберечь детей от религиозного позора: а что, как в школе узнают?

Весна, дело идёт к Песаху. Все знают, что в эту неделю евреям нельзя есть хлеб, а нужно есть исключительно мацу. Тем, кто отошёл от религии и поддался пропаганде безверия, было просто. Но религиозным старым евреям Тора не позволяет есть квасное. Не могут нарушить они запрет Всевышнего, и всё тут! Мацу им подавай! А где её взять эту мацу? Если кто-то узнает, что в доме пекут мацу - беды не миновать, ибо употребление мацы приравнивалось к самому настоящему преступлению против советской власти и несло разрушительную силу.


На окраине Черняхова жил-поживал кузнец со своей женой, которую звали точно также, как звали бабушку Арончика: Миндл. Это старое еврейское имя и произошло оно от мужского имени Мендель, или Мендл, как звали отца Арончика. А вот имя Мендель - царского роду. Был такой древнееврейский царь Менахем, правивший государством Израильским. Вот от Менахема, видимо, пошло и имя, и царские замашки всех, кто носил это имя.

Итак, Кузнец и его жена Миндл тайно организовали у себя дома пекарню. Но не для заработка организовали они производство, а для пользы еврейскому делу: пекли запрещённую мацу к празднику Песах. Боялись ли они гнева отца народов? Безусловно, но в том и заключался их маленький подвиг: пеклась маца для праздника и тихонечко, чтобы никто не узнал, разносилась по еврейским домам.

Сейчас трудно себе представить, что были такие люди, но они были всегда. Те, кто за идею и веру могли отдать свои жизни и именно благодаря этим людям, мы сохранились как народ! Именно благодаря таким людям, образовалось государство Израиль. Именно благодаря таким людям мы победили фашизм в той далёкой, страшной войне...

У кузнеца всё было схвачено: сын, Велв, крутится возле дома, Второй сын, Пиня, крутился в зоне видимости Велва, чуть поодаль. Стоят себе, вроде как ничего не делают, гуляют. Но стоит только появиться кому-то подозрительному, один посылает сигнал другому, тот бежит в дом к кузнецу и уже через десять минут всё спрятано. Что вы? Какая маца! Будь она проклята эта маца и те кто её делают! Мы - никогда! Да здравствует Советская власть и отец всех народов товарищ Сталин, цорес на его голову... И даже, если бы в дом пришли сто тысяч контролёров или фининспекторов, они бы ничего не обнаружили.

Когда в 1941 году в Черняхов пришли фашисты, местный полицай дал кузнечихе Миндл молоток и велел ей этим молотком разбить памятник Ленину. Так несмотря на вю ненависть Миндл к советской идеологии, она таки умудрилась этим молотком ударить полицая и пробить ему голову, за что была расстреляна на месте, на глазах у обезумевшего от горя мужа. Страшная судьба постигла и её сына: Велва привязали к конскому хвосту и тянули до Житомирского базара. На базаре его, полуживого, повесили на глазах у толпы. Второго сына, Пиню, вместе со всей семьёй и отцом расстреляли прямо возле их дома...

Но сейчас давайте вернёмся в ту довоенную пору, когда все, слава Б-гу, были ещё живы.


Перед самой Пасхой, мама сказала Арончику, чтобы тот сходил к кузнецу и принёс два килограмма мацы. Она также сказала, что Арончик может пропустить школу, чтобы не на виду у всех потом, после уроков, тащить эту мацу по всему местечку. Хорошо придумала умная Бейла: все работают, дети в школе, улицы пусты: иди, пионЭр Арон, за мацой.

Не нужно идти в школу - это же большая удача! Прямо таки счастье! Кто, скажите мне, хочет учиться? Аж никто! Но, с другой стороны, если в школе узнают, что пионер Арон идёт за мацой, чтобы праздновать Песах, к добру это не приведёт.

Так рассуждал умный пионер Арон и понимая, что за такую провинность его могут исключить из школы, всё же отправился в опасный путь.

Сказать, что Арон родился под счастливой звездой я не могу, ибо так случилось, что отменили какой-то урок и именно тогда, когда мальчик нёс свои два килограмма только что испечённой мацы, ученики выбежали из школы. Маца была завёрнута в белую простыню, чтобы не дай Господь никто ничего не заподозрил, но этот белый узелок в руках еврейского мальчика, был, согласитесь, тоже подозрителен.


Недолго думая, Арончик, чтобы избежать позора и наказания, бросил узелок в болотце рядом с тропинкой, по которой пролегал его путь от дома кузнеца к своему дому. Бросил, втоптал в грязь и побежал, что было сил. Он боялся дурных последствий, но если бы он подумал о том, что его ждёт дома, он бы испугался ещё сильнее. А дома его ждала заплаканная мать и разъярённый отец. То есть, они стали такими, когда увидели, что никакой мацы Арончик не принёс. Отлупив пионЭра Арона Меделевича, папа побежал к болотцу, чтобы спасти хотя бы простыню. Схватив изгаженную, но ценную ношу, Мендл пришёл домой и, развернув простыню, обомлел. Маца была аккуратно упакована в целлофан заботливой кузнечихой Миндл и, практически, не пострадала, разве что покрошилась, когда Арон вдавливал её в лужу.


Бабушка осквернённую пионЭром Ароном мацу есть не стала, ела одну картошку. Все остальные ели мацу и смотрели на пионера Арончика с осуждением и почти не разговаривали с ним. С тех пор Арончик на всю жизнь запомнил, что есть что-то такое, что выше страха быть наказанным. И это что-то - Вера, из-за которой евреи погибали, и благодаря которой сохранились.

Но на этом неприятности не закончились. Разговоры о случившемся пошли по школе: кто-то из учеников видел, как Арон бросил узелок в лужу, как втаптывал его, а кто-то видел, как отец Арона вытаскивал это узел из лужи и как бережно нёс его домой.


И, поскольку пионеры должны быть правдивыми и честными, ребята рассказали о случившемся завучу школы. На защиту Арончика встала учительница Рахиль Лейбман. Она не была пионеркой и врать ей было можно. Добрая женщина стала утверждать, что своими глазами видела, как Арончик забирал бельё из стирки и нёс его домой. Ей мало кто поверил, но пришёл Шейлок Абрамович, который всё просчитал, и закрыл всем рты, сказав, что достойная во всех отношениях учительница врать не может, и что если она видела, как пионер Арон забирал бельё, значит так оно и было.

Больше об этом грехе достойного пионЭра Арона Менделевича никто не вспоминал: ни в школе, ни дома.


ГЛАВА VIII

ПАПИРОСЫ


В семье Арончика счастье и радость: родилась ещё одна сестра! Для кого радость и счастье, но для Арончика и всех - это лишняя работа и забота: та малышня ещё не подросла, а уже новый рот проклюнулся. Но в еврейских семьях рождение детей всегда принималось, как Б-жье благословение и не меньше. Ерунда все эт разговоры о трудностях и болячках, когда ты смотришь на розовощёкого малыша, сосущего большой палец. Куры несли яйца, корова давала молоко, свиньи и прочая живность: копеечка к копеечке и вот уже всё не так страшно! Все деньги собирались и аккуратно складывались в семейный банк: в подушку бабушки Миндл. Видимо, более надёжного места в доме не было.

У Арончика тоже не было ни одной свободной минуты: помогать бабушке, смотреть за малышнёй, то есть быть воспитателем, работать на огороде весной, осенью и летом. Зимой было меньше работы и больше времени для отдыха. Но семья отдыхать не привыкла.


В местечке залили каток возле одного колодца и на этом расчудесном катке катались все дети местечка: кто на санках, а кто и на самодельных коньках бралась деревянная колодка с проволокой. Да, были и настоящие коньки, но они были только лишь у детей местной знати. Остальные довольствовались тем, что у них было: главное, чтобы ехалось!

Был назначен и комендант катка: семнадцатилетний Топеле. Топеле не выговаривал половину букв и учился во втором классе много лет. Он не знал, сколько будет дважды два, не умел правильно говорить, но возомнил себя большим начальником, когда ему доверили быть комендантом, вернее, сторожем катка. О да, он был большим начальником и вся местная ребятня знала: не дай Б-г попасть в немилость к этому зверюге: изобьёт до синяков.

В редкое свободное время на каток ходил и наш Арончик. Поскольку семья Арончика была уважаемой в местечке, Топеле радушно принял мальчика и угостил его... Не конфетой, как вы подумали, друзья мои, он угостил Арона папироской! О ужас! Мальчик никогда не курил папиросы, но разве он мог ударить в грязь лицом? С видом бывалого куряги, Арончиквзял папиросу в руки, поднёс ко рту и затянулся. Лучше бы он этого не делал: слёзы брызнули из его глаз, а из горла вырвался такой кашель, что у Арончика перехватило дыхание. Но, несмотря на этот позор, Арончик пытался сохранить в себе остатки чести, продолжая затягиваться, плакать и кашлять. И в тот самый момент, когда папироса была почти выкуркена, Топеле сказал: "Тепель ты долзен тли пацки "Мотола". Понятно, плидулак?" Три пачки папирос "Мотор"! Но где, откуда у Арончика деньги на три пачки? И на одну нет, а тут три!

Мысли судорожно роились в голове бедного парня: "Одна пачка стоит 35 копеек. Три пачки - рубль и пять копеек! Что делать? Что же мне делать? Стоп! Подушка!"

Арончик побежал домой и быстренько лёг спать. То есть, не лёг спать, а сделал вид, что лёг спать, но в эту минуту в комнату вошла бабушка и потрогала губами лоб Арончика.

- Что это ты так рано спать улёгся? Может, не здоровится?

- Здоровится. Замёрз и хочу спать. Иди, бабуля, не мешай.

- Да кто тебе мешает? Я тоже прилягу. Устала. Спина болит.

- Бабушка, а принеси мне чаю!

- Утром.

- Мне холодно, я продрог.

Бабушка нехотя встала и, закутавшись в старый, как она сама, пуховый платок, пошла на кухню.

Арончик не долго думая нырнул в бабушкину подушку и вытащил оттуда рубль. Потом прыгнул в свою кровать и стал ждать бабушку с чаем.

Бабушка принесла чай, Арончик сел на кровати. Бабушка решила взбить и поправить подушку и в этот самый момент из-под подушки вылетел и плавно спланировал на пол украденный рубль.

Сказать, что Арончику стало дурно - не сказать ничего.

- Готеню! - заорала на весь дом бабушка. - Откуда ты взял эти огромные деньги? Признавайся!

На крик сбежались родители Арончика. Дело в том, что до этого момента Арончик никогда ничего чужого не брал, и поскольку вором он был совсем неопытным, он и прокололся, спрятав злосчастный рубль под подушку, но уже свою.


Папа, узнав в чём дело, сходил в другую комнату и принёс большой кожаный ремень, коим и отхлестал несостоявшегояся вора. Потом мама учуяла запах папирос и Арончику пришлось во всём сознаться. Он горько плакал, но не столько от боли, сколько от стда перед родными: ему, как никому, была хорошо известна цена этого рубля: ровно столько папа получал за пару сшитых валенок.


На следующий день папа пошёл в поселковый совет и Топеле был низвергнут с престижной и почётной должности коменданта катка. Мало того, председатель сельсовета пригрозил ему судом, если тот потребует возврата долга с мальчишек, которых оказалось совсем немало.

Но Арончик после той папиросы подсел на курение: уж очень ему хотелось быть взрослым. Сигарет не было - он с ребятами собирал окурки. А если мама отправляла его в магазин, он оставлял себе несколько копеек и в течении недели, а то и двух у него собиралась необходимая сумма на пачку папирос "Мотор". Он сделал дырку в кармане пальто и прятал папиросы там, за подкладкой.

Как-то раз, когда во дворе школы была драка, какая обычно бывает во дворах школ, одноклассник Арончика Зюня Перельман нащупал в кармане пальто мальчишки пачку папирос, о чём незамедлительно доложил директору школы Гитерману.


У Шейлока Абрамовича разговор с курильщиками был коротким:

- Немедленно приведи сюда свою маму. Пока не придёт - в школу можешь не ходить!

Если бы сейчас кому-нибудь из подростков сказали "в школу можешь не ходить", счастья было бы полные штаны. В тое далёкие годы ученик, отстранённый от школы за нарушение дисциплины, как бы приговаривался к позорному столбу. Все только и говорили: "Какой позор! Арончик-то каков! Курильщик несчастный! И где только он деньги на папиросы брал?"


Арончик, как пришибленный, два дня просидел во дворе школы, глядя на окна директора, но маме говорить о вызове боялся. Вернее, не столько боялся мамы, сколько отца. Через два дня Гитерман вышел во двор и строго сказал:

- Завтра родителей не будет в школе - исключу к чёртовой матери.

Делать нечего: пришёл Арончик домой, сказал маме. А у той проблема: школа - приличное заведение, абы в чём не пойдёшь. Пальто у Бейлы было старое-престарое, никак руки не доходили новое справить.


Пошла мама к соседке, одолжила у неё пальто, сшитое из обычного крестьянского сукна, Набросила на голову старый бабушкин пуховый платок и поплелась в школу, держа Арончика так, чтобы не вырвался. А он и не собирался вырываться. Так они и вошли в кабинет к Гитерману: сначала мама, потом сын с поникшей головой.

Гитерман строго посмотрел на Арончика и Арончику опять стало не по себе, а потом просто сказал:

- Мальчик мой! Посмотри на свою маму.

Арон поднял глаза и посмотрел на Бейлу. Бейла плакала.

- Будь мужчиной! Сделай, пожалуйста так, чтобы эта достойная во всех отношениях женщина никогда больше не проронила ни одной слезы из-за тебя и твоих выкрутасов. Те деньги, что ты прокуриваешь - выкинутые деньги. Это новый платок для твоей мамы.

Ещё раз посмотрел на Арона и вымолвил:

-Идите. Я не смею вас больше задерживать.

Арон стоял, как вкопанный. От Гитермана он ждал чего угодно, только не этих слов. Они жгли душу и заставляли плакать сердце. Это был удар, поболнее всех папиных ударов.

- Я больше не буду. Я честное слово больше никогда не буду курить. Поверьте мне! Пожалуйста!

- Я верю. Идите, - просто сказал директор и уткнулся в бумаги.

Арончик с мамой вышли из кабинета и молча побрели к дому.

Арончик сдержал слово, данное директору. Никогда в жизни он больше не притронулся к папиросам: н когда учился в школе, н когда стал студентом и даже на фронте, когда воевал, он не прикоснулся к табаку, отдавая свои сто грамм спирта и двадцать грамм махорки однополчанам.


ГЛАВА IX

МЫ ЗДЕСЬ, ДОРОГОЙ...


Окончив 7 классов еврейской школы, Арончик поступил в украинскую десятилетку и поскольку в еврейской школе все предметы, кроме русского и украинского, изучались на идиш, у парня возникли серьёзные проблемы именно с этими двумя языками. К тому же учительница, преподававшая эти два языка, имела блат в РАЙНАРКОМПРОСЕ, где работал её муж и каким-то непостижимым образом каждый год имела трёхмесячный декретный отпуск прямо посреди учебного года. Все знали, что этот отпуск - самая настоящая туфта, но никто ничего сказать не мог, даже директор Гитерман. Уроки заменить было некем и вся орава детей либо гуляла, либо изучала идиш, благо учителя этого языка имелись в наличии в необходимом количестве.

Хотя, если честно, всё остальное время, пока эта красотка находилась в школе, было потерянным точно также, как и её декретные отпуски. Про неё говорили, что и русский и украинский она знала, как турецкий султан мог знать идиш.

С этой дамочкой всё было просто: ей нужно было рассказать прочитанный текст, и поскольку никто лучше Арончика это не мог сделать, она вызывала только его. Может быть поэтому, когда в украинской школе у всех выпускников еврейской школы было по сто ошибок по украинскому языку, Арончик делал только сорок. Мама взяла репетитора и Арончик благополучно был переведён в восьмой класс.

Школу он окончил на "хорошо" и "отлично" и готовился, как и все молодые люди того времени, идти в армию.

Но и тут парню не повезло: в армию его не взяли. Вызвали в военкомат и сказали: "Не пригоден ты для воинской службы по причине плоскостопия и разных детских болезней".

Арончик не долго думая, подал документы в Житомирский пединститут и вот он уже, слава Б-гу, студент первого курса исторического факультета и по совместительству, поставщик хлеба для своей семьи.


Но не это занимало Арончика в его 18 лет. Дело в том, что одновременно с обучением в институте и поставкой хлеба, Арончик подрабатывал у юриста по фамилии Вольфман. Вольфман был вдовцом некоторое время, а потом женился на женщине с пятью детьми, да к тому же украинке. Дети были разного возраста и от разных мужей, но истосковавшись по отцам, приняли юриста, как родного, и величали его исключительно папой.

В один из дней, когда Арончик перебирал бумаги у Вольфмана, прибежал его пасынок и прямо с порога закричал: "Война"! Вольфман побледнел, посмотрел на Арончика, достал портмоне и протянул парню пятьдесят рублей.


Дальше было всё, как у всех: прибежав домой, Арончик застал плачущую мать с повесткой в руках, где было сказано, что комсомолец Арон должен явиться с вещами в военкомат и оттуда он должен отправиться защищать свою Родину от фашистских захватчиков. Всё так и было: он ушёл воевать, а всю его семью расстреляли в Черняхове. В 1946 году Арончик демобилизовался и вернулся в Черняхов, чтобы увидеть хоть кого-то из тех, кто остался в его прошлой, довоенной жизни. Не встретив никого из знакомых и родных, он пошёл в лес, сел на какой-то пенёк и долго-долго плакал. Он не плакал всю войну. Ни одна слеза не выкатилась из его прекрасных глаз, когда он шёл в атаку, когда хоронил друзей, когда узнал о смерти семьи. А сейчас он оплакивал их всех, ушедших в небытие. Горе его было настолько сильным, что он не заметил, как заснул. Война научила его спасть сидя и сейчас, облокотившись на торчащий из земли сук, боец красной армии Арон спал, а из его глаз продолжали течь слёзы. И лишь дуновенье ветра, который вдруг поднялся неизвестно откуда, осушило эту солёную влагу на его лице. Арончик улыбнулся во сне. Ему приснилась мама. Она, почти прозрачная и невесомая, подошла к сыну и, коснувшись его лица, прошептала: "Милый мой Арончик! Не печалься! Мы все здесь: и твой отец, и твоя бабушка Миндл, и твои братья и сестричка... Мы все здесь."

"Где, мамочка?"- спросил сквозь сон Арончик.

"Дома, сыночек, дома!" - ответила мама и прижала к себе голову сына.

"Мама, отец не сердится на меня?"

"За что, мальчик мой, он должен на тебя сердиться?"

"За то, что я живу, а вас нет".

"Нет, конечно! Разве он может на тебя сердиться! И потом, почему это ты решил, что нас нет? Мы есть! Человек не может исчезнуть просто так, как буд-то его и не было!"

" Но если вы есть, то почему я вас не вижу? Почему не могу обнять вас?"

"Мы здесь, дорогой, в твоём сердце!" - и мама положила свою прозрачную руку туда, где стучало, билось, болело сердце еврейского маленького мальчика по имени Арончик.

26.06.2017 г.


ЭПИЛОГ


Передо мной лежат тетради деда Изи, Идла Айзмана. Их немного: всего четыре. Обёрнутые в газеты, исписанные до последнего листка аккуратным почерком, причём писал Изя только на одной странице, лежат они на моём столе.


Прочитав последнюю тетрадь я поняла вдруг поняла: всё, что Идл писал в течении последних лет жизни в Израиле - это памятник, воздвигнутый этим удивительным человеком не только погибшим евреям маленького еврейского местечка Черняхов. Это памятник шести миллионам уничтоженных людей еврейской национальности во время Второй Мировой войны. Шесть ли миллионов их было или больше -= теперь уже никто вам точно не скажет, ибо многие имена так и остались неизвестными, а тела были сброшены в братские могилы без всяких записей, как хлам.


Их убивали зав то, что они были евреями. В иудаизме этот период времени имеет своё название - ШОА, что в переводе на русский означает КАТАСТРОФА. Ёмкое слово, не правда ли? Но и это слово не описывает всех ужасов, всыпавших на долю моего народа.


Дневники Ида Айзмана это своего рода "Чёрная книга-2", но при всех ужасах, описанных на страницах этих тетрадей, в них много света. Так много, что становится нестерпимо больно глазам и хочется надеть солнцезащитные очки. Хотя, скорее всего, больно от солёных слёз, что текут ручьём и режут глаза, а очки нужны для того, чтобы спрятаться, зачем кому-то видеть эти слёзы? Душе очки не нужны - душа плачет невидимыми слезами.


Перечитывая тетради, я поняла, что повесть "Арончик" автобиографическая - в ней Идл Айзман рассказывал о себе и своей семье. Видимо, так было удобнее, ибо когда рассказываешь от третьего лица, боль притупляется и все события рассматриваешь под другим ракурсом, менее болезненным, что ли...

Так же я поняла, что из переданных мне дневников, более чем я написала, ничего больше написать не получится: Идл крутился в своих очерках вокруг одних и тех же фактов, фамилий, событий. И даже описывал так же. Он всё время возвращался и возвращался к прошлому, боясь упустить какие-то мелкие детали.


После написания пяти первых рассказов я попала в больницу. Давление зашкаливало, как только я погружалась в эти истории. Такое чувство, что я не со стороны смотрела на происходящие в далёком прошлом события, а как бы изнутри: настолько отчётливо видела предметы быта, улочки и даже людей, что мне становилось страшно: неужели эти дневники и есть та самая МАШИНА ВРЕМЕНИ, о которой столько написано, сказано и даже показано в фантастических фильмах?

Мне иногда казалось, что я чувствовала даже запахи, что неслись из раскрытых окон домишек, видела красоту весеннего местечка, слышала голоса, выстрелы, крики о помощи... Всё было настолько образно и правдоподобно, особенно ужасы сорок первого года, что сердце моё не выдержало и я попала на больничную койку. И, лёжа на этой койке, я вдруг подумала: если мне так тяжело при прочтении, каково было им там, в том маленьком местечке, которое перестало существовать, поскольку 99% его жителей было уничтожено? Каково было евреям всех маленьких местечек, включая мой родной Изяслав, где в одной общей могиле похоронена вся семья моего отца?


Как жил, например, последние минуты своей жизни полный тёзка моего деда, простой трудяга, сапожник, богомольный и честный Моше Фельдман, на глазах которого убили пять красавиц дочерей? Правда, потом палачи смилостивились и разрешили несчастному старику помолиться за души невинно убиенных девушек, прежде чем убили самого Мойшу...


Что чувствовал в последние минуты жизни самый богомольный еврей местечка Эрл Цейтлис, когда на его глазах убили его любимую жену Рейзл, а его самого утопили в деревянном уличном туалете вместе с кантором Эсей?


Как описать ужас уважаемой семьи Грузинских, на глазах у которых беременную молодую женщину Геню убивали медленно, срезая с неё, ещё живой, куски мяса?

Или, как провели последние минуты жизни Вевел Кипер и Мойша Коган, когда их привязали к хвостам лошадей и тянули от Черняхова до Житомера, а потом всё же одарили милостью и повесили, чтобы больше не мучались?


Идл несколько раз написал такую фразу в своих дневниках: "Звери о четырёх ногах это не могли бы сделать. Но звери о двух ногах это сделали, да будут они прокляты..."

Поэтому, заканчивая писать эту книгу, я решила ещё раз внимательно прочитать дневники и выписать все имена и фамилии тех, кого уже давно нет на этой Земле и кого помнил при жизни Идл Айзман. Об умерших принято говорить: они ушли. Люди из дневников не ушли - их убили. Бесчеловечно. Страшно. Навсегда. Мне кажется, что я слышу, как Идл Айзман оттуда, сверху просит меня это сделать, чтобы мир смог прочитать ставшие святыми имена и склонить голову в немом почтении к памяти безвинно убиенных.


Память им вечная:


АЙЗМАН РЕЙЗЛ БЕНЦИОНОВНА - Мать Идла Айзмана. 1900-1941

АЙЗМАН СЁМА ШУЛЕВИЧ - брат. 1929-1941

АЙЗМАН ФИРА ШУЛЕВНА - сестра. 1932 - 1941

АЙЗМАН РАЯ ШУЛЕВНА - сестра. 1938 - 1941.

Уехали в эвакуацию но вернулись, не доехав до Житомира и были убиты.

КАНТОР ЭСЯ

АРЛ ЦЕЙТЛИС И ЕГО ЖЕНА РЕЙЗЛ

МОШЕ ФЕЛЬДМАН, сапожник, и его пять дочерей

МОЙШЕ КОГАН - секретарь местечкового совета

ВЕВЕЛ КИПЕР И ЕГО БРАТ ПИНЯ КИПЕР с семьёй, их МАТЬ МИНДЛ, которой перед смертью дпли молоток и предложили разбить памятник Ленину. Молотком она ударила полицая и была убита на месте. Об этой женщине написано, что в 1918 году она прятала евреев во время погромов, так как жила не на еврейской улице. Помогала всем, кому могла и не могла помочь.

МОЙШЕ КОГАН

СЕМЬЯ ГРУЗИНСКИХ - возчики, владельцы самых лучших лошадей в районе.

НОХУМ АЛТЕР, прятался вместе с Грузинскими, вышел, чтобы посмотреть, что стало с квартирой, был пойман, сдал Грузинских в обмен на жизнь, но был убит.

ФИШБЕЙН (имя не известно), часовых дел мастер. Пробовал с семьёй эвакуироваться, но вынужден был вернуться. Убиты все члены его семьи.

ХАЯ И ХАНА ШИРМАН и их семья, а также семья жениха Хаи МОТЛА ШТЕЙНБЕРГА. Сам Мотл погиб на фронте.

ИТА БУДИЛОВСКАЯ - приехала со своим мужем и дочерью Броней перед самым началом войны из Биробиджана. Муж остался жив, воевал.

ДАВИД МИЛЛЕР - хлебопёк, его жена РЕЙЗЛ. Их дочь Рива осталась жива.

Семья ФАЛЬКОВИЧ.

Семья ШТЕЙНМАН. Отец работал советником у немцев, которые жили в Черрняхове и в деревнях. Немцы пообещалли ему, что спасут, но убили всю семью: жену ЙОХУ и дочь. Остались в живых воевавшие сыновья Льон и Давид.

Семья ШИМЛ и ГИТЛ ВЕКСЛЕР.

Семья МЕЙЕРА ВАКСА: умалишённый сын МЕНАША ВАКС, убит в первый день, когда фашисты вступили в Черняхов. Сын ФИВЛ ВАКС, семья сына БЕРЛА ВАКСА. Сам Берл Вакс погиб на фронте.

ИЦИК ИГДАЛ, самый лучший портной и артист самодеятельного коллектива Черняхова, его жена БЛЮМА и дочь. Остались живы сыновья Лейбл и Аарон.

Семья ЛАНДМАН.

Семья ПОТИЕВСКИХ.

Жена ДАВИДА ГЕРТМАНА, ХИНЯ. Давид был в партизанах. Когда фашисты были близ Черняхова, Давид захотел посмотреть, как там его жена. Был пойман и расстрелян.

Семья ТАМАРКИНЫХ.

НИСЕЛЬ и РАХИЛЬ ЛЕРМАН, старики. Многие из их детей погибли на фронте. Сын Янкель инвалид ВОВ, выжил.

Семья МАРГУЛИС.

Семья МОЙШЕ ШРАЙБМАНА, его жена и дочь.

Семья БОРУХА ШРАЙБМАНА.

ШМУЛЬ ШРАЙБМАН и его жена, родители Мойшё и Боруха.

ИДЛ КОТЛЯР - стекольщик, его жена ЧЕРНА.

ВЕРА ФЕЦЕР и её мама.

Семья БУХИНДЕР.


И многие, многие другие, чьи имена и фамилии уже давно стёрты из памяти Земли.


УБИТЫ ВСЕ ЕВРЕИ ГОРОДКОВ:


ЖИТОМИР,

ЧЕРНЯХОВ,

ПУЛИН,

ТРОЯНОВ,

ВОЛОДАРСК,

АНДРУШОВКА,

ОВРУЧ,

ЧОПОВИЧИ,

МАЛИН,

СЛОВЕЧНО,

НОВГОРОД-ВОЛЫНСК,

КОРОСТЕНЬ,

КОТЕЛЬНЯ и многих других...


Заканчивается дневник такими словами:


"В моём очерке написана малая часть фамилий, жертв местечка Черняхов. Очень многие фамилии забыты.

Сколько доброго принесли бы миру эти безвинно убитые!

Земля погрязла в крови и десятки поколений должны прожить праведно, чтобы очиститься от этой бойни...

ЕВРЕИ ВСЕГО СВЕТА! ПОМНИТЕ!

О БЕЗВИННО ПОГИБШИХ 1939-1945 г. ПОМНИТЕ!

ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЯ НАДО ПЕРЕДАТЬ ОБ ЭТОЙ ТРАГЕДИИ. ЭТО БУДЕТ ИМ (УБИТЫМ) ПАМЯТНИК.

ЕВРЕИ, НЕ ЗАБУДЬТЕ ОБ ЭТОМ, ЧТОБЫ НИКОГДА НЕ ПОВТОРИЛОСЬ ТАКОЕ НЕСЧАСТЬЕ..."


Из еврейской поминальной молитвы:

"...Отец милосердия, обитающий в высотах, по великой милости Своей, пусть с состраданием вспомнит Он благочестивых, прямодушных и непорочных - все общины святых, отдавших свои жизни во имя освящения Имени Его. Стремительны, как орлы, и могучи, словно львы, были они, исполняя волю Творца своего, желание своего Создателя. Да вспомнит Б-г наш благосклонно и их, и всех праведников мира и отомстит за пролитую кровь рабов своих. Как записал в Торе Моше, избранник Б-га: "Ликуйте, все колена народа Его! Ибо отомстит Он за кровь рабов Своих, обрушит возмездие на их врагов и утешит землю свою и народ свой". И написано пророками, рабами Твоими: "И прощу я, но крови (народа моего) не прощу", - сказал Г-сподь, обитающий в Сионе". И в святых Писаниях сказано: "Зачем, чтобы народы говорили: "где же Б-г их?" Пусть станет известно об этом народам, и да увидим мы это своими глазами: отмщение за пролитую кровь рабов твоих". И сказано: "Ибо Он взыскивает за кровь и помнит о ней, не забывает стоны страдальцев". И сказано: "Будет судить Он народы за великое множество убитых ими, покарает правителей могущественных государств, которые гордятся тем, что пьют из реки изобилия, протекающей по их земле"...


30 июля 2017 г.

Клайпеда, Литва - Петах-Тиква, Израиль.