# Сказки для взрослых

Валерий Николаевич Михайлов

В сборник вошли следующие сказки: Кружева; Мэриен; Беда; Носферато; Предназначение; Тишина; Сад; Из любви к людям; Маска; Музыка Вечного Счастья; Непобедимый народ; Костюмированный бал; Цветущая долина; Урок; Очень грустная сказка; Дом с тысячей дверей; Пару тысяч лет назад; Когда цветет папоротник.

ОГЛАВЛЕНИЕ


Кружева

Мэриен

Беда

Носферато

Предназначение

Тишина

Сад

Из любви к людям

Маска

Музыка Вечного Счастья

Непобедимый народ

Костюмированный бал

Цветущая долина

Урок

Очень грустная сказка

Дом с тысячей дверей

Пару тысяч лет назад

Когда цветет папоротник


КРУЖЕВА


Когда-то давно в одном городе жил судья. Он судил так, что не только выигравшая, но и проигравшая сторона покидала суд с благодарностью, и за многие годы службы не вынес ни одного несправедливого приговора. Казалось, что своим невидящим наш бренный мир взором, он проникал в суть вопроса, легко распутывая самые запутанные дела. Многие спрашивали его с почтением, из каких глубин черпает он мудрость. 'Я ее слышу, - отвечал он, - истина похожа на кружева', - а кружева были его страстью. Он мог дни напролет сидеть с кружевами в руках, мысленно распутывая их орнамент.

Людям свойственно жить глазами, поэтому мы с таким состраданием смотрим на слепых. Слепой - это почти что мертвый, думают зрячие. Судья же не нуждался в зрении. Остальные его чувства были настолько тонкими, что он замечал даже то, что ускользало от остальных. Этим и объяснялся его успех. По дыханию, по шороху, по запаху пота, по запаху самих мыслей он определял меру вины и степень наказания. Слепой от рождения, он был более зрячим, чем многие другие.

Одно только было ему не подвластно - тишина. Его мир всегда наполняли звуки, и там, где для других была тишина, для него был стук сердца, звук движения крови, роста волос, шорох мыслей. Тишина для него была только словом, таким же неведомым, как цвет или пейзаж. Он же мечтал хоть на мгновение ее услышать. И однажды тишина предстала перед ним в виде кружева, которое плелось у него в душе. ВСЕ ЕСТЬ ТИШИНА! - словно молния сверкнула у него в сознании. С тех пор он ничего не слышал, кроме тишины. Он стал другим человеком. Его больше не заботили закон, порядок, справедливость. Только только кружево тишины, в которое вплеталась вся вселенная.

Само его присутствие превратилось в суд без суда. 'Нас судил сам господь', - говорили люди, и были в чем-то правы, ибо если где-то и есть бог, то имя ему ТИШИНА. Судья больше не вел процессы. Он тихо жил, практически не покидая своей комнаты, но люди постоянно ощущали его присутствие, и никто не решался на преступление.

Однажды Люди не выдержали. Они пришли к нему, не сговариваясь. Весь город пришел, чтобы убить его. 'Выходи!' - кричали они. Когда же он вышел из дома, наступила гробовая тишина. Еще минуту назад желавшая крови толпа превратилась в ручного зверушку. 'Я вышел', - сказал он спокойно людям. Тогда они бросились перед ним на колени, умоляя его о прощении. 'Глупые, это не вы... Это тишина... Так что делайте свое дело'. Но люди только громче завопили о прощении. 'Делайте!' - приказал он, и словно неведомая сила подняла людей с колен.

Говорят, он умер с улыбкой на лице.


МЭРИЕН


Здравствуй милая. Вон ты уже какая. Проснулась совсем. Соскучилась? Как спалось-зимовалось?

И словно в ответ ему, она прошелестела своими молодыми еще липкими и душистыми листочками. Да, она изменилась с тех пор. Выросла, укоренилась, стала совсем большой и сильной.

Утро поразило его своей тишиной. И хотя он готовился к ней, знал, что кроме него никого больше не осталось в деревне, он и представить себе не мог, что где-то в мире есть такая абсолютная тишина. Пусть не всегда было слышно людей, но кричали петухи, блеяли овцы, мычали коровы. Ночью переговаривались собаки, а глухая Салли включала на полную громкость свой радиоприемник с утра пораньше. С тех пор, как она потеряла остатки слуха, радио слушала вся округа, кроме самой Салли. Это было настолько буднично-привычным, что он не обращал ни на что внимания, но сегодня слух резала тишина.

Впервые они появились с неделю назад. Молодые, энергичные, в форменных куртках и фуражках, отчего их сразу приняли за солдат (полицейским в деревне нечего было делать). Все почему-то решили, что началась война, хотя солдаты вполне могли быть и на учениях. В деревне началась паника. Развизжались бабы, стали растаскивать ничего не понимающих, и поэтому упирающихся, что было сил детей, прятать их по подвалам, а затем молиться и, плача, вспоминать ту войну, когда вот так увели...

Паника стихла сама собой, как и началась. Пришедшим удалось объяснить, что они не солдаты, а служба спасения, и к солдатам не имеют никакого отношения. Но они пришли с дурной вестью. Где-то что-то прохудилось, что-то затопило, и теперь сотни людей пытаются устранить... Но если эта штука все-таки прорвет, долина превратится в большое озеро, так что жителям деревни строго-настрого запрещалось далеко отходить от своих домов, и предписывалось быть готовыми к срочной эвакуации.

Тогда он не предал их появлению никакого значения. Вот уже несколько лет он жил одним днем, полностью отдаваясь домашним делам, и заботе о ней: поливал, опрыскивал, удобрял, защищал от зверей и людей, которые так и норовят все сломать... Тогда он не обратил на них внимания...

Вчера они появились вновь. Теперь их было значительно больше, и они были на огромных грузовиках-вездеходах с мигалками. Ждать больше было нельзя. Стихия оказалась сильней человека, и сюда, набирая скорость, мчится селевой поток. Деревня превратилась в потревоженный муравейник. Все бегали, суетились, спорили из-за места в грузовиках, мигающих разноцветными огнями и напоминающих мифических чудовищ. Наконец, все разместились, и колонна двинулась. Впереди ехали грузовики, за ними шли те, кто гнал скот.

Мэриен! Когда спасатель поведал ему о надвигающейся беде, и он понял, что уже слишком поздно, что она уже не вынесет... Он не стал вдаваться в подробности, не стал спорить с объявившим ему об эвакуации спасателем. Он даже не спросил, что случилось. Тот пытался рассказывать о селевом потоке, о том, что где-то что-то подмыло, где-то что-то перекрыло, и теперь на них надвигается... Да, сказал он спасателю, конечно, а сам раздал свое барахло редким друзьям и ушел в горы, откуда была видна деревня, и где его никому не пришло бы в голову искать, хотя никому и так не пришло в голову его искать. О нем вообще некому было помнить в деревне. Он подождал, пока колонна скроется за горизонтом, и вернулся домой, чтобы провести там последнюю ночь.

Утро. Он один в умершей за несколько часов деревне, умершей еще до того, как стихия, даже не заметив, снесет ее с лица земли. Птицы и те улетели из этого проклятого места. Времени оставалось мало. Он быстро собрал вещи и отправился к ней. Утро было по настоящему весенним. Несмотря на прохладу, восходящее солнце обещало теплый денек, один из тех, которым так радовалась, как могла радоваться только она... Мэриен-Мэриен...

Он влюбился в нее с первого взгляда. Из-за нее он и остался в этой забытой богом деревне, куда заехал на пару дней, чтобы... Она была бойкой, веселой, неугомонной. Казалось, что жизнь бьет из нее фонтаном. Они поженились. Прожили вместе несколько счастливых лет. С годами его страсть только набирала силу и становилась все неистовей. Детей у них не было, но они сильно не переживали, ведь у него была она, а у нее он. Она обожала его безумной, всепожирающей страстью.

Тогда был такой же замечательный весенний день. Было тихо. Воздух сводил с ума дурманящими ароматами. Они бросили все дела и решили устроить маленький пикничок на любимой (там он признался ей в любви) лесной поляне. И вот ни с того, ни с сего эта странная молния, и Мэриен, превратившаяся в дерево на его глазах.

Ему и в голову не могло прийти, что можно встретить другую женщину, что она умерла, перестала быть человеком. Он любил ее и продолжал любить, несмотря ни на что. Он жил, ни о чем не думая. Ел, спал, убирал, занимался хозяйством. Он делал это в близком к сомнамбулическому состоянии. Его голова была пустой, ватной и гудела, как старый трансформатор. Все свободное время он проводил с ней. Он вскапывал землю, удобрял, опрыскивал, делал все необходимое, а потом садился возле нее на землю, и впадал в оцепенение, пока не начинал слышать ее голос...

Все решили, что он чокнутый, а после того, как он выгнал пинками из дома священника за то, что тот попытался наставить его на путь истинный... Священник попытался ему намекнуть, что его отношение к дереву напоминает идолопоклонничество, а это греховно, и противоречит истинной вере... Он взбесился, и если бы не быстрые ноги, кто знает, что бы было со святым отцом. С тех пор люди старались держаться от него подальше, хотя продолжали относиться к нему с сочувствием.

Он жил своей женой. Она продолжала оставаться разной, как была всегда разной в прошлой жизни. Летом нежной и ласковой, зимой тихой и задумчивой. Весной...

Он поставил сумку возле нее на землю. Достал бутылку вина, еду. Наполнив бокалы, он вылил содержимое ее бокала на землю, затем осушил свой. Ну вот, милая, скоро мы встретимся. Надеюсь, тот мир лучше. А это на случай малодушия. Он достал цепь, на какие обычно сажают собак, ловко приковал себя к дереву и зашвырнул как можно дальше инструменты.


БЕДА


Мы ждали. Она должна была прийти этой чертовой ночью. Уже с обеда замолчали обычно переговаривающиеся между собой собаки, исчезли, затихли птицы. Даже легкий ветерок, который обычно бывает и в тихую погоду, тоже забился подальше в нору, и боялся, как те, кто был на цепи и не мог мчаться прочь со всех четырех ног, жадно ловя ртом холодный, зимний воздух.

К вечеру почувствовали ее и мы. Маме, которой не помогал обычный набор 'от сердца', 'от давления', 'от головы', пришлось делать укол: двойная доза лекарства, а потом еще...

Беда была в тяжелом, лишенном жизни и вызывавшем усталость и одышку воздухе, который давил на уши, словно я был глубоко под водой. Она была в боли, пульсировавшей в сдавленном спазмами затылке, оставшейся даже после двух или трех таблеток Баралгина, хотя обычно мне хватало одной. Была она и в противном животном страхе, заставляющем бояться всего и вызывающем липкий противный пот. Больше всего мне хотелось забраться с головой, как есть в одежде, под одеяло, спрятаться, закрыть глаза и ни о чем не думать.

Вместо этого я тихо выматерился и начал собираться на улицу.

- Ты куда? - спросила мама.

- В гараж за ключами. Надо отсоединить газовый баллон. На всякий случай, - добавил я, чтобы как-то приободрить маму.

- Ты ж не долго?

- Конечно, ма.

На дворе светило солнце, был легкий мороз. Свежий, еще совсем чистый снег приятно скрипел под ногами. Мне вдруг захотелось курить.

- Вот черт! - сказал я себе. Надо же, после шести лет воздержания от табака. Правда, что эта зараза остается навсегда.

Я быстро отсоединил баллон и хотел сначала отнести его в сарай, но, подумав, решил положить в огороде, подальше от дома. Конечно, это был, скорее, способ успокоения, чем выход, но лучше уж так. Лучше уж так... Газ заканчивался, и баллон был сравнительно легким. Вот так, между кустами роз будет нормально. Я обошел наш старый саманный, обложенный кирпичом дом, проверил хлипкие ставни, словно это могло помочь. Ближе к ночи я потушил и вычистил печку. На какое-то время тепла батарей еще хватит, потом. До потом надо еще дожить. Никогда еще эти слова не были столь актуальны. Главной, а, пожалуй, единственной надеждой был погреб. Хорошо, что я сохранил вход из дома. Чтобы хоть чем-то себя занять, я освободил крышку, 'на всякий случай' спустился в подвал, осмотрелся. Ничего, только надо заранее принести теплые вещи. Тогда будет не до них.

- А мы в детстве прятались под кровать. Тогда у нас часто были воробьиные грозы. Не знаю, почему они так назывались. Молнии били одна за другой, не переставая. Столько домов тогда сгорело. Стоило начаться грозе, как мы (мама и ее сестры: Лена и Катя) заберемся под кровать и сидим, словно это могло спасти... А в войну мы прятались в погреб. У нас тогда были глубокие погреба. И мы по несколько семей... Вот все помню, как мы тогда в туалет ходили, не помню, хоть убей, - вспоминала мама.

Ночью, часов в одиннадцать отключили электричество.

- Включить свет? - спросил я у мамы.

- Так отключили.

- Я имею в виду свечи.

- Где ты их будешь искать? Иди лучше сюда. Посидим...

Я сел рядом с ней на кровать. Она взяла меня за руку. Мы тихо сидели и слушали, как тикают часы.

- Хоть посидим вместе, - сказала мама.

Ее слова вызвали в моей душе приступ боли. Хоть посидим... Неужели нужно подобное ожидание для того, чтобы вот так просто посидеть с самым близким, самым родным человеком! Я целыми днями мог заниматься своими делами, так с ней и не заговорив, а она все держала в себе, моя одинокая рядом с сыном мама!

Я не был единственным ребенком в семье. У меня есть старший брат, но после... Мы не виделись уже несколько лет.

- Кажется, становится легче, - неуверенно сказала мама, и вдруг одна, а следом другая залаяли собаки, зарычал мотор трактора.

- Кажется, обошлось. Который час?

- Полшестого.

- Похоже, обошлось. Пойду, открою ставни.

На чистом и особенно звездном небе светила огромная, полная луна. Было светло настолько, что можно было читать.

- Сережа! Сергей!

Возле калитки стояла Галина, новая жена брата. Вот так сюрприз!

- Пойдем, скорее, - она схватила меня за руку, когда я подошел.

- Что случилось? - спросил я, видя, что Галина в истерике.

- Пойдем, там... - она тянула меня за руку через забор, не давая открыть калитку.

- Да не тяни ты! Дай выйти.

- Извини, - она отпустила мою руку, но стоило мне оказаться за двором, как она снова схватила меня за руку и потащила за собой к старой церкви, которая была рядом с домом.

Навстречу шел брат. Он немного постарел. У него был грустный и какой-то обреченный вид. Когда между нами осталось несколько шагов, его лицо огрызнулось в зверином оскале волчьей пасти. За обликом брата скрывался монстр, чудовище, порождение ночных кошмаров. И это после того, как я уже вздохнул с облегчением! Я был не в силах что-либо сделать, чтобы помешать ему. В бессильной злобе я кричал слова проклятия. Он улыбнулся. Он улыбнулся мне, мой старший брат. Глаза наши встретились, и вдруг я понял. Я все понял! Уже тогда, несколько лет назад!.. И это ради нас! Ради нашей безопасности!

- Прости! - крикнул я брату, но он уже метнулся черной тенью за угол церкви, заметив что-то позади меня.

Ко мне спешила мама. Она услышала крики, и поспешила на помощь, в чем была, даже не подумав одеться.

- Все нормально, мамочка, все хорошо! - повторял я, идя ей навстречу, а по моим щекам текли слезы.


НОСФЕРАТО


Носферато, вампир, Дракула, исчадие ада, демон ночи... И это, пожалуй, еще самые безобидные названия, которыми наградили меня представители человечества - эти самодовольные, тупые ублюдки, решившие, что они знают все и вся. Я ненавижу людей? Нет, скорее, я к ним равнодушен. Для меня они не более, чем досадное недоразумение, если они, конечно, не пытаются мне мешать. Что я тогда делаю? Устраняю помеху, независимо от пола, возраста или вероисповедания. Устраняю так, как, наверное, расчищают снег: иногда приятно размять мышцы, иногда это может раздражать. Не больше. Настоящую ненависть я испытывал когда-то давно по отношению к какому-то десятку человек... Этих я тоже убил, убил медленно и со вкусом. Других я убивал легко и без лишней жестокости. Я убийца? Ну и что. К тому же это, скорее, не отличительная черта, а то общее, что делает меня похожим на людей. Люди такие же убийцы, как и я, за тем лишь исключением, что я индивидуалист, а они в большинстве своем стадные твари, считающие врагами всех, кто находится вне их стада. Хотя нет, я не сжигаю живьем, не устраиваю пыток, не бомблю города, не унижаю и не избиваю лишь потому, что на мне форма служителя порядка, гарантирующая безнаказанность. Куда мне до моих обличителей, говорящих по большей части ложь. Я не пью кровь, которая до отвращения пахнет людьми. Что я ем? То же, что и большинство двуногих, лишенных перьев, только в значительно меньших объемах, потому что я научился управлять своим метаболизмом.

Я никогда не превращал людей в себе подобных. Мне это ни к чему, да и не в моих силах. Я никогда не участвовал в крестовых походах. Я всегда был выше того, чтобы убивать людей лишь за то, что у них иные предрассудки, чем у меня.

А вот любовь у меня была. Страстная, всепоглощающая любовь. И было предательство. Родной брат с лучшими моими друзьями... Они заперли меня в подвале замка, без еды, без воды, без света. Они замуровали вход, оставив лишь небольшое отверстие, чтобы я мог дышать. Смерть от удушья была, по их мнению, слишком для меня легкой. Ей же сказали, что я погиб, и вернули медальон, с которым я никогда не расставался. Она умерла от любви. Нет, она не убивала себя, она закрылась в своей комнате, отказалась от воды и пищи, и... сейчас бы это назвали смертью от длительного воздействия стрессогенных факторов. Она умерла практически перед свадьбой. Ее папочка заключил с моим братцем выгодную сделку. Выгодную для всех, кроме нее... На нее вообще всем было наплевать. Я не проклял бога лишь потому, что не верил, да и сейчас не верю в этого бездушного садиста с извращенной фантазией.

Как я вырвался на свободу? Моя воля сконцентрировалась до такой степени, что превратилась в кристалл тверже алмаза; кристалл, который мог резать все, даже время. Я опоздал. Когда я вышел, она была мертва. Тогда я навестил сначала братца, а потом и всех остальных. Это был единственный раз, когда я убивал медленно, очень медленно. Я превратил убийство в искусство, наслаждаясь мучениями моих врагов. После этого во мне словно бы все выключили. Я впал в долгий анабиоз. Столетиями я блуждал в мире снов, чтобы встретиться с ней вновь. Природа имеет привычку повторяться, и рано или поздно она должна была вновь появиться на свет. Шли столетия. Мой замок ветшал. Дороги зарастали деревьями. Моими редкими гостями были воры, дезертиры, скрывающиеся преступники, и прочая мразь, ищущая логово потемней. Этих я просто скидывал со стен замка, и дикие звери возносили мне молитвы во время своих трапез. Тогда-то и поползли слухи, ставшие основой россказней про то, что я вампир.

Однажды я услышал ее. Она жила в большом городе и готовилась к свадьбе. Это была мерзкая по своей природе сделка, напоминающая торговлю рабами. Мы встретились, и время исчезло. Не было больше веков ожидания. Наши чувства вспыхнули с новой силой. Я хотел увезти ее туда, где мы могли бы быть счастливы. Я никого не хотел убивать. Но ее папочка вместе с несостоявшимся зятем решили переиграть по-другому. Они наняли людей, чтобы те уничтожили даже малейшие воспоминания обо мне. Глупцы! Они не ведали, против кого пошли, но не будем много говорить о покойниках. Их уже нет, но один проклятый выстрел достиг своей цели, и вот теперь она умирает у меня на руках. Она умирает, и я не в силах ничего сделать. Через несколько мгновений остановится ее сердце, и мое сердце остановится в тот же миг. Мы уйдем, навсегда уйдем из этого жестокого мира, уйдем не оглядываясь, уйдем, чтобы никогда сюда больше не возвращаться.


ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ


Предназначение. Почему-то почти все думают, что за этим словом обязательно должно скрываться нечто грандиозное, великое, превращающее человека в героя, заставляющее его превозмогать себя, превозмогать других. Всем так и видится имя счастливца, вписанное большими буквами в книгу истории на ее золотых страницах.

Какая глупость! Какая наивная чушь! Только единицам дано понять, каково это, жить и не сметь поступить иначе, жить, как написано, как предопределено. Хотя, если верить Его словам, не тем, что для толпы и тех одиннадцати, что считают себя Его избранниками, а настоящим, истинным словам, сказанным шепотом наедине, у каждого в этой жизни есть предназначение. И даже жалкое, казалось бы, никому не нужное существование бедняка - это тоже своего рода предназначение. Предназначение для большинства, для тех, кому нужен пастырь, для овец.

Немногим в этом мире суждено стать богачами или прославиться. Еще меньше тех, кому предначертано стать героями, а тех, кому дано хоть в чем-то здесь разобраться, хоть что-то понять в этом запутаннейшем и в то же время простом мире, вообще единицы, не говоря о тех... Но об этом молчок. Большинство вообще являются декорациями или статистами, безликой массой, одной из стихий, что подобно наводнению и урагану с завидной постоянностью обрушивается на грешную землю.

Почему я говорю об этом с такой уверенностью? Да потому, что я - человек с Предназначением. Один из тысяч миллиардов. Человек с предназначением, от которого отказался бы любой, включая меня! Если бы я мог хоть на шаг отступить от заданной роли! Но небеса распорядились именно так, а с небесами без толку спорить.

О собственном предназначении я узнал... Да, собственно, сколько я себя помню, столько я о нем и знал. Я не знал, ни что меня ожидает, ни в чем заключается моя роль, иначе я бы еще тогда наложил на себя руки. Я знал лишь то, что наступит время, и я буду призван исполнить свой долг. У меня не было видений, мне не слышались голоса, ко мне не являлись волхвы, да и настоящих, заставляющих верить чудес я не видел. Я просто знал об этом всегда. Знал и молчал.

Я не кричал о предназначении на каждом углу, что сделал бы, наверно, любой мальчишка на моем месте. Никому. Ни родителям, ни священникам, ни верным друзьям... Даже той, что я встретил, и которую мне пришлось оставить, даже той, которую я встретил позже, и которая оставила меня. Никому, ни слова, никогда...

И вот однажды я встретил Его, окруженного не понимающими ничего из того, что он пытался им дать, людьми. Отчаявшись, он твердил им: Слушайте, смотрите, бодрствуйте... Но что для них были эти слова!

Он тоже сразу узнал меня. Пойдем, сказал он, я знаю, кто ты, и для чего здесь. Он заговорил со мной, и некая, невидимая сущность коснулась моего естества. Сомнений не осталось, и я присоединился к нему. Если бы я знал, что меня ожидало!

Пойми, мы с тобой здесь только актеры, убеждал он меня накануне, хоть и главные, но все же актеры. Не нами придумана эта пьеса, не нам ее судить. От нас ничего не зависит. Мы существуем лишь затем, чтобы исполнить, так исполним же предначертанное до конца.

Признаюсь, я смалодушничал. Я хотел отказаться, хотел просто уйти, хотел найти хоть одну возможность не делать того. Он словно прочел мои мысли. Это действительно будет предательством, сказал он тогда мне. Странная штука жизнь. Есть только один способ не предать, который для всех других будет выглядеть, как предательство. Что так, что этак. Предательство по форме или предательство по духу?

Я не могу тебя принуждать, но пойми, я больше ни на кого не могу рассчитывать... Эти его слова были решающими.

Я сделал все, что он хотел, но... Не должен был я приходить тогда в сад. Но я не мог вот так, не простившись... Я нашел Его там, готового к встрече. Мы крепко обнялись и поцеловали друг друга, чтобы больше никогда уже не встретиться в этом мире.

Прости, сказал он мне на прощанье, прости, ибо обрекаю тебя на смерть и вечный позор... Прости.

Что ж, если так. На это не наша воля, хотел я ему ответить, но было уже поздно, да и нельзя мне было с Ним говорить, иначе все было бы напрасно. Я и так чуть не погубил все своим поцелуем.

Прости...

Его ждали смерть и вечная слава, меня смерть и вечный позор. У каждого героя есть свой злодей, и здесь ничего не попишешь. Мы всего лишь актеры, как сказал мне когда-то он. Всего лишь актеры...

Мне осталось сыграть последнюю сцену, наверно, одну из самых легких. По крайней мере, в исполнении. Мертвое, сухое дерево я заприметил еще давно.

Веревка легко перекинулась через сук.

Прости. Прости и до встречи! Крикнул я в никуда...


ТИШИНА


Кайл любил просыпаться медленно, любил полежать с закрытыми глазами, досмотреть остатки сна. Он любил промежуточное состояние между сном и бодрствованием, когда тело еще спит, а сознание уже начинает контролировать ситуацию, и можно изменять сюжет сновидения по своему усмотрению. Окончательно проснувшись, Кайл по привычке посмотрел на часы, хотя мог бы этого и не делать. С тех пор, как они поселились на острове, он каждый день просыпался в 9-50. Кайл был противником насилия над собственным организмом, этим ежедневно-будничным аутомазохизмом под названием режим дня. День строгого режима звучит как приговор, любил говорить он. Подобно дзенским мистикам, он ел, когда хотел, и спал, когда хотел, правда, в отличие от них, он не считал это чудом. Со временем его организм сам выработал приемлемый образ бытия, и вот уже более года Кайл просыпался в одно и то же время, в 9-50.

Проснувшись, Кайл по привычке посмотрел на часы, закрыл на пару минут глаза, стараясь вспомнить свой сон, но кроме ощущения тревоги ничего не приходило в голову. Он нехотя вылез из-под одеяла, надел тапочки и отправился в туалет. Писять, писять, писять, сказал он себе вслух, словно уговаривал, и с большим удовольствием принялся наблюдать, как струя окрашивает унитаз в желто-розовый цвет - вечером он ел свеклу. Кайл был истинным гурманом естественных отправлений. Он никогда не позволял себе справлять нужду наспех или в неудобных местах. Для него это было сродни молитвы. Он медитировал в туалете, как японцы медитируют во время чайной церемонии. Здесь не было ничего случайного или неважного. Каждая мелочь имела свое неповторимое магическое значение, каждое действие было свято. Справляя нужду, Кайл получал наслаждение, сопоставимое с религиозным или эротическим экстазом. Закончив, Кайл с удовольствием спустил в унитаз воду, и отправился в ванную, где нехотя несколько раз поелозил зубной щеткой во рту, посмотрел на себя в зеркало, повертел в руках бритвенный станок, но решил, что бриться сегодня лень, и побрел на кухню.

Отказом от прислуги Кайл вызвал огонь на себя, так как Гала категорически отказывалась что-либо делать по дому. Кайл любил монотонную домашнюю работу, которая, занимая руки, оставляла свободной голову, и он буквально видел свой роман сцена за сценой. На диване, в кабинете, за компьютером ему не сочинялось. Там он мог прорабатывать текст, искать нужные слова, углубляться в детали, но сама идея приходила, когда он занимался каким-нибудь незатейливым делом, или, как это было раньше, по дороге на работу.

Кайл любил готовить, и если раньше он получай удовольствие, готовя для Галы, то сейчас, когда между ними установилось молчание, он делал это уже по привычке, как и многое другое в этом доме. Кофе, гренки, яичница с помидорами, салат... Они любили завтракать плотно. Накрыв на стол, он поднялся наверх и постучал в дверь спальни жены. Раньше он будил ее поцелуем, но молчание поглотило эту маленькую традицию, как и многие другие мелочи, придающие взаимоотношению людей аромат настоящей близости. Гала спускалась к завтраку в халатике на голое тело. Она терпеть не могла, когда еда (а особенно кофе) отдавала зубной пастой, и ее заспанное лицо со следами подушки и кое-как уложенные волосы делали похожими Галу на маленькую, капризную девочку.

За обедом она умудрялась пользоваться услугами Кайла и не замечать его одновременно. Так, подойдя к столу, она ждала, когда он подаст ей стул, и только после этого садилась за стол. Желая еще кофе, она слегка приподнимала чашку и ставила ее на стол. За время молчания она выработала множество подобных сигналов. При всем при том она демонстративно не замечала присутствия Кайла, словно все, что он делал, происходило само собой.

После еды Гала выкуривала первую сигарету, не торопясь, наслаждаясь каждой затяжкой. Кайл в это время убирал со стола и мыл посуду. Затем они вместе, а вернее, одновременно шли на пляж, если, конечно, погода была хорошей. Кайл заплывал в море на несколько километров, после чего делал обход своих владений - несколько квадратных километров дикого леса, превращенного в парк. Это заменяло ему занятия спортом. Спорт как таковой Кайл не любил, но старался держать себя в форме. Гала же, раздевшись до гола, устраивалась на берегу с термосом, в котором был холодный коктейль, и книжкой, чаще это был Басе. Периодически она окуналась в море и, поплавав пару минут у берега, возвращалась к коктейлю и книге. Так продолжалось почти до самого обеда. Затем Гала принимала заранее приготовленную Кайлом ванну и отправлялась к себе. Раньше, до того, как молчание железным занавесом разделило их жизни, Кайл купал ее в ванне. Он обожал купать ее в ванне, особенно когда купание заканчивалось любовью, что случалось тогда довольно часто. Затем он нес ее на руках в комнату, где вытирал, причесывал, помогал одеться. Теперь же он готовил к ее приходу ванну и одежду: белье, колготки, платье, туфли. Все должно было выглядеть идеально.

Собравшись, они садились на катер и ехали в ресторан, почти еще пустой. Здесь мало кто обедал так рано.

После обеда они какое-то время дремали, каждый в своей комнате, разделенные заклятием тишины. Проснувшись, Гала отправлялась в сад, где возилась с любимыми клумбами, а Кайл садился за компьютер. Его новый роман обещал стать бестселлером, как, собственно, и два предыдущих.

Когда Кайлом овладевало желание, он брал Галу, которая и в момент соития делала вид, что его нет. Такой секс приносил только горькое расслабление, снятие напряжения, удаление спермы, и ни чем не отличался от мастурбации, которой Кайл занимался, когда у нее были месячные.

Так продолжалось целую вечность одного и того же дня, так как все дни были более похожими, чем близнецы. Продолжалось до сегодняшнего утра, когда, отхлебнув кофе, Гала вдруг посмотрела на Кайла, и, как будто не было этой вечности тишины, совершенно спокойным голосом спросила:

- Может, заваришь чай?


САД


Я хочу рассказать об одном старике. Жил он совсем один в уютном доме посреди сада. Сад у него был воистину волшебным. Бескрайний, со всевозможными фруктовыми деревьями, посажен он был так, что всегда в нем были плоды, и всегда цвели деревья, круглый год. Климат у нас мягкий, теплый, зимой и летом одинаковый.

Жили в том саду птицы. Огромные стаи птиц. Они радостно пели среди деревьев, довольные своей жизнью. Приходили в тот сад за плодами люди. Старик разрешал собирать плоды. Запрещал он только ранить деревья и обижать птиц.

- Почему ты не разгонишь птиц? - спрашивали его люди. - Они же пожирают все, что у тебя растет.

- Мне хватает, - отвечал старик, - а птицы - мои гости, такие же, как вы.

- Скажешь тоже, гости! Они только галдеть и могут. Какая тебе от них польза?

- Не в пользе дело, - отвечал старик, - и потом, от вас мне тоже нет никакой пользы.

- Смешной ты, старик. Мы и птицы...

- Все мы едины перед богом.

Не могли смириться люди с обилием птиц в саду. Решили они потравить всех, а старику сказать, что напала на птиц болезнь. И вот однажды утром проснулся старик от непривычной тишины. Почуяло его сердце недоброе. Вышел он в сад, а там вся земля услана птичьими телами. Старик от горя даже дар речи потерял. А когда он нашел в саду протравленное зерно, понял все сразу и проклял людей страшным проклятием, запретил им ходить в свой сад и завел страшных собак. Разозлились тогда на старика люди, ворвались к нему всей округой. Долго надругались они над ним, пока не убили. Но мало было им смерти старика. Сожгли они его дом и вырубили все деревья. Только после этого разошлись по домам.

И было у нас все по-прежнему. Не было ни мора, ни голода. Как не было и птиц. А гордые собой люди рассказывали детям, как ловко они проучили глупого старика.

И понял я, что нет больше бога ни на Земле, ни на небе, и некому воздать за кровь невинную. И понял я также, что ко мне взывает кровь старика и кровь убиенных птиц. Страшным ядом отравил я воду в колодце. Ядом, от которого умирают не сразу, а после долгих мучений. Той же ночью покинул я родные места, чтобы больше никогда их не видеть. С первыми лучами солнца очистилась душа моя. Ибо был и я в ту страшную ночь в саду, и пил я вместе со всеми яд.


ИЗ ЛЮБВИ К ЛЮДЯМ


Один человек, назовем его Валентин, был известен своей любовью к ближним. Будучи человеком состоятельным и не обремененным домашними делами, все свое время он тратил на то, чтобы изменить к лучшему существование окружающих его людей.

И вот однажды, проезжая мимо заброшенного пустыря, он подумал, что хорошо было бы вырастить на его месте прекрасный фруктовый сад, плодоносящий круглый год. Такой, чтобы фруктов хватало всем, чтобы каждый мог прийти туда и бесплатно наслаждаться, без каких-либо ограничений. Эта мысль понравилась Валентину, и он с обычным для него рвением взялся за осуществление этого дела.

Работы предстояло много, и он обратился за помощью к односельчанам, но одни подняли его на смех, а другие, согласившись с тем, что это - замечательная идея, сослались на постоянную занятость. Не найдя помощников, Валентин сам решил взяться за дело - он был не из тех, кто привык отступать перед лицом трудностей. Валентин нанял людей из других селений, и вскоре на месте пустыря появился действительно чудесный сад.

Прошло несколько лет, и в саду появилось достаточное количество фруктов, чтобы накормить ими всех. Валентин торжественно пригласил односельчан, объяснив им, что они могут рвать сколько угодно фруктов, причем совершенно бесплатно. На этот раз никого упрашивать не пришлось. Люди ринулись в сад с мешками, ящиками и корзинами, и, несмотря на то, что фруктов было больше, чем они смогли бы унести, принялись чуть ли не вырывать их друг у друга из рук. В тот день в саду царила алчность. Люди прошли по саду, как ураган или саранча. Они вывезли из сада все, что смогли, оставив после себя растоптанные плоды, поломанные ветки и вырванные с корнем растения. А среди этого разгрома одиноко бродил рыдающий Валентин, для которого каждый куст, каждое дерево были родными.

Едва взошло солнце, он с новым усердием принялся за возрождение сада, который со временем стал еще лучше, чем был. Наученный горьким опытом, он обнес сад высоким забором и запретил кому-либо входить внутрь. Теперь он сам или кто-то из работников собирали фрукты и бесплатно раздавали людям.

Односельчанам показалось этого мало. Они постоянно думали, что Валентин их обделяет, отдавая лучшие кому-то еще. И те, кто не хотел с этим мириться, то и дело совершали на сад набеги, стараясь что-нибудь сломать теперь уже назло Валентину.

Устав взывать к человеческой совести, нанял Валентин охранников и пустил бегать по саду злых собак. Когда во время очередного набега собаки покусали людей, возмущенные односельчане всем селом ворвались в сад. Они разогнали охрану, убили собак, а самого Валентина избили до полусмерти. Только полностью уничтожив сад, они разошлись по домам, довольные тем, что сделали.

Проклял тогда Валентин односельчан. Нанял он наемников, чтобы стерли они с лица земли ненавистное ему селение вместе со всеми жителями и их скарбом.

Когда все это закончилось, посмотрел он на погубленный сад, посмотрел на сровненное с землей селение, и крик отчаяния вырвался из его груди. Вспомнил он, что все это было затеяно ради людей, чья кровь теперь была на его руках.


МАСКА


Он умирал. Это был вопрос нескольких часов или, может быть, даже минут. Он понял, что умирает, когда вдруг, ни с того, ни с сего, почувствовал тоску по украденному детству. Когда-то ему сказали, что чуткий человек узнает за три дня о приходе смерти. Смерть приподнимает с лица покрывало... Кто это сказал? Когда? Теперь это было не важно, как, наверно, не было важно никогда, иначе он бы запомнил, он бы обязательно запомнил. Обязательно? Сколько действительно важных вещей навсегда затерялось в недоступных глубинах памяти, и сколько всякой ерунды лежит на ее поверхности!

Два дня назад смерть показала ему свое лицо, и это было лицо украденного детства, которого у него никогда не было. Чего бы он сейчас ни отдал... А раньше он никогда не думал о детстве. Сначала он вообще не знал, что это такое, потом, когда воспитывал детей, их детство было чем-то само собой разумеющимся. Ему и в голову не могло прийти, что у него тоже могло быть детство, если не здесь, то хотя бы там, раньше.

Раньше... Он не то, чтобы совсем не помнил, что было 'раньше', но его воспоминания больше походили на фрагменты сна, когда в момент пробуждения теряется самое главное: откровение, мысль, высшее значение происходящего.

Смерть... Скоро он узнает ответ на вечный, терзающий человечество вопрос...

Он не боялся смерти, так как она представлялась ему сном, который он считал часами пробуждения от отупляющей жизни. Во сне к нему приходило высшее откровение, которое оставалось с той стороны сна, стоило ему открыть глаза. Как он ни пытался, у него получалось оттуда вынести только несколько отдельных бессмысленных кадров, которые почему-то и принято считать сновидениями. Он же знал, что эти обрывки есть ничто иное, как мусор: грязь с башмаков, объедки, пролитое вино. Да и как ему не знать, если он был на этом празднике, жил им, дышал его ароматом. Ему повезло. Другим же, с их рациональным мышлением и бодрствующим сознанием вход туда был запрещен, разве что безумие иногда позволяло заглянуть в качестве не прошеного гостя на этот праздник небытия.

Раньше... Мог ли он знать, что было раньше, мог ли доверять самому ветреному из созданий - собственной памяти! Сколько раз, когда они вспоминали что-то вместе с женой, он натыкался на: 'Нет, это было не так'. И если два человека прожившие рядом всю жизнь... А они были вместе всю жизнь, без преувеличения. Но в мире собственной памяти каждый из них прожил эту жизнь по-своему. Так можно ли после этого доверять памяти? Или рассудку, утверждающему, что прошлое не может быть разным, что оно для всех одно и то же? Но не является ли прошлое лишь порождением памяти? Или это память является кривым отражением прошлого? В любом случае прошлое - не больше, чем миф. И кто здесь может быть судьей или свидетелем?

Раньше он жил там, в мире грез и вечного обновления. Тогда... Хотя, откуда ему знать, как было тогда, если тогда он чувствовал, видел и жил по-другому. Уже много позже, когда они смирились с потерей сразу двух сыновей, один из которых... Он попытался выведать у супруги, что она помнит о жизни до пробуждения, но она, практичная, как все женщины, напомнила, что сегодня вторник, а по вторникам он должен... А был ли тогда вторник? И был ли хоть один вторник вообще? Хотя бы один единственный вторник, общий для всех?

Это не было попыткой пустого сожаления о безвозвратном прошлом. Он давно уже смирился с пробуждением, как смирился с потерей сына, старостью и приближением смерти. Это была мучавшая его все эти годы тайна, предшествовавшая его пробуждению. Он постоянно пытался вспомнить, пытался разгадать, приподнять завесу мрака, он почти находил ответ, почти держал в руках пугливую, бьющуюся отгадку, но она каждый раз вырывалась из рук, и, шумно хлопая крыльями, устремлялась прочь. Он всегда вспоминал этот шепот, иногда лицо. Он не мог разобрать значение слов, но они и не были важны. Важным было лицо шептавшего, его голос, мимика, ужимки. Это был голос знакомого существа (в том мире могло шептать все), которое не хочет, чтобы его узнали. Что-то в этом лице было не так. Потом был крик, яростный крик старика, брызги слюны, обвинения. Что-то они тогда сделали неправильно, но он не помнил что. Потом было пробуждение. Они одновременно проснулись от холода, и попытались согреться, укрывшись листьями.

Тогда он принял эту жизнь, как данность во всех ее проявлениях, заранее смирившись со всем, что его ожидало, и даже когда случилось непоправимое... Помнится, его тогда обвинили в бездушии, и он молча проглотил оскорбления, как молча глотал свою жизнь потом год за годом. Да и могло разве быть иначе? Разве мог он рассчитывать на понимание другим человеком, если даже с самым близким из людей у него нет и пяти общих минут? Да что минут, пяти, нет, даже одного общего мгновения! Прожитое мгновение - это уже прошлое, память, обман... И мы смотрим друг на друга глазами памяти, каждый с колокольни своего прошлого, и удивляемся, что не можем договориться иногда даже в самых элементарных вещах, не понимая, что единственной точкой соприкосновения может быть только 'сейчас'.

Так что же произошло тогда на самом деле? Что заставляет его вновь и вновь возвращаться к той, надоевшей до тошноты истории. Какую тайну скрывает этот шепот? Говорят, смерть обостряет зрение. Сможет ли он сейчас, на смертном одре увидеть происходящее тогда, или он покинет мир, так и не познав этой тайны?

Он увидел смерть с лицом улыбающегося младенца. Она бесшумно подошла к изголовью кровати, наклонилась к самому уху и пошептала одно единственное слово. Маска! На лице у шепчущего была маска! Теперь он отчетливо вспомнил его лицо, и шепот, а потом перекошенное лицо старика. Они были рядом, эти два лица, нет, одно, это было одно лицо!

- Пойдем, - услышал он ласковый голос смерти, - пора. Пора тебе получить ответ и на последний вопрос.


МУЗЫКА ВЕЧНОГО СЧАСТЬЯ


Было около полуночи, когда в фойе одной из городских гостиниц вошел человек в походной одежде. Это был мужчина не старше тридцати лет, высокий, с приятным, располагающим к себе лицом. За стойкой дремал портье, но когда вошел посетитель, его глаза открылись практически сами собой - сказывались долгие годы работы в гостинице.

- Здравствуйте, - поздоровался портье.

- Здравствуйте. Мне нужна комната.

- Надеюсь, вы забронировали ее заранее?

- Я не собирался останавливаться в этом городе.

- К сожалению, свободных мест у нас нет.

- А вы не подскажете адрес другой гостиницы?

- Боюсь, сегодня вы нигде не найдется свободного места.

- У вас всегда такой наплыв туристов?

- Вы забыли, какой завтра день?

- А какой завтра день?

- Вы серьезно? - удивился портье.

- Я приехал издалека, и не знаком с местными особенностями.

- И вы ничего не слышали о Дне Вечного Счастья?

- Если честно, ничего.

- Это весьма замечательный день. Если хотите, я расскажу.

- Если вы позволите переночевать хотя бы здесь, в холле.

- Прошу вас сюда, - портье откинул стойку, - устраивайтесь в кресло. Выпьете?

- Спасибо. Не откажусь.

- Это произошло несколько веков назад, - начал рассказ портье, налив себе и гостю прекрасного коньяка. - Жил тогда в нашем городе один замечательный человек. Каждое утро еще до восхода солнца он приходил в городской сад, садился под деревом и начинал играть на бамбуковой флейте. Это была удивительная музыка, всегда свежая, всегда экспромт. Мелодия включала в себя все: пение птиц, лай собак, смех или плач детей... Любой звук гармонично вплетался в мелодию. Он никогда не играл по заказу, никогда не повторял то, что уже было сыграно, не отвечал ни на какие вопросы. Он сидел и играл от рассвета и до заката. Вокруг него собирались люди, но, казалось, он не замечал никого. Люди приносили еду, деньги, одежду. Вечером музыкант собирал подарки и уходил. Он ничего не оставлял и был одинаково рад, как дорогим украшениям, так и куску черствого хлеба.

Так продолжалось долгие годы, пока однажды он не пришел в сад совсем другим человеком. Его глаза светились светом далеких звезд, а сам он был похож на бога. Как обычно он сел под деревом. Его уже ждали. К тому времени со всей страны приезжали люди, чтобы послушать его игру. Музыкант достал флейту, поднес ее к губам, но так и остался сидеть в тишине. Так просидел он почти весь день, и когда солнце уже начало клониться к горизонту, сыграл всего несколько нот, затем сломал флейту и навсегда покинул город.

Несколько нот, но как говорили те, кому довелось их услышать, в этих нотах был сам Господь. Многие из тех, кто был тогда в саду, стали святыми, и никто не остался прежним. Шли годы. Умерли дети и дети детей тех, кто был свидетелем этого чуда. Казалось бы, музыкант навсегда превратился в легенду, как вдруг пошел слух, что, Музыка Вечного Счастья (так назвали люди последнее послание музыканта) до сих пор обитает в городском саду. То один, то другой горожанин слышали ее отзвуки среди деревьев. Конечно, это были всего лишь жалкие отголоски, но даже они были столь прекрасными, что в город начали съезжаться самые маститые музыканты со всей страны, чтобы воссоздать величайшую из всех мелодий. У мастеров появились ученики, затем школы. По всей стране, в каждом городе, в каждой деревне спешно создавались филиалы школ со своими садами, где лучшие из учеников корпели над великой задачей. Вскоре только выпускники таких школ получили право называться музыкантами. Любая друга музыка была запрещена, как вредная и отвлекающая от великой цели. И каждый год в день, когда Музыкант сыграл свою вечную музыку, в саду собираются лучшие из лучших представителей музыкальных школ. Они приходят в сад перед рассветом, чтобы подобно Учителю, просидев в тишине до захода солнца исполнить свою версию Вечной Темы. Это делается в надежде, что когда-нибудь прозвучит величайшая из мелодий.

Незадолго до рассвета в городской сад вошли окруженные свитой из учеников главные наставники основных музыкальных школ страны. Они торжественно прошествовали на специально отведенные эстрады, вокруг которых уже толпился народ.

Приезжий тоже пришел в сад посмотреть на национальный праздник. Было начало мая, пора цветения фруктовых деревьев, аромат которых наполнял все вокруг. На рассвете запели птицы, перепрыгивая с ветки на ветку и осторожно поглядывая на собравшихся людей. Смотреть было на что. Музыканты важно восседали на золоченых эстрадах. Их одежды были расшиты золотом и сверкали драгоценными камнями. Горожане и многочисленные гости тоже были одеты в самые лучшие одежды. На их лицах было выражение почтительного внимания, и даже дети вели себя, как хорошо воспитанные взрослые. Никто за весь день не проронил ни слова, а многие даже боялись глубоко дышать. Приезжий нашел себе место на живописной лавочке под цветущим молодым деревом в самом дальнем углу сада.

На закате, когда диск солнца коснулся земли, музыканты заиграли. Они оказались бездарными, ни на что не годными спесивыми глупцами. К тому же каждая школа играла свою, совершенно не гармонирующую с другими мелодию, и все старались друг друга перекричать. От этого шума сад покинули птицы, и даже деревья, казалось, пытались выдернуть из земли свои корни, чтобы пуститься бежать. По всему городу залаяли собаки. Бедняги, они были вынуждены оставаться на своих цепях.

И только люди взирали на все это глазами, полными благоговения. Для них здесь вершилась судьба человечества или даже всего Мира. Это было настолько грандиозно и одновременно нелепо в своей грандиозности, что приезжий не смог удержаться от смеха. Не обращая внимания на укоризненные взгляды, он смеялся все громче и громче. И чем громче он смеялся, тем неудержимей был его смех. Он смеялся, пока сам не превратился в смех. И тогда он услышал! Это была мелодия, рожденная за пределами звука и тишины, удивительное состояние понимания всего и ничего в отдельности. Действительно мелодия вмещала в себя все: дуновения ветерка, аромат цветов, лай собак, и даже пение напыщенных идиотов. Все это имело свое место, а иначе просто и не могло быть.

Подоспевшие полицейские взяли приезжего под руки, посадили в машину и увезли далеко за город.

- Еще раз появишься в городе - не обижайся, - сказал один из них и сильно ударил приезжего по лицу кулаком.

Больше приезжего никто не видел, но говорят, с тех пор многие слышали в том саду смех.


НЕПОБЕДИМЫЙ НАРОД


Когда-то давно жил на свете Непобедимый Народ. Самым удивительным было то, что народ этот не был ни сильным, ни многочисленным, ни воинственным. Он не создавал империй, не захватывал территорий, не стоял насмерть перед лицом захватчиков... Он вообще не делал ничего из того, что обычно принято связывать с непобедимостью.

Жил этот народ в труднопроходимой горной местности. Был немногочисленным и очень мобильным. И когда в его страну приходили захватчики, народ этот буквально растворялся в воздухе, и тем попросту не с кем было сражаться. Устав от поисков противника, захватчики с пустыми руками возвращались домой, так как в тех местах делать особенно было нечего.

Но еще до того, как они успевали спуститься с гор, округу наводняли бродячие певцы, сказители и актеры. Странствуя по миру, они рассказывали удивительные истории о новых подвигах и победах Непобедимого Народа. Их представления были настолько яркими, а истории так брали за душу, что у людей попросту не возникало сомнений в их правдивости. А вот скучные и нелепые свидетельства участников очередного похода воспринимались не иначе, как ложь. Да и как можно было поверить россказням вернувшихся ни с чем людей! Разве так возвращаются победители?!

Не удивительно, что находилось все меньше и меньше смельчаков, желающих бросить вызов Непобедимому Народу, а вскоре их не стало вовсе.

Со временем Непобедимый Народ, как и многие другие народы, канул в Историю, но в память о нем остались легенды и мифы, в которых рассказывалось о его героях и выигранных сражениях, о мужестве и благородстве его вождей, с которыми могли соперничать только красота и добродетель его женщин.


КОСТЮМИРОВАННЫЙ БАЛ


В славном городе Арканаре не так давно жил, а может и сейчас живет один необычайно богатый и влиятельный человек, известный далеко за пределами города своими экстравагантными и зачастую беспощадными выходками. Его имя не сходило с газетных страниц, а женщины в очередях только и говорили что о его новых выходках. И вот однажды в холодную зимнюю ночь он решил дать костюмированный бал в своем огромном красивом доме. Длиться этот праздник должен был целый месяц, в течение которого все желающие без исключения могли в полной мере испытать на себе гостеприимство хозяина. Единственным условием было наличие маскарадного костюма, отражающего любую социальную роль. Разумеется, к назначенному часу у дома того человека собрались все жители Арканара за исключением разве что тяжело больных - любопытство, а были обещаны грандиозное представление и сюрприз, с возможностью целый месяц есть пить и веселиться за чужой счет оказались великолепными стимулами.

Точно в назначенное время двери дома распахнулись, и лакей вежливо пригласил всех войти. Несмотря на то, что на праздник пришел практически весь город, в бальном зале места хватило для всех. Когда гости вошли, слуги обнесли их шампанским, и перед публикой появился одетый в смокинг хозяин дома. В одной руке у него была театральная программка, а в другой - бокал. На шее висел театральный бинокль.

- Дамы и господа! Уважаемые гости! - начал он вступительную речь, - позвольте от всей души поприветствовать вас в этой скромной... хотя нет, к чему лицемерить? В этой далеко не скромной обители, где, как я надеюсь, к всеобщему удовольствию мы проведем вместе в радости и веселье ближайшие тридцать дней. Я благодарен вам за то, что вы откликнулись на мою просьбу, и каждый ваш костюм - это олицетворение определенного социального положения и образа жизни. Я признателен вам за ваше доверие, и поверьте, в мои планы совершенно не входит обмануть вас в ваших ожиданиях. Хлеба и зрелищ здесь хватит на всех. Не стану пытать вас неведеньем, и перейду к главному, а именно к сюрпризу.

В качестве него я предлагаю вам поставить и сыграть грандиознейшее тридцатидневное шоу, которое, кстати, и будет обещанным вам представлением. Определять ваши роли будут ваши же костюмы. Я вижу здесь королей и королев, принцесс и принцев, генералов и гусаров... Рад приветствовать очаровательных куртизанок, священников и разбойников, судей и палачей, ученых мужей и... Каждый из вас, думаю, найдет свое место в нашем представлении. И пусть короли вершат судьбы народов, - полководцы выигрывают сражения, разбойники грабят, а милые куртизанки обменивают любовь на звонкую монету под умные речи ученых мужей! На этой сцене найдется место для каждого из вас. Дерзайте, друзья! Здесь каждый может быть повинен в рождении шедевра, и да будет так! - сказав это, он одним махом выпил шампанское и грохнул бокал об пол.

Публика ответила восторженными криками, заглушившими звон битого хрусталя - каждый гость посчитал своим долгом повторить жест хозяина.

- Как вы все, наверно, понимаете, - продолжил он, когда гости несколько успокоились, - театр, а мы с вами стали поистине супертеатром, не может существовать без зрителя, и эту роль я решил взять на себя, поэтому на мне костюм зрителя. Тех же из вас, кто пришел на представление в таком же костюме, прошу присоединиться ко мне в зрительном зале. Остальных - на сцену! Представление начинается!

Оркестр грянул вальс. Это послужило сигналом для слуг проводить гостей 'к столу'. В еще более грандиозном, чем бальный обеденном зале в несколько рядов стояли столы. Разумеется, места были распределены согласно дарованными костюмами рангами. И если королевская сторона была сервирована золотом, на котором красовались редчайшие деликатесы, то на столе простолюдинов, среди гостей были и такие, была бедняцкая похлебка в щербатой глиняной посуде.

Поначалу обстановка была натянутой. Оказавшиеся вдруг королями и королевами бывшие лавочники и прачки терялись от смущения, не зная, с какой стороны подходить к царившему на их столах великолепию, а одевшееся трубочистом второе лицо города боялось даже попробовать предложенную ему мутную жидкость с плавающей в ней одинокой луковицей. Но то ли в вино было что-то подмешано, то ли по какой-то еще причине очень быстро люди начали раскрепощаться и входить в образ. Правда, короли не знали, что делать с коронами и постоянно пытались льстить своим слугам, занимавшим в жизни значительно более высокое положение. Разбойники, убрав подальше ножи и пистолеты, налегли на флирт и вино. Куртизанки оказались слишком добродетельными, в отличие от монахинь. Ученые мужи с трудом пытались связать пару умных слов, а прекрасные незнакомки почему-то совсем не походили на таковых. И только полководцы, предусмотрительно запасшись напитками, сигарами и прочими не менее необходимыми для ведения войны вещами, стойко сражались за карточными столами.

Стыдно сказать, но даже на этом веселье не обошлось без пары-тройки драк, но это были никак не связанные с игрой потасовки обиженных на жизнь за то, что у них не хватило ума надеть костюм побогаче представителей хамского сословья.

О том, насколько все это серьезно, гости поняли только ночью, когда им было предложено немного отдохнуть в приготовленных для них комнатах, которые также были распределены с учетом ролей. Понятно, что королей и принцев ждали царские покои, священников и монахинь - холодные кельи, воинов - бивачные костры, грабителей - тюрьмы... Это гости еще могли принять, как слегка уже поднадоевшую шутку хозяина - какое-никакое, а все ж приключение. Но то, что короли свою постель должны были делить исключительно с королевами, а проституткам вообще пришлось ночевать на порогах собственных комнат - для них вход в покои открывался только за полученные за любовь деньги, - вызвало волну протеста. Несколько, недовольных таким обращением гостей, бросились прочь, громко хлопнув дверью, но таких было мало. Большинство инстинктивно чувствовало, что выход из игры был своего рода смертью, и, как и в случае со смертью как таковой, было неизвестно, что могло ждать беглеца за дверью. Поэтому, повозмущавшись какое-то время, люди сделали то единственное, что привыкли делать в подобных обстоятельствах: покорились правилам.

Кстати, никто из королей не сбросил корону и мантию ради того, чтобы провести эту ночь в хлеву со своей благоверной пастушкой.

Меня же сам дьявол, наверное, надоумил надеть на бал костюм чмо. Как я возненавидел себя за это, когда один из лакеев указал мне мое место на этом спектакле - кучку тряпья в темном углу под великолепной мраморной лестницей. Темный угол и объедки, от которых, я уверен, воротили бы носы и хозяйские свиньи... Конечно, я мог бы уйти, но здесь было тепло и не так одиноко. К тому же роль ограничивала меня только в 'хлебе'. Зрелищем я мог наслаждаться сколько угодно. Тем более что никто другой, а я сам взял эту роль, и отказываться от нее было бы малодушием. Хотя, если разобраться, малодушной была, скорее, моя попытка самоуспокоения.

Я уже почти себя убедил, что роль есть роль, и ничего тут не попишешь, когда один из гостей преподал всем урок сообразительности. Устав быть матросом (костюм обязывал его стоять на вахте и драить палубу), он сбросил одежды, объявив, что с этого момента он - Адам, и, следовательно, выше всех королей. Для него тут же организовали отдельный стол и достойное богов ложе в поистине райском зимнем саду.

Постепенно до меня начало доходить, что мое проклятие было, скорее, благословением. Переборов унижение и обиду, из своего угла под лестницей я смог увидеть, как постепенно люди начали вживаться в новые образы. Я видел, как начали чваниться короли, как начли плестись заговоры и интриги, как начали предавать еще недавно родных и близких людей ради того, чтобы продвинуться пусть даже на одно место в этой иерархии столов и спален. Затем я увидел, как пьяные гренадеры несли на руках своих шлюх в номера, и какие у тех были счастливые лица...

Короли теряли короны и отправлялись в изгнание. Неудачники проклинали свою судьбу за неверно выбранный костюм, хотя проклинать должны были только себя... Шлюхи уходили в монастыри, а монашки шли на панель... - так игра обретала свойства жизни.

Под конец люди окончательно забыли, кем они были на самом деле, и когда пришло время предстать перед лицом смерти...

Наверно, ради того, чтобы увидеть их лица в этот момент, когда по прошествию тридцати дней они все вдруг вновь осознали, что это была всего лишь игра, что она закончилась, и пришло время возвращаться в реальность к обычной, нормальной жизни, и было организовано это действо. Костюмы вновь стали костюмами, а декорации - декорациями. Вот только совершенные в этом массовом безумстве поступки были настоящими, и теперь...

Меня вдруг словно пронзило молнией: Что если, как писал Шекспир, жизнь - это такая же точно игра, а мы - забывшие свое истинное лицо актеры, играющие чьи-то чужие, не имеющие к нам никакого отношения роли. Что только в силу своей забывчивости мы не можем остановиться, сказать себе 'стоп', перестать растрачивать себя на пустые, а зачастую даже разрушающие нашу истинную природу вещи? Что если точно также по чьей-то прихоти мы вспоминаем себя только в наготе своей перед лицом смерти, которая есть не более чем освобождение от той роли, что нам суждено здесь играть. А если и так? То что? Что тогда? Отказаться от нее, бросить все и бежать из театра или сыграть ее максимально блестяще, не забывая о сцене и о том, что эта роль - ТВОЯ РОЛЬ?


ЦВЕТУЩАЯ ДОЛИНА


Когда-то давным-давно Цветущая Долина была раем на земле. Окруженная со всех сторон горами, она была надежно защищена от природных катаклизмов, эпидемий, войн и прочих несчастий, которые постоянно обрушиваются на головы людей в других местах. Климат был теплый, земля плодородная, леса богатые зверем и птицей, а водоемы - рыбой. Жил там народ богатый и веселый, особенно не обременяющий себя трудом. Правил Цветущей Долиной очень праведный Господин. Была у Господина мечта сделать и народ свой праведным, идущим дорогою добродетели и сторонящимся греха. Но как ни бился он над этой задачей, ничего у него не получалось. Ни увещевания, ни просвещение, ни собственный пример, ни подвиги святых, ничего не могло заставить людей отвернуться от греха. Рассердился тогда Господин. Решил он бороться с грехом огнем и железом. Ввел жесточайшие законы, сурово наказывающие за малейший проступок. Поднялся над Цветущей Долиной плач, но все равно люди продолжали грешить. Даже страх смерти не мог уберечь их от греха. Отчаялся, было, Господин, но пришел во дворец к нему странник.

- Я знаю, как избавить людей от греха, - сказал он Господину.

- Проси за это что хочешь, - ответил ему Господин.

- Лично мне ничего от тебя не нужно. Но ты должен знать, что обратной дороги не будет. Не пройдет и десяти лет, как в Цветущей Долине исчезнет грех.

- Говори, что я должен сделать?

- Открой тюрьмы, отмени наказания, распусти суд. Тебе это больше не понадобится. Вместо этого раздай своим людям волшебные сумки, которые всегда будут у них за плечами. И как только совершит кто-нибудь грех, в его сумке появится камушек величиной с горошину.

- Ты смеешься надо мной! - разозлился Господин.

- Ничуть. Сделай так, как я сказал, и не пройдет и десяти лет, как Долина избавится от греха.

Послушался Господин странника. Три дня и три ночи ликовал народ, прославляя доброту Господина. А через десять лет превратилась Цветущая Долина в Долину Камней.


УРОК


Это случилось очень давно. Наша семья жила в небольшой рыбацкой деревушке, расположенной вдали от больших городов. Места там красивые: с одной стороны - океан, с другой - поросшая густым лесом гора, а между горой и океаном - сады. На самом берегу океана - дома. Не знаю как сейчас, а тогда деревня жила рыбной ловлей, и рыбаками не были разве что пекарь, аптекарь и владелец единственного магазина.

Не был рыбаком и отшельник. Он жил в лесу у самой вершины горы. Был он невысоким, жилистым мужчиной, и выглядел примерно лет на пятьдесят пять - шестьдесят. Сколько ему было на самом деле, не знал никто, но таким его помнили еще деды наших дедов. Поговаривали, что он объездил само время и заставил смерть пойти к нему в услужение. В деревне отшельника боялись, но уважали. Сам он никому ничего плохого не делал, и всегда был готов помочь в тяжелую минуту. Но горе было тому, кто пытался беспокоить его по глупости или из любопытства. Тогда отшельник одаривал непрошенного гостя своим тяжелым взглядом, от которого кровь стыла в жилах. И тех, кто не умирал от страха на месте, этот взгляд сводил с ума до конца их дней.

Отшельник ни разу не приходил в деревню до того дня, когда появились на свет трое близнецов. Едва закончились роды, он без стука вошел в дом, прошел мимо застывших от удивления людей, подошел прямо к малюткам, посмотрел на них, улыбнулся и сказал всем присутствующим:

'Берегите этих детей. Одному из них суждено стать величайшим поэтом и прославить вашу деревню на весь Мир'.

Сказав это, он вернулся к себе в горы.

В тот же день эта весть разнеслась по всей деревне, так что, едва родившись, близнецы стали предметом всеобщей гордости. А там где гордость, не обойтись без зависти, но моя история не об этом.

Шло время. Близнецы росли обычными детьми. Правда, они были настолько похожими друг на друга, что даже родная мать не могла определить, кто из них кто. Да что мать, временами сами они не могли ответить на, казалось бы, простейший вопрос: Кто ты, и как тебя зовут.

Во второй раз отшельник пришел в деревню, когда близнецам исполнилось 10 лет. Тогда он принес три молодых деревца сакуры.

'Эти деревья для вас, - сказал он им, - вы должны посадить каждый по одному дереву и заботиться о них так, словно от благополучия этих деревьев зависит ваша жизнь'. Сказав это, он указал им место недалеко от огромного дерева, вершина которого упиралась в небесный свод.

Шли годы, близнецы продолжали расти, становясь с годами еще более похожими друг на друга. При этом они всячески старались подчеркнуть свое сходство одинаковой одеждой, прическами, поведением. Они все разом откликались на одно имя, а когда кто-то начинал укорять их за это, говорили, что они - один человек в трех телах. Разумеется, они не могли не узнать о своем предназначении, поэтому старательно изучали грамоту и все свободное время писали стихи. Стихи эти были посредственными, но деревенские жители, которые не знали иной поэзии кроме рыбацких песен, да пары фривольных стишков, воспринимали творения близнецов с благоговением. Смущало людей лишь то, что, по словам отшельника, поэтом должен был стать только один из близнецов. В конце концов, люди решили, что сама судьба не может отличить своего избранника от других братьев. Расспрашивать же об этом отшельника никто не решался. В общем, жизнь шла своим чередом.

В следующий раз отшельник появился в деревне через пять лет. Это произошло весной, накануне цветения сакуры. Совершенно спокойно, словно речь шла о житейских пустяках, он сообщил всем, что пришло время узнать, кто станет избранником судьбы. Для этого братья должны были сесть каждый под свое дерево и ждать, какое из них расцветет первым.

Судьей он назначил меня. Я должен был залезть на вершину того самого высокого в округе дерева, подле которого росли сакуры. От его слов я чуть не умер от страха. Было мне тогда чуть больше 10 лет. Я не был ни сильным, ни ловким, ни смелым. К тому же, я не отличался особым умом или сообразительностью. Более того, я страшно боялся высоты. Но слова отшельника обсуждению не подлежали, и мне пришлось лезть на самый верх на глазах у всей деревни.

У меня нет слов, чтобы описать ужас, который мне пришлось пережить. Наверно, будь я менее тупым, я бы сошел с ума.

Забравшись на самый верх, я привязал себя специальными ремнями, - их дал мне отшельник, - к дереву и, боясь смотреть вниз, принялся тихонько скулить. Тогда мне было не до близнецов с их сакурами. Удивительно, что я не умер от страха и не сошел с ума. Каждый порыв ветра, казалось, нес смерть. Я мерз во время ночных заморозков, меня поливал дождь, но я не замечал этого. Несколько дней я не ел и не пил, хотя у меня была специальная веревка для того, чтобы поднимать наверх еду и питье. Но я мог лишь смотреть в равнодушные глаза ужаса и мечтать о быстрой и легкой смерти.

Не знаю, сколько я пробыл на дереве, но однажды все это прекратилось. Что-то во мне лопнуло и рассыпалось на тысячи осколков. Я был предельно слаб, но свободен! Я был свободен от всего: от своих страхов, от тупости, от всего того, что до этого было мной. Я был свободен даже от радости осознания этого. Тогда я впервые посмотрел вниз и увидел, как распускается первый цветок. Я закричал...

Не помню, кто и как снимал меня с дерева, сам я слезть точно не мог.

Избранному судьбой брату отшельник наказал отличаться от братьев одеждой и прической, а им под страхом смерти запретил даже пытаться писать стихи. Мне он шепнул на ухо, что этот урок был для меня, и что пройдут годы, прежде чем я смогу его понять. Он этого не сказал, но я понял, что понимание принесет с собой смерть, но не как проклятие, а как дар.

После этого отшельник навсегда покинул наши края, а вскоре наша семья переехала в другое место. Что стало с теми близнецами, я не знаю. Да и так ли это важно на самом деле...


ОЧЕНЬ ГРУСТНАЯ СКАЗКА


С самого рождения София была слепой и очень болезненной девочкой. Жила она в маленьком домике. Где? Она этого не знала. Нет, она прекрасно знала свой адрес, но что означают эти слова, было для нее загадкой. София была маленькой девочкой, к тому же она никогда не отходила далеко от дома. Была она одинокой. Друзей, кроме Джонни, - мальчика примерно ее лет, который иногда забегал в гости, - у нее не было. Мама уходила из дома рано утром, а возвращалась поздно вечером. Папу София не знала совсем. Предоставленная себе, она жила в собственном 'волшебном' мире, который начинался за чудесным занавесом, висящим над входом в дом. Занавес был мягким на ощупь и пах волшебством. За занавесом начиналось Неведомое.

Проснувшись утром, София обычно съедала оставленный мамой завтрак, после чего садилась возле занавеса и превращалась в слух. Все зависело от ветра. Западный ветер приносил ей радиопередачи. Тогда София самозабвенно слушала бесчисленные истории о красивой жизни. Восточный ветер приносил известия из заколдованного леса. Там бродили страшные, злые чудовища, наводящие своим рычанием ужас на всю округу. Северный ветер приносил запахи. Их было множество. И каждый что-то говорил ей на своем, непонятном для зрячих языке. Только южный ветер не приносил ничего. Наверное, потому, что у него на пути стоял дом Софии.

Во время южного ветра она садилась возле занавеса и размышляла о жизни. Конечно же, ее мама была молодой и красивой королевой, которую похитил злой волшебник и заточил в волшебном лесу (что означало слово 'заточил', София толком не знала). Папа-король созвал всех доблестных рыцарей и пообещал тому из них, кто спасет ее и маму из плена полкоролевства и руку дочери. Часто София слышала предсмертный вой чудовищ, гибнущих от рук доблестных рыцарей. Слепота и болезни тоже были колдовством, и когда отважный рыцарь победит злого волшебника, она станет прекраснейшей из принцесс.

В роли принца она представляла Джонни. И пусть он пока только маленький мальчик, - они были ровесниками, - скоро он станет лучшим из рыцарей. К тому же он знает дорогу в заколдованный лес и не боится чудовищ. Они подолгу вместе обсуждали, как будут жить после того, как Джонни освободит ее от чар злого волшебника. Джонни тоже любил помечтать.

Наступил десятый день рожденья Софии. Она никогда не праздновала дни рождения, она даже не знала, когда родилась, и сколько ей лет. Но добрый волшебник, который случайно оказался возле ее дома в этот день... Волшебники знают все. Как я уже сказал, волшебник был добрым, а ни один добрый волшебник не смог бы просто так пройти мимо Софии, тем более в ее день рождения. Остановился волшебник, взмахнул волшебной палочкой, и стала София здоровой, а самое главное, зрячей девочкой. К тому же вместе со зрением обрела она способность отличать красивое от безобразного, доброе от злого, хорошее от плохого...

Как прекрасно видеть! София разрыдалась от счастья.

Когда же первый восторг прошел, и глаза девочки очистились от слез радости и умиления, увидела она, что нет никакого волшебного леса, нет ни принцев, ни чудовищ, и нет никаких чар. На самом деле... Дом, который она так любила, оказался грубо сколоченной из всякого хлама лачугой. Волшебный лес - городской свалкой, а злобные чудовища - бульдозерами и тракторами, обычными для таких мест. Поняла она, что мама совсем не юная красавица-королева, а старая алкоголичка, живущая на свалке, что жалобно выли не поверженные чудовища, а бедные бродячие животные, которых безжалостно убивали рядом со свалкой, что Джонни был далеко не принцем. Природа наградила его уродством, и кроме Софии с ним никто не хотел играть.

В одно мгновение полная надежд волшебная сказка сменилась ужасной действительностью, и хрупкое, впечатлительное сердце ребенка оказалось слишком слабым для такого потрясения.

Когда вечером мама вернулась домой, София лежала на пороге. Она была мертва.


ДОМ С ТЫСЯЧЕЙ ДВЕРЕЙ


- Подходите, не стесняйтесь, достойные истории за достойное вознаграждение!...

В последнее время на базаре было полно разных клоунов, кто побирался, кто играл на чем горазд, а этот устроил настоящее представление. Так когда-то папа, который выращивал и продавал помидоры ради удовольствия, а часто и себе в убыток, любил кричать на весь базар:

- Кому помидоры! Кому хреновые помидоры! Самые хреновые помидоры на рынке! - и у него всегда была очередь.

Мужик был высокий, седой с длинными волосами и бородой, вылитый Лев Толстой. Он кричал на весь базар, но его предложение спросом явно не пользовалось.

Заметив мой интерес, он замахал мне руками, как старому другу.

- Подходи, не бойся, одна монетка - одна история. Оплата после рассказа.

- А если я не заплачу?

- Заплатишь. У меня для тебя есть история, за которую точно заплатишь.

- Ты уверен?

- А как, по-твоему, я не умер от голода?

Логично, - подумал я, а вслух спросил:

- У тебя много историй?

- Столько, сколько у тебя монет. Достойные истории за достойные монеты.

- И насколько достойные у тебя истории?

- Истории, как и монеты. У каждой свое достоинство. Одна достойна копейки, другая тысячи.

- А какое достоинство у той истории, что ты хочешь мне рассказать?

- А ты достань первую попавшую в руки монету, пусть нас рассудит случай.

Я засунул руку в карман и достал пять рублей.

- Смотри. Монета достоинством в пять рублей. Этим они и отличаются от нас. Вроде и пять рублей, но достоинство, мы же хоть и значительно больше... держи монету в руке, а я расскажу тебе историю о доме с тысячей дверей.

'Когда-то они любили друг друга. Их любовь была крепче самого крепкого камня, глубже самой глубокой впадины в океане, светлее чистого неба и сильнее самого страшного урагана. Но что-то они сотворили не так, что-то важное, необходимое, без чего любовь не может жить. Любовь похожа на редкую свободолюбивую птицу, что сама садится в распростертые ладони. Возможно, они сжали руки в кулак ...

Их любовь начала угасать, таять на глазах, как тяжело больной человек. Сначала исчезла страсть, потом нежность, потом способность друг с другом молчать и быть вместе... В конце концов, остались только привычка, только вежливость, только уважение. Им больше не было интересно вдвоем. Они начали путешествовать, начали приглашать гостей, устраивать вечеринки, у него появилось много работы, у нее - свои дела. Они делали все возможное, чтобы спрятаться от понимания происходящего, старались не замечать отчуждения и возникшего одиночества, самого страшного из одиночеств - одиночества с ранее любимым человеком.

И вот однажды к ним пришло приглашение посетить 'Дом с Тысячей Дверей', - так было написано в приглашении. Обычный конверт, обычный печатный текст, обычные билеты на самолет, а также подробное описание дороги. Это письмо пришло как раз в канун отпуска.

А почему бы и нет? - решили они, - почему бы и нет?

Сначала им не понравился дом. Большой, безвкусный, разляпистый, он был совсем неуместным посреди большого, но давно уже запущенного сада. Даже газоны не стриглись здесь, наверно, несколько лет.

- Зря мы сюда приехали, - пожалела она.

- Вернемся домой? - предложил он.

- Извините за беспокойство, - перед ними словно из-под земли возник мужчина средних лет, одетый в дорогой костюм, - я бы все-таки попросил вас заглянуть внутрь. Я понимаю, снаружи дом не бог весть что, но внутри... Уверяю вас, внутри это нечто совсем иное.

Он оказался прав, этот человек в дорогом костюме. Конечно, глупо было вестись на подобное приглашение, но еще глупее, преодолев все эти километры, развернуться и уйти, так и не заглянув внутрь.

И он не обманул. Внутри дом был построен из полупрозрачных кристаллов, причудливо отражавших свет, игравших тенями и тысячами отражений. К тому же дом постоянно двигался. Невидимый, чрезвычайно сложный механизм совершенно бесшумно приводил в движение его стены, окна, двери, которые то исчезали, то появлялись вновь. Каждое мгновение дом становился иным, и это не могло не захватывать дух. Поражали также размеры дома. Казалось, он мог вместить в себя целую вселенную, и все равно в нем бы осталось место для чего-то еще.

Каждая метаморфоза сопровождалась сюрпризом для гостей. Так за исчезнувшей в одно мгновение стеной мог появиться грандиознейший карнавал в Рио во всем своем великолепии, а буквально через несколько минут на смену ликующему городу приходила стихия - шторм в летнюю ночь с волнами высотой с гору. Здесь было все: богатство и бедность, балы и погони, встречи и расставания. Были женщины, мужчины, благородные вина, изысканные кушанья, опасные приключения... Они то встречались, то расставались, чтобы встретиться вновь уже в новой роли и при совершенно иных обстоятельствах. Это было бесконечное по своему масштабу театральное действо, причудливо совмещающее в себе сразу множество пьес. Он мог быть рыцарем, а она - прекрасной дамой, чья улыбка была высшей наградой турнира, он мог спасать ее от разбойников - прекраснейшую из принцесс и единственную дочь короля, или плыть за ней через океан в ветхом суденышке...

Конечно, были и другие женщины, было много красивых, очень красивых женщин, но, тем не менее, им всегда не доставало чего-то, что было у нее. Она тоже познала любовь многих мужчин - таковы были правила, но каждый из них казался всего лишь его тенью. К тому же каждое приключение освещало новую грань, новую черту, новую особенность, казалось бы, абсолютно знакомого человека. Они даже представить себе не могли, насколько они незнакомы.

И вот любовь вспыхнула вновь, да и как иначе? Ведь они были созданы друг для друга. Снова были слова любви и тот восхитительный блеск в глазах, который никогда не врет.

- Я больше не хочу здесь находиться - сказал он ей.

- Я тоже устала от всего этого.

- Пойдем?

Взявшись за руки, они направились к выходу.

Она вышла из здания (входная дверь была слишком узкой для двоих), когда его кто-то окликнул. На мгновение он обернулся, на одно лишь мгновение замедлил шаг, но этого мгновения было достаточно, чтобы между ними возникла стена. На этот раз они расставались навеки - таковы были правила.

Тогда он упал на колени и закричал. Это был крик человека, потерявшего все, абсолютно все. Это был крик боли, запредельной боли, настолько сильной, что ее невозможно почувствовать. Он кричал, и его крик разносился по всему дому. Само здание стало болью, и оно не выдержав, рухнуло, похоронив его под собой. Такова была его последняя воля'.

- Твоя история стоит больше, чем пять рублей, - сказал я, потрясенный его рассказом.

- Тебе судьба дала в руки монету, мне - историю... Слушай судьбу, и все будет нормально. Слушай ее вот здесь, - он постучал себя по груди.

- Расскажи еще что-нибудь, - попросил я.

- Хорошая история подобна хорошей женщине, а хороших женщин не может быть несколько. Прощай. Слушай судьбу, и все будет нормально, - сказал он и быстро пошел прочь, ловко лавируя среди людей, а я долго смотрел ему в след, даже когда он исчез из виду.


ПАРУ ТЫСЯЧ ЛЕТ НАЗАД


Дело было пару тысяч лет назад. Где-то в районе Средиземноморья. Там была пустыня или просто пустынное место. Жил там отшельник, молодой человек, который бежал от людей в поисках ответа на самый главный вопрос, заставляющий бежать от радостей и удовольствий жизни.

Был вечер. Отшельник разжег костер. Надо было приготовить еду (он ел один раз, вечером), к тому же он любил сидеть и смотреть на огонь.

К костру подошли двое мужчин. Одному было около тридцати пяти, возраст другого определить было трудно. Одеты они были как странники, но больше походили на ангелов или бесов, чем на людей.

- Можно подсесть к твоему огню? - спросил один из них, - у нас, правда, нет ничего, даже воды или сухой корки хлеба, зато мы можем поделиться с тобой историей.

- Буду рад вашему обществу, - ответил отшельник, - только мне тоже особо нечего предложить, кроме места у костра и более чем скромного ужина отшельника.

- Ты богат тем, чем богат, а это, согласись, уже что-то.

Они подсели к огню.

- Как ты, наверное, понял, мы принадлежим к древнему сословию комедиантов, - заговорил другой, чей возраст не поддавался определению, - у нас в запасе много разных небылиц, но тебе я хочу рассказать действительно правдивую историю про Учителя и его единственного друга.

Он (Учитель) был сыном простых ремесленников и даже появился на свет в каком-то сарае. В детстве он был таким же, как все, а потом, когда немного повзрослел, отправился, как и ты, искать ответ на вопрос, который невозможно произнести вслух. Однажды, как и ты, он уединился в пустыне без воды и пищи на долгие сорок дней. Он пообещал, что умрет, если не услышит бога, и он готов был сдержать обещание. Бог с ним заговорил, но без помощи слов. Слова не пригодны для того, что говорит бог. В один миг он познал все устройство Мира, включая свое место, судьбу или роль. Чудом было и то, что после сорока дней он не только остался жив, но и смог покинуть пустыню. Он пошел к людям и начал с ними говорить. Он говорил с теми, кого встречал: с рыбаками, проститутками, разбойниками, и его речь была настолько удивительной, несмотря на совершенную простоту, что все, кому довелось его слышать, бросали свои дела и следовали за ним. В пустыне он стал посланником бога живого, можно сказать, сыном или неотъемлемой его частью, и сам бог говорил через него.

Но люди знали другого бога, бога-тень или отражение, которому поклонялись в храмах, каждый на свой лад. Этот бог был богом мертвым. И если живой бог был богом пустыни и тишины, богом избранных, то второй бог был богом толпы, богом святынь, богом храмов. За него стояли те, у кого была власть. Несмотря на это, испугались служители бога мертвого посланца бога живого, решили они его уничтожить. Но мало им было его погубить, необходимо было погубить, извратить, сделать мертвым каждое его слово. Послали они в его лагерь своего человека, которому надлежало впоследствии создать церковь посланца, чтобы укрепить бога мертвого и его силой. Тогда, чтобы помешать их планам, попросил Учитель лучшего друга своего, чтобы изобразил тот предателя. Ценой жизни своей хотел он показать людям истинное лицо того, кому они поклонялись и продолжают поклоняться. Принял он смерть на кресте, и на кресте увидел, как его именем крепнет мертвый бог. Воззвал он в сердце своем к богу живому: Зачем ты меня покинул?! Тогда пали последние преграды, и понял он, что все есть лишь лицедейство, игра, иллюзия; что порок или добродетель - не более чем роли, маски, костюмы. И те двое, казавшиеся непримиримыми врагами, были одним лицом. Тогда засмеялся он в сердце своем, восстал из мертвых и отправился по миру играть роль за ролью.

- А что стало с другом? - спросил отшельник.

- Другу тоже пришлось умереть: ему ни за что не простят роль предателя.

- Но ведь он тоже понял? Перед смертью?

- О какой смерти ты говоришь?

Наступило утро, за ним день. Комедианты давно уже ушли. Отшельник долго еще продолжал сидеть и смотреть на остывшие угли. Он был похож на мертвое изваяние, настолько глубоко погрузилась в себя душа отшельника. Вдруг громкий смех вырвался из его груди. Отшельник быстро поднялся на ноги и зашагал в город: отведать вина и прекрасных женщин.

- Всего лишь маска, - повторял он по дороге.


КОГДА ЦВЕТЕТ ПАПОРОТНИК


В одном царстве-государстве жил Иван по прозвищу Дурак. Не то, чтобы он был сильно уж идиотом, но и умным назвать его было нельзя, та как к чинам он не стремился; трудиться ради богатства от зари до зари не хотел; семьей обзаводиться тоже не желал. Жил он, как живется, и все тосковал по чему-то этакому, чего не мог даже назвать.

Как-то раз отдыхал он на печи, когда к нему в дверь постучался странник. Был он человеком преклонных лет, выглядел уставшим. А на спине нес завязанную в сетку целую кучу хлама.

- Дай воды напиться, мил человек, - попросил он, когда Иван открыл дверь.

- А ты не хочешь войти, скинуть свою поклажу и отдохнуть? - спросил Иван.

Тогда нравы были иными, и люди охотно пускали к себе незнакомцев отдохнуть и даже переночевать.

- Я бы с радостью, - ответил странник, - но я настолько сросся со своей поклажей, что не могу ее снять, а если и сниму, то боюсь, что не срастусь с ней больше.

- А зачем тебе этот хлам? - удивился Иван.

- В том, что ты назвал хламом, вся моя жизнь, и каждая вещь - это память о человеке или о важном событии, которое я не могу, не имею права забыть. Я должен нести этот груз по жизни, ведь без него я буду уже не собой, а Иваном, родства непомнящим.

- Ну тогда отдохни, не снимая свою кладь, - предложил удивленный Иван.

- Не могу, - ответил странник. У меня есть долг, и совсем уже нет времени. Так что я должен идти. Поэтому дай мне воды, если не жалко и не задерживай меня больше разговором.

- Хорошо, - сказал Иван, и проснулся.

Он лежал на печи, а его будил царский гонец.

- Ты Иван-Дурак? - спросил гонец, когда Иван проснулся.

- Я, - признался Иван.

- Тебя требует царь. Немедленно.

- Дай мне в парадное переодеться, - попросил Иван. - Не могу же я к царю заявиться в домашнем.

- Царь сказал 'немедленно', - грозно ответил на это гонец, и они отправились во дворец.

Там Ивана-Дурака без очереди проводили в покои к царю.

- Ты Иван-Дурак? - спросил царь, когда Иван бухнулся перед ним на колени.

- Я, царь-батюшка, - ответил Иван.

- Есть у меня для тебя задание. Явилась нынче мне во сне дева неземной красоты и сказала, что если подарю я ей то, не знаю что, она выйдет за меня замуж. А так как за такими вещами принято посылать дураков, я приказываю тебе пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что. Тебе мой приказ понятен?

- Нет, - признался Иван.

- Тогда исполняй. И поторопись. Принесешь это мне во время, награжу, а нет - пеняй на себя.

Не зная, что делать, Иван вернулся домой, собрал кое-какие вещи и пошел, куда глядели глаза. Шел он так целый день, а к вечеру вышел к небольшой деревушке в несколько хаток.

Решив спросить дорогу, Иван постучал в дверь ближайшей хаты. Открыл мужичонка с бегающими глазами.

- Не подскажешь, мил человек, как мне найти то, не знаю что? - спросил на всякий случай Иван.

- Чего не знаю, того не знаю, - признался мужичонка. - Но ты заходи. Дело-то уже к ночи. Переночуешь у нас, а завтра я спрошу у соседей. Может, кто и знает.

Разумеется, Иван согласился.

За ужином он познакомился с семьей мужика. Хозяина дома звали Фролом. Жену Марфой. А детишек Фомой и Еремой.

После ужина легли спать.

Утром, когда Иван собрался идти, его окликнул Фрол.

- Не поможешь мне, Вань, амбар починить? - попросил он.

- Мне приказ царя надо выполнять.

- Да тут быстро. Ты только подскажи-посоветуй, а дальше я сам.

Ивану неудобно было отказывать в помощи приютившему его человеку, тем более что она не требовала много времени. Вот только, несмотря на его подсказки, Фрол все делал не так, и Ивану пришлось самому взяться за работу. Так он и провозился до самого вечера.

Все это время Фрол не скупился на похвалу, а когда работа была закончена, приказал Марфе готовить праздничный ужин, а сам отправился приглашать гостей. Весь ужин Фрол рассказывал соседям, какого замечательного человека послала ему судьба, и те с ним соглашались.

На следующий день, Едва Иван собрался уходить, его остановил один из соседей Фрола.

- Мне неловко тебя просить, - сказал он, - но у меня сломалась телега, а ты - такой человек, что только ты сможешь меня выручить.

- Мне надо идти выполнять приказ царя.

- Это не надолго. Всего несколько минут. Ты только подскажи, а дальше мы сами.

И вновь Ивану пришлось самому заниматься телегой. И вновь провозился он до самого вечера. А вечером вновь был ужин в его честь, на котором уже вся деревня расхваливала Ивана.

На следующее утро Иван решил идти дальше, несмотря ни на что, но его остановила молодая вдова.

-Помоги мне с погребом, - попросила она.

-Извини, но я и так задержался, а мне нужно выполнять приказ царя.

-Неужели ты способен отказать вдове? - укоризненно спросила она, и Иван понял, что после того, что о нем ей наверняка наговорили, он не сможет оставить ее в беде.

И снова работа была сделана только к вечеру. Весь день вдова помогала Ивану. Была она еще молодой, красивой и такой родной-уютной, что когда она предложила:

- А оставайся ты у меня, Вань. Наплюй на своего царя, а мы на тебя всей деревней молиться будем. Заживешь у нас, как сыр в масле, - он хотел уже согласиться, но его вовремя остановил голос странника.

- Ваня, долго мне еще ждать воды? - устало спросил он.

Этот простой, казалось бы, вопрос, снял пелену с глаз Ивана. И увидел он не красавицу вдову, и не недотеп-крестьян, готовых ему кланяться в ноги, а хитрых паразитов, которые в обмен на славословия пожирали его жизнь. Увидев это, оттолкнул Иван от себя вдову, и, не обращая внимания на вопли паразитов, пошел прочь из деревни, решив не тратить на них больше ни мгновения.

Так он и шел, ночуя в лесу, пока не вышел к дому бабы-Яги. Она сидела на крыльце и что-то шила.

- Здравствуй, бабушка, - сказал Иван, ничуть ее не испугавшись, потому что был дураком. - Не подскажешь, где мне найти то, не знаю что?

- Подскажу, - ответила она, - но тебе не понравятся мои слова.

- Ничего. Ты рассказывай.

- То, не знаю что, находится в волшебном лесу, попасть в который ты сможешь только очистившись в огне моей печи.

- А иначе никак?

- Никак.

- И я там не сгорю?

- Нет, выйдешь ты оттуда невредимым, но пострадать пострадаешь.

Был бы Иван умным, ни за что бы не поверил бабе-Яге, но умным он не был, поэтому, постояв и почесав тыковку, махнул на все рукой и согласился.

Печь у бабы-Яги была тесной, и Иван в нее поместился с большим трудом.

- Готов? - спросила баба-Яга. - Ты можешь еще передумать.

- Делай, что нужно, - ответил Иван.

- Тогда не обижайся.

Сказав это, она закрыла дверь печи и развела огонь. Дрова вспыхнули мгновенно. Закричал Иван от нестерпимой боли, попытался, было, выломать дверь, но не тут то было. А хуже всего было то, что горел он в печи, не сгорая, так что надеяться на смерть ему не приходилось. Сколько он так горел, сказать невозможно, ведь каждое мгновение боли кажется вечностью. Спустя какое-то время, увидел Иван, что страдает он не от огня, а от присосавшихся к нему и разбухших от его крови тварей. Пожирая его заживо, они долгие годы приносили ему невыносимые страдания, но лишь огонь бабы-Яги позволил ему их увидеть. Понял Иван, что это страсти терзают его: несбыточные надежды, былые обиды, страхи, ненависть, зависть и прочие более мелкие страстишки. Посрывал он их с себя, давя руками, и как только последняя страсть приказала долго жить, исчезли его страдания, а огонь вместо боли начал приносить удовольствие. А вскоре открылась Ивану дверь в волшебную страну.

Несколько дней шел Иван по волшебному лесу, а к вечеру очередного дня вышел к богатому подстать царским хоромам дому. От этого богатства побоялся Иван даже на ночлег проситься, но дверь открылась сама, и перед ним предстал бессмертный Кощей. Он и был хозяином дома.

- Ну что ты, Ваня, как маленький, - сказал он, поняв замешательство Ивана. - Заходи, гостем будешь. Я тебя не съем. Накормлю, напою, баньку растоплю... А ты мне, что в Мире творится, расскажешь, а то совсем одичал я тут в одиночестве. Переночуешь, а потом и дальше пойдешь.

Иван не стал заставлять долго себя уговаривать. Кощей принял его по-царски. А вечером после ужина предложил Ивану в картишки перекинуться.

- Да у меня и нет ничего, на что можно было бы сыграть, - растерялся Иван.

- А давай ты поставишь свою смерть, а я - все свое злато и дом, - предложил Кощей. А золота у него было не меряно.

- Ты хотел сказать, жизнь, - поправил его Иван.

- Ну что ты, Ваня! Зачем мне твоя жизнь? Не душегуб же я, чтобы ее отнимать. Я предлагаю тебе сыграть на смерть. Именно смерть я отниму у тебя, если ты проиграешь.

- А зачем тебе моя смерть? - удивился Иван.

- А тебе? - ответил вопросом на вопрос Кощей.

- Не знаю, - растерялся Иван.

- С моими сокровищами ты сто жизней проживешь в богатстве и роскоши, а их почти не убавится. Если, конечно, выиграешь.

Предложение Кощея было заманчивым, но только Иван открыл рот, чтобы согласиться, как опять услышал голос странника, просящего воду. И опять этот голос снял с Ивана наваждение. И понял Иван, что не от хорошей жизни Кощей жаждет заполучить его смерть; что точно также когда-то заманили его в Кощеи, и пришлось ему год за годом чахнуть над своими богатствами; что, только потеряв смерть, можно понять, чего ты лишился на самом деле.

Поблагодарил Иван мысленно странника за второе уже спасение и отказался от игры. Встал он из-за стола, чтобы дальше идти, но Кощей его остановил.

- Ты только сам, добровольно можешь проиграть свою смерть. Силой ее отобрать я не волен. Поэтому оставайся смело на ночь. Клянусь, ничего я тебе не сделаю. Да и мне все ж веселее будет. Не часто ко мне гости захаживают.

Поверил ему Иван и остался ночевать. Кощей свое слово сдержал.

Еще через несколько дней вышел Иван на дорогу, и как только он вышел, остановилась перед ним богатая карета. Из кареты вышел вельможа.

- Вот мы и встретились, как и предсказали мне звезды, - сказал он Ивану.

- Прости, уважаемый, но ты меня с кем-то путаешь, - опешил Иван.

- Как можешь ты, глупец, сомневаться в предсказании звезд! - изрек вельможа.

- Я ищу то, не знаю что, - признался Иван. - По приказу царя.

- Ну правильно, - согласился вельможа. - Я величайший из мудрецов. Звезды открыли мне, что я встречу на этой дороге ученика. Ты же ищешь то, не знаешь что. Правильно?

- Правильно, - согласился Иван.

- Тогда скажи мне, ты знаешь, что такое высшая мудрость?

- Нет, - признался Иван.

- А раз так, то высшая мудрость и есть то, что ты не знаешь, что. Так?

- Так, - согласился Иван.

- А раз так, то мы поступим следующим образом: По повелению царя ты поступишь ко мне в услужение, а я за это буду тебя кормить и учить высшей мудрости. А когда ты ее освоишь, вернешься к царю и передашь ее ему. Ведь именно за этим и послал тебя царь. Не так ли?

- Так, - растерялся Иван.

- Тогда садись рядом с кучером, поедем домой.

Когда они приехали, учитель мудрости приказал Ивану вычистить конюшню, которую давно уже никто не чистил, а чтобы тот мог работать и учиться одновременно, заставил его повторять какое-то заклинание на латыни.

- Повторяй, пока не впитаешь эти слова, - наказал он Ивану.

- А как я узнаю, что уже их впитал? - спросил Иван.

- Никак, так как ты еще глуп. Поэтому я сам тебе скажу.

Работа длилась до самой ночи. После работы и ученья учитель дал Ивану кружку молока, кусок хлеба и сказал:

- Умеренность в еде - обязательное правило на пути к мудрости. Поэтому есть будешь один раз в день. Привыкай. Ученье - вещь трудная.

И действительно, Ивану пришлось нелегко. Учитель поднимал его еще до зари и заставлял во время работы до самой ночи заучивать все новые и новые заклинания. Ночью кормил Ивана объедками, а иногда и просто хлебом с водой, и отправлял спать в хлев. Так проходили день за днем, и вот однажды Иван вновь услышал голос странника.

- Долго еще мне ждать? - раздраженно спросил он. - Или ты хочешь, чтобы я умер у тебя под порогом?

И опять этот голос открыл Ивану глаза.

- Твоя мудрость - бессмысленная тарабарщина и сеть из слов, в которую ты меня поймал, - сказал Иван в гневе учителю. - Ты обманом заставил меня задарма на тебя работать, но я прозрел и больше не хочу этого. Скажи звездам, пусть ищут тебе другого дурака, а я ухожу.

Сказал и пошел дальше, куда глаза глядят. А чтобы больше не попадаться, решил ночевать в лесу. И вот однажды лунной ночью разбудила его песня. И хоть слова он не разбирал, приятный девичий голос заставил его испытать необычайное волнение и желание увидеть поющую. Встал Иван и, стараясь не шуметь, пошел на голос. Вскоре вышел он к лесной поляне, на которой, купаясь в лунном сиянии, пела дева неземной красоты. Она, казалось, была полностью поглощена пением, но когда Иван остановился, спрятавшись за кустом, дева сказала:

- Ну что же ты стал? Подойди. Аль боишься меня?

Сказала и рассмеялась.

А когда плененный ее красотой Иван вышел из укрытия и нерешительно остановился на краю поляны, она подошла к нему и посмотрела ему в глаза. От ее взгляда Иван окончательно потерял голову. Видя это, она снова рассмеялась, а потом спросила:

- Веришь ты мне?

- Верю, - ответил Иван, готовый сделать все, что она ему прикажет.

- Хочешь навсегда остаться со мной?

- Хочу. Больше жизни хочу.

- Это хорошо, - сказала она, - потому что для этого я должна буду отпустить тебя. Ты позволишь мне это сделать?

- Делай, что хочешь.

- Нет, милый, ты сам должен этого хотеть. Ведь чтобы освободиться, тебе придется умереть. Готов ли ты к этому?

- Готов, - решился он.

- Ты сам этого захотел, - сказала она и, рассмеявшись, вонзила нож с лезвием из лунного сияния ему в грудь. В самое сердце.

Иван приготовился к боли, но вместо нее почувствовал приятную легкость. А потом его тело раскрылось, и он вылетел на свободу, превратившись в того, не знаю кого. Ибо не смерть принесла ему красавица, а освобождение от шелухи прожитых лет. Поняв это, рассмеялся он. А потом к нему пришло понимание, что и царь, и Яга, и Кощей, и даже пройдоха-мудрец были им. А еще он понял, что все это - сон странника, желающего напиться, и что странник - тоже он.

И проснулся тогда Иван, и сбросил с себя груз накопленного за жизнь хлама. Вошел в свой дом, зачерпнул воды, и сделал жадный глоток. В тот же миг он проснулся.

Теперь он был цветком папоротника, сияющим ярким светом. И хоть папоротнику не дано природой цвести, иногда, обретая освобождение, человек превращается в этот цветок, способный увидеть саму суть вещей, все сокровища вселенной. Спадают тогда покровы с глаз его, и следующее пробуждение...