# Бред взбудораженной совести

Валерий Николаевич Михайлов

БРЕД ВЗБУДОРАЖЕННОЙ СОВЕСТИ

(история, написанная в первую очередь для себя)


Пожалуйста, не пользуйтесь этим документом в качестве туалетной бумаги.

Principia Discordia


--!--


Вода закипала целую вечность. Иногда мне казалось, что она вообще никогда не закипит, и придется мне до скончания времен сидеть над туркой с кофе. Как и все в этой кухне, кофе был отсыревший и заметно прелый, но альтернатива, наиболее ветреная из женщин, оставила меня у входа в эту чертову кухню, и кроме отсыревшего кофе и отсыревшего печенья у меня не было ничего.

Запах кофе навеял воспоминания об отце. Он прекрасно готовил кофе, и кофе у него было валом. Во времена СССР, если кто не в курсе, народ покупал не то, что нужно, а то, на что нарывался, и покупал он это на всю оставшуюся жизнь, если была такая возможность. Вот и отец накупил на всю оставшуюся жизнь японских лезвий и кофе. Лезвиями я потом, после его смерти, брился несколько лет, да еще и раздаривал друзьям, а кофе... Кофе потерял запах и вкус, и я никак не мог сварить нормальный напиток, пока не догадался выкинуть вместе с банками папины кофейные запасы, и начал покупать свежий кофе, который тоже получался далеко не тем. Да и мудрено ли, если у папы был кофе - высший сорт, до того, как его погубило время, а у меня обычная дрянь из магазина в доме напротив.

С хорошим кофе я снова познакомился случайно. Мы с приятелем зашли в неприметный с виду кофейный магазин, и там нас угостили отличнейшим кофе. Стоил он прилично, зато вкус... он сохранялся во рту еще что-то около часа, а в голове после него стало светло и ясно, чего никогда не бывает от дешевого шмурдяка...

Как я уже говорил, здесь, на этой кухне, все было отсыревшим и прелым. Все: обои на стенах, линолеум на полу, пластиковый потолок, кухонная мебель, кофе, печенье (больше на кухне не было ничего съестного). И даже огонь в конфорке казался каким-то плесневело сырым.

Наконец, кофе начал закипать, и кухня к неудовольствию теней наполнилась прелым запахом напитка. Питье прелого кофе не принесло мне никакого удовольствия, как и поедание сырого и местами заплесневелого печенья. Но другой пищи не было, как не было известно, что и когда мне придется есть в следующий раз. Поэтому, преодолев себя, я съел и выпил все, за исключением откровенно заплесневелых фрагментов печенья.

Пока я пил, тени беззвучно смеялись и шушукались в своих углах. Когда же я встал из-за стола, они оживились в предвкушении начала нового дня, а, значит, и новых событий. Но я встал лишь для того, чтобы сделать записи в дневнике, который начал вести, чтобы окончательно не свихнуться. Или же я веду его потому, что уже свихнулся? В отличие от героя 'Саляриса' (или это слово пишется через 'о') я не могу придумать никакой тест для проверки состояния своего ума, и поэтому мне о подобных вещах лучше не думать.

Открыв дневник...

Интересно, кому это взбрело в голову придумать термин 'свобода творчества'? И где этот человек ее наблюдал? Где? Разве что на уровне подсознания, так сказать, в виде замысла, может, эта свобода еще и существует, но дальше... Не знаю точно, какие 'прищепки' на эту тему у скульпторов, художников, музыкантов или танцоров, - в том, что своих 'прищепок' у них тоже полно, я уверен на всю тысячу процентов, - но у нас, графоманов и прочей пишущей братии, свобода творчества с первой же буквы натыкается на преграду в виде ее заглавности или прописности. Правила предписывают нам писать весь текст (или законченный фрагмент текста) в одном лице, в одном времени, с правильной расстановкой запятых и прочих знаков препинания или препирания со своими мыслями. И то, что восхищает людей в творчестве того же Маяковского, никогда не простится тебе. Не простится лишь потому, что ты - далеко не он, а недалеко, так не он в квадрате. И имеем мы в результате свободу творчества, заключенную между шагом влево и шагом вправо.

Ну да все это ерунда.

Зачастую стать писателем мешает именно желание стать писателем - в этом писательство сродни поиску просветления. Причем даже не желание или потребность писать, а желание быть признанным, причем не столько читателями, сколько издателями; желание увидеть свою книгу на полках в магазинах. А это уже заставляет писать не то, что ты хочешь, а то, что хотят издатели: объем произведения, характеры героев, сюжет, фабула, херабула... Желая стать писателем, ты становишься на чужие рельсы и стараешься добраться по ним до пункта приема рукописей, где, если тебе повезет, твое творение посчитают семенем и отделят от терабайт плевел, а потом его разложат на редакционно-прокрустовом ложе и станут четвертовать, колесовать, вытягивать на дыбе, делать пластику лица и грудей, липосакцию, оселиконивание и прочие редакторские правки. Если твоему тексту повезет пережить эту поистине 'мясорубку' из 'Пикника на обочине', и его зачастую неузнаваемая версия будет выброшена (вот уж действительно) в продажу, только в этом случае ты начнешь ссаться от счастья и говорить всем, что ты - писатель.

Но если раньше у писателя была только одна альтернатива: писать в стол; то мы, поколение времен Интернета, можем прекрасно писать в сеть. Благо, там для этого создана целая масса ресурсов со свободным размещением творений, где нет никаких прокрустов кроме разве что правоохранительной системы, да и ту при желании можно обойти. Вот только мысль о том, что, размещая свои тексты в Интернете, ты пополняешь армию 'каждых дураков', отравляет тебе удовольствие от этого процесса, и ты начинаешь чувствовать себя не писателем, а идиотом, неудачником, лузером, вынужденным отдаваться в сети среди плевел.

И самое смешное здесь то, что при этом ты понимаешь, что Интернет позволяет тебе все то, ради чего, собственно, и стоит писать, а именно донести неопрокрусченные тексты до читателей, которые, если ты пишешь действительно интересно, тебя найдут. К тому же сизифово тыканье текстов по всем известным издательствам рано или поздно позволяет понять, что если ты не топовый, модный писатель, то официальное издание книги не принесет тебе ни славы, ни более или менее заметных денег, что фактически приравнивает изданных на бумаге к писакам сетевым.

Но чувство собственной значимости оказывается сильнее рассудка, и ты продолжаешь производить графоманские высеры один за другим, ненужные ни читателям, ни издателям, ни тебе...

Так, по крайней мере, было со мной в той жизни. Здесь же у меня есть только тетрадь, ручка и стимулирующие своими картинами писательский зуд тени. Кстати, писание от руки заставило меня вспомнить еще одну особенность: написанный текст всегда структурно отличается от напечатанного или надиктованного на диктофон: скорость написания, как и скорость прочтения накладывает на текст свой отпечаток, свой ритм, свою структуру.

И получается, что есть только один способ создать независимый от каких-либо внешних погрешностей текст, а именно оставить его в качестве задумки и даже не пытаться воплощать в жизнь. Так рождение текста, мелодии, картины... является одновременным уродованием этих вещей в виде неизбежного в случае воплощения отягощения злом.

Опорожнив сознание, я встал из-за стола и вышел из кухни в коридор. Тени уже там. Встречают. Показывают новую историю:

Дима, Наталья, и я. Мы танцуем втроем, прижавшись друг к другу. Спустя целую вечность, до Димы доходит, что он лишний. Пробормотав что-то не имеющее значения, Дима перебирается на балкон, где окончательно уходит в астрал. Мы вдвоем. Продолжаем танцевать. Мы перетекаем друг в друга. Вокруг нас образуется кокон, разделяющий мир на нас и все остальное, и мы, забыв обо всем, продолжаем двигаться в такт уже закончившейся музыки. Я глажу Наталью рукой по щеке. Затем мы целуемся, сначала едва-едва касаясь губами друг друга, осторожно, словно боимся агрессии или атаки. С каждым прикосновением наши губы смелеют, и вот мы уже буквально пожираем друг друга. Одежда сходит с нас, как будто сама. Презервативов нет, но она говорит: 'плевать', и это звучит, как призыв к началу активных действий...

Я хорошо помню эту сцену, вот только на самом деле все было не так. На самом деле...

Тени нередко показывают мне ложь из моей жизни, привирая, выдавая желаемое за действительность или наоборот. Лишь однажды показанная ими картина была намеком, которым я так и не сумел воспользоваться. Тогда тени показывали театр. На сцене творилось что-то важное, что-то, что должно было, как мне казалось, открыть мне глаза на пребывание в этом странном доме, где двери становятся стенами, а стены окнами, где кровать может начать вдруг падать до бесконечности вниз, а тени... Тени - это отдельная тема. Так вот, пока на сцене разворачивалось чертовски важное действо, от понимания которого зависела моя судьба, некто в костюме и галстуке, сидя за столом на той же сцене, но только с краю, как бы за пределами происходящего, читал реплики за всех актеров, как при одноголосой закадровой озвучке фильмов. Его текст, конечно же, вписывался в происходящее на сцене, и даже как-то что-то объяснял, но только все сокровенное, все действительно важное, протекало между его слов...

Прямо как в реальной жизни, где мы что-то тщимся понять до последнего мгновения перед финальными титрами, но именно этого мгновения нам и не хватает.

В результате доступным оказывается лишь понимание того, что тени - это, поистине орлы Прометея, выклевывающие мои мысли и заполняющие образовавшуюся пустоту собой.


--!--


Вот почему всегда так: стоит задуматься о любви, как обязательно вляпаешься в говно! Или как в моем нынешнем случае, почти вляпаешься. И откуда оно здесь, свежее, человеческое, возвышающееся кучкой посреди коридора?.. Откуда, если кроме меня (по крайней мере, в моей реальности) здесь нет ни одного живого человека? Тени? Так они смогут сделать разве что тень такой кучки. Неужели люди проникают сюда только в виде говна? Хотя если разобраться, немало представителей рода человеческого проникают в мир обычный исключительно в этом самом качестве. Но если там этот факт хоть немного прикрыт фиговым (ударение ставьте по вкусу) листом метафоры, то здесь говно встречается довольно часто в своем буквальном и совершенно непосредственном виде. А однажды я обнаружил его в банке с надписью 'кофе' на кухонной полке, и сразу же вспомнил анекдот про дрова.

Перешагнув через кучу, я пошел дальше по коридору, теперь уже внимательно глядя под ноги. Здесь вообще нельзя расслабляться, так как в любое мгновение можно нарваться на сюрприз. Причем не всегда приятный. Как с той кроватью, которая сразу же начала падать вниз с ускорением свободного падения, и падала столько, что, наверно, смогла бы несколько раз прошить Землю насквозь...

В результате... А что я могу знать о каком-либо результате? Здесь? В этом Алисином кошмаре на почве изжоги и несварения?

Раз мы заговорили о 'здесь', пора сказать несколько слов о декорациях: Местом действия является фантасмагорическое нагромождение коридоров, лестниц, комнат, подвалов и чердаков. Дворцовые залы сменяются пыльными коридорами заброшенных недостроек, а за чердачным окном вполне может скрываться средневековое подземелье с человеческими останками и стенающими для редких туристов призраками. Комбинации могут быть любыми, и даже более, все это пребывает в некоем динамическом равновесии, и стены становятся полами и потолками, окна - дверьми, а двери - ловушками. Так что декорации вполне можно смело вносить в список действующих лиц, который включает в себя: чрево жуткого здания; меня; и теней. Кто такие тени, и сколько их здесь, я не знаю. О тенях вообще невозможно что-либо сказать. О них даже промолчать нечего.

Но еще примечательнее здесь время действия. Его словно бы перемололи в мясорубке в фарш, и в таком вот перемолотом, лишенном какой-либо последовательности виде запихнули в архитектурную кишку, куда зачем-то затолкали и меня. В результате, сделав всего лишь шаг в пространстве, я мог перешагнуть во времени 'во вчера', 'в завтра', в 'через много лет' и так далее в любом из возможных и невозможных направлений.

Это нельзя ни представить, ни понять. С этим можно только смириться. Благо, наше сознание давно уже отождествило 'привычное' с 'понятным', и нас не вгоняют в ступор трава, деревья, падающий снег и прочие более чем удивительные, если разобраться, вещи. Но ступор во времена наших предков автоматически означал смерть, поэтому выжили самые толстокожие.


--!--


Иногда мне кажется, что я слышу хохот теней. Разумеется, это невозможно, так как даже здесь тени остаются тенями. Они скачут по стенам, полу, потолку и предметам; они кривляются, корчат рожи, показывают настоящие представления... но издавать звуки или передвигать предметы не в их власти.

Но иногда, а особенно, когда я заново проживаю нечто предельно значимое, хохот теней врывается в мое сознание мириадами голосов в голове. И каждая единица их хохота (не знаю, есть ли название у кирпичиков смеха) - это злобная пасть с острыми, как бритва зубами, вгрызающаяся в плоть моей души и рвущая ее на части.

Наверно, нечто подобное происходило с йогами на кладбищах, куда они приходили ночью, чтобы всякая нечисть сжирала остатки их привязанностей. Хотя, скорее всего, это просто домыслы, или же я попросту схожу с ума, или же я умер, а происходящее - это вариации на тему страшного суда. Этакий страшный суд, самообслуживание: берем поднос, кладем на него сердце душу или сознание и движемся с ним из комнаты в комнату, до тех пор, пока не будет взвешена переварена и освобождена последняя крупица содержимого подноса, согласно моему личному делу в столько-то там томов. Хотя, какое к чертям собачьим многотомное дело, наверняка в моем случае это будет клочок туалетной бумаги с пятном Роршаха, поставленного обычным для начертания пятен на туалетной бумаге способом. Как в анекдоте про соль. На всякий случай расскажу:

Умирает мужик и встречается на том свете с богом.

-Скажи мне, господи, - спрашивает мужик, - а у моей жизни был какой-нибудь смысл или предназначение?

-Конечно, - отвечает господь, - помнишь, в 2003 году в поезде Ростов-Москва в вагоне ресторане тебя попросили передать соль.

-И что?

-Ты передал.


--!--


Она не была красивой. Что-то в ее лице было не 'соответствующим стандартам': нос, рот или что-то еще, я сейчас уже и не помню. Хорошенькой она была, а еще... Одно ее присутствие успокаивало. Наверно, если б я мог просто сидеть у ее ног достаточно долго, на меня снизошло бы просветление. Вот только место у ее ног мне не предназначалось. С ней мне ничего не светило, и я это понял буквально после первого 'здравствуйте', сказанного (не помню уже) мной или ей. Я сидел рядом с ней на диване, но это 'рядом' и 'с ней' были исключительно пространственными характеристиками, тогда как по-настоящему я никогда не был с ней... даже рядом. Но тогда мы сидели на диване. Она рассказывала о том, что она уговорила родителей купить ей модные сапожки, хотя в сапогах не нуждалась, а денег в доме нет, но ей не стыдно, хотя, наверно, должно бы быть... Я слушал ее рассказ, а сам думал о том, что эта, тогда еще школьница, скоро станет удивительной женщиной, и о том, сумеет ли тот, кому она достанется, понять, каким сокровищем ему повезло обладать... Хотя, как правило, подобное начинаешь понимать (если только вообще начинаешь понимать), когда уже становится поздно, когда уже не вернуть, когда впереди остаются лишь жалкие попытки заменить незаменимое и понимание того, что заменить это уже невозможно, а потом, за этим пониманием еще более остервенелые попытки найти хоть какую-то замену...

Странно, но после этого мои мысли переключились на отца. Помню, когда я был маленький, и по телевизору шли уже цветные(!) Новогодние огоньки, папа, при виде певца или певицы без микрофона гордо заявлял:

-Вот, смотри какой голос! Без микрофона поет. Не то, что эти ваши дерганые...

И ведь не глупый был человек. Великолепный спорщик, начитанный. И такой наивный в некоторых вопросах...

Мысли вновь перескакивают. Теперь уже на БГ. Помните? 'Я не знаю, зачем ты вошла в этот дом,/ но давай проведем этот вечер вдвоем...' Неужели он тоже здесь побывал, или до сих пор заходит сюда, чтобы черпать вдохновение в показываемых тенями историях? Или же все это находится у него внутри, и просто иногда выходит на волю? То, что он въехал, для меня очевидно, как очевидно и то, что я не понимаю, во что.

Вопросы, вопросы, вопросы... они окружают меня, набрасываются, как блохи, кусают и пьют мою кровь, отбивая последнее желание хоть что-то понять, сделать хоть что-то правильно или хотя бы верно...


--!--


Ванная... Значит, пора принимать душ. Здесь все устроено так, что надо пользоваться, пока предлагают, потому что следующая возможность будет именно следующей. Помнится, еще не понимая этой стороны здешней жизни, я пропустил как-то спальню. Она появилась передо мной слишком, как мне показалось, рано. В результате мне пришлось до следующей ночи подобно Агасферу наматывать километр за километром. Тогда я готов был лечь прямо посреди коридора, но тени, эти безжалостные погонщики человека, заставляли меня идти, разрешая лишь короткий отдых без права на сон.

А вот туалет появляется всегда вовремя. Стоит мне туда захотеть, как он уже поблизости. Или это при виде туалета у меня срабатывает рефлекс? В любом случае это не имеет значения.

Войдя в ванную, я сначала проверил воду, она была в самый раз, а потом только разделся и встал под душ. На полке меня ждала новая щетка, паста, шампунь, мыло, гель для душа... Здесь все было предусмотрено и требовалось лишь 'правильно' себя вести, как в компьютерной игре или в исследовательском лабиринте в роли крысы. Я и был лабиринтной крысой, только с двумя ногами и чрезмерно раздутым чувством собственной важности, заставляющим немного стыдиться того, что я все время сотрудничаю, играю по навязанным мне правилам, а не пытаюсь бунтовать или сопротивляться.

Вот только в случае бунта, я бы не знал, против чего он может быть направлен, как, соглашаясь, я не знал, в чем состоит согласие. Да и мог ли бунт хоть что-то здесь изменить? Тогда как соглашение позволяло мне существовать в максимально комфортных условиях: так конформизм становился причиной конфортизма.

Но разве бунт не такое же соглашение? Допустим, ты нажимаешь на зеленую кнопку и получаешь еду или секс или еще что-то столь же приятное или полезное, и это - соглашательство. А игнорирование зеленой кнопки или остервенелое возвращение к красной, за которую тебе дают пиздюлей или бьют током? Разве это не такое же действие, направленное на получение удовлетворения? Удовлетворения чувства собственной важности? А если так, то любой бунт - это не бунт, а соглашательство - не соглашательство, а всего лишь выбор удовольствия от награды или наказания? Разумеется, в контексте бунта крысы против исследователей.

Ну да на словах можно вывести, что угодно. Поэтому я и считаю философов этакими клоунами или фиглярами познания, превратившими этот процесс в цирк серьезности, в котором роль дурацких колпаков, накладных носов и идиотского смеха играют 'умные' слова, а вместо смеха зрителей культивируется благоговение. И ведь встречаются же идиоты, которые ловятся на эту блесну словоблудия, считая ее настоящей рыбой, и до последнего не замечают впившегося им в рот крючка... Царицей же наук философия является разве что как английская королева - королевой Англии. Ключевая фигура традиционного шоу, и больше ничего... Если бы не толпа идиотов, которые, видя трон и слыша слова 'королева' и 'ваше величество', воспринимают их за чистую монету... Ну да не будь королевы, они бы принимали за чистую монету что-либо еще. Потому что они способны считать чистой монетой все, что угодно, за исключением чистых монет, которые тоже существует исключительно как метафора...


--!--


После душа был чай. Относительно хороший зеленый чай, практически идеальный для заваривания по-европейски, в большом чайнике с настаиванием 5 минут и питьем из большой чашки. Более качественный чай так пить, конечно, преступление, а этот был в самый раз. Мой первый чай в этом каменном кишечнике! Обычно тут встречаются кофе, вода, вино и даже самогон. Чай же мне попался впервые. Жаль, что взять с собой его нельзя. Это еще одно правило здешних мест. Как-то я попытался вынести понравившуюся мне подушку, так она за дверью комнаты попросту покрылась какой-то слизью и начала отвратительно вонять. Эта вонь преследовала меня еще несколько дней.

Короче говоря, я сижу, наслаждаюсь чаем, а тени показывают мне день рожденья Оли. Забавно, но большинство моих знакомых, говоря о дне рожденья, говорят в среднем роде, как о 'дне-рожденье' или 'днерожденье', а не о дне. Так вот, Оля из тех редких исключений, которые понимают, что ключевое слово здесь 'день', и, следовательно, род должен быть мужской.

Она была и наверняка продолжает быть человеком не от мира сего, со своей совершенно отличной от других системой ценностей. Так, например, второй раз она вышла замуж за скульптора, прежде всего потому, что ей стало интересно полепить из глины. От первого мужа у нее был ребенок, которым она занималась по вдохновению, от случая к случаю, и могла, например, выйти в магазин за хлебом, вернуться домой через неделю, а то и через две. Благо, жила она с матерью, и за ребенком было кому присмотреть. Меня это не касалось, а в общении она была весьма милой барышней.

Так вот, было у нее две группы друзей: Ростовская творческая (все непризнанные и, как минимум, гении) и мы, - друзья по месту жительства. Обе компании она пригласила к себе в один день.

Жаль, что это не снималось на камеру! Ростовские гении, не скрывая этого, смотрели на нас, друзей по месту жительства, как на быдло и плебс; мы же в ответ рассматривали их, как бесплатные экспонаты психушки. Хозяйка торжества была слишком напряжена в своем желании сделать так, чтобы все прошло хорошо, и раздражалась по каждому пустяку. А когда на столе появилась жареная курятина (по-моему 'ножки Буша'), она заграбастала единственный нож и принялась есть мясо ножом и вилкой, поясняя:

-Вы не думайте. Это я не выделываюсь. Просто я не умею есть мясо без ножа...

Надо сказать, что я тоже отличился на этом празднике чмошности:

-Валера, а тебе нравится Том Вэйтс? - спросил меня во время застолья олин муж.

Вместо того чтобы вежливо сказать 'да', я, раздувшись, как жаба с соломинкой в заднице, начал пространно рассуждать о том, что слушаю более благородно-изысканные вещи, и олин муж тогда прекрасно поставил меня на место:

-Ну а слушать мы все равно будем Тома Вэйтса, - сказал он, оборвав мой монолог.

И прямо в центре этой картины (тени умеют и не такое) я увидел лицо из другого совсем дня рожденья. Катя... Уставшая от хреновой жизни жена приятеля музыканта и планокура в одном флаконе. План, кстати, они курили вдвоем. С того дня рожденья я запомнил лишь уставшее (надо было все приготовить) как минимум симпатичное лицо Катюхи и ее нарядную блузку с кружевами, купленную на дешевом рынке в Ростове... И так мне тогда резанула по глазам эта блузка... боже мой! В ней я увидел Катюху этакой героиней Достоевского, которая тебя притягивает и отталкивает одновременно...

Ох, не зря показали мне это тени, но еще до того, как я смог хоть что-то понять, картина рассыпалась на тысячи осколков, и тени, кривляясь и паясничая, бросились врассыпную. Пора было идти.

Допив чай одним глотком, я встал из-за стола. В голове вертелись мысли о том, что смешным или жалким маленького человека делает совсем не то, что он - маленький человек, а его попытки раздуться и продемонстрировать окружающим, что он не такой уж и маленький, а гораздо больше своих истинных размеров. При этом, раздуваясь, маленькие люди совершенно не замечают, насколько карикатурно и смешно они выглядят в раздутом виде. И чем сильней им удается раздуться, тем более жалкими и смешными они предстают пред очами зрителей.


--!--


Больше всего меня добивает то, что здесь все имеет свой смысл, свое значение. Обстановка, мебель, цвет обоев, показываемые тенями сцены, каждый мой шаг... как в какой-то компьютерной игре, как в спектаклях по Станиславскому, как в голове большей части моих двуногих собратьев: все зачем-то, почему-то и для чего-то. Судя по всему, это предполагало, что я начну выискивать тайный смысл, это послание между строк (чуть не написал 'между ног'), это сокровенное знание, вот только мне на него глубоко наплевать - ненавижу намеки и головоломки, возможно, потому что предпочитаю иметь голову не поломанной. И как тени ни пытались ткнуть меня носом в поиск смысла...

Точно также в той, внешней жизни, меня всегда удивляло, насколько бесспорно люди принимают идею о том, что происходящее обязано иметь смысл, что все создано с какой-то целью. Когда же я пытался сказать, что создание или появление вселенной с какой-то целью - далеко не аксиома, мне просто затыкали рот. Видно людям нестерпима мысль о том, что они могут быть никому не нужной случайностью, не имеющей ни смысла, ни значения. Мне же всегда было плевать на всякие метафизические смыслы, на волю бога и прочую подобную чушь. Моей задачей, но отнюдь не смыслом была максимально комфортная жизнь с максимумом удовольствий и минимумом страданий. И если даже какой-нибудь хрен типа господа-бога имеет на меня планы, мне на его планы наплевать.


--!--


Нельзя сказать, чтобы я сильно страдал от отсутствия людей. Наоборот, оказавшись вдали от ближних, я вздохнул с облегчением. Да и как было не вздохнуть, когда здесь можно наслаждаться тишиной; когда по ночам за окном никто не устраивает пьяные разборки; когда во дворе не визжат сигнализациями машины, соревнуясь с детьми в громкости и мерзопакостности издаваемых звуков; когда этажом выше не скачет, как стадо мастодонтов, соседский внучок, когда... Наверно, можно перечислять до бесконечности свойства ближних, благодаря которым жизнь превращается в ад. Что же до желания провести время в толпе, у меня его не было никогда. Я давно уже перестал посещать общественные мероприятия и массовые пьянки, а кинотеатрам и театрам предпочитал домашнее видео. Общения мне хватало в гомеопатических дозах во время редких визитов друзей. Сам же я давно уже ни к кому не ходил - пожрать нормально можно дома или в одном из излюбленных кафе, а пустой болтовне или ритмичным движениям под упорядоченный шум я предпочитал хороший фильм или книгу.

Чего мне здесь точно не хватало, так это женщин. И если ручная работа (интересно, какой урод решил, что это вредно) избавляла меня от физического напряжения, эмоциональная потребность или душевное томление было нестерпимым. Я никогда не был бабником, причем, как я теперь понимаю, совсем не из-за несоответствия внешности каким-то там идеалам (я с детства был толстяком), и не из-за нравственных тараканов в голове, а из-за своей дикости, из-за элементарного незнания, как себя с бабами надо вести, чтобы затащить их в постель. Так что у меня и раньше были довольно долгие перерывы между случками, во время которых я мучился этим томлением, но здесь оно было сильнее в разы.

Томление порождало сны. Каждую ночь, едва погрузившись в сон, я становился участником целой вереницы сексуальных сцен. Вот только вместо облегчения сны приносили грусть, депрессию и желание сдохнуть, не сходя с места. Наверно, если бы я был каким-нибудь средневековым мудаком, решившим, что создателю вселенной чертовски важно, чтобы я хранил целомудрие, я бы решил, что на меня напало целое полчище суккубов, высасывавших в обмен на сексуальные грезы жизненную энергию. Но я был мудаком далеко не средневековым, и в создателя не то, чтобы совсем не верил... Создателя я послал к ебеням почти сразу же после того, как крестился в зрелом возрасте.

Так вот...


--!--


Оттолкнув меня, она ворвалась в комнату и принялась все крушить, словно объясняя мне, почему ураганы принято называть женскими именами. В моей руке был столовый нож, и я несильно нанес ей удар сначала в спину, потом в бок, а потом полосонул чуть выше ее маленьких, но очень привлекательных грудей. В ответ она сильно резанула меня по груди - у нее тоже был нож. Тогда я от всего сердца, не глядя куда, ударил ее ножом, но она нашла силы на ответный удар. Мы оба упали на пол и... как это ни странно, только после этого я сумел ее рассмотреть. Маленькая, почти девочка, хрупкая, с красивым лицом, короткими черными волосами и стройными, близкими к эталонным ногами. Во время битвы она потеряла туфельку, и я увидел ее босую, не больше 36-го размера ступню красивой формы и великолепную лодыжку.

Мы лежали на полу, истекали кровью. Ее раны были намного серьезней моих, и если мне нужна была перевязка и максимум несколько швов, то она могла умереть. И я вдруг понял, что для меня такой исход стал бы настоящей трагедией. А еще я понял, что наша битва на ножах была своего рода сексуальной игрой, объяснением в любви, демонстрацией страсти. Она умирала, а я не мог встать, чтобы оказать ей помощь. И тогда я принялся вопить, взывать о помощи, и кто-то меня услышал, потому что еще до того, как я потерял от криков голос, в комнату вошли с носилками двое мужчин в белых халатах. Они наскоро перевязали нам раны, затем погрузили в машину 'Скорой помощи', положив нас рядом, словно это был не салон машины, а постель в номере для новобрачных.

Надо сказать, что салон в этой 'скорой' оказался настолько просторным, что кроме двуспального места для носилок там были еще два ряда боковых сидений. Закрыв за нами дверь, медики заняли свои места в кабине и, включив радио или телевизор, принялись обсуждать какие-то больничные новости.

-Почему стоим? - спросил я, когда до меня дошло, что везти нас в больницу они явно не собираются.

-Чего шумишь? - ответил один из них, - сейчас все места займут, и поедем.

От этих слов я проснулся. За ночь мой поношенный советского образца спортивный костюм превратился в шикарный черный костюм, к которому прилагалась белоснежная рубашка и черный галстук. Черные туфли стояли на полу рядом со стулом, на котором висел костюм. На стуле лежали черные носки. Несмотря на черно-белость, выглядела одежда дорогой, стильной и торжественно праздничной, а не похоронной.

Кухня соблазняла чудесными запахами еды. Завтрак ждал меня плотный: скорее запеченный, чем жареный стейк под каким-то сладким, но это ему шло, соусом и с гарниром из жареного картофеля и запеченных на гриле овощей. Затем был штрудель и горячий крепкий кофе. После завтрака я отправился в ванную, где принял душ и с удовольствием во внеочередной раз побрился. Обычно я брился где-то раз в неделю, когда из-за выросшей щетины начинало чесаться лицо, но в этот раз я решил, что в таком костюме небритость лица будет неуместной.

Одевшись, я вышел из апартаментов в коридор. Где-то вдалеке играл духовой оркестр. Не знаю почему, но я был уверен в том, что это - оркестр, а не запись. Я уже знал, что мне нужно именно туда, что меня уже ждут, и что опаздывать недопустимо. Поэтому я быстрым, но не настолько, чтобы вспотеть, шагом пошел в сторону музыки. Вскоре коридор перестал быть обшарпанным. На полу появился красный ковер, на котором сначала, пока я не вытер об него же подошвы, я оставлял очень даже заметные цементно-меловые следы. Этот акт минивандализма заставил меня вспомнить школу. В грязную погоду нас заставляли переобуваться в сменку или сменную обувь. Почему-то я считал это чем-то унизительным, и всегда старался найти способ пройти в школу в уличных туфлях. А для того, чтобы они были чистыми, я вытирал их чьей-то подходящей шапкой. Позже, уже будучи здоровым дураком, работая психологом в медицинском центре, я научил девчонок-массажисток вытирать руки, если не было свежих полотенец, о шторы, а перед праздниками об эти же шторы, но только о нижнюю часть, вытирались праздничные туфли. Начало этой традиции положил тоже я, когда одна из барышень пришла на работу в белых туфлях, испачканных гудроном (ей пришлось идти по свежеремонтируемому асфальту). В целях реанимации туфлей я сначала густо намазал их вазелином, а потом, не имея под рукой ничего лучше, вытер их о нижний край штор. Туфли получились, как новые, и стали даже немного удобней в ношении...

Так, вспоминая всякую ерунду, я и подошел к огромным, в два моих роста дверям с медной подстать им ручкой. За ними слышались голоса и играла музыка. Посмотрев на часы, я подождал последние сорок секунд до назначенного времени и толкнул дверь.


--!--


Еще одна особенность этого места заключается в том, что наиболее ожидаемые вопросы мне довольно таки долго не приходили в голову. Так я воспринимал как некую данность то, что кто-то меняет мою одежду, пока я сплю, убирает, готовит еду (нередко меня ждали не продукты, а уже готовая пища на сервированном столе, причем пища горячая, приготовленная буквально за пару минут до моего появления), и наваливает кучи в обшарпанных версиях коридоров.

Помню, как-то раз (еще в той жизни) кто-то навалил кучу в пристройке на третьем этаже возле школьного тира, и директор, мы его звали Пан Беспальчик из-за отсутствия нескольких пальцев на руке, долго и нудно читал нам мораль на уроке по основам морали, как будто это мы всем классом дружно обгадили подступы к тиру. Он вообще любил патетически рассуждать о нравственности и морали, пока его не поймали за прелюбодеянием со школьной буфетчицей в какой-то школьной кладовке...

Так вот, я воспринимал это 'обслуживание', как нечто само собой разумеющееся, хотя тени этого делать не могли - на то они и тени; а больше здесь не было никого, ни единого человека. По крайней мере, в моей части этой реальности.

И, тем не менее, я совершенно не думал об этом, а думал о черт знает чем. Так, например, пролитый кофе навел меня на мысль о выступающих в цирке зверях, а уже от зверей мысль сразу же перескочила к богу и богоизбранности. Ведь, если разобраться, практически все религии заставляют нас выделывать всяческие забавные фортели, точно мы такие же потешные цирковые существа, как рассекающие по арене на мотоциклах медведи и пляшущие бегемоты. То есть те, кто считает себя избранным богом, избраны им в качестве дрессированных чудиков (отсюда и требование сохранять всех детей, включая откровенных уродов), а наша планета - этакий вселенский цирк.

Или вот...


--!--


Кстати, именно здесь я вдруг понял, чем хорошо наше 'самое лучшее' советское образование, и чему меня на самом деле выучили в институтах, а я их окончил два. После первого института, я, как и подавляющее большинство молодых специалистов, понятия не имел о том, что действительно должен знать и уметь инженер, хотя в дипломе у меня значилось: 'Инженер-механик. Технология машиностроения'. После второго я вышел практическим психологом, который совершенно не знает, что надо делать с живым клиентом. Работать с людьми я научился намного позже, окончив двухгодичную программу гештальтпсихологии, по американской программе обучения. В результате я исписал в общей сложности шесть тетрадных листов, зато научился квалифицированно помогать людям. И в данном случае я - правило, а не исключение.

Тогда почему же многие неглупые, интеллигентные люди с такой любовью говорят об этом совершенно никчемном с профессиональной точки зрения образовании? Дело в том, что философии, литературы, истории, географии и прочие общеобразования превратили нас в специалистов, нет в асов кухонного пиздежа. И в этом действительно нам нет равных. Ведь кто кроме нас да разве еще героев Кортасара сможет душевно и обо всем поговорить за бутылочкой или за чаем? Кто еще будет столь хорошо осведомлен обо всем на свете за исключением разве что своей профессиональной сферы? Да разве ж она кому-нибудь была нужна в стране с плановой экономикой, умеющей производить разве что ракеты и автоматы, на производство которых с горем пополам страна еще могла наскрести спецов. А для народа и 'Москвич' хилял за машину ...

Вот и жил советский народ на кухнях, деля свои тесные метры с советскими же тараканами, решал там проблемы вселенских масштабов, устремлялся вместе с кухнями к звездам. А, покидая кухни, человек превращался в полусонную нежить, потому что только так можно было терпеть гегемонию Славы КПСС, КГБ, НКВД и прочие давящие на плечи центнеры с гектара.

Вот и получается, что была эта маленькая кухонька истинным храмом человека советского, и когда особо проверенные и внушающие доверие или сумевшие перейти на ту сторону занавеса везунчики сталкивались с людьми 'оттуда', для которых кухня была лишь местом поедания быстрого завтрака и приготовления кофе, они чувствовали себя так, как чувствовали истинно верующие христиане, видя, как их храмы превращаются в отхожие места.

Не могли они принять зазанавесную жизнь, как не могли принять кажущуюся им кощунственной мысль о том, что за пределами кухни тоже возможна жизнь! И плевать им было на то, что у них по двести сортов колбасы в магазинах, а после дождя не надо мыть обувь - что могут значить блага телесные по сравнению с богатством духовным, богатством кухонного пиздежа! Ведь в нашей советской Родине даже театры и посиделки с гитарой у костра проходили в формате кухонной жизни. А там...

От кухонных мыслей меня отвлек сменивший коридор просторный, похожий на вокзал зал с ячейками камер хранения. Я сразу же вспомнил рассказ отца, летчика первого класса, командира АН-12-го корабля (так они называют самолеты).

Как, собственно, и все нормальные люди, летчики не любили (да, наверно, и сейчас не любят) стирать носки. Поэтому носки они занашивали до стоячего состояния, а потом надевали новые. Коллекцию использованных носков с прочим мусором нередко запирали в камере хранения вокзала. Занимать ячейку разрешалось, по-моему, две недели. После этого специальная комиссия во главе с начальником аэропорта и прочими ответственными лицами вскрывали просроченную ячейку, а там... Однажды кто-то кроме носков оставил в ячейке надкушенный кусок колбасы, и когда оттуда пахнуло на комиссию, какую-то особо впечатлительную членшу стошнило на месте.


--!--


И все же я слукавил, когда писал, что не испытываю потребности в людях. Я обманывал, но обманывал в первую очередь себя (кто еще прочтет мои записи?). Да и я вряд ли когда стану перечитывать эти каракули хотя бы потому, что у меня ужаснейший почерк. В школе из-за этого я так и не получил пятерку по русскому языку, зато в институте почерк оказался моей палочкой-выручалочкой. Из-за почерка никто не читал моих письменных работ, а его размашистость позволяла мне легко выполнять и перевыполнять план по количеству измалеванных страниц. Позже, когда я уже работал конструктором (который что-то там конструирует, а не из которого конструируют) на заводе, почерк заставлял моего начальника зеленеть от злости каждый раз, когда он припахивал меня сделать какую-нибудь красивость.

Вот так одна и та же особенность приносила мне попеременно как зло, так и добро, что еще раз доказывает, что ни одна особенность, ни одно свойство человека или чего-либо еще не бывает само по себе хорошим или плохим, - таковыми их делает наше умение или неумение обращаться с ними.

Стоило мне написать, что я - существо самодостаточное, не нуждающееся в других, как тени тут же преподали мне урок, да такой, что ну их нахрен такие уроки. Короче говоря, стоило мне закончить запись о своей самодостаточности и выйти в коридор, как тени показали мне тебя, мое Солнышко, моя девочка, счастье мое... Они показали мне тебя, и я чуть не взвыл от душевной боли, настолько мне здесь тебя не хватает.

Тени показали нашу встречу после затянувшихся новогодних праздников, которые мы отмечали не вместе в силу независящих от нас причин. И дернул же тебя черт после этого встать на весы! А потом, после праздников, ты прибежала ко мне и начала жаловаться на то, что ты поправилась на столько-то там килограмм (или килограммов - эту грамматику сам черт не разберет), а я возьми и пошути, что тебе пора менять прозвище.

-Это еще почему? - спросила ты.

-Потому, что солнце круглое, а как вы яхту назовете...

Конечно же, мои слова задели тебя за живое, и ты с вызовом в голосе спросила:

-И что, тебе не понравится, если я растолстею?

Я честно признался, что не понравится.

Тогда ты мне бросила свою дурацкую фразу, от которой меня всегда коробило:

-Ну и найди себе другую!

А потом добавила:

-Вот возьму и назло тебе растолстею. Будешь тогда знать.

В ответ я разродился монологом на добрую дюжину страниц о том, что да, растолстеешь, а если даже и не растолстеешь, то все равно состаришься, станешь похожей на обезьяну, начнешь есть много таблеток и так далее. Я тоже состарюсь, превращусь в черти кого, сначала перестану быть хорошим любовником, а я пока еще - хороший любовник, а потом перестану быть любовником вообще. Но если, несмотря на внешнее увядание, мы будем видеть сокрытую от посторонних глаз метафизическую суть друг друга, если мы так и останемся на каком-то высшем уровне чем-то еще более единым и неделимым, чем сиамские близнецы, это станет победой любви над временем, а возможно и над самой смертью.

А потом в мою голову пришли слова, которые я годами не мог сформулировать:

'Я тебя люблю', - говорим мы. Нередко говорим искренне, не лукавя. Вот только кому или чему? Человек, которого мы любим, он для нас 'кто-то' или 'что-то'? А как любят нас?

Можно любить, например, крутой автомобиль, можно холить его, лелеять, заботиться о нем... да и как его можно не любить, если он такой красивый, мощный, удобный...

Любимая машина - это пакет достоинств, удовлетворяющих те или иные наши потребности. То есть машина для нас - это средство для удовлетворения потребностей. Машину мы любим, но это не помешает нам поменять ее на что-то покруче или воспользоваться услугами такси.

Вот и любимого человека мы зачастую воспринимаем как некий пакет эксклюзивных достоинств, приносящих нам удовлетворение потребностей. Мы любим его, как некий классный предмет, обладание которым делает нас счастливыми. При этом мы совершенно свободно позволяем себе некие шалости, а, найдя более крутую модель, меняем на нее свою 'старую', задумываясь разве что о связанных с процедурой такого обмена тяготах и лишениях.

А вот любить кого-то - это нечто совсем иное. Это когда твоя, стоящая за всеми ярлыками и определениями сущность сливается с другой такой же сущностью, и тогда тебе дорог сам 'кто-то' а не только пакет достоинств этого человека. Тогда ты не станешь позволять себе что-либо за спиной у любимого человека из того, что может его ранить, так как для тебя это становится непреодолимым психологическим барьером. Тогда на смену обладания приходит единение...

Ну да это одно из тех состояний, познать которые можно только, испытав на себе.

Тебя, Солнышко, я любил и продолжаю любить, как единственную 'кого-то', потому что с момента нашей встречи для меня никого больше нет.


--!--


И все же я вляпался. Не в говно, в масло. Вот уж поистине Аннушки вездесущи и неискоренимы! А вляпавшись, поскользнулся и буквально уткнулся носом в надпись 'Хуй'. Надпись была еще свежей, еще пахла краской из баллончика, - такова злоба дня, - а чуть ниже тем же почерком и тем же сочным черным цветом было написано 'Здесь был Вася'. Черным по белому, на как будто специально для этого совсем еще недавно выкрашенной в белый цвет стене коридора. Как будто кто-то специально оставил это творение, а потом намазал пол маслом, чтобы кто-то вот так прямо носом прям в 'хуй', в черный 'хуй' на белой стене... А почему, собственно 'как будто'? Ведь сработало же в моем случае. Ведь это сейчас, записывая все в тетрадь, я пишу сначала про масло, затем про белую стену, про надпись, про запах краски. Тогда же, уткнувшись носом в 'хуй', я не успел даже выматериться. Не успел потому, что я въехал. Почти как дзенский ученик от удара посохом мастера по голове.

'Здесь был Вася' и 'Хуй'... Ох, не зря мы, чуть ли не с самого рождения, едва освоив необходимые для этого азы грамматики, начинаем выводить, где только можем во всех мыслимых и немыслимых вариантах все эти 'Васи' и 'Хуи', не понимая, но чувствуя на каком-то совершенно базисном уровне, что 'Здесь был Вася' и 'Хуй', эти, казалось бы, незамысловатые слова, выражают всю нашу суть, выражают полностью, без остатка. Выражают и направляют нашу жизнь, как индивидов, как личности, как народы, как человечество. И даже более того...

Это 'более' заключается в том, что 'Здесь был Вася' - есть наше общее с миром природы, то, что те же кошечки и собачки выражают путем обссыкания территории, а двуногие полчища подобно кочующим муравьям, ведомые вконец овасившимися наполеонами, тамерланами, гитлерами и сталиными прут туда, куда их не звали, и где их никто не ждет, чтобы наваять на очередной стене 'Здесь был Вася' и 'Хуй'. И пусть 'Вася' модифицируется в 'Славу КПСС', в 'Нас вырастил Сталин', 'В государство - это я', 'Вася' все равно остается 'Васей'.

Другое дело 'Хуй'. Спроси у того, кто покрывает стены 'Хуями', что он имеет в виду, и он не скажет, а если скажет, то обязательно промямлит какую-нибудь жалкую чушь, которая ничего не имеет общего с 'Хуем'. Ведь 'Хуй' - это та самая невыразимая словами 'истина', о которой говорил в свое время Лао Цзы, назвавший свой 'Хуй' 'Дао Де Дзином'. 'Хуй' - это не только 'Слово', не только 'Быть иль не быть', а нечто еще. Нечто, позволяющее 'Васям' становиться 'Хуями' или 'входить в историю', как любят повторять они. Хотя нет, даже не так. Тот же Наполеон хоть и вошел в историю, но так 'Васей' и остался, 'охуев' разве что в ипостаси торта и коньяка.

А вот рожденный якобы незадолго до первого января первого года нашей эры еврейский парень стал им, вернее, его сделали. Испекли по одному весьма древнему рецепту. Сейчас можно только гадать, какие события имели место примерно 2 000 лет назад. Одно лишь несомненно: какие-то события место да имели. Всегда есть события, которые имеют место. В этом они превосходят даже кроликов. Так вот, что-то там 2 000 лет назад случилось или произошло. И от этого события, как круги по воде, поползли различные слухи. Появились странные люди, которых римляне до поры до времени предпочитали жечь и скармливать львам и прочим домашним тогда животным. А в июне 325 года по григорианскому летоисчислению в городе Никея 318 епископов решили, что только одна из множества версий о тех событиях является истинной, а все остальные подлежат забвению. С целью воплощения этого решения в жизнь все, кто имел свой взгляд на данный вопрос, были физически уничтожены, а вместе с ними были уничтожены и все письменные истории, противоречащие провозглашенной таким вот относительно демократическим путем 'истине'. В результате еврейский парень (которого вообще могло никогда и не быть) стал Главным 'Хуем' нашей эпохи, а миллионы людей считают изложенную о нем версию своего рода дневниками очевидцев, не взирая на то, что эти 'дневники' появились значительно позже излагаемых в них событий.

Несколько позже, ничего об этом не зная, другой 'Вася' а именно один из императоров инков попытался стать 'Хуем' для чего приказал уничтожить все письменные источники, повествующие об имевших место до его правления событиях, а заодно и запретил грамоту, как таковую.

А еще раньше, чтобы стать 'Хуями' при жизни 'Васи'-фараоны проходили инициализацию, превращающую их в богов. А еще раньше...

Мне думается, дело было примерно так. Какое-то время назад на нашей планете существовала развитая цивилизация, которая, вполне возможно, дрессировала забавных полуоблезлых говорящих обезьян и даже использовала их в хозяйстве. Обезьяны считали этих существ богами. Потом что-то произошло, и боги куда-то делись. Исчезли боги с лица земли, оставив после себя массу интересных построек (некоторые сохранились до сих пор) и всякие предметы, описанием которых изобилует эпос говорящих обезьян. Осознав, что богов больше нет, наиболее охуевшие из обезьян провозгласили себя богами и обязали своих слуг написать на всех оставшихся после богов постройках не только 'Здесь был Вася такой-то', а 'это сделал Вася такой-то', что автоматически превращало этого 'Васю' в 'Хуй'. Так появились легенды о том, что именно говорящие обезьяны были строителями тех вещей, которые мы и сегодня при всех наших технологиях не в состоянии сделать.

При всей своей нелепости легенда об обезьянах-строителях до сих пор считается 'единственно верной' официальной версией как минимум потому, что это позволяет нам чувствовать себя не просто какими-то обезьянами, а Хуями-в-массе-своей. Потому что, признав, что когда-то на земле жили боги, мы тем самым вынуждены будем признать и то, что они куда-то делись, и что оставшиеся после них обезьяны не только ничего 'этого' не создали, но еще и постирали всех более древних 'Васей' и 'Хуев'. А это означает не только то, что и мы сможем когда-то исчезнуть с лица планеты, - с эти мы еще можем смириться, - но и то, что после этого другие постирают всех наших 'Васей' и 'Хуев' и заменят их своими.


--!--


За ужином вспомнился любимый чайный клуб. Располагался он в подвале на улице Суворова (сейчас там находится другой чайный клуб, где я вплоть до попадания сюда покупал чай). Заведовали им замечательные люди: Сергей Леонидович и Ирина. К сожалению, с менеджментом у них не очень хорошо получалось, и они закрылись. Однажды они угостили меня чаем по даосскому рецепту. Довольно-таки высококачественный зеленый чай они заваривали холодной, родниковой водой, (за ней они ездили хрен знает куда в горы). Какой это был замечательный чай!

Кстати, именно Ирина подсадила меня на жасминовый чай с медом и на красный с медом и лимоном.

А однажды...

Мы с племянницей приехали в клуб попить чаю. Пили великолепный гуаньданский улун...

Сначала надо рассказать о самом клубе. Как я уже говорил, он находился в подвале и состоял из двух доступных для посетителей комнат, санузла и служебных помещений. Первая комната начиналась сразу за входной дверью. Там стояла пара-тройка столов. Там же находился и магазинчик для покупки чая на вынос. Вторая комната была разделена на два кабинета и прихожую. В кабинетах были огромные ложа с кучей подушек, на которых пили чай, возлежав.

В тот день, войдя в клуб и поздоровавшись с Ириной, я сказал:

-Здорово, что вы не торгуете паленой водкой. А иначе здесь бы на полу уже кто-то валялся.

Пошутили. Сели пить чай за столом в первой комнате. За чаем меня накрыло. Я почувствовал, как из меня выходят демоны. Ощущение было настолько сильным, что мне захотелось прилечь. Ирина предложила перебраться в один из кабинетов, но перебираться было лень. Тогда она дала мне несколько газет, на которые я и улегся на пол возле нашего столика. После чего мы, как ни в чем не бывало, продолжили пить чай.

А еще через пару недель у меня состоялась встреча с духом чая. Конечно, она проходила не так драматично, как у Карлоса Кастанеды с Мескалино. Мы мирно пили чай, когда я почувствовал Присутствие. А потом я понял, что ОН вошел со мной в контакт. Ощущение было просто великолепным. С тех пор, когда я пью чай, я получаю нечто большее, чем просто прекрасный напиток.


--!--


Как долго я здесь? Даже не догадываюсь. Я не пытался вести счет дням. Во-первых, здесь это невозможно, так как приходится постоянно блуждать по бесконечному лабиринту из лестниц, коридоров и комнат. А когда появилась тетрадь, у меня уже не было точки отсчета. Во-вторых, я никогда не понимал этой маниакальной тяги человека к учету времени, которая заставляет попавших в лишенные календаря и часов места царапать палочки на стенах. Я вспоминал о дате только тогда, когда надо было заполнять какой-либо документ, платить за коммуналку, или когда что-то хорошее показывали по телевизору. В молодости же, когда родители уезжали на выходные на дачу, я выдергивал из розетки телефонный провод (мобильников тогда еще не было) и убирал все часы в шкаф. В допустимое время изоляцию дополняла громкая, несущаяся из 'С - 90' музыка. Тогда я слушал тяжеляк на предельно допустимой громкости. Ночью, правда, музыку приходилось приглушать. Так я создавал свой уголок безвременья. Пусть и очень ограниченный в пространстве и времени.

В общении я себя тогда не ограничивал, и друзья приходили в гости в любое время суток. Входная дверь не запиралась, а в квартире всегда был кто-то бодрствующий, кто мог принять гостя, напоить чаем или чем покрепче... Однажды накуренный приятель, захотев чаю, заварил кипятком пепельницу и выпил полученную в результате жидкость. Когда же все спали, гость мог прибегнуть к самообслуживанию, - подобная самостоятельность мной только приветствовалась.

Нередко гостей было столько, что пришедшим не хватало места не только за столом, но и на кухне, и они сидели прямо на полу в коридоре. А самым последним доставались места у входной двери.

Когда же родители решили делать ремонт, я разрешил друзьям расписать свою комнату. Любой желающий, придя в гости, мог взять фломастер и написать или нарисовать что-либо на стене, потолке и даже на полу.

При этом вели мы себя тихо, с соседями здоровались, в подъезде не гадили, так что соседи смотрели на мои посиделки спокойно, и родителям на нас не стучали. Да и стучать повод у них был далеко не всегда: наши интересы не ограничивались водкобабами, и мы могли ночами напролет читать или обсуждать книги, запивая духовную пищу крепким чаем. Читали Пикуля, Стругацких, Уайльда, Битова, Бредбери, Лемма... Значительно позже в нашей жизни появились Булгаков, Оруэлл, Кортасар...

Периодику я не читал никогда. Телевизор тоже был у меня под запретом. В те годы я мечтал не знать название страны, фамилию президента и какой у нас государственный строй - тогда он был еще социалистическим. И вот моя мечта сбылась. Я выпал. Выпал в это непонятное место, в неизвестно какое время. Это стало еще одним статистическим доказательством того, что в большинстве своем наши неприятности - это исполненные с подъебом наши же желания. Такое вот у судьбы или у богов (в единого бога я не верю и никогда не верил - слишком уж убогой мне кажется идея единобожия) извращенное чувство юмора.

А вот и столовая. Не общепит, а комната, где можно поесть. Рядом ванная и спальня - весьма недурственные. На столе в столовой ужин. Еда накрыта, и я сначала иду в ванную, где мою руки, и уже только потом сажусь за стол. На столе блины, мед и чай. Блины и чай горячие. Я, как обычно, сворачиваю трубочкой сразу три блина и макаю их в мед, затем откусываю здоровенный кусок. И сразу же вспоминаю маму - она прекрасно готовит блины.

Незадолго до того, как оказаться здесь, я разговорился с мамой.

-Я совсем не чувствую, что мне уже сорок, - признался я. - Такое впечатление, что я все тот же двадцати или даже шестнадцатилетний пацан. И когда взрослые люди называют меня по имени отчеству, меня это даже шокирует.

-Вот в этом и заключается трагедия старости, - ответила мне мама, - что душа не стареет. Стареет лишь тело, а внутри ты продолжаешь оставаться молодым, и это несоответствие старого тела и юной души, - она тяжело вздохнула...

Пока я ел, в спальне на кровати появилось белье: трусы и футболка. Это означало, что перед сном мне позволено переодеться и принять душ.

Ночью мне приснился весьма странный сон. Сначала снилась всякая ерунда, а потом, уже перед побуждением в сон пришел голос. Он был тихим, мужским и очень властным. А еще он был таким, что каждое сказанное слово воспринималось мной, как намек на высшую мудрость.

-Что родилось вместе с тобой? - спросил он.

-Не знаю, - ответил я.

-Знаешь, - сказал он, и я понял, что действительно знаю, но не могу вспомнить или сформулировать.

Что рождается вместе с нами? Этот вопрос стал главным вопросом следующего дня. Надо сказать, что либо голос разогнал тени, либо они были с ним заодно, но пока я размышлял над этим вопросом, они старались меня не беспокоить.

Ответ пришел за обедом. Он словно всплыл воздушным пузырем из неведомых глубин моего подсознания: Смерть. Именно она рождается вместе с нами, и наше рождение, по сути, является рождением нашей смерти. Именно ее мы взращиваем в себе все годы нашей жизни. Поэтому, кстати, подобные дону Хуану люди видят ее всегда рядом на расстоянии вытянутой руки и стараются жить согласно ее завету. Когда же смерть созревает, она вылупляется из нас, как птенец из яйца, и вместе с ней нас покидает жизнь. Но если мы разрушаем наши тела слишком быстро и умираем еще до того, как успевает созреть смерть, она появляется на свет мертворожденной. Так что фактически наш страх смерти - это страх смерти смерти...

На это, кстати, вполне мог намекать своим ученикам Иисус, рассказывая притчу о сеятеле. А заставляя их есть кровь и плоть, он говорил об этом уже чуть ли не открытым текстом.

Вот только поедание крови и плоти Христа могло иметь еще целый ряд значений:

1. передача силы;

2. намек на суть сексуальной магии;

3. чудовищный с точки зрения обывателя черномагический ритуал в духе откровений Лавкрафта или деяний древних видящих;

и так чуть ли не до бесконечности.

В любом случае этот акт является прекрасным подтверждением того, что реальность носит далеко не линейный характер, а это означает, что одновременно существует несколько различных и, тем не менее, верных ответов.


--!--


Навязанная роль... Она как смирительная рубашка из грубой ткани, пошитая не по размеру. Конечно, многие к ней привыкают, и даже сживаются с ней, как со второй кожей. В принципе, это не трудно, но только не тогда, когда у тебя за спиной начинают проклевываться крылья. Нет, не ангельские, а самые, что ни на есть человеческие, ведь человек по своей природе - существо крылатое. Вот только крылья абсолютно несовместимы со смирительной рубашкой и никогда под ней не растут, поэтому большинство из нас даже не подозревает о своей крылатой сущности. Но стоит только перебороть страх и сорвать с себя смирительную рубашку чужой роли, а затем хоть немного дать проклюнуться крыльям, как любая попытка напялить на тебя очередную смирительную рубашку уже будет восприниматься, как убийство твоего естества - ведь погибшие под рубашкой крылья заново не прорастут. В результате у тебя остается лишь то, что дон Хуан называл путем с сердцем.

Мой путь с сердцем заключался в поиске звука хлопка одной ладони и одновременно с этим в попытке реализовать себя в литературе. Писательство приносило мне огромное удовольствие и совершенно ничего в плане денег. С обрыдлой работы я ушел. Хорошая работа не попадалась, да я и не искал. У меня было в запасе немного денег, квартира и дом, так что скромно я вполне мог дожить до самой смерти, не думая о том, где брать средства к существованию. К тому же лет с 35 (мне 40) где-то во мне начал тикать будильник, то есть я начал чувствовать, что время уходит. Это понимание заставило меня ценить каждое оставшееся мгновение жизни. Так Кронос стал выполнять отведенную доном Хуаном смерти роль. Работа же в лучшем случае убивала бы треть меня, и это не входило в мои планы.

Ты же, моя милая девочка, хотела нормальной, человеческой жизни, как у всех, с ее обычными радостями и заботами. Для меня же такая жизнь подобна смерти, и все, что я мог тебе предложить, было моей любовью, тем более что нормальная человеческая жизнь у тебя уже была, правда, без моего участия. Но тебе этого было мало, и ты решила всеми правдами и неправдами онормалить меня, не понимая, что тем самым ты уподобляла себя Прокрусту. Я старался ускользнуть от твоего нормализующего ложа, и заманить тебя одновременно в ложе свое. Там природа брала верх над нормальностью, и на какое-то время мы сливались в некое целое. Мы любили друг друга на предельно глубинном, энергетическом уровне. Вот только я был адептом неопределенности, а тебе была нужна не только твердь под твоими красивыми ногами, которые я до умопомрачения обожал целовать, но и карта с указанным там путем от пункта 'сейчас' до пункта 'смерть'. При этом ты совсем не хотела понимать, что любые такие карты рисованы ложью себе и другим, что приводят они совсем не туда, куда обещают, и что практически все мы сталкиваемся не с тем будущим, которое ожидаем. Доказательством этому вполне могут служить труды фантастов прошлых лет, писавших якобы о нашем времени, и то положение, которое свалилось на стариков после того, как в стране поменяли декорации. Ты отрицала эти очевидные вещи исключительно потому, что иначе впереди тебя ждало бы черт знает что, и для опьяненной видимостью стабильности, протрезвление было бы для тебя болезненным. Поэтому каждый раз, когда я доказывал тебе, что неопределенность - это единственно возможная наша реальность, и что бесполезно готовиться к будущему, потому что оно будет не таким, как мы ждем, ты откровенно меня ненавидела.

И когда ты поняла, что я не собираюсь ни при каких обстоятельствах напяливать на себя смирительную рубашку нормальности, ты сказала, что я не мужчина, что я мудак, и ушла, хлопнув дверью. Я знал, что мне нужно было тебя отпустить, нужно было дать по себе соскучиться, нужно было дождаться той ломки, которая начиналась у нас, когда мы слишком долго не видели друг друга, а потом встретить случайно на улице, пригласить в гости на кофе или на чай, обнять тебя, признать свою вину по всем пунктам и произнести свое последнее слово, говоря поцелуями. Но у меня получилось только тебя отпустить, потому что сразу же после этого я оказался здесь. В этом сюрреалистическом доме, напоминающем Красное Здание Стругацких.


--!--


-Думаешь, правильно относиться серьезно к серьезным вещам и, наоборот, несерьезно к несерьезным? - спросил меня голос.

На этот раз он был приятным женским, слегка насмешливым.

-Ну так поэтому те вещи, к которым стоит относиться серьезно, и называются серьезными, и наоборот, - ответил я. - А разве нет?

-А ты никогда не думал, что вещи похожи на гостей? Так серьезный гость в принципе не требует к себе большого внимания. Достаточно соблюсти приличия и сохранить должное выражение лица... тогда как несерьезный гость, который может устроить футбол в гостиной или рыбалку в аквариуме требует к себе постоянного пристального внимания.

-Никогда не думал об этом с такой вот стороны, - признался я.

-И зря. Обделенные вниманием стороны вещей обижаются, а потом мстят, как обделенные вниманием женщины.

Не зная, что на это сказать, я проснулся. Пока я спал, спальня ничуть не изменилась, и в этом мире подвохов такое постоянство не могло не насторожить. В этой пародии на дзен действовало одно правило: если мастер еще не ударил тебя палкой по голове, значит, он поджидает в засаде.

На этот раз засада меня ждала на кухне в виде блюда с зелеными яблоками. Разумеется, я не псих, и в большинстве случаев отношусь к яблокам, как к временами вкусным и вроде даже полезным для здоровья плодам, но иногда яблоки - это не то, чем они кажутся. История с Адамом и Евой, яблоко раздора, яблоко Ньютона... Короче говоря, есть просто яблоки, а есть яблоки, в которые вселилась душа Чеширского кота. И пока они не проявят свою чеширско-кошачью суть, ты не сможешь понять, что перед тобой не просто яблоки.

А так как все происходящее здесь имело смысл и тайный умысел, то яблоки на кухне ни под каким видом не могли быть просто яблоками. Как и приготовленная на пару рыба, которой мне пришлось давиться в другой раз.

Давясь пареной без соли рыбой, я думал о том, что такой же дрянью является так называемый здоровый образ жизни без кофе, пива, сахара, соли, травы, секса и рок-н-ролла. Взять хотя бы меня. Мне 40 лет. Нельзя сказать, чтобы я прожил все эти годы на всю катушку, но прожил я их весьма неплохо. По крайней мере, меня моя жизнь устраивает...

Вообще-то я научился относительно неплохо формулировать мысли в письменно-печатном виде, но временами, особенно, когда пишу сразу на чистовик, да еще и без перспективы дать кому-либо это прочесть...

Короче говоря, пожирая ту самую постную рыбу, я понял две вещи: Во-первых, я понял, что жить нужно, пока живется, не откладывая ее 'на завтра'. Ведь если сейчас потерпеть, приложить все силы для того, чтобы чего-то добиться: заработать бабла, сделать карьеру, увековечить свое имя в науке искусстве или пусть даже мелом на заборе, чтобы потом, при бабках и власти начать есть, пить, употреблять, путешествовать, трахаться и так далее, к тому времени, когда наступит это 'потом', ты уже не будешь молодым, здоровым, полным сил и желаний, чтобы делать то, чего ты лишил себя ранее. Так что, друзья мои, каждому времени свои удовольствия.

Понимание второй вещи пришло ко мне с годами. Так в свои сорок я вспоминаю исключительно яркие моменты жизни, и многое из того, что раньше заставляло меня краснеть, сейчас вспоминается с удовольствием. Поэтому, друзья мои, не стоит лишать себя глупостей и безрассудства, правда, с умом, чтобы это не привело к трагедии. Тот, кто всю жизнь не ест, не пьет, не курит, не употребляет, не прелюбодействует, а вместо этого занимается всяческими самоистязаниями под знаменем здорового образа жизни, тоже постареет, обзаведется больными почками, печенью и желудком, вырастит урожай геморроя в заднице, и будет так же страдать, как и те, кто жил, наслаждаясь жизнью каждый удобный момент. Вот только радующих душу воспоминаний у этих рабов здоровья и морали будет намного меньше, а их жизнь будет похожа на вкус приготовленной на пару рыбы без соли и пряностей. Ведь здоровье, оно чертовски похоже на деньги: если их транжирить - останешься ни с чем, а если их тупо копить, то так и умрешь, упустив все свои шансы на радость и удовольствие.

Едва я увидел блюдо с зелеными яблоками, я вспомнил наш с мамой связанный с зелеными яблоками семантический конфликт. Мне тогда было лет пять. Помню, мы были у кого-то на даче, и мама пыталась заставить меня съесть яблоко. Я же с детства люблю слегка недозрелые яблоки, которые не рыхло-крахмальные, а сочные и твердые, но уже достаточно спелые, чтобы быть вкусными. Мама мне так и норовила притулить спелое яблоко. Когда я ей в сотый раз повторил, что я люблю зеленые яблоки, она протянула мне крахмально-спелое яблоко зеленого цвета. Не зная, как объяснить, что мне нужно зеленое не по цвету, а по спелости яблоко, я закатил истерику.


--!--


-Теперь ты можешь меня взять...

Это слова Юльки. Дело было в начале 90-х. Я тогда был еще более недоделанным, чем сейчас. Мы пришли ко мне с чьего-то дня рожденья. Слегка выпившие. Юлька завались на кровать и выдала эту фразу, предварительно сообщив, что у нее менструация. Брать ее в таких условиях я не стал. Тем более что, как она говорила, она была девственницей, а дефлорация меня не привлекала никогда. В результате, несмотря на маниакальное желание нарисовать еще одну звездочку на фюзеляже (до этого у меня было всего 2, что очень сильно било по моей самооценке), Юлька так и не стала моей в этом значении слова.

Мы познакомились с ней у Товарища. Рядом с ним жила ее бабушка. Сама же Юлька жила в Москве. Сначала она показалась мне малолетней зазнайкой, потом... Не стану забегать вперед. Когда я с ней познакомился, у нее был многосерийный курортный роман с Товарищем. Длился он несколько лет, когда она приезжала на лето к бабушке. И вот однажды, пока ее не было, Товарищ познакомился с Ленкой, на которой он в последствии женился. И когда в очередной раз приехала Юлька и пришла к нему в гости, он чуть не умер от страха при мысли о том, что будет, если Ленка застанет ее у него. Бекая, мекая и заикаясь, Товарищ спровадил Юльку со мной пойти погулять. В результате следующим Юлькиным курортным романом стал я.

Мы были существами из разных миров. Так, например, ей жутко не нравились наши привычки разуваться в домах, заваливать друг к другу в гости без звонка или приглашения. В ее мире, чтобы напроситься в гости, нужно было сначала позвонить по телефону и долго болтать о погоде на Темзе, пока хозяева тебя не пригласят. А когда она рассказала о своем приятеле, который подрядился сделать архитектурный макет, корпел над ним пару недель, получил хорошие за это деньги, а потом проел их с друзьями в Макдоналдсе... несмотря на то, что это было в те времена, когда в Макдоналдс были километровые очереди, и в Москве больше некуда было пойти, мы всей компанией решили, что он идиот, на что Юлька выдала:

-Да что вы понимаете в жизни!

В ее жизни я не понимал ничего.

Когда она приезжала к бабушке, мы встречались, шли ко мне, включали кино и играли в зажималочки на диване. Во время этих игр она рассказывала мне о своем московском бойфренде с гигантских размеров членом, о том, как и чем они там занимаются, при этом она утверждала, что она девственница, что у них в Москве настоящий культ члена этого приятеля. Мне же с моими 12 с половиной сантиметрами до него было далеко.

Своей девственностью она кичилась.

-Я берегу ее для мужа, - гордо заявила она.

-А нахрена? - удивился я.

-А ты что бы сказал жене, если бы выяснилось, что она не девственница?

-Если бы она была девственницей, то перед этим я бы отправил ее к гинекологу, чтобы удалить это дело хирургически, - вполне серьезно заявил я.

-Почему? - опешила она?

-Не царское это дело целки рвать.

Потом она исчезла на пару лет. У меня появилась Солнышко. Я решил, что Юлька - это милое воспоминание, но она позвонила. Сказала что приехала, предложила встретиться. Я рассказал об этом Солнышку. В результате была сцена ревности со слезами и прочими радостями. Так что когда Юлька позвонила в следующий раз, я повел себя в тысячу раз хуже, чем когда-то Товарищ в аналогичной ситуации.

Позже, увидев Юльку по телевизору, - она частенько мелькала в одной популярной передаче, - я нашел ее 'мыло' и написал. Она не ответила.


--!--


Наверно, самой загадочной частью этого дома были окна. Обычно они были закрашены или зашторены, и тогда у меня почему-то не возникало даже мысли попытаться разглядеть, что таится снаружи, как будто кто-то или что-то специально блокировало мое любопытство на корню. Иногда окна были просто окнами, и тогда за ними я мог видеть сад, парк, стену или густой туман. При этом вид из окна никогда не содержал подсказок ни о месте, ни о времени моего пребывания, а ведь я даже не мог быть уверенным в том, что все еще нахожусь в начале двадцать первого столетия.

А вот сегодня (совершенно ничего не означающее в данном контексте слово) меня разбудили сигналы машин. На этот раз за окном моей спальни была оживленная улица, по которой носились свадебные кортежи. Их вид, как обычно, вызвал у меня злорадную усмешку. Дело в том, что, во-первых, я считаю вступление в брак одной из величайших человеческих глупостей. А считаю я так потому, что уже в детстве, боясь, что меня угораздит жениться на каком-нибудь чудовище, которое меня сожрет, родители проели мне плешь разговорами о том, какими ужасными бывают бабы, и как они ловко охмуряют лохов, заставляя тех на себе жениться. В результате у меня на уровне рефлексов образовалась четкая связь муж-лох, о чем я нисколько не жалею. Во-вторых, свадебные кортежи ассоциируются у меня с собачьей свадьбой. И если в собачьей свадьбе невесту имеет вся тусовка, то в человеческой - только жених. По крайней мере, официально. Остальным же участникам ничего не остается, как пить водку и кричать 'горько' в знак зависти к жениху, невесте или обоим в зависимости от пола и ориентации участника.

Как бы там ни было, свадебные кортежи навели таки меня на размышления или скорее даже на воспоминания о любви. Влюбляться я начал чуть ли не с пеленок. Раннее детство было моим золотым веком любви. Я влюблялся, подходил к предмету своей любви и заявлял сходу:

-Я тебя люблю.

В ответ она либо признавалась, что тоже меня любит, либо отвергала мою любовь - на мой взгляд, идеальный вариант взаимоотношений.

На смену детской любви пришла любовь возвышенная, романтическая, которая по своей природе должно быть весьма схожа с тем ядом, которым дядя Клава отравил отца Гамлета. Почему я считаю такую любовь ядом? Судите сами: Живет себе на свете какой-нибудь Петрарка. Влюбляется он в Лауру или как ее там. Но сделать что-либо для того, чтобы уединиться с ней где-нибудь для этой самой любви или, на худой конец, жениться, у него кишка тонка. А раз так, то ничего ему больше и не остается, как воздыхать о своей любимой, превращая ее в воображении в идеал женщины. В результате его потребность в любви, не имея естественного удовлетворения, находит удовлетворение в виде возвышенных стихов, прозы и прочих извращений. Все правильно: возвышенно-романтическая любовная лирика по своей сути является сексуальным извращением или плодом сексуального расстройства человека. При этом другие такие же неспособные на поступки недоделки вместо того, чтобы признаться в своей недоделанности, наоборот, возводят ее в ранг чего-то возвышенного. А после, возведения ее в этот ранг, они пытаются влить свою отраву в как можно больше ушей, убивая разум начинающих созревать для любви мальчишек и девчонок, которые из-за действия яда вместо того, чтобы учиться строить нормальные, живые отношения друг с другом, начинают грезить о придуманных недоделками-романтиками идеалах.

Вот только идеалы идеалами, а биология биологией, и биология, нравится это или нет, с возрастающей настойчивостью требует свое, причем требует здесь и сейчас, что совершенно не стыкуется с кодексом поведения Идеала. В этих условиях и родилась у меня совершенно идиотическая формулировка: женщины делятся на две категории: одни для души, другие для тела. Так, отравленный романтиками, я надолго низвел до уровня второго сорта всю суть человеческой природы, возведя одновременно на пьедестал красиво оформленную ложь. Это ж каким надо было быть идиотом, чтобы при встрече с прекрасным начинать преклоняться на расстоянии и пытаться иметь реально что-то исключительно, так сказать, со вторым сортом! И я был этим идиотом. А еще я был идиотом, чья степень самоуважения зависела от количества звездочек на фюзеляже. А этих звездочек было очень даже мало. Да и как могло быть иначе с таким вот к этому подходом? А еще если прибавить далеко не Шварценеггера по размеру в штанах, талию навыпуск и абсолютное неумение нести ту чушь, на которую во времена моей ранней молодости клевали девчонки...

Как же меня угнетало тогда отсутствие сексуальных побед! Это сейчас, в свои сорок с копейками я начал понимать, что на самом деле мне чертовски повезло в том, что не везло тогда. Ведь именно отсутствие обилия баб принесло мне нынешнее понимание, которое приходило ко мне частями, словно выписанный на почте журнал.

Но вернемся к тем временам, когда сорок мне казались невообразимо далеким 'завтра'.

Как я уже писал, красивым настолько, чтобы девчонки в меня влюблялись побатальонно, я не был, а если не можешь блистать красотой, надо блистать чем-нибудь другим. Разумеется, тогда я был далек от понимания того, что единственное истинное сияние исходит от самореализованного внутреннего 'я'. Поэтому от глупости я перешел к освоению искусства обмана или искусства нравиться женщинам. Не нравится слово обман? Хорошо, давайте назовем это иллюзией, что уже будет семантической иллюзией. В любом случае, независимо от названия, желая оказаться с кем-то в кровати, мы за редким исключением ни в коем случае открыто не признаемся в этом, а начинаем, как можем, пудрить мозги, создавая обстановку, образ... все то, на что должна по идее клюнуть наша будущая жертва. Она же (жертва) не будь дурой, платит нам той же монетой, в результате победителями этой игры становятся наиболее искусные в искусстве иллюзии игроки.

И самое смешное здесь то, что, строя свои отношения на таком вот фундаменте из лжи, люди наивно надеются, что их отношения переродятся в правду. Или же не надеются. И тут я не знаю, что хуже: обманываться или нет. Ну да пусть каждый решает для себя это сам.

И вот, наконец, мы добрались до самого коварного убийцы отношений: до любви обыкновенной, которая приходит без стука и уходит без прощания, и которую мы вечно путаем с чем-то другим. Хотя нет, не путаем, а постоянно приравниваем, превращая в уравнение то, что не является таковым. Ведь что есть любовь? С одной стороны того самого знака, вместо которого мы так и норовим поставить знак равенства, находится некое чувство, взаимоотношение, переживание, состояние... (вот и я сейчас попал в ловушку слов). Другими словами это то, что происходит с нами, когда мы влюбляемся.

С другой стороны этого знака находится пакет неких характеристик, который мы в силу тех или иных обстоятельств считаем обязательными параметрами любви. И каждый раз, когда мы ставим знак равенства между этими частями, мы фактически распинаем наши отношения на прокрустовом ложе из тех самых параметров, пытаясь подогнать нечто естественное и живое под некие надуманные стандарты и правила; и когда нашими стараниями это живое превращается в изуродованный труп, мы страдаем, проклиная любовь и зарекаясь никогда больше не влюбляться.

Вот только страдаем мы при этом исключительно оттого, что не можем и дальше быть этакой духовной пиявкой, сосущей из предмета любви дающую нам кайф 'кровь'; оттого, что кто-то не хочет больше удовлетворять наш эмоциональный и физиологический голод, не хочет нас любить. Другими словами любовные страдания - это страдания неудовлетворенного потребителя, кем мы, собственно, и являемся в такой вот любви.

Я все это проходил, причем по несколько раз. И всегда страдания сменялись равнодушием, а иногда непониманием того, как я вообще мог 'это' любить. А в последний раз любовь вообще превратила меня в параноика. Я буквально сходил с ума, ревновал безо всякого основания, придирался, запрещал куда-то ходить, курить... Она, правда, отвечала мне взаимностью, так что мы с пониманием относились к безумию друг друга. А еще между нами было нечто достаточно настоящее для того, чтобы вырвать нас из ада такой вот любви.

Это случилось по ее инициативе, когда, устав от моего несоответствия ее ожиданиям, она со словами: 'Ты не мужчина!', - оставила ключ на столе и ушла, думая, что уходит навсегда. Вот только наши чувства оказались слишком живучими, и когда я ее встретил через какое-то время, и она согласилась зайти ко мне в гости, просто попить кофе.

С того дня мы вновь были вместе. Вот только, бросив меня, она разрушила мое математическое выражение, уничтожив любовь, как некий пакет параметров. Меня больше не интересовало, любовь это или не любовь. Я перестал ревновать, перестал что-то требовать. Я перестал воспринимать ее, как что-то мое, как некий предмет, которым я обладаю. В результате это помогло мне сосредоточиться исключительно на том живом, что происходило между нами.

Тогда же примерно я смог увидеть еще одного врага: врага о двух лицах. Его первым лицом было то, что дон Хуан называл человеческим бессмертием, а вторым - время. Так, влюбляясь в кого-то, мы начинаем привносить в нашу любовь время в виде размышлений о том, что будет дальше, будет ли любовь вечной или умрет на следующий день. Сумеем ли мы добиться нужных результатов, или же все закончится неудачей. Вот только думая о будущем, мы просераем наше настоящее даже тогда, когда это будущее рисуется нам счастливым и безоблачным. Глупее только рисовать в своем воображении несчастья, так как, будучи воображаемыми, они вполне реально и осязаемо портят нашу жизнь. Бессмертие же наше заключается в том, что мы живем так, будто у нас впереди есть время, будто мы никогда не умрем, будто не тикают наши внутренние часы, которые могут остановиться в любой момент. А раз так, то время можно растрачивать на ссоры, на пустяки, на дурацкие игры и прочую ерунду. Вот только лишнего времени у нас нет, оно дано нам тютелька в тютельку, и уже в следующее мгновение с нами может случиться смерть. А раз так, любой взгляд, любое прикосновение, любое слово может быть последним... Или даже не так. В тех же отношениях важна не столько продолжительность, сколько интенсивность и глубина. Так в не расплесканном наперстке может быть намного больше воды, чем в превращенном в решето океане. То же верно и в отношениях. Ведь каждое растраченное мгновение - это убитое мгновение, и когда таких мгновений становится слишком много, нечто прекрасное между людьми умирает.

И есть только один способ это сохранить: вмещать всего себя, все свои чувства, все-все-все в каждом слове, каждом взгляде, в каждом прикосновении; вмещать так, как будто это единственное, что у вас есть; вмещать так, как будто в следующее мгновение вас ждет смерть.

И плевать, как называется то, что есть между вами; плевать, насколько он или она соответствует твоим ожиданиям; плевать, что случится в следующую секунду, тем более что ее может и не быть.

Плевать!

Ведь есть только один критерий, а именно то прекрасное, что рождается между вами. И не важно, будет ли это всего лишь несколькими словами, взглядом, прикосновением, одной или несколькими ночами или событием длинною в жизнь. Важно то, насколько полно вы сумеете прожить это прекрасное, а прожив, отпустить, не цепляясь за то, что ушло. Ведь если вода уже выпита, зачем цепляться за чашку?

Похоже, меня понесло.


--!--


Господи, каким же я был наивным еще каких-то лет пять назад! Вот только один пример: В свое время у меня была куча виниловых пластинок. Не таких, которые делают сейчас, а старых. Несколько десятков отечественных, почти столько же из лагеря социализма, и совсем чуть-чуть фирменных. Разумеется, после покупки проигрывателя компакт-дисков ни пластинки, ни бобины, ни, тем более, кассеты слушать уже не хотелось, и я решил все это продать. Бобины ушли вместе с магнитофоном. Кассетами я до сих пор подвязываю виноград на даче - весьма, кстати, удобно, а пластинки я решил сдать. Для этого я поехал на сходку. Там договорился с одним торгашом, что он что-то купит, а что-то возьмет под реализацию. Он сразу сказал, что раз я договариваюсь с ним, то договор есть договор, и мне не следует ни с кем больше на эту тему разговаривать из других торгашей. Я же будучи интеллигентствующим лохом на это не только согласился, но так и сделал. В результате тот торгаш развел меня на все мои пластинки задаром. К счастью, потом, на занятиях по психологии из меня всю эту интеллигентскую дурь вытравили практически полностью.

А мама у меня всю жизнь была такой. В детстве она верила в товарища Сталина. Потом, после замужества, ей 'гордость' не позволяла требовать у папы зарплату, которую он, пользуясь этой маминой гордостью, оставлял себе. Папа любил время от времени выпить, поиграть в карты, поразвлечься с женщинами, среди которых было немало и маминых подруг. Он так маме и говорил: 'У тебя что ни подруга, то блядь'. Мама же, воспитанная на образах воспетых русскими классиками идиоток, все это гордо терпела до самой смерти папы.

А еще она всегда верила продавцам, и когда в 90-е ей на базаре впаривали сделанные ростовскими кооператорами 'австрийские' туфли, она нисколько не сомневалась в том, что они действительно сделаны в Австрии. Меня же это бесило в ней, прежде всего потому, что очень долго я не видел этой ее вопиющей наивности, и считал маму авторитетом в целом ряде вопросов, в которых она руководствовалась исключительно интеллигентскими заморочками. Я же попросту закрывал на это глаза, потому что мне было так намного проще и удобней.


--!--


Проснулся я с вопросом: 'А о чем или про что твоя жизнь?' Наверняка его мне нашептали тени во сне. О чем моя жизнь?.. Предельно отрезвляющий и жестокий в своей бескомпромиссности вопрос. Наверно, поэтому мы то и дело пытаемся заменить его более льстящими нам вопросами о смысле жизни, о нашем месте во вселенной, о нашем предназначении и так далее. Ведь чего греха таить, сама постановка этих вопросов уже подразумевает, что мы - кто-то, что у нас есть цель, место во вселенной, предназначение... Тогда как ответом на вопрос о содержании жизни, по крайней мере в моем случае, будет весьма неприятная мне правда: ни о чем. Родился, учился, хулиганил, трахался, заблуждался и, наконец, попал сюда: в до боли стругацкое здание с тенями и бесчисленными этажами, коридорами и комнатами. Жизнь, которой безо всякого ущерба можно пренебречь... Как и большинством других таких же жизней, как моя. Возможно, поэтому нам и нравятся остросюжетные фильмы и книги. Хотя, с другой стороны, острый сюжет - это, прежде всего, компенсация неспособности автора интересно описывать обыденные вещи или жизнь ни о чем. Ведь сумел же Жванецкий превратить в хит рассказ о цене на раки или раков. А кроме него есть Битов, Мураками, да тот же Слава Сэ... А еще был Майк Науменко, - группа 'Зоопарк', - который сумел превратить обыденность жизни в поэзию. Наверняка ведь для этого необходимо уметь видеть поэзию в этой самой обыденности, которая мне и таким, как я, кажется бессодержательной. А если так, то может бессодержательный именно наш взгляд, а не сама жизнь?


--!--


По одной из версий я застрял здесь потому, что не успел вовремя сойти. Ведь как происходит встреча с Неведомым?

Сначала оно захватывает нас блеском своей мишуры, будь то чудеса, 'мистические переживания', тайные знания, древние секреты и артефакты. Очаровавшись этим блеском, мы начинаем следовать за ним, искать его источник, стараться обрести все новые знания и способности, открыть тайны, пережить вновь и вновь яркие моменты особых состояний сознания... И когда мы уже полностью захвачены этим блеском, Неведомое устраивает нам экзамен, для сдачи которого мы должны понять, что блеск - это лишь свойство мишуры, предназначенной сначала завлекать нас, а потом и отвлекать от Неведомого, путь к которому лежит через ежедневные скучные практики, результат выполнения которых скрыт от нас до поры до времени.

Ведь для того, чтобы его увидеть, нужно изменить свой ум, настроить намерение и запастись необходимым количеством энергии, для чего и существуют практики. Что же до сверхспособностей или тайн, то погоня за ними отвлекает человека от истинной работы над собой.

В результате блеском мишуры Неведомое сначала превращает нас в своих поклонников, а затем и отсеивает тех, кто неспособен за этим блеском увидеть чуть заметное сияние самого Неведомого.

Согласно этой версии я не сумел вовремя соскочить, и Неведомое завело меня в здание.

Зачем?..


--!--


В ванной было... туманно, что ли, не знаю, как лучше сказать. Там было так, словно кто-то недавно принимал душ. Пахло парфюмерией. А на запотевшем зеркале над раковиной кто-то нарисовал фломастером срущую женщину. Качество рисунка своей убогостью гармонировало с его содержанием. Рисунок был свежим, и краска текла от влаги, как тушь с ресниц от слез.

Я и раньше натыкался на подобную имитацию следов недавнего пребывания других людей. Первое время меня это несказанно воодушевляло. Я бросал все и мчался на поиски. Разумеется, я никого не находил, впадал в депрессию, проклинал Тени и того, кто придумал этот мирок...

Нечто подобное случалось со мной, когда я учился в школе. У меня вдруг появлялось чувство, что меня кто-то ждет возле дома, кто-то настолько замечательный, что если я пропущу нашу встречу, то дальше можно нежить. Я выбегал из дома, и, конечно же, никого не находил, в результате на меня нападала тоска. Лишь значительно позже я узнал, что это называется мистической тоской по 'дому'.

Здесь же мне хватило нескольких раз, чтобы понять, что следы человека - это одно из условий игры, один из спусковых механизмов, запускающих во мне некую ассоциативную цепь или приводящих меня к требуемому состоянию.

Как я уже писал, здесь ничто не происходит случайно. Вот и назеркальный шедевр заставил меня вспомнить кое-что из позднего детства. Это была пора частых и зачастую трагических влюбленностей - а какая неудачная влюбленность лет в 16 не воспринимается, как трагическая? Так вот, кто-то тогда рассказывал, что для того, чтобы разлюбить бабу, нужно представить ее в каком-то неприглядном виде. Например, как она срет во всех анатомических подробностях этого акта. Тогда мне это решение показалось даже остроумным. Потом я о нем благополучно забыл. И вот только теперь, в ванной, я осознал все уродство этой философии.

Уродливая она, прежде всего потому, что женщина - это не только ценный мех, красивое личико, фигурка, волосы, и прочие составляющие рожденного в голове инфантильного недомужчины образа. Женщина - это еще и пот, кровь, моча, говно, менструальная кровь, перхоть; это сопли и мокрота во время болезни; это изменение внешности, старость и смерть. Это ее характер, в конце концов. И многое другое. И только приняв это, осознав, что это и есть женщина из плоти и крови, и полюбив, можно говорить о любви к женщине, а не к рожденному воображением бестелесному образу. Вот только способность любить встречается крайней редко. Большинство либо вообще довольствуется физиологией и удобством эксплуатации друг друга; либо носится с рожденными своими инфантильными сознаниями далекими от реальности образами, стараясь всеми силами не замечать стоящих за ними людей, а когда жизнь ставит их перед необходимостью столкнуться лицом к лицу с настоящим, живым человеком, они начинают стенать, обвиняя этого человека в несоответствии с выдуманным образом.


--!--


Похоже, все началось с того, что пуэр не хотел помещаться в банку. И не то, чтобы банка была маленькой или пуэр слишком большим. Просто не хотел он и все. Решил, видно, гад, проявить характер. Пуэр был дорогим, выдержанным, прессованным. 18 тысяч за блин. Такой пуэр мог себе позволить повыделываться. Но я тоже, как говорится, не пальцем деланный. Решив поубавить пуэру спеси, я поставил его на подоконник под прямые лучи солнца, что любой, даже самый захудалый чай терпеть не может, и вышел из дома пройтись погулять.

Было тепло, и если бы не пархающие с ветки на ветку стайки перелетных листьев, можно было бы подумать, что все еще продолжается лето. Но листья уже готовились отправиться на Юг, оставив родные деревья совершенно голыми. К счастью, деревьям стыд неведом.

Погода приглашала в парк, и я не стал отказываться от приглашений. Там на детской площадке резвились дети. За ними лениво наблюдали с вышек мамаши, воспитатели и няни. По аллеям дамы погуливали кавалеров, ведя их под уздцы. Ко мне подошла миловидная женщина лет 30, внимательно осмотрела через двойной лорнет и, не обнаружив следов уздечки, сказала:

-О, свободный мужчинка!

-Так точно, - ответил я.

-Не желаешь? - она достала из кармана уздечку.

-Предпочитаю свободу, - ответил я.

-Как знаешь, - буркнула она и пошла прочь.

Я же, найдя свободную лавочку, сел и расслабился. Парк располагал к умиротворению. Правда, некоторые люди бросались в глаза, но они разбивались о стекла защитных очков, и тогда словно из-под земли вырастали смотрители с салфетками и вытирали очки.

Мимо прошли школьницы, одна из которых всучила мне приглашение на профессиональный турнир маляров, где они должны будут показать себя во всей своей красе во время сражения на шпателях. Но подобные зрелища меня не привлекали.

Вдруг кто-то отчетливо сказал:

-Пора.

И я проснулся.

Рядом с кроватью стоял стул, на котором висела одежда: брюки, рубашка, бабочка, смокинг. Также на стуле лежали носки, а на полу возле него стояли стильные туфли.

-Пора, - вновь услышал я.

Опаздывать было нельзя, поэтому я встал, оделся и вышел из комнаты. Меня ждал короткий коридор с массивной дверью. На ней на золотой табличке значилось: 'Мастер теней'. В его кабинете должно будет все решится. Но прежде, чем войти, я должен закончить дневник и оставить его на полу - таковы правила.

Уже собираясь поставить финальную точку, я вспомнил свой последний сон на 'Большой Земле':

Я был с отцом. Мы зашли за какие-то гаражи и увидели старый-престарый деревянный дом. Он давно уже был заброшен. Потерявшие много лет назад последние остатки краски доски давно сгнили, и дом продолжал стоять лишь каким-то чудом.

Несмотря на опасность обрушения, отец смело вошел внутрь. Я последовал за ним. Отец знал этот дом, как свои пять пальцев, хотя по сценарию сна мы были там впервые. Мы спустились в подвал, где была настоящая лаборатория с колбами, печами и прочими 'научными' или алхимическими приспособлениями и устройствами. На всем этом лежал слой многолетней пыли. Но когда мы вошли, в подвале загорелся свет. Отец быстрым шагом прошел вперед по узкому проходу между столами с оборудованием и стал в круг у дальней стены. В следующее мгновение все вокруг наполнилось ярко-желтым светом. Заиграла музыка. Танго. И отец начал петь и пританцовывать. Из всех слов я сумел разобрать только строчку из припева: 'Золотое танго'. Несмотря на это, песня отца показалась мне крайне значимым откровением свыше, которое радикально изменит мою судьбу.

Так и случилось, ведь проснулся я уже здесь, в здании из повести 'Стругацких'. Зачем? Почему? Понятия не имею. Жизнь - это действия в условиях непонимания. А чтобы жить было не так страшно, люди принимают за понимание некую смесь из привычного и надуманного - такова природа представлений о мире большинства двуногих созданий. И лишь немногие готовы отбросить этот псевдомир ради возможности заглянуть в бездонную тьму действительности, ради шанса на Понимание. Почему тьму? Да потому что действительность - это то, что нам не дано узреть, по крайней мере, на уровне нашего обыденного сознания.

19 05 12.