- Жесткое! Придется варить до полуночи... Ты пошел бы и срубил маленькую елочку. У всех есть, а мы... как последние, - сказала Валентина, попробовав вилкой в чугунке на плите.
В словах жены опять чувствовалась обида, мне захотелось как-то поправить дело, но на всякий случай я ответил:
- Ты же знаешь, что весь поселок стоит на старом оползне, поэтому здесь ни одного дерева не срубили... И молодняк нельзя трогать... И огороды нельзя поливать.
Как всегда меня потянуло обнять ее, но она отстранилась:
-Нам ничего нельзя. Кто заказывал - лесник всем привез.
- Елка будет! - уверенно заявил я, думая про себя, конечно, о маленькой сосенке, - елочку год близко не найдешь. Одни сосны. Схожу в лес за общежитием.
Надеть валенки, толстое драповое отцовское полупальто, сохраненное матерью еще с довоенных времен, и черную кроликовую шапку-ушанку совсем недолго. Будильник показывал, что скоро будет десять часов вечера. В тамбуре я вытащил из ларя маленький плотничий топорик и вышел.
Свежий ветер с востока к Волге шумел в кронах высоких сосен. Шустро набегали низкие облака, просвеченные скрытой луной, редкая ледяная крупка змейками ползла по обтаявшим и вновь замерзшим тропкам и сугробам.
Наш шестиквартирный одноэтажный дом стоит на краю поселка, ближе к карьеру. Завернешь за угол и сразу оказываешься на единственной улице, кажущейся кривоватой из-за разбросанных старых деревьев. Справа за нашим стоят два дома, шлакоблочных, оштукатуренных, каждый на три квартиры, а затем такой же щитовой, как наш. А слева четыре шлакоблочных с шатровой крышей, как и на нашей стороне; за ними на склоне деревья пониже и погуще, а затем к Волге идет безлесная низина. В правом конце улицы что-то вроде площади с сильным фонарем на столбе - поперек стоит одноэтажное кирпичное общежитие; как гостиница, с коридором посредине, только вместо номеров отдельные комнаты для семейных или на восемь человек для холостяков. За общежитием обычные здесь дровяные сараи, а потом старый лес, клином расходящийся между узкой поймой и полями.
Спать рано, у всех свет в окнах, но нигде не видно ни души. Под ветер я пересек улицу и мимо нашей общей бани стал обходить краем сосновую рощицу, чтобы попасть в лес за общежитием. Здесь было темнее; потом глаза привыкли к слабому свету от бегущих пятнами облаков.
Завтра тридцать первое декабря и нерабочий день, встречаем новый 1963-й год. В четыре часа жена с гурьбой конторских уговорила меня уйти с работы пораньше. Мы перешли дорогу в карьер, когда я понял, что экскаватор на вскрыше не работает, и передал Валентине сетку с десятью килограммами мяса (деревенские привезли на мотоцикле к конторе половину коровы). Жена попросила долго не задерживаться, я так и намеревался. На экскаваторе что-то случилось со схемой управления - не включались двигатели передвижения и поворота платформы. Машинист с помощником и дежурный электрик с переносной лампой загораживали собой щит с контакторами, подергивали за провода, зачищали губки пускателей, пристально осматривали катушки. Тут я помочь ничем не мог, но и бросить их мне было, по нашим понятиям, нельзя: после праздника все должно работать. Самосвалов было всего четыре, и водители всё добивались, будет ли эта большая лопата сегодня работать; через два часа машины незаметно разъехались. Давно стемнело. Мы пробыли ещё больше часа, пока электрик не догадался, где нарушены цепи управления.
Дома Валентина ждала меня с явным неудовольствием, с прохладными упреками; задуманные планы на вечер были нарушены. "Все руки оттянула мясом. И сумка не легче". Я ответил, что не надо было так много брать. "А чем я тебя буду кормить, одной картошкой?" - выкрикнула она. Тут надо сказать, что мы договорились накопить денег на телевизор, а она находила всё новые и новые прорехи в хозяйстве, и я осторожно поинтересовался, что она принесла в сумке. "Магазин три дня работать не будет... Что ты меня проверяешь? И так стыдно перед другими - совсем не беру, что все покупают". У меня даже мелькнула мысль, что когда-нибудь она выскажется и о том, как ежемесячно посылаем по тридцать рублей её матери в далекую деревню и моему брату-студенту в Москву. Так мы договорились с самого начала. Но Валентина замолчала, пока не выпроводила меня за ёлочкой. Теперь буду чувствовать себя виноватым и завтра.
Мои мысли перескакивали с одного на другое, и я боялся кого-нибудь встретить, пока прошел мимо всего поселка и ещё метров двести. Здесь лес не казался таким густым и непролазным, как у общежития на опушке. Даже что-то вроде прогалин над головой, и мелкие деревца есть. Я повернулся лицом на восток и сделал первые шаги.
То ли подвывание ветра подействовало, то ли стыд от воровства, то ли потому что за двадцать пять лет жизни впервые пришлось входить в ночной лес, но мне стало страшновато. Медленно, оглядываясь, обходил я зигзагами мелкий подлесок, выискивая сосенку не выше, чем по грудь, и постройней, чтобы вырубить её у самой земли, не оставляя броского следа своей корысти. Мне явно не везло; скоро дойду до противоположной окраины леса, вот сейчас закончится последний бугорок подъема.
Подняв глаза, я вдруг увидел мерцающую желтоватую точку света. Кожа на моей спине и руках сморщилась, поднимая шерсть, растущую когда-то на далеких диких предках. Я окаменел на минуту, пока улеглась шерсть, и только потом тихо подвинулся немного вперед, спрятавшись за толстым стволом.
Это было шагов за сто от меня, в густой темноте. Желтоватый глазок быстро мигал, как будто принималась передача азбукой Морзе, сбоку чудилась более слабая лампочка, и изредка угадывались долетающие звуки. Иногда казалось, что там боком ко мне на коленях согнулся человек. Я вообразил, что работает на прием старенькая знакомая мне военная рация, и решил подождать. Что будет дальше? Ничего непонятнее не могло быть: до "нашей" деревни Логиново километра два через наш поселок на юг, до другой деревушки на север не менее десяти верст, за Волгой большой старый рабочий поселок Синегорск, на нашей стороне реки небольшие колхозные поля, а дальше вглубь молчаливая пустынная с редкими проплешинами мелколесья запретная зона, тянущаяся неизвестно сколько. Но мысль о тайном радисте из нашего поселка была совсем нелепой. Мигание лампочки прекратилось, а потом снова началось, прежде чем во мне что-то решилось. Между тем стало холодно. Наверное, всё проще, чем можно подумать, но подходить я остерегся. Пусть сами идут ко мне и обнаружат себя. Минуту-полторы решаюсь, как перед первым прыжком в воду с вышки, а потом громко выкрикиваю: "Эй!!!"
Там метнулась тень, лампочки исчезли, и все растворилось в темноте и шуме сосен, как и не было.
Долго я ещё всматривался во все стороны, а потом, озираясь, начал отступать назад. Ничего подозрительного не было; шагаю задом, цепляюсь за что-то под ногами и падаю на кучку молодых сосёнок, выбравших себе крохотную полянку. С испуга не вскакиваю сразу, прихожу в себя и подвигаюсь в середину куста, вслушиваюсь. Трус, кого можно бояться с топором в руках? Тут рядом с собой угадываю свою "ёлочку". Меня самого испугались, срубаю сосенку под корень. Не будут же они сто лет расти в такой тесноте!
"И где же ты пропал? Я уже не рада была...", - встретила меня Валентина, выглядывающая на улицу из окна.
Она-то точно трусиха, ничего ей рассказывать не надо. Наверняка, это был кто-то из нашего поселка, надо сначала поразмыслить, кто был моим "шпионом". Перебрать всех по порядку. Совсем не по предчувствию я начал...
