Annotation

     Должно быть, дело было в том, что наши кланы постоянно воевали. Вся моя жизнь — одна сплошная битва. Бывает, существуют перерывы на еду и сон, а потом вновь начинаются сражения.

     Я редко отдыхала. С одной стороны, я была химе клана Учиха, а с другой — бойцом. Как и мой старший брат, Мадара, я была лидером. Я не могла проявлять слабость. Я всегда должна была быть наготове, всегда ожидать атаки.

     Вероятно, поэтому, даже сны мои были о битвах.

     Днем я сражалась с десятками Сенджу, а ночью, во сне, продолжала сражаться. Сны были довольно частыми, и иногда выматывали не меньше дневных боев. Редко когда мне удавалось заснуть без сновидений.

     Я считала это нормой. Думала, что каждому шиноби снятся подобные сны, и, собственно, не задумывалась об этом, пока сны не стали странными.

     Во сне Мадара спрашивал меня, что я думаю по поводу мира между кланами. Во сне я все чаще сталкивалась с одним из лидеров оппозиции — Тобирамой. Наши с ним сражения были гораздо более выматывающими, чем вживую.

     Во сне я впервые увидела его новую технику — Хирайшин. Во сне же пробудила Мангеке, прежде, чем это случилось в реальности.

     А потом, в одном из таких снов, меня пронзил клинком Тобирама Сенджу. Дикая боль в груди, металлический привкус крови, слабость, угасающее сознание — вот что я запомнила. Но больше всего в мою память врезались слова Хаширамы.

     Мир, который может быть достигнут, между Сенджу и Учиха. Какая утопия! Даже едва держась на ногах, я осознавала, как сладко это звучит и насколько отдаленно от действительности. Они убили стольких Учих, и смеют заявлять о мире?

     Лицемеры. Что за мир они пытаются достичь?

     Я проснулась от собственного вскрика и еще долго таращилась в пустой угол. Коленки дрожали — только что, в этой самой комнате я умерла. Ужас от этого осознания полностью сковал мое тело. Значит, так я и умру? Меня убьет Сенджу, а брат будет тихо произносить мое имя над моим телом?

     «Я не позволю этому случиться», — решительно подумала я и сжала катану, лежавшую неподалеку от моей кровати.

     

     ***

     

     Сражения продолжались. С каждым днем они становились все более жестокими. Чувство безысходности постоянно меня преследовало. Каждый раз, когда мой взгляд падал на очередного убитого Учиху, сердце обливалось кровью. И я все чаще вспоминала слова Хаширамы, сказанные в том ужасном сне. Слова о мире.

     Как? Как он может говорить о мире? Когда на его руках столько убитых Учих… А на наших — Сенджу. Как можно просто взять и отпустить призраки прошлого? Мы — Учиха — и наши глаза помнят всю ту боль, что нам причинили. Наши шаринганы — отражение нашей ненависти к врагу. Для всех без исключения они служат напоминанием о погибших.

     Как можно просто взять и протянуть руку убийце твоей семьи?

     Я не могла этого понять. И вместе с тем просыпалось чувство безысходности. Я хотела бы прекратить сражения, но я не знала, как это сделать. Мы совершили столько убийств, причинили друг другу столько боли…

     Что сама идея о мире казалась невозможной.

     Сны мне больше не снились. Быть может это связано с последним моим сном, где я умерла.

     Должен был быть какой-то смысл в этих снах. Я не хочу умирать. Я не умру. Я не допущу этого. Моя смерть сведет Мадару с ума. Никакой самый призрачный мир не будет возможен после моей смерти.

     Но как предотвратить это — я не знала. Я не могла назвать точный день, но я знала, что меня убьет клинок Тобирамы.

     И этот день настал очень скоро.

     Все прошло совсем не так, как мне приснилось. Я не использовала ни огненный шар, ни шаринган, а вот Тобирама… Я просто не смогла увернуться.

     Боль, темнота в глазах. Я почти падаю, но чувствую теплые руки Мадары. Неужели мои сны действительно нельзя изменить, и я умру?

     Словно в тумане я слышу слова Хаширамы.

     — Зачем нам продолжать это?.. Если два сильнейших клана объединятся… И тогда война затихнет…

     Как сладко звучали его слова! Я уверена, Мадара готов согласиться, готов наплевать на все и сделать шаг навстречу этой красивой сказке.

     Забавно будет, если я сейчас произнесу нечто вроде «Да, брат, так и сделай». Если я скажу подобное, Мадару сочтут слабовольным, а меня — никчемной. Как же, не смогла удержать удар Сенджу и сразу же поджала хвост. Я вполне понимаю то чувство, что двигало мной тогда, во сне, когда я горячо умоляла Мадару не слушать Сенджу.

     Должно быть, мне суждено умереть. Пусть так. Но я сделаю то, что не смогла сделать там, в другой реальности.

     — Соглашайся, брат, — прохрипела я. — Сражения не могут… продолжаться… вечно.

     Говорить было тяжело. Последнее слово далось мне с особенным трудом — я едва ли слышала свой голос. Лишь сила воли заставляла меня оставаться в сознании. Но и она иссякла.

     Рана, нанесенная заклятым врагом, сделала свое дело.

     

     ***

     

     — Изуна.

     Этот голос я бы узнала из тысячи голосов. Голос ненавистного мне врага, моего убийцы. Голос Тобирамы Сенджу.

     Ощущение казалось весьма странным. Это была я и словно не я вовсе. А главное — напротив меня стоял Сенджу.

     Я жива? Как я могу быть жива? Последнее, что я помню, это то, как говорю Мадаре прислушаться к словам Хаширамы. Я умерла? Уже? Так быстро?

     Тогда почему я чувствую себя подозрительно живой и вижу перед собой Тобираму? Что-то тут нечисто.

     К слову, о Тобираме. Выглядит он как-то иначе. Более… старым, что ли? Протектор на лице изменился — теперь он не носит клеймо своего клана. Это символ… листа?

     — Что это за техника? — спрашиваю я.

     — Эдо Тенсей, — отвечает мужчина, после чего зачем-то поясняет: — Воскрешает мертвых.

     — Очередное твое изобретение? — фыркнула я и решила оглядеть саму себя. — В этот раз ты превзошел самого себя. Не боишься, что я решу тебя убить?

     — Об этом я позаботился, — ледяным тоном отвечает Сенджу. — Но я бы не хотел использовать эту возможность.

     — Вот как. Почему? — полюбопытствовала я. Странно, но я не чувствовала к нему той всепоглощающей ненависти, что была у меня раньше. Раз я все равно умерла… Может, стоит просто поговорить?

     — Хочу, чтобы ты оставалась в сознании.

     — О, замучила совесть? — хмыкнула я. — Признайся, все же, моя смерть мучила тебя все это время. Ты каждую ночь видел, как убиваешь меня… А потому изобрел вот это? — я ткнула пальцем в саму себя.

     — Именно, — ноль эмоций, простой кивок.

     — Раз так, мог бы для начала извиниться, что ли.

     Тобирама молчит. Я тоже. Исподтишка осматриваю его. Не считая обновленного протектора, у Сенджу появились морщинки на лбу и несколько новых шрамов. Глаза поблекли, смотрят устало, но все также уверенно.

     Он и правда постарел.

     — Я любил тебя, Изуна.

     Тобирама сказал это так, словно бы произнес вслух какой-то известный факт. Подобным тоном обычно говорят «шаринган — могущественные глаза» или же «Сенджу — враги нашей семьи».

     — Поэтому убил собственными руками? — я даже не скрываю ядовитый сарказм.

     Снова молчит.

     — Ну ты и подонок, Сенджу. Весьма мило — сначала убить, а потом признаваться. Не думаешь, что поздновато уже? Я мертва.

     — Я знаю.

     — Это все, что ты хотел мне сказать? Жутко раздражает видеть твое лицо так близко и не пытаться тебя прикончить.

     Тобирама просто смотрит на меня, в мои глаза. Смотрит таким долгим взглядом, что мне отчего-то становится не по себе. Делает шаг.

     Он непозволительно близко стоит. Так близко, что я могу убить его одним движением.

     — Я слишком поздно понял, как сильно ты мне нужна, Изуна. Ты была единственной, кто смог сражаться со мной наравне. Единственной, о ком я думал все время. После твоей смерти, мне казалось, я сошел с ума. В каждом Учихе мне виделась ты.

     Да он пьян! Я резко оттолкнула его и приняла боевую стойку. К черту. Я убью его.

     Тобирама сложил какую-то печать. Внезапно я почувствовала, как становлюсь слабее, а сознание затуманивается. Я едва ли осознаю происходящее, просто стою, не шевелясь. Сенджу подходит ко мне и что-то говорит. «Ах, Изуна, я не хотел». Как же лицемерно это звучит.

      Впрочем, мертвому уже все равно, что ты там хотел.

     Воля возвращается неожиданно. Несложно догадаться, в чем дело: действие техники подходит к концу. Тобирама фактически обхватывает мое лицо, пытаясь удержать, но даже я ощущаю, что находиться мне здесь осталось недолго. Куски кожи падают на землю, а я сама, прозрачная и светящаяся, уношусь ввысь.

     

     ***

     

     Я резко подскакиваю и судорожно дышу, неверяще смотря перед собой. Сон? Это был сон?!

     — Изуна, — голос брата, такой родной, а после я оказываюсь погребена в его медвежьих объятиях.

     — Мада… ра, — чувствую себя ужасно слабой, а потому оттолкнуть его не получается.

     — Осторожнее, — слышу чуть взволнованный голос Хаширамы и осознаю — что-то не так. Мадара отстраняется, а я с удивлением осознаю, что лежу на земле, посреди поля боя. И никакой боли. Смотрю на свой бок и, дотрагиваясь, понимаю — рана исчезла!

     На моей немой вопрос, что тут, черт побери, произошло, отвечает лидер Сенджу. Он, с милости Мадары, соизволил взять на себя обязанности лекаря, а потому я тут лежу живая и почти невредимая. Нет, я, конечно, слышала о способностях Хаширамы, но никогда не думала испытать на их на себе.

     Меня фактически вернули с того света.

     Это первый и последний раз, когда я благодарна Сенджу, который вытащил меня из этого жуткого кошмара.