Малицкий Сергей: другие произведения.

Vice versa (начало)

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
Оценка: 6.63*12  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Если вы видите человека, над которым сияет нимб, и ваша безработица внезапно сменяется завидной занятостью. Если вокруг вас происходит нечто такое, что не может быть объяснено с позиций здравого смысла. Если каждый второй ваш собеседник нечисть или нелюдь, а каждый первый с изюминкой или с червоточинкой. И если все совсем не то, чем кажется. Это ли не повод задуматься о вечном? На обложке использована картина художника Андрея Мещанова - "Археоптерий". Издательство Альфа-книга Москва 2011 г. ("Вакансия")

 []
   Пролог. Ad avisandum
  
   Над головой у женщины висел нимб. Дорожкин хмыкнул, скосил взгляд на пыльный пол, обнаружил привычно распущенный шнурок на кроссовке, снова посмотрел на незнакомку, протер глаза, почувствовал тонкий аромат. Удивился -- откуда запах мяты в метро? Пошарил взглядом по вагону, прищурился, ущипнул себя за запястье и только тогда окончательно уверился -- ему не почудилось. Нимб ничем не напоминал знакомые по иконам золотые окружности или колечки над головами святых, но в том, что это был нимб, сомневаться не приходилось.
   Женщина выглядела скользнувшей за пятьдесят, но если бы не усталость в глазах и уголках губ, не утомленное, под стук колес, подрагивание коленей, наблюдатель счел бы ее даже не молодящейся, а вполне еще бодрой дамой. Хотя, в любой другой ситуации, скорее всего, не разглядел бы ни ее усталости, ни бодрости. Не разглядел бы даже ее саму. Чего там было разглядывать? Нет, взглянуть, конечно, не возбранялось. Скользнуть глазами по лицу, представить на мгновение, что, если бы вот у этой дамы да была бы дочка... Да что дочка? Представить ее саму собственной ровесницей. Умозрительно поделить фигуру незнакомки на полтора, возраст на два, чуть подтянуть кожу, разгладить морщины, побрызгать свежестью на щеки и лоб, закрасить молодостью седину в пышных, собранных в пучок волосах, да сменить бесформенное платье на что-нибудь легкое или просто стянуть его тонким поясом на талии... Да представить результат...
   -- Тьфу, -- сквозь зубы пробормотал Дорожкин. -- Вот ведь что делает с человеком длительное воздержание.
   Ничего особенного, кстати, представить не удалось. Но нимб...
   От головы женщины исходило сияние. Оно не было чрезмерно ярким, скорее напоминало столб солнечного света, искривший клочок залетевшего в него тумана. Но ни тумана, ни солнца над головой женщины не наблюдалось, какой уж мог быть солнечный свет в метро, да еще на подземном перегоне между станциями? Свет исходил именно из головы. Поднимался желтоватым столбом, образуя над незнакомкой мерцающую дымку, и таял на высоте глаз. Низко таял (не мог Дорожкин похвастаться высоким ростом), другой вопрос, что женщина была на голову ниже его метра семидесяти шести.
   Было, -- почувствовал Дорожкин укол в сердце и зажмурился, наморщил лоб, пытаясь восстановить едва различимое воспоминание-ощущение. -- Было то же самое. Или почти то же самое. Светилось. Кто-то светился. И я это видел. Даже ярче, чем теперь. Значительно ярче. Точно видел. Чувствую, что видел. Но где, когда, как? Или приснилось? Приснилось то же самое? Может, я и теперь сплю?
   Дорожкин нащупал старый шрам на запястье и ущипнул себя еще раз, но поморщился не от боли в руке -- мучительно заныли виски, и засвистела, затомила непонятная, мучительная пустота. Он открыл глаза. Женщина стояла на прежнем месте и по-прежнему светилась.
   -- Нимб, -- одними губами усмехнулся Дорожкин и снова скользнул взглядом по вагону. -- Ну и что? Никто его не видит, значит, и я его видеть не должен.
   Пассажиры и в самом деле не обращали на женщину никакого внимания. И на Дорожкина они не обращали никакого внимания. Его вообще редко кто замечал, тем более что Дорожкин и сам старался не провоцировать внимание к собственной персоне. Например, никогда не садился в общественном транспорте, но не потому, что тренировал ноги, -- ленился уступать место, а сидеть возле стоящих людей не мог. Поэтому и в метро сразу отходил в противоположный от дверей угол и, уткнувшись в электронную читалку, полировал плечом край схемы метрополитена. Там до него никому не было дела. А он мог украдкой пошарить взглядом по незнакомым лицам. Рассмотреть людей, знакомиться с которыми не собирался. Еще с деревенского детства, в котором встреча с любым незнакомцем была событием, Дорожкину казалось, что нет ничего интереснее чужих лиц. Но он не любил, когда изучали его собственную физиономию. Тем более, взглядом жестким и требовательным. Как теперь.
   На него смотрел спутник женщины.
   Он был высок, поэтому смотрел на Дорожкина сверху вниз, и его взгляд выражал одновременно и раздражение, и интерес. Дорожкин мгновенно разглядел длинный мясистый нос, мешки под глазами незнакомца, слипшиеся на лбу, спускающиеся с лысины редкие пряди волос, нервные губы, рыхлые щеки на худом лице... Проглотив комок раздражения, еще раз мысленно зафиксировал нимб над головой его спутницы, отвернулся и задумался о том, что, вероятно, с экологией в окружающем пространстве полный швах, и существуют где-то вредные облучатели, которые заставляют светиться затылки незнакомых женщин. Или, того хуже, наделили самого Дорожкина способностью видеть то, чего нет. В медицине Дорожкин не разбирался, но некое весьма приблизительное представление о шизофрении имел. Вздохнув, Дорожкин посмотрел на отражение странной пары в черном стекле двери и понял, что от внимания спутника женщины все еще не избавлен. Высокий щелкал пальцами. Щелкал так, словно задавал ритм невидимым оркестрантам. Щелкал и направлял щелчки в спину Дорожкину.
   Дорожкин вздохнул, сунул читалку в сумку, повернулся и показал класс. Выщелкал двумя руками сразу, выделяя сильные доли и помогая себе пристукиванием каблуками, ударное соло, закончив ритмический рисунок имитацией звука откупоренной бутылки с помощью щеки и пальца.
   Поезд выкатил на станцию "Рязанский проспект". В ответ на злобу, почудившуюся ему в суженных глазах незнакомца, Дорожкин старательно улыбнулся, с облегчением отметил, что нимб над головой спутницы высокого исчез или поблек, и сама она как-то поблекла и скукожилась, и шагнул к выходу. Распущенный шнурок на кроссовке натянулся, и Дорожкин не вышел из вагона, а выпал, приложившись носом о голубоватую мраморную колонну и воткнувшись коленом в собственную сумку.
   "Наступил, -- сквозь боль и досаду мелькнула в голове Дорожкина догадка. -- На шнурок наступил! Специально! И что это затрещало? Что в сумке затрещало? Неужели читалку раздавил? Нос-то хоть не сломал?".
   Механический голос в вагоне призвал пассажиров к осторожности, двери захлопнулись, и вагон умчался в тоннель. Если бы Дорожкин не был занят накатывающей болью и хлынувшей из разбитого носа кровью, он неминуемо бы разглядел, что из вагона на него смотрели двое -- спутник женщины с поблекшим нимбом и незамеченный Дорожкиным черноволосый сухой мужчина с властным взглядом. Сама женщина даже не повернула в сторону Дорожкина головы.
  
  
   Часть первая. Ad notam
  
   Глава первая. Август и чуть-чуть
  
   Жаркий август оборвался в двадцатых числах. Температура упала с тридцати с лишним до пятнадцати, горячий ветер остыл; остыв -- приободрился и даже попытался предстать ураганом, обрушив на припаркованные во дворах столицы машины не меньше сотни деревьев. Потом начались дожди. Дым от горящих лесов Москву покинул, лето переломилось, как столбик пепла на непотушенной сигарете, и жизнь двадцативосьмилетнего парня, почти столичного жителя Женьки Дорожкина, который возвратился в Москву из родной деревни, переломилась вместе с ним, пусть даже сам он и не курил никогда. Удивляться не приходилось. В августе всегда происходило что-нибудь пакостное, и если оно выпадало на начало месяца, это значило только одно -- в конце августа отольется чем-то еще более горьким. Хотя бы для одного человека. Так и случилось. Дорожкин потерял работу.
  
   В понедельник, смахивая с ветровки капли дождя, он нырнул в ставший уже до зевоты привычным офис и не обнаружил фирмы, которой отдал почти два года жизни. Ни мебели, ни компьютеров, ни образцов товара, движение которого отслеживал Дорожкин, на привычных местах не оказалось. На полу валялись листы бумаги, на окнах висели жалюзи с мятыми ламелями. Из пары горшков торчали стебли засохших цветов, не переживших лето. Из гнезд на подвесном потолке вместо ламп выглядывали концы провода.
   -- Дорожкин! -- обрадовался, запирая дверь бухгалтерии, шеф. -- Ты где пропадал? Не думал уже с тобой столкнуться!
   -- В отпуске был, -- пожал крепкую начальственную ладонь Дорожкин. -- Вот, приехал. Вышел на неделю раньше. Вы же просили. Или нет?
   -- Да, точно, -- с очевидной досадой хлопнул себя по лбу шеф. -- А я все никак не мог вспомнить, что же я еще... Что же ты в Сеть-то не выходил? Я ж намыливал тебе насчет наших проблем...
   -- А мы куда-то переезжаем? -- начал озираться Дорожкин, пытаясь сообразить, о каком мыле -- электронном адресе -- говорит шеф, если имеющийся он никому не светил.
   -- Точно так, -- кивнул шеф. -- Я так вовсе улетаю за границу нашей родины, а остальные кто куда. Закрываемся мы. Фирма ликвидирована.
   -- Ликвидирована? -- удивился Дорожкин. -- А... почему? Все вроде бы шло нормально...
   -- Нормально? -- Шеф прищурился, прижал кейс к боку локтем, потер виски. -- Кому нормально, а кому... Устал я, парень. Понимаешь...
   Дорожкин напрягся. Шеф редко переходил на доверительный тон, но уж если переходил, то, как казалось Дорожкину, неизменно говорил правду, то есть вещал о каких-либо неприятностях, из которых правда по преимуществу и состояла. А Дорожкин, судя по его житейскому опыту, был как раз постоянным проводником, железным штырем, через который уходили в землю электрические разряды правды. Причем правды самой неприглядной и огорчительной. Чему тут было удивляться? Судьбе уже давно следовало завершить его унылое благоденствие, почти два года на одном месте и так были удивительно долгим сроком.
   -- Понимаешь... -- Рука шефа по-приятельски легла на плечо Дорожкина. -- Всякий бизнес, Женя, -- шеф замычал, подыскивая нужное слово, -- ... должен приносить пользу, но частенько приносит неприятности. Наемному работнику что... Он может и в ус не дуть, лишь бы платили вовремя. А вот предпринимателю приходится порой весьма туго. Бонусы, брат, иногда оборачиваются неприглядной изнанкой. И если это происходит слишком часто, -- шеф на глазах скучнел, -- появляется вопрос -- зачем все это?
   "Чтобы покупать еду, одежду, оплачивать съемную квартиру, откладывать чуть-чуть да еще отправлять матери в деревню", -- подумал Дорожкин, но ничего не сказал, вряд ли всплывшую в его голове пользу шеф относил к таковой.
   -- Наша страна больна, -- вздохнул шеф. -- Ты думаешь, вся та мерзость, которая тут творилась за последние лет сто, да что там сто... все это здесь, с нами, никуда не делось. Впиталось в почву. И мы дышим этим, Женя. Нет, кто-то, конечно, не сдается, борется, роет землю, поливает ее потом, иногда и кровью, а кого-то все устраивает. Он эту землю ест, Дорожкин. У него огромная пасть. Скоро он съест все. Потому что этот кто-то заказывает музыку. Я сейчас тебе банальности буду говорить, но истина, как известно, банальна. Все, чего мы добиваемся, приходит к нам вопреки гнусному общественному устройству. На этой территории, Дорожкин, гнусность всегда побеждает. Понимаешь?
   Дорожкин кивнул и с удивлением почувствовал приступ тошноты. Обычно он чувствовал тошноту не от банальностей и пафоса, а от вранья.
   -- Больше не могу, -- продолжал шеф. -- Надоело. Хочу спокойно спать, спокойно жить, спокойно работать. Хочу, чтобы мои дети жили нормальной жизнью и зависели только от собственных усилий, а не от... понимаешь?
   -- Я тоже, -- кашлянул Дорожкин. -- Тоже этого хочу.
   -- Отлично! -- отчего-то обрадовался шеф. -- Значит, ты меня поймешь. Вот, -- он крутанул на пальце связку ключей. -- В бухгалтерии твоя трудовая. Там же выходное пособие, отпускные. Мы ведь не выплатили их тебе? Да, и твой оклад за два месяца вперед. Подъемные, так сказать. Не забудь расписаться в ведомости. После себя все закроешь и оставишь ключи на вахте. Мой тебе совет -- вали отсюда. Ты парень честный, надежный, такие всегда нужны. Извини, приятель. Удачи тебе. Пригодится.
   Шеф еще раз похлопал Дорожкина по плечу, едва не прослезился, и быстрым шагом направился к выходу. Дорожкин пробормотал запоздалое "спасибо", загремел ключами, с трудом справился с замком и, конечно же, не нашел в разбросанных на полу бумагах ни денег, ни ведомости, ничего. Хорошо еще, отыскалась его затоптанная трудовая книжка, приказ об увольнении в которую был вписан тем самым числом, когда Дорожкин отправился в отпуск. С этой самой трудовой книжкой и смешком во рту он и выбрался из подъезда многоэтажного офисного здания, размышляя, подавать ли ему на исчезнувшего шефа в суд, и есть ли у него, у Дорожкина, какие-нибудь ресурсы, которые позволили бы заблокировать вокзалы и аэропорты и задержать бывшего руководителя на пути к честной жизни.
   Ресурсов у Дорожкина не было. К счастью, однокомнатную квартирку на Рязанском он оплачивал на месяц вперед и, значит, до конца августа мог не беспокоиться о жилье. К несчастью, август должен был закончиться через неделю, поэтому избежать беспокойства не удалось. Будь у него хотя бы месяц форы, Дорожкин бы выпутался, но теперь...
   Вдобавок и обратиться за помощью было не к кому. Со старыми знакомыми Дорожкин за два года как-то разошелся, что не потребовало особых усилий, а новых приобрести не успел. Приходил на работу раньше всех, уходил позже. Девчонки на ресепшене, подчиняясь необъяснимым пассам рук шефа, менялись через месяц, Дорожкин даже имен их не успевал запомнить, бухгалтерия существовала обособленно, офисные менеджеры числили Дорожкина серым трудягой и в свой круг не звали, хотя над его шутками охотно смеялись. Разве только График Мещерский, который заведовал компьютерами и порой в обмен на свежие анекдоты делился с Дорожкиным локальными успехами на любовном фронте, мог ему помочь.
   Дорожкин набрал номер, услышал гордое представление -- "Евграф Николаевич Мещерский у телефона" -- и тут же бросился в атаку.
   -- Граша! Ты как там?
   -- Нормально, -- насторожился Мещерский. -- Это ты, что ли, Женька? Ты где пропадал?
   -- Я был в отпуске, -- объяснил Дорожкин. -- На курорте. Скажи еще, что не знал. Что тут происходит вообще?
   -- Как, что происходит? -- не понял Мещерский. -- Ты там отдыхал, а мы тут вообще дымом дышали целый месяц.
   -- Там, где я отдыхал, -- обиделся Дорожкин, -- дыма было еще больше. Можешь меня поздравить, теперь я еще и тракторист -- две недели родную деревню опахивал от огня. Что с фирмой?
   -- Так все, -- недоуменно протянул Мещерский. -- Накрылась фирма. Ну, точно не знаю, но кто-то из конторских подгреб под себя наше направление на рынке, или еще что, только шеф все понял, быстренько все свернул, пока не замели, распродал да умотал. Я бы на его месте еще года три назад уехал из нашей дурындии. Да и он давно за кордон глядел. Не знал?
   -- Не знал, -- вздохнул Дорожкин.
   -- Он тебя кинул, -- понял Мещерский. -- Вот оно как. Сочувствую я тебе, парень. Отпуск отпуском, а отключать сотовый на время отдыха -- не самый лучший вариант.
   -- Скажи еще, что ты мне звонил, -- обозлился Дорожкин.
   -- Нет, -- признался Мещерский. -- Ты же при мне телефон отключил. Кто орал на весь офис, что логист должен отдыхать в вакууме? Еще и симку в бумажник сунул.
   -- Пуст мой бумажник, -- пожаловался Дорожкин. -- Деньги нужны, Граша. Хотя бы тысяч тридцать. Квартиру оплатить за сентябрь, и немного на прокорм. Пока другую работу найду.
   -- Тут такое дело... -- Мещерский замялся. -- Денег у меня свободных нет. Да и работу теперь найти... Могу одолжить компьютерами. Мне ж шеф тоже задолжал за пару месяцев, так я компьютерами взял. Они, конечно, не очень, но сервер ничего так. Поставлю кому-нибудь, но когда это будет?
   -- Граша, -- Дорожкин почесал мобильником лоб. -- Компьютерами я и сам могу одолжить. Ну, одним компьютером. Помнишь, ты мне собирал в мае? Я тебе сороковник за него отдал. Возьмешь обратно? А я пока обойдусь стареньким ноутом.
   -- Двадцать пять, -- тут же ответил Мещерский. -- Могу взять за двадцать пять. Со всей приблудой и с монитором. И то только из-за знакомства.
   -- Граша! -- возмутился Дорожкин.
   -- Одно лишнее слово -- и не возьму, -- отрезал Мещерский.
  
   Мещерский приехал за компьютером в среду. Протянул потную ладонь, оттер Дорожкина в узком хрущевском коридоре толстым животом в сторону, быстро проверил аппарат, опустил его в коробку, упаковал монитор, клавиатуру, колонки и отсчитал пять оранжевых пятерок.
   -- Не обижайся, -- сказал небрежно, но с видимым сочувствием. -- Если бы я был такой, как ты, я сейчас бы и жил как ты. Только ты сотри с лица оскобленную добродетель-то. Я ж с тобой по-честному. Просто все имеет свою цену. Я теперь твой аппарат по-любому за сорок не сдам. Кризис, Женя, кризис.
   -- Это ты по-дружески меня выручаешь или по-кризисному? -- спросил Дорожкин, убирая двадцатник -- на квартиру -- под обложку паспорта. -- Ну, так, на будущее. Чтобы знать.
   -- А ты разве сам считаешь меня другом? -- прищурился Мещерский в дверях, и Дорожкин не нашелся, что ответить. Он бы не сказал Графику ничего и тогда, когда тот вернулся за монитором и бесперебойником, но Мещерский сам опустился на галошницу и пробормотал, рассматривая растянутые коленки штанов бывшего сослуживца.
   -- Жениться тебе надо, Дорожкин.
   -- На ком? -- сделал заинтересованное лицо тот.
   -- Ну, мало ли? -- пожал плечами Мещерский и хитро прищурился. -- Ты веселый, не унывающий, симпатичный. Не пьешь... много. У тебя ж был кто-то год назад? Помнишь, ты нас знакомил как-то? Ее вроде Машкой звали? Один раз смог, и еще сможешь.
   Дорожкин промолчал. История его переезда от приятельницы на Рязанский проспект не вызывала приятных воспоминаний.
   -- Ты не можешь быть сам по себе, Дорожкин, -- объяснил Мещерский. -- Это не ущербность, это анамнез. Факт. Данность. Таких людей, кстати, много. И среди них есть успешные. Ты должен быть при ком-то. Ну, раз не получилось, два, и что? Жизнь ведь не кончилась? Пробуй дальше.
   -- Ага, -- скривился Дорожкин. -- Там, где анамнез, там и диагноз.
   -- Не можешь вылечиться, учись жить больным, -- развел руками Мещерский.
   -- Где б найти такую дурочку, чтобы пристроить придурка? -- попытался пошутить Дорожкин.
   -- Я серьезно, -- не оценил шутку Мещерский. -- Я, конечно, плохой советчик, но если шуруп не выкручивается, если грани сорваны, нечего ладони отверткой рвать, высверливать надо.
   -- Какой шуруп? -- не понял Дорожкин.
   -- Я выражаюсь фигурально, -- отмахнулся Мещерский. -- А если не высверливать, тогда можно руки загубить. Или отвертку. Тем более, если она не очень. Из дерьмовой стали.
   -- Я, выходит, не очень? -- сообразил Дорожкин.
   -- Какой уж уродился, -- фыркнул Мещерский. -- Не идет, тогда лучше всего вовсе бросить этот шуруп. И заняться чем-то другим. К примеру, деревни опахивать. На тракторе.
   -- Это теперь только в следующие пожары, -- пожал плечами Дорожкин. -- Как раз подлесок поднимется.
   -- Значит, найди такое место, где горит всегда, -- повысил голос Мещерский. -- Ты еще не понял? Тебе жена нужна, чтобы мозги вправляла. У каждого должен быть шуруп, который откручивается. А лучше много шурупов. Мне вот плевать на нашего шефа, у меня таких клиентов, как он, с десяток. И столько же в очереди. Да, я впахиваю без выходных, да живот вот отрастил, но я свой живот как камень в горку толкаю и знаю -- вниз он не покатится. А ты, Дорожкин, катишься под горку, хотя даже забраться никуда не пытаешься. Запомни: если не подниматься, это то же самое, что скатываться.
   -- Спасибо за науку, -- обиженно пробормотал Дорожкин. -- Что же, значит, предлагаешь мне в деревню вернуться?
   -- А вот это не моего ума дело, -- крякнул, тяжело поднимаясь, Мещерский. -- Хотя, если б там имелись спелые да румяные молодки, я бы на твоем месте даже не раздумывал. Есть у тебя, в конце концов, отвертка или нет? Ты, парень, определись, чего хочешь, а там уж думай. Но если тебе на пятый или десятый этаж надо, в подвал спускаться ни к чему.
   -- Поэт, -- буркнул вслед Мещерскому Дорожкин. -- Символист!
   -- Реалист, -- откликнулся из-за двери График. -- Некрасов, практически.
  
   Хозяин пришел вовремя, принял у жильца двадцать тысяч и, вздохнув, сообщил, что цена подрастет с октября. На пяток.
   -- На пяток? -- растерялся Дорожкин.
   -- Кризис, -- вздохнул еще глубже хозяин, пятясь к двери. -- Должны понимать. И так демпингую почем зря. Квартира в порядке, с мебелью. Метро рядом. Лоджия застеклена. Телефон опять же.
   -- Понимаю, -- кивнул Дорожкин, закрывая за хозяином дверь и накидывая цепочку.
   Понятным было только одно. Когда у всех начинается кризис, у кого-то неминуемо наступает полный абзац. Все правильно. Во всякой беде должен быть если не виноватый, то крайний. В этот раз крайний он.
   "И в другие разы тоже", -- пришла в голову простая и очевидная мысль.
   Дорожкин хлопнул в ладоши, выбил каблуками короткую дробь, упал на продавленный диван, уставился на низкий, обклеенный дешевыми полистирольными плитками, потолок и попробовал задуматься о собственной никчемной жизни. Задуматься не получалось. В голову лезла какая-то ерунда -- вспоминались работы, которые не приносили толком ни денег, ни удовлетворения, армия, не оставившая внутри него ничего, кроме досады и грязи, разочарованное лицо Машки, потратившей на него, Дорожкина, полгода жизни, хорошо хоть не расписались. Собственно, эта ерунда и была отражением его жизни. Дорожкин сам был ерундой. Нет, конечно, он не считал самого себя ерундой, и жизнь свою не считал ерундой, но жил начерно, и черновик ему не нравился. Он словно вычерчивал год за годом линии и буквицы по белому листку, но там дрогнула рука, там пропустил букву, там ошибся, и получался черновик, и вот уже листок исписан на треть, (если не на половину -- поправился Дорожкин), а написалось что-то несуразное. Сейчас бы в самый раз зачеркать его, скомкать и разорвать, так другого-то листка нет. Или отрезать исписанный край и начать на остатке начисто? С краешка? Мелким и убористым почерком?
   И все-таки расслабляться не стоило. Дорожкин рывком поднял себя с дивана, шагнул в ванную, умылся холодной водой, выдавил на зубную щетку пасту, старательно растянул губы в улыбке. В зеркале отразился круглолицый молодой мужик (уже не парень, к сожалению, хорошо еще, что пока еще молодой мужик) с добрым взглядом. Растерянность и беспокойство были почти неразличимы, доброта и оптимизм сияли в полную силу, пусть и были выстроены напряжением лицевых мышц. Да и чего бы им было не сиять? На месяц крыша над головой имелась, макарон и подсолнечного масла в шкафу хватало, сбережений, правда, не осталось, зато лето провел с пользой, помог отстоять от огня деревню, да и крышу дома заодно матери подновил, санузел со двора перенес в тепло -- все польза. Если что в Москве не срастется, будет куда отползти, чтобы зализать раны. Солений у матушки целый погреб, на хлеб денег хватит, картошку сосед поможет выкопать, Дорожкин с ним договорился. Одно было плохо в деревне -- прохода мать не давала: когда женишься, да когда женишься?
   -- Когда женишься? -- спросил Дорожкин сам себя и собрал лоб в складки над переносицей. А и в самом деле, может быть, ему стоило не только изучать объявления о найме на работу офисных менеджеров и логистов, но и по брачным разделам пробежаться? А ну как требовались молодые и перспективные, да без вредных привычек?
   -- А также без жилья, денег и особых способностей, -- пробормотал Дорожкин, выплевывая зубную пасту и размазывая по щекам пену для бритья. -- Давай-ка, дорогой, ноги в руки, и ищи работу. Список вакансий скачал? Скачал. Маршрут составил? Составил. Так что, долой хандру и нытье, и вперед.
  
   "Вперед" начало отрабатываться в понедельник. К вечеру понедельника Дорожкин уже имел пару не слишком удачных вариантов трудоустройства, и неминуемо добрался бы и до удачных, если бы во вторник не разбил нос. Хорошо еще, что не сломал. Кроме носа пострадала еще и электронная читалка, что могло превратить поездки по Москве в унылое времяпрепровождение, но разбитый нос избавил Дорожкина от дорожной тоски. Человек с распухшим носом имел шансы на работу близкие к нулевым. Ночью Дорожкин прикладывал к лицу лед, а утром отражение в зеркале объявило ему, что в ближайшие дни из дома лучше не выбираться. Но до магазинчика, в который упирался торец хрущобы, Дорожкин решил все-таки дойти.
   Выглянув из подъезда, он обнаружил, что на улице настала уже натуральная осень, подтверждением чему служили не только лужи и плавающие в них желтые листья, но и возвращающиеся из школы празднично одетые дети. Дорожкин покосился на сидевшего на лавочке у подъезда черноволосого сухого мужчину в синем плаще с поднятым воротником и поплелся к магазину. Там он отчего-то застрял надолго. Сначала прикидывал, сколько может потратить денег, чтобы не обречь себя на голодное существование во второй половине сентября. Потом размышлял, что ему следует купить в первую очередь, что во вторую, а чего покупать не следует, потому как в ближайшее время придется обойтись и без колбасы, и без ветчины, и уж тем более без красной рыбки. Наконец покупки были сделаны, и Дорожкин поплелся домой. Мужчина с напряженными скулами и остановившимся взглядом по-прежнему сидел на скамейке. Дорожкин даже замедлил шаг, чтобы удостовериться, что незнакомец дышит. В подъезде отчего-то стоял уже знакомый запах залитой кипятком мяты, и дверь в его квартиру была открыта.
   Дорожкин осторожно шагнул через порог, расслышал какое-то сопенье и заглянул в кухню. За кухонным столом сидел маленький мужичок, морщил занимающий большую часть головы красный блестящий лоб и старательно дул на исходящее паром блюдце. Заметив Дорожкина, мужичок блеснул глазками, разгладил усы, шмыгнул носом-картошкой и скрипуче произнес:
   -- Евгений Константиныч? Заходи, дорогой! Сейчас чаевничать будем!
  
  
   Глава вторая. Гость и еще один гость
  
   Люди, которые часто попадают впросак, или, если быть более точным в формулировках, не вполне уверены в том, что собственная судьба хотя бы в мало-мальской степени покорна их воле, порой обретают умение соединять в единое целое два таких разных чувства, как обреченность (именуемую также покорностью року) и любопытство к развитию собственных злоключений. Пожалуй, Дорожкин, уставившись на досуге во все тот же низкий потолок хрущобы, не согласился бы с данным утверждением, потому как продолжал бы со смешками трепыхаться даже на сковородке, но именно любопытство заставило бы его одновременно и озираться по сторонам. Сковородка пока, к счастью, была занята яичницей, которая скворчала или даже шкворчала и издавала донельзя аппетитный запах.
   -- Только так, -- снова разгладил топорщащиеся усы мужичок, соскакивая со стула и обнаруживая удивительно малый рост. -- Яичница должна жариться только на сливочном масле. Я, конечно, милый друг, готов согласиться, что само по себе сливочное масло не самый полезный продукт, но тут ведь как... -- мужичок приподнялся на носках и потянулся к сковородке носом-карточешкой, -- что в рот полезло, то и полезно, а то вкусно, от чего не грустно. Сам посуди, если перед тем, как раскокать яички, обжарить сухарик дарницкого, да с чесночком, да пару помидорных кружочков, да перевернуть...
   "Три последних яйца, последняя помидорина и комочек масла из масленки", -- почти безразлично отметил про себя Дорожкин, с удивлением разглядывая галоши на ногах мужичка.
   -- Жаль, колбаски нет, -- прищурился мужичок и тут же заковылял к Дорожкину, оказавшись ростом тому по пояс. -- С чем пожаловал, Евгений Константиныч? А ну-ка? Так-так. Колбаски опять нет, однако. Но это пока. Молочко. Хлебушек. Яички опять. Рисок. Хорошо, что не пропаренный. Баловство это, пропаренный-то. Сыр. Дешевенький сыр-то, Евгений Константиныч, берешь. Но ничего, на горячие макарошки, да через терочку -- при случае и такой сойдет. Сахарок. Кефирчик. А мясного совсем ничего нет? Ты чего, дорогой? Не травоед, случаем?
   -- Нет, -- закашлялся Дорожкин.
   -- Ну, тогда ничего, ничего, мы это поправим, -- расплылся в улыбке, показав ряд ровных, чуть крупноватых зубов, мужичок. -- Ты садись, сердешный, садись. Я сейчас яишенку-то располовиню.
   -- А вы, собственно, кто? -- наконец вымолвил положенную фразу Дорожкин. -- И как вы вошли в квартиру? Вам хозяин ключи дал?
   -- Хозяин? -- Звякнул тарелками мужичок и задрал брови куда-то немыслимо высоко. -- Какой хозяин? Вот этой халупы? Да какой же он хозяин? Так... недоразумение. Хозяин -- это кто-то вроде меня. Не этой, конечно, квартирки, другой, но... неважно, в общем. Я здесь, правда, по другой надобности. Кстати!
   Мужичок подхватил сковородку и ловко сбросил по половине яичницы на каждую тарелку, вернул сковородку на плиту, прикрутил газ и вытер крепкие ладони с короткими толстыми пальцами о белую вышитую рубаху.
   -- Извольте знакомиться. Фим Фимыч или Ефим Ефимыч. Загоруйко.
   -- Дорожкин, -- пожал Дорожкин теплую ладонь. -- Евгений.
   -- Константиныч... -- подмигнул Дорожкину гость и с ухмылкой полез на оставленный ненадолго табурет. -- Налегай на яичницу, дорогой, налегай. Разговор предстоит долгий, а долгие разговоры пустым желудкам вредят. Да и мысли не на то отвлекаются.
   Дорожкин хотел было возмутиться и потребовать отчета, по какому такому праву в его доме оказался неизвестный ему Фим Фимыч, почему он позволяет себе распоряжаться остатками его продуктов, и с какой стати он, Дорожкин, должен вести с ним разговоры, но вместо этого неожиданно для себя уселся напротив карлика и взял в руку вилку.
   -- Ой, -- воскликнул мужичок, резво соскочил со стула, нырнул под стол и через мгновение показался оттуда с мутной бутылью, заткнутой свернутым в чопик газетным листом. -- Про надобность-то я едва не забыл. Семь секунд. Надо, надо опрокинуть по шкалику, пока закуска горяча.
   Чпокнула пробка, Дорожкин поморщился, ожидая запаха сивухи, слишком памятна была деревенская "табуретовка", которая при каждом глотке занозила горло, но по кухне неожиданно пополз аромат аниса.
   -- Свойская, пятерной очистки, -- захихикал мужичок. -- Мягонькая, -- он зацокал языком. -- Да еще на смородиновой почке настоянная. Ну и, кроме того... разное там. Есть в наших лесочках корешки не хуже женьшеня. Потому и выходит... эликсир, можно сказать. Ну, Константиныч, за знакомство?
   Дорожкин подхватил стаканчик, наклонился, чтобы чокнуться с мужичком, поднес стеклянный ободок к ноздрям, втянул дивный запах и опрокинул все пятьдесят граммов мутноватой настойки в горло. Гортань наполнилась теплом, которое тут же поползло в грудь, в живот, в руки и ноги.
   -- А? -- довольно крякнул мужичок и загремел вилкой. -- Ты закусывай, закусывай сразу. В ноги ее спускай. В ноги. А то в голову вдарит, а голова тебе, Константиныч, светлая нужна.
   Дорожкин ткнул вилкой в яичницу, которая запузырилась прозрачными поджаренными пленками, поймал кислинку помидорки и вдруг подумал, что жизнь-то у него не так уж и плоха. Работу он разыщет, лет ему еще немного, а как проплатит хозяину квартиры еще месяца за два, так и задумается, что и как поменять в собственном существе, чтобы не срывать шлицы у отвертки, а найти свой собственный шуруп. И откручивать его. Или закручивать.
   Яичница все не кончалась, или Фим Фимыч сообразил новую, благо в сумке, принесенной из магазина, был и десяток яиц тоже, только во рту стало вкусно, в горле тепло, а засиженная мухами лампа под потолком вдруг растроилась или распятерилась светящимся хороводом. Дорожкин было удивился, отчего это горит лампа, если на улице белый день, посмотрел в окно, увидел сумрак, удивился еще больше, перевел взгляд на Фима Фимыча, но вместо него разглядел незнакомого, впрочем, нет, того самого мужика, что сидел возле подъезда на скамье. Плаща теперь на мужике не было, но и синий костюм с синим галстуком поверх голубоватой рубашки показался Дорожкину все тем же плащом, только поделенным на части. И поверх этого "разделенного" на части плаща обнаружился пристальный, чуть мрачноватый взгляд.
   -- Удивительно, -- с трудом шевельнул языком Дорожкин. -- Вот вы сидели у подъезда? Ведь так? И я точно знаю, что я видел вас там впервые, почему же тогда мне кажется, что мы уже встречались где-то еще?
   -- Потому что я вас видел еще раньше, -- сухо ответил незнакомец и покачал головой. -- Однако, удивительно, как вы, Евгений Константинович, быстро преодолеваете действие загоруйковской настойки? Помнится, даже Марк Содомский сутки лежал пластом после каких-то двух стопок, а вы с Фимой без малого литр уговорили на двоих. Конечно, Фима -- мужичок, можно сказать, огнеупорный, но вы-то рохля рохлей... а ведь туда же... Впрочем, это даже и неплохо. Но на будущее я бы не рекомендовал...
   -- Я вообще не пью, -- почти твердо выговорил Дорожкин и понял, что если голова у него и начинает проясняться, то ноги не просто не слушаются, а даже и находятся где-то так далеко, что и не докричишься.
   -- Это еще лучше, -- кивнул незнакомец и критически окинул взглядом крохотную пятиметровую кухню. -- Только зря вы сейчас, Евгений Константинович, голову забиваете всякой ерундой. Никто вас спаивать не собирался, хотя испытать вас следовало. Но не таким образом, как вы себе уже напридумывали. Ну, посудите сами, зачем кому-то везти вас в лес, да еще и пытать, чтобы переоформить на кого-то эту квартиру? Я уж не буду апеллировать к ее убожеству, она же просто не ваша. Вспомнили? Вот. Получайте облегчение. И не думайте, что я могу читать ваши мысли. У вас на лице все написано.
   -- А... зачем... тогда? -- снова шевельнул непослушным языком Дорожкин и постарался смахнуть с лица еще более непослушной рукой какие-то там надписи.
   -- Хороший вопрос, -- едва заметно качнулся незнакомец и протянул руку. -- Вальдемар Адольфович Простак. Мэр одного маленького подмосковного городка. Можно называть просто, Адольфыч.
   -- Дорожкин, -- протянул руку Дорожкин и едва не отдернул ее, столь холодной ему показалась ладонь собеседника. -- Только... что-то мне кажется, что вы далеко не простак.
   -- Старая шутка, -- кивнул Адольфыч. -- Со своей стороны могу ответить, что вы, Евгений Константинович, не простак во всех смыслах, хотя вроде бы проще некуда. Поэтому позвольте перейти сразу к делу.
   -- Слушаю вас, -- поставил локти на стол, чтобы поддержать заваливающуюся на грудь голову, Дорожкин.
   -- Я хочу пригласить вас на работу, -- твердо сказал мэр.
   -- В к...к...каком качестве? -- сдвинул брови Дорожкин.
   -- Ну, скажем так, -- Адольфыч ненадолго задумался. -- Младшим инспектором. Для начала.
   -- Инсп...пектором чего? -- не понял Дорожкин.
   -- Охраны правопорядка, -- объяснил мэр. -- Нет, конечно, речь не идет о патрулировании улиц города, этим есть, кому заниматься, но представлять городскую власть при разборе правонарушений, возможно даже при расследовании каких-то преступлений, придется. Да вы не волнуйтесь уж так. В штате мэрии есть еще один инспектор, есть и старший инспектор, начальник управления, наконец, администрация города не поплевывает через плечо, один на один с проблемами не останетесь. Да и проблем-то у нас не так чтобы...
   -- Да вы что? -- удивился Дорожкин. -- В органы? Никогда.
   -- Никаких органов, -- покачал головой мэр. -- Дело в том, что органов в нашем городке вовсе нет. Городок... почти научный. Закрытая территория. Режимный объект, можно сказать. Так что ни милиции, ни ФСБ, ни, извините, ГИБДД. Все своими силами.
   -- П...подождите, -- Дорожкин заморгал. -- Вы, н...н...наверное, не в курсе. У меня нет образования. То есть вроде бы есть, но... я педвуз окончил. По специальности "Технология и предпринимательство". Трудовик, по-старому. В армии тоже ничему не научился. Копать, спать и отбиваться во всех смыслах. А так-то, логист, менеджер... очень среднего звена. Офисный планктон. Самоучка.
   -- Это вы бросьте, -- не согласился Адольфыч. -- Планктон планктону рознь. Или вы думаете, что я просто так приехал в столицу да ткнул пальцем в первого попавшегося менеджера среднего звена? Да еще пожаловал к нему в гости? Все не так просто. Почему мне нужны именно вы, я еще скажу, а вот почему я здесь, объясню немедленно. Я здесь потому, что уверен, вы мне не откажете.
   -- Неужели? -- пьяно рассмеялся Дорожкин.
   -- Вот смотрите, -- Адольфыч побарабанил пальцами по столу. -- Вы -- безработный, причем внезапно безработный. Так?
   -- Так, -- нехотя согласился Дорожкин.
   -- Это, во-первых. Во-вторых, вы не москвич, с жильем у вас проблемы, да и вообще положение у вас довольно сложное, -- продолжил мэр. -- Нет, с вашей ответственностью вы, безусловно, найдете работу, но в нынешней ситуации на рынке работу найдете менее оплачиваемую, так что концы с концами сводить будете труднее. Вряд ли сможете помогать матушке так, как помогали раньше, да и цену на данную лачугу хозяин явно собирается задрать к новому году тысяч до тридцати.
   -- Можно снять комнату, -- икнул Дорожкин. -- Простите. Найти приятелей...
   -- Приятелей у вас нет, -- усмехнулся Адольфыч. -- Вы неприятелеспособный, Евгений Константинович. Иначе говоря, нелюдимый. Даже эта ваша веселость ведь на самом деле всего лишь способ защититься, не так ли? Вы слишком погружены в себя, в работу. А для той работы, что я вам предлагаю, это только на пользу. Опять же -- вы одиноки, что тоже упрощает дело. Убедить в переезде нужно только вас.
   -- В переезде? -- поднял брови Дорожкин.
   -- Для начала пятьдесят тысяч рубликов в месяц, -- прищурился мэр. -- Освоитесь, через полгода можно будет прибавить. Хорошо прибавить. Учтите, что закрытый городок в нашем случае подобен зоне дьюти-фри. Цены на бытовые товары в магазинчиках ниже, чем на Большой земле. Общественного транспорта почти нет. Четыре маршрутки. Бесплатные, кстати. Весь городок меньше чем два на два километра, плюс поселок, еще пара деревенек и промзона. Воздух аж звенит от чистоты. Озеро, река, лес, болото. Да, да. Болото. Знаете, какая клюква? Как вишня. А какие девушки у нас? В Москве, чтобы таких сыскать, ноги собьешь. А найдешь, так соискатели затопчут.
   -- Подождите, -- почти окончательно протрезвел Дорожкин.
   -- От Москвы не так уж далеко, прямиком где-то километров сто, по трассе чуть больше. Причем, когда я говорю, что городок закрытый, это то и значит, что он закрытый. Для тех, кто не в городе, -- первый раз улыбнулся мэр. -- Ну, кроме командированных, гостей и прочее. А все горожане вправе поехать куда угодно. Да хоть за границу. Уровень допуска вполне себе позволяет.
   -- А жилье дорогое? -- Начал растирать ладонями виски Дорожкин.
   -- Не слишком, -- сложил брови домиком мэр. -- Свободного жилья немало, но то, что есть, -- все под мэрией. И если вдруг освобождается, что случается крайне редко, его обычно сразу выкупает администрация.
   -- Почему? -- не понял Дорожкин.
   -- Вот из-за таких случаев, как ваш, -- проникновенно объяснил Адольфыч. -- Да и зачем нам запредельные цены на жилье? И как еще привлечь специалистов? Все сейчас Москву окучивают, мотыгами друг другу по ногам стучат. Я вот что вам скажу. Наш городок, конечно, не столица, но все провинциальные неудобства перебиваются преимуществами влет. Может быть, у нас и не самые большие зарплаты, но с учетом всего остального, куда уж там Москве? Для вас жилье будет бесплатным, Евгений Константинович. Квартирка из особого резерва. По умолчанию вам будет начисляться сумма, превышающая пятьдесят тысяч, разница пойдет на оплату жилья. Причем, я бы подчеркнул, на оплату в смысле его выкупа. Через лет пять оно перейдет в вашу собственность полностью. Захотите переехать куда-то, администрация обратно его у вас выкупит. По хорошей цене, заметьте. Или найдете покупателя сами.
   -- И что за жилье? -- постарался говорить как можно небрежнее Дорожкин. -- Хорошее?
   -- Хорошее, -- кивнул мэр. -- Дома старой постройки, послевоенные, немцы трудились. Потолки три с половиной метра. Но коммуникации все современные. Комнаты большие. Вам я бы предложил двухкомнатную квартиру. Комнаты изолированные, санузел не просто раздельный -- а их два, кладовка, просторный коридор. Балконов вот только у нас нет. Зато кухня -- просто замечательная. Двадцать четыре метра. Как вам?
   -- Такие бывают? -- удивился Дорожкин.
   -- Бывают, -- изобразил улыбку Адольфыч. -- Вот только мебель пока в квартирке обычная. Инвентарная. Но со временем прикупите, если захотите. У нас и мебельный магазин есть, да и краснодеревщик собственный имеется, и печник, если к камину претензии случатся...
   -- К камину? -- эхом отозвался Дорожкин.
   -- К камину, -- со всей серьезностью кивнул Адольфыч. -- Кстати, в квартире имеется неплохая библиотека, к вашему приезду мы и холодильничек пустым не оставим.
   -- Но почему я? -- недоверчиво прищурился Дорожкин.
   -- Почему именно вы... -- задумался мэр. -- Важный вопрос. Я отвечу, тем более обещал. Понимаете, городок наш расположен в особом месте. В особой зоне, так сказать. Слышали о разломах в земной коре? Нет, не волнуйтесь, никаких землетрясений у нас не бывает. Да и ближайшее пересечение разломов южнее нашего городка, но в земной коре бывают не только разломы. Но и отверстия. Даже в материковых плитах. Как дырки в сыре.
   -- Вулканы, что ли? -- сделал умное лицо Дорожкин.
   -- Ну, только не в Московской области, -- рассмеялся Адольфыч. -- К тому же, за миллионы, может быть, миллиарды лет, Земля сама залечила свои, так сказать, раны. Заполнила их, чем придется. Но раны оставляют шрамы. Иногда невидимые, но дающие о себе знать. Своеобразным путем. Воздействием, можно сказать, на людей. Может быть, газом радоном или еще каким, может быть, какими-то особыми факторами магнитного поля, может быть, еще чем-то. Незаметным воздействием, микроскопическим, проживи всю жизнь, у тебя от этого и насморка не случится, но за столетия, за поколения так вышло, что народ у нас получился... особенный. Со способностями.
   -- То есть? -- не понял Дорожкин.
   -- Ну, способности различные, -- потер подбородок Адольфыч. -- Люди-то в основном простые. И те, что были, и те, что после приехали. Те, что были собраны по всему бывшему Союзу. Собраны в месте, в котором их и так была самая большая концентрация. Причем подавляющее большинство и не подозревает о собственном потенциале. Тем более что теперь-то, в смысле приезжих, речь идет уже о третьем, четвертом поколении. А так-то в основном имеются способности к телекинезу, чтению мыслей, предсказанию, ну и прочее по мелочи и не только по мелочи. Но все не оформлено, дико, хотя народец-то в основном мирный. В свое время был построен даже институт для изучения этого феноменального свойства территории, под этот институт, собственно, и прочее народонаселение подбиралось. Хотели использовать аномальные способности человеческого фактора на пользу народному хозяйству. Да и разобраться, что да к чему. Высказывалось предположение, что под бывшей деревенькой залежи каких-то особых ископаемых. Было организовано даже предприятие, научное производство, пробиты шахты, пробурены скважины. Ничего, правда, кроме неплохой минеральной водички, не нашли, но к тому времени уж и городок появился, и народец... осел, можно сказать. Семьями обзавелись. Но прошло время, да и в стране многое поменялось. Институт с тех пор перепрофилировали, потом вовсе законсервировали, опытное научное производство -- сиречь лаборатории, забрало военное ведомство, а в виду неразумения своего засекретило их еще сильнее, чем они были, и что оно там с ними делает теперь, не нашего ума дело. А городок-то остался. И причем, благодаря всем этим обстоятельствам, сохранил особый статус. Понятно?
   -- Не очень, -- признался Дорожкин. -- А как же эти... ну, телеки...ки...незисты, чтецы мыслей, предсказатели?
   -- А что им сделается? -- пожал плечами Адольфыч. -- Живут себе. Рабочие места мы стараемся организовать на месте. Поддерживаем предпринимательство. Так что социальной напряженности в городе нет. Как и не было никогда. Смотрите, -- Адольфыч стал загибать пальцы, -- мигрантов нет, бандитов нет, наркоманов нет, милиции, что в наше время весьма важно, тоже нет. Признаюсь, что и "гостей с юга" практически нет. Горожане даже радуются, что городок закрытый. Нас ведь не только голодные восьмидесятые, лихие девяностые да гнилые нулевые пощадили, до нас даже Хрущев Никита Сергеевич в свое время не добрался. Пытался, правда, Конотоп Василий Иванович, был такой правитель Московской области, разворошить наше гнездышко, тем более что рядышком были его охотничьи угодья, но интересы военного ведомства возобладали. Да и не так просто до нас добраться. Так что, живем себе. И если кто и читает чужие мысли, так он, скорее всего, и сам не понимает, что в его голову приходит. Чужие мысли -- это, Евгений Константинович, обычно такая каша...
   -- И вы думаете, что я в это поверю? -- недоверчиво усмехнулся Дорожкин.
   -- А верить я вас и не заставляю, -- ответил усмешкой мэр. -- Я хочу, чтобы вы работали в нашем городе, потому что именно вы нам нужны. Ваши потенциальные способности, и даже уже имеющиеся возможности нас устраивают. В том числе и черты характера.
   -- Откуда вы знаете о чертах моего характера? -- удивился Дорожкин.
   -- Вы вменяемы, -- сказал Адольфыч. -- Эта самая загоруйковская настойка, влияние которой вы преодолели феноменально быстро, кроме всего прочего будит в человеке самые низменные инстинкты. Если бы в вас была хотя бы сотая часть мерзости, она неминуемо всплыла бы и засияла во всей красе. А вы только смеялись и мрачнели от каких-то раздумий. Впрочем, мрачнеть-то вам и в самом деле есть из-за чего. Откажись вы от моего предложения, одна вам дорога -- возвращаться в родную деревню.
   -- Не самый худший выбор, кстати, -- огрызнулся Дорожкин. -- Там хотя бы опытов над людьми не проводят... с помощью загоруйковки.
   -- Там их травят "табуретовкой", -- отрезал Адольфович. -- А мы угощаем полезным для здоровья продуктом. Травы-то в напитке и в самом деле знатные. К тому же мы не можем просто так довериться первому встречному.
   -- Я, выходит, -- скривился Дорожкин, -- все-таки первый встречный?
   -- Не первый, но тот самый, -- смягчил тон мэр. -- Нам хватило бы и вашей выпивки с Фим Фимычем, но мы проверили вас досконально. Поверьте, за сутки можно сделать многое. Побывать в вашей деревне под Рязанью, оценить вашу заботу о матери, отвагу на пожаре. Отзывы односельчан немалого стоят. Ни одного злого слова. Удивительно. И это при той дремучей непосредственности, которая свойственна истерзанной русской глубинке. Поговорили с вашим знакомым Мещерским, интересный тип, кстати, любопытный, весьма любопытный, заинтересовал он нас, знаете, всегда приятно обнаружить под оболочкой какого-нибудь растолстевшего циника хорошего специалиста, ну да ладно. Всему свое время. И у него мы тоже получили весьма благожелательную характеристику на вас. И ваша бывшая девушка, Маша, не сказала о вас ни одного злого слова. Вы уж простите, что пришлось так влезть в вашу жизнь, но все люди, с которыми мы разговаривали, уже забыли об этом разговоре.
   -- Забыли? -- не понял Дорожкин.
   -- Забыли, -- кивнул мэр. -- Кое-кто в нашем городке все-таки владеет своими способностями. Но вы не забудете. И в этом одно из ваших достоинств. На вас это не действует. Понимаете?
   -- Что "это"? -- поморщился Дорожкин, голова все-таки побаливала.
   -- Это, -- щелкнул пальцами Адольфыч. -- Называйте, как хотите. Гипнозом, внушением, колдовством. "Это" работает. Почти всегда. Но не против вас. Согласитесь, это немаловажно. Это -- способность. И эта способность нам необходима. Нам нужен человек, который, скажем так, не поплывет, когда кто-то из местных попытается окоротить его своими особыми способностями.
   -- Это все? -- спросил Дорожкин, чувствуя странную, накатывающую на него из какой-то глубины тоску.
   -- Нет, -- качнулся на стуле мэр. -- Вы видите.
   -- Вижу? -- не понял Дорожкин.
   -- Нимб, -- пояснил мэр. -- Над головой женщины. В метро, в давке, среди тысяч, десятков тысяч москвичей находилась женщина с нимбом, но увидел его только один человек -- вы, Евгений Константинович. Это редчайшая способность. Это чудо! Как и то, что вместо прекрасной девушки, которую видели все в вагоне, вы один разглядели обычную женщину, правда, с нимбом. Как и то, что, когда Марк Содомский попытался вами... управлять, у него ничего не вышло. Но еще более удивительное, редчайшее, почти невозможное чудо, то, что все эти способности совпали в одном человеке. Это тоже очень важно.
   -- Настолько важно, что вы сделали мне подножку? -- потрогал распухший нос Дорожкин. -- Вот, выходит, откуда ноги растут?
   -- Подножку Марк сделал по другой причине, -- объяснил мэр. -- Чтобы проверить вашу человеческую реакцию и поймать ваш образ. Зафиксировать, не упустить. Для этого ему нужна была ваша кровь. Должны же мы были как-то отследить вас?
   -- Это ваши обычные методы? -- огорчился Дорожкин.
   -- Только при проверке будущих сотрудников, -- твердо сказал Адольфыч. -- Мы должны быть уверены в них на все сто.
   -- Это все? -- спросил Дорожкин.
   -- Это -- самое главное. То, что вы должны знать, чтобы принять правильное решение, -- улыбнулся мэр.
   -- Сколько у меня есть времени на раздумья? -- посмотрел на ночь за окном Дорожкин.
   Воспоминание о падении в метро не добавило ему хорошего настроения. Но и не убавило тоже. В животе разливалось приятное тепло, в голове клубилась некая легкость и, что было странно, ясность. Хотя и тоска оставалась где-то поблизости.
   -- Ну... -- Адольфыч посмотрел на часы. -- Минут десять.
   -- А если я не соглашусь? -- готовясь совершить явное сумасбродство, вздохнул Дорожкин.
   -- Вы согласитесь, -- переплел пальцы мэр. -- Вероятность -- девяносто восемь процентов. Вы уже согласились, я вижу. Хотя хлопоты с вами все равно будут. Излишняя доброта и порядочность сотрудников, знаете ли, -- это бремя для руководителей. Ну, а если бы не согласились, я был бы огорчен. Вы нет. Вы же не знаете, от чего вы можете отказаться. Ведь мои слова -- это пока что только слова.
   -- От чего я могу отказаться? -- повторил слова мэра Дорожкин.
   -- От шанса, который выпадает один раз, -- отчеканил Адольфыч. -- От возможности прожить очень интересный кусок жизни.
   Повисло молчание. Мэр демонстративно посмотрел на часы и начал, негромко посвистывая, оглядывать крохотную кухню. Дорожкин, преодолевая слабость в ногах, поднялся, плеснул в стакан воды.
   -- Наверное, есть какие-то условия, о которых я должен знать? Бумаги надо подписать?
   -- Бумаги никакие не нужны, -- пожал плечами мэр. -- Достаточно честного слова. Но некоторые предварительные условия имеются. Городок у нас маленький, режимный, хотя несколько тысяч населения -- это вам не какое-нибудь сельцо заспиртованное. Порядок в городе -- почти идеальный. Частного транспорта, как я уже говорил, нет. Для тех, кто прибывает на своих машинах, на подъезде имеется охраняемая стоянка. По городку курсирует, повторяюсь, бесплатная маршрутка, но весь город можно пересечь пешком за полчаса. Причем не торопясь. В мэрии имеются грузовики на случай каких-то перевозок, пара комфортабельных автобусов. В городке не работает сотовая связь, но родным можно звонить с почты, опять же бесплатно. Соответственно и с Интернетом, только с почты. Режим. И болтать лишнего не следует. В случае чего, мы -- "почтовый ящик". Тем более что по соседству с нами имеется подобный "почтовый ящик". Для окрестных, кто в курсе, мы называемся просто -- городок. А так-то секрета нет. Название у города самое обычное -- Кузьминск. Но на карте его искать бесполезно. Да, последнее; первый отпуск через одиннадцать месяцев после поступления. Так что почти на год всякий новичок становится почти невыездным. Исключая выходные дни. Видите, и тут никакой дискриминации, столица-то рядом.
   -- А что с Трудовым кодексом? -- сделал серьезное лицо Дорожкин.
   -- Действует в полном объеме, -- поднял брови Адольфыч. -- Пенсионные отчисления производятся. Ограничения касаются только некоторых моментов, связанных с режимностью самого города.
   -- Город хоть ничего так? -- все еще колеблясь, спросил Дорожкин.
   -- Замечательный, -- твердо сказал мэр. -- Своя больница, кинотеатр, стадион, бассейн и многое другое.
   -- Это все? -- Дорожкин тоже окинул взглядом кухню с закопченным потолком, заколебался. -- Ну...
   -- Ну? -- прищурился Адольфыч.
   -- Ну ладно, -- с облегчением махнул рукой Дорожкин. -- Не в Антарктиду же поеду, в конце концов? Допустим, что я согласен. Допустим! Когда я должен прибыть на место? Мне же надо собрать вещи, отдать ключи хозяину.
   -- Хозяин появится через пять минут, -- еще раз посмотрел на часы мэр. -- Надеюсь, вы не будете пытаться заполучить с него ваши двадцать тысяч обратно? Вещи ваши собрал Фим Фимыч. Уж простите наше самоуправство, но так и вещей у вас кот наплакал. Пока, смею заметить. Кстати, вы еще успеете побриться и переодеться. Или сделаете это уже в более достойных условиях?
   -- А кто он? -- растерянно мотнул все еще тяжелой головой Дорожкин. -- Кто он такой, этот Фим Фимыч?
   -- Фим Фимыч? -- удивился Адольфович. -- Да никто. Отличный старикан. Рыбак. Мастер по всяким железным штуковинам. Мой приятель. Знаменит тем, что может подобрать ключик к кому угодно. Душевный ключик, душевный. Он консьержем служит в доме, в котором вы будете жить. Но загоруйковки у него больше не просите. Не даст. Такой жмот, я вам скажу...
  
  
   Глава третья. Дорога и еще немного
  
   Половину пути до Кузьминска Дорожкин проспал. Собственно и ту часть пути, которую он старательно пялился в окно старого громоздкого "Volvo", он помнил кусками. Две объемистых сумки с вещами плечистый мужик, лица которого Дорожкин не рассмотрел, поставил в багажник, сам Дорожкин плюхнулся на заднее сиденье, где и обнаружил, что передняя часть салона, в которой поместился возле водителя Адольфыч, отгорожена матовым стеклом. Машина выкатила на Рязанку, домчалась до МКАД и пошла в сторону Ярославки. Дорожкин еще успел отметить, что Фим Фимыча в машине нет, и решить, что карлик вполне мог поместиться в багажнике вместе с сумками, как голова его окончательно отяжелела, и он уснул. Сквозь сон Дорожкин еще пытался вспомнить, откуда Фим Фимыч взял эти сумки, неужели с собой принес, и не упаковал ли он в них что-то хозяйское, но потом темнота затопила все.
   Первый раз Дорожкин проснулся все еще на кольце. Он протер глаза, удивился, что при затонированной перегородке в салоне, стекла машины прозрачны, разглядел проносящийся за окном ночной пейзаж и понял, что справа -- Митино. Затем машина покатила вниз, Дорожкин прочитал на коробках выставочного комплекса "Крокус Экспо" что-то о международном автосалоне, прикрыл на мгновение глаза, а когда открыл их, машина уже уходила с МКАД на Ригу.
   Следующее пробуждение пришлось на развязку у Новопетровска. Дорожкину мучительно захотелось пить. Он оглядел широкое сиденье, повернулся назад, осмотрел карманы в дверях, наклонился и обнаружил на полу пакет с парой бутылок минеральной воды "Кузьминская чистая". Напившись, Дорожкин плеснул воды на ладонь, промыл глаза и снова уставился в окно на темную полоску леса. Ночь вместе с лесом убегала куда-то за спину и точно так же убегала за спину его прошлая жизнь. Так же, как и в две тысячи пятом, когда недавний студент Евгений Дорожкин не сумел откосить от службы и загремел в армию. Откашивать тогда он не слишком и пытался, законных и не слишком хлопотных способов остаться дома не нашел, поэтому в один не самый счастливый день оказался в компании храбрящихся призывников. Тогда, в холодном автобусе, который вез Дорожкина навстречу неизвестности, он впервые ощутил поганое чувство беспомощности. Его будущее от него не зависело. Дальнейшее существование Дорожкина должен был определять случай и ничего больше, потому как случай был сильнее и его сомнительной стойкости, и неуемной веселости, и недостаточной храбрости, и даже безусловного старания и трудолюбия деревенского, несмотря на пятилетку в стенах педвуза, парня. Дорожкин еще тыкался лбом в грязное автобусное стекло, а случай, в виде огромного карьерного самосвала или какого-нибудь страшного армейского механизма, уже прогревал двигатель. Скоро-скоро он поедет по дороге, по которой будет ползти военный бесправный муравей с дурацким образованием и непутевой судьбой, и, одному богу известно, расплющит он Дорожкина в лепешку или оставит жить, подарив выемку в протекторе.
   Дорожкин поежился и вдруг понял, что и в этот раз он чувствует ту же самую беспомощность. Теперь ему уже не казалось, что он принял правильное решение. Успокаивало только одно -- никакой пользы от уничтожения скромного логиста не могло быть. Богатств Дорожкин не скопил, никакого наследства ему не причиталось и не могло причитаться, ибо отец его умер так, как и подобало большинству пьющих механизаторов -- замерз в снегу по дороге домой после очередной пьянки. Других родственников, кроме здравствующей матушки, у Дорожкина не имелось. Близких друзей не было тоже, но так и врагов не случилось скопить ни одного. То есть, с учетом собственной малозначительности, Дорожкин вообще не должен был ничего бояться? Хотя, кто может знать, что за секретный объект на самом деле обосновался в этом Кузьминске? И какие вообще могут быть закрытые города в то время, когда все бывшие секреты выбалтываются где угодно и кем угодно? Ну уж не для каких-то опытов везли сейчас глупого полупьяного офисного менеджера на край Московской области?
   Дорожкин подумал еще раз, обозвал себя болваном, нащупал в кармане оставшиеся три с половиной тысячи и решил попроситься в Волоколамске в туалет. А там уж сбежать и на первой утренней электричке отправиться обратно в Москву, чтобы вылезти на Рижском, нырнуть в метро, докатить до Казанского и поспешить дальше домой, домой, домой, где не так уж интересно, но все понятно и просто. Однако планы пришлось менять уже через несколько минут. Машина, не доезжая Волоколамска, ушла с трассы и покатила по узкой асфальтовой двухполоске. Дорожкин сплющил о стекло нос и вдруг подумал о главном. Там, за спиной, в Москве, в которой у него не осталось ничего, кроме нескольких не самым удачным образом прожитых лет, все-таки осталось что-то важное. Что-то настолько важное, что перевешивало и его страх перед неизвестностью, и необходимость что-то менять в жизни, и даже самые сладкие посулы и радужные мечты. Только что?
   Дорожкин потер виски, скорчил гримасу, снова уперся в холодное стекло лбом и едва не расплакался от бессилия пьяными слезами. Никакими стараниями он не мог вспомнить то, о чем не имел ни малейшего представления, кроме слабого, едва различимого ощущения. Точнее, даже памяти об ощущении. Ощущении безграничного счастья, которое было сродни счастью раннего деревенского утра, когда в окно заглядывает солнце, во дворе выкрикивает бодрые глупости петух, в ногах мурлычет кошка, скрипят ступени крыльца, гремят ручки на ведрах с водой, слышатся легкие шаги, и к лицу маленького Дорожкина прижимается молодое и дорогое лицо мамы. Но ведь Дорожкин далеко уже не малыш, и в последние несколько лет не испытывал даже тени похожего? А если и испытывал, то не мог этого забыть. Так ведь не забыл вроде? Окончательно-то вроде не забыл? И когда же вспомнил? Когда вспомнил? Там, в метро, когда увидел нимб над головой женщины? А если он его снова увидит? Может быть, он вспомнит еще что-нибудь?
   Сон снова начал тяжелить веки Дорожкина, некоторое время он еще пытался бороться, затем выудил из кармана шариковую ручку, написал на запястье левой руки крупно -- "вспомнить", разобрал на придорожном указателе название поселка -- Чисмена, упал на сиденье и снова уснул.
   В очередной раз Дорожкин проснулся от того, что машина резко свернула влево. Он едва не свалился с сиденья, с трудом выпрямился, посмотрел в окно и увидел магазины и темные домишки какого-то села. Машина повернула еще раз, на этот раз направо, за окном мелькнула полуразрушенная церковь, и колеса запрыгали по ухабам. Черная в ночи луговина сменилась силуэтами дачных домиков, разбитый мосток через речушку привел в деревеньку со странным названием Чащь, но машина не остановилась и повезла Дорожкина вовсе в какую-то глушь. Сквозь очередной приступ сна Дорожкин подумал, что, возможно, жизнь его уже предопределена, и трепыхаться ему не стоит вовсе. Разве только покорячиться немного для того, чтобы все-таки выпросить у Фим Фимыча стакан загоруйковки и встретить все прочие неприятности и даже смерть вот в таком же полусонном и безразличном состоянии или даже с бодрым смешком. Откуда-то накатил холод, Дорожкин подтянул к груди колени и не вывалился из сладкого сна окончательно только потому, что из-под матового стекла подул теплый воздух. Слегка согревшись, Дорожкин приоткрыл один глаз, увидел, что окна затянуты туманом, испугался, но машина шла ровно и медленно, и Дорожкин снова попытался уснуть. Мотор продолжал уверенно урчать, Дорожкину даже послышался какой-то то ли скрип, то ли шорох снаружи, он нащупал бутылку с водой и снова попытался смыть с лица сон. Дорожкин попробовал было открыть окно, но ручка подъемника не работала, крутилась вхолостую.
   -- Нет, -- пробормотал он недовольно. -- Больше никакой загоруйковки. И вообще, хочу к маме в деревню.
   Сказал и снова уснул -- на секунду или на час, не понял. В салоне стало тепло, Дорожкин вытянулся, насколько позволяло сиденье, и тут же понял, что на самом деле он и вправду едет к маме. И даже мама сидит тут же, гладит Дорожкина по голове и что-то бормочет про крышу, про теплый туалет, про отвагу на пожаре, про то, что Дорожкин молодец, что в деревне четыре девки на выданье, одна другой лучше, а ей больше прочих дочка учителки нравится. Ну и что, что ростом мала? Так на руках легче носить будет. Маленькая, значит шустрая. Опять же, можно одежду в детском мире брать, дитятское все дешевле. "А свадебное платье тоже в детском мире покупать?" -- только и успел возмутиться сквозь сон Дорожкин, пытаясь вспомнить, как же она выглядела, дочь учителки, если не было у них в деревне никакой учителки, все учителя на поселке жили, как машина встала.
   -- Приехали, -- раздался за дверью бодрый голос, и Дорожкин проснулся окончательно. Пошатываясь, он выбрался из машины и обнаружил, что на улице по-летнему тепло, машина суха, но покрыта толстыми разводами то ли грязи, то ли клочьями какой-то пряжи или тряпья. Впереди возвышалась громада дома, сложенного, судя по отсветам фонарей на подъездах, из темного, почти черного кирпича. В небе мерцали привычные созвездия. Под ногами шелестели опавшие листья.
   -- Что это? -- Снял со стекла клок паутины Дорожкин.
   -- Не обращайте внимания, -- бодро ответил стоящий рядом Адольфыч. -- Так... Местная природная аномалия. В городе подобного не бывает. У нас, кстати, климат мягче, чем в Москве, хотя мы и на сотню километров севернее. Тут леса кругом, знаменитые охотугодья -- Завидовский заповедник. Слыхали? Влияет, наверное. Мы уже на месте. Ну и как вам?
   -- Днем бы посмотреть, -- завертел головой Дорожкин.
   -- Вот днем и посмотрите, -- кивнул Адольфыч, -- а сейчас спать. Павлик, отнеси вещи Евгения Константиновича!
   Оказавшийся Павликом водитель загремел крышкой багажника, а Адольфыч только развел руками:
   -- На этом пока моя миссия заканчивается. Дальнейшую ответственность за ваше благополучие я перекладываю на Марка, ну, вы с ним опосредованно уже знакомы. А уж он назначит вам шефа на первое время. Но это все будет послезавтра или уже завтра. Сегодня спать, отдыхать, с обеда можете прогуляться по городу, осмотреться. Если что, Фим Фимыч вас проинструктирует. А вот и он.
   Из подъезда и в самом деле выскочил карлик, замахал руками, но Дорожкин его уже не слушал. Недолгий сон в пути оказался явно недостаточным, и Дорожкин снова начал засыпать, и уже почти спал, пока пожимал холодную руку Адольфыча, пока грузился в старинный лифт с двойными дверями вслед за похожим на медведя Павликом. В полусне же он с трудом разбирал бормотание Фим Фимыча, что кого другого после такой порции загоруйковки вовсе бы на носилках несли, силился открыть глаза, когда консьерж гремел ключами у высокой, покрытой заклепками стальной двери, но когда заснул, так и не вспомнил. Зато проснулся со свежей головой и ощущением здоровья во всем теле.
  
   "Однако" -- удивленно подумал Дорожкин, не открывая глаз. Ни в голове, ни во всем организме в целом не было не только ни нотки похмелья, но как бы даже наоборот; он словно снова обратился в едва оперившегося юнца, и некоторые части тела сообщали ему об этом недвусмысленно и задорно. Дорожкин улыбнулся и решил понежиться еще несколько минут под одеялом, а заодно уложить в голове неожиданно ясные воспоминания о вчерашнем дне и прошедшей ночи. Итак, он нанялся на непонятную работу к непонятным людям и, более того, уже прибыл на новое место жительства, расположенное примерно в ста километрах севернее Москвы. И не просто прибыл, а выспался и продолжал лежать в мягкой постели в квартире, которая через пять лет должна перейти в его собственность. Начало было интригующим и где-то даже обнадеживающим.
   Дорожкин приоткрыл один глаз, посмотрел на потолок, не обнаружил его на привычном месте, открыл оба глаза, прищурился и понял, что потолок находится неприлично высоко. Нет, тут было не три с половиной метра пространства, а как бы ни все четыре. "Первый плюс, -- подумал Дорожкин. -- Наконец-то перестану сбивать люстру руками, надевая свитер. Жаль, Машка этого уже не оценит. Собственно, а почему жаль?"
   Дорожкин откинул толстое, но неожиданно легкое одеяло и, опустив ноги на пол, точно попал в толстые войлочные тапки. Утро или, судя по ослепительно синему небу в огромном окне, день начинали нравиться Дорожкину все больше. Комната была такой просторной, что, повесив в ее торце кольцо, компания высоченных негров вполне могла бы разыграть партию в дворовый баскетбол, и Дорожкин нисколько бы им не помешал. Он сидел на широкой металлической кровати с блестящими никелированными шарами на спинках и казался сам себе лодочником, заплывшим на довольно приличной посудинке в огромную гавань. Слева от него стояла тумбочка из красного дерева, сравнимая размерами с комодом, напротив, метрах в четырех, собственно комод, напоминающий выполненный из того же красного дерева тяжелый танк, а левее, ближе к окну, обнаружился не менее тяжелый письменный стол с двумя тумбами и обтянутой зеленой тканью столешницей, на которой блестел черный массивный телефон. Кресло перед столом было вполне современным, на колесиках, с кучей регулировок и высокой спинкой. Прочий периметр, исключая четверку антикварных, с позолотой, стульев, пустовал, хотя дверцы пары стенных шкафов оставляли простор для фантазии. Дорожкин лег на спину, чтобы дотянуться до желтоватой стены, на ощупь решил, что она выкрашена акрилом, встал, обнаружил, что беленый, с гипсовой лепниной, потолок ближе не стал, и зашаркал по явно дубовому паркету к окну.
   За окном и в самом деле стоял день, хотя полдень, кажется, еще не наступил. Окна квартиры Дорожкина, судя по отчетливой тени дома на траве и дорожках, смотрели на север, но даже и отраженного небом и сентябрьской травой света хватало, чтобы комната казалась по-летнему солнечной. Чуть тронутый осенью газон выбирался из-под тени дома и, прервавшись на (ничего себе) полосу брусчатой мостовой, скатывался по крутому склону к узкой речке с еще более узким пешеходным мостом. За речкой зеленела луговина, паслось с пяток коров, начинались огороды какой-то деревеньки, и уже за ней синел мутными зубцами лес.
   -- Ну-ну, -- пробормотал Дорожкин. -- Несколько тысяч населения. Однако, какой это этаж? По высоте как бы ни десятый?
   Он отодвинул тюль, повернул шпингалет, неожиданно легко открыл окно и подставил лицо теплому сентябрьскому ветру. Этаж был пятым. Прямо над головой свисал край крыши, справа и слева из темно-красного кирпича торчали вырезанные из известняка морды то ли каких-то горгулий, то ли еще какой пакости. Дом был двухподъездным, но производил впечатление огромного. Улица, на которой он стоял, справа вместе с речкой поворачивала за угол, а прямо перед домом раздваивалась и уходила половиной своей вдоль реки куда-то к северо-западу, а второй половиной, обрастая домами, подобными тому, из которого высунулся Дорожкин, просто к западу. Из-за угла соседнего здания выполз микроавтобус, повернул налево, остановился, выпустил трех школьников с ранцами и поехал дальше. Детвора побежала по дорожкам к ближайшим домам. И без того бодрое настроение Дорожкина сразу улучшилось.
   Он захлопнул окно и, разминая шею и делая взмахи руками, обошел комнату. Поднял тяжелую телефонную трубку, покачал головой, глядя, как медленно выползают из эбонита хромированные рычаги, послушал гудок. Потрогал стопку своей одежды на стуле, достал сотовый и уверился, что тот и вправду находится вне зоны действия Сети. Затем погремел ящиками комода, открыл тумбы стола, убедился, что они пусты. Нашел несколько комплектов белья и стопку полотенец в тумбочке-гиганте у кровати. В первом стенном шкафу, который можно было сдавать малоимущим студентам в качестве комнаты без окна, провел рукой по плечикам и с некоторым сожалением узнал в зеркалах на внутренней стороне дверей в слегка помятом молодом мужике в трусах и майке самого себя. Открыл второй шкаф и обнаружил там беговую дорожку, которая была немедленно вытянута наружу, подключена к ближайшей розетке и опробована. "Однако", -- обрадовался Дорожкин, чувствуя, как икры наполняются усталостью, а на плечах и лбу выступает пот. Жизнь продолжала налаживаться. Через тридцать минут, когда квартира была осмотрена полностью, Дорожкин был почти счастлив.
   Коридор лишь немногим уступал размерами спальне, и это было еще ценнее оттого, что от огромной кухни он отделялся широкой аркой, через которую падал вполне себе дневной свет. Вместе с комплектом мягкой кожаной мебели и настоящим камином это превращало коридор в гостиную, тем более что собственно прихожая с галошницей и стенным шкафом для верхней одежды отделялась от коридора такой же аркой. В коридоре имелась еще и кладовка, куда Дорожкин тут же перетащил стоявшие в прихожей сумки с вещами, после чего заглянул на кухню и во вторую комнату.
   Гостиная оказалась именно такой, какой и представало в мечтах Дорожкина логово состоятельного мужчины средних, а еще лучше молодых лет. Она была почти квадратной, причем одну стену ее занимало такое же огромное окно, как и окно спальни, а три других -- застекленные книжные стеллажи под потолок, оставляя проемы для дивана, пары кресел и тумбы из черного дерева с огромным телевизором. На все том же дубовом полу лежала белая медвежья шкура, а на ней стоял аккуратный стол с настольной лампой, украшенной вырезанным из белого камня орлом. Дорожкин приблизился к одной из полок, звякнул стеклянной дверцей и вытащил отлично сохранившуюся, но, судя по желтизне бумаги, старую книгу. Так оно и оказалось, в нижней части обложки значилась дата издания -- 1827 год. Выше выделялся заголовок "Tamerlane and Other Poems". Дорожкин повертел книгу в руках, открыл ее, вгляделся в ряды строк, не нашел имени автора и аккуратно поставил книгу на место, как ему показалось, в ряд не менее древних изданий. Да, пожалуй, одни только книги на этих полках стоили больше, чем вся роскошная квартира. Хотя, кому теперь были нужны бумажные книги? Дорожкин вспомнил о ноуте, метнулся в кладовку, разыскал в одной из сумок видавший виды аппарат и с огорчением убедился, что вайфаем в квартире и не пахнет. Впрочем, с таким количеством книг... Конечно, если не все они представляют собой сборники поэзии, да еще на английском языке.
   Если библиотека привела Дорожкина в состояние восторга, то кухня обратила его в трепет. Особенно холодильник. Он напоминал двухстворчатый стальной гардероб, и в последнем обиталище Дорожкина занял бы половину кухни, а, с учетом раковины и газовой плиты, то и всю. На новой кухне Дорожкина он скромно ютился в уголке, не выделяясь в длинном ряду мебели, наполненной множеством совершенно неведомой Дорожкину утвари и поблескивающей столешницей из натурального камня. Дорожкин плюхнулся на диван, ощутив голыми ногами приятный холод кожаной (на этот раз светло-бежевого цвета) обивки, и понял, что даже если счастье есть категория мгновенная, это нисколько не отменяет его возможной материальности. Отчего-то ему тут же вспомнились слезы матери, которая однажды приехала к Дорожкину в Москву, когда он перебивался вовсе в убогой комнатушке, села на кривой стул и начала горевать над непутевостью собственного сына. Сейчас бы ее слезы были светлыми и счастливыми.
   Дорожкин с удивлением почувствовал, что у него защипало в носу, громко и ненатурально расхохотался, поднялся, открыл холодильник, уже без особого удивления нашел на одной из ярко освещенных и забитых продуктами полок чуть слышно урчащего чуда какой-то йогурт и, забрасывая в рот сладкое кушанье, отправился в ванную. Ванных было две. В одной, которую Дорожкин сначала счел довольно большой, имелись душевая кабина, компакт и широкая раковина у зеркальной стены. Во второй, которая своими размерами превращала первую в маломерку, нашлось все то же самое, но душевая кабинка блестела какими-то многочисленными соплами, и сверх стандартного набора обнаружилась изящная чугунная двухметровая ванна с фигурными ножками, чудной фаянсовый "зверь" биде, а также огромный полотенцесушитель, зеркальная плитка на потолке, черная на стенах, теплый пол и прочее, прочее, прочее. Через минуту Дорожкин уже стоял в душевой кабине под струями теплой воды и был бы близок к громогласному исполнению какого-нибудь торжественного гимна, если бы не одна ужасно неудобная и колючая мысль, которая вгрызалась ему в голову, словно сверло перфоратора, -- никакой теоретической пользой и старанием он не мог оправдать предоставленную ему роскошь. Даже с учетом его немедленного расчленения и продажи всех органов, вплоть до мозгового вещества, по максимально возможной цене. Хотя, если счесть предоставление жилплощади недолгой арендой... И все-таки с нормальной логикой мирились только два варианта развития событий: или этот самый Адольфыч вместе со всей своей мэрией сошел с ума, или с ума сошел сам Дорожкин, и в настоящее время он не стоял под душем в ванной комнате, которая одна была больше его бывшей съемной квартиры, а лежал где-нибудь в психушке под действием каких-нибудь транквилизаторов и бессмысленно вращал глазами.
   -- Или работа, которую мне придется работать, связана с какой-то дрянью, -- сделал вывод из бесплодных размышлений Дорожкин. -- И квартира эта как переходящий приз. Один инспектор умирает или погибает, на его место берут нового. И все довольны. Значит-таки аренда? Бесплатного сыра не бывает, Дорожкин. Или бывает?
   Вода продолжала ласкать тело. Острые струйки ударяли не только по макушке и плечам, но и били со всех сторон, заставляя Дорожкина ощущать всю его, надо заметить, не слишком богатырскую стать. Он взял в руки флакон с каким-то диковинным гелем для душа, заметил на запястье уже почти смывшееся слово, нащупал ближайшее полотенце, намочил его и уже мокрым затянул несколько тугих узлов, повторяя при каждом усилии: "Надо вспомнить, надо вспомнить, надо вспомнить". Теперь отчего-то водяные уколы уже не казались Дорожкину мягкими и ласковыми.
   -- Честное слово -- честным словом, а как отработаю квартиру, непременно потребую на нее документы, -- твердо сказал Дорожкин. -- И зарплату буду при первой возможности класть на книжку или отправлять матери. А то мало ли? Вот бы мамку сюда притащить, да показать ей все. Нет. Пока не надо. А если лажа какая?
   Дорожкин открыл глаза и вдруг увидел в стекающей по черной плитке воде старуху. Она стояла в паре метров от него, голого, -- высокая, крепкая, с всклоченными над узким лбом светлыми с сединой кудряшками и, уперев кулаки в бока и оттопырив синеватую с прожилками губу, с видимым презрением рассматривала Дорожкина.
   -- Черт! -- заорал он, выпрыгивая из душевой кабинки, поскользнулся, грохнулся на пол, но в последний момент успел разглядеть: прежде чем растаять, старуха фыркнула и покачала головой.
   -- Сам ты черт, -- услышал Дорожкин еле слышный голос. -- Хотя, куда тебе, сосунок.
  
  
Оценка: 6.63*12  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"